Хаим Бермант

Влиятельные семьи Англии. Как наживали состояния Коэны, Ротшильды, Голдсмиды, Монтефиоре, Сэмюэлы и Сассуны

CHAIM BERMANT

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2021

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2021

Глава 1

Родня

Вначале был Леви Барент Коэн, торговец из Амстердама, который поселился в Лондоне в 1770 году. И Коэн плодился и размножался и имел шесть сыновей и шесть дочерей.

И первый сын женился на племяннице Абрахама Голдсмида, друга Нельсона и Питта[1] и знаменитейшего биржевого брокера своего времени. Одна дочь вышла за Натана Майера Ротшильда, основателя английской ветви банкирской династии, другая – за Мозеса Монтефиоре, торговца и биржевого брокера. Сын и дочь стали супругами дочери и сына Мозеса Сэмюэла, банкира и биржевого брокера. Третий сын взял в жены внучку того же Сэмюэла, а четвертый – сестру Мозеса Монтефиоре, чей брат, в свою очередь, женился на сестре Натана Ротшильда.

Так появилась Родня, тесный эксклюзивный союз родственников по крови и деньгам, которые текли в узком кругу, где лишь изредка приоткрывалась брешь и пропускала внутрь кого-нибудь из Беддингтонов, Монтегю, Франклинов, Сассунов или каких-то еще лиц с высоким положением в обществе или богатством, а потом снова накрепко закрывалась.

Старейшие еврейские семьи в Англии – это семьи сефардов, то есть евреев испанского и португальского происхождения, а круг Родни в основном составляли ашкеназы, то есть евреи голландского и немецкого происхождения. Все они прибыли в Англию сравнительно недавно, и потому сефарды смотрели на них с долей пренебрежения.

Гонения на евреев в Восточной и Центральной Европе заставили их перебираться на запад, но ни Коэны, ни Голдсмиды, ни Ротшильды, ни Монтефиоре не были жертвами издевательств и голода. Им неплохо жилось и в Европе, в Англии они рассчитывали устроиться еще лучше и свою будущую родину выбрали удачно.

Англия второй половины XVIII века вызывала зависть всей Европы. Просвещение и терпимость, с призывами к которым выступал Локк почти столетием раньше, стали руководящим принципом правительства. В стране была стабильность, и хотя на чужаков там всегда смотрели с некоторым подозрением, но даже чужаки из евреев имели возможность преуспевать без притеснений. К тому же Англия предоставляла такие возможности для инициативных и предприимчивых людей, каких не было больше нигде в Европе. Она одерживала триумфальные победы в войнах на море и на суше. Она открыла новые миры для коммерции в обеих Америках, Вест-Индии и на Востоке. Постоянные перемещения крупных армий и мощных флотов открывали широкие перспективы для коммерсантов, особенно там, где, как у евреев, у них были международные связи. В долинах Йоркшира и Ланкашира начинали зарождаться первые предвестники промышленной революции. Войны велись где-то далеко, на чужих берегах. Дома же царил мир и покой. Англия еще не превратилась в страну, открытую для всех талантов, но предпринимательские дарования в ней приветствовались, и Родня богатела и множилась.

Первое поколение Родни довольствовалось материальным успехом, второе же захотело большего. Они гордились именем англичан, но при этом их не допускали практически ни в одну уважаемую английскую структуру. Как евреи, они не могли ни получить лицензию на занятие адвокатской деятельностью, ни поступить в старинные университеты и, таким образом, буквально не допускались ко многим профессиям. Не могли быть членами муниципальных органов и парламента и, таким образом, отстранялись от государственной и гражданской службы. Есть сомнения, что они могли владеть землей. Все это не означало, что они были изгоями в обществе. Они принимали у себя вельмож, и их принимали при дворе, но то, что они считались гражданами второго сорта, сильнее, чем что-либо иное, усугубляло их унижение. И они сплотились в упорной борьбе за то, чтобы снять с себя эти ограничения. К 1830-м годам уже были евреи-юристы. В 1855 году появился первый еврей – лорд-мэр Лондона, в 1858-м – еврей – член парламента, а в 1886 году – еврей-пэр.

Почти во всех странах Европы была своя доля Hof Ju-den – придворных евреев, блиставших во главе своей общины, не будучи ее частью и, более того, часто глядя на нее с надменным презрением. Родня не была совершенно лишена этого элемента, но в целом ее члены всерьез воспринимали свой долг перед религией и единоверцами. Они добровольно регулировали вопросы оказания помощи бедным, а позднее создали Еврейский попечительский совет, чтобы кормить голодных и одевать неимущих, дабы ни одному еврею не приходилось просить милостыню. Они открывали и материально обеспечивали еврейские школы. Строили синагоги и поддерживали авторитет священнослужителей. Защищали веру и верующих.

Ими двигало и великодушие, и своекорыстие, ибо неевреям все евреи казались на одно лицо, и в конечном счете их положение и судьба были неотделимы от положения и судьбы еврейских масс.

Но в первую очередь таким образом они отзывались на совместное влияние двух традиций: еврейской, говорившей, что обеспеченный человек должен давать, и английской, говорившей, что человек высокого положения должен служить, и они возглавили свою общину так же естественно, как дворяне рыцарского звания могли возглавлять ее в своих графствах. (Евреи рыцарского звания, наделенные необычайным чувством ответственности, часто бывали главами своих общин и в графствах, и в еврейской среде.)

Родня представляла собой не просто группу родственников. Во многих смыслах они функционировали как единое органически связанное целое и даже в то время, пока их собственные права еще не имели твердых гарантий, использовали свои богатства и авторитет для помощи гонимым единоверцам в других областях мира. Везде, где бы ни притесняли евреев, посланцы от них спешили в Англию – к Ротшильдам, к Монтефиоре, к Родне.

Евреи других западных стран тоже посильно старались применять свое влияние подобным же образом, но английскому еврейству помогало то, что оно действовало в рамках уже утвердившейся традиции либерализма и гуманизма. Англичане поддерживали угнетенных в Греции, Польше, Венгрии, Болгарии и Латинской Америке, порой как одиночки – идеалисты и романтики, но нередко и при активном содействии правительства, и Родня показала бы свою несостоятельность не только как евреи, но и как англичане, если бы не так активно выступала от имени своих единоверцев. В такой ситуации не существовало опасности, что за эти труды их обвинили бы в служении двум господам, пока не возникло движение, стремившееся решить еврейский вопрос посредством создания еврейского государства. И в этот момент Родня отшатнулась от него – упадок ее влияния по времени совпадает с подъемом сионизма.

Представители Родни, как большинство их современников, верили в возможность усовершенствования мира, в то, что мало какие проблемы нельзя решить упорным старанием и доброй волей, в то, что солнце, так тепло и неизменно ласкавшее их своими лучами, со временем должно воссиять и над другими, более холодными уголками мира.

А жизнь у них, даже еще до окончательной эмансипации евреев, была весьма безоблачной. Мало кто из них настолько беспокоился из-за чужих бед, чтобы не наслаждаться собственным везением, но большинство, отдав полагающуюся долю времени и дохода на добрые дела, со спокойным сердцем возвращалось к приятностям своей жизни. У них были красивые особняки в городах и чудесные поместья на пасторальных просторах и множество слуг, готовых удовлетворить все их многочисленные потребности. Детство вспоминалось им чередой ленточек и соломенных шляп, летящих юбок и пикников в теплые деньки под раскидистыми кронами деревьев и лошадок-пони, поездок на легких тележках и фаэтонах, а потом, когда год приближался к концу, шумных праздников в залах с высокими потолками вокруг увешанных шарами рождественских елей. Их отцы охотились в собственных угодьях и рыбачили в своих личных озерах, посылали сыновей учиться в знаменитые школы и прославленные университеты, а потом отправляли в длительную поездку по разным странам для завершения образования, прежде чем эти сыновья переходили к степенной семейной жизни, дому, партнерству в банке и обязанностям, кои налагали на них знаменитое имя, положение и религия. На троне восседала Виктория, Британия процветала, империя гордилась могуществом. В те дни принадлежать к среднему классу было истинным благословением, а принадлежать к англичанам – даже к английским евреям – было подлинным раем на земле.

Глава 2

Инородцы

Еврейское рассеяние старше еврейского изгнания. При жизни Христа, когда Иудея, даже находясь под властью Рима, пока еще оставалась национальным государством, по Римской империи было разбросано больше евреев, чем жило в самой Иудее. Однако их настоящие странствия начались уже после разрушения Второго Храма в 72 году нашей эры и ряда неудавшихся выступлений за независимость. Множество иудеев перебралось восточнее, в Вавилон, другие ушли на запад в Египет или за море в Испанию, Италию и Францию.

Где бы евреи ни поселялись, как правило, они оказывались под властью Рима. В Иудее на иудаизм смотрели как на подрывную идеологию, а за ее пределами к нему относились терпимо. Но с распространением христианства над изгнанниками сгустилась поистине черная тьма.

Первые погромы совершили во Франции и на Рейне в 1096 году крестоносцы по дороге в Святую землю. Постепенно евреи превратились в парий. Само их существование находилось под угрозой, и их печальные сборища брели туда-сюда в вечной надежде, что с переменой места переменится и их судьба. Они шли туда, где к ним относились терпимее, и уходили оттуда, где их угнетали.

В XI веке Нормандия предлагала им относительно спокойное пристанище, а когда норманны пересекли Ла-Манш, за ними отправилась и часть евреев. К середине XII века небольшие еврейские общины возникли в Лондоне, Оксфорде, Кембридже, Стамфорде и других городах и уже добились такого благосостояния, что вызывали зависть соседей.

Они спаслись от разорения, которому подверглись еврейские общины, лежавшие на пути крестоносцев, но не от обратного наката фанатизма, высвобожденного крестовыми походами. Некоторые из них нажили сравнительное богатство. Они были чужаками по обычаям, нравам и речи, а их ритуалы породили мрачные слухи. В 1144 году в Норидже при загадочных обстоятельствах пропал маленький мальчик, и молва уверенно заговорила о том, что его убили евреи для своих обрядов.

Такие же обвинения будут повторяться вновь и вновь, приводя к печальным последствиям в Глостере (1168), Бери-Сент-Эдмундсе (1181), Винчестере (1192), Лондоне (1244) и Линкольне (1255).

Самый трагический эпизод, однако, произошел в Йорке в 1190 году.

Согласно Ассизе о вооружении 1181 года, никому из евреев не дозволялось владеть «кольчугой или хауберком», а впрочем, если бы у них и было разрешение на доспехи, едва ли это защитило бы их от озлобленной толпы. Поэтому в случае опасности они обычно искали защиты у королевской власти. Так, например, когда в 1189 году напали на нориджских евреев, они нашли убежище в местном замке. В том же году стамфордские евреи спаслись таким же образом. В Йорке они тоже бросились к замку, но местный шериф и несколько баронов, задолжавших евреям, присоединились к толпе. Их осаждали несколько дней, и тогда, отчаявшись спастись, они решили убить друг друга. Горстка уцелевших отдалась на милость нападавших, и, как только они вышли из укрытия, с ними зверски расправились. Все до единого мужчины, женщины и дети этой процветающей и богатой общины приняли смерть.

Случались и такие периоды, когда евреи получали передышку и возможность наладить жизнь, но почти всегда их облагали неправомерными поборами, а порой и прямо отбирали у них имущество. Как заметил один очевидец, «даже христиане жалели их и оплакивали их несчастья». В 1275 году они практически остались без заработка из-за принятого Статута об иудеях, который под страхом судебного наказания запрещал взимать проценты и таким образом фактически лишил их возможности легально добывать себе пропитание, и тогда кое-кто из евреев нашел для себя нелегальные способы. В одном только Лондоне в 1278 году было повешено 293 еврея за подделку денег.

В 1286 году папа Гонорий IV издал буллу с осуждением евреев, где называл их «проклятыми» и «вероломными» и требовал от архиепископов Йоркского и Кентерберийского положить конец их «дерзостям, дабы полностью подавить и низвергнуть их ради вящей славы и достоинства католической веры». В День всех святых 1290 года евреи Англии, количество которых к тому времени сократилось менее чем до 3 тысяч душ, были изгнаны.

В других местах их положение было не таким прискорбным. В милостивое правление Казимира Великого (1333–1370) в Польшу хлынул большой поток евреев. Германия пока еще оставалась привлекательной хотя бы потому, что представляла собой лоскутное одеяло из мелких княжеств, и, если беда приходила в одно, можно было легко перебраться в другое. Но истинно счастливой гаванью в то время была Испания.

Страны исламского Полумесяца, как правило, относились к иудаизму гостеприимнее, чем страны Креста, и в мусульманской Испании евреи имели возможность подниматься на самые высокие государственные посты. Шмуэль ха-Нагид, выдающийся еврейский ученый и писатель, стал визирем в Гранаде, и под его покровительством там сложилась целая школа еврейской мысли и поэзии, в которую входили Соломон ибн Моше ибн Эзра и Иехуда ха-Леви. Этот золотой век был коротким. По стране быстро распространялось христианство, а с ним эшафоты и костры. Евреев заставляли креститься под угрозой меча, но и это не всегда помогало им спастись. В 1473–1474 годах ряд чудовищных массовых боен резко сократил численность еврейских общин на Пиренейском полуострове. В 1478 году была введена инквизиция, а в 1492 году евреев изгнали из Испании.

Одни отправились на юг в Северную Африку, другие – на восток в Италию, Грецию и другие средиземноморские страны. Многие перешли границу и поселились в Португалии. Наступила короткая передышка, но вскоре и Португалия последовала примеру соседей, и с начала XVI века единственными евреями, которые еще оставались на всем полуострове, были марраны[2]. Они, внешне исповедуя христианство, тайно хранили свои иудейские традиции под постоянной угрозой мученической смерти.

Многочисленные семьи марранов перебрались в северные испанские владения – в Нидерланды. Когда голландцы взбунтовались против Испании и в 1581 году образовали Республику Соединенных Провинций, началась новая эпоха еврейской истории. Наконец-то евреи нашли страну, где они могли отправлять свой религиозный культ в относительной свободе и преуспевать без гонений. Марраны вновь получили возможность открыто исповедовать иудаизм, хотя многие из них, чьи отцы шли на риск мученичества ради того, чтобы сохранить свою веру, теперь, обретя свободу, решили от нее отказаться. Евреи стали играть заметную роль в торговле с Вест-Индией, Южной Америкой, Северной Африкой и Балтикой. Они открыли талмудические школы (в одной из таких в юности учился Спиноза). Они получили право поступать в университеты и делать карьеру в разных профессиях. К концу XVII века голландские евреи пользовались всеми правами и привилегиями, которых евреи в других странах Западной Европы не имели вплоть до Французской революции.

В Англии все еще действовал эдикт об изгнании. В 1650 году Манассе бен-Израиль, голландский раввин марранского происхождения, опубликовал трактат Spes Israelis, «Надежда Израиля», где доказывал, что приблизился тысячелетний срок, ибо, согласно древнему пророчеству, Израиль «рассеян среди народов» по всем четырем сторонам света и теперь евреям осталось только добраться до Англии, чтобы рассеяние стало полным. Его идеи вызвали в Англии некоторый переполох. В XVI веке в стране было большое религиозное брожение, высказывались бесконечные метафизические предположения и догадки. Перевод Библии на английский язык познакомил народные массы с библейским пророчеством и заинтересовал судьбой евреев, и теории Манассе бен-Израиля убедили немало людей. Кромвель к ним не относился, зато он понимал, какие коммерческие выгоды евреи принесли Голландии и могли бы принести Англии. В 1655 году Манассе бен-Израиль официально обратился к лорд-протектору с прошением позволить евреям снова поселиться в Англии, но, хотя оно и получило некоторую поддержку, общественное мнение все же было настроено против. Хватало и церковников, по-прежнему убежденных в вероломстве иудеев, и купцов, опасавшихся конкуренции со стороны евреев, да и прочих, у которых само слово «еврей» вызывало в уме картины мрачного и зловещего кагала.

Однако были в Англии евреи-марраны, которые чувствовали себя уже достаточно осмелевшими, чтобы выйти из тени, и в 1656 году они обратились к Кромвелю с прошением о «благорасположении и защите» и о праве частным образом собираться для богослужений.

Их желания были удовлетворены. Евреи сняли помещения для синагоги, приобрели землю для кладбища. Так возникла и упрочилась община, но скорее не по законному праву, а самочинным образом. Эдикт об изгнании так и не был отменен и по сей день числится в книге статутов.

Это новое еврейское поселение по существу представляло собой ответвление голландской общины и полностью состояло из сефардов, то есть семей, происходящих с Пиренейского полуострова. Постепенно начался приток ашкеназов, евреев германского и польского происхождения. Из-за серии погромов в середине XVII века сократилась численность больших еврейских общин на Украине и в отдельных частях Польши и началось великое переселение на Запад: из Польши в Германию, из Германии в Голландию, а оттуда по накатанной дорожке в Англию, и этот путь повторится в куда более крупном масштабе два века спустя. К 1690 году в Лондоне уже проживало достаточно ашкеназов, чтобы они открыли свою собственную синагогу.

Сефарды несколько отличались от ашкеназов по ритуалам и значительно – по культуре. Сефарды унаследовали традиции самого блестящего из еврейских сообществ в рассеянии, которое внесло не последний вклад в высокий уровень цивилизованности мавританской Испании. Но даже после изгнания они, будучи выкрестами, оставались в главном течении европейской культуры и могли приобщиться к экономическим возможностям, созданным благодаря открытию морского пути вокруг Африки и континентов Нового Света.

Ашкеназы пребывали в узких границах своих гетто в мелких польских городках или немецких Judengasse[3], и, если можно так сказать, история прошла мимо них. Они испытали на себе все лишения и превратности лет после Реформации, но почти не имели доли в ее выгодах. Дело было главным образом в наличии возможностей и окружающей среде. Евреи, которым удалось выбраться из мрака отсталых стран на передний край развития, вскоре восполнили потерянное время. Первыми магнатами из английских евреев стали сефарды. Почти все их преемники были ашкеназами.

Революция 1688 года и приход к власти Вильгельма Оранского привели за собой многочисленную группу состоятельных евреев, и король поощрял прибытие новых. Семейство Суассо финансировало переезд его двора в Англию. Мачадо, Перейра и Соломон де Медина организовали продовольственное снабжение его армий. Медина, получивший рыцарское звание в 1700 году, первым из иудеев удостоившийся такой чести, также занимался снабжением армий герцога Мальборо и сделал для него то, что в будущем сделают Ротшильды для Веллингтона, за исключением того, что Веллингтон не требовал себе комиссионных, а Мальборо запросил и получил комиссию в 5000 фунтов в год.

Заключение контрактов на подряды стало в своем роде специализацией евреев. Джозеф Мендес да Коста помог наладить снабжение фламандской армии в 1710 году; Абрахам Прадо и Давид Мендес да Коста были активными поставщиками на европейских фронтах во время Семилетней войны (1756–1763); Давид Франкс – вот уже начали появляться ашкеназы – был начальником службы снабжения в Америке, а Аарон Харт был при Амхерсте в Канаде.

Время шло, евреи становились активными брокерами на бирже и банкирами, а некоторые разбогатели на торговле с Вест– и Ост-Индией. Когда дочь Израэля Левьена Самолонса, клэптонского купца, занятого в ост-индской торговле, вышла за Бенджамина Голдсмида в 1787 году, в приданое она принесла ему 100 тысяч фунтов.

Самым выдающимся евреем XVIII века и одним из наиболее влиятельных банкиров страны был Сампсон Гидеон[4], родившийся в Лондоне в 1699 году, сын Реуэля Абудиенте, скопившего состояние на торговле с Вест-Индией. Абудиен-те был активным прихожанином сефардской синагоги, которая открылась на улице Бевис-Маркс в лондонском Сити в 1702 году. Поначалу его сын разделял интересы отца и принимал участие в издании литературы на иврите, которую публиковала синагога. Свою карьеру он начал с продажи лотерейных билетов и в тридцать лет стал одним из двенадцати еврейских брокеров на бирже, после чего его дела резко пошли в гору. Во время паники из-за восстания 1745 года, когда якобиты дошли до самого Дерби и готовились напасть на Лондон, Гидеон сформировал консорциум из еврейских брокеров, которые ссудили правительству более миллиона фунтов, чтобы поддержать уверенность публики в том, что государственная казна не пустует, и этот поступок, учитывая настроения того периода, похоже, совмещал в себе патриотизм с безрассудством.

Однако евреи пока еще так и не освободились от препятствий. В 1744 году суд постановил, что завещательные дары синагоге недействительны, ибо, по заявлению суда, иудейскую религию в Англии не терпят, а только лишь попустительствуют ей. Евреи не могли при обычных обстоятельствах стать полноправными гражданами города Лондона и, таким образом, не имели права заниматься розничной торговлей в его границах. В отдельный момент времени на бирже могло быть не более двенадцати евреев-брокеров. Они не допускались в некоторые торговые компании. Есть сомнения в том, что они могли владеть землей.

Некоторые препятствия объяснялись тем фактом, что многие из евреев были приезжими, а те, кто желал натурализоваться – что само по себе было дорогостоящей и запутанной процедурой, – по закону, принятому в парламенте, обязаны были совершить причастие.

В 1753 году евреи, как и правительство, посчитали, что общественное мнение, отчасти благодаря стараниям еврейских брокеров во время событий 1745 года, настроено достаточно благосклонно для изменения законов о натурализации. И те и другие ошибались. Закон действительно прошел, но вскоре его отменили, ибо «еврейский билль», как его называли, вызвал одну из самых яростных антиеврейских вспышек, которые только знала Англия. Город наводнили памфлеты с критикой изменений. Сторонников закона высмеивали. Чернь расхаживала по городу с криками «Нет евреям, нет деревянным башмакам!». Один сатирик заявил, что собор Святого Павла превратят в синагогу, запретят ввоз свинины, а Рождество упразднят.

Больше всего от недовольства пострадал Сампсон Гидеон, так как он был самой видной фигурой общины, евреем с большой буквы. Он сознавал, какую опасность таит чрезмерная открытость, и колебался, разумно ли вообще настаивать на принятии этого закона, но, как только Маамад – руководство синагоги на Бевис-Маркс – решил действовать, он уже не мог публично отойти в сторону. В итоге его осыпали безжалостными насмешками как ложного мессию, который пытался провести билль за золото.

Гидеон, уже достаточно издерганный чернью, пришел в ярость, узнав, что Маамад истолковал его неохотное согласие как пылкую поддержку, и 5 сентября 1753 года вышел из конгрегации и официально разорвал связи с еврейской общиной.

Фактически он уже частично сделал это, когда женился на иноверке – тогда это было нечто неслыханное для практикующих иудеев, и его дети воспитывались по-христиански. Будь он человеком попроще, его, вероятно, выгнали бы из конгрегации, но синагоге на Бевис-Маркс льстило, что в их рядах находится столь крупная фигура, и даже после того как Гидеон отправил письменное заявление, где говорилось: «Я не принадлежу и более не буду принадлежать к вашей общине и конгрегации», некоторые все еще колебались насчет признания его ухода. Возможно, они подозревали, что его уход был неискренним?

В 1757 году дочь Гидеона Элизабет не без помощи 40-тысячного приданого вышла замуж за виконта Гейджа. В следующем году Гидеон организовал для Георга II крупный заем в трудных обстоятельствах и надеялся, что благодаря этому и сам попадет в число дворян. Он просил герцога Девонширского походатайствовать за него. Гидеон ссылался на то, что родился в Англии, женат на англичанке протестантского вероисповедания и все его сыновья и дочери крещены вице-деканом собора Святого Павла через несколько дней после рождения.

Герцог вернулся с пустыми руками. Король, по его словам, «по виду к вам чрезвычайно расположен, говорил о вас очень благосклонно и сказал, что лично не имеет никаких возражений против удовлетворения вашей просьбы, но, поскольку вы не воспитаны в вере нашей страны, он опасается, что это вызовет скандал…». И действительно вызвало бы.

На следующий год Гидеон сделал новую попытку. Он помог правительству провести переговоры о займе в 6 600 000 фунтов, который одно время угрожал сокрушить своим непосильным бременем кредитную структуру страны, и полагал, что, еврей он или не еврей, а имеет право на некоторую небольшую признательность.

И он ее получил, но только через своего сына, учившегося в тот момент в Итоне. Подобно многим еврейским отцам, ему пришлось довольствоваться тем, что он обеспечил своим детям то, чего не смог добиться для себя. Из его письма к сыну видно, что его гордость смешивалась с разочарованием:

«Дорогой Сампсон!

Король своей жалованной грамотой соблаговолил возвести тебя в достоинство баронета. Это нижайшее наследственное звание, но это пока лишь первый шаг. Льщу себя надеждой, что ты сумеешь возвыситься благодаря собственным заслугам…»

Юный Сампсон действительно возвысился и стал виконтом, но по такому случаю отказался от отцовского имени и взял девичью фамилию матери – Ирдли. Наследников он не оставил, и титул умер вместе с ним.

У Гидеона был городской дом на Линкольнз-Инн-Филдс и сельская резиденция – Бельведер-Хаус в Ирите, в графстве Кент, которая прежде принадлежала лорду Балтимору. Кроме того, он приобрел имение Сполдинг в Линкольншире и, поскольку было неясно, имели ли евреи право владеть землей, обеспечил свое право собственности частным парламентским актом. В 1747 году он получил разрешение на ношение оружия, но дворянский титул не давался ему в руки до самой его смерти. Гидеон умер от водянки в 1762 году.

«Умер Гидеон, – писал его современник, – он стоил больше, чем вся земля Ханаанская. Он завещал передать все свое молоко и мед после сына и дочери и их детей герцогу Девонширскому[5], не настаивая на том, чтобы герцог взял его имя или совершил обрезание».

В своей последней воле Гидеон отписал 2 тысячи фунтов «Сыновьям духовенства»[6], тысячу бедным жителям Ирита, тысячу одной лондонской больнице. А затем шел один пункт, от которого все остолбенели. Тысячу фунтов он завещал синагоге на Бевис-Маркс с условием, чтобы его похоронили на еврейском кладбище и поминали его имя вместе с другими благодетелями общины в поминальной молитве в Йом-кипур. Далее указывалось, что после своего отпадения от синагоги он продолжал анонимно вносить в нее ежегодные взносы.

Все его желания исполнили, и в Йом-кипур[7], если внимательно прислушаться, можно услышать его имя, под которым он был известен в своей конгрегации, – Сампсон де Реуэль Абудиенте.

Гидеон старался обеспечить себе местечко получше и на земле, и на небе, хотел наслаждаться положением и жизнью английского сельского джентльмена, но не забывал и о душе; словом, хотел жить как христианин, а умереть как иудей. В какой-то степени это ему удалось.

Преемником Гидеона на бирже стал Джозеф Сальвадор, один из первых еврейских директоров Ост-Индской компании, который также владел обширной собственностью в Лиссабоне и в обеих Каролинах, Северной и Южной. Он потерял одно состояние во время землетрясения в Лиссабоне в 1759 году и потом еще одно из-за краха Ост-Индской компании и в конце концов эмигрировал в Америку, где умер в весьма стесненных обстоятельствах в 1786 году. Его племянник и зять Фрэнсис Сальвадор, который первым уехал в Новый Свет за несколько лет до него, присоединился к повстанцам, поднявшим мятеж против Георга III, добился высокого положения в их рядах, но в 1788 году попал в руки индейцев, и те сняли с него скальп. Ему было 29 лет.

Некролог, посвященный Джозефу Сальвадору в американской газете, гласит: «Прежде он был весьма известным коммерсантом в Англии, одним из тех, кто предоставил ее правительству миллион денег в кратчайший срок во время восстания 1745 года, а также одним из крупнейших землевладельцев нашей страны».

Мозес Мендес, современник Сальвадора, сочетал в себе таланты финансиста и драматурга, но на первом поприще добился большего успеха, чем на втором. Его дед был врачом Екатерины Брагансской, жены Карла II. Мендес женился на нееврейке, и его дети, воспитанные христианами, отказались от его фамилии и взяли фамилию матери – Хед. Среди их потомков были сэр Фрэнсис Бонд Хед, который служил под началом Веллингтона при Ватерлоо, и бригадир Энтони Хед (позже лорд Хед), военный министр в 1951–1956 годах и затем министр обороны.

Сефарды даже через век после нового переселения евреев в Англию все еще оставались узкой, ограниченной, сплоченной группой, по-прежнему сосредоточенной на внутренних делах, которая взирала на окружающий мир с некоторой опаской, особенно после беспорядков 1753 года. Маамад взял себе право цензурировать все, что публиковали члены конгрегации, и даже проповеди хахама, главного раввина, дабы не выносить сор из избы в случае каких-либо разногласий. Споры между своими улаживались внутри – как это происходит и сейчас у ортодоксальных иудеев – перед судом раввинов, однако один конфликт вырвался наружу и приобрел известность.

Речь шла о Китти да Коста, которая в семнадцать лет вышла замуж за пожилого члена общины – Джозефа да Косту Вильяреаля, который скончался через три года, оставив ей сына, дочь и безмерное богатство. Всего через несколько дней после смерти мужа юная вдова обручилась с его кузеном, Филипом Мендесом да Костой, молодым человеком самого сомнительного характера, с которым она была знакома с детства и, более того, уже прежде была обручена. Родители Китти возражали против их брака и увезли ее в семейное поместье в Тоттеридже. Жених пытался увидеться с ней, но наткнулся на категорический отпор и тогда подал жалобу в Верховный суд о нарушении обещания. Дело даже не стали рассматривать. Он предпринял новую попытку, потребовав возмещения убытков, и снова был отправлен восвояси ни с чем. В конце концов Китти выдали за Уильяма Меллиша, члена парламента, и их дети были крещены. Ее дочь вышла замуж за второго виконта Голуэя, среди потомков которого был покойный маркиз Крю, чья вторая жена, в свою очередь, происходила из рода Натана Майера Ротшильда.

Были и десятки других поначалу верных сынов своей общины, потомков которых через одно или два поколения поглотило христианство, и они укрепили собой редеющие ряды английской аристократии. Среди них было, к примеру, семейство купцов-сефардов Франко, которое в будущем породило лорда Ладлоу и виконта Бледислоу; герцог Сент-Олбанс происходит из рода Джейкоба Израэля Берналя, казначея синагоги на Бевис-Маркс; лорд Терлоу, лорд Донингтон, графиня Лаудонская, виконтесса Сент-Дэвидс, барон Грей, лорд Ритин, бывшая герцогиня Норфолкская – все они происходят от Пеллегрина Тревеса, итальянского еврея, который поселился в Лондоне в 1740 году и, в свою очередь, происходил от Раши, средневекового ученого, одного из величайших еврейских мудрецов всех времен.

И наконец, можно вспомнить семейство Хименес, которое сначала скопило немалое состояние в Сити, а затем добилось высокого положения в вооруженных силах. Два брата, Моррис Хименес и Дэвид Хименес, получили рыцарское звание. Когда в 1807 году первый обратился за разрешением на ношение оружия, он сообщил Геральдической палате, что «он сам и его семья всегда носили герб… сходный с тем, что носил кардинал Хименес, архиепископ Толедский, примас и регент всей Испании и Кастилии, ибо, по преданию, он происходит из побочной ветви кардинальского рода».

Отнюдь не у всякого еврея, который отпадал от веры, среди потомков рождались герцоги, а лишь у тонкой позолоченной верхней прослойки, которая наладила достаточно прочные социальные связи с внешним миром, чтобы создавать семьи с христианами.

В конце XVIII века в Англии проживало около 20 тысяч евреев, три четверти – в Лондоне, а из них большинство ютилось на улочках вокруг синагоги на Бевис-Маркс и трех ашкеназских синагог – Большой, Новой и Хамбро (ашкеназов было больше, и они чаще пререкались между собой). Но те, кто добился процветания, оставаясь прихожанами лондонских синагог, приобретали себе виллы на окраинах столицы.

Начинал складываться средний класс из часовщиков, оптиков, врачей, учителей, торговцев, а под ним – многочисленный класс нищих.

Гонения на евреев в Восточной Европе заставляли их течь на Запад непрерывной рекой, которая в конце концов переполнила Лондон. Ашкеназы уже не могли справиться с этим потоком, и в 1771 году, пытаясь положить ему преграду, Большая синагога отказалась оказывать помощь иноземным евреям, «которые покинули свои страны без убедительных причин». Некоторые из новоприбывших с надеждой обратились к синагоге на Бевис-Маркс, но получили от ворот поворот: «…Благотворительные заведения, учрежденные испанскими и португальскими евреями, – было сказано им, – имеют целью помощь исключительно своим братьям, кои либо бежали от возможных притеснений, либо попали в трудное положение из-за других несчастий, и не намерены поощрять немецких, голландских и польских авантюристов.»

И не только на таком нижнем уровне сефарды не желали иметь дел с ашкеназами. Они были готовы разговаривать с ними по вопросам, касающимся евреев в целом, но социально предпочитали держаться на расстоянии. Например, в 1745 году Джейкоб Берналь заявил, что хочет жениться на ашкеназке. Маамад скрепя сердце дал ему разрешение на свадьбу, однако никто из раввинов конгрегации не согласился провести церемонию, и в синагоге не позволили устраивать никаких празднований. Когда в 1772 году другой прихожанин, Ашер дель Бланко, захотел последовать примеру Берналя, ему попросту отказали. Но даже эта закрытость давала сбои. Она не имела никаких религиозных оснований, главном образом это объяснялось общественными предрассудками. Если сефарды заключали браки с ашкеназами, это практически всегда означало, что они брали себе в жены или мужья людей не своего класса. Однако со временем значительно усилился приток состоятельных ашкеназов – семейств Коэнов, Голсмидов, Гомперцов и Уэйли из Голландии и Натана Майера Ротшильда из Германии. В 1812 году Мозес Монтефиоре, отпрыск одного из ведущих родов общины Бевис-Маркс, женился на дочери Леви Барента Коэна из голландского Амерсфорта, а три года спустя его брат Абрахам женился на сестре Натана Майера Ротшильда. Богатство знает мало преград, и к концу XVIII века уже появилась на свет Родня, которая будет править английскими евреями в следующие полтора века и играть значительную роль в жизни страны вообще.

Глава 3

Братья Голдсмид

Голдсмит, Голдшмидт, Голдсмид – варианты написания фамилии менялись в зависимости от местонахождения ее носителей. Английской ветви больше нравился один вариант, немецкой – другой, голландской – третий, но что объединяло их всех, так это Мидасов талант и забота о благополучии собратьев. Они были богаты, благоразумно пользовались своим богатством и щедро его раздавали.

Английскую ветвь семьи основал Аарон Голдсмид, который прибыл в Лондон в 1763 году и умер восемнадцать лет спустя, оставив четырех сыновей и четырех дочерей.

Его отец Бенедикт Голдшмидт был видным членом амстердамской еврейской общины и коммерсантом, имевшим широкие связи в различных провинциях Германии. Свои Голдсмиды были во Франкфурте, Хамельне, Касселе, Гамбурге, и, возможно, Аарона отправили в Лондон, чтобы еще больше расширить эту сеть. Шаг оказался весьма удачным. Аарон открыл собственную фирму и наладил выгодные деловые отношения с фирмой «Абрахам Мокатта и сыновья», торговцами драгоценными металлами и агентами Банка Англии.

Еще раньше Мокатта вступил в партнерство с другим брокером – Александером Айзеком Кейзером, образовав фирму «Де Маттос и Кейзер». В 1787 году Ашера Голдсмида, сына Аарона, приняли туда партнером, а чуть позже он женился на дочери Кейзера. В 1799 году фирма сменила имя на «Голдсмид и Мокатта». Четыре года спустя фамилии переставили местами, и с тех пор и по сей день фирма называется «Мокатта и Голдсмид», брокеры драгоценных металлов, и ее до сих пор возглавляют представитель семьи Голдсмид и представитель семьи Мокатта.

Джордж Голдсмид, старший сын Аарона, также поступил в компанию «Мокатта и Голдсмид», но младшие сыновья Абрахам и Бенджамин проявили самостоятельность и сами стали брокерами, сначала скромного уровня с конторой в Гудманз-Филдс, потом, когда дела их наладились, в Кэпел-Корте, возле Банка. В этом им помогло наследство в 15 тысяч фунтов от голландского дядюшки и большое приданое от невест. Абрахам женился на мисс Элиссон из Амстердама, которую в тогдашних хрониках называли «дамой со значительными средствами и обширными семейными связями».

Между тем, пока Абрахам укреплял свое положение, Бенджамин едва не погубил свое. Он вступил в связь с юной и миловидной дочерью пивовара и всерьез подумывал на ней жениться. Его родные прознали об этом, отправили его в длительную поездку по Европе, а девушке предоставили солидного мужа и более чем солидный пенсион. Через несколько лет Бенджамина познакомили с Джесси Саломонс, дочерью Левьена Саломонса, вест-индского торговца. По слухам, ее приданое составляло 100 тысяч фунтов, и, по мнению современников, деньги не были ее единственным достоинством: «Мисс Джесс в самом расцвете своей юности считалась достаточно красивой, чтобы внушать родителям некоторое беспокойство относительно гармоничного сочетания ее характера с другими совершенствами, ибо она была образована лучше, нежели обычно бывает прекрасный пол, а по мыслительным способностям превосходила всех своих родных. Словом, она, можно сказать, обладала существенными преимуществами по сравнению с дамами своего времени».

Они поженились в 1787 году, и обе семьи, по-видимому, с облегчением приветствовали этот союз; однако он был обречен с самого начала и окончился трагедией.

Во время войн, последовавших за Французской революцией, правительство часто обращалось на рынок в поиске средств и однажды столкнулось с непомерными требованиями со стороны банкиров, которые так задрали проценты, что это никак не оправдывалось состоянием рынка. В 1792 году братья Голдсмид сумели прорвать этот тесный круг, выставив заявку на предоставление правительственного займа. Банкиры стали искать самозванцев и нашли не очередной банк, но брокерскую фирму, чье название мало что говорило кому-либо из них, да и вообще кому бы то ни было. Шли годы, и они захотели разузнать побольше. Поскольку банкирский сговор был сорван, предложения займов стали выдвигаться на основе большей конкуренции, и братья зарабатывали на активизации рынка. Сочетание дерзости и деловой хватки сделало их практически неуязвимыми. Когда в черный день 1793 года ценные бумаги упали почти на 4,5 миллиона фунтов, их потери составили всего 50 фунтов. Историк Лондонской биржи писал: «Они были главными баловнями фортуны, которых она особенно любила». К концу века о них говорили с таким же придыханием, как о Бэрингах[8].

Взломав спекулянтскую клику, братья Голдсмид заслужили дружбу молодого Питта, но в те моменты, когда он не входил в правительство – как, например, когда его сменил Эддингтон в 1801 году, – они почти не вели дел с государством. Кроме того, своим пренебрежением практике образования группировок с целью контроля над рынком они нажили себе немало врагов, которые и поодиночке, и, конечно же, объединившись могли принести им немало вреда. В 1795 году Голдсмиды выпустили заем на 18 миллионов, который должен был открыться для широкой публики и получил прозвище «Заем лояльности». Он открылся 1 декабря и за четыре дня превысил намеченную сумму. В 1797 году произошло массовое изъятие вкладчиками депозитов из Банка Англии, и выплаты наличными были приостановлены. Облигации упали на 47 процентов, и «Заем лояльности» был дисконтирован по ставке 14 процентов. Голдсмиды потеряли целое состояние. 1801 год тоже принес катастрофу. Они понесли большие убытки на займах и утратили поддержку правительства из-за падения Питта. В 1803 году Питт вернулся, и они получили передышку, но в 1806 году он умер, и прошло три года, прежде чем фирма «Б. и А. Голдсмид» получила еще один государственный контракт. К тому времени Абрахам уже вел дела самостоятельно.

В 1792 году Бенджамин приобрел в безусловную собственность имение на 60 акров в Рохэмптоне и построил там усадьбу в соответствии со своим, как он считал, положением в обществе. В его дни она считалась «украшением этой части Суррея». Некоторые посетители удостаивали ее сравнения с Виндзорским замком. Окрестные холмы срезали, деревья пересадили, речки пустили по новому руслу, чтобы создать нужный ландшафт. Колонны и лестницы вытесали из прочного сиенского мрамора, и гости поднимались к дому, минуя стражу из массивных бронзовых статуй. В нем было множество гостиных и музыкальных салонов, бальный зал и даже частная синагога. Обеденный зал имел размер 60 на 40 футов и царствовал надо всеми помещениями дома. Бенджамин Голдсмид был блестящим хозяином и считал гостеприимство своим призванием. Среди почетных гостей за его столом бывали Питт, Нельсон и герцог Кембриджский, а праздник, который он задал в честь победы Нельсона в битве при Абукире, вспоминали с благоговейным трепетом и два года спустя. По словам современника, все это было исполнено «в великолепнейшем стиле, превосходившем все, чего тщились добиться где-либо еще… Его усадьба восхитительно озарялась фейерверками. По всему дому разносилась музыка и шум танцев с маскарадами и проч. с перерывами на закуски, которые развлекали его гостей почти сутки напролет».

Кое-кто полагал, что его приемы – часть той цены, которую должен был платить еврей, желая удержать свое место на социальной лестнице, но он и сам нуждался в обществе, чтобы совладать со своей глубокой меланхолией, которая с возрастом только ухудшилась из-за подагры. Это был крупный, тучный, ожиревший мужчина. Под ним подгибались колени, подворачиваясь внутрь. При движении его мучила одышка. Лежа на спине, он был беспомощен, как черепаха, и ему приходилось браться за толстый шелковый шнур, висевший над кроватью, чтобы с его помощью подниматься с постели по утрам. У него было красное лицо, и ему часто отворяли кровь, что ничуть не улучшило его характера. У него случались вспышки ярости, настолько тяжелые и неуправляемые, что какое-то время бывал как бы не в себе.

К концу жизни его уже нельзя было оставлять одного. У жены были свои комнаты, и у подножия его кровати должен был спать слуга. Однако Бенджамин еще мог быть веселым, приятным, добрым и щедрым хозяином для работников, филантропом, доходившим чуть ли не до сумасбродства. Он много тратил на благотворительность, и еврейскую и христианскую поровну. Он был одним из учредителей Морского приюта[9]. Он покровительствовал искусствам и наукам, и, даже когда его тело обрюзгло, а дух омрачился, ум оставался на редкость остер, а его дом все так же был местом сказочных развлечений.

В воскресенье 10 апреля 1808 года, проведя веселый день в кругу родных и близких, он приказал приготовить ему экипаж на следующее утро, чтобы ехать в Сити, и удалился спать. Примерно в восемь часов утра он велел слуге подать ему рубашку. Слуга поспешил за ней и вернулся через минуту, но увидел, что дверь закрыта на замок и засов. Он поднял тревогу, со всех сторон сбежались слуги и дети. С трудом распахнули тяжелую дубовую дверь и увидели, что Бенджамин висит на конце своего шелкового шнура. Судебный дознаватель вынес вердикт о самоубийстве в состоянии психической неуравновешенности.

Умерев, Бенджамин оставил вдову и семерых детей. Его брак не был счастливым. Он был набожным иудеем и еще в молодости брал в поездки личного повара, отчасти потому, что был привередлив в еде, но главным образом чтобы тот готовил ему кошерные блюда. Главный раввин часто бывал у него в гостях и порой вел семейные молитвы. Бенджамин даже отвел небольшой участок у себя в поместье, где выращивал пшеницу особого сорта на мацу (пресный хлеб, который едят на Песах) для главного раввина. Но его личная жизнь, надо признать, состояла не только из молитв и размышлений, и ни религиозные взгляды, ни даже ожирение и болезни не мешали ему волочиться за молоденькими женщинами, а бывшую горничную он сделал своей любовницей. У его жены были некоторые сомнения насчет иудаизма, которые едва ли могли уменьшиться из-за его поступков, и через четыре года после его смерти она окрестилась вместе с семью детьми.

Абрахам разделял склонность своего брата к меланхолии, и какое-то время родственники не сводили с него глаз, боясь, как бы он не последовал примеру Бенджамина, но постепенно к нему вернулось прежнее присутствие духа.

В 1809 году «Б. и А. Голдсмид» успешно управились с 14-миллионным государственным займом и на следующий год объединились с банком Бэрингов, чтобы профинансировать еще один заем – в 13,4 миллиона фунтов. Он был выпущен в атмосфере бума. Затем последовал внезапный спад, и через несколько месяцев акции котировались на 3 процента ниже. Абрахам забеспокоился – у него на руках все еще оставалось акций на миллион фунтов, но пока не отчаивался, так как за его спиной стоял сэр Фрэнсис Бэринг. 11 сентября сэр Фрэнсис умер, «Бэрингз банк» вышел из игры, и тяжесть всего займа пала на Абрахама. К концу месяца акции шли еще на 6,5 процента дешевле. Банкиры, помнившие дерзость Голдсмидов в 1790-х, с мрачным злорадством смотрели на то, как он шатается под бременем. И тут на его плечи легла последняя соломинка. Ост-Индская компания разместила в его компании казначейских векселей на 500 тысяч фунтов для продажи, из которых только 150 тысяч фунтов нашли покупателя. Когда рынок начал проседать, дала отбой. Абрахам мог бы еще взять заем, чтобы преодолеть кризис, но уже не полностью владел собой. Ему казалось, что всё и вся против него. «Я отомщу, – рычал он, потрясая кулаком в адрес невидимого врага, – я отомщу!»

Его близких беспокоило его психическое состояние, и с особой тревогой за ним следила леди Эмма Гамильтон.

После гибели Нельсона в Трафальгарском сражении Эмма осталась со скромными средствами и большими долгами, и Абрахам организовал для нее заем, чтобы помочь ей справиться с временными, как он надеялся, трудностями. Трудности оказались довольно постоянными, и несколько лет спустя он снова пришел к ней на помощь: вместе с сэром Джоном Перрингом – лорд-мэром Лондона – и еще двумя-тремя влиятельными лицами Сити они решили посодействовать ей в ходатайстве о пенсионе. Правительство, похоже, сочло, что пенсион для любовницы адмирала будет плохим прецедентом. Так или иначе, Эмма денег не получила. В ее карманах опустело, и ей пришлось выставить на продажу сельский дом в Мертоне. Желающих купить его не нашлось. Эмма оказалась в отчаянном положении, и в конце концов Абрахам приобрел его за 13 тысяч фунтов. Он прекрасно жил у себя в Морден-Холл и на эту сделку, по-видимому, пошел из рыцарских побуждений. Мертон представлял собою мрачную, неприютную громаду, которая никому не принесла удачи. «Есть в этом месте что-то зловещее, и вряд ли оно когда-нибудь развеется», – сказал Джордж Мэтчем, племянник Нельсона и один из друзей Абрахама.

13 тысяч фунтов хватило ненадолго, и в 1810 году Эмма обратилась к Абрахаму за очередным займом. Он как раз занимался ее делом, когда его постиг крах. Она услышала о его невзгодах. «Надеюсь, все устроится лучше, чем он думает, – писала она 27 сентября. – Он хороший человек, жаль, что ему пришлось страдать».

На следующий день его нашли мертвым с пулей в горле.

Братья Голдсмид были первыми из евреев, кто проник в королевский круг, и в пятницу 14 апреля 1809 года Абрахам Голдсмид принимал у себя в городском доме на Финсбери-сквер трех сыновей Георга III – герцогов Кембриджского, Кумбрелендского и Сассекского – и сводил их на вечернюю службу в Большую синагогу на Дьюкс-Плейс.

Ради такого случая дело обставили особыми церемониями. Дорогу до синагоги усыпали цветами, а у дверей их встретил молодой Натан Ротшильд, один из попечителей. Это произвело такое впечатление на герцога Сассекского, что он заинтересовался еврейской историей. Впоследствии он выучил иврит и выступал за эмансипацию евреев.

Как-то раз у себя в Мордене Абрахам принимал и самого короля.

Георг III и королева Шарлотта однажды прогуливались вдоль Темзы, как вдруг заметили великолепный особняк посреди красивого парка. Узнав, что он принадлежит Абрахаму Голдсмиду, король пришел в возбуждение. «Как, моему другу Абрахаму! Я должен немедленно его увидеть. Пойдите и скажите мистеру Голдсмиду, пусть приготовит нам какой-нибудь легкий завтрак, а мы сейчас же к нему поедем».

Сначала трапеза проходила весьма неловко, ведь король сидел за столом, а Абрахаму и его семье пришлось стоять. Через некоторое время король не стерпел. «Бросьте, Голдсмид, – проворчал он, – если вы не сядете за стол, я сам встану».

Нельсон, леди Гамильтон и разные члены королевской семьи часто наведывались в Морден, но не все ценили тамошнее гостеприимство. «Не понравился мне их обед – еврейский, – написал у себя в дневнике один из почетных гостей. – Главный зал в доме очень пестрый, как и все комнаты, но безвкусный».

Лорд Нельсон как-то раз оказался за одним столом с Мозесом Монтефиоре, дальним родственником и близким деловым партнером хозяина дома, и по своему обыкновению богобоязненный Монтефиоре, невзирая ни на каких адмиралов, закончил вечер благодарственной молитвой на иврите и тянул ее строчка за строчкой, пока Нельсон сидел, потупясь, и думал, кончится это когда-нибудь или нет.

Обоих братьев Голдсмид обвиняли в неумеренных социальных амбициях. Возможно, им льстило внимание короля и они упивались своими связями со знаменитостями, но не столько пробивали себе путь к вершине, сколько их поднимал туда сам масштаб их успехов. Их щедрость вошла в поговорку, но не золотом они вымостили себе дорогу наверх. Абрахам в особенности сочетал великодушие с рассудительностью, и многие его так называемые займы – включая те, что получила леди Гамильтон, – фактически были подарками. После его смерти среди его бумаг нашли неоплаченных обязательств более чем на 100 тысяч фунтов.

Абрахам Голдсмид, по словам его знакомого, «сочетал в себе редкие качества честности, великодушия и активного благодеяния». Но богатство, как бы щедро его ни раздавали, всегда вызывает злобу, и Уильям Коббет[10] (который легко горячился по подобным поводам) писал: «Человек, скопивший такое безмерное богатство, не мог не понимать, что, чтобы не вызывать неудовольствия публики, он должен ей что-то давать и потому бросал нам жалкие крохи от своих сокровищ как милостыню, какую-то долю пенса на громадные суммы денег, нажитые им на торговле займами, казначейскими билетами и акциями».

Но, пожалуй, последнее слово можно предоставить автору некролога в «Таймс»: «На свете не так много людей, которые когда-либо совершали больше благодеяний для общества, и более либеральных в том, что можно считать их общественной деятельностью, чем мистер Абрахам Голдсмид; в самом деле, стоило кому угодно из какого угодно мыслимого класса едва познакомиться с ним, как его положение так или иначе улучшалось благодаря этому знакомству; так что список тех, кто обязан и кому следует быть обязанным ему из чувств благодарности или доброты за те или иные щедроты, практически бесконечен».

13 апреля 1808 года «Таймс» опубликовала такой же лестный отклик на смерть Бенджамина, но 19 апреля вышла с пояснением, должно быть уникальным в истории журналистики, которое гласило, что некролог напечатан по ошибке без ведома автора, и отрицало всякую ответственность газеты за него.

Братья Голдсмид быстро поднялись, прожили блестящую жизнь и трагически умерли. Было поистине нечто апокалиптическое в их кончине, и она породила слухи, что на них, да и на всем семействе Голдсмид, лежит проклятие, и этой уверенности, возможно, способствовала связь между старшим Голдсмидом и мрачной, загадочной фигурой рабби Шмуэля Яакова Хаима Фалька.

Фальк изучал Каббалу, великий кодекс еврейской мистической мысли, и многие последователи наделяли своего учителя сверхъестественными силами. Говорили, что в Германии его приговорили к смерти за колдовство, а когда он поселился в Лондоне во второй половине XVIII века, вокруг него образовалась оккультная группа евреев и неевреев, видевших в нем нового пророка и поклонявшихся ему с трепетом благоговения. Он стал источником легенд: «Его комната освещена серебряными подсвечниками на стенах и лампой с семью разветвлениями посередине… и хотя масла в ней налито столько, чтобы гореть одни сутки, она не потухала уже три недели. Как-то раз он шесть недель прожил в уединении своего дома без еды и питья. Когда же по завершении этого срока десятеро человек были призваны зайти, они нашли его сидящим на троне, его голову увенчивал золотой тюрбан, на шее висела золотая цепь с подвеской и серебряной звездой с начертанными сакральными именами. Поистине нет других подобных ему в его поколении благодаря знаниям священных таинств».

У него был кучер и экипаж с четверкой лошадей, на которых он частенько ездил в Эппинг глубокой ночью проводить какой-то неизвестный ритуал. Однажды, по слухам, у него отлетело колесо, но кучер продолжал править, как будто ничего не случилось, и колесо следовало за экипажем всю дорогу до леса.

Аарон Голдсмид был, пожалуй, слишком здравомыслящим человеком, чтобы стать приверженцем Фалька, но он был его родственником и другом, давал ему финансовые советы и был назначен его душеприказчиком. Фальк умер 14 апреля 1782 года, перед этим он оставил у Аарона небольшой пакет со строгим наказом никогда его не вскрывать. Аарон, по крайней мере так гласит легенда, поддался любопытству, сломал печать, раскрыл пакет, и потом его нашли мертвым – со скомканным листком бумаги с каббалистическими письменами в руке.

Глава 4

Стрела в неизвестность – Натан Майер Ротшильд

Один американский путешественник, шагая по узким лондонским улочкам в 1835 году, заметил толпу людей, которая окружала какую-то фигуру во дворе. Его поразила и сама сцена, и эта фигура: «Это был человек непримечательного вида, с тяжелыми чертами лица, отвислыми губами и по-рыбьи выпуклыми глазами. Его фигуру, коренастую, нескладную и неуклюжую, облекали свободные складки просторного сюртука. Однако было что-то властное в его наружности и манере, и то почтительное уважение, которое, как казалось, добровольно оказывают ему, свидетельствовало о том, что это человек не простой. „Кто же это?“ – возник естественный вопрос. „Король евреев“, – отвечали мне. Толпясь вокруг него, люди совали ему в руки переводные векселя. Он бросал на бумажку один короткий взгляд, возвращал ее владельцу и, кивнув, поворачивался к новому просителю. Рядом с ним стояли два привлекательного вида молодых человека, весьма похожих на денди, и вели записи, чтобы не позабыть ни одной сделки дня, управляющей всеми биржами континента. Но и без их помощи он, как мне сказали, наизусть помнил каждую заключенную им сделку. Так что в этом деле его действительно можно было считать Королем».

Этим «королем» был Натан Майер Ротшильд, который уже приближался к концу своего жизненного пути.

Натан происходил из франкфуртского Юденгассе – еврейского квартала, где его предки жили поколениями, и все еще нес на себе его следы. Само имя Rot Schild – «красный щит» – указывало на место жительства семьи. Его отец Майер Амшель родился в 1744 году, потерял обоих родителей в возрасте двенадцати лет, и рано возникшая необходимость находить себе пропитание отточила его и без того предприимчивый ум. Еврею приходилось как следует вертеться, чтобы просто выжить в тех обстоятельствах, а чтобы добиться успеха, требовался настоящий гений. И молодой Майер добился успеха.

В то время Германия являла собой беспорядочное скопление мелких княжеств, у каждого свой правитель, таможенные барьеры и валюта, так что нельзя было далеко уехать, не прибегая к услугам денежных менял. Майеру еще не исполнилось двадцати, когда он, возможно унаследовав кое-что после смерти родителей, начал предоставлять эти самые услуги и обнаружил, что от случая к случаю ему в руки попадают монеты, антикварная ценность которых значительно превышает номинальную стоимость. Он стал торговать монетами и связался со страстным нумизматом князем Вильгельмом Ганауским. После того как князь получил от него немало редких монет, Майер попросил назначить его княжеским агентом. Чтобы отважиться на такую просьбу при столь скромных основаниях, требовалась большое нахальство и самоуверенность, а Майеру и того и другого было не занимать: «Осмеливаюсь просить вас об этом с тем большей уверенностью, что, ручаюсь, не причиню вам никаких хлопот; в то же время что касается меня, то эта честь позволит мне занять более высокое коммерческое положение и всемерно поможет мне, и я совершенно убежден, что таким образом выйду в люди и разбогатею здесь, в городе Франкфурте».

Его желание исполнилось, и 21 сентября 1769 года новая табличка у его двери огласила, что М.А. Ротшильд является «агентом Короны княжества Гессен-Ганауского».

От него не требовалось ни платить пошлин за эту привилегию, ни выполнять каких-то обязанностей, однако она подняла его до такого положения, которое занимал мало кто из обитателей Юденгассе. Он вел дела с гоями, да не с простыми, а княжеского звания.

Еще раньше он начал ухаживать за Гутеле Шнаппер, семнадцатилетней дочерью респектабельного еврейского купца, и теперь почувствовал, что его положение достаточно прочно, чтобы сделать ей официальное предложение. Они поженились в августе 1770 года, и после свадьбы с небольшими перерывами последовали дети: в 1771 году дочь, в 1773 Амшель, в 1774 Соломон, а в 1777-м Натан. Дальше целая череда дочерей, а потом еще два сына: Карл в 1788-м и, наконец, Якоб в 1792-м.

В 1785 году Вильгельм Ганауский унаследовал трон княжества Гессен-Кассель. К тому времени Майер, как видно, значительно увеличил свое состояние, тем более что и Гутеле принесла ему немалое приданое, и в 1789 году обратился князю с предложением своих услуг в переговорах по финансовым делам. Князь навел справки относительно честности Майера, а также его средств, и сведения, по крайней мере в отношении честности, его полностью удовлетворили, поэтому время от времени давал ему подзаработать. Еврей проявил энергичность и оборотливость, и поток сделок вырос.

Войны, начавшиеся после Французской революции, повысили стоимость услуг гессенских наемников – главной княжеской статьи экспорта – и расширили деловые возможности для дома Ротшильда. Вторжение в Голландию позволило Франкфурту на время перехватить у Амстердама роль главного денежного рынка Западной Европы, и это тоже благоприятствовало Ротшильду. Доход Майера за два десятилетия после брака оценивался в размере от 2 до 3 тысяч гульденов в год – по тем временам значительная сумма. В 1795 году – когда пала Голландия – доход подскочил до 4 тысяч, а в следующем году взлетел до 15 тысяч и даже больше. К концу века его состояние уже приближалось к миллиону марок.

Однако он по-прежнему жил в еврейском квартале и все так же переносил все беды и невзгоды обычного еврея из гетто. Он должен был, как и прежде, платить подушную подать. Выезжая за город, должен был уплатить еще один налог, а если оставался в другом месте на ночь, то снова платил налог. У него было двадцать детей, из которых выжило десять, и, когда и его семья, и состояние увеличились, он перебрался из ветхого жилья, в котором начиналась его семейная жизнь, в дом посолиднее на той же улице. Это было каменное строение, высокое и узкое, в четыре этажа, с чердаком наверху и небольшим садиком на крыше, и, куда бы тебе ни требовалось пойти, ты непременно должен был подниматься или спускаться по лестнице. Комнаты были обставлены скромно и забиты вещами и людьми; использовался каждый дюйм пространства, под каждой лестницей, в каждом уголочке и закутке стояли шкафы и буфеты. Родители занимали небольшую спальню, а в двух остальных комнатах ютился целый выводок детей. Садик на крыше кому-то может показаться роскошью, но евреям во Франкфурте не разрешалось иметь сады, и этот садик на крыше позволял детям выбраться и подышать свежим воздухом. Более того, ортодоксальному иудею полагается иметь открытое место, чтобы ставить на нем палатку в Суккот, Праздник кущей, а Ротшильды были глубоко религиозны. Майер получил образование в ешиве, талмудической школе, и тщательно соблюдал все еврейские традиции. Его жена Гутеле являла собой классическую еврейскую мать семейства. Как и другие замужние ортодоксальные еврейки, она обрезала волосы и носила объемистый парик, поверх которого надевала еще более объемистую шляпу. Это была женщина простых вкусов, но проницательная и прямая, и ее беспокоило, как бы деньги не принесли вреда ее родным. Никакая сила не могла заставить ее переехать из темного старого дома в Юденгассе, даже после того как умер ее муж, а дети поселились во дворцах. Она боялась, что, как только вся ее семья уедет из Юденгассе, от них отвернется удача.

Майер и Гутеле, быть может, и не сумели воспитать детей набожными иудеями, но все же внушили им один главный принцип – семья должна быть едина. «Все братья во всем должны стоять друг за друга, – наставлял Майер, – все должны отвечать друг за друга». Это был, можно сказать, семейный девиз, и он не потерял силы даже после того, как семью разбросало по всей Европе.

Ротшильды занимались не только займами и старыми монетами, но к тому времени торговали широким ассортиментом товаров – вином, мукой, тканями и уймой прочих готовых изделий. Кризис европейских экономик из-за наступления французских армий позволил английским производителям сбывать едва ли не всю свою продукцию, и их посредники из-за этого стали вести себя довольно грубо и бесцеремонно. Натана раздражало их поведение, и он предложил отцу отпустить его в Англию, чтобы оттуда вести дела с производителями напрямую. Отец согласился, и в 1798 году Натан приехал в Манчестер, имея в кармане 20 тысяч фунтов, несколько рекомендательных писем и не зная ни слова по-английски.

Манчестер переживал военный бум. Амбициозные планы Наполеона вынудили Британию держать большую армию и военный флот, а кроме того, субсидии, которые она выплачивала своим союзникам на континенте, также поддерживали спрос на британские товары, особенно текстильные. Натан, который раньше занимался сбытом тканей, увидел, что можно сделать хорошую прибыль и на разных этапах производственного процесса. Поэтому он начал скупать полуфабрикаты, отдавал их в покраску и дальнейшую обработку, а потом продавал уже законченный продукт. Кроме того, он занимался красками и прочими товарами, например сахаром, кофе и вином. За пять лет он удвоил или утроил свой первоначальный капитал и обратил свое внимание на юг – Лондон.

Именно тогда он и свел знакомство с Леви Барентом Коэном, который, среди прочего, торговал льном.

Леви родился в Голландии в 1747 году, где его семья прочно обосновалась уже почти как век назад, выращивала табак, торговала зерном и множеством других товаров, имея широкие связи в Германии и Вест-Индии. В 1770 году он переплыл через Ла-Манш, чтобы наладить контакты с Лондоном, и открыл контору в Энджел-Корте на Трогмортон-стрит. Там он не был совсем чужим человеком. Несколько сестер Коэна вышли за братьев Голдсмид, и он смог обратиться к Абрахаму и Бенджамину не только как к единоверцам, но и как к родственникам. К концу века он уже поселился в большой вилле в Ричмонде. Он сохранил свою квартиру над счетной конторой в Энджел-Корте, и молодой Натан Ротшильд прожил некоторое время у него.

Леви был дважды женат, и у него хватало дочерей для любых поклонников, но, когда в 1806 году Натан попросил руки Ханны, он взял время подумать. У Натана была не та внешность, которая встретила бы одобрение даже отца с избытком дочерей. У него было умное лицо, голубые и добродушные глаза, но выпученные, и по временам они даже приобретали какое-то диковатое выражение. Курчавые волосы с рыжиной и оттопыренная нижняя губа довершали портрет. Но самое главное, фамилия Ротшильд ничего не значила. Однако молодой человек умел располагать к себе и обладал огромным упорством и в конце концов заполучил и Ханну, и приданое в 10 тысяч фунтов. Благодаря браку он также навел мосты с некоторыми из ведущих брокеров на бирже и попал в первые ряды маленькой, но растущей англоеврейской элиты.

По совету Майера Ротшильда Вильгельм Гессенский сделал значительное вложение в английские ценные бумаги. Транзакции вел в Лондоне Натан, и, так как между датами покупки и завершением сделки был разрыв, он использовал средства для краткосрочных займов и покупки драгоценных слитков, цена на которые росла ежедневно. Однажды он выкупил целый корабль со слитками у Ост-Индской компании, которые тут же перепродал правительству с солидной прибылью.

Для того чтобы вести кампанию против Наполеона, нужно было постоянно вывозить драгоценные металлы, которые было трудно раздобыть и опасно перевозить, и поэтому канцлер казначейства Ванситарт обратился к Ротшильду, который, как было известно, имел связи на континенте, чтобы организовать их транспортировку. Операция, писал Ванситарт Джону Чарльзу Херрису, начальнику финансовой службы армии, представляла «чрезвычайную важность для государства», и ввиду «настоятельной срочности и секретности, а также влекомых ею рисков было бы разумно согласиться на два процента комиссии для мистера Ротшильда…».

Херрис сразу же вооружил Натана официальным письмом, датированным 11 января 1814 года:

«В случае если гражданские или военные власти станут чинить вам препятствия или какие-либо утеснения. вы вправе показать это письмо в доказательство того, что действуете от имени британского правительства.

Подписано: Дж. Ч. Херрис».

Так начались взаимовыгодные отношения между Ротшильдом и правительством, в ходе которых он перевез не менее 11 миллионов фунтов.

Натан разработал разные способы доставки и в качестве своего главного агента использовал младшего брата Якоба, жившего в Париже, которому тогда было всего 18 лет. Иногда это была тщательно подготовленная контрабандная операция, когда переодетый женщиной Якоб переправлял монеты через французский фронт, спрятав их под одеждой. Чаще он со скидкой покупал у Веллингтона векселя ниже номинальной стоимости, которые погашал в казначействе по номиналу, обычно получая наличные гинеи, а затем перевозил через Ла-Манш Якобу. Затем Якоб эти деньги передавал в обеспечение французским банкирам в испанских, сицилийских и мальтийских банках, которые, в свою очередь, снабжали Веллингтона наличными. Эти транзакции в процессе обогатили немало банков, а больше всего – Ротшильдов.

Правительство не осталось неблагодарным. «В связи с деятельностью мистера Ротшильда, – писал Херрис, – я не хотел бы упустить эту возможность засвидетельствовать искусность и пыл, с которыми он оказал нам эту услугу, и в то же время настолько незаметно, что, по-видимому, это никак не сказалось на обстановке на бирже».

Ротшильд и Херрис вынуждены были работать над этой операцией в тесной связке и строгой тайне, что неизбежно породило многочисленные слухи о том, что Херрис неплохо на ней нажился. Сплетни снова поползли в 1827 году, когда премьер-министр Годрич предложил сделать Херриса канцлером казначейства. По причине своих связей «с неким выдающимся капиталистом, – писала одна газета, – он непригоден для занятия официальных постов». «Некий выдающийся капиталист», которого также называли «главным спекулянтом на денежных рынках Европы», нигде не назывался по имени, но все понимали, о ком идет речь. Возможно, что Ротшильд действительно помог Херрису с частным займом, как помогал и многим другим, в том числе и самому принцу-регенту[11], и что Херрис имел причины быть ему благодарным, однако нет никаких доказательств того, что он брал взятки у Ротшильда. Годрич заверил Херриса, что не верит ни слову из инсинуаций, и в должное время назначил его на пост.

В основе кредитной системы Ротшильда лежала тщательнейшим образом разработанная сеть информаторов. В первую очередь это были сами братья, разбросанные по Европе. Натан располагал агентами и курьерами по всему южному побережью и напротив голландских портов, и его служащими кишели поля боев в Европе. Кроме того, у него на плате состояли многие капитаны пакетботов, и зачастую он был лучше осведомлен о событиях на континенте, чем само правительство.

По одной легенде, Натан присутствовал в битве при Ватерлоо, предположительно чтобы быть поблизости на случай каких-то важных изменений. Другая молва гласит, что он первым получил известие о победе с почтовым голубем. И все сходятся в том, что потом он бегом бросился на биржу, чтобы обратить в деньги свое знание, опередив других; но вместо того, чтобы просто скупить все, что можно, он поначалу начал продавать и уже потом, когда цены упали, он совершил резкий разворот и стал скупать. Цены действительно упали, но не из-за махинаций Натана, а из-за новостей о задержке Веллингтона у Катр-Бра.

Сражение при Ватерлоо произошло 18 июня. Известия дошли до Натана через одного из его агентов в Дюнкерке 20 июня. Он сразу же сообщил обо всем премьер-министру лорду Ливерпулу, но тот считал, что новость слишком хороша, чтобы быть правдой, пока ее не подтвердила депеша от Веллингтона примерно тридцать часов спустя.

Натан же особенно не сомневался, радостно накинулся на рынок и скупил огромный пакет акций. Через несколько часов разлетелись новости из Ватерлоо, и цены взмыли вверх.

Натан был вовсе не прочь совершить удачный маневр за счет других игроков на бирже и, более того, испытывал некий озорной восторг, когда обманул ожидания рынка, но его блестящий ход после Ватерлоо объяснялся не дьявольской хитростью, а эффективной работой созданной им разведывательной сети. Отныне в Сити на Натана взирали с благоговением, как на какого-то чудотворца. И в сфере финансов, где так сильно полагаются на веру, сама уверенность в том, что человек умеет творить чудеса, дает ему возможность их сотворить.

После Ватерлоо Ротшильды стали банкирами Священного союза христианских государей, образованного Александром I для защиты политической стабильности в Европе; в Союз вошли Россия, Австрия, Пруссия и Британия[12]. Династия рассредоточилась по разным столицам, чтобы управлять денежными потоками. Якоб поселился в Париже, Соломон отправился в Вену, Карл – в Неаполь, Амшель остался дома во Франкфурте; но главным центром операций был лондонский Нью-Корт во главе с Натаном.

С окончанием войн приток английских денег в Европу не прекратился. В 1817 году Пруссия отчаянно нуждалась в 5-миллионом займе. Вильгельм фон Гумбольдт, прусский посол при Сент-Джеймсском дворе, призывал обратиться в Нью-Корт. «Ротшильд – самый предприимчивый делец в стране, – писал он. – Более того, это человек надежный, и здешнее правительство ведет с ним большие дела. Кроме того, насколько мне известно, он справедлив, безупречно честен и умен». Христиан фон Ротер, глава прусского казначейства, подтвердил это мнение: «В этой стране Ротшильд – самый уважаемый человек и здесь, в Лондоне, обладает громаднейшим влиянием на все финансовые дела. Кругом говорят, и, надо признаться, это небольшое преувеличение, что он всецело распоряжается обменным курсом в Сити. Его могущество как банкира неизмеримо».

Натан взял на себя дело с займом и обеспечил его под 72 процента. По словам Натана, это была «великолепная сделка», поскольку акции ни разу не упали ниже начальной цены в 1824 году и, более того, повысились до 100 процентов.

Это был первый крупный государственный заем, осуществленный Ротшильдами. За ним быстро последовали и другие. В 1819 году он от имени британского правительства открыл заем в 12 миллионов фунтов под 3 процента. Списки желающих на него подписаться были заполнены еще до того, как казначейство официально огласило свое намерение, и к открытию торгов намеченная сумма подписки была превышена на 40 миллионов. В 1821 году он организовал заем в 2 миллиона фунтов для правительства Неаполя; в 1823-м – полтора миллиона для Португалии, в 1824-м – 300 тысяч для Австрии, и так далее год за годом, иногда вместе с такими банкирскими домами, как «Бэрингс банк», но обычно в одиночку. Не все займы приносили прибыль, некоторые заканчивались крахом, но отныне иностранные казначейства, которые обращались за деньгами на лондонский рынок, практически неизбежно обращались к Ротшильду. Натан сделал кредит более мобильным и международным. До него в Лондоне недоверчиво смотрели на иностранные займы, так как к обычным рискам вложений прибавляли риски политических неурядиц. Более того, дивиденды обычно выплачивались за границей, в иностранной валюте, и на них воздействовали колебания валютного курса. Натан устроил так, что дивиденды выплачивались в Лондоне, в фунтах стерлингов, и само его имя служило гарантией. В 1823 году, например, он организовал заем в 2,5 миллиона фунтов для Неаполитанского королевства, которое считалось очень ненадежным должником, так как было охвачено сильными внутренними беспорядками и в нем стояла большая австрийская армия. Торги открылись на уровне 89,8 фунтов стерлингов. За несколько месяцев цена выросла до 96,75, а в какой-то момент даже достигла 108. Мало что в положении самого Неаполя могло объяснить этот взлет, и, по-видимому, им он был в большой степени обязан поддержке Натана.

К 1848 году Нью-Корт в одиночку привлек займов на 200 миллионов фунтов для иностранных клиентов. Система европейского порядка, который тщательно поддерживали Александр I и Меттерних[13], едва ли могла бы функционировать без финансов Ротшильда. Куда бы ни направлялись армии, будь то на подавление восстания в Неаполе или беспорядков в Испании, будь то на борьбу с национальными выступлениями в Ломбардии или либерализмом во Франции, делегации казначейств той или иной страны непременно оказывались в Нью-Корте со своими расчетами и надеждами.

Таким образом, Ротшильды прочно встали на сторону реакции, но разные филиалы имели полное право действовать независимо друг от друга, и после смерти Каслри[14], когда Англия стала склоняться к более либеральной политике, случилось так, что Натан пошел в одну сторону, а его братья – в другую.

В 1820 году в Испании приняли либеральную конституцию, и Фердинанд VII, оказавшийся буквально в плену у новой администрации, обратился за помощью к собратьям-государям. Общественное мнение в Англии было на стороне либералов, и пошли слухи, что якобы Ротшильды через Натана помогли им с деньгами. Соломон поспешил заверить Меттерниха, что все это вздорные выдумки: «Ваше превосходительство слишком хорошо знает взгляды и меня самого, и моих братьев, чтобы более чем на мгновение поверить в столь беспочвенные слухам. Они настолько не соответствует нашей репутации, что мне даже нет необходимости вдаваться в дальнейшие объяснения по данному вопросу».

Влияние дома Ротшильдов было поставлено на службу власти, либералы – подавлены, абсолютная монархия – восстановлена, а вместе с нею и святая инквизиция. Роль Натана в этом неясна, но в 1829 году он, к испугу братьев, помог Бразилии, которая незадолго до того восстала против португальского правления, реорганизовать ее внешний долг и добился для нее займа в 800 тысяч фунтов.

Новые государства Центральной и Южной Америки представляли собой рискованное поле для операций, которое обещало большой куш, но часто оборачивалось большими потерями, и даже Ротшильды обжигались на них. В 1824 году разгорелась спекулятивная лихорадка, похожая на пузырь Южных морей[15] веком раньше. Казалось, не было идей слишком нелепых, прожектов слишком туманных для инвесторов, страстно желавших обратить наличные в ценные бумаги. В конце года пузырь лопнул. Крупные дома зашатались, мелкие рухнули, и какое-то время опасность как будто грозила самому Банку Англии. Натана, который собирался ехать на континент, правительство уговорило остаться в Лондоне, и в канун Рождества при помощи брата Якоба он организовал аварийное вливание золота в Англию из Франции.

Среди многих выдающихся родственников, которых Натан приобрел благодаря женитьбе на дочери Коэна, был Бенджамин Гомперц, действительный член британского Королевского научного общества, президент Астрономического общества и знаменитый математик, но который по причине своего вероисповедания не мог даже устроиться актуарием в страховую компанию. В то время евреи вообще считались слишком рискованными для страхования, особенно с точки зрения пожара, и зачастую им было очень трудно заключить договор на полис. По словам одного историка, считалось, что «иудеи испытывают какую-то особую склонность к поджогам». В 1824 году Натан вместе с Мозесом Монтефиоре, еще одним выдающимся родственником, открыл фирму Alliance, которая быстро росла и превратилась одну из крупнейших страховых компаний в стране. И Гомперц, разумеется, получил в ней место актуария, хотя, конечно, едва ли она создавалась специально для того, чтобы подыскать для него работу. Натан обладал достаточным влиянием, чтобы находить рабочие места и для не таких талантливых евреев, как Гомперц, и вдобавок уже был директором страховой компании Guardian Assurance.

Своим местом в европейской системе, ролью в качестве пособников реакции, умением сохранять и даже увеличивать состояние в тех предприятиях, которые для других оборачивались финансовым крахом, своим влиянием, могуществом, невероятным богатством братья Ротшильды вызвали к себе антипатию левых и не вполне заслужили симпатию правых. Это были парвеню во всех смыслах. Они взлетели, подобно кометам, это были не просто евреями, а к тому же еще и иностранными и говорили с акцентом. На континенте они постоянно подвергались антисемитским нападкам, но вот Натану больше повезло с местом жительства.

В Англии положение евреев было относительно завидным. Они имели право свободно передвигаться и сравнительно свободно торговать. Они не платили особых налогов. И в первую очередь они не подвергались личным притеснениям. Наряду с католиками и нонконформистами они пока еще страдали от множества ограничений политических прав. Натан активно вел борьбу за их отмену, хотя и не так энергично, как его свояк Мозес Монтефиоре или дальние родственники сэр Исаак Лион Голдсмид и Дэвид Саломонс.

Натан служил старостой в Большой синагоге в 1818 году вместе с шурином Соломоном Коэном. Возможно, он был не столь религиозен, как его покойный тесть, но у него было острое деловое чутье, с которым он брался за дела синагоги, и ему удалось наладить более тесные связи между тремя лондонскими ашкеназскими синагогами и скоординировать их действия по оказанию помощи бедным. Он дал синагоге силу своего имени и уделил некоторую долю своего времени, но не очень много денег, так как не отличался особой щедростью. Его отец умер в 1812 году и незадолго до этого передал весь свой бизнес пятерым сыновьям за 190 тысяч гульденов, что ни в коей мере не соответствовало его реальной стоимости, но было способом сохранить в тайне истинную величину его состояния.

Таким образом Натан получил в руки пятую часть крупного предприятия, которую быстро увеличил. Размер его состояния, вложенного в разнообразные фонды, оценить невозможно. Примерно миллион фунтов, который он оставил по завещанию, нисколько не говорит о его истинной величине, но, судя по размаху его сделок, он, по-видимому, был одним из богатейших людей Англии. По его собственным словам, не важно, что продавать, главное – продавать побольше. Он редко игнорировал даже мелкие сделки, если они могли потянуть за собою крупные, и с первого же взгляда мог рассчитать стоимость и перспективы любой акции. В других же отношениях он обладал заурядными способностями. Возможно, в этом и состоял один из секретов его успеха. Это был во всех отношениях необычный человек. Он умел чувствовать тенденции рынка, но еще до того, как сам рынок успел почувствовать их, и таким образом начинал действовать до того, как цены начинали ползти вверх.

В 1822 году Натан и его братья стали баронами Австрийской империи, но, в отличие от них, он не испытывал особого благоговения перед титулом и никогда им не пользовался. Он чувствовал, что быть Ротшильдом, в особенности Натаном Ротшильдом, – это и так уже достаточный знак почета. Это было его искупающее достоинство. Он был самим собой и в общении с другими мог проявлять жестокую прямоту. Он сознавал, что своим общественным положением, славой и любым уважением, которое оказывали ему, он обязан не интеллектуальным способностям или умению вращаться в обществе, а деньгам. Он был неотесанный грубиян. Его нескладная фигура, толстый живот, выпуклые глаза, неряшливая одежда, сутулая спина, его поза: стоя в расстегнутом сюртуке, глубоко засунув руки в карманы брюк, – была если и не особенно красивой, то уж точно одной из самых привычных картин на бирже. Однако он сочетал все это с врожденной авторитетностью; у него были внешность торгаша и ореол короля. Будучи гением в финансах, он был неразвит в других отношениях. «Натан Майер Ротшильд, – писал его брат Соломон, – не особенно смышлен; он чрезвычайно компетентен на своем месте, но вне его, говоря между нами, едва в состоянии написать собственное имя». Иногда Натана охватывала фобия перед интеллектуалами. «Я видел много умных людей, – говорил он, – очень умных, у которых не было и башмаков. Я никогда не веду с ними дела. Может быть, их советы звучат очень разумно, но сама судьба против них; они сами не умеют добиться успеха, а если они не в состоянии помочь сами себе, какая от них польза мне?»

Композитору Шпору он сказал, что не понимает музыку. «Вот это моя музыка», – сказал он, позвякивая монетами в кармане. И ему казалось, что этот звон может быть музыкой и для других. О своих детях он говорил: «Я желал бы, чтобы они весь свой ум, душу, сердце и тело посвятили своему бизнесу; вот способ достичь счастья».

Однако его собственная преданность бизнесу не принесла ему большого счастья. «Счастлив! Я – счастлив?! – как-то раз возмутился он. – Как так?! Как тут будешь счастливым, если ты пошел пообедать, а тебе в руки суют записку, а там говорится: „Если не пришлешь мне пятьсот фунтов, я тебе вышибу мозги?“ Это я-то счастлив?!» Он повсюду видел угрозы, реальные и воображаемые. Став старше, он спал с заряженным пистолетом под подушкой.

Лесть и подхалимство, окружавшие его со всех сторон, внушили ему презрение к человеческому роду. Он прекрасно понимал, в чем причина такого отношения, и не так уж сторонился льстецов и подхалимов. В качестве последнего прибежища он знал, на чем все это основано, и не настолько забросил Библию, чтобы забыть слова Екклесиаста: «Суета сует, все суета».

Он был резок с подчиненными, хотя, надо сказать, был резок со всем человечеством и не уважал людей.

Как-то раз к нему проводили одного сиятельного князя. Натан был занят, предложил ему сесть и продолжил работать.

– Боюсь, вы не расслышали, кто я такой, – сказал посетитель. – Я князь Пюклер-Мускау.

Натан поднял глаза от письменного стола.

– Ах вот как, – сказал он, – ну, тогда возьмите два стула.

Некоторое удовлетворение, которого ему не хватало в делах, Натан находил в семейном кругу. Его жена Ханна, милое, приветливое создание, была центром большого и любящего родственного круга. То и дело приезжали и уезжали братья, сестры, тетушки, дядюшки, Коэны, Сэмюэлы, Монтефиоре, Гомперцы. Сначала его семья жила «над лавкой» в доме номер 2 в Нью-Корте, но когда прибавилось и дел, и детей, они переехали западнее, на Пикадилли, 107. Они купили сельский дом, сначала в Хайгейте, потом в Стэмфорд-Хилл. Наконец, в 1835 году Натан за 20 тысяч фунтов купил Ганнерсбери, бывшее имение принцессы Амалии, дочери Георга II. Он так и не дожил до переезда.

У Натана Ротшильда было четыре сына и три дочери. Ниже мы еще подробнее расскажем о Лайонеле, Энтони и Майере. Четвертый сын Натаниэль, с детства охромевший из-за падения с лошади, женился на дочери Якоба и переехал в Париж, где тратил свои небольшие силы и значительное состояние, собирая богатую коллекцию предметов искусства. Он также купил виноградники Шато-Мутон возле Бордо, где потом стали производиться знаменитые вина Ротшильдов.

Старшая из его дочерей, Шарлотта, вышла за двоюродного брата Ансельма, сына Соломона Ротшильда из Вены. Младшая, Луиза, – за другого кузена, Майера Карла из Франкфурта. Третья дочь, Ханна, первой из семьи связала свою жизнь с человеком не из иудейских кругов. После нее были и другие, но, в отличие от них, она приняла христианство и обвенчалась в церкви. Ее мужем был достопочтенный Генри Фицрой, сын лорда Саутгемптона. Она никогда не испытывала ни особых симпатий, ни интереса к евреям и иудаизму, что беспокоило семью, но ей пришлось ждать смерти отца, прежде чем она почувствовала, что в силах оторваться от паствы.

Натан относился к иудаизму серьезно, и не только из соображений веры, но и по причине той роли, которую играл в жизни еврейской общины. «Я не хуже вас, – как-то раз сказал он герцогу де Монморанси. – Вы зовете себя первым христианским бароном, а я первый еврейский барон».

В 1836 году наследник Натана Лайонел обручился с Шарлоттой, единственной дочерью своего дяди Карла из Неаполя. Свадьба состоялась в июне во Франкфурте, чтобы на ней смогла побывать бабушка, которой тогда было уже за восемьдесят. В городе собрался широкий круг родственников: Соломон из Вены, Якоб из Парижа, двоюродные и троюродные братья и сестры, Голдсмиды и Голдшмидты, Монтефиоре и Коэны, Оппенгеймеры и Штерны. Среди всех них несколько выделялся Россини, друг Якоба, который таращил глаза и дивился пышности и церемонности свадьбы. При виде стольких гостей Гутеле не смогла сдержать волнения.

Натан явился с большой свитой, но вел себя не так шумно и развязно, как обычно. Его самочувствие ухудшилось из-за крупного карбункула. Он дотянул до 15 июня, дня свадьбы, но по окончании празднеств слег в постель. Череда немецких докторов только усугубила его состояние, и встревоженная Ханна привезла к нему хирурга Бенджамина Треверса, их соседа по Нью-Корту. Но было уже слишком поздно. Началось общее заражение крови, и 28 июля он испустил дух. Ему было пятьдесят девять лет.

В последние часы Натан собрался с силами и сел в кровати в окружении плачущих родных. Раввин пришел выслушать его покаяние, и Натан начал читать: «Исповедаю, Господь Бог мой, Бог моих отцов, что мое исцеление и смерть в твоих руках. Да будет воля твоя…» Он мгновение помолчал и отложил книгу. «Мне необязательно столько молиться, – сказал он, – ведь, уверяю вас, по моим убеждениям, я не грешил».

Глава 5

Великан – сэр Мозес Монтефиоре

Любой, кто много путешествовал по Восточной Европе до войны, увидел бы во многих еврейских домах, порой среди семейных портретов, но часто на отдельном почетном месте, словно святой образ, лицо, которое совсем не вписывалось в обстановку. Это был бородач патриархального вида, но он больше походил на вельможу, чем на еврейского мудреца, а высокий воротничок и сорочка с рюшами напоминала об Англии эпохи Регентства. Портрет излучал властность. Массивная голова, крепко сжатые губы, решительный, даже агрессивный подбородок, большой нос, глаза добрые и измученные заботами. Это был портрет сэра Мозеса Монтефиоре, несомненно самого любимого и почитаемого еврея, который когда-либо жил в Англии, и, может быть, даже самого великого.

В истории евреев XIX века сэр Мозес выступает словно колосс, и в кои-то веки это слово – не вполне метафора. Было в нем что-то исполинское: и продолжительность его жизни, и широта интересов, и безмерность состояния, и размах его щедрости, и сама его физическая величина. Его рост составлял 6 футов 3 дюйма (192 см), он был широкоплеч, седобород и громогласен, и с такой внешностью становился центром любой компании. Он родился в 1784 году в правление Георга III и умер на сто первом году жизни уже при Виктории. Происходил он из очень состоятельной семьи и жену взял из такой же, увеличил свое богатство упорным трудом и необыкновенной предприимчивостью и удалился от дел в возрасте сорока лет, чтобы посвятить остаток жизни и средства заботе о благе общества. Едва ли было какое-то важное событие в истории евреев того времени, в котором он бы не участвовал.

В первую очередь его огромное влияние объяснялось тем, что век Монтефиоре в еврейской истории совпал с владычеством Британии в мировых делах. Это была эпоха Палмерстона, Рассела и Гладстона[16], когда угнетенные многих стран, будь то Греции, Польши, Италии или Испании, с надеждой обращали взоры к Лондону – и редко случалось такое, чтобы среди пострадавших не оказывалось евреев. А часто страдали только они.

Британские евреи в то время не были многочисленной и влиятельной группой – по количеству и богатству они значительно уступали своим единоверцам в Германии, Австрии и Франции. Однако проблемы гуманности легче находили сочувственный отклик в душе британцев. Британия имела силы не останавливаться на одних намеках, а если нужно, идти дальше слов. Именно это и позволяло британским евреям оказывать влияние, а Монтефиоре – играть роль правителя народа в рассеянии.

Впервые семейство Монтефиоре появляется в мавританской Испании. После изгнания они перебрались в Италию, где одна ветвь сначала поселилась в Анконе, а потом переехала в Ливорно. В Ливорно благодаря терпимому отношению Медичи еврейское предпринимательство развернулось во всю ширь, и в 1656 году Манассе бен-Израиль в своем прошении снова впустить евреев в Англию приписывает процветание Ливорно именно им. Предки Мозеса Монтефиоре числились среди виднейших купцов города, но его дед, хотя и женился на дочери состоятельного мавританского торговца Масхуда Ракаха, не сумел сильно разбогатеть и в 1758 году эмигрировал в Англию. Имея в своем распоряжении некоторый капитал, он вскоре занялся ввозом в страну различных итальянских товаров. У него было семнадцать детей – восемь сыновей и девять дочерей. Один сын умер в младенчестве. Старший сын, который родился в Ливорно, остался там, трое сыновей эмигрировали. Четвертый, Джошуа, повзрослев, сделался адвокатом, но поступил в пехоту и стал первым – по крайней мере, если верить ему самому – евреем, который получил офицерское звание в британской армии. Он также утверждал, что был первым евреем, окончившим Оксфорд, и первым английским евреем, который стал адвокатом, и еще много чего – но все эти заявления невозможно чем-либо подкрепить. По сути дела, он был кем-то вроде барона Мюнхгаузена, и, так как подробности послужного списка Джошуа почти целиком взяты из его собственного дневника, трудно отличить факты от вымысла, однако его офицерское звание – это один из фактов, вызывающих наибольшую уверенность.

В 1782 году он, по собственным словам, был одним из лидеров экспедиции, отправленной с целью основать новую британскую колонию в Западной Африке. Из-за плохого планирования и организации она потерпела крах почти сразу же после основания. Монтефиоре уцелел и, как он пытается представить, вышел из ситуации с почетом: по возвращении в Лондон был представлен Георгу III, который предложил сделать его рыцарем, от чего тот отказался. Это самая неправдоподобная история из всех. Глава экспедиции опубликовал отчет, из которого следует, что Джошуа был одним из второстепенных участников группы и к тому же не отличался дисциплинированностью. Таким образом, невероятно, чтобы его представили ко двору, и невозможно, чтобы ему предложили рыцарское звание. А если бы и предложили, он, разумеется, не стал бы воротить нос.

В дальнейшем он составил несколько полезных справочников, включая «Коммерческий словарь» и «Краткий обзор торгового права». Другой труд «Коммерческие и нотариальные прецеденты» с посвящением верховному судье лорду Элленборо выдержал два английских и три американских издания.

Он поселился в Америке и сбывал свою книгу в главных коммерческих центрах Восточного побережья. В то же время он продолжал неглубоко заниматься юридической практикой и журналистикой, но без особых результатов и в смысле дохода, и в смысле репутации. Он был женат дважды. Первой его женой была Эстер Супино, дочь одного из ведущих прихожан синагоги на Бевис-Маркс. Вторая жена Элизабет Меерс, католичка, была горничной Эстер. Ему было уже семьдесят три, когда он женился во второй раз, и он поселился на ферме на окраине Сент-Олбанса в штате Вермонт. Он дожил до восьмидесяти одного года и в последние восемь лет жизни успел зачать восемь детей. Последние свои годы Джошуа жил практически в нищете и, как и другие члены семьи в подобных обстоятельствах, попросил помощи у своего племянника Мозеса Монтефиоре. Сэр Мозес отправлял ему пособие в 20 фунтов, но неизвестно, как часто и как долго.

Джошуа Монтефиоре оставался иудеем, но своих детей, быть может чтобы в будущем избавить их от лишних тревог, вырастил протестантами. Летом 1843 года, уже находясь при смерти, он сказал родным, что не хочет быть похоронен на христианском кладбище, и записал слова из еврейской поминальной молитвы, какие смог вспомнить, чтобы они прочли их у него на могиле. Его похоронили на ферме. В семейной Библии есть надпись: «После моей смерти я желаю и прошу, чтобы мои дети прибавили [к своим молитвам] следующие слова: „Милостивый Господь, смиренно молю Тебя и прошу простить грехи нашего покойного оплакиваемого отца и принять его душу с милосердием и заботой“».

Горацио, один из восьмерых детей, в 1863 году приехал в Лондон, оказался на мели и в конце концов обратился за помощью в американскую дипломатическую миссию. Мистер Бенджамин М. Моран, в то время секретарь миссии, отметил у себя в дневнике: «Высокий, приятного вида вермонтец по имени Д. Монтефиоре явился сюда сегодня утром, жалуясь на отчаянное положение и желая, чтобы его отправили домой. Он воображает, что состоит в родстве с однофамильцем, евреем рыцарского звания, и прибыл в Лондон просить у него милостыни. Я сделал ему выговор за такую глупость и вручил несколько шиллингов, чтобы не дать умереть с голоду. Видимо, он писал сэру Мозесу и ходил к нему в контору, но с ним обошлись нелюбезно. Будучи печатником, он пробовал найти себе работу, но напрасно, и я посоветовал ему отправляться домой, так как мы ему помочь не можем. От роду ему всего двадцать лет».

Двоюродный брат Горацио сэр Мозес к тому времени был уже почти легендарной фигурой и, скорее всего, окружен целой армией клерков, старавшихся не подпускать к нему просителей и авантюристов – особенно если те заявляли, что приходятся ему родственниками, как случалось нередко. Однако вероятно, что, если бы Горацио все же добрался до сэра Мозеса, он встретил бы гораздо более приветливый прием и не ушел бы с пустыми руками. Сэр Мозес с нежностью вспоминал отца Горацио как энергичного и очень незаурядного человека.

Другие дядья удачно женились, занялись надежным делом и устроились в жизни, завели дома в зеленых пригородах и населили окрестности своими бесчисленными отпрысками. Сэмюэл и Джозеф Монтефиоре женились на дочерях Абрахама Мокатты. Джозефа отец сделал импортером каррарского мрамора и итальянских соломенных шляп. Приданое жены еще больше увеличило его состояние. Он находился в Ливорно по делам, когда родился его старший сын Мозес. У них было еще два сына – Абрахам и Горацио – и пять дочерей – Эстер, Сара, Абигайль, Ребекка и Джастина.

В этот период ни один иудей не мог и надеяться получить образование в университете. Поэтому все мальчики рано ушли из школы и были отданы в ученичество в разные профессии. Абрахам стал работать у мистера Флауэра, известного торговца шелком на Уотлинг-стрит, и постепенно нажил на шелковой торговле небольшое состояние. Потом он попробовал себя на бирже – но там ему повезло меньше. Он женился на дочери брокера Джорджа Холла, христианина, чем буквально разорвал свои семейные связи. Так как почти все еврейские биржевики были из числа Родни и все они полагались на взаимопомощь, переживая трудные времена, он разорился. Мозеса, пожалуй самого ортодоксального иудея из всех родственников, особенно огорчил его брак, но он не мог позволить брату нищенствовать. Помог Абрахаму снова встать на ноги, а в 1812 году взял его в партнеры.

После смерти жены Абрахам женился на Генриетте, младшей дочери старого Майера Ротшильда из Франкфурта и сестре Натана. Теперь его состояние было обеспечено, но годы бедности подорвали его здоровье и жизненные силы. Он заболел чахоткой и умер в 1824 году.

Монтефиоре жили в большом доме с террасой на Кеннингтон-Плейс, Воксхолл. У детей были ограниченные возможности получить школьное образование. Мозес пытался восполнить пробелы самостоятельно, читая все подряд, и в результате превратился в кладезь разрозненных обрывков несвязанных и запутанных фактов. Он завел привычку записывать отрывки, поучения, строчки из стихов, эпиграммы, мудрые изречения – как бы составляя импровизированное руководство по образу и смыслу жизни.

Его первым местом работы была фирма торговцев чаем – Messrs Johnson, McCulloch, Cons & Co. из Истчипа, куда его взяли клерком. Работа была тяжелая, часы – долгими, и контора находилась далеко от дома. Тем не менее он отказывался ездить в экипаже даже в разгар зимы и ходил на работу и с работы пешком. Порой он задерживался в Истчипе до полуночи и потом плелся домой по слякоти и сугробам, утешаясь мыслью о таким образом сэкономленных деньгах. Позднее, став уже очень богатым человеком, он все так же внимательно следил за каждым потраченным пенсом и, проявляя щедрость к другим, в личных расходах избегал всякой расточительности.

В 1803 году при помощи своих дядьев из семьи Мокатта, уплатив 1200 фунтов, он стал одним из евреев-брокеров на бирже. «Лучше заработать один фунт, чем гоняться за двумя» – таков был его основной принцип. Другой, взятый из Талмуда, гласил: «Мудрецу нужно не больше того, что он может законно заработать, разумно применить, с радостью потратить и жить с довольством». Он руководствовался этими принципами всю свою жизнь. Таким образом, его первые годы на бирже не были отмечены какими-то сногсшибательными триумфами. Он был среди первых, кто начал издавать еженедельный бюллетень с ценами на ценные бумаги, и постепенно создал значительную клиентуру.

Затем, в 1806 году, он понес колоссальные убытки – потерял 30 тысяч фунтов из-за аферы некого Дэниэлса. Неизвестно, в чем именно состояло это мошенничество и каким образом столь проницательный человек, как Монтефиоре, попался на удочку жулика. Он вспоминал это почти каждый год как черный день своей жизни, но, как видно, это не подорвало его веру в человечество.

В 1812 году он женился на Джудит, дочери Леви Барента Коэна, которая принесла ему значительное приданое и улучшила и финансовое, и общественное положение, но еще важнее приданого был тот факт, что ее сестра Ханна была замужем за Натаном Майером Ротшильдом. Через несколько лет Абрахам Монтефиоре женился на сестре Натана Генриетте. Когда с одной стороны у него были финансовые тузы Коэны, а с другой – сказочные нувориши Ротшильды, Монтефиоре было бы трудно и самому не разбогатеть.

Джудит и Монтефиоре, или Монти, как она звала его, подходили друг другу почти идеально. Она разделяла его глубокие религиозные убеждения, сильное чувство долга, заботу о еврейском народе, острое осознание высокой нравственной цели и двойственное отношение к деньгам, одновременно и щедрое, и бережливое. Джудит была хорошенькая девушка с изящной головкой в кудряшках и выражением мягкой решительности в больших глазах. У них не было детей, но во всех остальных отношениях их брак был настоящей идиллией. Вспоминая день их свадьбы, Мозес всегда благодарил Бога. В 1844 году он записал у себя в дневнике: «В этот счастливый день, 10 июня, тридцать два года миновали с тех пор, как Всевышний Господь Израиля в Его величайшей доброте благословил меня моей драгоценной Джудит, и я всегда буду неизмеримо благодарен Ему за этот дар, величайшую причину моего счастья на протяжении всей жизни. С первого дня нашего счастливого союза и до сего часа я нахожу все больше причин любить и уважать ее и со всей искренностью могу сказать, что каждый новый год приносил с собой все больше доказательств ее достойнейшего характера. Не бывало на свете жены лучше и добрее, все силы отдающей на то, чтобы сделать мужа добрым и счастливым. Да благословит ее Господь отцов наших долгой жизнью, здоровьем и всяческими благами. Аминь».

По утверждению одного из биографов, Джудит родилась в 1784 году, в один год с мужем. По ее собственным словам во время одной переписи населения, она родилась в 1796 году, а во время другой – в 1794-м. Имеющиеся у нас данные говорят в пользу того, что она была одного возраста с мужем, но хотела бы быть помоложе.

Ее воспитывали в ортодоксальном иудаизме. Как-то вечером к ее родителям в гости неожиданно заехал адмирал Сидни Смит с компанией друзей и увидел, что вся семья Коэн сидит на низких стульчиках в траурных одеяниях и читает из Плача Иеремии. «Мои сестры немного смутились, – вспоминала она, – но я тихо сидела на месте, и когда сэр Сидни спросил, почему мы сидим так низко, я ответила: „Сегодня годовщина разрушения Иерусалима, которую набожные евреи отмечают как день траура и посрамления…''» Сэр Сидни и другие джентльмены, видимо, удовлетворились объяснением, которое я им дала».

Свадьба с Мозесом состоялась 10 июня 1812 года. Это было хлопотное время для Монти. Слишком хлопотное, чтобы позволить ему уехать в свадебное путешествие. Поэтому первые недели семейной жизни они провели у родителей жениха в Воксхолле. «У Монти, благодарение Богу, день прошел удачно, – написала юная невеста на пятые сутки медового месяца. – Он подарил мне 1000 акций „Омниум“, от которых я еще не избавилась. Скорее всего, заключу несколько мелких сделок просто ради развлечения. Вчера я для начала накупила консолей[17], на чем заработала несколько фунтов».

И так проходили дни. Консоли, семейные чаепития и молитвы. В первую пятницу после свадьбы она написала в религиозной экзальтации: «Ничего особенного за весь день. Но когда я зажигала свечи по желанию матушки, в соответствии с тем, чему нас учили, ощутила новое чувство верности и решимости поступать правильно. Я верю, что Всевышний Господь подскажет нам, как поступать так, чтобы угодить Ему. Ничто не приносит мне большей радости, чем сознание того, что мой Монти религиозен. И та вера, которую имеет он, на мой взгляд, и есть самая важная – чувство родства и благоволения».

Эти последние слова точно передают суть его веры. Монти, особенно на исходе жизни, никогда не пренебрегал ни малейшей религиозной обязанностью, но преимущественно его религиозные чувства выражались в виде заботы о ближних. В такое время, когда евреи к евреям часто относились неприязненно, он сумел завоевать уважение сограждан. Как могли бы сказать его современники, он был самым большим христианином из иудеев.

В те дни молодая чета позволяла себе отойти от строгих принципов только в одном отношении. Настоящий ортодоксальный еврей не станет есть мясо или птицу в доме неевреев, поскольку эта пища считается некошерной, если приготовили не по всем правилам. Иными словами, животное должен забить шохет, то есть ритуальный забойщик, после чего засолить и вымочить тушу, чтобы из нее вышла вся кровь. Однако нам известно, что во время своих путешествий Монти и Джудит ели бифштекс в Ситтингбурне, жареную утку в Маркете и потом снова утку в Портсмуте.

В поздние годы они стали брать в поездки личного шо-хета, чтобы соблюдать кашрут везде, куда бы ни ехали.

В эти ранние годы супруги Монтефиоре, хотя и очень любили путешествовать, не имели собственного средства передвижения и ездили в почтовой карете. Может быть, у них не было на это денег или они старались не тратить лишнего. Джудит была особенно экономной, и бережливость – ее страстью. 30 июня, в конце медового месяца, она поспешила в Олдгейт, чтобы поменять лишние свечи на набор чайных ложечек.

Они переехали в Нью-Корт по соседству с Натаном Ротшильдом и недалеко от ее матери в Энджел-Корте на Трогмортон-стрит. По характеру Монти и Натан не походили друг на друга, но у них получился удачный и прибыльный деловой союз, причем первый выступал в роли брокера для второго. На рынке царило оживление в связи с войнами в Европе, и в 1819 году Монти участвовал в первой крупной сделке свояка от лица государства – займе на 12 миллионов фунтов под 3 процента.

Война не давала опуститься ценам на зерно и производственные товары, и землевладельцы с промышленниками часто прибегали к займам. Потребление на душу населения возрастало, как и количество потребителей. Между 1793 и 1814 годами население увеличилось с 8,5 миллиона почти до 11 миллионов человек, то есть больше, чем за весь предыдущий век.

После окончания Наполеоновских войн в начале 1820-х на рынке тут же возник спекулятивный бум, который в 1825 году окончился крахом и привел к катастрофическим последствиям. Естественно, что к такой видной фигуре в Сити, как Монтефиоре, часто обращались за помощью. В феврале 1825 года, например, его попросили стать директором компании, созданной для строительства канала через Панамский перешеек. Монтефиоре посчитал его нежизнеспособным проектом. Тридцать лет спустя де Лессепс[18] пригласил его присоединиться к компании по сооружению Суэцкого канала. И опять он счел благоразумным отказаться.

Однако он все же принял участие в трех крупных концернах. Одним из них был Провинциальный банк Ирландии, экономическое подразделение Католической ассоциации Дэниэла О’Коннелла[19]. Монтефиоре помог учредить банк при поддержке своего родственника Джейкоба Монтефиоре, Ральфа Рикардо (члена старинной семьи голландских евреев, принявших христианство), Томаса Спринга Райса[20] и самого О’Коннелла. Монти оставался членом совета директоров и специально приезжал в Дублин, чтобы выдать первый банкнот. ПБИ был одним из первых акционерных коммерческих банков. Он быстро преуспел и продолжает преуспевать по сию пору как один из сохранившихся независимых банков Ирландской республики.

Другое предприятие, в котором участвовал Монтефиоре, но которое оказалось не таким прибыльным, по крайней мере в первые годы, была Имперская континентальная газовая ассоциация. Идея поставлять газ по трубам в города континентальной Европы появилась у генерал-майора сэра Уильяма Конгрива, военного инженера и изобретателя боевой ракеты, который учредил компанию вместе с депутатом парламента Матиасом Этвудом, Исааком Лионом Голдсмидом (сыном Ашера Голдсмида, племянником покойных Бенджамина и Абрахама) и Монтефиоре в качестве членов правления. Она открылась в декабре 1824 года с номинальным капиталом в 2 миллиона фунтов – «в то время, когда размеры британского капитала вышли за рамки всего, что было прежде», как утверждалось в проспекте компании. Однако пузырь вот-вот должен был лопнуть. В разных проектах Газовой ассоциации начали проявляться болезни роста, и они требовали больших финансовых вложений, чем ожидалось. Дивидендов не выплачивалось вовсе, наоборот, ассоциация стала искать дополнительные средства, и в 1831 году Монтефиоре пришлось уговаривать содиректоров не расширять операции, пока не будет выплачен хоть один дивиденд. Прошло много лет, прежде чем это произошло, и за первые 17 лет в качестве члена правления Монти не получил с этого ни единого пенни.

В письме в «Морнинг кроникл» от января 1826 года автор обвинял трех директоров, включая и Монтефиоре, в незаконном присвоении 60 тысяч фунтов в корыстных целях. Однако не было представлено никаких доказательств, и затем газета забрала обвинения назад и извинилась.

Дела компании постепенно пошли на лад. В 1834 году она выплатила дивиденды в размере 6 процентов от вложенного капитала, а к 1840 году они выросли до 10,3 процента. Резервы тоже увеличивались и к 1869 году превзошли подписной капитал компании. Правление предложило выпустить бонусные акции. Председатель правления Матиас Этвуд возражал на том основании, что ассоциация всего лишь является арендатором и что значительные резервы нужны на тот непредвиденный случай, если какой-либо договор аренды будет отменен. Компромисса достичь не удалось. Этвуд ушел в отставку, и председателем стал Монтефиоре. Монти тогда было уже восемьдесят шесть, и вскоре он уступил место человеку помоложе, но продолжал посещать заседания правления вплоть до своего столетия. В 1834 году за труды в правлении ассоциации его избрали почетным членом Королевского научного общества.

Самым крупным предприятием, которым занимался Монти, стала компания Alliance Assurance («Альянс»). Между 1800 и 1870 годами открылось более 500 новых страховых компаний, и большая их часть возникла в годы беспорядочного бума 1824–1825 годов и потом зачахла, как только лопнул пузырь. Некоторые были откровенно мошенническими. Другим, хотя они и формировались под солидным патронажем, не хватило капитала. Третьи не вполне разобрались в тонкостях страхового бизнеса.

«Альянс» такими недостатками не страдал.

Идея этой компании зародилась у Монтефиоре, который прикинул, сколько бизнеса он сам и его деловые партнеры должны отдавать в руки чужих страховых компаний, и сказал Ротшильду, что этих операций хватило бы для того, чтобы открыть собственную фирму. Ротшильд не возражал, и тогда они пригласили к участию Фрэнсиса Бэринга из «Братьев Бэринг», Сэмюэла Герни из «Оверенд и Герни» и Джона Ирвинга (будущего канцлера казначейства) присоединиться к ним в этом деле. Трудно было бы собрать в одном предприятии пять человек с более громкими именами. А без громких имен было не обойтись. Монтефиоре хотел создать такой концерн, который сразу же приобрел бы репутацию среди широкой публики. Упомянутая пятерка назначила себя пожизненными президентами компании. В своем проспекте они не столько приглашали подписчиков, сколько излагали условия, при которых публике будет позволено подписаться. Проспект очень мало раскрывал цели компании и заявлял, что председатели и директора рассчитывают на полную свободу действий. Вдобавок каждый акционер был обязан застраховаться на сумму, равную сумме его подписки, на случай пожара или на 1000 фунтов в отделе страхования жизни. Требовалась сумма в 5 миллионов фунтов – неслыханная для подобного предприятия в те времена. И тем не менее желающих отыскалось даже слишком много, и компания стала расти и шириться во все стороны.

«Альянс» открыл свои филиалы на континенте, в США и по всей империи. Компания потеряла 40 тысяч фунтов после сильного пожара в Гамбурге 1862 года и еще 690 тысяч в Сан-Франциско в результате землетрясения 1906 года, но подобные убытки переносила спокойно. Число сделок по страхованию жизни увеличилось почти в двадцать раз. Чуть ли не до последнего своего дня Монтефиоре продолжал живейшим образом интересоваться бизнесом и заседал в правлении еще долго после того, как умерли остальные первые президенты. «Среди деловых предприятий, деятельности которых способствовал сэр Мозес в ходе своей долгой и плодотворной жизни, – заявляла компания в честь его столетнего юбилея, – нет более успешного или более обязанного его мудрости и рассудительности, нежели «Альянс», президентом которого он оставался со дня основания в 1824 году».

Хотя Монти активно занимался множеством предприятий, он не позволял бизнесу полностью завладевать его временем. Вот запись в его дневнике от 1820 года о типичном дне: «С Божьего благословения, встать, помолиться в 7 часов. Завтрак в 9. Если буду в Лондоне, посетить биржу в 10. Поужинать в 5. Читать, писать, учить иврит и французский, если будет возможность, в 6. Читать Библию и молиться в 10. Затем лечь спать».

В 1824 году, вскоре после открытия «Альянса», он отдалился от бизнеса, хотя оставался на руководящих постах в различных концернах. Продал свое место на бирже и посвятил себя главным образом работе на благо общества. На него сильно повлияла смерть младшего брата Абрахама, и вихрь деловых спекуляций и царящая на рынке лихорадка стали лишать душевного покоя. Но в первую очередь он чувствовал, что уже сделал достаточно. Как и во всех важнейших решениях своей жизни, он обратился за одобрением и поддержкой к жене. «Благодари Бога и будь доволен» – так ответила она ему. Мы не знаем конкретную величину того, чем ему следовало быть довольным, но после ухода от дел он прожил еще шестьдесят лет, активно тратил (больше на других людей, чем на себя) и оставил 310 тысяч наследства – так что сумма, по всей видимости, превышала 1 миллион фунтов.

В 1825 году Монтефиоре переехали из Нью-Корта, где начинали семейную жизнь и где теперь располагалась контора «Альянса», на Грин-стрит, а оттуда через некоторое время на Парк-Лейн, в дом номер 99. Этот дом стоит до сих пор.

И Монти, и его жена очень любили сельскую жизнь и еще в первые годы брака купили небольшое поместье – Тенби-Лодж-Фарм возле Тонбриджа. Однако в 1830 году он приобрел Ист-Клифф-Лодж – просторную виллу, стоявшую на 13 акрах земли на восточном краю Рамсгита, псевдоготическое сооружение со шпилями и бойницами и балконом, выходящим на море. В путеводителе по местным достопримечательностям обеденный зал описывался так: «Самый элегантный образец готической жилой архитектуры в Англии». Земли поместья доходили до самого края утеса, в котором были проделаны подземные коридоры – по слухам, контрабандистами – и вели от дома к морю.

Имение, идиллическое во многих отношениях, не имело одного важного удобства – синагоги. Монти тут же нанял кузена – архитектора Дэвида Мокатту. Из Иерусалима доставили священную землю, из Италии – мрамор и набрали целую армию всевозможных мастеров работать над резьбой и отделкой. В июне 1833 года – в двадцать первую годовщину свадьбы – строительство было закончено. Отметить это событие съехалась большая часть Родни. Главные раввины ашкеназской и сефардской общин приехали освятить здание. После церемонии последовал банкет. Оркестр из двадцати четырех музыкантов развлекал гостей в столовой. Другой оркестр играл на лужайке. Полночь озарилась сиянием шумного фейерверка.

И это было только начало рамсгитской синагоги. Ей нужен был священнослужитель. Монти привез его и построил ему дом. Для службы необходим минимум присутствующих – десять мужчин. Монти построил колледж для пожилых ученых, которые составляли этот минимум и, помимо жилья и стола, получали пенсион. Благочестивый иудей должен кошерно питаться. Монти привез шохета и поселил его в отдельном доме. Со временем он основал в Ист-Клиффе немалую колонию евреев и чувствовал большое удовлетворение, когда вместе с женой по пятницам, когда солнце клонилось к закату, шагал в свою синагогу, обдуваеый морским бризом, чтобы прибавить свой голос к знакомым песнопениям субботней службы.

Придем, воспоем же пред Господом,

Возликуем пред твердыней спасения нашего,

Встретим его благодарственными приношениями,

Восславим его радостными песнопениями.

Ибо Господь – великий Бог,

Великий Владыка над всеми богами…

Все оставались до праздничного кидуша[21]. Монтефиоре часто задерживался на час-два послушать беседу или почитать ученые книги. Для своего класса он был знатоком и эрудитом. Он запомнил кое-что из дядюшкиных наставлений и прибавил к этому то многое, что вынес из долгих часов, проведенных за чтением. Однако сам он осознавал, что до настоящей учености ему далеко. Однако он любил знания и общество знатоков и часто вступал в ученые дискуссии и продолжал их на обратном пути домой.

Когда в 1862 году умерла его жена, Монти построил в Рамсгите еврейский богословский колледж ее памяти и нашел некоторое утешение среди ученых и древних книг и рукописей, которые он же им подарил. На холодном кентском мысу он воссоздал маленький Иерусалим.

Однако творение его рук ненадолго пережило своего создателя. В конце века колледж закрылся после скандала с участием нескольких студентов. (Их обвинили в поступках, недостойных будущих раввинов и джентльменов.) Его миниатюрный Колледж Всех Душ Праведно Усопших сломали. Построенные им дома обветшали и развалились. Его дом снесли, а в поместье теперь общественный парк.

Синагога же стоит, все такая же красивая, хорошо сохраненная, но редко посещаемая. Ряды сидений пустуют в тишине. Наверху, у восточной стены, возле ковчега, стоит огромный обитый кожей трон с глубокими морщинами от времени и износа. Глядя на него, невольно ловишь себя на мысли о том, что в те времена на свете все-таки были великаны.

Глава 6

Дамасское дело

5 февраля 1840 года бесследно исчезли отец Томазо, монах капуцинского монастыря в Дамаске, и его слуга Ибрагим. Начали поиски в еврейском квартале, и 9 февраля схватили брадобрея с одной из беднейших улиц квартала по имени Соломон. Его били и пытали, пока не вырвали признание в том, что ему заплатили 300 пиастров за то, чтобы он убил монаха, и взяли его кровь для приготовления мацы – пресного хлеба, который едят на Песах. В качестве соучастников он назвал Аарона и Иосифа Арари, Иосифа Леньядо, Моисея Абулафию и других – почти все они были зажиточными еврейскими купцами, видными жителями Дамаска. Они были известны всем евреям города, и, вероятно, их имена первыми пришли ему на ум. Последовали новые аресты. Новые избиения. Новые пытки. Новые признания. И новые аресты. Прежде чем закончилось следствие, в тюрьме оказалось более ста человек. Среди них было пятьдесят три ребенка в возрасте между четырьмя и восемью годами, которых 28 дней продержали в цепях на хлебе и воде в расчете на то, что их удастся заставить признаться в том, что им хоть что-то известно о преступлении.

Это, можно сказать, была худшая мука, хотя и физические пытки были и без того чудовищны. Заключенных пороли кнутами, срывая куски мяса с тел. Им сдавливали головы так, что глаза едва не вылезали из орбит. Загоняли шипы под ногти. Заставляли стоять без сна несколько дней подряд, а если они засыпали, их будили штыками. Другие пытки не поддаются описанию. И они признавались. Признания плохо совпадали друг с другом, но тем не менее убедили губернатора Дамаска Шериф-пашу в том, что виновные у него в руках.

Но где же тело Томазо? Где же его кровь? До Песаха оставалось еще шесть недель, и, если кровь взяли на мацу, значит, она должна где-то быть.

Впервые в использовании человеческой крови в ритуальных целях римляне обвинили ранних христиан. Христиане, в свою очередь, обратили обвинение против евреев. Еще в 1247 году папа Иннокентий IV осудил кровавый навет, признав его беспочвенным наговором, но на протяжении всех веков к нему прибегали раз за разом с ужасными последствиями. Уже в 1911 году в России судили Менделя Бейлиса по обвинению в ритуальном убийстве. В данном случае нетипично то, что обвинение предъявили в мусульманской стране. Но в 1840 году Сирия, номинально входя во владения султана, на самом деле находилась под властью паши Мухаммеда-Али, правителя Египта и французского протеже. Более того, европейцы обладали правами экстерриториальности в Леванте. Томазо, хотя происходил из Италии, был монахом французского монастыря, и французский консул Ратти-Ментон подстегивал и направлял следствие в нужную ему сторону.

Затем вызвали астрологов. Они подтвердили показания брадобрея Соломона и для убедительности назвали еще несколько видных дамасских евреев в качестве убийц слуги монаха. Однако вещественные доказательства по-прежнему отсутствовали. Но 2 марта, через 25 дней после исчезновения Томазо, обнаружилась улика.

Мурад эль-Фаллат, один из слуг Арари, заявил, что на самом деле это он убил монаха по приказу хозяина в присутствии других обвиняемых, а останки сбросил в канализацию. Хотя его слова противоречили показаниям Соломона, Шериф-пашу и Ратти-Ментона это не волновало. Они перекрыли водопровод, обыскали канализацию и возле лавки мясника в грязи и отбросах нашли остатки хрящей, мяса и костей – и кусок ткани, обрывок, как им показалось, монашеского капюшона. В Дамаске не нашлось врачей, которые бы вне всяких сомнений установили, чьи это останки – животного или человека, а если человека, то именно отца Томазо, и никого иного. Один врач сказал, что это баран. Ратти-Ментон, однако, удовлетворился тем, что это останки священника. Он велел собрать их и похоронить с приличествующими христианину обрядами.

Сирийским властям думалось, что дело практически закрыто. Но где же кровь? Шериф-паша с новой яростью обрушился на заключенных. Тюремщики опять взялись за палки и штыки. И вновь полились признания. Кровь в бутылке у Моисея Абулафии, сказал один. Тогда Шериф-паша взялся за Абулафию, но тот все отрицал. Его избили палками по пяткам. Сто ударов. Двести. Тысяча… но все без толку. Наконец, под новой пыткой он, задыхаясь, пролепетал, что бутылка лежит в ящике в его доме. Где в доме? В каком ящике? Абулафия был слишком слаб, чтобы ходить, и четыре солдата отнесли его в дом. Стали искать ящик. Нашли только крупную сумму денег. Абулафия надеялся, что губернатор удовольствуется деньгами вместо крови. Но Шериф-паша, на которого наседал Ратти-Ментон, был настроен слишком решительно, чтобы остановиться даже за взятку. Абулафию тут же отнесли назад в тюрьму. Там из него чуть не выбили последние остатки жизни, пока он не согласился принять ислам. Двое заключенных умерли под пытками. Остальных Ратти-Ментон потребовал казнить.

Дамасские евреи пришли в ужас. Те, кто мог, бежали. Остальные сбились в кучу, беспомощные, обезумевшие от страха. Султан был слишком далеко, чтобы чего-то добиться. От Мухаммед-Али-паши помощи ждать было нечего. А сами они были слишком сломлены, слишком слабы и слишком малочисленны.

В довершение всего родосских евреев – Родос тогда входил в состав Османской империи – обвинили в похищении и убийстве в ритуальных целях ребенка-христианина. Там судебное следствие все же установило истинные факты дела и оправдало евреев, хотя некоторым из них пришлось посидеть в тюрьме и испытать на себе избиения и пытки. Следствие заняло несколько месяцев, и все это время антиеврейские настроения были очень сильны. В Бейруте и Смирне прошли погромы, и дамасские евреи жили под дамокловым мечом массовой резни.

В феврале и марте британская пресса эпизодически сообщала новости о постигшей их беде. В апреле в контору фирмы «Н.М. Ротшильд» пришел призыв о помощи от главного раввина Константинополя с изложением хроники событий. Барон Лайонел сразу же озвучил его на заседании Совета представителей британских евреев.

Заседание проходило в Гровенор-Гейте, в доме сэра Мозеса Монтефиоре на Парк-Лейн, под председательством Джозефа Гаттереса Энрикеса. Среди присутствующих, помимо Монтефиоре и Лайонела де Ротшильда, были Джейкоб Монтефиоре, Исаак Лион Голдсмид и его сын Фрэнсис, А.А. Голдсмид, Дэвид Саломоне (будущий лорд-мэр Лондона), Мозес Мокатта, Айзек, Генри и Луис Коэны, С.Дж. Уэйли и Хиам Геделла. Одни были из ашкеназов, другие из сефардов. Почти все приходились родственниками Монтефиоре. Также присутствовал месье Адольф Кремьё, ведущий французский юрист и будущий министр юстиции, вице-президент Центральной консистории французских израильтян (примерный французский эквивалент Совета представителей британских евреев). Президентом консистории был (и остается) представитель семейства Ротшильд.

Делегация в составе Энрикеса, Ротшильда, двух Монтефиоре, трех Голдсмидов и Дэвида Саломонса обратилась к лорду Палмерстону на Даунинг-стрит. Палмерстон отнесся к ним с большим сочувствием и пообещал применить все свое влияние, чтобы воздействовать на султана и Мухаммед-Али-пашу для свершения правосудия.

Австрийский консул в Дамаске господин Мерлато сострадал и оказывал помощь евреям и более чем скептически глядел на тактику Ратти-Ментона и все его манипуляции с этим делом. Австрийский канцлер Меттерних направил письмо Мухаммед-Али-паше, призывая его к милосердию.

Паша, обеспокоенный создающимся давлением, обещал провести непредвзятое расследование. Кошле, французский консул в Александрии, выразил протест, и свой голос к нему прибавила в Париже клерикальная партия депутатов. Расследование отменили.

Лондон был оскорблен. Вопрос поднимали в палате общин, и сэр Роберт Пиль[22] потребовал, чтобы правительство оказало давление на сирийские власти ради торжества справедливости. По всей стране поднимались протесты. 3 июля многочисленная демонстрация прошла у Мэншн-Хаус[23]. Среди выступавших были лорд-мэр сэр Чепмен Маршалл, Джон Абель Смит[24], Сэмюэл Герни, Дэниэл О’Коннелл и поэт Томас Кэмпбелл. Оратор за оратором поднимались, чтобы осудить дамасские зверства и выразить свои симпатии евреям. Но симпатий было недостаточно.

Монти, который к тому времени сменил Энрикеса в качестве президента Совета представителей, постановил, что осталось только одно – лично встретиться с Мухаммед-Али-пашой. Кремье согласился ехать вместе с ним.

В 1833 году Мухаммед-Али-паша захватил Сирию, отобрав ее у своего турецкого государя. Через семь лет провинция восстала против его правления, и султан, увидев возможность отомстить за прежнее поражение, двинул войска на юг, но снова был разгромлен. Его флот сдался. Его армию загнали в Анатолию. Ему пришлось обратиться за помощью на Запад. Палмерстон, обеспокоенный французским вмешательством в египетские победы, твердо решил приструнить Мухаммед-Али-пашу. 15 июля в Лондоне была подписана Конвенция по умиротворению Леванта между Великобританией, Россией, Австрией и Пруссией. Эта конвенция поставила Мухаммед-Али-паше ультиматум – уйти из Анатолии и помириться с султаном, либо ему придется иметь дело с альянсом европейских держав. Чтобы продемонстрировать серьезность намерений, Палмерстон приказал военной эскадре под командованием адмирала Стопфорда блокировать сирийское побережье.

Вот в такой-то напряженной и сумбурной ситуации Монтефиоре и готовился к своей миссии. Его вновь принял Палмерстон и пообещал ему любые рекомендательные письма, а незадолго до отъезда его приняла у себя королева. 4 августа в сопровождении леди Монтефиоре и группы специалистов по восточным делам и других помощников он высадился в Александрии.

Он сразу же поспешал встретиться с главными раввинами города, чтобы узнать новости из Дамаска, и посетил британского консула полковника Ходжеса, а также французского, австрийского и прусского консулов и в конце направился в русское консульство, но оказалось, что консул уже в кровати и спит. Монтефиоре вернулся к себе в гостиницу в 2 часа ночи и встал через три часа. В восемь часов утра, одетый в платье шерифа[25] лондонского Сити (эту честь ему оказали за несколькими годами ранее), в сопровождении полковника Ходжеса он явился к Мухаммед-Али-паше.

При нем была длинная петиция, однако паша принял его без большого энтузиазма и в этот раз и во все другие, которые ему удалось устроить. Мухаммед-Али был готов разговаривать на любую тему, только не о Дамаске, и в конце концов Монтефиоре собрал консулов всех главных европейских держав, кроме Франции, и представил свою петицию через них. Это произвело немедленный эффект, и паша предложил отпустить заключенных евреев из тюрем и забыть всю эту печальную историю. «Они хотят замести под ковер это чудовищное дело, – сказал Монтефиоре. – Я на это никогда не пойду».

Он провел уже две недели под жгучим солнцем Александрии, бегая от консула к консулу, из дворца во дворец, устраивая встречи, составляя петиции, и все это практически без толку. Мысль о дамасских пленниках не давала ему покоя. Надвигалась угроза войны, и все это вместе – напряжение, зной, общее чувство фрустрации – высасывало из него силы и терпение.

Тогда Кошле выдвинул план. Он предложил, чтобы паша заявил, будто бы Томазо убили те евреи, которые умерли в застенках, по каким-то своим личным мотивам, а тех, кто уцелел, выпустил как невиновных и сделал публичное заявление о том, что в еврейской религии нет разрешения использовать человеческую кровь. Монтефиоре на миг лишился дара речи. Ни за что не согласится на такой план, вскричал он. Не позволит, чтобы людей, которые уже мученически погибли, вдобавок обвинили в преступлении, которого они не совершали, да и не могли совершить.

Его объяли такие горькие чувства, что он хотел было пойти прямиком к паше и высказать ему все, что думает. Кремье удержал его. Британский флот находился у побережья возле Бейрута, собираясь высадиться. Это было не самое подходящее время для демарша.

Лето становилось все жарче и душнее, но Монтефиоре все носился туда-сюда по жаре. Леди Монтефиоре падала в обмороки и слегла с лихорадкой, которая лишь усилила тревоги ее супруга.

Началась лихорадочная дипломатическая активность. Капитан британского корабля «Беллерофон» явился к сэру Мозесу и предложил доставить его с помощниками на борт; он в любой момент ожидал начала военных действий.

Сэр Мозес остался. Напряжение немного спало. Он снова пришел к паше, и на этот раз его приняли даже с некоторым радушием. Сэр Мозес напомнил о петиции, которую представил почти четыре недели назад. Паша уверил, что не забыл о ней. Он непременно распорядится освободить заключенных. Сэру Мозесу этого было мало, он хотел правосудия для несправедливо обвиненных и наказания для реальных виновников. Но понимал, что освобождение заключенных – это лучшее, на что он может надеяться в данной запутанной ситуации. На следующий день паша подготовил соответствующий фирман. Доктор Лоу, секретарь сэра Мозеса, знаток арабского, обратил внимание на то, что заключенных не освобождают как честных людей, а даруют прощение. Сэр Мозес, сказал он, ни за что на это не согласится – признание невиновности жертв лежит в основе всей его миссии. Паша решил не вступать в дальнейшие дискуссии и тут же внес изменения в документ. 5 сентября пленники получили свободу.

Когда сэр Мозес явился к Мухаммеду-Али, чтобы поблагодарить, его отвели в сторонку и спросили, не может ли он оказать одну маленькую услугу. Египет, сказал паша, часто заказывает вооружение из Британии, которое поставляется с задержками, может быть, потому, что производители не уверены в его платежеспособности. Так вот не может ли Монтефиоре выступить в качестве своего рода экспортного банка-поручителя. Паша заверил его, что ему никогда, никогда не придется делать никаких авансовых платежей, он просто будет гарантировать поступление средств. Монтефиоре не хотелось соглашаться, но он сказал, что посмотрит, нельзя ли что-нибудь сделать. А сделать, вероятно, он мог немало, ведь между ним и правящей семьей Египта завязалась близкая дружба, и отпрыски египетского правителя, приезжая в Лондон, часто использовали его дом в Гровенор-Гейте в качестве гостиницы.

Кремье вернулся в Париж. Монтефиоре поехал в Константинополь, намереваясь поговорить с султаном. Случаи с кровавым наветом вспыхивали по всей Османской империи, один оговор провоцировал другой, и сэр Мозес решил добраться до самой сути дела. По прибытии его встретили с кавалерийским эскортом, провели по веренице мраморных залов мимо склонившихся вельмож, и наконец он предстал перед монаршей особой султана Абдул-Меджида.

Султан выслушал его ходатайство с самым пылким сочувствием, издал фирман, снимающий обвинения с евреев и их религии, объявив кровавый навет «чистейшей клеветой» и постановив, что «еврейский народ будет обладать теми же правами и привилегиями, которые имеют множество других подвластных нам народов» и «будет пользоваться защитой и покровительством».

Оставался еще один вопрос, который не давал покоя сэру Мозесу. В Дамаске над тем местом, где, по мнению Ратти-Ментона, нашли останки брата Томазо, капуцины поместили надпись: «Здесь покоятся кости отца Томазо с Сардинии, миссионера-капуцина, убитого евреями 5 февраля 1840 года».

Сэр Мозес увидел в этом клевету на еврейский народ и на обратном пути на родину остановился в Риме, чтобы выразить протест кардиналу Ривероле, главе капуцинского ордена, показать ему фирман, свидетельствующий о невиновности евреев, и призвать убрать позорящую надпись. Кардинал посмотрел на документ и сказал, что велит убрать надпись, даже если этот фирман куплен на деньги Ротшильдов. Сэр Мозес тут же горячо перебил его. Он никогда не пытался добиться справедливости при помощи подкупа и не собирается этого делать. Прелат, не привыкший ни к тому, чтобы его перебивали, ни к тому, чтобы с ним спорили, тем более повысив голос, растерялся и не желал долее обсуждать это дело. Клеветническую надпись в конце концов убрали, но в Риме, похоже, верили, что евреи все же убили отца Томазо, а их освобождение было куплено за деньги.

Много лет спустя, когда сэр Мозес вновь приехал в Рим по другому делу милосердия, это убеждение никуда не делось, и кардинал как бы между прочим спросил его, сколько золота он заплатил за фирман.

Сэр Мозес поднялся во весь свой гигантский рост и навис над низеньким сморщенным прелатом…

– Не больше, чем я дал вашему лакею за то, чтоб он повесил мое пальто у вас в прихожей, – парировал он.

У дамасского дела был постскриптум.

В 1859 году в Сирии произошло восстание друзов, направленное в первую очередь против христиан. Племена спустились с гор и опустошили целые поселки и деревни на своем пути. Сотни христиан погибли. Тысячи бежали, спасая жизнь, и скитались по пустыне без еды и крова, и на них могли напасть в любой момент. В то время сэр Мозес находился в Рамсгите. Он прочел об этом в «Таймс» и тут же сел составлять письмо. Затем он велел подать экипаж и поехал на Принтинг-Хаус-сквер, чтобы доставить его лично. В письме он выступал от имени беженцев и сам пожертвовал в фонд помощи 200 фунтов. За ним последовали и другие, и было собрано 22 500 фунтов.

Для некоторых из тех, кто помнил дамасское дело, это стало примером еврейского великодушия. Для других это было подтверждение виновности евреев. Про акцию Монтефиоре говорили, что это «деньги для успокоения совести».

Глава 7

Эмансипация

Для зевак, выстроившихся на протяжении 8-мильного пути между Ганнерсбери и Кенсингтоном, это могла быть еще одна коронационная процессия. Викторию короновали в июне 1838 года. Дворяне, слетевшиеся по такой оказии в Лондон, остались, чтобы продолжить празднества блестящей вереницей званых ужинов и балов.

«Лондон кишит иностранцами, – писал Дизраэли сестре, – от разных посольств явилось целых двести важных особ, никак не меньше… И каждую ночь видно, как они разъезжают в своих парадных мундирах и сверкают орденскими звездами – как будто с наступлением рассвета их кареты не превращаются в тыквы».

Леди Солсбери дала бал 3 июля, леди Лондондерри – банкет 10 июля. Через несколько дней пришла очередь сравнительно нового лица на этой лондонской сцене – баронессы Лайонел де Ротшильд. Место действия – Ганнерсбери-парк, возможно, пробудило некоторые воспоминания кое у кого из гостей постарше. Когда-то там жила принцесса Амалия, дочь Георга II.

Более пятисот гостей съехалось в Ганнерсбери. На лужайках раскинулись райские кущи с шатрами и навесами. Один оркестр играл на террасе, другой – у озера. Гости прохаживались по изысканным угодьям, восхищаясь беседками, увитыми плетущимися розами, клумбами гелиотропов, останавливаясь полюбоваться на расхаживающих павлинов и лебедей на водной глади. Фуршет был мечтой чревоугодника, но яства были с таким изяществом уложены под огромным шатром, что порой гости не решались наполнить свою тарелку, чтобы не испортить красоту.

Вечером состоялся банкет. Баронесса сидела между двумя герцогами королевской крови – принцем Георгом Кембриджским и герцогом Сассекским. Также присутствовали герцог и герцогиня Сомерсет, герцогиня Ричмонд, герцог Девонширский, маркиз Лондондерри. Среди собравшихся было два бывших премьер-министра – Веллингтон и Мельбурн – и пара будущих премьер-министров – Рассел и Дизраэли. Казалось, туда явились все английские знаменитости и немалая часть европейских: князь и княгиня Шварценберг из Австрии, князь Эстерхази из Венгрии, маршал Сульт из Франции и целая россыпь германских князьков.

Развлекали гостей самые прославленные оперные знаменитости – Гризи, Лаблаш, Тамбурини, Рубини. Окончился вечер балом. «Это было одно из самых восхитительных событий сезона», – писала «Придворная газета», явно преуменьшая.

Однако хозяин вечера, друг королей, первый банкир Англии, один из влиятельнейших (и один из богатейших) людей Европы, не имел некоторых прав, которыми обладал даже самый мелкий клерк у него в конторе.

Ротшильды были евреями, и, хотя евреи в Англии пользовались правами и привилегиями, недоступными единоверцам на континенте, их эмансипация была далеко не полной. Доктрину лорда Кока, гласившую, что иудеи по закону являются вечными врагами короля и веры, «поскольку между ними, как и дьяволами, которым они служат, и христианами не может быть мира», подтвердил английский суд уже в 1818 году.

Евреи не допускались к государственной службе. Они не могли стать членами парламента. Не могли они служить и в муниципалитетах – а еще их можно было лишить права голоса. Им не разрешалось поступать в университеты, то есть для них в буквальном смысле слова существовал запрет на определенные профессии. До 1828 года число евреев на Лондонской бирже ограничивалось двенадцатью. До 1831 года они не могли стать полноправными гражданами лондонского Сити – и таким образом не имени права заниматься розничной торговлей в пределах города.

Большинство этих ограничений касалось также католиков и диссентеров[26]. Отмена Акта о присяге и Акта о корпорациях в 1828 году освободила диссентеров от ограничений в правах и могла бы сделать то же самое и для евреев. Однако по настоянию епископа Лландаффского, в присягу, которую должен был принести любой государственный служащий при вступлении в должность, внесли слова «клянусь истинной христианской верой». Эти четыре слова встали перед иудеями непреодолимой преградой.

Не все эти ограничения были тягостными, они не затрагивали многих, может быть, даже большинство евреев. Для сапожника из Хокстона или портного из Уайтчепела не имело значения, что ему никогда не стать лорд-мэром Лондона или высоким шерифом Кента. Один уайтчепелский еврей, когда его попросили пожертвовать на кампанию за эмансипацию, возразил: «Если Ротшильду нужна эмансипация, пусть Ротшильд за нее и платит».

Однако для Родни эти законы были оскорбительны. Они родились в Англии и гордились званием англичан, но их все так же не допускали в самые вожделенные институты власти и главный поток общественной жизни. Их не принимали, а всего лишь терпели. Они властвовали в своих мелких общинах и мечтали найти более широкий выход для своих талантов и пыла. Они не желали быть гражданами второго сорта.

В 1829 году, когда обсуждался билль об эмансипации католиков, была сделана попытка хотя бы отчасти эмансипировать евреев. Ее главным инициатором был Исаак Лион Голдсмид, племянник Бенджамина и Абрахама Голдсмидов и сын Ашера, старшего партнера в фирме «Мокатта и Голдсмид».

Исаак Лион Голдсмид начинал свой жизненный путь самым непримечательным образом. Он родился в 1778 году и вступил в семейную фирму в 1800-м. Через шесть лет он купил место на бирже. Он активно спекулировал, опираясь на собственные средства, и нес большие убытки. Он был пионером в развитии железных дорог и участвовал в концерне по строительству линии Кройдон – Мерстем (позднее продана Южной железной дороге) и в реорганизации компании «Лондонские доки», был инициатором и председателем компании «Беркенхедские доки». Все эти предприятия не принесли ему ни большой радости, ни прибыли. «Беркенхедские доки» стали особым разочарованием и ковыляли от кризиса к кризису, пока их не выкупила «Ливерпульская корпорация».

Исаак Лион Голдсмид был одним из первых спонсоров и пожизненных президентов Имперской газовой компании. Однако он стал подозревать управляющих в нечестности и рассорился с другими директорами. Пробыв членом правления пять лет, он вышел из него. Ему пришлось вытерпеть все взаимные упреки и треволнения первого этапа и при этом остаться без плодов последующих лет.

Как кредитный брокер он добился большего успеха и помог получить займы Португалии, Бразилии и Османской империи. Восстание в Бразилии против португальского господства в 1822 году и ее последующая независимость чрезвычайно осложнили фискальные отношения между двумя странами и их кредиторами. Было неясно, на ком лежит обязанность по обслуживанию уже выданных займов. Последовали бесконечные переговоры. В конце концов Исаака Лиона Голдсмида попросили выступить арбитром между всеми участвующими сторонами, что он и сделал к всеобщему удовлетворению, и в 1845 году благодарная королева Португалии сделала его бароном.

Исаак Лион Голдсмид был учеником Иеремии Бентама, другом Роберта Оуэна, Джеймса Милля, Давида Рикардо и Уильяма Уилберфорса[27]. Он верил в присущее человеку внутреннее благородство; в то, что нужно лишь улучшить обстоятельства жизни человека, чтобы улучшить его самого. Не было таких прогрессивных начинаний, будь то отмена рабства или тюремная реформа, общественное образование или здравоохранение, которые не получили бы от него поддержки. Он щедро жертвовал на Лондонский институт развития литературы и полезных знаний на Финсбери-Серкус и принимал живейшее участие в создании Лондонского университета.

Учредить университет в столице задумал его друг, поэт Томас Кэмпбелл – диссентер-либерал, мечтавший о таком учебном заведении, которое было бы свободно от священников и всех сектантских предрассудков. Этот замысел, конечно, сразу же привлек внимание евреев и других групп, которым не разрешалось поступать в старинные учебные заведения Англии.

В 1826 году Исаак Лион Голдсмид образовал совет для продвижения идеи такого университета вместе с Александером Бэрингом (из «Братьев Бэринг»), лордом Джоном Расселом, Джорджем Беркбеком (основателем Института механики), Джеймсом Миллем, Закари Маколеем и герцогом Норфолком. От иудеев в совет вошло шесть членов: Исаак Лион Голдсмид, его кузен Аарон, Абрахам и Мозес Мокатта, Натан де Ротшильд и Джордж Мэгнус.

В основном предварительная проработка плана происходила на неформальных встречах в Сент-Джонс-Лодже – красивом доме Исаака Лиона Голдсмида в Риджентс-парке. Его супруга Изабелла, на которой он женился в 1804 году, приходилась ему двоюродной сестрой – она была дочерью Абрахама Голдсмида. Она держала изящный салон, где в разные времена принимала молодого Мендельсона, принца Альфреда, сына королевы Виктории, а однажды и саму Викторию.

Открытие Института механики получило всеобщее одобрение, а вот идею нового университета сочли довольно самонадеянной, и одна газета отвергла ее, отрекомендовав ее как «мошенническое училище, организованное вскладчину для мальчишек-кокни… обстряпанное в сезон дутых акций, которыми торгуют ажиотеры, вексельные брокеры и евреи».

Но Исаака Лиона Голдсмида было не поколебать. Он купил нынешний участок на Гауэр-стрит за 30 тысяч фунтов под свою ответственность и на собственный страх и риск. 30 апреля 1829 года герцог Сассекский – близкий друг семейства Голдсмид и горячий сторонник еврейской эмансипации – заложил камень в фундамент будущего Лондонского университета (позднее получившего название Университетский колледж). Лишь через десять лет правительство дало университету право присваивать ученые степени, но преподавать в нем начали сразу же.

С 1827 года до момента, когда в 1871 году отмена Акта о присяге раскрыла двери Оксфорда и Кембриджа для евреев, Лондонский университет оставался высшим учебным заведением для Родни. Туда ходил Фредерик Дэвид Голдсмид, сын Исаака Лиона Голдсмида, Натаниэль де Ротшильд, сын Натана, Джейкоб Уэйли, будущий профессор политэкономии в колледже и сооснователь – вместе с Лайонелом Коэном – Объединенной синагоги, Артур Коэн, выдающийся барристер, который некоторое время был председателем в Совете представителей британских евреев, и Джордж Джессел, генеральный стряпчий и глава Государственного архива. Сэр Мозес Монтефиоре, всегда сознававший свой недостаток образования, посетил университетский курс лекций по политэкономии, когда ему шел уже семидесятый год.

Исаак Лион Голдсмид также активно участвовал в создании больницы при Университетском колледже, которую любовно называл «моя больница».

Как обнаружил Исаак Лион Голдсмид, бороться за эмансипацию своих собратьев-евреев куда труднее, чем открывать университет. Начать с того, что было неясно, все ли евреи хотят этой эмансипации. В частности, сефарды еще помнили об антиеврейских вспышках, вызванных биллем о натурализации евреев 1753 года. Даже Мозес Монтефиоре, который в остальном был храбр как лев, считал, что еще не пришло время будить спящую собаку. Евреи и так неплохо поживают, пока их терпят. С эмансипацией можно и подождать. Более того, сефарды по-прежнему не желали считаться частью единого сообщества с ашкеназами. Педанты указывали на то, что во время переселения 1656 года евреи обязались не участвовать в политических делах. Ашкеназы, не дававшие такого обязательства и не разделявшие памяти о 1753 годе, не ощущали перед собой таких преград. Меньше всего они тяготили Исаака Лиона Голдсмида. Натана де Ротшильда, склонного к некоторой нерешительности, жена известила, что, если он ничего не предпримет, она будет действовать сама. Ее сестра Джудит Монтефиоре была настроена почти так же воинственно. Сам сэр Мозес, что бы он ни думал насчет несвоевременности кампании, не мог держаться в стороне, как только задвигались шестеренки. К нему присоединился и другой выдающийся сефард – Мозес Мокатта. Синагога на Бевис-Маркс пожертвовала значительную сумму на нужды кампании. Но община сефардов как таковая не участвовала в ней.

Исаак Лион Голдсмид сумел привлечь множество сочувствующих из христиан, одни благосклонно относились к евреям в целом, а другие вообще считали религиозную дискриминацию уродливым анахронизмом. Среди них были ирландский лидер Дэниэл О’Коннелл, лорд Холланд, лорд Бексли (который в бытность свою канцлером казначейства во времена Ватерлоо нередко обращался за советом к Натану де Ротшильду), Фоксвелл Бакстон и Сэмюэл Герни (два известных квакера, с которыми Исаак Лион Голдсмид сотрудничал и в осуществлении других реформ) и Томас Бабингтон Маколей[28], который и в речах, и в сочинениях оказался самым красноречивым поборником еврейской эмансипации.

Герцог Сассекский, брат короля, оказывал их делу всяческую поддержку. Сам же король выдвигал препону за препоной. «Милорд, – как-то раз сказал он одному епископу в разговоре об эмансипации, – я отнюдь не хотел бы вмешиваться в то, как вы голосуете в парламенте, кроме как по одному вопросу – еврейскому. Надеюсь, я могу быть уверен в том, что вы всегда будете голосовать против них».

И они голосовали. Была составлена петиция, призывающая снять ограничения прав с евреев, и Натан де Ротшильд вместе с сэром Мозесом были делегированы для представления ее перед правительством. Но начались беспорядки в Ирландии и в Англии – главным образом из-за Билля о католиках. Эта пара – Монтефиоре и де Ротшильд, один высокий и широкоплечий, другой низенький и коренастый, – день за днем ходила в Вестминстерский дворец с петицией в руке, и раз за разом их отправляли восвояси, извинившись. Наконец Монтефиоре удалось на минуту завладеть вниманием лорда-канцлера, и тот сказал ему, что у администрации полно проблем с католиками и еврейский билль в довершение того им никак не поможет. Голдсмид, однако, не желал отступать и мобилизовал на борьбу своих коллег.

7 февраля 1830 года Натану пришлось обратиться к герцогу Веллингтону, тогдашнему премьер-министру, по какому-то финансовому делу. Как бы случайно у него с собой оказалась копия петиции. «Господь благословил вашу светлость силой творить добро, – сказал он. – Я молю вас хоть что-то сделать для евреев». «Дары Господни не бесконечны», – сухо ответил герцог, но все же согласился прочесть петицию. Через неделю Исаак Лион Голдсмид, Натан, его сын Лайонел и Монтефиоре явились к герцогу и услышали от него, что он не может официально поддержать эмансипацию, и тем не менее у них сложилось впечатление, что и противиться ей он не будет.

Исаак Лион Голдсмид решил твердо идти вперед, и 22 февраля вопрос вынес на обсуждение сэр Роберт Грант, выдающийся парламентарий от партии вигов. Его речь восприняли по-разному.

Главным препятствием был пункт о том, что евреям разрешается выбираться в парламент. Если бы его вычеркнули, вероятно, билль бы прошел. Монтефиоре считал, что надо брать, что дают, а остального, быть может, попросить попозже. Было в нем что-то от Фабия[29]. Исаак Лион Голдсмид, возможно, представлял себя еврейским О’Коннеллом. Он восхищался ирландским лидером и был его другом и видел, чего можно добиться несгибаемой решительностью. Его требование было – все или ничего. И вновь он увлек за собой своих колеблющихся единомышленников. 16 апреля билль обсуждали в палате общин и приняли 115 голосами против 97, то есть большинством с перевесом в 18 голосов.

21 апреля Исаак Лион Голдсмид дал обед в честь сего знаменательного события, но торжество оказалось несколько преждевременным. Противники объединились и в новом чтении провалили билль 228 голосами против 165.

Когда Совет представителей встретился для рассмотрения этого вопроса, Монти снова предположил, что, может быть, евреи просят слишком много и слишком рано. Это мнение, очевидно, разделяло и большинство присутствовавших. Исаак Лион Голдсмид выразил яростное несогласие, и все это – Монти, скрипучий консерватизм официальных еврейских вождей – стало выводить его из терпения.

Но тут вмешались внешние события. Администрация Веллингтона в конце концов пала. Его сменил лорд Грей с планом реформы палаты общин, и даже Исааку Лиону Голдсмиду пришлось признать, что, пока страну потрясают такие события, это неподходящее время для того, чтобы продавливать еврейский вопрос. Однако после того, как реформированный парламент собрался, Грант снова выставил билль на обсуждение. В апреле 1833 года он с большим перевесом прошел в нескольких чтениях в палате общин. В палате лордов, однако, он встретил неприступную стену из епископов и прочих противников и был провален 104 голосами против 54. Грант в третий раз представил билль. И вновь он прошел в палате общин и вновь был зарублен в палате лордов.

На других фронтах между тем удалось одержать несколько негромких побед. Главным инициатором их был Дэвид Саломонс, богатый брокер голландского происхождения, чьи предки поселились в Англии в середине XVIII века. Его отец Саломон Леви, судя по описанию современника, был довольно знакомым персонажем в Сити и окрестностях: «Саломонсы известны своими связями с голландскими финансами. У отца… была примечательная, характерно еврейская наружность, и, более того, он больше походил на бродячего старьевщика, чем на купца и менялу. Глядя, как он ковыляет по Бартоломью-Лейн к своей конторе в Шортерс-Корт на Трогмортон-стрит, сгорбив спину, с клюкой и коротко стриженной седой бородой, можно было подумать, учитывая, что одет он прилично, будто кто-то из уважаемых обитателей Катлер-стрит или Розмари-Лейн направляется к своему брокеру, чтобы вложить какую-нибудь мелочь. Даже имея такую незаурядную внешность, старший мистер Саломонс ни в коей мере не относился к скрягам. Он щедро давал деньги друзьям, помогал многим нуждающимся и считается добросердечным и великодушным человеком».

Дэвид, родившийся в 1797 году, унаследовал от отца доброе сердце и великодушие, хотя и не внешность. В возрасте двадцати семи лет он женился на Жанетт Коэн, внучке Леви Барента Коэна, племяннице Натана де Ротшильда и Мозеса Монтефиоре, одной из самых завидных наследниц в Англии. Церемонию провел на лужайке дома невесты в Кэнонбери главный раввин Соломон Хиршель. Монти провозгласил тост за жениха и невесту, и Саломонс ответил. Хотя его представительная внешность сразу же обращала на себя всеобщие взгляды, его речи порой заставляли их отвернуться. «Мистер Саломонс допускает только одну ошибку, – писал современник, – а именно мнит себя оратором. При статном росте и лице, говорящем о некотором уме, его врожденный недостаток, который заключается в голосе, больше напоминающем писк дешевой дудки, нежели человеческую речь, – это такое препятствие, которое, боюсь, ему никогда не преодолеть». Однако, как оказалось, это препятствие он преодолевал с настоящим апломбом.

Саломонс унаследовал одно состояние, женился на втором и увеличил оба благодаря собственной предприимчивости. Он поступил на биржу в 1823 году, стал акционером Lloyd’s и приобрел некоторую известность как авторитет по акционерным банкам.

С 1709 года банки, за исключением Банка Англии, могли действовать только в виде партнерств, и в итоге во время финансового краха 1825 года все они рухнули, словно кегли, утянув за собой друг друга. В 1826 году после упорной кампании, в которой участвовал и Саломонс, правительство приняло акт, разрешающий открытие акционерных банков в радиусе более 65 миль от Лондона. В следующие семь лет создался значительный антагонизм между Банком Англии и этими загородными банками, которым не терпелось перебраться в Лондон. Саломонс предложил разделить сферы действия: Банк Англии остается банком для банкиров, а другие отказываются от права (которым пользовались до сих пор) выпускать банкноты. Некоторые его идеи вошли в Закон о банковской хартии 1844 года.

Саломонс был среди основателей и, может быть, одним из самых влиятельных первых директоров Лондонского и Вестминстерского банка (предшественник Вестминстерского банка). Он открылся сразу же, как только акционерным банкам разрешили работать в Лондоне в 1833 году, и год спустя распахнул свои двери для публики. За несколько десятилетий он превратился в национальный банк. Саломонс был его президентом с 1859 по 1867 год.

Формально у Саломонса не было экономического образования, но он обладал интуитивным пониманием сложного характера денег и денежного рынка. Он много писал по экономическим вопросам, в том числе операциям акционерных банков, хлебных законах, колебаниях на денежном рынке и финансировании железных дорог. Акционерный принцип отнюдь не был общепризнанным, и Саломонса часто просили разъяснить его и с теоретических, и с практических позиций, и в нем поражает сочетание простого здравого смысла и необычайной дальновидности.

В 1858 году его пригласили выступить перед выборным парламентским комитетом по поводу действия Закона о банках. В предыдущем году произошел серьезный валютный кризис, и оказалось, что в законе 1844 года есть недостатки. Экономику продолжали сотрясать безумные бумы и громкие крахи. Саломонс встал на защиту закона: «Я полагаю, что коммерческий мир нельзя оградить от последствий длительного периода процветания и успеха. Я полагаю, что люди, которые много лет получают большую прибыль и ведут крупный бизнес без потерь, становятся настолько безмятежны и чрезмерно самонадеянны, что начинают думать, будто не могут понести никаких убытков; поэтому, как мне кажется, никакой человеческий институт не может заставить человека быть осмотрительным».

По его мнению, наилучший выход – это дать Банку Англии полномочия расширять или сокращать выдачу кредитов, дабы регулировать темпы экономики.

Как сказала газета «Таймс» после смерти Саломонса, Вестминстерский банк своим выдающимся успехом «и еще более акционерные банки Лондона своим развитием и важностью в большой мере обязаны его неустанной заботе и вниманию».

«Ко времени его кончины, – отмечал историк Вестминстерского банка, – эта акционерная банковская система, для становления которой он приложил так много усилий, уже успела заявить о себе на финансовом рынке и приобрести репутацию, которую уже никогда не потеряет».

У Саломонса было множество коммерческих интересов, в том числе он был директором Южноавстралийской земельной компании, попечителем Лондонской ассоциации страхования жизни и председателем Редингской, Гилфордской и Рейгетской железной дороги.

Его интерес к эмансипации носил менее академический и более непосредственный характер, чем у Исаака Лиона Голдсмида. У него были политические и общественные амбиции, которых он не скрывал. Те барьеры, которые затрагивали других только в теории, для него были личными преградами. Однако он разделял с Голдсмидом и Монтефиоре заботу о правах евреев. Он был активным прихожанином Новой синагоги, щедро жертвовал на ее благотворительность и заседал в Совете представителей. Его глубоко взволновало Дамасское дело, он помогал организовать протесты и подготовил подробную брошюру по этой теме. Его всерьез интересовали проблемы еврейского образования, и он активно старался улучшить условия жизни и поднять статус своих единоверцев, хотя и не сравнялся в этом с Монтефиоре. Иными словами, честолюбие не было его единственным или даже главным мотивом.

Каждый раз, поднимаясь на очередную ступень общественной лестницы, он чувствовал, что ведет за собой всех евреев. И это в самом деле было одной из причин, почему он сталкивался с таким мощным сопротивлением.

В свои первые годы в Сити Саломонс стал свидетелем некоторых незначительных реформ. После 1828 года был снят лимит на число брокеров-евреев. С 1831 года евреям ничто не препятствовало пользоваться всеми правами граждан Сити, и в том же году он вошел в компанию Coopers. Ливрейные компании[30] лондонского Сити когда-то были гильдиями ремесленников и торговцев, но к XIX веку уже утратили всякие признаки этого скромного происхождения и превратились в элитарные клубы банкиров и коммерсантов – правящую касту, из которой выходили олдермены[31] и мэры города.

В 1835 году Саломонса избрали шерифом Лондона и Миддлсекса. Но занять этот пост ему не позволила формулировка присяги. Лорд Джон Рассел, с сочувствием и интересом наблюдавший за борьбой евреев за эмансипацию, вмешался, добившись принятия Акта о присяге шерифов. Еще одна преграда пала.

На следующий год Саломонса выбрали олдерменом района Олдгейт, и снова у него на пути встала присяга, которую он не мог принести. Таким образом, он не смог занять и этот пост. Саломонс, считая, что закон Рассела изменил положение дел, обратился в Верховный суд, который постановил, что его недопущение к должности незаконно. Однако после апелляции вердикт был отменен. Не имея возможности двигаться в эту сторону, он повернулся в другую.

В 1829 году он купил Брумхилл, большую виллу в итальянском стиле, стоявшую на холме возле городка Танбридж-Уэллс. Он разрушил ее и поставил на ее место нечто вроде кентского Камелота с большими и малыми башнями и бойницами. Там он играл роль сельского джентльмена, но Жанетт, его жена, не разделяла его восторгов. Она гордилась мужем, гордилась его достижениями, но предпочитала держаться подальше от чужих глаз. Чем заметнее становился ее муж, тем больше она уходила в тень. То, что они не могли иметь детей, было для нее постоянным источником горя, и всю свою нежность она изливала на племянников и племянниц. Но этого ей не хватало, и в большом городском особняке на Грейт-Камберленд-Плейс, как и в кентском поместье, она не могла убежать от растущего в ней ощущения мрака. В 1855 году, в год триумфа ее супруга, ее разум не выдержал. А двенадцать лет спустя она умерла.

В 1838 году Саломонса назначили мировым судьей Кента – он стал первым евреем, занявшим такой пост в графстве. Он был председателем Кентского сельскохозяйственного общества и щедрым благодетелем для местных школ и благотворительных организаций. В 1840 году его сделали шерифом Кента.

При виде еврея на высоком посту никто уже не изумлялся. В 1837 году на трон взошла Виктория. Она не разделяла антиеврейских настроений своего дяди Вильгельма IV, а одного еврея, в частности, уважала и ценила чрезвычайно высоко. Ее мать, герцогиня Кентская, иногда останавливалась в Рамсгите, где их соседями были Монтефиоре. Она восхищалась ландшафтами Ист-Клиффа, и Монти велел изготовить для нее золотой ключ, чтобы она могла приходить и уходить, когда ей вздумается.

В июне 1837 года Монтефиоре избрали шерифом Лондона и Миддлсекса. Его выдвинул Т.А. Кертис, глава Банка Англии, и поддержал Сэмюэл Герни, участвовавший вместе с ним во многих благотворительных акциях. Он согласился не без опасений. «Мне предстоят большие трудности при выполнении моих обязанностей, – писал он. – День моего вступления в должность – это начало нашего Нового года. Поэтому мне придется идти в Вестминстер пешком, а не ехать в своей раззолоченной карете, да и посидеть с друзьями на праздничном обеде, который с незапамятных времен устраивают 30 сентября, боюсь, мне не удастся. Однако я попытаюсь уговорить коллег перенести церемонию на 5 октября».

Еще его беспокоило соблюдение сложных еврейских законов о разрешенной и запрещенной пище, но он справился. Обед отложили до более подходящего дня. Он прибыл на место в своей государственной карете, в официальном одеянии и со своим кошерным цыпленком в руках. Из-за упорства, с которым он соблюдал правила иудаизма, порой ему приходилось подвергаться насмешкам и даже оскорблениям. Это его не беспокоило: «Я не стану нарушать требований моей религии, и пусть меня зовут фанатиком, если хотят; для меня не имеет значения, что насчет этого думают и делают другие».

Его речь на вступлении в должность отличалась всей витиеватостью и всеми предсказуемыми чувствами, которых можно ожидать по такому случаю, но она содержала один запоминающийся фрагмент.

Оглядывая четыреста почетных гостей, собравшихся, чтобы выразить ему свое уважение, он сказал: «Радостно видеть, что, несмотря на различия в вероисповедании с большинством моих соотечественников, это не стало преградой для моего стремления приносить им пользу в таком положении, о котором напрасно мечтали бы мои праотцы; и я приветствую это как доказательство того, что предрассудки, которые мешают нашим чувствам распространяться так широко и так всеохватно, как только может пожелать самый благорасположенный и развитой ум, уходят в прошлое и окончательно уйдут».

По случаю королевского визита в следующем месяце Монтефиоре присвоили рыцарское звание. «Надеюсь, моя дражайшая матушка будет рада», – думал он, пока королева опускала на его плечо церемониальный меч. В 1841 году Исаак Лион Голдсмид стал баронетом.

Между тем Саломонс не отказался от своих государственных амбиций. То, что закон не поддержал его избрания олдерменом, заставило сэра Роберта Пиля, понимавшего, какую важную роль Саломонс играл в экономической жизни страны, вынести на обсуждение билль, «содействующий лицам иудейского вероисповедания, избранным на муниципальные должности». Это было нечто вроде разбавленной версии проекта, подготовленного Советом представителей почти за десять лет до того, против которой возражал Исаак Лион Голдсмид. Она прошла в палате общин, но провалилась в палате лордов. В 1844 году Саломонс снова претендовал на должность олдермена. И снова его избрали. И снова он отказался приносить христианскую присягу. И снова его отстранили. В 1845 году Пиль представил на обсуждении Закон о снятии ограничений прав с евреев. Лорд-канцлер Линдхерст умело провел его через палату лордов, и он вступил в силу. Теперь все муниципальные посты открылись для евреев. Через два года Саломонс наконец-то стал олдерменом, а в 1855 году – лорд-мэром Лондона.

В своей официальной мантии и церемониальной цепи, с величественной статью и прекрасной головой, Саломонс, казалось, был рожден для этого поста. Он настоял на том, чтобы его вступление в должность сопровождалось как можно меньшими формальностями и чтобы расходы свели к минимуму. «Новый лорд-мэр, – заметила «Таймс», – милостивый король Сити, привнес на свое место достоинство, незнакомое многим его предшественникам-христианам, и лондонцы видят, как он беседует с сиятельными иностранцами, не прибегая к английскому языку».

На одном великолепном банкете, который возглавлял Саломонс и на котором присутствовали самые блестящие персоны страны, один епископ повернулся к супругу королевы и сказал: «Слава богу, ваше высочество, наконец-то у нас в этом кресле сидит настоящий джентльмен». Принц произнес в ответ: «Да, милорд, но искать его пришлось не среди христиан».

Однако двери парламента все так же оставались закрытыми.

Глава 8

Великий раскол

«Я твердо намерен, – писал сэр Мозес Монтефиоре, пока борьба за эмансипацию была в самом разгаре, – не поступаться ни малейшей долей наших религиозных проявлений и привилегий ради получения гражданских прав».

Но в сущности, именно из-за этого и шла борьба. Никто, даже Исаак Лион Голдсмид, самый воинственный из реформаторов, не предлагал евреям отказываться от своей веры, чтобы претендовать на все права англичанина. Для крещеного еврея не было буквально никаких преград, и, более того, один такой еврей по имени Бенджамин Дизраэли, сын бывшего старосты синагоги на Бевис-Маркс, уже прокладывал себе путь вверх к креслу премьер-министра. Тем не менее веяния перемен, вся атмосфера реформ, повышение статуса евреев – все это не могло не вызвать потребности к изменению в иудейских религиозных практиках, да и по сути во всем характере иудаизма. Чего боялся Монтефиоре, так это того, что евреи, требуя себе место во внешнем мире, утратят часть своего.

И он был в этом не одинок. Фрэнсис, второй сын сэра Исаака Лиона Голдсмида, также активный участник движения за эмансипацию, с некоторым сожалением замечал, что «есть некоторые евреи, их немного, которые смотрят на наши призывы к освобождению не только с безразличием, но даже с сомнением и недоверием, ибо думают, что из-за нашего успеха те, кто ныне принадлежит к иудаизму, вероятно, отпадут от веры отцов». Эти страхи имели под собой определенные основания. Эмансипация досталась дорогой ценой.

В 1830-х годах в Англии проживало около 25 тысяч евреев, главным образом сосредоточенных в Лондоне, многие из них бедствовали. Сефарды, в которых порой видели тесное кольцо плутократов, насчитывали около 2,5 тысяч семей. Некоторые из них действительно были очень богаты, но около половины жили за счет милостей первых. Ашкеназы находились примерно в таком же положении, и для Большой синагоги на Дьюкс-Плейс, куда в первую очередь обращался любой неимущий еврей-иммигрант, высадившись на английские берега, бремя помощи беднякам иногда становилось непосильным. Таким образом, основная масса общины каждый день в основном пыталась выживать в этих непростых условиях. Однако в ней развивался средний класс, у которого находилось время и для чего-то другого и который все с большим сомнением смотрел на ее самые бережно хранимые традиции. Связи евреев с внешним миром стали шире, и чем больше они узнавали о нем, тем критичнее относились к своему. XIX век продолжался, и все чаще стало прорываться наружу недовольство руководством синагогами, слишком долгими и недостаточно чинными службами.

Эти жалобы были небезосновательны, но их можно было бы предъявить едва ли не в любой момент в истории английских евреев. Как-то раз в октябре 1663 года в сефардскую синагогу зашел Сэмюэл Пипс[32], и увиденное поразило его до глубины души: «…беспорядок, смех, забавы, никто не обращает внимания на богослужение, кругом неразбериха, прихожане больше походят на дикарей, чем на верующих, исповедующих истинного Бога, невольно думается: упаси Господь побывать здесь еще раз; положа руку на сердце, никогда мне не доводилось видеть подобного, и я не мог и помыслить, что хоть во всем свете сыщется религия, обставленная столь же нелепым образом, как эта».

По иронии судьбы, для своего визита Пипс выбрал именно ту дату, на которую пришелся праздник Симхат Тора – один из двух дней в году, когда в синагоге предаются практически безудержному веселью, но вряд ли и в другое время служба произвела бы на него особое впечатление.

Синагога – это не храм и не еврейская церковь. Она зарождалась как заведение в Вавилоне на рыночной площади, где евреи, пришедшие торговать, оставались помолиться. В европейских гетто синагоги были местом встречи общины, где люди собирались, чтобы вместе молиться, петь, учиться, разговаривать, проводить время, оплакивать печальные времена и отмечать радостные. И если порой службы не отличалась идеальной благопристойностью, так причина состояла в самой их продолжительности. В Йом-кипур они длятся весь день с утра до ночи, в Новый год – пять или шесть часов, в Шаббат – три или четыре часа.

Евреи, недавно прибывшие в Британию из Польши или из Северной Африки, не считали это каким-то бременем, к тому же это вызывало теплые воспоминания о родине. А вот более старинные семьи были недовольны, и от них-то и прозвучал призыв к переменам. Однако те перемены, которых они добивались, носили скорее формальный характер. Они хотели, чтобы песнопения стали красивее, и требовали специально обученного хора и более квалифицированного кантора. Они хотели слушать еженедельную проповедь по-английски, наделяя это чуть ли не магическими свойствами. Они хотели сократить продолжительность службы и выдвигали еще некоторые претензии, которые уже не так легко четко выразить и которые мы рассмотрим в свое время.

Никакой новой теологии не предлагалось. В партии, выступавшей за изменения, не было ни Лютера, ни Кальвина. О догматах вообще речи не шло. Реформистские идеи, выдвинутые Авраамом Гейгером, которые прокатились по еврейским общинам Германии, пока еще не проникли в Англию. Представители еврейского среднего класса не больше английского рассуждали о потустороннем, но, так как им отказывали даже в мелких переменах, они стали требовать крупных и со временем откололись и открыли свою собственную Реформированную синагогу. Англоеврейская реформация произошла, можно сказать, против воли самих реформаторов.

Ортодоксальные евреи верят, или им полагается верить, что истина во всей ее полноте содержится в Торе, Законе, данном Богом Моисею, как в письменной форме – в форме Пятикнижия, так и в устной, передаваемой через раввинов. Более того, они верят, что эти законы неизменны и обязательны для всех времен, даже если породившие их обстоятельства изменились, и это в том числе относится и к законам, установленным даже через много веков после Синая. К примеру, на Синае израильтянам было заповедано праздновать Песах семь дней. В Вавилоне из-за неточности календаря евреи прибавили один лишний день, и, хотя эти неточности давно уже исчезли, дополнительный все так же считается обязательным для всех еврейских диаспор. В этом-то и заключается характерное отличие ортодоксии: кристаллизация обряда как некой святыни, традиция, приобретающая силу закона. Конечно, подобный принцип может выхолостить веру, но всегда находились такие раввины, которые умели обойти любой несусветный обычай способом нового истолкования связанных с ним законов. К несчастью, в момент кризиса английского еврейства, когда требование перемен стало слишком громким, во главе ашкеназской общины стоял немощный и несчастный восьмидесятилетний старик, а сефардская община и вовсе осталась без духовного главы. Последний хахам умер в 1828 году, преемник не был назначен, и бейт-дин, иудейский религиозный суд, которому пришлось находить выход из кризиса, не обладал достаточным авторитетом и смелостью и предпочел спрятаться за бесчисленными правилами.

Впервые реформ потребовали, и это понятно, в синагоге на Бевис-Маркс, и в 1838 году был сформирован Комитет по содействию порядку и торжественности в синагоге во главе с Абрахамом Мокаттой. Консерваторы подозревали в этом нечто большее, чем стремление к «порядку и торжественности», и противопоставили ему «Общество для поддержки и охраны еврейской религии, переданной нам достоуважаемыми праотцами, и против нововведений и изменений каких-либо признанных форм и обычаев, если они не санкционированы законными религиозными властями».

Общество просуществовало недолго, но в конгрегации все же выделились две противоборствующие фракции, причем прогрессистов поддерживали в основном более старые, уже обангличанившиеся семьи, а консерваторов – новые, в лучшем случае лишь одним поколением отделенные от Гибралтара, Северной Африки и Леванта. Сэр Мозес Монтефиоре какое-то время держался в стороне от конфликта. Однако в конце концов, когда его вынудили встать на какую-то сторону, он присоединился к консерваторам.

Все евреи, по крайней мере номинально, подчиняются галахе – Торе в интерпретации раввинов. В синагоге на Бевис-Маркс признавали дополнительный свод правил, известных как аскамот, которые по запутанности можно сравнить с трудами Эрскина Мэя[33] и которые со временем приобрели статус своего рода священной книги. Первым и, может быть, самым неудобным правилом аскамот был запрет, уходящий еще во времена Карла II, на проведение богослужений где-либо, кроме синагоги на Бевис-Маркс, в пределах 6 миль от Сити. Ашкеназы за несколько лет после образования своей первой общины разделились на три группы, и в ситуации, когда большинство сефардов жило или в Сити, или поблизости, этот запрет был довольно разумным способом помешать такому же расколу на Бевис-Маркс. Однако к 1840 году правило стало невыполнимым. Средний класс уже не селился в Сити, и многие члены общины перебрались западнее, в Мейфэр, Кенсингтон и дальше. Сэр Мозес Монтефиоре, у которого был городской особняк на Парк-Лейн, охотно шагал пешком до Сити и назад – туда-обратно около 10 миль – каждый Шаббат и религиозный праздник. Другие, не такие физически крепкие, делали это скрепя сердце или вовсе оставались дома.

Так к старым требованиям о переменах в богослужении прибавилось новое – о дополнительной синагоге. Оба требования, однако, встречали сопротивление на каждом шагу, и там, где их противники боялись, что им не хватит простого большинства, они прибегали к процедурным уловкам. В конце концов, потеряв всякое терпение, прогрессисты составили группу раскольников числом девятнадцать человек, включая девятерых членов семьи Мокатта, троих Монтефиоре и трех Энрикесов. К ним присоединились пять видных ашкеназов из Большой синагоги – Альберт Коэн, Монтегю Левиссон и трое членов клана Голдсмид, Аарон Ашер и два племянника, Фрэнсис и Генри. Дело перестало быть внутренним делом Бевис-Маркс и начало оказывать влияние на всю еврейскую общину.

В апреле 1840 года прогрессисты решили открыть синагогу в Западном Лондоне, назначили служителя, преподобного Д.У. Маркса, и поручили ему составить пересмотренный порядок богослужения.

К тому времени их противники начали понимать, что появление новой синагоги неизбежно, но прогрессисты пошли еще дальше и подготовили новую книгу молитв, включив в нее изменения традиционного порядка службы. Раввины пришли в ужас. Традиционный порядок, заявили они, «учрежден и постановлен нашими мудрецами Великого собрания, в числе которых были и некоторые наши пророки, и порядков этих придерживался весь Дом Израиля из поколения в поколение уже две тысячи лет».

Другие предостережения, угрозы и предупреждения никак не поколебали реформаторов. Они продолжали воплощать свои планы. Они приобрели свой дом молитв и установили свой порядок службы.

В январе 1842 года сэр Мозес Монтефиоре в качестве председателя на совещании попечителей всех лондонских синагог публично огласил декрет об отлучении, объявленный раввинами: «До меня дошли сведения, из коих явствует, что некоторые лица, зовущие себя британскими евреями, прилюдно и в опубликованной ими книге молитв отвергают Устный Закон, посему я считаю своим долгом заявить, что, согласно Законам и Уставам, священным для всего Дома Израилева, любое лицо или лица, публично заявившие, что оно или они отвергают авторитет Устного Закона и не веруют в него, не допускаются к общению с нами, израильтянами, ни в религиозном ритуале, ни в священнодействии».

Раскол стал окончательным, но сэр Мозес не остановился на общении в «религиозном ритуале или священнодействии» и в течение тридцати лет, пока заседал в Совете представителей британских евреев, не допускал в него ни единого человека от Западнолондонской реформированной синагоги.

Раскол лишил сефардов нескольких важнейших элементов. Он на время посеял рознь между Монтефиоре от Голдсмидами и расколол движение за эмансипацию. Так, в 1845 году перед Робертом Пилем оказалось уже две еврейские делегации: первую возглавляли Мозес Монтефиоре и Лайонел де Ротшильд, представлявшие Совет представителей; другую – Голдсмиды, причем они не претендовали на то, что кого-либо представляют, но по факту выступали от имени Западнолондонской синагоги. Первые были осторожнее, предпочитали постепенный подход; вторые – более воинственны, но к тому времени борьба за эмансипацию шла уже так широко, что даже раскол не мог изменить исхода кампании.

Влияние Западнолондонской синагоги было скорее социальным, чем религиозным. Именно туда приходили и там оставались евреи из ассимилированного, преуспевающего среднего класса Викторианской эпохи. Если у других синагог были и свои магнаты, и свои нищие, часто целые бродячие сборища нищих, то Западнолондонская синагога почти с самого начала и до конца собирала процветающих прихожан. Она жертвовала на помощь бедным, но ей не приходилось молиться вместе с ними. Но несмотря ни на какую свою фешенебельность, ни на какие громкие имена среди прихожан, часть самых громких не желала иметь с нею ничего общего, и она так и не превратилась – вопреки, казалось бы, всем ожиданиям – в молитвенное место для Родни.

Ротшильды и множество сыновей и внуков Леви Барента Коэна в большинстве своем сохранили верность старому заведению, вторые по причине ортодоксальности своих религиозных воззрений, а первые потому, что были выше синагогальных конфликтов. Ротшильды были защитниками традиционной веры, пусть даже сами разделяли ее не очень горячо. Дэвид Саломонс, хотя и его и возмутило отстранение прогрессистов от жизни общины, интересовался другими вещами. Роль во всем этом Голдсмидов, однако, ставит в тупик. Как могли они, отпрыски Большой синагоги, позволить втянуть себя в битву за Бевис-Маркс? Может быть, они относились к религии серьезнее, чем их кузены?

Фрэнсис и Фредерик Голдсмид воспитывались в доме, который был местом встречи английских утилитаристов, Бакстона и Герни, Бруэма и Кэмпбелла, англикан, квакеров, агностиков и иудеев – одинаково страстных реформаторов, горящих одним и тем же стремлением подвергнуть проверке полезность любого установления, пусть даже самого древнего.

Были такие евреи, у которых радикализм в политике сочетался с консерватизмом в религии; но Голдсмиды не раскладывали свои убеждения по разным ящичкам и так же пытливо относились к своей вере, как и к общественным вопросам. Возможно, для них было естественно не довольствоваться тем порядком отправления веры, который они видели в Большой синагоге. Он отличался примерно такими же недостатками, что и на Бевис-Маркс. В 1822 году Исаак Лион Голдсмид возглавлял небольшой комитет, выступавший за реформу, но сфера полномочий и общие задачи этого комитета были слишком расплывчатыми, и он ничего не добился и пришел к выводу, что недовольные богослужебными обычаями главным образом виноваты в этом сами. Священнослужителю «было бы значительно легче вызвать в прихожанах подобающую набожность, если бы его слушатели хорошо владели еврейским языком, на котором произносятся молитвы». Но того рода перемены, к которым стремились его сыновья, нельзя было осуществить с помощью внутреннего комитета. В частности, Фрэнсис хотел вдохнуть в синагогу больше жизни, а этого нельзя было сделать в заведении, где малейший отход от установленного порядка требовал одобрения со стороны духовных лиц. Поэтому, когда прогрессисты синагоги на Бевис-Маркс дошли до точки раскола, он примкнул к ним со всем пылом и в конце концов даже возглавил движение. «Именно ему больше, чем кому бы то ни было, – писал преподобный Д.У. Маркс, первый священнослужитель Реформированной синагоги, – мы обязаны тем, что наша конгрегация появилась на свет».

Фрэнсис Генри Голдсмид родился в Спиталфилдсе в 1808 году. Он готовился к адвокатуре в Линкольнз-Инн, но, когда в 1833 году пришло время приступить к работе, отказался клясться «истинной христианской верой» и вместо этого получил разрешение присягнуть на экземпляре Ветхого Завета. Адвокат из него вышел скорее компетентный, чем блестящий, но был опытным составителем контрактов и в 1858 году надел шелковую тогу[34]. Он был первым евреем – королевским адвокатом и первым верующим иудеем, принятым в адвокатуру. В 1859 году он унаследовал от отца дворянский титул, удалился от практики и на следующий год был избран в парламент от Рендинга от либеральной партии. Евреям разрешили заседать в парламенте лишь в 1858 году, и Фрэнсис Голдсмид попал в него одним из первых.

Его речи в палате не отличались блеском, но звучали искренно и в основном касались гуманитарных, а не политических вопросов, сельских районов, жилья для рабочего класса, народного образования, религиозных свобод. «Происходя из народа и религиозной общины, которые в течение веков подвергались притеснениям, – сказал он перед избирателями Рединга, – я всей душой и разумом предан делу такого неоценимого блага, как свобода вероисповедания». В 1863 году он выступал против гонений на протестантов в Испании.

Он приобрел большое поместье в Рендком-парке возле Сайренсестера и обеспечил своих деревенских арендаторов всеми усовершенствованиями санитарного состояния и жилищных условий, которых добивался для рабочего класса в целом. Он был образцовым землевладельцем, и Рендком стал образцовой деревней. Его жизнь во многом была примером веры в действие, но сам он не был ни счастливым, ни довольным человеком. Он женился на двоюродной сестре Луизе Ашер в 1839 году и не имел детей в браке. Он часто погружался в депрессию, и с возрастом ее приступы становились все сильнее. 3 мая 1878 года на вокзале Ватерлоо он хотел зайти в подходящий поезд, но не удержал равновесия и упал, и поезд протащил его несколько ярдов вдоль платформы. От полученных травм он скончался.

Преподобный Д.У. Маркс, его близкий друг, не преувеличил, написав в некрологе: «Что особенно отличало его в наш век безразличия к вере… так это его горячая любовь к иудаизму и преданность его принципам. Возглавляя и ведя за собой прогрессистов, он хотел, чтобы в каждом своем шаге они неуклонно руководствовались религиозным убеждением, дабы евреи смогли явно – нет, совершенно очевидно для всего мира – показать, что строгий приверженец Моисеева Закона и преданный патриот и гражданин, способный послужить своей стране на любом высоком положении и на любом доверенном посту, не только могут сочетаться, но и действительно сочетаются в личности одного человека».

Сэр Фрэнсис был глубоко религиозным иудеем. Во время адвокатской практики он старался устроить свои дела таким образом, чтобы слушания не приходились на Шаббат или праздники, и, хотя его любимым времяпрепровождением была верховая езда, он никогда не садился на лошадь по субботам. В то же время он был самым английским из английских джентльменов, истинным, возможно даже слишком, Роджером де Коверли[35], и его потребность в основании новой синагоги объяснялась, быть может, не столько вниманием к богослужебным деталям, сколько желанием иметь английскую синагогу – национальную синагогу, а не английский филиал международного братства.

Ниточку к пониманию его взглядов можно найти в некрологе Маркса и в том, что он говорит не «иудей», а «еврей» и ссылается не на иудаизм, а на Моисея. Иудеи и иудаизм – это чужаки, изгнанники без корней; а евреи и Моисеев закон – свои, английские.

Это не означало, что сэр Фрэнсис отрекся от евреев. Напротив, если сэр Мозес был главным послом еврейского народа, то сэр Фрэнсис был их заступником в парламенте и часто со всей силой убеждения выступал от их лица. Как от приверженца Гладстона, от него можно было бы ожидать пророссийских настроений или хотя бы антитурецких, но он, напротив, занимал протурецкую позицию, вероятно из-за гонений на евреев в Румынии и в российской черте оседлости. Нет никаких сомнений в его преданности еврейскому народу и чувстве долга, но даже его религия была весьма английского сорта. Он, как и многие его единомышленники-прогрессисты, хотели иметь такое место богослужения, которое бы ни на единый день не отделяло их от духа Англии. Именно таким местом и стала Западнолондонская синагога. Бевис-Маркс, Большая синагога, Хамбро, Новая и другие ортодоксальные синагоги были частью Иудеи в изгнании; Западнолондонская была частью Англии.

В этом он отличался от своего родственника сэра Мозеса Монтефиоре, который разводил английское и еврейское по разным сторонам, как мирское и духовное, и верил, что добился успеха в первом, так как опирался на второе. Для него Шаббат, особенно в его рамсгитском поместье, в собственной синагоге, среди ученых томов и ученых людей, был днем вне времени, когда на миг наступало Царствие Небесное. Сэр Фрэнсис, с другой стороны, стремился к синтезу двух миров и в какой-то степени преуспел.

И в этом он, пожалуй, несколько опередил свое время. Коэны тоже хотели, чтобы их дом молитв был более английским, но искали его в другом месте и нашли внутри уже существующих порядков, когда в 1870 году они объединили ашкеназские синагоги в союз, реорганизовали раввинат, придав ему более современный характер, и создали заведение, которое с его высокими зданиями, торжественными канониками и строгими службами казалось, по крайней мере новоприбывшим, своего рода еврейским филиалом англиканской церкви. Если бы Объединенная синагога, как ее назвали, появилась на свет тридцатью годами раньше, весьма маловероятно, что семьи Голдсмид и Мокатта возглавили бы движение к расколу.

В качестве фактически реформистской синагоги Западнолондонская отставала от своего времени, и это тоже было частью ее английского характера. Она была не такая уж реформистская – по сравнению с реформистскими синагогами в Германии. Если к Устному Закону она относилась несколько бесцеремонно, то все же Писаный Закон – Тора, содержащаяся в Пятикнижии, – оставался для нее священным. Теологически она была консервативной, осторожной, почти робкой в такой период, когда даже самые прогрессивные церковники оказались пережитками прошлого из-за трудов Лайеля и Дарвина. Реальное, радикальное реформаторское течение в английском иудаизме возникло не раньше рубежа веков, и оно затронуло не только Устный Закон, но и Пятикнижие и весь писаный кодекс: оно все подвергло сомнению. Возглавил его племянник сэра Фрэнсиса Голдсмида и внучатый племянник сэра Мозеса Монтефиоре – Клод Голдсмид Монтефиоре. И то, что предложил он, имело мало общего со взглядами и того и другого.

Глава 9

Бегство из Бюра

У сэра Исаака Лиона Голдсмида было двое сыновей и шесть дочерей. Две дочери не вышли замуж и остались серьезными, волевыми, прямолинейными английскими дамами и старыми девами. Третья вышла за Монтефиоре, четвертая – за Мокатту. Пятая, Рейчел, вышла за иностранного банкира, графа Соломона Анри д’Авигдора, партнера дома «Бишофсхайм и Голдшмидт».

Д’Авигдоры в Ницце были тем же, чем Мокатта в Лондоне, – благородным, древним и богатым семейством. Они поселились в городе в конце XVII века, когда он находился под властью итальянцев, и закрепились в качестве ведущих торговцев и банкиров региона. Богатство обеспечивало им привилегии, которых были лишены их единоверцы. Ворота итальянских гетто, открытые Французской революцией, снова закрылись, когда последовала реакция, но д’Авигдоры получили возможность удержаться во внешнем мире. У них была свобода передвижения, и они служили посредниками между гетто и властями, а собратья-евреи взирали на них чуть ли не как на инопланетян. Но их продолжали связывать – по крайней мере до середины XIX века – религиозные узы, и д’Авигдоры молились вместе с не д’Авигдорами. Исаак, отец графа Анри, был набожным, богобоязненным евреем.

В 1807 году Наполеон созвал синедрион еврейских авторитетов и раввинов для обсуждения путей ассимиляции евреев, чтобы они более полно участвовали в жизни империи. Одним из них, разумеется, был Исаак, выступивший также в качестве одного из секретарей собрания. Синедрион мало чего достиг, но список участников составил нечто вроде еврейского Готского альманаха[36] – избранников самого Наполеона. И место Исаака было одной из причин его известности.

После войны Исаак д’Авигдор стал прусским консулом в Ницце и агентом Ротшильда. У него несколько раз возникали трения с властями из-за прав евреев, и его собственное положение, несмотря на все богатство и влияние, было далеко не прочным. В 1822 году по распоряжению правительства все евреи должны были вернуться в гетто в течение пяти лет. Исаак просто не подчинился приказу, но другие евреи были не в той ситуации, чтобы упорствовать. Мозес Монтефиоре, побывав в Ницце в 1838 году, пришел в ужас от того, в каком отсталом состоянии находится местная община. Евреям, как он узнал, не разрешалось поступать в школы и проходить профессиональное обучение. Им не помогали улучшить плохие условия жизни и не давали возможности выбраться из них самостоятельно. Даже д’Авигдоров едва терпели. Когда принц Савойский приехал с королевским визитом в Ниццу, Исаак возглавил делегацию видных еврейских лиц, чтобы встретить его от лица своей общины, но их даже не пожелали видеть. Вместо этого им милостиво разрешили воздвигнуть обелиск в ознаменование визита.

В конце концов эмансипация евреев Ниццы состоялась в 1848 году, а на следующий год Исаак скончался. У него было восемь детей, один из которых умер в младенчестве, а два старших сына женились на девушках из Голдсмидов. Анри, как мы знаем, женился на дочери Исаака Лиона, а Жюль – старший – на дочери Аарона Ашера.

Исаак д’Авигдор, несмотря на глубокую религиозность, по-видимому, не старался вырастить детей в иудейской вере. Может быть, под влиянием его жены Габриэллы Раба, дочери богатого сефардского коммерсанта из Бордо? Габриэлла была расточительной, много себе позволявшей светской львицей. У светских львиц редко хватает терпения педантично соблюдать религиозные нормы. Или он хотел избавить детей от пережитых им самим унижений?

Граф Соломон Анри д’Авигдор (титул происходит от мелкого графства, уже исчезнувшего с лица земли) был весьма занимательным субъектом, очаровательным, остроумным гедонистом, членом золотого англо-французского кружка, куда входил граф д’Орсэ[37]. Сейчас бы его назвали плейбоем. Это был наполовину франт эпохи Регентства, наполовину провинциальный гранд и на первый взгляд казался неподходящим женихом для дочери Голдсмида, воспитанной в высоких викторианских принципах служения и долга и в догматах иудейской веры.

Они поженились в 1840 году и какое-то время прожили в Лондоне, но Анри скоро надоело быть банкиром. Он предпочитал жить по-барски, на широкую ногу и вместе со своей молодой семьей переехал из Лондона в приятной близости Сент-Джонс-Лоджа в Шато-де-Бюр во Франции. Это была Франция Наполеона III и Второй империи, весьма подходящее место для аристократов типа графа Анри, которым не сидится на месте, и со временем он сделался герцогом.

Это была не та жизнь, с которой Рейчел было легко свыкнуться, и даже в лучшие времена она ее слишком утомляла. Ее отец впал в старческое слабоумие, а у нее дома назревал кризис. В июне 1858 года она выложила все это в длинном, выстраданном письме к брату Фрэнсису. Вскоре за ним последовали и другие письма, отчаянные и сумбурные.

«Мне крайне жаль сейчас, когда тебя одолевают заботы из-за нашего дорогого отца в его нынешнем плачевном состоянии, навязывать тебе свои личные беды; но, увы, вскоре они уже выйдут за рамки личных дел, и потому, дорогой мой Фрэнк, я обращаюсь к тебе за советом, за твоим самым искренним суждением, ибо уверена, что на всей земле у меня нет более верного и прямодушного друга, чем ты».

Рейчел растили в атмосфере религиозного еврейского дома, и она была глубоко проникнута, по ее собственным словам, «простыми и прекрасными принципами иудейской веры». С Анри дело обстояло совсем не так, и почти все, перед чем она преклонялась, вызывало у него насмешку. Она знала о его взглядах уже на момент свадьбы, но настояла на том, чтобы он пообещал не вмешиваться в религиозное воспитание их будущих детей. Это слово он поначалу держал, а вот к остальным брачным обязательствам относился не так строго. В 1855 году супруги начали отдаляться друг от друга; к 1856 году они уже не жили под одной крышей. Она оставалась в Шато-де-Бюр, куда он время от времени наезжал повидать детей, но всегда покидал дом еще до того, как часы пробьют девять, даже в самое ненастье и по самым раскисшим дорогам.

«Я не раз упрекала его в связях на стороне, – писала она своему брату, – что он, разумеется, всегда с возмущением отрицал и объяснял наше расставание тем, что все свое время полностью посвящает делам».

Позднее ей стало известно, что у него за дела. Он жил с бывшей актрисой по имени миссис Фитцджеймс, и в 1856 году она родила ему ребенка – тот, правда, умер во младенчестве. В 1858 году она забеременела снова. Его связь, хотя и была болезненным унижением для Рейчел, все же не выходила за рамки того, что она была в силах вытерпеть. Причина же ее истинных терзаний заключалась в другом. Ее муж перешел в католическую церковь и намеревался окрестить их детей, а дочь Изабеллу отправить в монастырь.

«…Нужно ли говорить, что с тех пор, как он заявил мне об этом, я не сомкнула глаз и не имела ни минуты покоя, я жила как бы в окружении врагов, которые в любой миг могут отнять у меня детей».

Она мучительно боялась того, что в римско-католической стране нет такого закона, который бы ему помешал.

«Дражайший мой Фрэнк, я обращаюсь к тебе с мольбой, я заклинаю тебя разобраться в этом деле как можно тщательней и защитить внуков нашего отца от столь ужасной участи, одна мысль о которой разбивает мне сердце и заставляет меня вновь и вновь благодарить Господа Бога за то, что он по милости своей лишил нашего отца рассудка и в последние его дни оберег его от знания об столь постыдном вероотступничестве».

И пока все это длилось, ей все так же приходилось принимать у себя гостей и улыбаться всем окружающим.

«Можешь представить себе, чего мне стоило заставить себя говорить с Мэри Мокаттой, которая теперь гостит у меня, и я пишу это в 5 утра, чтобы не дать ей понять, какие горести одолевают меня».

У д’Авигдоров было четверо детей. Элиму, старшему, ничего не угрожало. Ему уже было семнадцать, и он учился в Англии. Изабелла, на год младше, была, по словам ее матери, «тверда в Моисеевой вере» и, может быть, из-за этого часто вынуждена была терпеть насмешки и грубости от своего отца. Как-то раз он купил ей медальон с фигуркой святого и велел носить его. Мать вынула оттуда фигурку, а отец вернул на место. Последовала битва характеров:

«Я возмутилась и сказала, что этого она носить не будет. На что он самым грубым образом заявил мне, что, если она не наденет медальон и не будет носить его постоянно, ее в ближайшее же воскресенье увезут в монастырь…

Услышав об этом, Изабелла изумила меня своим спокойствием; она сидела не шевелясь и, казалось, решила не говорить ни слова, которое могло бы еще больше его ожесточить. Конечно, она надела медальон, ибо не так уж это важно, какой в нем кусочек металла. Но как же печально, что юная девушка должна претерпевать такую борьбу. Она была бледна как смерть прошлым вечером, когда скандал утих и отец ее уехал».

Если инцидент и имел какие-то последствия, то в первую очередь только укрепил узы между матерью и дочерью. К тому же она, будучи из рода Голдсмидов, обладала самостоятельным умом, и навязать ей свое мнение было нелегко. Двое младших детей, однако, находились в непосредственной опасности:

«Моя главная и самая настоятельная тревога – это Сержи и Боли, мои младшие любимцы; ибо я уверена, что, если бы Анри мог какой-либо уловкой увести их с моих глаз, он бы непременно их окрестил, и тогда, мне кажется, по здешним законам, я, не являясь католичкой, лишилась бы права опеки над ними и их, конечно же, совершенно забрали бы у меня».

Недостатка в таких примерах, когда католические власти отнимали детей у родителей-евреев, не было, даже если оба родителя принадлежали к иудейской вере. Буквально в том же году ее брат Фрэнсис участвовал в акциях протеста против именно такого похищения еврейского ребенка в Италии. Это было дело семьи Мортара. Следовательно, страхи Рейчел не были воображаемыми. Более того, ее муж пытался изолировать ее от контактов с внешним миром. Он перехватывал письма ей и ее детям, заменил их гувернантку, набожную лютеранку, католичкой. Он пытался избавиться и от двух англичанок-протестанток, которых его жена привезла с собой в качестве горничных, и нанять вместо них французских католичек. Она, как могла, боролась с его происками, но он шаг за шагом изматывал ее.

«Вчера я сказала ему, что, если бы не дети, я бы не выдержала такой жизни; он сказал, что я могу уезжать, если хочу, и что не нуждается в моих деньгах. Что он уговаривал меня вернуться, потому что ему нужны были дети. Думаю, сейчас его цель в том, чтобы измучить меня и заставить уехать, и тогда, как ему кажется, он сможет поступить с детьми, как ему заблагорассудится. Но в этом он ошибается, я готова ежечасно сносить новые муки, и оторвать детей от меня можно только силой».

У Рейчел оставался только один надежный путь к спасению – побег. Сначала она решила уехать с гувернанткой и тремя детьми якобы покататься за городом, после чего повернуть и во весь опор мчаться в Дьепп и оттуда в Брайтон, но она опасалась, что это может вызвать подозрение. Поэтому разработала более тщательный план. Она поедет в одной карете, гувернантка и дети – в другой, а их багаж последует за ними в третьей. Все они встретятся в Сен-Жермене, пересядут в другую карету и поедут на Северный вокзал.

Трудно понять, почему кавалькада карет должна вызвать меньше подозрений, чем одна, и зачем вообще это рандеву в Сен-Жермене. Графине явно очень нравилось строить эти заговорщические планы, но, несмотря на их изощренность, она с детьми все-таки добралась до Лондона без происшествий.

К тому времени, как она отправилась в путь, в тайну было посвящено уже достаточно народу, чтобы муж прознал о ее замыслах, но, если это и случилось, он не пытался их сорвать. Более того, чем глубже вникаешь в обстоятельства дела, тем отчетливей создается впечатление, что скандалами и угрозами он просто хотел измотать жене нервы, чтобы отделаться от нее и вернуть себе свободу. После их бегства он даже не пытался связаться с нею или требовать вернуть детей. Возможно, всеми его мыслями нераздельно завладела миссис Фитцджеймс. Он продолжал вести жизнь блестящего вельможи в Париже, получал ордена и титулы, бился на дуэли с Кавуром и умер в 1871 году вскоре после краха империи. Было нечто почти символическое в том, когда он умер, как будто почувствовал, что не подходит для жизни в республике.

Графиня поселилась в доме возле Гайд-Парк-Гарденз, в районе Лондона, который облюбовала для себя Родня. Рейчел стала посещать Западнолондонскую реформированную синагогу, но, вероятно, сочла ее слишком современной, и в 1884 году она и двое ее сыновей, Элим и Сергей, перешли в сефардскую синагогу на улице Бевис-Макс. В 1863 году ее дочь Изабелла вышла за Горацио Лукаса, художника и друга Кристины и Данте Габриэля Россетти, и овдовела десять лет спустя. Она увлекалась верховой ездой и до самой старости любила проскакать на лошади по Роттен-Роу. По-видимому, французская культура была ей ближе, чем английская, и она так и не отвыкла называть богослужение в синагоге французским словом le messe. Оба ее брата Сергей и Болеслав умерли в неизвестности. Второму посвящена книга Г.К. Честертона, где автор предполагает, что он отказался от веры матери ради веры отца.

В Элиме, старшем, было что-то от колорита, энергии и сумасбродности отца, но ничего от его доходов. Он учился в Лондоне в Университетском колледже и после учебы хотел поступить в Корпус королевских инженеров, а потом (по крайней мере, так гласит семейное предание) отправился сражаться к Гарибальди, но из-за слабого зрения ему пришлось обратиться к менее героическим занятиям, и в конце концов он стал инженером-строителем и надзирал за крупными общественными проектами на Балканах и в Леванте.

Элим вернулся в Англию в 1880-х и посвятил себя жизни сельского джентльмена. Он посылал статьи на деревенские и спортивные темы в разные журналы, например в Country Gentleman, Horse and Hounds и Vanity Fair. Он часто писал о еде, старался поднять уровень английской кулинарии и продвигал эту кампанию в своем собственном доме. Обед у д’Авигдора мог немало потрепать нервы: жена и шестеро детей напряженно и неподвижно сидели в ожидании, не вызовет ли какое-то блюдо неудовольствие хозяина дома. Если это случалось, он выбегал из столовой в приступе ярости и порой не возвращался целыми неделями.

Он написал несколько романов под псевдонимом Скиталец, которые привлекли благосклонное внимание публики и значительное число читателей. Все это были истории из сельской жизни о величественных особняках и широких полях, о баронетах и сквайрах и веселом деревенском люде, мучительно пошло-сентиментальные, однако кое в чем раскрывающие жизнь в Англии и характер самого автора. Пожалуй, самой успешной из его книг была «Прекрасная Диана». Ее герой по имени сэр Генри Банском, с его страстью к охоте, придирчивыми вкусами и постоянными долгами, буквально был списан д’Авигдора.

Элим также составил проспект для Новозеландской Мидлендской железной дороги, который в своем роде тоже относился к художественному вымыслу. «Акционеры компании могут поблагодарить судьбу за свою исключительную удачу», – писал он. Возможно, ему нравилась ирония, заключенная в этой фразе, потому что он сам владел значительным числом акций и ничего не мог с ними поделать. Памфлет по сути своей был образчиком бесстыдного впаривания. Железная дорога разорилась в 1895 году, выплатила 25 процентов по долгам и ничего по обычным акциям.

Он пробовал себя и в других предприятиях, которые оказались не более успешными. Его политические взгляды соответствовали образу жизни, и, в отличие от большинства Родни, он был тори. Элим приобрел активную радикальную газету Examiner, чтобы продвигать политику тори, но, как только прибрал ее к рукам, она почти тут же вылетела в трубу.

Под конец жизни он вступил в Ховевей Цион, группу первопроходцев-сионистов в основном из России, которые планировали основать еврейские сельскохозяйственные поселения в Палестине. Он стал главой английской ветви движения и составил ее устав. Это было одно из немногих предприятий из тех, к каким он приложил руку, которые не окончились полным провалом.

Удивительно, что сионистские идеи, едва только затронувшие еврейские массы, понравилась этому неуравновешенному сельскому помещику. Незадолго до того по еврейским общинам в России прокатились погромы, и Родня поспешила к ним на помощь с деньгами и сочувствием, но она и не помышляла ни о каких принципиальных улучшениях. Из всех родственников Элим один увидел необходимость радикальных перемен и обосновывал необходимость создания еврейского государства в таких выражениях, которые предвосхитили «Еврейское государство» Герцля. Его дочь Сильви (она вышла замуж за христианина) перевела «Еврейское государство» на английский и написала множество песен, пользовавшихся популярностью на собраниях сионистов.

Как ни парадоксально, сионизм Элима мог быть побочным продуктом его торизма. Как добрый тори, он был добрым богобоязненным гражданином, то есть прилежно посещал синагогу, а в последние десять лет своей жизни был активным старшиной на Бевис-Маркс. Возможно, в сионизме он видел логическое воплощение молитв – занимающих центральное место в еврейском богослужении – о возвращении на Сион. Будучи инженером-строителем, он участвовал в прокладке железных дорог в разных областях Османской империи и таким образом познакомился с Палестиной. Он верил, что переселение туда евреев – это прямой способ вернуть жизнь в угасающую провинцию. Палестина нуждалась в евреях, как евреи нуждались в Палестине.

Трагедия Элима заключалась в том, что он слишком многого ждал. Он никак не мог примириться с жизнью англичанина среднего класса с соответствующим доходом. Происходя от д’Авигдоров и Голдсмидов, он чувствовал, что имеет право требовать богатства от мира или по крайней мере от родственников, и некоторое время казалось, что он может рассчитывать на этот подарок судьбы.

Вернувшись в Англию в 1880-х годах, он получил ежегодный доход в 700 фунтов, а затем еще 1000 фунтов в год от матери. Также он надеялся унаследовать ее состояние, которое, по слухам, дало бы около 5000 фунтов ежегодно, но главные его чаяния были связаны с кентскими поместьями Голдсмидов в Сомерхилле, которые передавались по мужской линии.

Имение в Сомерхилле времен короля Якова, располагавшееся на нескольких тысячах акров земли, приобрел сэр Исаак Лион Голдсмид еще в 1849 году. Мать Элима была девятой из двенадцати детей сэра Исаака, и к моменту рождения Элима между ним и наследством стояло уже около двух дюжин прочих претендентов, но сначала дядья умирали один за другим, а потом и двоюродные братья стали гуртом переселяться в загробный мир.

В 1866 году имение унаследовал сэр Джулиан Голдсмид. Он женился в 1868 году, и Элим, который тогда находился за границей, с живым интересом и тревогой наблюдал за тем, какие же плоды принесет этот союз. В 1869 году родился первый ребенок – дочь, в 1870-м второй – снова дочь, в 1871-м третья дочь, в 1873-м четвертая дочь, в 1874-м пятая. Семья смотрела на это, не веря глазам. Но сэр Джулиан с тем же самым апломбом, благодаря которому сделался самым популярным председателем комитетов в палате общин, не желал сдаваться. В 1877 году у них родилась шестая дочь, в 1879-м седьмая, в 1880-м восьмая. Пять, шесть, семь дочерей – это можно назвать невезением, но восемь – это уже похоже на преступный сговор. Сэр Джулиан опустил руки.

Элим вернулся в Англию. Сомерхилл был почти что у него в руках, и он стал вести себя так, будто деньги уже лежат на его банковском счете. Он делал долги направо и налево. Он много занимал у своей матери, дядьев, кузенов и через посредника сообщил сэру Джулиану, который уже раньше помогал ему займами и денежными подарками, что не отказался бы от ежегодного перечисления на его счет. Сэр Джулиан был самым отзывчивым, самым добродушным, самым щедрым человеком на свете, но это было чересчур даже для него. Сэр Джулиан указал Элиму, что тот не имеет ни законного, ни морального права предъявлять ему какие-либо претензии:

«Тот факт, что мистер д’Авигдор еще может унаследовать имение Голдсмидов, скорее говорит в пользу того, что до тех пор, пока оно находится в моих руках, мой долг состоит в том, чтобы максимально использовать его во благо моей многочисленной семьи и дочерей, а для того, чтобы помогать мистеру д’Авигдору держать охотничьих собак или яхту…

Более того, те крупные суммы (потраченные им по причине его прискорбного обыкновения участвовать в предприятиях, кои он в силу своего сангвинического темперамента склонен считать прибыльными, тогда как дело всегда оборачивается ровно противоположным образом), которые я уплатил за него, дабы помочь ему выбраться из трудностей, и дают мне все основания не оказывать ему какое-либо содействие в будущем. Также до меня дошли сведения, что часть средств, которые сэр Фрэнсис оставил графине, пошли на уплату других долгов мистера д’Авигдора. Подобный метод делить шкуру неубитого медведя представляется мне порочным».

Но эту отповедь сэр Джулиан не закончил категорическим отказом, хотя и мог бы. Он согласился выделять Элиму по 600 фунтов в год:

«…При условии, что он по закону обязуется, в случае если унаследует имение Голдсмидов, возместить капитал моим наследникам.

Также при условии, что он обязуется не делать дальнейших трат в расчете унаследовать имущество его матери или Голдсмидов. И наконец, при условии, что он обязуется не участвовать в любого рода предприятиях, влекущих за собой финансовую ответственность».

По-видимому, Элим охотно согласился на условия, так как очень нуждался в деньгах. Его жена, родившая сына в 1877 году, незадолго до этого подарила ему уже пятую дочь, и даже без учета собственных трат семейная жизнь требовала все более неподъемных расходов. Какой-нибудь человек попроще мог бы найти себе работу. Но Элим ждал. Сэр Джулиан был всего на три года младше его, но не отличался крепким здоровьем. Зимой 1895 года он тяжело заболел, еле дотянул до весны и в конце концов умер в 1896 году. Но Элим, увы, к тому времени уже и сам лежал в могиле. Он умер за год до того в возрасте пятидесяти трех лет и не дожил даже до смерти матери, чтобы унаследовать ее имущество. Она умерла в 1916 году в возрасте ста лет.

Глава 10

Дорога в парламент

Когда католики получили эмансипацию в 1829 году, Дэниэл О’Коннелл обратился к евреям, которые все еще боролись за свою, с такими словами: «Вы должны навязать свой вопрос парламенту. Не полагайтесь на английскую либеральность. Это растение, которое не растет на английской почве. Англичане всегда были гонителями. До так называемой Реформации англичане пытали евреев и десятками вешали лоллардов. После Реформации они все так же жгли евреев и вешали папистов. При Марии англичане со своей обычной жестокостью принялись пытать протестантов. После ее краткого правления наступили почти два века самой варварской и беспощадной жестокости по отношению к католикам… От нее страдали и евреи. Еще раз повторяю вам, не верьте ни в какую либеральность, а только в то, что вы сами приведете в движение и заставите действовать».

Исаак Лион Голдсмид, друг О’Коннелла и вождь самого активного фланга движения за эмансипацию евреев, не разделял этого ирландского взгляда на историю и охотно «полагался на английскую либеральность», однако и он понимал, что даже либералов надо подталкивать. К середине XIX века благодаря направляемым им «толчкам» с верующих евреев были сняты почти все ограничения в правах. Появились евреи-рыцари и баронеты, еврейские шерифы и олдермены. Только двери в парламент по-прежнему оставались для них закрыты. Тогда эмансипаторы собрались с силами для финального штурма, и, конечно, возглавить его мог только один человек – барон Лайонел де Ротшильд.

Отец Лайонела Натан, возможно, самая влиятельная фигура движения, был вынужден отойти на второй план. Он был слишком чуждый, слишком грубый, слишком непривлекательный, чтобы выдвигать его в первые ряды. Лайонел, который возглавил Лондонский банк в возрасте двадцати восьми лет, не имел таких недостатков. Это был англичанин по рождению и воспитанию, в полной мере обладавший финансовым гением своего отца, но лишенный его неуклюжих манер и наивности. «Требуется большая находчивость и большая осторожность, чтобы сделать большое состояние, – говорил Натан, – и в десять раз больше ума, чтобы удержать его, когда оно у тебя есть». Лайонел имел такой ум и был не только способен удержать значительное состояние, полученное от отца, но и увеличить его.

Особым коньком Натана были гигантские спекуляции и транспортировка драгоценных металлов. Лайонел больше был склонен к крупным государственным и общественным проектам и в конце 1830-х годов нашел большую часть 150 миллионов франков, требовавшихся правительству Бельгии на строительство сети железных дорог вокруг Брюсселя. Развитие Бразилии настолько опиралось на фирму «Н.М. Ротшильд и сыновья», что страна превратилась чуть ли не в личное владение Ротшильдов. Лайонел помог собрать 8 миллионов фунтов, необходимых британскому правительству на фонд борьбы с голодом в Ирландии, а семь лет спустя нашел 16 миллионов фунтов на ведение Крымской войны. При его жизни Лондонский банк принял участие в 18 крупных государственных займах на общую сумму 160 миллионов фунтов.

В Нью-Корте объявили сбор денег на помощь голодающим в Ирландии, и сам Лайонел открыл список пожертвованием 1000 фунтов. (Вообще говоря, это его жена взяла на себя роль жертвователя от имени семьи. Она завещала 120 тысяч фунтов разным благотворительным организациям и гораздо больше раздала еще при жизни.) Лайонел, кроме того, служил в разных правительственных комитетах, которые занимались вопросами банков и общественных финансов, и многое сделал для того, чтобы улучшить положение и масштаб банковской деятельности фирмы «Н.М. Ротшильд» и усилить роль лондонского Сити в качестве финансового центра.

Для великого коммерсанта и великого политика требуются разные качества. Лайонел не получал удовольствия от кампаний, речей, общественного внимания, нахождения в самом центре споров. Нельзя сказать, что коммерция придавала смысл его существованию, но, уезжая из Нью-Корта, он предпочитал покой Ганнерсбери, где гулял среди своих экзотических садов, наслаждался покоем среди картин Рембрандта и Дюрера. Но борьбу за эмансипацию надо было продолжать, и он был самым подходящим человеком для этого, и он ее продолжил. На нее ушло немало времени. Ему было тридцать девять, когда он впервые постучался в двери парламента. Когда его впустили, ему уже стукнуло полвека и у него появились первые признаки ревматической подагры, которая в последующие годы лишит его возможности передвигаться.

В августе 1847 года он был одним кандидатов-вигов от лондонского Сити. Сити всегда был аванпостом независимости и в предпринимательстве, и в политике. В XVIII веке он раз за разом возвращал непокорного Джона Уилкса[38], несмотря на попытки парламента отделаться от него, и сейчас собирался сделать то же самое для Ротшильда. Его выбрали значительным большинством, но он не смог принести присягу как «истинно верующий христианин», и его не допустили на депутатское место. Проблема, сказал Дизраэли, «заключалась в том, что этот член парламента не просто относился к иудейскому народу, но, к сожалению, верил только в первую часть иудейской религии».

Избрание, попытка занять депутатское место, отказ принести присягу – все это были, конечно, просто жесты, но они были сделаны в неподходящее время.

Сэр Роберт Пиль в целом благосклонно смотрел на еврейскую эмансипацию, но в 1846 году лорд Джордж Бентинк и Дизраэли раскололи партию тори из-за отмены хлебных законов, и на политической сцене воцарилась полная неразбериха. Проблемы возникли на континенте, трудности – дома, в Ирландии вспыхнули беспорядки. Лидер вигов лорд Джон Рассел, который вернулся во власть в августе 1847 года, твердо решил убрать с дороги по крайней мере еврейский вопрос. В декабре он вынес на обсуждение резолюцию, которая удаляла из присяги фразу, не позволившую Ротшильду заседать в палате. Она получила смешанный прием. Гладстон, тогда принадлежавший к тори, и депутат от Оксфордского университета выступил за. Как можно не пускать евреев в парламент, когда в него пускают унитариан, «которые отвергают все важнейшие евангельские догматы»? Ему ответил другой депутат от университета сэр Роберт Инглис. Евреи, сказал он, «здесь добровольные чужаки и не могут претендовать на полные права граждан, иначе как признавая наш нравственный закон, которым является Евангелие».

Тогда вмешался Дизраэли. Он сам происходил из старинного рода сефардов. Его отец Исаак д’Израэли был прихожанином синагоги на Бевис-Маркс, но не относился к иудаизму серьезно и из-за каких-то разногласий со старейшинами формально разорвал связи с еврейской общиной, не приняв никакой другой веры. Однако адвокат подсказал ему, что, оставляя своих детей иудеями даже номинально, он значительно осложняет их жизнь, и в 1817 году тринадцатилетний Бенджамин Дизраэли был окрещен.

Дизраэли как-то назвал себя незаполненной страницей между Ветхим и Новым Заветом. Он был евреем-христианином и не видел никаких противоречий между своим еврейством и религиозными убеждениями. Более того, как еврей он мог претендовать на происхождение от самих отцов-основателей иудейской веры, но в то же время испытывал сильное чувство единства с еврейским народом и выразил его в одной из самых замечательных речей за всю свою карьеру.

После падения Пиля он вышел на общественную арену как крупная политическая фигура и претендент на лидерство в партии тори. Политически это был не самый удобный момент, чтобы поднимать еврейский вопрос, и его речь оказалась крайне несвоевременной и возбудила ярость во многих членах палаты, и особенно в рядах его однопартийцев.

Сторонники еврейской эмансипации в основном ограничивались конституционными вопросами или указывали на ее здравый смысл и разумность; противники же изо всех сил старались подчеркнуть различия между иудаизмом и христианством. Дизраэли был твердо намерен продемонстрировать, что, совсем напротив, это практически одно и то же: «Если религия гарантирует нравственное поведение, то вы имеете эту гарантию и со стороны евреев, исповедующих истинную религию. Возможно, их религия не такая всеобъемлющая, как ваша. Я не утверждаю, что это единственная истинная религия, но, хоть они и не исповедуют все, что исповедуем мы, все, что они исповедуют, истинно. Следовательно, вы должны признать, что в людях, признающих Божественное Откровение, которое признаете и вы, чья нравственность основана на священных пророчествах, пред которыми все мы склоняемся, что в той мере, в какой религия гарантирует их поведение… в еврейской религии вы имеете лучшее в мире одобрение, за исключением нашего христианства. Уже в силу самого факта, что евреи способны на такое тесное с вами единство, они должны быть допущены в парламент. Где же ваше христианство, если вы не верите в их иудейство?»

Коллеги со всех сторон слушали со смешанным недоумением и смятением. Поначалу они смолкли от такого шока, но чем дальше говорил Дизраэли, тем больше стало раздаваться неодобрительных возгласов, которые уязвили и разгорячили его, и он повысил голос, перекрикивая шум: «Чем больше в вас веры, тем сильнее должно быть в вас желание совершить этот великий акт национальной справедливости. Если вы не забыли, чем обязаны этому народу, если вы благодарны ему за книги, которые в течение тысячелетий наставляли и утешали сынов человеческих, то вы как христиане должны были ухватиться за первую же возможность удовлетворить требования тех, кто исповедует эту религию».

Его перебивали все громче, но он продолжал: «Но вы находитесь под воздействием самых темных предрассудков самых темных веков, которые только существовали в нашей стране. Именно это чувство не обсуждалось в дебатах, более того, вы хранили его в тайне от самих же себя – вопреки всей вашей просвещенности – и оно без вашего ведома влияет на вас, как и на других за границами…»

Он помолчал, чтобы перевести дух перед заключительным пассажем: «Я не могу заседать в этой палате, если со всей ясностью не изложу своего мнения по этому вопросу. Каковы бы ни были последствия для того места, которое я занимаю… я не могу отдать свой голос тому, что не соответствует, как я полагаю, истинным принципам религии. Да, именно как христианин я не возьму на себя ужасную ответственность за недопущение к законодательным органам приверженцев той веры, у груди которой родился мой Господь и Спаситель».

Он сел на место. На задних рядах его партии царило мертвое молчание, и, когда палата проголосовала, из всей фракции только он и Джордж Бентинк отдали голоса за резолюцию. Однако во всей палате нашлось достаточно сочувствующих, чтобы провести ее большинством в шестьдесят семь голосов.

Речь Дизраэли, которая, по словам его отца, была «самой важной из когда-либо произнесенных в палате общин», могла бы погубить его карьеру, но эта тема явно взволновала его и вполне вписалась в его любимую фразу: «Раса – это все». С точки зрения храбрости его поступок граничит с безрассудством.

Родня возликовала после успеха резолюции в палате общин, но спустя некоторое время ее зарубили в палате лордов.

Ротшильд снова был избран от Сити, снова вернулся, снова отказался приносить христианскую присягу и снова был отправлен восвояси. Параллельно с этими хлопотами Рассел неоднократно пытался провести акт об эмансипации через парламент. Снова и снова он проходил в палате общин и каждый раз терпел неудачу у лордов.

Тогда Давид Саломонс открыл второй фронт, применив другую тактику. В июне 1851 года его выбрали членом парламента от Гринвича от партии вигов. Как и Ротшильд, он отказался принести присягу, но, в отличие от него, занял свое место на скамье. Это было неслыханное дело, и после минутного оцепенения раздался шум: виги громко поддержали его, а тори возмущались, и со всех стороны вскакивали депутаты, требуя себе слова по процедурному вопросу. Вот как описывал последующие события очевидец: «В середине палаты общин стоял необычайно мягкий, джентльменского вида человек, похожий на спокойного и воспитанного сельского сквайра, как и большинство окружавших его членов парламента. Вокруг этого мирной и улыбчивой фигуры с воем и бешенством бушевала война парламентских стихий. Под крики «долой» с одной стороны и громкую поддержку с другой этот уважаемый человек каким-то образом заставил палату выслушать себя. Благосклонность большинства палаты, располагающий вид претендента или любопытство одержали верх. Все стихло, и тогда в полном молчании мистер олдермен Саломонс произнес свою первую речь».

Сам его поступок оказался более запоминающимся, нежели речь, ибо она, хоть и недолгая, оказалась до невозможности нудной.

«Господа… полагаю, что палата сделает поправку на новизну моего положения и ту ответственность, которую я ощущаю по причине незаурядного образа действий, который, как может вам показаться, я избрал. Однако, будучи призван в палату значительным большинством… я счел, что поступлю несообразно со своим положением англичанина и джентльмена, если не изберу курс, на мой взгляд, правильный и справедливый и не отстою свое право быть здесь… и не заявлю перед всей палатой и страной о своих, как думается мне, правах и привилегиях. Льщу себя надеждой, что палата не откажет мне в том, в чем, как я полагаю, ни один английский суд не отказывает даже самым скромным подданным государства – выслушать меня, прежде чем принять окончательное решение».

Слушая его, члены палаты вряд ли боялись лишиться красноречивого оратора, но, даже если речь Саломонса и не произвела на них особого впечатления, он все же поразил их своей смелостью, и его громко приветствовали с обеих сторон. Однако это еще не значило, что палата одобрила его действия, и парламентский пристав вывел его вон.

Правительство не собиралось затягивать с этим вопросом. Премьер-министр похвалил Саломонса за хладнокровие, но «истец за всех» подал против него иск, и его оштрафовали на 500 фунтов. Саломонс подал апелляцию, но суд подтвердил первый вердикт. Однако он все еще был убежден, что действовал в своем праве, и решил передать вопрос на рассмотрение палаты лордов. Тем временем в дело вмешались общие выборы, он лишился места в парламенте, и на том дело и кончилось. Через несколько лет, когда сносили старое здание парламента, он купил скамью, место на которой принадлежало ему так недолго, а обошлось ему так дорого, и поставил ее у себя в бильярдной в Брумхилле.

Тогда в центре внимания снова оказался Лайонел Ротшильд. Его пять раз возвращали в Сити, пока Рассел продолжал грохотать в палате, предлагая одну меру смягчения за другой в 1849, 1851, 1853, 1856 и 1857 годах, в явной надежде добиться упорством того, чего не удалось добиться убеждениями. Но палата лордов, сомкнув ряды своих епископов, всегда могла собрать против него достаточную силу.

В 1853 году, когда призыв к толерантности парламента как раз раздался в очередной раз, евреи показали, что в своих внутренних делах могут и сами проявлять нетерпимость. Примерно двенадцатью годами ранее Совет представителей на особо созванном совещании под председательством сэра Мозеса Монтефиоре проголосовал за то, чтобы не допускать в совет ни единого еврея – прихожанина Реформированной синагоги. Дэвид Саломонс, хотя и сам придерживался ортодоксальных взглядов в религии, протестовал против этого постановления, как и другие члены совета, но безуспешно. В 1853 году, однако, несколько членов совета из Реформированной синагоги решили проделать там то же самое, что Саломонс проделал в парламенте. Они пришли и сели на свои места, а когда сэр Мозес попросил их удалиться, отказались. Последовала ожесточенная перепалка, в которой Лайонел Ротшильд, его брат Энтони, Дэвид Саломонс и другие требовали, чтобы реформированным представителям разрешили заседать в совете, а Луис Коэн и сэр Мозес выступали против. Более того, сэр Мозес посоветовался с двумя видными адвокатами и услышал от них, что устав совета не оставляет ему иного варианта. Было объявлено голосование, на котором совет разделился поровну, и сэр Мозес использовал свой решающий председательский голос против самозванцев. Один из них, владелец шахты в Сандерленде по имени Джонассон, тем не менее отказывался уйти, пока секретарь совета, выполняя роль парламентского пристава, не похлопал его по плечу – этот жест фактически означал, что его выбрасывают оттуда, и шахтовладелец ушел.

Обо всем этом сообщили ежедневные газеты, и противники еврейской эмансипации злорадно потирали руки, пока Ротшильд и Саломонс в отчаянии заламывали свои.

Рассел продолжал упорствовать, но в конце концов понял, что, как и акт об эмансипации католиков, это проект вигов, провести который могут только тори. В 1858 году тори вернулись к власти. Дизраэли стал главой палаты общин и сразу же принял меры к тому, чтобы раз и навсегда решить этот вопрос. Был найден компромисс: обе палаты получили право выбрать собственную формулировку присяги. 26 июля 1858 года Ротшильд принес присягу, за исключением одной проблемной фразы, и наконец-то занял свое место в парламенте.

«Одиннадцать лет у нас изо всех углов торчал вопрос о членстве в парламенте», – сказала баронесса, но, когда в конце концов дело разрешилось, оказалось, что гора родила мышь. Лайонел де Ротшильд пятнадцать лет заседал в палате общин и за все это время ни разу не открыл рта. Его борьба за парламент не имела ничего общего с политическими амбициями, стремлением к власти или влиянию, ибо, как заметил лорд Гошен, будущий канцлер казначейства, он имел возможность оказывать больше влияния из Нью-Корта, чем большинство членов парламента – из палаты. Он добивался места в парламенте в качестве признания своих прав.

Как только открылись двери Вестминстерского дворца, вскоре в них друг за другом последовали и другие представители Родни: Майер Ротшильд (брат Лайонела) и Дэвид Саломонс в 1859 году; сэр Фрэнсис Голдсмид в 1860 году; Натаниэль де Ротшильд и Фредерик Голдсмид в 1865 году; Джулиан Голдсмид в 1866 году – все от партии вигов. В то время еврею было немыслимо принадлежать к другой партии, так как виги с самого начала были сторонниками эмансипации, а тори – противниками, и сам факт, что именно тори в конце концов дали евреям возможность заседать в парламенте, считался какой-то причудой судьбы. Когда барон Генри де Вормс, тоже из Родни, выступил кандидатом от тори в 1868 году, газета Jewish Chronicle – «Еврейская хроника» – на все корки разругала его за это, и его провал был встречен с определенной долей злорадства.

Первый еврей – член парламента от тори Сол Айзек, состоятельный владелец угольной шахты, заседавший в палате от Ноттингема с 1874 по 1880 год, как ни удивительно, не принадлежал к Родне. Де Вормс в конце концов прошел в парламент в 1880 году, и вскоре к нему присоединились два дальних родственника – Лайонел и Бенджамин Коэны. Лайонел, более того, стал вице-президентом Национального союза консервативных ассоциаций.

Как только Родня проложила себе путь в палату общин, овладение палатой лордов стало вопросом времени. Но время все же потребовалось значительное. Компромисс о присяге 1858 года допустил евреев лишь в нижнюю палату, и сложившаяся ситуация получила нормативное оформление только в 1860 году, когда былую нелепую клятву верности, превосходства и отречения сменила единая присяга для обеих палат, которую могли приносить люди любого вероисповедания.

В 1868 году граф Шефтсбери обратился к Дизраэли, который только что стал премьер-министром, с предложением возвести в пэрство сэра Мозеса Монтефиоре. Шефтсбери, упорный, неутомимый церковник, противился допуску евреев в парламент, считая это оскорблением христианству, но потом передумал. Дизраэли не мог не сочувствовать этой идее, но, как он написал Шефтсбери, «он меньше любого другого премьер-министра в состоянии удовлетворить эту просьбу». Через несколько месяцев он ушел с поста, и его сменил Гладстон. Новый премьер-министр, конечно, имел больше возможностей, и Шефтсбери сделал новую попытку:

«Дорогой Гладстон…

Еврейский вопрос ныне решен. Евреи получили право заседать в обеих палатах парламента. Сам я противился этому, но отнюдь не потому, что питаю неприязнь к потомкам Авраама, из числа коих и наш Благой Господь явился во плоти, а потому, что возражал против того, каким образом их хотели ввести в парламент.

Все это в прошлом, и давайте же не упустим возможности выказать уважение к древнему богоизбранному народу. Есть среди дома Израилева благородный человек – сэр Мозес Монтефиоре, отличившийся патриотизмом, милосердием и самопожертвованием, которому ее величество может оказать свою милость и почтить его званием пэра. Будет славный день для палаты лордов, когда этот великий иудейский старец войдет в число наследственных законодателей Англии».

Но у Гладстона на уме было другое имя. Монтефиоре действительно был популярной фигурой, но он все-таки принадлежал к тори. Зато Лайонел де Ротшильд был либералом, и в 1869 году Гладстон рекомендовал его в пэры. Королева пришла в ужас от этого предложения: «Сделать еврея пэром – на этот шаг она не согласится. Это будет очень плохо принято и чрезвычайно повредит правительству». Но Гладстон проявил упорство, как это часто приходилось ему делать, имея дело с королевой:

«Чрезвычайно желательно в нескольких тщательно отобранных случаях ввести в палату лордов великих представителей коммерции нашей страны. Но учитывая схожесть между коммерсантами высокого уровня, сделать выбор крайне сложно. Легко найти превосходных кандидатов, но все они недостаточно выделяются из общей массы.

Барон Л. де Ротшильд в силу своего положения во главе крупнейшего европейского дома Ротшильдов, даже более, чем в силу огромного состояния, а также благодаря выдающейся политической роли в качестве представителя Сити с 1847 года, занимает именно то исключительное положение, которое обезоруживает завистников и которое так трудно найти. Кроме того, в его пользу говорят приятный характер и популярность».

Затем он намекнул, что королева ступает на опасную конституционную почву: «Ввиду вышеперечисленного было бы невозможно найти ему какую-либо подходящую замену. А если его вероисповедание признать непреодолимой преградой, то, как мне представляется, это значило бы прерогативным правом возродить те ограничения в правах, которые раньше существовали в законодательном порядке, но которые корона и парламент сочли необходимым отменить. Мистер Гладстон полностью исчерпал приличествующие ему возможности беспокоить ваше величество и не помышляет навязывать вашему величеству того, чего не одобрит ваше величество по своем беспристрастном рассуждении».

Ответ пришел едва ли не с обратной почтой – холодный, лаконичный и бескомпромиссный:

«Королева благодарит мистера Гладстона за его письмо и обещание не навязывать ей тему пэрства для сэра [так в письме] Л. Ротшильда. Королева не в силах заставить себя пойти на это. Дело не только в неодолимой антипатии к тому, чтобы возвести в пэры лицо иудейского вероисповедания; но и в том, что это выше ее понимания, как человек, обязанный своим огромным состоянием контрактам по займам с иностранными правительствами и успешным спекуляциям на бирже, может по справедливости претендовать на звание британского пэра.

Как бы высоко ни стоял в общественном мнении сэр Л. Ротшильд лично, его деятельность представляется ей своего рода азартной игрой, ибо осуществляется с колоссальным размахом и далеко отстоит от законной коммерции, которую она уважает всем сердцем, где люди приобретают богатство и влиятельное положение благодаря терпению, предприимчивости и неподкупной честности».

В 1853 году Гладстон подумывал снова вернуться к этому вопросу и попросил Лайонела составить меморандум о действиях его отца во время Наполеоновских войн. Лайонел либо не решался входить в подробности истории отцовской жизни военного времени, либо вообще был равнодушен к этому вопросу. Так или иначе, он ничего не предпринял и умер в 1879 году, так и не став пэром. Через шесть лет Гладстон рекомендовал в пэры его старшего сына Натаниэля, члена либеральной партии от Эйлсбери, и его кандидатуру приняли без возражений.

Натаниэль оказался более активным членом палаты лордов, чем его отец – палаты общин, но в целом первая партия Родни, оказавшись в парламенте, не сыграла заметной роли ни в той ни в другой палате. Когда они участвовали в дебатах по экономическим вопросам, к ним уважительно прислушивались, но и тогда они особенно не блистали. В них не было ничего от экзотичности Дизраэли. Это были такие же англичане, как самые английские из английских бюргеров и сквайров, среди которых они заседали, – как и должны были быть – и полностью слились с вестминстерским фоном. Те же, кто опасался, что иудеи привнесут чуждые порядки в Мать парламентов, приободрились.

Двое все же добились некоторой известности. Сэр Джулиан Голдсмид стал настоящим знатоком парламентской процедуры и время от времени служил заместителем спикера. Он пользовался широким уважением и, если бы не умер в пятьдесят восемь лет, возможно, стал бы спикером. Генри де Вормс служил парламентским секретарем в комитете по торговле в первом правительстве Солсбери, стал тайным советником, а в 1892 году был назначен заместителем госсекретаря по делам колоний. В 1895 году он стал пэром под именем лорда Пирбрайта.

Де Вормс был правнуком Майера Амшеля Ротшильда. Его отец Соломон де Вормс приехал в Англию еще в детстве и воспитывался вместе с детьми Ротшильдов в Нью-Корте. Потом он уехал в колонии и вместе с братьями завел обширную кофейную плантацию на Цейлоне. В 1871 году его сделали наследственным бароном Австрийской империи, а благодаря услугам, оказанным его семейством Цейлону, он и его потомки получили разрешение использовать свой титул в Британской империи.

Де Вормс был хорошим оратором – этого таланта часто не хватало Родне, – умелым боксером, прекрасным стрелком, проявлял огромный интерес к невероятному множеству самых разных предметов, однако при этом запомнился как страшный зануда. Среди прочего, он писал книги по магнетизму, Австро-Венгерской империи и восточному вопросу. Он часто выступал по еврейским вопросам и некоторые проекты поддерживал не только словами, но и делом. Двенадцать лет он был президентом Ассоциации английских евреев и какое-то время – казначеем и вице-президентом Объединенной синагоги, из-за чего по долгу службы часто взаимодействовал с главным раввином Германом Адлером, чья жена Генриетта приходилась ему троюродной сестрой. Он был одним из защитников веры, и, когда его дочь вышла за иноверца, это вызвало некоторую оторопь; оторопь усилилась, когда стало известно, что ее папенька лично посетил венчание в церкви, но это было ничто по сравнению с шоком от дальнейших новостей. После смерти де Вормса в 1903 году раскрылось, что он распорядился похоронить его на христианском кладбище.

Никто не мог этого объяснить. Он был дважды женат, оба раза на иудейках, но в любом случае даже те члены Родни, которые заключали браки с иноверцами, как правило, принимали все меры для того, чтобы похоронили их по иудейскому обряду. У него был свой участок на еврейском кладбище в Уиллсдене. Что же заставило его отказаться от веры в последний час? Высказывались предположения, что де Вормса оскорбило то, что его исключили из числа лидеров еврейского сообщества, которые от имени единоверцев в 1901 году направили поздравление Эдуарду VII по случаю его восшествия на престол. Если так, то хоть он, быть может, и умер христианином, но его обида была совершенно еврейской. Его похоронили на кладбище при церкви Святого Марка в деревне Уайк возле Гилдфорда в графстве Суррей.

Глава 11

Последнее прибежище

Пока британские евреи пытались добиться признания их права избираться в парламент, евреи во многих других частях мира не добились даже признания их права на жизнь.

В России они находились под угрозой депортации, в Румынии боялись убийств и насилия, в Сирии – кровавого навета, в Марокко – погромов, а ближе к Великобритании, в Папской области Италии, церковь все так же оставляла за собою право похищать детей у родителей-евреев. И в каждом случае пострадавшие общины искали помощи на Западе, у Великобритании, у Совета представителей и особенно у Родни и ее главных членов – Лайонела де Ротшильда и Мозеса Монтефиоре, которые служили практически последним прибежищем для жертв.

Лайонел был виднейшим из евреев Англии и мира, но он был слишком известен, чтобы ездить в качестве посла всего еврейского народа. Он не хотел быть на виду. Кроме того, хотя два его брата, сэр Энтони и Майер, заседали в банке, без него нельзя было принять никакого важного решения, поэтому он не мог надолго отлучаться из Нью-Корта. Да и необходимой физической энергии для таких поездок у него не было, вдобавок в последние годы жизни он стал инвалидом, так что послом еврейского народа пришлось стать его дяде, сэру Мозесу Монтефиоре.

В XIX веке более половины евреев мира проживали в Российской империи, и большинство из них – в узкой черте оседлости в западных областях. Они не имели права свободно передвигаться и торговать и постоянно подвергались притеснениям. Многие жили на грани нищеты, и даже их скудные средства к существованию оказались под угрозой из-за объявленного в 1842 году указа депортировать несколько сотен тысяч человек с западных территорий во внутренние. Русский посол в Лондоне барон Бруннов, частый гость за столом у Ротшильда и знакомец сэра Мозеса, объяснял, что это «сделано из милосердия, дабы не подвергать евреев соблазну контрабанды». В то же время из России приходили новости о планах реформ в еврейском образовании, и были опасения, что таким образом их попытаются обратить в христианство.

В 1845 году сэр Мозес стал шерифом Лондона, и в оставшиеся месяцы года официальные обязанности удерживали его дома, хотя он и держался в курсе происходящих в России событий. Когда год закончился, а русские власти, по всем признаками, так и не отказались от намерения провести депортацию, он решил поехать в Санкт-Петербург и лично обратиться к царю. В конце февраля он велел подготовить к путешествию его огромный экипаж – настоящую гостиную на колесах – и 1 марта тронулся в путь.

В России еще царила зима, и в пути сэру Мозесу грозили опасности вздувшихся рек, заснеженных дорог, коварного льда, но он неумолимо продвигался вперед, преодолевая препятствия пешком там, где дорога становилась непроезжей. Наконец, через месяц пути, усталый и грязный с дороги, он добрался до Санкт-Петербурга и через несколько дней получил аудиенцию у царя. Он обрисовал бедствия еврейских общин, о которых ему стало известно, ущемления, принуждения, унижения, гонения. Выслушав все это, Николай I не стал молчать. Он так охарактеризовал недостатки своих еврейских подданных, что у сэра Мозеса, как он признался позднее, «волосы встали дыбом».

Сэр Мозес не стал подвергать сомнению эти инсинуации, однако возразил, что если бы евреи пользовались такими же правами и привилегиями, как и остальные жители России, они были бы образцовыми и верноподданными гражданами.

Николай не стал возражать. «S’ils vous ressemblent»[39], – сказал он и закончил аудиенцию.

«Я доволен тем, – написал сэр Мозес в дневнике, – что евреям станет легче вследствие нашего визита в этот город. Благодарение Господу».

Последствия визита сэра Мозеса оказались недолговечными, зато он собственным своим примером показал, чего может достигнуть еврей, живущий как свободный гражданин. Он поднял статус евреев в глазах иноверцев и, более того, повысил их самоуважение. Само его присутствие приободряло его, и обратный путь по восточным провинциям превратился в настоящую королевскую процессию. Повсюду его встречали приветственные толпы. Под колеса ему бросали цветы. В его честь сочиняли стихи и песни. Ничего подобного Европа не видывала с XVII века, со времен лжемессии Шабтая Цви. По своей дородности и росту сэр Мозес вряд ли сошел бы за мессию, однако между его миром викторианской Англии, Ист-Клиффа и Парк-Лейн и жалкими поселками, через которые ему довелось проезжать, была такая же разница, как между небом и землей. Он никогда еще не видел такой нищеты. В Вилькомире[40] под Вильно ему рассказали, что в прошлом году от голода там умерла четверть еврейских семей. Он везде раздавал деньги, сто рублей тут, тысячу там. Несмотря на всю радость, с которой встречали его приезд, опыт стал для него удручающим. «Когда я вижу муки моих братьев, я страдаю сам, – сказал он. – Когда у них есть причины плакать, из моих глаз текут слезы». Дальше он отправился в Ковно[41], Варшаву, Краков, обстоятельно расспрашивая о положении общин и делая подробные заметки.

Въехав в Германию, он почувствовал, что приближается к своему миру. В Берлине его встретили представители банкирского дома Бляйхрёдер, во Франкфурте приняли Ротшильды. На домах развесили фонари, на улицах играли оркестры, в Юденгассе начался праздник.

За его миссией с интересом и сочувствием следили королева Виктория и принц-консорт, и по возвращении в Англию в июне его возвели в баронеты.

В 1846 году сэр Мозес возглавил заседание Совета представителей, собравшееся с целью подготовить благодарственный адрес к папе Пию IX за его труды по улучшению положения евреев, живущих в Папской области в Италии. Сначала этот адрес направили лорду Палмерстону, а затем барону Шарлю де Ротшильду в Неаполь, который, в свою очередь, представил его папе. Через несколько лет стало известно, что прежние притеснения вернулись. Пий IX, начинавший карьеру либералом, затем превратился в одного из самых темных мракобесов среди всех римских пап, и его правление Гладстон описал так: «Азиатская монархия – только деспотизм головокружительной высоты и только мертвенное следование религиозным догматам».

Папе пришлось бежать из Рима во время республиканского восстания 1848 года и искать себе убежища в Гаэте. Французские штыки вернули его в столицу, но события практически разорили, и он был вынужден обратиться за помощью к дому Шарля де Ротшильда в Неаполе. В то время, выражаясь мирским языком, кредит его святейшества считался не самым надежным, но Шарль был готов дать ему денег под низкий процент при условии, что стены римского гетто снесут, евреям разрешат свободно передвигаться по Папской области и с них будут сняты особые поборы. Еще он потребовал в залог церковное имущество. Папа, быть может, и принял бы первые условия, но не последнее, и потому обратился к своему защитнику Луи-Наполеону, который, в свою очередь, свел его с Якобом Ротшильдом. Якоб не просил никакого залога, но настаивал на выполнении первых условий Шарля, а именно на эмансипации евреев в Папской области. Монсеньор Форнарини, папский нунций в Париже, в самых общих словах заверил его, что святой отец имеет самые добрые намерения касательно своих подданных иудейского вероисповедания. После этого Пий получил заем на самых благоприятных условиях, но данные гарантии остались пустым звуком.

В 1852 году в семье еврейского торговца из Болоньи (относившейся к Папской области) заболел маленький сын Эд-гардо Мортара. Его нянька, неграмотная четырнадцатилетняя девочка по имени Мина Моризи, побоялась, что он умрет, и окрестила его. Эдгардо выздоровел, но нянька молчала о его крещении вплоть до 1858 года, когда сообщила об этом на исповеди. Священник доложил инквизиции, и 3 июня 1858 года офицер папской полиции в сопровождении двух жандармов схватил ребенка и доставил его в доминиканский монастырь. Через несколько месяцев его под вооруженной охраной доставили из Болоньи в Рим. Очевидец рассказывал, что он все время плакал и звал папу и маму. Офицер пытался всунуть ему в руки четки, но от этого он только рыдал еще пуще.

Сначала родителей держали в полном неведении. Им не сказали, почему приходили жандармы, почему забрали ребенка, что с ним станется. Лишь позднее они узнали о тайном крещении. Сначала Мортара обратился в инквизицию, прося вернуть ему сына, потом к кардиналу Антонелли, папскому госсекретарю, и, наконец, к самому папе. Святой отец ответил, что у отца только один способ вернуть ребенка, а именно последовать за ним в лоно церкви. Мать Эдгардо, отчаявшись увидеть сына, умерла от горя.

Когда об этом деле стало известно в других странах, поднялся международный крик возмущения. Протесты прошли в Турине, Париже, Лондоне, Амстердаме. Состоялся массовый митинг в Нью-Йорке, один из крупнейших в истории американской еврейской общины. Сэр Фрэнсис Голдсмид поставил вопрос перед палатой общин, и в конце концов 49 пэров и 36 членов нижней палаты выразили свой гнев и осуждение в письме и направили его министру иностранных дел. Их письмо, по словам «Таймс», выражало мнение «всей разумной Европы».

Совет представителей призвал отправить в Рим еврейскую миссию, но сэр Мозес все еще надеялся, что давление мирового общественного мнения может заставить церковь вернуть ребенка, но чем громче раздавались голоса протеста, тем упрямее становились церковники. «Пусть хоть весь мир и все христианство обнищают и облачатся во вретище, – заявляла немецкая клерикальная газета, – но ребенок, получивший крещение, должен остаться католиком».

Протесты начали постепенно стихать. Евреям пришлось справляться собственными силами. 5 апреля 1859 года сэр Мозес приехал в Рим.

Сэр Стрэтфорд де Рэдклифф, оказавший в качестве посла в Константинополе огромную помощь сэру Мозесу во время дамасского дела, теперь находился в Риме, и в этой новой трагедии сэр Мозес обратился к нему за советом.

«Дело представляется настолько очевидным, – сказал ему сэр Стрэтфорд, – что, по нашим понятиям, у вас не должно быть никаких трудностей с восстановлением справедливости; но, судя по тому, что говорят, боюсь, от вас потребуются все ваши способности, энергия и опыт, чтобы иметь хоть малейшую надежду на успех».

Сэр Мозес прибыл с благословением принца-консорта, рекомендательными письмами от британского правительства и Наполеона III, да и британский посол Одо Рассел оказывал ему всяческое содействие, но все было бесполезно. Мрачную правоту сэра Стрэтфорда подтвердили дальнейшие события. Когда Рассел пытался устроить сэру Мозесу аудиенцию с папой, один кардинал посылал его к другому, тот к третьему, а третий к первому. В конце концов сэра Мозеса принял кардинал Антонелли, но папа встречаться с ним отказался.

Эдгардо Мортара оставался в лоне церкви. Когда папское правление закончилось в 1870 году и Италия объединилась под властью Виктора-Эммануила, отец обратился к правительству с просьбой вернуть ему сына, но тот сам не пожелал возвращаться. Он поступил послушником к латеранским каноникам и был рукоположен в 1873 году. Он умер священником в бельгийском Буэ вскоре после того, как немцы вошли в эту страну в марте 1940 года.

Впервые за свою жизнь сэр Мозес вернулся с пустыми руками. Его нисколько не утешала мысль, что и другие тоже не смогли ничего добиться от Пия IX. Ему было семьдесят пять, и в своей неудаче он винил свои ослабевшие силы. «Боюсь, что вскоре течение лет лишит меня пока еще имеющейся возможности эффективно действовать в исполнение моего долга», – сказал он Совету представителей и предупредил, что в скором времени, вероятно, ему придется уйти в отставку с президентского поста.

Впереди у него было еще много лет активной жизни, но эти годы будут одинокими.

Сэр Мозес и в долгие, и в короткие поездки редко отправлялся без жены. Путешественница из нее была плохая, но очень целеустремленная, даже упрямая, ибо повсюду были опасности: плохие дороги на высоких горных перевалах, в Италии разбойники, в Средиземном море пираты, чума в Леванте, по всему Ближнему Востоку то и дело вспыхивали восстания.

Крепость Джудит уступала ее смелости. Она сопровождала сэра Мозеса в трех поездках на Восток и каждый раз заболевала. В их первое путешествие в 1827 году они остановились на Мальте и провели там Девятое ава[42]. Это был гнетущий, знойный день, но она не позволила себе съесть ни кусочка и выпить ни капли. «Моя бедная жена так страдала, – жаловался Монтефиоре, – что около четырех часов дня я осмелился уговаривать ее нарушить пост, но она не соглашалась». Он знал, что, как правило, с ней лучше не спорить.

Во время поездки к Мухаммеду-Али в 1840 году она мучительно страдала от жары и тяжело заболела, чем добавила тревог своему супругу. В Ливорно на обратном пути у нее вдруг закружилась и сильно заболела голова. У нее онемела рука, и она почти не могла ни говорить, ни ходить. Смогла только пролепетать просьбу дать ей молитвенник. Это был небольшой удар, и, хотя она смогла продолжить путешествие, ее не покидали слабость и недомогание.

Можно было подумать, что дни ее путешествий окончены, но, когда сэр Мозес в 1846 году отправился в Санкт-Петербург, она поехала вместе с ним. Физическое напряжение и опасности месячного путешествия по заснеженным пустошам России ускорили ее конец. Эмоциональный стресс оказался еще сильнее. Она уже видела бедность, болезнь и горе в трех поездках в Европу, но примерно так англичане и представляли себе Восток. Ничто не подготовило ее к тому, что она увидела в черте оседлости: голодные лица, запавшие глаза, страшная нищета, ощущение безысходности. Один очевидец заметил, что «у ее милости в глазах всегда стояли слезы скорби при виде ужасных мук, представших перед нею там». Она вернулась в Англию инвалидом.

Когда сэр Мозес отправился в свою безнадежную миссию в Рим в марте 1859 года, его супругу не смогли уговорить остаться дома, и им пришлось добираться медленно, короткими переездами, в сопровождении врача – доктора Ходжкина. Трагедия семьи Мортара глубоко на нее повлияла, и ее угнетало то, что муж ничего не смог добиться. По возвращении ее охватила слабость, начались боли. В июне 1861 года они радостно отметили годовщину свадьбы в суррейской деревушке Смитем-Боттом, куда часто приезжали в первые годы после свадьбы. Сэр Мозес понимал, что впереди у них уже немного таких годовщин, и в его дневниковой записи чувствуется печаль: «В этом месте кажется, что тебе нужна лишь самая малость. Благодаря своей умиротворенности, отраде и покою… Смитем-Боттом полюбился нам с моей любимой Джудит гораздо сильнее, чем все другие места, где мы побывали, за исключением Иерусалима и Ист-Клиффа».

Леди Монтефиоре страдала кишечной непроходимостью; вероятно, причиной ее был рак. В июне 1862 года в Ист-Клиффе они отпраздновали золотую свадьбу, но за летние месяцы она стала чахнуть, и в сентябре они вернулись в Лондон на Парк-Лейн на праздник Рош ха-Шана – еврейский Новый год. Как обычно, в доме по такому случаю собралось множество гостей. Леди Монтефиоре была слишком слаба, чтобы выйти к ним, и они собрались в соседней комнате, обставленной в виде молельни для вечерней службы. Дверь оставили открытой, и она, сидя в постели, слушала древние песнопения и знакомые мелодии. Потом ее любимый Монти зашел к ней в комнату, чтобы ее благословить, как это было каждый Шаббат в течение пятидесяти лет их совместной жизни, и она слабо подняла руки, отвечая ему. Он хотел остаться, но она уговорила его идти вниз к гостям. Зажгли свечи, накрыли столы, компания сидела в ожидании.

Он спустился, поднял бокал с вином и начал благословение: «Благословен будь Господь, который подарил нам жизнь и сохранил нас», но тут его остановил возглас доктора Ходжкина. Джудит Монтефиоре умерла.

Ее почти неумолимая решимость сопровождать сэра Мозеса в его поездках объяснялась не тревогой жены, не желавшей спускать глаз с блудного мужа. Детей у них не было. Светская жизнь в Лондоне не радовала ее, а о том, чтобы сидеть без него в Рамсгите, она не могла и помыслить. В сэре Мозесе была ее жизнь. Он же со своей стороны нуждался в ее поддержке и совете и прежде всего обществе, которое помогало ему справиться с тревогами и неудачами, которые нередко приходилось преодолевать. «Я не великий человек, – как-то сказал он. – Тем малым благом, которое я совершил или, скорее, хотел совершить, я обязан моей незабываемой жене, чье воодушевление всем, что есть благородного, и набожность поддерживали меня в течение всей моей жизни». По его словам, Джудит была «маленьким Наполеоном», и без нее он не принимал ни единого важного решения.

У нее было стоическое чувство долга, отчасти объяснявшееся ее религиозным воспитанием, но также и уверенностью в том, что привилегированное положение влечет за собой обязательства. Она была из Коэнов. Ее взгляды соответствовали взглядам ее времени и класса, но, в отличие от многих современников, у нее слова не расходились с делом. В 1846 году в свет вышло «Еврейское руководство» за авторством некой Леди, и этой Леди была леди Монтефиоре. В этой книге она дает разные советы по кулинарии, туалету и хозяйству. В качестве книги по домоводству она не вполне сравнилась с сочинением миссис Битон[43], но все же в ней проявились некоторые принципы, которыми Джудит руководствовалась в жизни.

Хорошая кожа, говорит она, бывает при «строгом внимании к рациону, регулярных умываниях, после чего ее нужно растереть, частых ваннах и ежедневных упражнениях, достаточно активных, чтобы вызвать потоотделение…». Едва ли можно придумать более английские советы. Следующий пункт звучит уже более по-еврейски: «…Тело и ум по сути связаны так тесно, что бессмысленно стараться украсить первое, пренебрегая вторым, особенно потому, что величайшая красота – это красота ума». В данном примере, возможно, она приводила свои лучшие доводы.

«В женских нарядах, – советовала она, – простоту следует предпочитать блеску. В украшениях и отделке следует не допускать излишеств; безделушки и драгоценности не стоит носить напоказ; их надлежит выбирать и носить таким образом, чтобы они либо казались необходимыми для ладной подгонки какой-либо части наряда, либо надетыми ради приятных ассоциаций». И далее вывод: «Однако носить их [платья] с низким вырезом на плечах и груди есть дурной вкус: в юности это свидетельствует об отсутствии той скромности, которая является одним из величайших достоинств; а в зрелые годы – о развратном кокетстве, которое препятствует тому самому восхищению, кое стремится вызвать».

Она повзрослела в тот век, когда традиционные еврейские понятия о скромности разделяли и англичане. Поколением позже или раньше ее сочли бы слишком благопристойной, чопорной, слишком манерной. Как будто она взяла себе за образец королеву Викторию. Кстати, и в манере и взглядах Мозеса Монтефиоре, его общественной сознательности, чувстве долга, прямоте было что-то напоминавшее принца-консорта; они были так же счастливы, как королевская чета, так же преданны друг другу, привязаны и неразлучны.

Леди Монтефиоре вела хронику их путешествий, и та радость, которую они с мужем находили в обществе друг друга, живо изображена в этом описании остановки на придорожном постоялом дворе после ненастного дня в дороге: «Сейчас, когда мы сидим возле уютного огня с любимым спутником, стол красиво накрыт для чаепития, чайник кипит, хлопают окна, и от этого громкого стука я лишь сильнее чувствую удовольствие и сознаю, от какой грозы мы только что укрылись. Да, как верна немецкая пословица, что разделенная радость – это полная радость, а разделенное горе – половина горя».

Ее сочинения страдали викторианским многословием, но имели свое изящество. Она говорила по-французски, по-немецки и по-итальянски, а с помощью личного секретаря ее мужа, востоковеда доктора Лоу, постаралась овладеть ивритом и арабским. Она умела музицировать, играла на пианино и гитаре и получала огромное удовольствие от пения гимнов, которым научилась в Большой синагоге еще ребенком и на Бевис-Маркс после бракосочетания. Когда позволяла погода и ее здоровье, она часто вместе с мужем шла в синагогу пешком. «Джентльмены, – как-то написала она, – уверяют меня, что дамам не обязательно придерживаться такого же строгого благочестия, которое требуется от них; но, конечно же, в месте служения Богу разум должен выказывать должное почитание и благодарность к Всевышнему». Но ее взгляды не пользовались широкой популярностью, и она везде сталкивалась с шумной болтовней. В Александрии она жаловалась: «Не могу сказать много об их набожности, ведь на разговоры тут обращают больше внимания, чем на молитвы». И во Флоренции: «Присутствовало несколько немецких дам, которым очень хотелось поговорить; но я, как обычно, на службе твердо хранила молчание».

Но и за стенами синагоги вряд ли ее можно было бы счесть идеальной собеседницей для легкого получасового разговора ни о чем. Скандалы, как-то заявила она, «меня никогда не развлекают». Она много читала, но в основном что-нибудь наставительное. При этом она не была унылой моралисткой. В первые годы семейной жизни в Риме она провела несколько бурных дней на масленичном карнавале, участвуя в маскарадах, балах, парадах. Сэра Мозеса все это не так забавляло, но ему нравилось, что жена довольна. Несмотря на свои строгие принципы, она могла быть снисходительной до степени попустительства. Среди многих, кому помогал сэр Мозес, был один человек, который все полученное спускал на азартные игры, и в конце концов сэр Мозес вычеркнул его из списка подопечных, после чего леди Монтефиоре достала свою чековую книжку. «Дорогой мой, – сказала она, – мне кажется, лучше все же послать ему хоть что-то. Я уверена, что, кроме нас, никто этого не сделает».

Она твердо верила в строгие добродетели, трудолюбие, самодисциплину, работу над собой, самоотречение, но все это смягчала благотворительностью.

Утратив ее, сэр Мозес глубоко горевал. В последовавшие годы Ист-Клифф стал едва ли не музеем ее памяти; ее похоронили там же в мавзолее, который представлял собой копию гробницы Рахиль на дороге в Вифлеем. Он не позволил убрать ни одной ее личной вещи. Ее комната со всей обстановкой оставалась такой же, какой хозяйка оставила ее, и повсюду были ее портреты, большие, маленькие, глядели со всех сторон. Когда Джудит умерла, сэру Мозесу самому было почти восемьдесят, и он все так же одевался по моде своей юности – в сорочки с рюшами и высокие воротнички джентльмена эпохи Регентства. Теперь он казался пережитком прошлого и проводил долгие часы среди памятных вещей своей семейной жизни.

Часто из этого полусонного состояния его вырывали события, происходившие за границей.

В 1863 году в марокканском порту Сафи при загадочных обстоятельствах умер один испанец. Полиция схватила и пытала Якова Вайцмана, его четырнадцатилетнего слугу, и вынудила «сознаться» в том, что он отравил хозяина. Пытки не прекращались, и он назвал одного за другим еще одиннадцать евреев, якобы замешанных в преступлении. Как только мальчика перестали терзать, он заявил, что невиновен, но его признание осталось в силе, и он был прилюдно казнен. А названных им бросили в тюрьму.

Вести об этом достигли сэра Мозеса в октябре. Он сразу же постарался связаться с Джоном Расселом, но дело было в воскресенье, и того не оказалось в городе. Тогда он пошел к заместителю государственного секретаря по иностранным делам сэру Остину Генри Лейарду, который сразу же телеграфировал сэру Джону Драммонду Хею, британскому послу в Танжере, чтобы тот вмешался и хотя бы добился у местных властей отсрочки новых казней. Две недели спустя сэр Мозес в сопровождении доктора Ходжкина отправился в Марокко. Рассел телеграфировал, что ему окажут всяческое содействие, а адмиралтейство отдало в его распоряжение британский фрегат «Мажисьенн».

Сэр Мозес по суше добрался до Кадиса. Он задержался в Мадриде, где побывал у британского посла, премьер-министра Испании и королевы Изабеллы. Также он встретился с мистером Вайсвайлером, дальним родственником и агентом Ротшильдов в Испании, который свел его с некоторыми полезными людьми. Среди них был отец испанского консула в Танжере, который, как представляется, и был зачинщиком всего этого дела. Вооруженный этими знакомствами, сэр Мозес без труда добился освобождения заключенных, и их выпустили через несколько часов после его приезда. Вдобавок он использовал свое влияние, чтобы настоять на освобождении мавра, которого два с половиной года продержали в тюрьме якобы за убийство еврея, но так и отдали под суд. После этого его пребывание в Марокко приняло форму королевского визита. В его распоряжение отдали дворец. Его встретили оркестром из трубачей и барабанщиков, с кавалерийским эскадроном проводили в султанский дворец, и там торжественным парадом в его честь промаршировал корпус в шесть тысяч человек, видимо составлявших большую часть марокканской армии. Султан радушно принял его, заверил в добром расположении к еврейским подданным и издал фирман о том, что «к ним будут относиться так, как того требует правосудие, и они будут занимать равное положение со всяким другим народом».

По возращении в Англию сэра Мозеса встретили торжествами. Еврейская община организовала крупный митинг в его честь во главе с сэром Дэвидом Саломонсом, и среди прочих на нем выступили Гладстон, сэр Энтони Ротшильд, сэр Фрэнсис Голдсмид, лорд Гошен и Джейкоб Уэйли; лорд-мэр Лондона устроил обед в его честь; его приняла королева в Виндзорском замке. В то же время со всех уголков земли стали приходить письма с благодарностью. Сэр Мозес мог бы по праву сказать, что достаточно сделал за свою жизнь, чтобы провести ее остаток среди воспоминаний, но он не мог почивать на лаврах, пока его единоверцев притесняли, и едва ли проходил хоть один год без того, чтобы не случалось каких-то серьезных притеснений, а если не было политических ущемлений, вместо них часто бывали бедность, голод и мор. В старости у сэра Мозеса находилось больше дел, чем в зрелые годы. Он выезжал один раз, когда ему было за пятьдесят, дважды – за шестьдесят, дважды – за семьдесят, четырежды – за восемьдесят и снова четырежды, когда ему уже исполнилось девяносто. В большинстве случаев он ездил в Святую землю. «Несмотря на старость и слабость, – говорил он, – я готов на любую усталость и риск, лишь бы принести благо Иерусалиму».

В 1867 году сэр Мозес едва успел вернуться из Палестины, когда получил известие о страшном преступлении в Румынии.

Румынские власти объявили бродягами десять евреев из городка Галац, хотя на самом деле они родились в Румынии, их отвезли на середину Дуная и высадили на болотистом островке без еды и тепла. Ночью один из них утонул в трясине. Выживших спасли турки и вернули в Галац. Но румыны не пустили их на берег и штыками загоняли в воду, пока они не утонули.

Сэр Мозес без промедления сел на скорый поезд и отправился в Бухарест. Там, где не шли обычные поезда, он нанимал специальные, а на последнем этапе пути до румынской столицы для него подали отдельный паровоз.

Доктор Ходжкин к тому времени уже скончался, и мэра Мозеса сопровождал новый врач – доктор Джеймс Дэниэл из Рамсгита, а также, не считая других лиц, его племянник Артур Коэн, блестящий молодой адвокат, чьи советы он высоко ценил; но прежде чем они доехали до пункта назначения, он получил телеграмму от миссис Коэн: доктор Дженнер, по-видимому их семейный врач, сказал ей, что Артуру опасно ехать в Бухарест и он должен немедленно возвращаться. Сэр Мозес, которому тогда было почти восемьдесят четыре года, продолжил путь без племянника.

Миссис Коэн, видимо, опасалась эпидемии. Но сэра Мозеса поджидали опасности иного рода. Крайне правая румынская газетенка Natinuea пришла в бешенство из-за его прибытия: «Две недели назад мы объявили нашим читателям о предстоящем приезде из Лондона богатого израильтянина, сэра Мозеса Монтефиоре, и теперь этот субъект, владеющий всеми ключами ко всем дверям министерских кабинетов Европы, и в самом деле прибыл вчера в нашу столицу… Надо ли говорить нашим румынским братьям, чего хотят эти типы для нашей прекрасной страны? Возможно ли, что румыны окажутся столь наивны, глупы, столь подвержены влиянию иудейских прихвостней, столь обмануты теми, кто распродает землю наших предков?.. Нет! нет! нет! Вы, румыны, вы, потомки тех, кто умел хранить нашу прекрасную родину во всех превратностях судьбы, кто умел защищать ее и вырывать из когтей готов, гуннов, турок, поляков, венгров, немцев и прочих недругов; вы, потомки этих благородных предков, вы, как и мы, знаете, что здесь нужно этим евреям. У вас еще хватит в жилах крови ваших предков, чтобы не дать евреям наложить свои лапы на нашу землю».

Когда сэр Мозес прибыл в гостиницу, во дворе собралась большая толпа угрожающего вида. В вестибюле поднялась паника, и в номер сэра Мозеса вбежал испуганный слуга с криком: «Вас хотят убить!» Толпа становилась все больше и громче, люди стояли под балконом, выкрикивая угрозы и оскорбления. Сэр Мозес распахнул двери и вышел на балкон. Сначала сборище онемело при виде его великанской стати, морщинистого лица и его дерзости и на миг притихло. Кто-то достал пистолет. Сэр Мозес стоял не шевелясь.

– Стреляйте! – прокричал он. – Я приехал во имя справедливости и человечности, чтобы вступиться за невинных страдальцев!

Сброд медленно разошелся. Вечером в гостиницу явился банкир Халфон, президент Бухарестской еврейской общины, бледный, смятенный, со слезами на глазах. «Лучше бы вы не приезжали», – простонал он. Приезд сэра Мозеса оскорбит господаря Кароля, правительство и румынский народ. Евреи уровня и достатка господина Халфона, как узнал сэр Мозес, неплохо поживали в Румынии, как и в большинстве других стран. Его же волновала народная масса, а ее условия жизни не могли быть хуже. Но слезы банкира привели его в оторопь.

– Вы боитесь? – сказал он. – Я ничего не боюсь и немедленно прикажу подать открытый экипаж, проеду по главным улицам, даже выеду за город в какой-нибудь общественный парк. Все меня увидят; это святое дело, дело справедливости и человечности. Я верую в Бога, он меня защитит.

Халфон бежал. Сэр Мозес приказал подать экипаж, выехал без каких-либо происшествий за город, и там, на тихой проселочной дороге, он и его спутники увидели, как за ними медленно и явно не случайно следует карета. Они повернули, карета последовала за ними; еще раз повернули, карета тоже повернула. Сэр Мозес хранил спокойствие, в отличие от сопровождающих. Наконец они остановились, и в эту минуту из кареты позади выскочил какой-то человек и направился прямиком к сэру Мозесу. Это был коммерсант, он хотел, чтобы сэр Мозес поговорил с господарем и поспособствовал расширению его дела по освещению Бухареста парафиновыми фонарями.

Господарь Кароль принял сэра Мозеса несколько раз и заверил его, что все права и свободы румынских евреев будут уважать и что они во всех отношениях будут равны всем остальным гражданам Румынии.

«После вашего отъезда, – позднее написал ему Халфон, – мне не подали ни единой жалобы и ходатайства. Я убежден, что это счастливая прелюдия к последствиям вашего человеколюбивого приезда».

Оба они оказались чересчур оптимистичны.

В 1872 году в России прошли торжества по случаю двухсотлетия со дня рождения Петра Великого, и естественно, что выбор представлять англоеврейское сообщество пал на сэра Мозеса, несмотря на его преклонный возраст. Говорили, что в Санкт-Петербурге холера, но каждый раз, когда он куда-нибудь собирался, судачили о какой-нибудь эпидемии, и сэр Мозес не обращал на это внимания. Его тепло принял царь Александр II, и он смог своими глазами увидеть огромные улучшения в жизни российских евреев со времени его прошлого визита в 1846 году.

В 1881 году Александра убили, и в последовавших беспорядках от погромов пострадало около двухсот еврейских общин. Сэр Мозес, которому теперь уже было девяносто восемь и здоровье его ухудшалось, тут же стал готовиться к дальнему пути. «Если нужно, пусть меня доставят на носилках, – сказал он. – Довезите меня в моей карете до поезда, посадите на корабль, потом снова на поезд, а в Санкт-Петербурге меня принесут на аудиенцию к императору. Ничто не помешает мне служить моим несчастным братьям, когда я могу им быть полезен».

Но даже если он и не желал признавать этого, дни его путешествий были окончены. Он все еще находился в ясном уме и получал сведения обо всем, что происходило в мире. Его потрясло покушение на президента США Гарфилда в сентябре 1881 года, и он сразу же телеграфировал в Иерусалим, чтобы там помолились о его скорейшем выздоровлении. Он написал личное письмо с выражением сочувствия миссис Гарфилд. Но президент умер, и сэр Мозес послал 100 фунтов, чтобы их раздали бостонским беднякам в его память.

В феврале 1882 года состоялась большая встреча в Мэншн-Хаус, на которой присутствовали архиепископы, епископы, кардинал Мэннинг, главы свободных церквей и все видные евреи страны, чтобы выразить протест против погромов в России и выступать с обращением от имени их жертв. Было собрано более 100 тысяч фунтов и сформирован специальный комитет для помощи российским евреям. Сэр Мозес был слишком болен, чтобы присутствовать на этой исторической встрече, и чувствовал себя слишком старым, чтобы стать членом комитета. Это дело взяло на себя новое поколение, в основном состоявшее из его племянников.

Девяносто девятый день рождения сэра Мозеса объявили общественным праздником в Рамсгите и соседних городах. Его отмечало все побережье Танета. Корабли в гавани украсили флагами, улицы – триумфальным арками и увешали флажками и иллюминацией. Специальные поезда доставляли толпы людей из Лондона и со всех уголков Кента. Подарки и поздравления приходили целыми тюками. Пришло послание от принца Уэльского и другое от герцога Эдинбургского и от еврейских общин всех стран земного шара. Одно сообщение, написанное на чистом библейском иврите, которое особенно его заинтриговало, доставили из деревни Монтефиоре, названной в честь него беженцами, недавно поселившимися в округе Пратт в Канзасе. После полудня процессия, организованная начальником рамсгитской почты и состоявшая из пожарных, полиции, спасателей, членов городского совета и замыкаемая примерно двумя тысячами школьников – все части со своим оркестром, – промаршировала мимо виллы в Ист-Клиффе. Сэр Мозес смотрел на них со своего балкона. Он не мог встать, чтобы приветствовать их салютом, но приподнимал колпак и махал рукой. Время от времени он пытался встать на ноги, чтобы сказать несколько слов, но его одолевали чувства.

Когда приблизился его сотый день рождения, по всему миру стали возникать «мемориальные комитеты в честь сэра Мозеса Монтефиоре», и один такой комитет, в который вошли многие выдающиеся люди страны, собрался в Мэншн-Хаус в январе 1884 года под председательством сэра Натаниэля де Ротшильда, чтобы решить вопрос о мемориале, достойном этого человека, но далеко их заседание не ушло. Сэр Мозес не хотел никакого мемориала. Он был благодарен за такое намерение, но пришел в ужас от предполагавшихся расходов. Он самым выразительным образом дал понять, что не потерпит такого.

Теперь он уже редко выезжал из Ист-Клиффа, но не смог отметить свое столетие так тихо, как, может быть, хотел. Снова были парады, оркестры, речи, послания, толпы, а поздравления и подарки шли целыми вагонами.

Его память пока еще была достаточно тверда, хотя он часто говорил о былых событиях и людях, словном о настоящих. Его возлюбленная Джудит часто участвовала в его разговорах. Ему, можно сказать, не терпелось встретиться с нею, он вспоминал их многочисленные поездки. «Помнишь, как мы переправлялись через Двину под Ригой и лед сломался прямо у нас под ногами? Сколько раз мы едва успевали спастись, хвала Богу за его бесконечную милость». Мысли, которые приносили ему величайшее удовлетворение, это были мысли о труде, совершенном им в Святой земле.

В ноябре 1873 года, когда ему было девяносто лет, в кентской газете вышла заметка о том, что он умер. Сэра Мозеса она позабавила. «Благодарение Богу, – сказал он, – что я еще в состоянии услышать эту сплетню своими ушами и прочитать ее своими глазами без помощи очков». Теперь же он ослабел, и его зрение начало портиться. Он все еще мог подписывать чеки различным благотворительным организациям, что делал очень часто, но его руку приходилось направлять.

25 июля 1884 года у него обнаружился застой в легких. Врачи не оставляли его ни днем ни ночью, пробовали любые средства. Во всех синагогах молились о его здоровье, но даже сэр Мозес не мог избежать неизбежного и умер ранним утром 27 июня. Еще три месяца, и ему исполнилось бы сто один год.

В последние годы он держал под подушкой камень из Иерусалима и попросил, чтобы его похоронили вместе с ним. Он никак не мог решить, где надо похоронить его и Джудит – в Иерусалиме или в Рамсгите. Камень из Иерусалима в английской земле стал его компромиссом.

Действительно ли поездки сэра Мозеса были так необходимы? Его труды в Палестине оказались не напрасны и принесли уверенные плоды. Этого же нельзя сказать о его путешествиях в другие места. Его беда была в том, что он слишком доверял властям. Может быть, они и не желали обманывать его, но их решения не всегда имели далекоидущие последствия. Султаны предполагали, а паши располагали, это было верно и для султана Османской империи, и для султана Марокко, и господаря Кароля в Румынии, который принимал сэра Мозеса так радушно и с такими заверениями, но не очень хорошо контролировал свои собственные земли. Более того, обещания монархов вовсе не были обязательны для их преемников. Так, несмотря на фирман султана, кровавый навет вновь и вновь повторялся в разных частях Османской империи; антиеврейские беспорядки продолжали вспыхивать в Марокко, и никакое насилие, которое видел сэр Мозес при своей жизни в Румынии и России, не могло сравниться с тем, которое случилось после его смерти.

Однако в краткосрочной перспективе он проделал огромную работу. Он не только спасал жизни и освобождал заключенных; он помог изменить отношение многих иноверцев к их соседям евреям. На какое-то время улучшал материальное положение всех общин, в которых бывал. Но в первую очередь он возвышал моральный дух, был заступником Израиля, и слово «Иерусалим» на его родовом гербе само по себе оказывало поддержку. Пока он трудился, ни один еврей, будь то в жалкой хибаре в польском местечке или в пыльной марокканском квартале, даже самый жалкий и угнетенный, не чувствовал себя совершенно заброшенным. В качестве последнего прибежища еще оставалась Британия и сэр Мозес. Пожалуй, апофеозом его жизни был момент, когда он прибыл в Марокко на борту адмиралтейского фрегата.

Живи сэр Мозес чуть позже, он не сумел бы сделать так много. Британия утрачивала могущество (и свободных фрегатов у нее становилось все меньше), и тот век, когда подданные одного государства могли вмешиваться в дела другого, в конце концов миновал, и любые попытки вести себя как Монтефиоре, даже при самой изощренной дипломатичности, только усугубили бы положение, а не исправили бы его.

Более того, и антисемитизм уже принимал другие формы, и из отдельных вспышек вражды в чисто местных обстоятельствах он превращался в организованную, систематизированную идеологию. Он нашептывал о еврейском заговоре с целью поработить христиан, и приезд такого Монтефиоре с официальными рекомендациями властей только подкрепил бы аргументы антисемитов. И теперь он господствовал уже не на таких зависимых территориях, как Левант, Персия, Марокко или Румыния, а охватил страны, когда-то шагавшие в авангарде европейской цивилизации, – Австрию, Германию, Францию. Сэр Мозес вовремя родился и вовремя умер.

Глава 12

Поместное дворянство

В уме англичанина земля занимает особое место. Есть понятие поместного, то есть земельного, дворянства, но до сравнительно недавнего времени другого и не было. Джентльмен, дворянин, чтобы считаться таковым, должен был владеть землей, и притом немалой ее частью. Деньги, пусть даже и ротшильдовские миллионы, – это всего лишь деньги; а земля – это положение в обществе. Она позволяла отличить старинное богатство от только что нажитого, прочное от эфемерного. Миллионер не зря потратил бы свои деньги, если бы вложил половину своего состояния в 10 тысяч акров земли по шиллингу на процент, писал журнал Economist («Экономист») в 1870 году, так как землевладение подняло бы его «на более высокую ступень в глазах большего числа людей».

В XIX веке разные представители Родни, включая Мозеса Монтефиоре, Дэвида Саломонса и Исаака Лиона Голдсмида, приобрели себе загородные резиденции, но это были всего лишь особняки в окружении обширных парков и не могли сравниться с огромными имениями, которыми владели их современники – английские банкиры, как, например, 15 тысяч акров в Гемпшире, купленные Александером Бэрингом (первым лордом Эшбертоном), или 30 тысяч акров лорда Оверстона, раскинувшиеся по 11 графствам. Но во второй половине века Ротшильды тоже перебрались за город и сделали это с ротшильдовским размахом. Между 1850 и 1880 годами они буквально скупили всю долину Эйлсбери, и их надменные особняки возвышались буквально на каждом утесе в Чилтерне. К тому времени, как они приобрели все, что хотели, им принадлежали около 30 тысяч акров в Бакингемшире и порядочный кусок Хартфордшира.

Дизраэли поселился в Бакингемшире чуть раньше Ротшильдов. В 1847 году, после раскола в партии тори из-за отмены хлебных законов, он оказался во главе землевладельческого крыла партии, но сам земли не имел и на следующий год купил Хьюэнден возле Хай-Уикома. Он обожал природу, свой «любимый приморский Бакингемшир», и, возможно, заразил своим восторгом Ротшильдов. Другим фактором, склонившим их к покупке, были железные дороги, которые выдвинулись на север и таким образом сделали эту местность легко доступной из Лондона.

В 1851 году Майер де Ротшильд приобрел Ментмор, и вскоре за ним последовали и другие члены семьи: Энтони поселился в Астон-Клинтоне, Фердинанд в Уоддсдоне, его сестра Элис в Айтропе, Альфред в Холтоне, Леопольд в Уинге и Натаниэль в Тринге. Натаниэль, Альфред и Леопольд были сыновьями Лайонела, а Ферди и Элис – племянником и племянницей. (Ферди также был его зятем.)

Этот анклав в Чилтерне представлял собой аналог анклава Ротшильдов в Лондоне, где они жили друг от друга на таком расстоянии, что могли переговариваться. В Бакингемшире они (при крепком здоровье) могли бы дойти друг до друга пешком. В 1865 году Лайонел построил себе шестиэтажный особняк на Пикадилли, 148. В ближайшие годы Майер переехал в дом номер 107, Фердинанд – номер 143, Элис – 142, Энтони – за углом, а Альфред – чуть ниже по улице Симор-Плейс, дом 1.

Бакингемшир густо усеян рыночными городками, которые сегодня тянутся друг к другу и угрожают образовать крупную конурбацию, но сто лет назад между холмами лежали пустые долины, продуваемые ветрами со всех сторон, а в рассыпанных по низинам деревням царила бедность. Сельское хозяйство, уже значительно пострадавшее из-за отмены хлебных законов, получило тяжелейший удар из-за освоения американских прерий. Цены на зерно катастрофически упали, многие фермеры не могли заплатить за аренду земли, и к этим внешним факторам добавилась откровенная близорукость землевладельцев. Герцогу Бакингемширу, например, пришлось продать около 50 тысяч акров между с 1844 по 1857 год (при этом у него еще осталось около 10 тысяч акров имения в Стоу). Другие магнаты покинули эту местность и предоставили ей приходить в упадок.

«Где же, – спрашивал местный историк в 1885 году, – великие семьи: где Ли из Куоррендона, Дэшвуды из Холтона, Честерфилды и Стэнхоупы из Айтропа, Уортоны из Аппер-Уинчендена, Лейки из Астон-Клинтона, Дормеры из Уинга? Все их когда-то благородные резиденции сметены беспощадной рукой времени, а земли их позаброшены. Теперь Ротшильды владеют важнейшими из этих поместий. Но, – продолжал он, – новые владельцы вдохнули новую жизнь в окружающую местность, и факты, по крайней мере в данном случае, не подтверждают пословицу о том, что будто бы под раскидистым деревом ничто не цветет…

Майер, младший сын Натана, нанял архитектора Джозефа Пакстона, который лишь недавно закончил Хрустальный дворец для Всемирной выставки, чтобы построить ему, как он выразился, виллу в Ментморе. Пакстон положил в основу своего проекта Уоллатон, великолепную резиденцию XVI века, принадлежавшую семейству Уиллоуби (сейчас там располагается Ноттингемский музей естественной истории). Он использовал такой же медового цвета анкастерский камень и те же пышные елизаветинские детали, но видоизменил их по собственному усмотрению. В итоге получился грандиозный дворец с массивными квадратными башнями и шпилями, смягченный садами и парком. Строительство велось с 1852 по 1854 год, и резиденция стала первой в округе, где провели паровое отопление и устроили искусственную вентиляцию.

Как и можно ожидать от создателя Хрустального дворца, в Ментморе использовано немало стекла. Большой центральный зал освещается через застекленную крышу, и окна из листового стекла выходят на окружающий Чилтерн.

Барон Майер, несмотря на обязанности партнера в банке, проводил мало времени в Нью-Корте. Он был членом парламента от Хайта от либеральной партии, но ни разу не выступал в палате. Главным образом его интересовали скачки. Он устроил конную ферму в Графтоне подле Ментмора и выиграл «Тысячу гиней» в 1854 и 1864 годах, Гудвудский кубок в 1869 и 1872 годах, а в 1871 году, который в истории скачек прозвали «баронским годом», «Тысячу гиней», Оукс, Сент-Леджер, «Цесаревич» и – в качестве венчающего триумфа – Дерби.

Барон любил говорить, что дешевле купить французскую антикварную мебель, чем съездить в «Мейплс»[44], но, глядя на обстановку Ментмора, никак нельзя было сказать о какой-то излишней бережливости владельца. Они с баронессой собрали бесценную коллекцию французских гобеленов, лиможских эмалей, севрского фарфора. Их резиденцию украшала мебель эпохи Ренессанса, вещи, принадлежавшие Марии-Антуанетте, предметы из Дворца дожей в Венеции, и несколько огромных позолоченных фонарей с официальной галеры дожей, и огромный камин из черного и белого мрамора, который когда-то украшал дом Рубенса в Антверпене. Комнаты Ментмора были под стать этим сокровищам. Центральный зал имел размеры 50 футов в длину, 40 в ширину и 40 в высоту[45].

Общее впечатление вызывало скорее трепет, чем восхищение. Это был, по словам Асквита[46], «истинный музей всевозможных древностей». «Не думаю, – писал другой посетитель, – что сами Медичи жили с таким размахом даже в зените их славы».

Однако и Ментмор не был последним словом великолепия. Его затмил Уоддсдон, дворец в стиле Возрождения, построенный для Фердинанда де Ротшильда французским архитектором Ипполитом Детайером.

Фердинанд был внуком Соломона, брата Натана. Его мать Шарлотта вышла за Ансельма, главу венского дома, но их брак оказался несчастливым. Ансельм, религиозный иудей, не отличался такими же строгими принципами в вопросе супружеской верности. Его жена вернулась в Англию вместе с их сыном, и Фердинанда вырастили как английского джентльмена, хотя и со вкусами космополита. В 1865 году он женился на своей кузине Эвелине, дочери Лайонела. В светской жизни это было событие года. Четырнадцать подружек невесты и целый взвод пажей следовал за новобрачной. Присутствовали сливки лондонского общества и сонм блестящих фигур из-за границы. Первый лорд адмиралтейства поднял бокал за здоровье Ротшильдов, а Дизраэли – за невесту. Через полтора года она умерла при родах. Вся семья погрузилась в траур.

«Мы были счастливы, веселы, даже шутили, никто не мог и подумать о таком исходе, – писала ее кузина Констанс в дневнике. – Кажется, этого не могло быть… Дом стоит темный, закрытый… Видела спальню, эту радостную, светлую комнату с неподвижным силуэтом на кровати и бедным малышом на диванчике».

Фердинанд так и не женился повторно. В память об Эвелине он основал больницу в Сатерке и школу для девочек в Иерусалиме.

У герцога Мальборо за 200 тысяч фунтов он приобрел участок в Уоддсдоне, на труднодоступном меловом нагорье. Чтобы разместить постройки, верх участка был срезан, словно верхушка у яйца, и взрослые каштановые деревья доставили по крутому склону и рассадили аллеями. До середины возвышенности построили специальное ответвление железной дороги, а из Нормандии завезли першеронов, чтобы доставить строительные материалы на самый верх. Изощренно сформованные кустарники, танцующие фонтаны, тщательно подобранные скульптуры преобразили пустошь в маленький Версаль. Работы начались в 1874-м, а закончились в 1880 году.

В здании полы устилали целые мили ковров мануфактуры Савоннери[47]. Французские гобелены протянулись вдоль стен и потолков. Галереи полнились картинами Рейнольдса, Гейнсборо, Кейпа, Ватто, Рубенса, Гварди, ван Эйка и ван Рейсдала. И повсюду на каминах, полках, в стеклянных витринах красовались хрупкие шедевры Севра, Дрездена и Лиможа. Уоддсдон с его 222 комнатами стал одним из английских чудес.

Это единственный из ротшильдовских дворцов, который сохраняет примерно тот же вид, в каком его оставили Ротшильды. Фердинанд умер в 1898 году, и Уоддсдон достался его сестре Элис, от которой в 1922 году перешел к ее внучатому племяннику Джеймсу де Ротшильду. Джеймс умер в 1957 году и завещал дом со всем содержимым Национальному фонду вместе с большим денежным пожертвованием на обеспечение должной сохранности.

Уоддсдон еще строился, а на другом чилтернском хребте поднимался уже другой дворец со шпилями – Холтон-Хаус, что возле Вендовера, построенный для кузена Фердинанда Альфреда. Он лишь немного уступал Уоддсдону по амбициозности. Эта колоссальная викторианская громада походила на французский замок XVIII века, но при этом в той или иной степени вобрала в себя целую дюжину архитектурных стилей. Внутри дворец был обрамлен в золоченую бронзу. В одном крыле разместился великолепный зимний сад. Если Ментмор был музеем, то Холтон – грандиозным местом увеселений, в нем даже был каток.

Холтон выделялся бы своей несообразностью практически в любом окружении, но среди березовых рощ и деревушек Бакингемшира он просто сбивал с ног. Элджернон Уэст[48] увидел в нем «преувеличенный кошмар вычурности, несуразности и неуместной роскоши». Юстас Бальфур, брат Артура Бальфура[49], выразился еще более осуждающе: «Редко мне доводилось видеть что-либо более чудовищно вульгарное. Снаружи он представляет собой мешанину из французского замка и игорного дома. Внутри плохо спланирован и кричаще изукрашен… О, как же это безобразно, какая же показуха! Это ощущение непомерного богатства, которым вам тычут прямо в нос! Уродливая лепнина, тяжелая позолота, все не на своем месте, а этот цвет шелковых гардин! Глаз еще не видел и перо не в состоянии описать ужасную безвкусицу этого зрелища».

Однако принцу Уэльскому все это, как видно, пришлось вполне по вкусу. Он присутствовал среди блестящего собрания гостей, посетивших новоселье в 1884 году, и после этого часто приезжал погостить.

Альфред доводил свое гостеприимство до абсурда. Прибывая на вокзал в Тринге, гости ехали по дороге, которую освещали лакеи с фонарями в руках. В комнатах их ждали корзины с цветами. Кучеры в ливреях день и ночь дежурили в каретах с запряженными лошадьми, на случай если вдруг кому-то заблагорассудится полюбоваться поместьем при лунном свете. А когда гости собирались домой, их нагружали подарками, цветами, фруктами из оранжереи, шоколадом и сигарами Альфреда де Ротшильда.

Фердинанд у себя в Уоддсдоне был не менее расточителен. Устраивая званый ужин с кронпринцем Австрии Рудольфом, он предложил приехавшим дамам новые платья от Дусе[50] (но когда Лили Лэнгтри захотела получить к платью еще и нижнюю юбку за счет Фердинанда, ей незамедлительно доставили счет с выговором, что, дескать, эта покупка «не одобрена»).

Асквит, глава либеральной партии, частый гость в Уоддсдоне, вспоминал ритуальный обмен репликами между слугами и гостями по утрам:

– Что вам подать, сэр: чай, кофе или шоколад?

– Чай.

– Какой, сэр: китайский, индийский или цейлонский?

– Индийский.

– Что вам подать к чаю, сэр: сливки, молоко или лимон?

– Молоко.

– Какое молоко, сэр: джерсийское, гернсийское или олдернийское?

«Признаюсь, – добавлял Асквит, – порой мне хотелось сказать „саркское“»[51].

И его наверняка бы ему принесли.

Кроме резиденций в Ментморе, Холтоне и Уоддсдоне, Лайонел, Леопольд и сэр Энтони владели соответственно домами в Тринге, Уинге и Астон-Клинтоне – относительно скромными. Холтон и Уоддсдон никому не пришло бы в голову назвать деревенским убежищем. Это был Мейфэр[52] на природе, и каждый раз, когда Альфред или Ферди ехали в Бакингемшир, они привозили с собой Лондон в специальных поездах или длинных вереницах золоченых карет. Альфреда совсем не интересовали сельские занятия, у него не хватало на них терпения. Это был человек небольшого роста, изящного телосложения, безупречно одетый, аристократичный и городской до невозможности. Казалось, он с некоторым пренебрежением взирает на мир томным взглядом полуприкрытых глаз, не вполне понимая, как к нему относиться, и мучительно стараясь отгородиться от него подальше. Он отдавал огромные деньги на помощь евреям-беженцам, но содрогался при одной мысли о каком-либо личном контакте с ними, и, несмотря на всю свою щедрость, он, пожалуй, больше одаривал богатых, чем бедных.

Если Альфреда увлекал какой-либо предмет, он не останавливался ни перед какими расходами. Если интересовался животными, то устраивал собственный частный зверинец, если музыкой – то личный оркестр. Он держал ложу в Ковент-Гардене, но часто приглашал оперных звезд выступать на званых вечерах у него в Холтоне и на Симор-Плейс.

Есть искушение записать Альфреда в разряд неисправимых дилетантов, но в Нью-Корте он проявил себя отнюдь не как дилетант. Возможно, он был не так предан банку, как другие члены его семьи, но прекрасно разбирался в операциях на денежном рынке и был дальновидным финансистом. Он стал первым евреем – директором Банка Англии, причем этот пост занял в возрасте двадцати шести лет, однако был вынужден уйти в отставку двадцать один год спустя: он просмотрел счет одного из клиентов банка, продавшего ему картину, чтобы узнать, сколько тот взял сверху. (Удивительно, что не изучил его счет до того, как купил картину.)

Альфред никогда не заседал в палате общин – может быть, потому, что во время выборов ему пришлось бы слишком тесно общаться с массами, – но интересовался политикой и был на короткой ноге со многими известными государственными мужами своего времени.

Как и братья, Альфред был прекраснейшим образом информирован о международных событиях, и, как и их, его тревожило растущее соперничество между Британией и Германией, ибо он был убежден, что мир в Европе зависит от способности двух стран наладить дружественные отношения. Располагая важными связями как в Лондоне, так и в Берлине, он мог использовать свое влияние, чтобы устраивать неформальные встречи между высшими британскими и германскими чиновниками. Так, в феврале 1898 года в Холтоне состоялась конференция за круглым столом, на которой присутствовали Артур Бальфур, министр иностранных дел, Джозеф Чемберлен, министр по делам колоний, и граф фон Гацфельдт, немецкий посол.

«Альфред, – писал Бальфур премьер-министру, лорду Солсбери, – предоставил в наше распоряжение столовую и роскошный dejeuner[53], между блюдами которого мы вели бесконечные разговоры…»

Дальнейшие встречи проходили в Холтоне или в его доме на Симор-Плейс, хотя сам Альфред редко участвовал в беседах. Он довольствовался ролью частного посредника и метрдотеля по совместительству.

Но политический курс Германии с увертками и демагогией свел все его усилия на нет.

«Джо [Чемберлен], с которым мы обедали, совершенно пал духом, – писал Альфред в мае 1901 года. – Он больше не хочет иметь никаких дел с берлинцами. Если они настолько близоруки, говорит он, что не видят, что от этого [от англо-германского альянса] зависит весь новый миропорядок, то им уже ничем не поможешь».

Война поставила крест на рафинированной вселенной Альфреда.

Он отдал Холтон в распоряжение правительства, а фельдмаршалу лорду Китченеру разрешил использовать Симор-Плейс в качестве второго дома. Великолепные березовые рощи, окружавшие его поместье, срубили на подпорки для окопов.

Альфред так и не женился, и, когда он умер в январе 1918 года, его состояние, по-видимому, досталось всем понемногу. Холтон остался его племяннику Лайонелу. Сэру Эрнесту Касселу он завещал пару светильников эпохи Людовика XIV, графу Рипону «мою трость с рукоятью из гелиотропа и золотой монограммой», по 10 тысяч фунтов леди Керзон и двум ее сыновьям и 5 тысяч ее дочери; сэру Филипу Сассуну – картину Веласкеса; 25 тысяч фунтов лорду Порчестеру и леди Ивлин Герберт, разные подарки леди Рипон, леди Арлингтон, леди Роксэвидж, графине Госпорт и миссис Асквит. Симор-Плейс и основная часть его 2,5-миллионного наследства отошла Альмине, графине Карнарвон. Альмина была его незаконной дочерью.

У Альфреда было два брата, Натаниэль и Леопольд. Лео был младшим, мать его обожала и баловала. Младенцем он был прелестен, и миссис Дизраэли пришла от него в восторг. «Моя дорогая, – воскликнула она, – этот чудный ребенок мог бы быть грядущим Мессией». Для начала было достаточно и того, что он был Ротшильдом.

Отец оставил ему Ганнерсбери-Парк и ветхий фермерский дом в Аскотт-Винге возле Лейтон-Баззарда, который тот перестроил и расширил, превратив его в величественный особняк. Лео приобрел городской дом неподалеку от семейного анклава – номер 5 по Хэмилтон-Плейс, а также купил Пэлис-Хаус в Ньюмаркете, откуда удобно было добираться до места скачек. Он был одним за самых завидных холостяков своего поколения, и целый сонм кузин и тетушек, как обычно, строили заговоры с целью его женить, но все напрасно. Он ни за что не женится, говорил Лео, пока не найдет женщину, такую же «прекрасную и утонченную, как миссис Артур Сассун». Как-то раз его поймали на слове и познакомили с сестрой миссис Сассун Мари.

Встречу организовали кузина Лео Констанс (дочь сэра Энтони) и Ханна (дочь барона Майера) при содействии самой миссис Сассун.

Мари происходила из известного итальянско-еврейского семейства Перуджа и была почти так же красива, как ее сестра. Это невысокая, изящная и деликатная женщина, которую нервировали загородные увеселения и лошади, притом что Лео был заядлым деревенским сквайром, который днем и ночью думал о лошадях. Мари уговорили взять уроки верховой езды – Ротшильд стоил падения с лошади – и как бы невзначай познакомили с Лео их возле Лейтон-Баззарда. За этой встречей последовали другие, и не все они проходили в седле. Лео показал Мари свои псарни, конюшни и подарил лошадь. В конце концов он сделал ей предложение. Мари было восемнадцать, ему – вдвое больше, но их брак оказался долгим и счастливым.

Свадьба состоялась в Центральной синагоге на Грейт-Портленд-стрит в январе 1881 года во время одного из сильнейших буранов века. Среди гостей были принц Уэльский и лорд Розбери, они сидели рядом с Альфредом и Натаниэлем в отдельной ложе, которую обычно занимали старейшины синагоги. Пожилой Дизраэли из-за погоды не смог приехать на церемонию и прибыл уже на прием в доме Артура Сассуна в Альберт-Гейте с синим носом, запыхавшись. Он поднял бокал шампанского за принца, который, в свою очередь, произнес тост за здоровье жениха и невесты. Дизраэли в письме поздравил Лео с выбором и добавил: «Я всегда придерживался того мнения, что слишком много Ротшильдов не бывает».

Лео был самым доступным из трех братьев. Натаниэль занимал слишком видное положение и все время был занят, Альфред чересчур сторонился людей. А Лео был душой компании, щедрый, как большинство Ротшильдов, но, в отличие от них, принимал участие в жизни людей, которым помогал. В 1912 году его попытался убить один сумасшедший, который вообразил, что Ротшильды обязаны обеспечить его, и после этого Лео стал несколько более закрыт. Он был образцовым землевладельцем, как и его братья, и превратил Аскотт-Уинг в образцовую деревню. Где жили Ротшильды, там никогда не было ни нужды, ни безработицы.

Лео обладал очень добрым сердцем. «Иногда я попадался на удочку, – признавался он, – но мне всегда казалось, что я совершил лучшую сделку в мире, и я никогда не жалел об ошибках».

Но что привлекало к нему внимание и воображение публики, так это его репутация в спортивном мире. Его дядя барон Майер прославил цвета Ротшильдов на всех главных скачках страны. Он выиграл приз в Дерби в 1879 году с относительно неизвестной лошадью по кличке Сэр Беввис, которой понадобилось больше времени, чем кому-либо из победителей за всю историю скачек, – 3 минуты 2 секунды. Несколько некрупных ставок при плохих шансах принесли ему 50 тысяч фунтов.

Его самой знаменитой лошадью, но и, пожалуй, самым большим разочарованием, был Сент-Фрасквин, сын Сент-Саймона. Впервые он выступал в 1895 году в возрасте двух лет и опередил всех, выиграв Королевский кубок в Кемптон-парке, Золотой кубок на Сандрингемском гандикапе, Честерфилдский приз в Ньюмаркете, Миддлпаркский и Дью-херстский кубки в Кемптон-парке. На следующий год он взял «Две тысячи гиней», а когда записался на Дерби, шел у букмекеров как фаворит 13 к 8. Но первым пришел сравнительно неизвестный участник – Персиммон. И если Персиммон был темной лошадкой, то его владелец принц Уэльский, напротив, был хорошо известен, и многие были уверены, что остальных лошадей верноподданнически придержали, чтобы дать принцу выиграть. Вскоре после этого обе лошади снова встретились на Кубке принца Уэльского, и Сент-Фрасквин обошел Персиммона на полкорпуса. В том 1896 году Лео возглавил список владельцев-победителей, получив по ставкам 46 766 фунтов.

Сент-Фрасквин уже не мог поддерживать былой темп, ушел на покой и стал производителем. Мари заказала Лютигеру[54] сделать с него копию, а Фаберже – отлить ее в серебре в качестве подарка мужу на день рождения.

Другим триумфальным годом для Лео стал 1898-й, когда он выиграл в общем 40 тысяч фунтов, но в Дерби он не побеждал до 1904 года. Казалось, будто сами небеса вмешались, чтобы возместить разочарование 1896 года. Грянул гром, сверкнула молния, и полился дождь, будто разверзлись хляби небесные. Но Сент-Амант, глаза в шорах, упорно бежал вперед, как будто грохот – это одобрительные крики зевак, и пришел к финишу. Лео, тоже не замечая потопа, выбежал ему навстречу в своем безупречном цилиндре и сюртуке и промок насквозь.

Историк доктор Сесил Рот в своей весьма взвешенной работе о Ротшильдах о Лео писал с восторгом, упоминая его невысокую крепко сбитую фигуру, добрые улыбающиеся глаза и белые густые усы, говоря о «…теле, в котором билось самое великодушное сердце Англии. Никто не мог устоять перед его обаянием – ни коллеги, ни подчиненные, ни правители, ни лавочники, ни дети, ни самые дальние знакомые». Слова, сказанные о его родственнике и современнике, в полной мере можно применить и к нему:

Таких, как ты,

На свете мало есть:

И доброты,

И золота не счесть.

Глава 13

Нью-Корт

Официальной истории Ротшильдов не существует, и ни один историк не имел доступа к архивам Нью-Корта. Эта династия питает страсть к секретам, и она-то больше, чем что-либо иное, помогла раздуть легенду о Ротшильдах. Однако одна из причин их фантастического успеха известна достаточно хорошо. На протяжении XIX века они производили не менее одного финансового гения на поколение. А после них имели возможность обходиться просто компетентными людьми, да и то не всегда.

Первым был Натан, потом Лайонел и, наконец, Натаниэль. Между ними прошел век от битвы при Ватерлоо до Первой мировой войны. Когда в 1914 году Европа погрузилась во тьму, свет не совсем погас для Ротшильдов, однако тех обстоятельств, в которых они особенно процветали и преуспевали, уже не существовало.

Британия в XIX веке знала свои общественные потрясения; и, конечно, Ирландия была вечным источником беспокойств; но по сравнению с остальной Европой и обеими Америками она была островом безмятежности и, будучи богатой, продолжала богатеть. Если какая-то страна нуждалась в займе, чтобы привести хаос в порядок, финансировать железные дороги, создать новые отрасли промышленности или заплатить за огромный объем промышленных товаров, ввезенных из Британии, именно в Лондон она неизбежно обращалась за займом, и, скорее всего, к лондонским Ротшильдам. Между 1815 и 1914 годами фирма «Н.М. Ротшильд и сыновья» перевела 18 государственных займов на сумму 1,6 миллиарда фунтов.

Пока еще лишь немногие банкиры Сити имели возможность находить огромные суммы, необходимые для государственных займов, и перемещать громадные объемы капитала, не вызвав краха на биржах. Когда, например, в 1833 году правительство отменило рабство в Британской империи, ему пришлось найти 20 миллионов фунтов на компенсацию работорговцам, и всю эту финансовую операцию провернули Ротшильды.

В 1839 году Лайонел разместил крупный заем для Америки, а в 1845-м мобилизовал британский капитал для финансирования Большой Северной железной дороги во Франции. В 1846 году он учредил в Нью-Корте Британский фонд помощи для голодающих в Ирландии, а в следующий год вместе с банком «Бэрингс» нашел 8 миллионов фунтов для «ирландского голодного займа» (и отказался от своей обычной комиссии). В 1854 году он разместил заем на 16 миллионов фунтов для финансирования Крымской войны, а в 1871 году собрал 100 миллионов фунтов, чтобы помочь Франции выплатить ее военные контрибуции Пруссии. Он был агентом британской короны по делам с Россией в Лондоне более двадцати лет подряд, и через него британский капитал непрерывно тек в Санкт-Петербург, но в 1861 году он не пожелал заниматься русским займом после того, как Россия жестко подавила польское восстание, и его особо близкие отношения с Романовыми закончились.

В 1875 году произошел самый судьбоносный переворот в истории банка. По меркам Ротшильдов, сумма операции, о которой идет речь, была не велика, но ее последствия оказались оглушительными.

Пятью годами раньше официально открылся Суэцкий канал, и, несмотря на всю его важность для международной торговли, еще важнее он был для обороны Британской империи, однако большая часть долей управляющей им компании находилась в руках у французов. В 1873 году у компании начались финансовые трудности, и Дизраэли отправил Натаниэля Ротшильда в Париж узнать, нельзя ли приобрести пакет акций. Однако в деле участвовали не только финансовые интересы, и Натаниэль вернулся с пустыми руками.

Затем в 1875 году пошли слухи, что находившийся на грани банкротства египетский хедив, которому принадлежало 177 тысяч акций из 400 тысяч акций компании, ищет на них покупателя. Дизраэли впервые услышал об этом у Лайонела (где, как он однажды заметил, «всегда можно узнать что-то новое и встретить какую-нибудь знаменитость») и решил немедленно действовать. «Это дело на миллионы, – написал он королеве, – не меньше чем на четыре; но оно даст обладателю акций важнейшее, если не сказать господствующее, положение в управлении каналом». Без лишних проволочек он собрал коллег по кабинету, чтобы обсудить их принципиальное согласие на приобретение. Только парламент мог проголосовать за выделение необходимых средств, но он не заседал; и Дизраэли понял, что есть только одна альтернатива – получить готовые деньги у фирмы «Н.М. Ротшильд и сыновья».

Кори, секретаря Дизраэли, послали в Нью-Корт, и он оставил красноречивый отчет о состоявшемся разговоре.

– Сколько нужно? – спросил Лайонел.

– Четыре миллиона фунтов.

– Когда?

– Завтра.

Лайонел повертел в руках виноградину, закинул ее в рот и выплюнул кожицу.

– Под чьи гарантии? – спросил он.

– Правительства Британии.

– Деньги будут.

Встреча состоялась 18 ноября. 23 ноября был заключен договор об условиях продажи с хедивом. 1 декабря он получил первый перевод в 2 миллиона фунтов, третий миллион – 16 декабря и четвертый – 5 января.

Сделка стала личным триумфом Дизраэли, и его официальный доклад королеве исполнен ликования: «Все устроено; пожалуйста, мадам… Четыре миллиона фунтов стерлингов! И почти сразу. Только одна фирма была способна на это – Ротшильды. Они проявили себя самым достойным восхищения образом; предложили деньги под низкий процент, и вся доля хедива теперь ваша, мадам».

Парламент пришел в восторг от сделки, хотя и не все его члены считали процент таким уж низким. Лайонел взял с транзакции комиссию в 2,5 процента, или около 100 тысяч фунтов. Парламент проголосовал за выделение суммы 20 февраля, то есть процент составил около 13 процентов годовых, и это под гарантию богатейшего государства мира. Критики с разных сторон говорили, что можно было бы обратиться за займом и в Банк Англии, но есть большие сомнения в том, что он был бы в состоянии выдать деньги так скоро и без санкции парламента, а быстрота играла важнейшую роль, так как французы тоже хотели прибрать к рукам эти акции.

В свою защиту Лайонел утверждал, что выделение такой суммы могло помешать его банку удовлетворить потребности его обычных клиентов, да и непредвиденные события могли взвинтить стоимость денег выше оговоренного процента. Более того, одни только Ротшильды так усовершенствовали способы передачи денег в столь короткое время, что это никак не сказывалось на бирже, и, следовательно, на его взгляд, правительство ничуть не прогадало за свои деньги. Помимо политических преимуществ сделки, она и в чисто коммерческом смысле оказалась выгодной покупкой. Дизраэли заплатил по 22 фунта 10 шиллингов 4 пенса за акцию. За месяц их цена поднялась до 34 фунтов 12 шиллингов 6 пенсов.

Лайонел был старшим из четырех братьев и пережил их всех. Натаниэль, третий брат, получил инвалидность, упав с лошади, и проводил большую часть времени в Париже как любитель искусства с бездонной мошной.

Другие братья остались в Англии. Все трое были партнерами по банку, но главное бремя трудов легло на Лайонела.

В молодости он отчасти разделял буколические пристрастия Энтони и Майера и любил проскакать верхом по долине Эйлсбери. Однако в поздние годы он страдал ревматизмом и подагрой и лишился возможности садиться на лошадь, да и вообще едва мог передвигаться, не морщась от боли и не хватая ртом воздух. В конце жизни он в основном передвигался в инвалидной коляске, и это совсем испортило его характер, еще с юности не особенно приятный. Его младшая дочь Эвелина, которая сделала столь блестящую партию и была источником стольких надежд и счастья, умерла в родах, когда ей шел двадцать первый год. Большое несчастное лицо Лайонела с выступающей ротшильдовской губой под ободком белых волос, казалось, уменьшилось и стало еще несчастнее. Его братья тоже умерли, Натаниэль в 1870 году, Майер в 1874 году, Энтони в 1876 году.

Лайонел протянул еще три года, став еще более замкнутым, молчаливым и угрюмым, но у него все еще был живой ум и крепкая память. Утром в пятницу 20 мая 1879 года он побывал в банке и после обеда, как обычно, поехал в Ганнерсбери на выходные. Вернувшись на Пикадилли в воскресенье вечером, он слег с тяжелым приступом подагры. На следующий день – в банках он был нерабочим – у Лайонела случился эпилептический припадок, он впал в кому и умер на следующее утро.

Он оставил 2 700 000 наследства, которые следовало разделить между членами его семьи, и несколько наставительных слов сыновьям: «…В своих последних словах я прошу их помнить о своем долге перед Богом и всеми окружающими людьми, не забывать семейные узы и дружбу, без которых мы не поднялись бы на то почетное место, которое ныне занимаем».

Во главе банка его сменил сын Натаниэль, который во всех многочисленных книгах о Ротшильдах фигурирует под уменьшительным прозвищем Нэтти. Он отличался щедростью и особенно много поддерживал еврейскую общину, которая – после массового притока иммигрантов из истерзанных погромами областей России и Польши – особенно нуждалась в помощи. Его возвели в пэры в 1886 году, и, когда евреи говорили себе в утешение «Господь поможет», они имели в виду господина Ротшильда. Его главной загородной резиденцией был особняк в Тринге, где когда-то жила Нелл Гвинн[55] (сейчас там школа для девочек, но кое-где все еще проглядывают ее инициалы). Он создал частное государство благоденствия для жителей деревни и арендаторов. «Там не было безработных, – писала его племянница, – потому что он тут же брал их к себе на работу и предоставлял бесплатное медицинское обслуживание, бесплатную читальню, бесплатные ясли, бесплатное жилье и пенсию по старости».

У него были добрые глаза на благодушном лице, но в манере общения он был резок до грубости. С возрастом его стали называть одним из самых больших грубиянов в Англии. Он был молчалив, может быть, даже робок, а эта столь характерная для него резкость выросла из жгучей нетерпеливости. Он мог ворочать целыми состояниями одним мановением руки и ворчал из-за каждой потерянной секунды. Те, кто просил у него минуту времени, получали ровно минуту, и ни секундой больше. Он экономил время, как настоящий скряга, и ввел у себя конвейерный метод для посетителей, которые должны были проходить через ряд последовательных приемных, а он рысью несся от комнаты к комнате и разбирался с ними на ходу.

Он не особенно хорошо ладил с братьями Альфредом и Лео, которые смотрели на бизнес как на нечто такое, чем приходится заниматься между более важными жизненными удовольствиями. Он совсем не ладил со своим сыном Лайонелом Уолтером, которого в конце концов лишил наследства.

Достопочтенный Лайонел Уолтер Ротшильд, родившийся в 1868 году, был хрупким, болезненным ребенком – боялись даже, что он не переживет младенческих лет. Его растили, словно какой-то экзотический персик из отцовской оранжереи, ограждали его от всех опасных шалостей школьных друзей и игровых площадок и обучали дома. Он вырос дородным, широкоплечим здоровяком ростом 6 футов 3 дюйма[56] и в зрелые годы весил больше трехсот фунтов[57]. У него имелся дефект речи: ему было трудно модулировать громкость голоса, и он или шептал, или гремел. Порой он казался людям грозным, даже страшным, но при этом был кротким, мягким и скромным человеком. Из-за одинокого детства он несуразно вел себя в обществе и сделался патологически стеснительным.

В молодости он был хорош собой и прямо-таки источал мужественность, из-за чего пользовался чрезвычайной популярностью у женщин. Он был страстным любителем театра и, пожалуй, еще более страстным любителем актрис.

По мнению его отца, Ротшильд, особенно из английской ветви, должен думать о более возвышенных вещах – например, о банке.

Нэтти работал над фирмой «Н.М. Ротшильд и сыновья», пока не превратил ее в главный торговый банк, а себя самого – в главного торгового банкира Сити. Его часто рисовали в карикатурах как воплощение крупного финансиста и цитировали в печати как выразителя мнения ортодоксальных деловых кругов. Свою деятельность в Нью-Корте он считал почти что священной миссией. Для Лайонела Уолтера это была работа, и к тому же скучная, и он старался при всякой возможности отлынивать от нее.

Часть его времени забирал театр, но его главной страстью были животные. Он начал коллекционировать их еще ребенком. Повзрослев, он потратил немало денег на всяческих необычных, экзотических и крупных животных – особенно крупных. Он, если можно так выразиться, был гигантофилом, а свой зверинец использовал фантастическим образом. Он ездил в Кембридж со стаей киви. Как-то раз он пересек Кенсингтон-Гор на гигантской черепахе. Еще он запрягал страуса в двуколку и проехал по Гайд-парку в открытом экипаже с четверкой зебр. Кроме того, он держал бабочек, журавлей, кенгуру, саламандр – все, что только шевелилось. Под конец жизни он справился со своим сумасбродством и сделал из своей коллекции музей естественной истории в Тринге. Со временем музей стал местом паломничества для натуралистов со всего мира, привлекая более 70 тысяч посетителей в год.

В 1893 году он нанял Карла Йордана, блестящего молодого зоолога из Германии, в качестве куратора своей коллекции, и они вместе написали несколько сот научных статей. То, что начиналось как хобби, стало трудом его жизни, и он занял видное положение среди профессиональных зоологов.

Все это не реабилитировало его в глазах отца. Он продолжал пренебрегать работой в банке. В 1886 году он сменил отца в качестве члена парламента от Эйлсбери (семейное владение) от либералов, но редко присутствовал на заседаниях палаты. За одиннадцать лет членства в парламенте он выступал лишь однажды с короткой речью по поводу билля о воде в Рикмансворте и Аксбридж-Вэлли.

Натаниэль думал, что отсутствие сына в банке объясняется его присутствием в парламенте, и Лайонел Уолтер казался ему добросовестным парламентарием; в конце концов истинное положение дел раскрылось, и в 1908 году его выгнали вон из Нью-Корта. Сегодня же его помнят в первую очередь за его старания в связи с Декларацией Бальфура.

Родня, и в частности Ротшильды, почти все до единого выступали против сионизма. Лайонел Уолтер был одним из немногих исключений, и, так как он был не просто Ротшильдом, а в 1915 году унаследовал после отца звание пэра и стал главой семьи, главным Ротшильдом, его связь с сионизмом придала огромный толчок всему сионистскому движению. Он не относился к тем, кто горел идеями национализма, и на первый взгляд его неожиданное обращение может показаться странным, но его племянница доктор Мириам Ротшильд, которая хорошо его знала, объясняет, что из-за многочисленных антисемитских инцидентов до и во время войны он с пессимизмом смотрел на будущее евреев в Европе. Эти мысли и встреча с лидером сионистов Хаимом Вейцманом убедили его, что единственный ответ на еврейский вопрос – это создание еврейского государства. Он участвовал в переговорах, результатом которых стала Декларация Бальфура, и, когда она в конце концов была сформулирована, ее отправили не главному раввину, не Вейцману, а Лайонелу Уолтеру в его дом номер 148 по Пикадилли.

Нахум Соколов, один из единомышленников Вейцмана, позднее заметил, что декларацию послали «лорду, а не еврейскому народу, потому что у еврейского народа не было адреса, а у лорда адрес был прекрасный». Лорда это не позабавило.

«Вначале, – писала доктор Ротшильд, – он старательно присутствовал на крупных благодарственных заседаниях сионистов, но потом, считая, что их первая и главная цель достигнута, повернулся спиной к миру политических ссор и интриг и снова удалился в Тринг, в свою башню из слоновой кости, к животным и книгам и еще двум десяткам лет непрерывных научных исследований». Его постиг трагический конец: тело великана было парализовано от пояса и изувечено раком.

Младший брат Лайонела Чарльз, также увлеченный натуралист, сосредоточил свои исследования на энтомологии; но, как усердный и добросовестный юноша, не забросил банка ради своих блох. Он развивал золотоперерабатывающее предприятие Ротшильдов и после смерти Нэтти стал старшим партнером в банке. Через два года он заразился неизлечимой сонной болезнью и в 1923 году во время приступа лихорадки и депрессии покончил с собой. Ему было сорок шесть.

Эта потеря стала для Нью-Корта непоправимой. Банк перешел в руки двух сыновей Лео – Лайонела и Энтони – и вступил в период долгого и безмятежного застоя.

Однако нельзя сказать, что и в последние годы при Нэтти в нем кипела активность.

В 1886 году Нэтти, либерального члена парламента от Эйлсбери, возвели в пэры по рекомендации Гладстона. Когда либералы разошлись во мнениях из-за продвигаемого Гладстоном закона о гомруле – самоуправлении в Ирландии, он присоединился к либеральным юнионистам, фракции противников гомруля, и постепенно вместе с ними сместился в сторону тори. Он разделял простой патриотизм Родни, можно даже назвать его джингоизмом[58], и слишком недавно приобрел свое высокое положение, чтобы равнодушно смотреть на, как казалось некоторым, распад Соединенного Королевства. Так или иначе, он сдвигался вправо, и новое пэрское звание ускорило процесс. Он выступал против налогов на наследство, пенсий по старости, избирательного права для женщин, да против почти всех прогрессивных мер своего времени. В 1909 году Ллойд Джордж, тогда канцлер казначейства, ввел ряд новых налогов, которые по сегодняшним меркам вряд ли назвали бы обременительными; подоходный налог повысили с 1 шиллинга до 1 шиллинга 2 пенсов с фунта, также ввели повышенный налог размером 6 пенсов с фунта на доход свыше 5000 фунтов. Нэтти был возмущен и на митинге, собравшем тысячу коммерсантов Сити, протестовал против, как он выразился, «грабительского бюджета».

Благодаря этому Ллойд Джордж получил идеальную возможность, а в лице Нэтти – идеальный повод. Он припомнил заседание в том же году под председательством Нэтти, на котором тот требовал, чтобы незамедлительно началось строительство восьми новых дредноутов. «Срочно просим – дайте восемь» – таков был лозунг момента. Правительство заказало четыре, и теперь, сказал Ллойд Джордж, Ротшильды не желают платить даже за половину. Предкам лорда Ротшильда, заявил он, приходилось лепить кирпичи без соломы, но это ничто по сравнению со строительством дредноутов без денег. Когда смех утих, он перешел к своему главному пункту: «Итак, у нас в стране не будет антиалкогольной реформы. Почему? Потому что лорд Ротшильд разослал циркуляр пэрам, чтобы они сказали „нет”. У нас не должно быть ни налогов на наследство, ни налога на высокие доходы. Почему же? Потому что лорд Ротшильд подписал протест от имени банкиров, где говорится, что он этого не потерпит. У нас не должно быть налогов на страховые суммы, выплачиваемые после смерти. Почему? Потому что лорд Ротшильд, как председатель страховой компании, сказал, что так не пойдет. Мы не должны вводить налог на неосвоенную землю. Почему? Потому что лорд Ротшильд – глава компании, строящей жилье для рабочих. Мы не должны вводить пенсии по старости. Потому что лорд Ротшильд – председатель комитета, который говорит, что этого сделать нельзя. Разве лорд Ротшильд – диктатор? Неужели все наши реформы, финансовые и социальные, будут заблокированы простым уведомлением: „Прохода нет, приказ Натаниэля Ротшильда”?»

Ллойд Джордж был всегда готов простить свою жертву и в 1914 году назначил Нэтти одним из советников по финансированию военных расходов.

В управлении банком Нэтти проявлял такой же консерватизм, как и в политике, хотя, пожалуй, можно сказать, что в этом виноваты внешние обстоятельства.

В конце 1890-х годов по Сити поползли слухи, в которые сведущие люди поначалу отказывались верить. Но слухи не унимались.

«Ездил в банк, – писал лорд Гошен, канцлер казначейства, у себя в дневнике, – что-то странное! Всякие разговоры о главных домах». Через несколько дней, 10 ноября, он снова приезжал в банк и нашел управляющего Лиддердейла «в состоянии страшной тревоги».

Тревога ширилась, слухи множились. Чиновники бегали из банка в казначейство и обратно, шли долгие беседы за запертыми дверьми. 14 ноября в кабинет Лиддердейла ворвался какой-то обезумевший брокер с криком: «Да сделайте же хоть что-нибудь, успокойте людей: все уже уверены, что случится нечто ужасное, и называют самые высокие имена, – его голос сорвался, и он воздел руки к небу, – высочайшие!»

Он имел в виду имя Бэринг, достаточно знаменитое, чтобы попасть в оперу Гилберта и Салливана «Иоланта»:

…Шли акции за грош,

Какую ни возьмешь —

Она у Ротшильда и Бэринга…

Ротшильды и Бэринги поделили между собой большую часть Южной Америки, первые взяли Бразилию и Чили практически как свое частное владение, а вторые – Аргентину и Уругвай. Бэринги оказались слишком торопливыми для такого бизнеса, они размещали займы, недостаточно изучив их данные, и остались с огромными пакетами акций на руках, что совпало с уходом с рынка некоторых крупных клиентов, которые забрали свои деньги с собой. Ничто так успешно не создает настоящие трудности, как слухи о трудностях. Новые клиенты бросились изымать свои средства и какое-то время даже боялись, что «Бэрингз банк» может закрыться.

Лиддердейл отреагировал моментально, созвал чрезвычайный комитет под председательством Нэтти, который использовал связи с парижскими Ротшильдами, чтобы доставить из Франции 3 миллиона фунтов золотом. Еще полтора миллиона доставили из России, и «Бэрингз банк» получил поддержку в виде чрезвычайного займа, в который Банк Англии вложил 1 миллион, Ротшильды 500 тысяч, «Грин и Миллз» 500 тысяч, а разные другие торговые банки еще 1 миллион 250 тысяч, и на следующий день «Таймс» смогла отрапортовать, что «худшее позади». Кризис миновал. Сити вздохнул с облегчением. За четыре года Бэринги выплатили все свои долги до последнего пенни.

Лиддердейл в письме выразил глубокую признательность Нэтти за помощь в спасении фирмы, которая всегда была его конкурентом, а порой и врагом: «Когда вы благодарите Банк Англии, очень важно помнить о том, какую помощь с готовностью и охотой оказали нам другие фирмы, в первую очередь лорд Ротшильд, чьи связи в Банке Франции были для нас большим подспорьем в получении средств, без чего мы не смогли бы оказать той помощи, которую оказали.

Этот кризис, по-видимому, усугубил врожденную осторожность Нэтти. «Бэрингз банк» реконструировали и превратили в общество с ограниченной ответственностью. Ротшильды продолжали работать в качестве партнерства. Нэтти чувствовал, что не имеет права рисковать, и не рисковал. «Н.М. Ротшильд и сыновья» стали синонимом осторожности.

«Лондонский дом пользуется большим престижем, – писал немецкий посол в Британии в 1903 году, – но он много лет не занимался никакими новыми предприятиями и довольствовался безопасным вложением своих богатств». Фирма начала вести себя так, будто была слишком солидной и прочной, чтобы вообще вести хоть какой-то бизнес.

Рональд Пэлин в своем «Наслаждении Ротшильда» нарисовал нам очаровательную картину Нью-Корта того времени. Мистер Пэлин, недавно ушедший на покой с поста секретаря банка, поступил в Нью-Корт в 1925 году, примерно через десять лет после смерти Нэтти и его братьев, но их призраки, казалось, по-прежнему витали там, и еще была жива память об их днях: «Леопольд приезжал первым около 11 часов утра, обедал в половине второго и уезжал около пяти. Альфред появлялся не раньше двух дня или позже, обедал между половиной четвертого и четырьмя и после ухода брата часто ложился вздремнуть на кожаном диване».

О том, какого распорядка придерживался Нэтти, записей нет, но он был публичной фигурой, и ему приходилось бывать и на совещаниях в Сити, и в еврейской общине в качестве ее светского главы. Он также много занимался своими имениями и разводил призовых чистопородных коров джерсийской породы. Повседневные дела фирмы лежали на плечах примерно сотни клерков, и из отчета мистера Пэлина складывается впечатление, что компания достигла такой стадии, когда уже ничто не могло пойти не так, ибо где-то позади знаменитого зала партнеров с его резными панелями, массивными каминами, тяжелыми диванами, огромными столами и портретами прошлых руководителей за делами фирмы «Н.М. Ротшильд и сыновья» приглядывал самый старший партнер.

Глава 14

Дамы в уединении

Из всех резиденций, построенных Ротшильдами в Чилтерне, только одна и внешне, и по ощущению была похожа на настоящий дом – двухэтажный особняк сэра Энтони в Астон-Клинтоне. Это было сравнительно скромное жилище вполне заурядной, но солидной конструкции. В таком доме мог бы жить любой умеренно состоятельный коммерсант, и если он и не полностью удовлетворял желаниям сэра Энтони, то по крайней мере соответствовал склонности к уединению леди Ротшильд.

Луиза Ротшильд происходила из семьи Монтефиоре и приходилась племянницей сэру Мозесу, и в ней проявились многие черты его характера: религиозность, глубокая забота о еврейском народе, любовь к семье, острое чувство социальной ответственности и целеустремленность. С раннего возраста она вела дневник, где наметила принципы, которым руководствовалась всю жизнь.

В восемнадцать лет она сделала такую запись: «Я никогда не должна позволять себе никаких симпатий и антипатий, не одобренных моей совестью и разумом. Я не должна позволять себе иметь привязанности, не основанные на уважении, и ни из корысти, ни из прихоти, ни из легкомыслия не выказывать больше нежности, нежели испытываю на самом деле».

Сэр Энтони полностью укладывался в ее довольно строгие рамки. Он был ее кузеном, Ротшильдом, и хорошим человеком в простом смысле этого слова, добрым, великодушным, дружелюбным и ласковым.

Во время их помолвки Энтони работал в парижском отделении банка, и по их переписке можно судить, что Луиза хорошо умела скрывать свои чувства. Его письма теплы, спонтанны, ее – сдержанны и прохладны; возможно, она дисциплинировала себя до такой степени, что уже не могла свободно выражать любовь и нежность, даже если бы и хотела.

У нас есть возможность увидеть, как она распланировала свои дни в 1840 году, накануне брака, когда ей было девятнадцать:

«Понедельник:

хозяйство и газеты – до половины 11-го;

глава из Локка – в 11 часов;

рисовать – в час;

новые публикации – в половине 2-го;

география – в 3;

итальянский или немецкий – в 4 часа».

И так далее всю неделю, кроме субботы, Шаббата, который она отвела для религиозных занятий и серьезного чтения. Даже находясь в Лондоне, она не так уж часто бывала в синагоге, так как не ездила в экипаже в Шаббат, и ее дочь объясняет: «Она не переносила утомления от долгого пешего пути, после которого следовала продолжительная и довольно утомительная служба».

Поэтому леди Ротшильд устраивала нечто вроде собственной службы и проводила много часов за чтением проповедей. Похоже, она предпочитала христианские богословские труды иудейским и всерьез относилась к их наставлениям.

«Чтобы поступать, как должно, мне следует усердно изучать Слово Божие и искренне молиться о том, чтобы сознавать свой долг и иметь силы для его исполнения, а также не терять бдительности в непрестанной проверке себя. Моя нынешняя обязанность состоит в том, чтобы подавать пример добродетельности и набожности; влиять, если возможно, на поведение окружающих; делать счастливым супруга, насколько это в моей власти, выполняя его желания и во всем угождая ему; с прилежанием, вниманием и разумением относиться ко всем людям и делам, которыми я управляю. Сейчас моя главная цель должна состоять уже не просто в том, чтобы знать, а наилучшим образом применять то, что я знаю, и способствовать счастью и удобству всех, кто нас окружает».

Энтони предоставил Луизе подыскать дом, поставив условие, что они «не должны жить слишком близко к кому-либо. Наша семья велика, и дом будет нужен нам для нас самих». В частности, он уговаривал ее не выбирать Пикадилли, где жили его братья, или Стэнхоп-стрит, где жила его мать, но в итоге они все же поселились на Гровенор-Плейс, откуда было недалеко и до первых, и до второй. Именно там у них родилось двое детей: Констанс в 1843 году и Энни в 1844 году.

В 1847 году Энтони стал баронетом, а шесть лет спустя купил Астон-Клинтон.

«Думаю, ты понимаешь, моя дорогая Луиза, – предупредил Энтони еще до свадьбы, – что все мои родные находятся в полном рабстве у своего бизнеса».

Возможно, это было верно в отношении его брата Лайонела; но, что касается его самого, это было явное преувеличение, поскольку у него находилось достаточно времени и для верховой езды, и для охоты. Он и его братья любили охотиться в Олд-Беркли, неподалеку от Ментмора, а так как охота на лис часто заканчивалась впустую, они предпочитали загонять оленей, что почти всегда гарантировало добычу. В Ментморе была своя псарня, Ротшильды также финансировали охоту. Она собиралась каждый понедельник и четверг и привлекала немало народу. А так как сэр Энтони редко занимался делами компании в Шаббат, а по воскресеньям Нью-Корт был закрыт, рабом бизнеса его можно назвать весьма условно.

Сэр Энтони был жизнерадостным и веселым человеком, легко сходился с людьми и наслаждался любой компанией. Луиза же была хрупкой, тонкой и робкой женщиной и трепетала при одной мысли о большом собрании людей. В феврале 1848 года, после роскошного ужина у Лайонела, она печально заметила у себя в дневнике: «Мадам Нэт [ее невестка] выглядела замечательно, такая высокородная, изящная и яркая. Я же утомилась и чувствовала себя серой мышью в сравнении с другими, как часто бывает со мною в обществе».

Она ненавидела такие ужины, но понимала, что положение обязывает ее не только бывать на них, но и повторять их у себя, и сидела маленькой страдалицей среди блестящих гостей: «Сегодня у нас первый большой званый ужин – наша первая большая скучища. Я вся как на иголках, в основном из-за того, что комнаты выглядят так роскошно – слишком роскошно, на мой вкус. На какие труды мы идем, какие несем расходы ради так называемых удовольствий общества! Насколько же больше истинного удовольствия принес бы человеку великодушный поступок или хотя бы сделанный от доброты подарок, но тут я не могу следовать своим природным наклонностям. Странно сказать, это я, такая противница роскоши во вкусах и привычках, должна делать вид, будто мне нравится эта мишура и блеск. То самое, что меня изводит…»

Ее расстраивала не просто расточительность подобных мероприятий, но и их пустота. Она чувствовала, что люди созданы для более высокой цели. Но нельзя сказать, что чуралась любого общества. Она много времени проводила среди книг и связанных с ними людей, и через Астон-Клинтон прошла целая вереница литературных фигур, среди которых были Теккерей и Мэтью Арнольд. Луиза любила, чтобы ее встречи не были людными и официальными, чтобы на них присутствовал тесный кружок избранных. На формальном приеме она чувствовала себя не в своей тарелке даже рядом с писателями: «Я сидела между мистером Теккереем и мистером Чарльзом Вильерсом! Они очень забавно шутили и были очень добры, но, когда я сильнее всего стараюсь не быть глупой, именно такой я чаще всего и выхожу. Так получилось и в тот раз».

Однако на самом деле Теккерей имел самое высокое мнение о леди Ротшильд, и в романе «Пенденнис» мы находим ее портрет, увиденный чуть ли не влюбленными глазами: «Только вчера я видел одну еврейскую леди с ребенком на руках, и ее лицо лучилось такой ангельской нежностью к ребенку, что, казалось, их обоих окружает какой-то ореол. Клянусь, я едва не пал перед нею на колени.»

И сэр Энтони, и леди Ротшильд серьезно относились к своим обязанностям перед арендаторами, местным городком и всей округой, и леди Ротшильд взяла на себя роль всеобщей благодетельницы. Она посещала деревенские дома и побуждала дочерей поступать так же. Как-то раз они увидели молодую женщину, кормившую ребенка. Сколько лет младенцу, спросили ее.

– Четыре месяца.

– А как давно ты замужем?

– Полгода.

Ее светлость с дочерьми поспешно вышли.

Особо ее заботили вопросы образования, и дочери разделяли ее интерес. Когда Констанс была еще маленькой, любящий отец спрашивал ее, чего бы ей хотелось на день рождения. «Детскую школу», – как-то раз сказала девочка, и ее она и получила. Еще он построил школу для девочек в городке (конечно, еще до введения всеобщего образования в 1870 году по Закону об образовании). Два строения в стиле, если можно так выразиться, карманной готики все еще стоят по обе стороны главной улицы. Городскую ратушу, тоже действующую до сих пор, построила леди Ротшильд в 1884 году в память о своем усопшем супруге.

Время от времени Констанс и Энни преподавали в этих школах. Еще они завели «грошовую читальню» и любительский театр для местных жителей, а леди Ротшильд написала короткую фантазию под названием «Сон» на открытие ратуши. Это была маленькая проповедь, несколько перенасыщенная символизмом, но не без изящества и очарования. Как ее приняли горожане, неизвестно.

Несмотря на книжные склонности леди Ротшильд, ее дом не был сонным царством. Две ее дочери не сидели на месте. Постоянно сменялись гувернантки и учителя, слуги и горничные. Был еще целый зверинец из собак, черных и коричневых терьеров, скотч-терьеров, мопсов, спаниелей, такс, которые ворчали и лаяли, и от них некуда было скрыться. Леди Ротшильд была особенно привязана к крошечному йоркширскому терьеру Эльфи, постоянной спутнице ее зрелых лет, и, когда та погибла из-за несчастного случая, Луиза была подавлена горем: «Сегодня мою дорогую Эльфи положат под большим тисом, где она упокоится навсегда. Как я буду скучать по ней – этому верному маленькому другу. О горе, горе знать, что мне никогда уж ее не увидеть!»

Гости стекались в дом нескончаемым потоком. Миссис Дизраэли могла заскочить без предупреждения чуть ли не в любое время дня и ночи, и ее непрестанная болтовня, взъерошенный парик, экспрессивная манера вести себя несколько смешила младших членов семьи. Но леди Ротшильд была к ней привязана: «Миссис Дизраэли… отличается острой наблюдательностью; странно, что она слепа к своим собственным недостаткам; однако, несмотря на все это, она нравится мне, ибо у нее доброе, искреннее сердце».

Она не могла сказать того же о Дизраэли и считала, что «его единственная цель – собственное возвышение». Диззи между тем любил леди Ротшильд и восхищался ею и питал самые теплые и уважительные чувства к ее мужу, «на сто процентов доброму малому, самому дружелюбному человеку, которого я когда-либо знал, самому добродушному и щедрому».

Неприязнь леди Ротшильд к Диззи не разделяли другие члены ее семьи, и он, можно сказать, был почетным Ротшильдом. Его поместье Хьюэнден находилось едва ли более чем в двадцати милях от любой из резиденций Ротшильдов и лишь в семнадцати милях от Астон-Клинтона. Поэтому они часто ездили друг к другу в гости. Констанс сохранила ясные воспоминания об этом государственном муже среди лесов и полей Хьюэндена: «Как он любил это место! И как старался соответствовать образу, который возложил на себя, образу сельского джентльмена! Одетый в свою бархатную куртку, кожаные штаны, мягкую фетровую шляпу, с маленьким топориком для обрубания обвившего деревья плюща в одной из его белых рук, которые, вероятно, прежде не держали ничего тяжелее пера, мистер Дизраэли был настоящим помещиком…»

В каком-то смысле это описание вполне могло бы подойти и ее отцу.

Мистер и миссис Гладстон дважды останавливались в Астон-Клинтоне. Во второй раз Констанс, к тому времени уже замужняя женщина, несколько часов гуляла с мистером Гладстоном по саду, беседуя о Библии, апокрифах и загробном мире. С четой же Дизраэли разговоры неизменно шли о том, что здесь и сейчас.

В 1873 году с коротким визитом приехал принц Уэльский и большую часть времени провел за игрой в вист. На следующий год его брат герцог Кембриджский в сопровождении русского цесаревича и большой свиты заехал на денек пострелять.

Леди Ротшильд, набожная женщина, приветствовала у себя в доме священнослужителей любых конфессий, и они тянулись к ней непрерывной вереницей, пасторы, викарии, деканы, епископы. Раввины приходили реже. Как правило, они относились к низшему слою среднего класса, тогда как англиканское духовенство нередко стояло по крайней мере на периферии аристократии. И духовных лиц даже скромного происхождения принимали у себя дворяне – в отличие от раввинов. Ее светлость, кроме того, не особенно вписывалась в иудейское религиозное заведение, столпом которого был ее муж, возможно, потому, что относилась к религии серьезнее, чем он. В 1870 году крупные ашкеназские синагоги в Лондоне слились в Объединенную синагогу под председательством сэра Энтони. Леди Ротшильд, находясь в Лондоне, время от времени посещала службы, обычно в центральной синагоге, но не чувствовала никакой духовной пользы: «Какая жалость, что наша служба не отличается той внушительностью, торжественностью, которая забирала бы внимание всех участвующих и внушала бы им добрые мысли. Она могла бы быть красива, но сейчас она не только утомительна, но порой и нелепа, и, чтобы сохранить хоть какой-то благоговейный настрой, мне часто приходится не следить за английским переводом, а придавать совершенно иной смысл еврейскому тексту. Однако разве это не профанация святого – произносить молитвы, которые считаешь абсурдными? Мы в самом деле отчаянно нуждаемся в реформе…»

Ее дочь Констанс разделяла эти чувства: «Мы были в синагоге, слушали дурную службу, ужасное пение, скверную проповедь».

Леди Ротшильд изо всех сил старалась наставить дочерей в здравой иудейской религии: «Сегодня утром я постаралась преподать детям небольшой урок веры, но мне было очень трудно пробудить в них интерес. У нас нет подходящих для этого книг, а все еврейские назидания, на мой взгляд, плохи, ибо написаны слишком сжато, слишком длинными, мудреными словами, и повсюду встречаются следы суеверий».

Ей было нелегко учить их иудейским обычаям и законам, многие из которых казались ей «бессмысленными» и «устаревшими», но с помощью доктора Калиша, молодого наставника из немцев, она сумела передать дочерям глубокие знания Библии и еврейской истории.

Обе сестры воспитывались в удушающе закрытой обстановке. Им не разрешалось гулять без провожатых, ездить верхом без конюхов, ходить на балы без присмотра. Когда они повзрослели, их мать, что вполне понятно, озаботилась их будущим. Ротшильды по возможности предпочитали заключать браки с Ротшильдами, а если своих не хватало, они обращались к Монтефиоре, Коэнам или Голдсмидам. Последующие поколения Ротшильдов были уже не столь плодовиты, как предыдущие, и дочерей в них стало больше. У Карла Ротшильда во Франкфурте было семь дочерей – почти достаточно, чтобы удовлетворить нужду в женах для целого поколения наследников мужского рода. Оставалось, правда, несколько двоюродных или троюродных братьев, и к тому же перед глазами леди Ротшильд был ужасный пример ее золовки Ханны.

Ханна Майер, дочь Натана Ротшильда, маленькая, хорошенькая, решительная девушка, влюбилась в Генри Фицроя, брата лорда Саутгемптона. Пока ее отец был жив, не могло быть и речи о свадьбе, но в 1839 году, когда он уже крепко спал в могиле, она против желания матери обвенчалась в церкви, забыв о вере предков. В семье ее осуждали, и даже двадцать лет спустя, когда Ханна потеряла маленького сына, Энни, которой тогда было четырнадцать лет, смогла написать: «Невольно ловлю себя на мысли, что все беды и горести, которые обрушились на бедную тетю Ханну Майер, – это наказание за то, что она оставила веру отцов и вышла замуж без согласия матери».

Ханна не питала большой любви ни к иудеям, ни к иудаизму и не желала их терпеть, и если бы она не вышла за Фицроя, то нашла бы другой способ развязаться и с теми, и с другим. Энни и Констанс в каком-то своем смысле были стойкими дочерьми Израиля, но и с ними могло случиться худшее, и леди Ротшильд так тревожилась за их будущее, что, по словам кузины, «бледнела, как призрак».

«Как было бы странно, если бы мы обе вышли за христиан», – написала Констанс. Однако так и произошло, и было бы странно, если бы случилось наоборот. Они очень редко встречались с евреями вне семейного круга, и все их близкие друзья за одним исключением были христианами. Они, конечно, знали, что думают родственники на этот счет, и в юности отвергали одного поклонника за другим – лорда, священнослужителя, русского князя и прочих.

С годами их принципы стали менее строгими, и это можно понять. Обе девушки были умны, жизнерадостны и очаровательны. Обе они не были дурнушками, но и какой-то особой красотой не отличались. В 1869 году, когда Энни исполнилось двадцать пять, один итальянский маркиз сделал ей предложение. Леди Ротшильд к тому времени уже практически примирилась с неизбежным и не возражала, но сэр Энтони, поспешно переговорив с братом, заявил, что о браке не может быть и речи. Энни, которая в любом случае не была в восторге от предложения маркиза, уступила отцовской воле.

Энни уже было под тридцать, когда ситуация повторилась, и на этот раз претендентом на ее руку оказался английский аристократ, достопочтенный Элиот Йорк, сын лорда Хардвика. Они познакомились на балу в Уимпол-Холл, семейной резиденции Йорков.

Элиот был обходительным молодым человеком с эффектной внешностью, но не такими эффектными талантами и, будучи лишь младшим сыном пэра, располагал ограниченными средствами. В 1858 году, когда умер один из королевских уполномоченных по акцизам, он написал Дизраэли и попросил назначить его на освободившееся место. Как он писал, «это обеспечило бы меня до конца моей жизни». Энни сделала бы это гораздо лучше.

Лорд Хардвик, по крайней мере с виду, был доволен тем, что они сошлись:

«Дражайший сэр Энтони,

Мне стало известно, что мой сын Элиот и ваша дочь Энни питают друг к другу глубокую привязанность и просят моего согласия на брак.

Я полагаю весьма удачным, что я и моя дорогая жена близко знакомы с вами и вашим семейством, и я испытываю к вам сильнейшую симпатию и привязанность к вам, леди де Ротшильд и обеим вашим дочерям, и посему позвольте без дальнейших преамбул сообщить, что я согласен на союз наших детей, и добавить, что наша семья примет вашу дочь как родную».

И снова последовали тревожные семейные переговоры. И снова отец Энни поехал в суматошный Нью-Корт и вернулся с твердым, как кремень, решением, что свадьба не состоится. Энни стояла на своем и победила, но не было и речи о том, чтобы она отказалась от своей веры. Церемония прошла в регистрационной конторе в феврале 1873 года, после чего состоялась в своем роде экуменическая религиозная служба в Уимпол-Холл. «Папа был так печален, и мы все чувствовали себя ужасно, включая Энни», – написала Констанс в дневнике.

Сэр Энтони купил им дом на Керзон-стрит, номер 17, но, по-видимому, большую часть своей недолгой семейной жизни они проводили на арендованной яхте «Гарланд». В конце 1873 года Элиот вернулся в парламент от Кембриджшира (семейного владения Йорков) от партии тори, но он не произвел впечатления в палате общин. А через пять лет он умер.

Констанс тем временем оставалась не замужем. «Старый русский урод сделал мне предложение, – заметила она и, конечно, отвергла его. – Милостивые небеса, где же подходящий человек?» В 1874 году он своевременно появился в лице высокого и красивого Сирила Флауэра, кембриджского друга ее кузена Лео. Он обладал изысканными манерами и одевался в экзотическом стиле. Один из ранних поклонников Берн-Джонса, Милле и прерафаэлитов, он как будто сам сошел с их картин. В Хэрроу он пользовался особым покровительством директора, декана Фаррара, который позднее использовал его в качестве прототипа для героя своей знаменитой повести «Эрик, или Мало-помалу».

«Чем больше я вижу Флауэра, – писал современник, – тем интереснее кажется он в качестве предмета психологического исследования. – И далее: – Это единственный знакомый мне пример мужчины, которого обожает весь мир, за одним исключением, от Хьюэлла [директора Тринити-колледжа] до работников в белых фартуках, которые носят печеное мясо из кухни на голове; никто не может перед ним устоять… Художники без конца рисуют его. Сапожники заходят занять у него ботинки для образца. Словом, он неотразим. Это единственный мужчина, обладающий некоторыми свойствами очаровательной женщины, но при этом без намека на женственность.»

Учитывая прецедент, установленный Энни, Конни, которой было уже тридцать четыре, без труда получила согласие матери. А сэр Энтони к тому времени был уже мертв. Свадьбу назначили на ноябрь 1877 года.

В октябре у Ротшильдов состоялась другая свадьба, где невеста выходила замуж не просто за единоверца, но и за члена семьи. «Сегодня женятся Адель и Эдмонд, – с тоской написала Луиза в дневнике, – как же их свадьба отличается от той, которая нам предстоит. Помоги Бог милой Конни, хотя ее столь многие осуждают».

Церемонию провел декан Фаррар, но Констанс, как и ее сестра, не перешла в христианство. Принц Уэльский, знакомый с обеими сторонами, сказал Флауэру: «Вы женитесь на особе, достойной стать английской королевой».

Флауэр и его братья получили от отца значительный кусок Баттерси, и он строил там улицу за улицей грязно-серые дома для рабочего класса, назвав одну, по тещиной просьбе, в честь Диккенса, другую в честь Теккерея, а третью в честь ее дяди сэра Мозеса Монтефиоре.

Констанс с ее повышенной социальной ответственностью воображала себе, как станет для рабочих Баттерси тем, чем ее мать была для жителей Астон-Клинтона: «В начале моей семейной жизни я была разочарована тем, что мы не поселились в Баттерси среди рабочих классов. Я предложила построить в этом районе красивый дом, чтобы ближе общаться и лучше познакомиться с мужчинами и женщинами, чья жизнь так отличается от моей… Но этому не суждено было случиться».

Сирил, либерал по политическим взглядам, не доходил в своих симпатиях до такой степени, чтобы идти в народ. Его привлек дом Портмана в том месте, где сейчас находится кинотеатр «Одеон-Марбл-Арч». Это был суррейский дом в пять этажей с видом на Гайд-парк и дальше, на суррейские холмы. Позади еще оставалось место для дополнительных построек. Сирил, по всей видимости, больше любил заниматься домами и, по признанию его жены, даже по их меркам это оказалось «очень дорогостоящее развлечение».

Флауэр унаследовал значительное богатство, а Констанс отец оставил 300 тысяч фунтов. Этим ее состояние не исчерпывалось, поскольку, подобно и другим представителям Родни, она получала доход из многочисленных доверительных фондов; но ее средства все же были не бесконечны, и экстравагантные вкусы супруга начали проделывать в них брешь. «Ему всегда требовалось только самое лучшее; он никогда не довольствовался ничем попроще».

Он коллекционировал картины и художников и в качестве мелкой забавы приобрел черного слугу – африканца по имени Абдул. (Элиот Йорк как-то привез из путешествия китайца с хвостиком.)

Ему хотелось коллекционировать дома, он снял виллу возле Флоренции и всерьез обдумывал снять «дворец Дездемоны» на Большом канале в Венеции. Констанс с опаской наблюдала за ним между этих вилл и палаццо, как жена порой наблюдает за мужем-пьяницей на винокурне, но она умела вовремя топнуть ногой и наотрез отказалась от дома в Италии, но попыталась привезти Италию в их дома в Лондоне и Норфолке. Результат, несмотря на дороговизну, оказался не слишком удачным. Их норфолкская резиденция у моря – Плезонс, «Приятствие», в Оверстрэнде возле Кромера – все еще стоит, и в нем можно видеть плоды его стараний, которые, даже смягченные сроком в восемьдесят лет, по-прежнему производят впечатление почти чудовищное – мирный коттедж, превращенный вливанием денег в безумство гротеска. Однако Плезонс заслужил свое имя, ибо Флауэры были там очень счастливы среди своих собак и многочисленных друзей. У них были приятные соседи, и летом гости съезжались к ним нескончаемым потоком – Джордж Мередит, миссис Хамфри Уорд, миссис Беллок Лаундс, лорд и леди Керзон[59], принцесса Уэльская. Лорд Морли[60], практически член их семьи, писал: «Счастливейшие дни жизни я провел в ранние годы Плезонса, восхитительные дни дружбы, веселья, чтения и разговоров на серьезные темы».

Позднее он поселился неподалеку.

В 1880 году, когда Сирил Флауэр снова был избран в парламент либералом от Брекона, они сняли дом в городе, и Констанс даже попыталась выучить валлийский. Сирил активно участвовал в работе парламента и лично интересовался жизнью своих избирателей, помогая им находить работу и время от времени давая немалые суммы денег. В 1885 году были пересмотрены границы, и Бреконский округ исчез. Сирил без труда нашел другой в Южном Бердфордшире, семейное владение герцога Бедфорда, откуда легко было добраться до Астон-Клинтона, и снова избрался в нижнюю палату от этого надежного округа, получив перевес в две тысячи голосов. На следующий год Гладстон назначил его младшим организатором партии. Должность не оплачивалась, работа была неблагодарной, но он продержался на ней три парламентских срока. Постепенно он отказался от надежд на дальнейшую политическую карьеру, а в 1892 году ему предложили пэрство.

Констанс не могла решить, следует ли ему соглашаться, и Асквит написал ей ободрительное письмо: «Думаю, Сирил поступает верно. В наше время у пэра-либерала большое поле для приложения сил, и нет никаких причин, почему он сам или окружающие должны считать, что на нем пора ставить крест». Он взял имя лорд Баттерси, и Конни упивалась этим титулом, но не могла скрыть от себя того факта, что его политической карьере пришел конец.

«Я надеялась на удачное и весомое назначение в правительстве, но этому не бывать», – писала она и утешалась мыслью, что, быть может, он рожден для чего-то более изысканного: «Мне думается… что, хотя Сирила глубоко интересовали дела палаты общин и хотя он был весьма популярен и в парламенте, и у себя в округе, его особый талант относится не к политической сфере. Он обладает качествами не столько государственного деятеля, сколько человека с художественным вкусом».

В 1893 году ему предложили пост губернатора Нового Южного Уэльса. Предложение, как сразу же признался Сирил, отвечало всем его мечтам. Это был вызов, который потребовал бы от него применения всех его талантов, но для Констанс он влек за собой мучительную дилемму. Она знала, как важно это назначение для Сирила, но боялась, что мать не переживет ее отъезда. Ей предложили взять леди Ротшильд с собой, но той было уже семьдесят два, и Конни возразила, что ей не позволит здоровье. Это доводило ее до исступления, и она попросила совета у друзей. Ее сосед лорд Розбери, женатый на ее кузине Ханне, высказался весьма категорично: «Ничего не выйдет, если леди де Ротшильд не сможет поехать. Вы не выдержите тоски».

Луиза де Ротшильд, всю жизнь страдавшая ипохондрией, была стара и немощна, но не настолько, как думала ее семья и она сама. В то время считалось, что высокородная леди должна быть в известной степени слаба здоровьем, но, хотя Луиза была склонна к коротким приступам недомогания, у нее не было никаких хронических заболеваний. Ей, однако, казалось, что ей уже недолго осталось пребывать в этом мире, и почти каждое присланное ей письмо начиналось с вопроса о ее здоровье, и ее ответы по большей части представляли собой медицинский бюллетень. В 1843 году, например, ожидая своего первого ребенка, она была совершенно убеждена, что умрет в родах, и дошла до того, что написала сэру Энтони трогательное прощальное письмо: «Мой любимый муж, когда ты прочтешь это, твоя жена будет уже в ином и, если даст Господь, лучшем мире. Прости меня, дорогой Энтони, если я не всегда делала тебя таким счастливым, как следовало, я старалась изо всех моих сил, да не было бы мне прощения, если б я действовала иначе по отношению к такому хорошему, доброму, нежному супругу. Нет нужды просить тебя позаботиться о нашем дорогом малыше, если он переживет меня. Говори с ним иногда о его дорогой мамочке и воспитай его в нашей вере».

Но Луиза пережила роды, пережила мужа, пережила обоих зятьев и, несомненно, пережила бы и плавание в Австралию. При всех своих недомоганиях она все же была из Монтефиоре и как таковая унаследовала долголетие, которым отличалось большинство членов этого семейства. Она умерла в 1910-м на девяностом году жизни.

Она была добрым существом, но, постарев, превратилась в совершенную эгоистку и даже не задумывалась о том, каких жертв требовала от Сирила и Конни ради себя. Констанс так и не смогла простить себя за то, что просила мужа отказаться от назначения. «Если бы я жила еще раз, – призналась она, – то поступила бы иначе, ведь это по меньшей мере неразумно, а может быть, и непростительно, стоять на пути у мужчины, когда перед ним открывается почетная и полезная карьера».

Это ее решение, принятое так быстро после того, как Сирила постигло разочарование в Вестминстере, стало для него тяжелым ударом. Он был пленником семьи, слишком заботился о счастье жены и тещи, чтобы решительно потребовать себе свободы.

Теперь в Лондоне у него оставалось мало дел или надежд. Вместе с женой он уехал в свой любимый уголок Норфолка, намереваясь пристроить где-то флигель, где-то колоннаду и пригласив сэра Эдвина Лаченса[61] помочь ему в воплощении планов. Констанс смотрела на все это снисходительно, слишком хорошо памятуя о принесенной им жертве, чтобы ограничивать его траты.

Сирил умер в 1907 году, оставив такие огромные долги, что ей едва не пришлось продавать Плезонс, но тут ее кузен Альфред пришел к ней на помощь с советом, а мать – с деньгами, так что дом удалось сохранить. После смерти она завещала его троюродному брату Лайонелу Ротшильду, который, в свою очередь, оставил его своей дочери миссис Денис Берри. Сегодня там пансионат для англиканских священников.

Энни тем временем оставалась в доме, который они с Элиотом построили в Хэмбл-Клиффе на Саутгемптон-Уотер, время от времени разбавляя свое одиночество визитами к матери или по домам разнообразных дядьев и кузенов, разбросанным по Франции, Швейцарии, Германии и Австрии. Она не предавалась праздности. Как и сестра, она активно участвовала в антиалкогольном движении, даже сделала экипаж своей океанской яхты полными трезвенниками. Это была пухлая, розовощекая женщина небольшого роста с неизменной, как у матери, собачкой на коленях.

Обе сестры сохранили связь с иудаизмом. Время от времени они давали уроки в бесплатной еврейской школе и по причине нехватки учебников взялись написать свой собственный с одобрения доктора Калиша. В результате появилась «Израильская история и литература», которую опубликовало издательство «Лонгман» в 1870 году, и, на удивление, она выдержала два издания. Констанс послала экземпляр Дизраэли, который тут же поздравил с тем, что им удалось описать «в воодушевленном и красочном стиле великую историю наших предков» и изложить «их бессмертные анналы с силой и чувством».

Приходится милосердно предположить, что он не читал этой книги, ибо, хотя она и содержит немало серьезных знаний и в ней чувствуется большое усердие, ее можно назвать какой угодно, но только не «воодушевленной» или «красочной», и если ученикам бесплатной еврейской школы приходилось подробно ее изучать, то они вполне заслужили любые подарки, полученные от Ротшильдов.

Констанс также была членом Благотворительной кассы взаимопомощи еврейских дам и ходила по узким проулкам и скрипучим лестницам Уайтчепела, даже когда располнела, и это было ей тяжело, все ради того, чтобы лично увидеть тамошние условия жизни и предложить совет и сочувствие. Такой совет в Уатчепеле порой принимали хуже, чем в Астон-Клинтоне. «Мы не то что гои, – возразила ей одна мать семейства, – мы не желаем, чтобы нами командовали и поучали, мы не пьем и знаем, как растить детей в набожности и трезвости». Помимо того, Констанс активно работала в Еврейском обществе по защите женщин и девушек.

Этими трудами на благо общества она занималась во время коротких приездов в Лондон, а большую часть времени они проводили за городом, и дневники Констанс и Энни полнятся сожалениями о прошлом и былом одиночестве.

«Много думала о прошедших годах, о старых днях синагоги, семейных встреч, когда все съезжались на Пикадилли», – написала Энни в Песах, а через шесть месяцев, на Йом-кипур, пожаловалась: «Я отдалилась от мира моего народа, который знала когда-то». И в 1904 году: «Я практически отрезала себя от иудаизма и стою лишь у самых внешних ворот христианства. В них я никогда не войду, хотя меня и влечет туда».

Те же слова могла бы сказать и ее сестра Констанс, которая с огромным удовольствием посещала местную церковь в Оверстрэнде или в Кромере с их старой каменной, витражными окнами, мягкостью обстановки, звуками органа, пением хора и рождественскими гимнами, остролистом, колоколами, – будучи зачарованным наблюдателем, но не участником. Энни умерла в 1926 году, Констанс – в ноябре 1931-го. Они похоронены на еврейском кладбище в Уиллсдене.

Глава 15

Богатейшая женщина Англии

О лорде Розбери поговаривали – и неизвестно, насколько правдиво, – что у него три желания: стать премьер-министром, выиграть Дерби и жениться на богатейшей женщине в Англии. Первым исполнилось последнее желание.

Арчибальд Филип Примроз, пятый граф Розбери, родился в 1847 году. Он происходил из южношотландского рода, довольно древнего, если и не слишком знаменитого, который впервые отметился в тревожные годы XVII столетия, а затем увеличивал свое положение и богатство, пока после смерти четвертого графа в 1868 году Розбери двадцатиоднолетним юношей не оказался наследником огромных сланцевых шахт и 230 тысяч акров земли, которые вместе приносили ему ежегодный доход свыше 30 тысяч фунтов.

К богатству и высокому положению он прибавил обширный и острый ум и почти ошеломляющую красоту, так что казалось, что жизненный путь дается ему без труда. В Итоне учителя признавали его способности, но жаловались на недостаток прилежания. Из Итона он поступил в Оксфорд, в колледж Крайст-Черч, который никогда не пользовался репутацией интеллектуальной потогонки. Он наслаждался веселой компанией, хорошими обедами, прекрасными винами и частыми вылазками на далекие и близкие скачки и даже приобрел собственную беговую лошадь. Тем не менее его учителя были убеждены, что по заслугам поместили его в разряд лучших учеников, хотя никогда как следует не испытывали его способностей. У него было свойственное аристократу пренебрежение правилами, на которые руководство смотрело сквозь пальцы, но студентам не разрешалось иметь беговых лошадей, и даже в Крайст-Черч не могли закрыть глаза на беговую лошадь. Ему приказали выбирать между лошадью и Оксфордом, и он выбрал лошадь. «Я бросил Оксфорд, – бодро сообщил он матери, чем привел ее в ужас. – Я купил дом на Беркли-сквер и лошадь, чтобы выиграть Дерби. Твой любящий Арчи».

Его дом номер 2 по Беркли-сквер, компактное жилище среди похожих на дворцы громад, был идеален для молодого холостяка, и в 1873 году к нему по секрету обратились от лица принца Уэльского, который уже не был ни молодым, ни, по правде сказать, холостяком, с вопросом, не может ли он время от времени пользоваться его домом, чтобы принимать там «знакомую актрису». Розбери не без запальчивости ответил, что его дом для этого слишком тесен.

Розбери не был плейбоем. На скачки и связанное с ними общество у него уходило некоторое время и довольно много денег, но он также старался и заполнить пробелы в образовании из-за незаконченного курса в Оксфорде. Он много читал и путешествовал. В 1873 году он побывал в Америке, где попал на прием к президенту Гранту, обедал с Лонгфелло и стал свидетелем факельного шествия, направляющегося на съезд демократической партии в Нью-Йорке. Эта поездка произвела на него сильное впечатление, и он вернулся туда снова на следующий год.

В 1868 году на скачках в Ньюмаркете миссис Дизраэли представила Розбери Ханне Ротшильд.

Ханне, единственному отпрыску барона Майера, тогда было семнадцать лет, у нее были прекрасные томные глаза и прелестная пухлость. Еще крохой она серебряной лопаточкой заложила камень в основание Ментмора. Она провела одинокое детство, переезжая из одного дворца в другой, и мало соприкасалась с окружающим миром. «Ей никогда не разрешали зайти в бедный дом, – писала ее кузина Констанс. – Она никогда не сталкивалась лицом к лицу с нуждой или болезнью. „Бедняки“ – это для нее было просто слово». Она научилась разбираться в искусстве и литературе, но ее формальное образование было весьма поверхностным. Хотя Ханна с раннего детства привыкла вращаться среди принцев и магнатов, она оставалась замкнутой, робкой и неуверенной в себе.

Ее отец, которого знали и любили на любом крупном ипподроме, был чуть ли не легендарной фигурой. В скаковых кругах он звался просто Барон и даже фигурировал в стишках о Дерби, которые Розбери сочинил еще в Оксфорде.

Майер умер в 1874 году, оставив жене 2 100 000 фунтов и немалую недвижимость. Баронесса умерла три года спустя, и Ханна осталась одна, маленькая, меланхоличная фигурка среди сверкающих сокровищ и огромных залов Ментмора.

Она недолго оставалась в одиночестве. За первой встречей с Розбери быстро последовали новые, и она потеряла от него голову. Сначала было неясно, отвечает ли он ей взаимностью, поскольку некоторое время казалось, что Розбери хочет жениться на американке. Его привлекала юная дочка одного вашингтонского семейства. «Это молоденькая красавица, – писал он. – Я размышлял о ней за сонетом». Но ни этот роман, ни другие ни к чему не привели. Он не торопился. «…Если его чувства не были глубочайшим образом затронуты, – писал его зять и биограф маркиз Крю, – ничто не могло заставить его торопиться с женитьбой».

И вряд ли его чувства были бы «глубочайшим образом затронуты» в отсутствие у невесты солидного приданого, ибо, как объяснил Крю: «Брак с бесприданницей мог бы повлечь за собой понижение уровня жизни, к чему его гордая натура питала отвращение. Его общественная карьера… была бы осложнена необходимостью думать о завтрашнем дне».

В 1876 году поползли слухи, что он намерен обручиться с Ханной Ротшильд, а к 1877 году это стало общепризнанным фактом. Эти разговоры вызывали большую обеспокоенность в еврейских кругах. «У всех на устах талмудический вопрос, – писала „Еврейская хроника“. – Если пламя охватывает кедры, не загорится ли и иссоп на стенах? Если левиафана поймали на крюк, как спастись мелкой рыбе?.Неужели же среди миллионов братьев по вере во всей Европе не сыскалось ни одного с достаточным талантом, культурой, возвышенным умом, достойного быть принятым в семейный круг, чтобы ныне отдать эту честь тому, кто неизбежно отторгнет супругу от ее собственного народа… Печальный прецедент установлен, и мы молим Господа, чтобы он не привел к ужасным последствиям. Разум трепещет в теле общины. Она дрожит под напором. Надо ли сдерживать крик боли, рвущийся из самой души?»

Мать Ханны знала, что происходит, и перспектива помолвки согрела последние горькие месяцы ее жизни, но сама Ханна не могла не испытывать сомнений, ибо, невзирая на страстную влюбленность в Розбери, она была глубоко религиозна, более чем кто-либо из дочерей Ротшильдов ее поколения.

Энни и Констанс Ротшильд, как мы видели, тоже были религиозны, но в их вере было мало таких элементов, которые нельзя было бы уложить в рамки унитарианской церкви. Они верили в религию, а не в иудаизм, и не чувствовали себя связанными его догматами, и даже если после венчания в церкви они и дальше, по крайней мере номинально, принадлежали к иудейской вере, то лишь потому, что бог Авраама, Исаака и Иакова был также богом Ротшильдов и официально принять христианство значило бы оскорбить память их предков. Убеждения Ханны были глубже, и тот факт, что она все же была готова выйти замуж за иноверца, свидетельствует о силе ее любви к Розбери, но всю ее недолгую жизнь этот выбор не давал ей покоя.

Нельзя сказать, что и семью Розбери обрадовал такой брак. Его мать, герцогиня Кливленд, недолюбливала евреев и не делала тайны из своей антипатии. «Можешь представить себе, насколько я была убита горем, узнав, что ты выбрал себе в жены и матери своих детей женщину, не имеющую веры и надежды во Христе, – писала она. – Я лично всем сердцем и со всей серьезностью не одобряю подобных браков и не могла бы сказать иначе, не покривив душой».

Розбери предвидел реакцию матери, но не считал ее преградой, и она не помешала ему радоваться предстоящему событию. «Моя дорогая Конни, – писал он сестре леди Ликонфилд, – вчера я обручился с Ханной. Я так люблю ее, что никогда не буду счастлив, если ты тоже ее не полюбишь». И Гладстону: «Хочу написать и объяснить вам, почему вы не получали от меня вестей относительно моего визита в Хейуорден. Я обручился и собираюсь жениться на мисс Ханне Ротшильд и буду очень рад вашим добрым пожеланиям в этот судьбоносный день моей жизни».

Свадьбу назначили на 20 марта 1878 года. 18 и 19 марта в доме невесты на Пикадилли выставили свадебные подарки, они заняли три огромные гостиные. Там был туалетный столик от принца Уэльского, браслет с розовым жемчугом редкой величины и красоты от Альфреда де Ротшильда, серьги с рубинами и брильянтами и фиалка от Нэтти, серебряный чернильный прибор от герцогини Кливленд, семейные брильянты от лорда Розбери, включая, помимо различных бесценных камней, алмазную диадему в виде венка из примул и ожерелье в пять рядов жемчуга с алмазной застежкой. Лорд Бейконсфилд прислал собственную фотографию в рамке.

Состоялись две церемонии бракосочетания. Первая, гражданская, в регистрационной конторе на Маунт-стрит, в комнате, заставленной цветами, в присутствии примерно тридцати близких друзей пары. На невесте было простое утреннее платье из шелка с золотым шитьем, жемчугом и драгоценной розой и подбитый мехом плащ, отделанный жемчугом.

Оттуда она уехала быстро переодеться и полтора часа спустя появилась в церкви Христа на Даун-стрит на Пикадилли в белом атласном платье с расшитым золотом шлейфом и фате из брюссельских кружев. На ней не было ювелирных украшений, кроме пары жемчужных сережек в обрамлении брильянтов.

В церкви собралась большая толпа, а у церкви – еще больше. Герцог Кембриджский, младший сын королевы, был в числе самых важных гостей, а за ним следовал целый полк аристократов: герцог Кливленд, граф Стэнхоуп, маркиз Хартингтон, граф Оркни и прочие.

В 11:30 прибыла невеста в сопровождении бабушки, престарелой миссис Айзек Коэн, и кузена Фердинанда де Ротшильда. Ее встретил Дизраэли. Не хватало одного важного гостя, и он вскорости появился – толстяк, который шагал по нефу, отдуваясь, уже после начала службы, – его королевское высочество принц Уэльский.

Церемонию, которая во всех подробностях соответствовала принятой в англиканской церкви, проводил пребендарий Роджерс, лейб-капеллан королевы, и это вызвало удивление среди некоторых гостей, ибо невеста, как она сама часто напоминала, все же была иудейкой. Через два месяца на Соборе духовенства в Кентербери был представлен письменный протест, гласивший, что благословение иноверца «во имя Отца, Сына и Святого Духа… является полной профанацией Святой Троицы и величайшим позором в глазах ходатайствующих к вам и других христиан».

Союз Розбери – Ротшильд может показаться очередным браком уходящего старого богатства с растущим новым, и есть основания утверждать, что два или три миллиона, унаследованные Ханной от родителей, были не последними из ее достоинств. Кое-кто из современников подозревал, что в глазах Розбери эти достоинства были и единственными, несмотря на то что их совместная жизнь была безмятежной, а они – нежной и преданной парой. Их брак, хотя ему суждена была трагическая краткость, был счастливым, проникнутым глубокой привязанностью и уважением. Однако чувства Ханны доходили почти до обожания, и Розбери порой тяготила ее навязчивость.

В юности Ханна могла похвастать стройной, точеной фигурой, но из-за слабого здоровья она мало двигалась и в зрелые годы располнела. Сэр Чарльз Дилк, частый гость у разных Ротшильдов, которого считали любовником ее кузины Элис, звал ее «толстой Ханной». Сам Розбери обычно относился к этому с юмором. «Я сегодня уезжаю, – писал он другу, – Ханна и прочая тяжелая поклажа отправятся за мной позднее».

Путь Розбери к высокому посту был недолгим и несложным. Там, где другие прилагали усилия, его пришлось еще и уговаривать. Он состоял в либеральной партии и в 1878 году отверг невысокий пост, предложенный ему Гладстоном. В 1880 году ему предложили должность заместителя госсекретаря по делам Индии, но Розбери отказался и от нее, а на следующий год его все-таки убедили стать заместителем министра по внутренним делам по вопросам Шотландии, но через несколько месяцев он ушел в отставку. Он считал, что правительство слишком низко поставило Шотландию в своей системе приоритетов. Гладстон пытался угодить ему, поставив руководить всем департаментом по делам Шотландии, но Розбери отказался и от этого. Общественные работы? И опять он ответил «нет». И тот и другой пост возвели бы его в ранг настоящего министра, но не дали бы места в кабинете, и он, казалось, на меньшее не согласен. Ханна верила, что только место в правящем кабинете достойно его. «Ему не обязательно торопиться делать карьеру, – сказала ей миссис Гладстон, – он так молод».

В том, что его не пускают в кабинет министров, Ханна видела происки жалких ничтожеств против ее обожаемого титана, а когда друзья пытались ее переубедить, начинала сомневаться в их дружбе.

Такое ее отношение приводило к недоразумениям, а то и к чему похуже: «Мистер и миссис Г. обедали у нас. После обеда я улучила минутку поговорить об Арчи и сказала, что мне хотелось бы, чтобы он делал какую-то работу, ведь, по-моему, именно этого требует его мозг и это должно быть полезно для его физического здоровья. Он ответил: „Но сейчас нам нечего ему предложить”, имея в виду место в правительстве. Я ужаснулась, поскольку он как будто имел в виду какой-то пост, хотя у меня ничего подобного и в мыслях не было, и я попыталась объяснить, что имела в виду работу над темой для исследования. Может быть, мистер Гладстон и чудо эрудиции, но ему никогда не понять человека, тем более женщину».

Но Гладстон, возможно, понимал ее слишком хорошо.

В 1885 году Розбери наконец вошел в кабинет в качестве лорда-хранителя печати, и на следующий год секретарь Гладстона намекнул Ханне, что ее муж вскоре поднимется еще выше и станет министром иностранных дел.

В ее ответе чувствуется плохо скрываемый восторг: «Я не уверена, хорошо ли вы понимаете Арчи. Он приложит все старания, чтобы действовать правильно и не позволять некомпетентным людям занимать какие-то должности, но я сомневаюсь, что вы услышите от него хоть полслова, которое допускает саму возможность мысли о том, что он обдумывал согласие на высокий пост».

Всем было хорошо известно, чего хочет Ханна для мужа. Это стало у политиков притчей во языцех и источником шуток, но теперь, когда назначение Розбери министром иностранных дел казалось решенным, шутки кончились, и пошли слухи, что она приложила руку к его возвышению, устранив его ближайшего соперника – сэра Чарльза Дилка.

В феврале 1886 года против Дилка, лидера радикального крыла либеральной партии и одного из самых блестящих парламентариев своего времени, которого многие прочили в министры иностранных дел, мистер Дональд Кроуфорд выдвинул иск, обвиняя его в адюльтере с его женой. Улики против Дилка были отвергнуты судом, но истец получил постановление о расторжении брака. Дилк хотел очистить свое имя на новом слушании, но там его подвергли беспощадному перекрестному допросу и сочли виновным и в прелюбодеянии, и в лжесвидетельстве. И то и другое имело бы для него пагубные последствия, но вместе они оказались фатальными, и с Дилком все было кончено. Возможно ли, что Ханна подкупила Кроуфорда, чтобы подставить Дилка? Дилк был уверен, что да, и в декабре 1885 года, пока дело еще рассматривалось в суде, написал Розбери, что слышал «настолько невероятное утверждение, что я колеблюсь повторить его вам даже в тайном письме. Дело в том, что мистер Кроуфорд заявляет, будто бы леди Розбери обещала ему помощь в этом деле».

Розбери сразу же ответил: «Мне думалось, что даже в наш век лжи ни единое человеческое существо не могло бы измыслить столь глупую выдумку, как то, о чем вы говорите. Но если вы хотите, чтобы я опроверг ее, скажу только, что в ней нет ни крупицы правды, да этого просто не может быть. Ни при каких обстоятельствах ни я, ни тем более моя супруга не стали бы ввязываться в подобные махинации».

Дилк поблагодарил его за ответ: «Ваше письмо – это все, чего я мог ожидать или желать».

Но Розбери продолжали волновать эти инсинуации, и среди его бумаг есть записка, датированная 27 октября 1909 года: «Полагаю, на тот случай, если сэр Чарльз Дилк оставит какие-то записки о своей жизни, где будет дурно говорить обо мне, я должен заявить для сведения моих детей, что вынужден прекратить с ним всякое общение, так как он утверждает, будто бы моя жена [ко времени написания уже покойная] подговорила миссис Кроуфорд ложно обвинить его, дабы убрать с моей дороги к возвышению».

Рой Дженкинс в биографии Дилка обращает внимание на факты, кои «на первый взгляд придают определенное правдоподобие этой истории»: «Во-первых, Дилк был прямым конкурентом крайне честолюбивого Розбери… Второе – это известная способность леди Розбери к тому, чтобы попытаться способствовать карьере ее супруга довольно неудачными способами. – Но дальше он говорит: – Это правда, что она [Ханна] иногда истерически тревожилась об успехе своего мужа и что Дилк прямо стоял у него на пути. Но эти правдивые факты отнюдь не доказывают, что она действительно пыталась устранить это препятствие. Теория о заговоре, устроенном четой Розбери, может показаться драматичной и увлекательной, но мы не можем утверждать, что она основана на убедительных данных».

Роберт Родс Джеймс, последний биограф Розбери, без труда показывает, что не было не то что убедительных данных, но и неубедительных тоже. Да, Розбери был честолюбив, и да, Ханна бывала истеричной, но ни его честолюбие, ни ее истеричность не доводили их до того, чтобы расправляться с людьми.

Розбери просидел в министерском кресле пять месяцев. Либеральная партия раскололась из-за планов Гладстона дать самоуправление Ирландии, и девяносто три либерала под предводительством Джозефа Чемберлена – их стали называть либеральными юнионистами – проголосовали против вместе с тори. Гладстон ушел в отставку, уехал за город и был вчистую разгромлен на голосовании. Но и за пять коротких месяцев Розбери успел полностью оправдать даже те ожидания, которые возлагала на него жена, а Гладстон отметил его как «человека будущего».

Гладстону было уже под девяносто, и Розбери казался его очевидным преемником. В нем соединялись обаяние, красноречие и такт с превосходными способностями администратора. Он показал это в течение того недолгого времени, когда занимал свой пост, и подтвердил в последние годы десятилетия, когда стал первым председателем Совета Лондонского графства. Однако это был вспыльчивый, темпераментный человек и носился между многими своими домами, словно орел, не зная покоя: то отправлялся в Далмени-Парк, семейную резиденцию возле Эдинбурга, то в Розбери, охотничий коттедж в горах, то в Дерденс, дом в Эпсом-Даунсе, то в Ментмор. Его любимым пристанищем был, пожалуй, Барнбугл, одинокое орлиное гнездо на территории Далмени-Парка, у серых, неспокойных вод залива Форт. В Лондоне у него был свой дом на Беркли-сквер и особняк барона Майера на Пикадилли, но оба оказались недостаточно велики для тех приемов, к которым обязывало его положение, и он снял просторный городской дом лорда Лэнсдауна за 3 тысячи фунтов в год.

Ханне не нравился дом Лэнсдауна с его многочисленными гостиными, каждая размером с бальный зал. Временами ей казалось, что к ней съезжаются все политики и дипломаты Европы, которым не сидится дома, и она то пожимала руки, то встречала гостей, ходила из комнаты в комнату, храбро улыбаясь, искренне стараясь, но делая все это без охоты и не всегда хорошо. А когда изредка ей приходилось прочесть что-то вслух или выступить с речью, ее терзали мучительные опасения. Правильно ли она все скажет? Хорошо ли подберет слова? А вдруг она подведет своего Арчи?

Розбери, который практически воплощал спокойствие, утомляла ее склонность паниковать, но еще больше его утомляло ее обожание. Ханна хлопотала над ним не столько как еврейская жена, сколько как еврейская мать. Она делала это, когда он чувствовал себя прекрасно и когда болел. Розбери был плохим пациентом, и ему не становилось лучше из-за ее непрерывных приставаний. В июне 1880 года у него, казалось, резко ухудшилось здоровье, и миссис Гладстон уговорила его полегче относиться ко всему. Ханна была благодарна ей за поддержку.

«Ваше письмо более чем любезно, и если что-то может убедить Арчи согласиться на трехмесячное изгнание, так это ваша любящая рекомендация свежего воздуха и покоя. Он обещал постараться выполнить все наставления докторов, и, хотя меня уверяют, что нет никаких причин для беспокойства, все же у меня гора упала с плеч, когда он решил последовать их советам».

Их брак, писал Крю, «был основан на восхищении и теплой привязанности с одной стороны и восхищении и преданном обожании с другой». Розбери, который рос, не зная особой материнской нежности, уже в зрелом возрасте не испытывал нужды в том, чтобы кто-то заменил ему мать, и временами находил нежность, обожание и преданность Ханны чрезмерными и надоедливыми и порой в раздражении срывался на нее. Его привычку подшучивать над ней даже на людях, пожалуй, объяснить уже не так просто. Он не мог ничего поделать и шутил надо всеми, даже над собой. Он очень заботился о жене, внимательно относился ко всем ее даже незначительным причудам. Например, дни рождения родственников-Ротшильдов были совершенно святы. Сирил Флауэр как-то раз позвал его поужинать. «Это совершенно невозможно, – ответил он, – хотя и очень соблазнительно. В среду день рождения у Ханны, и я не могу не ужинать дома. Я никак не могу запомнить, когда у нее день рождения, 25, 26 или 27-го числа, но в этом году он приходится на 27-е».

В марте 1884 года личный секретарь Гладстона предложил ему пригласить больного старика погостить несколько дней в Ментморе. И Розбери, самому гостеприимному хозяину, пришлось отказать. Он объяснил, что несколько дней назад умер кто-то из Ротшильдов и семья все еще в трауре. И добавил: «Мои чувства тем сильнее, что это умер не мой родственник и не моя семья будет недовольна, а семья моей жены, а это для меня – дело весьма деликатное».

Последующие события покажут, что Ханна значила для него гораздо больше, чем кто-либо мог предположить.

5 октября 1890 года Розбери вернулся из поездки в Германию и нашел ее тяжело больной. У нее был тиф. Сначала врачи заверяли его, что беспокоиться не о чем, но состояние ее ухудшалось, и смерть уже казалась неминуемой. Леди Ликонфилд, сестра Розбери, близко дружившая с Ханной, поспешила на север в Далмени-Парк, чтобы сидеть у ее постели.

Всю свою семейную жизнь Ханна хранила верность своей религии и ходила на службу в Западнолондонскую синагогу в годовщину смерти родителей. В 1884 году, находясь с мужем в Австралии, она зашла в мельбурнскую синагогу принести благодарственную молитву за безопасное плавание. Она всегда постилась и молилась в Йом-кипур. Кроме того, завела обычай начинать день с отрывка из псалмов и теперь, на одре болезни, попросила леди Ликонфилд почитать ей из Псалтыря. В пятницу вечером она зажгла свечи для Шаббата и хотела помолиться, но ею овладело волнение и возбуждение, и доктор отговорил ее от дальнейших попыток.

Потом, уже почти на грани смерти, к ней вернулись силы. Она пошла на поправку, и в начале ноября они с мужем обсуждали планы провести отпуск в Греции. Через неделю болезнь вернулась, и Ханна впала в кому. Розбери оставался рядом, пока врачи изо всех сил бились над нею, пытаясь ее спасти. На миг к ней вернулось сознание, она подняла глаза и улыбнулась. «Арчи, – тихо сказала она, – Арчи, я возвращаюсь домой». Через несколько часов Ханна скончалась. Ей было тридцать девять, и она оставила четырех малолетних детей.

Подле ее кровати лежала большая Библия, подаренная сэром Мозесом Монтефиоре, открытая на псалме 103:

Как отец милует сынов, так милует Господь боящихся Его.

Ибо Он знает состав наш, помнит, что мы – персть.

Дни человека – как трава; как цвет полевой, так он цветет.

Пройдет над ним ветер, и нет его, и место его уже не узнает его.

Вызвали преподобного Ферста, служителя еврейской конгрегации Эдинбурга, и он прибыл вместе с четырьмя дамами из эдинбургской хевра кадиша, еврейского похоронного общества, чтобы подготовить ее тело для погребения по еврейским обычаям.

Похороны состоялись на еврейском кладбище в Уиллсдене. За катафалком шли лорд Розбери и двое его юных сыновей. За ними ехали экипажи с лордом Ротшильдом, Леопольдом де Ротшильдом, бароном Фердинандом де Ротшильдом и бароном Эдмоном де Ротшильдом из Парижа. За ними шли кареты с представителями королевы, принцем Уэльским и герцогом Коннахтом, а следом большая часть Родни.

Кортеж проехал по Маунт-стрит, вдоль Парк-Лейн, Эджуэр-Роуд, а оттуда по Уиллсден-Лейн на кладбище. Толпы обрамляли путь, и у ворот недавние иммигранты торговали грубыми портретами покойной графини. Ее положили в семейном склепе рядом с могилами отца и матери, и лорд Ротшильд и его брат Лео произнесли кадиш, поминальную молитву. Ханна Ротшильд вернулась в лоно своего народа.

Сэр Генри Понсонби присутствовал на похоронах от имени королевы и пристально наблюдал за Розбери. Его лицо являло собой маску. «Он хочет показать на людях, что в силах справиться с горем, – писал он, – но в одиночестве не выдерживает». Старая королева любила Ханну и прислала ему свои соболезнования. Розбери понадобилось некоторое время для ответа:

«Признаюсь, что исполнение долга, обязывающего меня ответить на милостивейшее послание вашего величества, потребовало от меня огромного труда. Пять или шесть раз я брался за перо и откладывал его… Однако я нахожу, что дальнейшее в данном случае промедление будет фатальным, ибо чем больше проходит времени, тем труднее писать. Я очень любил мою жену, и в нашем доме царило счастье, но сейчас я осознаю только свою потерю, и каждый новый день приносит мне новое горе.

Есть, однако, один аспект этой трагедии, лишь чуть менее мучительный, нежели сама потеря; а именно что в смерти проявляет себя различие вероисповедания, и чужая религия требует отдать тело ей. Избежать этого было нельзя, и я не ропщу; и семья моей супруги проявила всемерную доброту. И тем не менее это невыносимо больно».

Розбери стал премьер-министром в 1894 году, но теперь успех для него отдавал горечью. Он привык полагаться на свою жену больше, чем думал. Ему не хватало ее теплого, оптимистичного присутствия, нежности, которую когда-то он считал чрезмерной, обожания, которое когда-то казалось ему неуместным. Бессонница, терзавшая его в трудные периоды жизни, стала хронической. Его щеки запали, он погрузнел и стал слегка сутулиться. Он все еще умел привлекать и удерживать внимание больших аудиторий, но тем, кто знал его в более счастливые времена, жалко было на него смотреть. «…Он выглядит таким печальным и больным, – заметила подруга в дневнике. – Если он не оправится, то я почти уверена, что он потерян для общественной деятельности».

Его многочисленные дома теперь казались ему слишком большими и бесконечно пустыми, и большую часть времени он проводил в уединении в Барнбугле.

Он стал премьер-министром в трудное время, и к обычным заботам министерского поста добавились постоянные препоны со стороны неизбежного большинства тори в палате лордов, как и интриги в собственной его партии. Более решительный политик проявил бы упорство, но Розбери был слишком опустошен и пал духом.

«Именно в это время, – писал Черчилль, – он почувствовал, как не хватает ему жены. При всем ее почти чрезмерном обожании она была всегда элементом покоя и ободрения в его жизни, который он потерял уже навсегда, потому что не мог всецело довериться кому-либо иному. Это была замечательная женщина, которая служила ему опорой, и ее утрата искалечила его».

В июне 1895 года при голосовании по незначительному вопросу – о том, что военное министерство не сумело обеспечить достаточное снабжение армии кордитом, – правительство потерпело полный разгром в палате общин, и Розбери ушел в отставку. Ему еще не было и пятидесяти, но его государственной карьере пришел конец. Его честолюбие умерло вместе с женой. Он дотянул до глубокой старости в одиночестве, безвестности и болезни и наконец умер в 1929 году.

Глава 16

Женская линия

Одного лондонского сефарда как-то раз спросили, давно ли его семья живет в Англии. «Ой, да с самого начала», – сказал он. Не уточнил, с начала чего, но создавалось впечатление, что чуть ли не с сотворения мира.

Он приходился родней семейству Мокатта, и его гордость за древность своего рода вполне объяснима. Мокатта были среди первых евреев, приехавших в Англию, среди основателей конгрегации на Бевис-Маркс и Западнолондонской синагоги, среди ведущих членов Совета представителей. Можно сказать, они занимали ведущее положение во всех структурах и организациях еврейского сообщества. Они занимались серебром в Банке Англии. В их числе были филантропы, ученые, общественные реформаторы, государственные служащие, выдающиеся специалисты. А сейчас видные адвокаты, банкиры, предприниматели.

Люсьен Вулф, еврейский историк, прослеживает род Мокатта до Севильи XV века, но это имя арабское и наводит на мысль, что некоторое время они жили на южном побережье Средиземного моря и уплыли вслед за маврами. После изгнания евреев из Испании в 1492 году часть семьи перебралась в Италию, другая – в Голландию и Вест-Индию. Одна ветвь приняла христианство и осталась в Испании, но была выслана через сто лет, обвиненная в тайном следовании иудаизму. Они тоже бежали в Голландию и оттуда переселились в Англию, где некий Мозес Мокатта вел торговлю между Лондоном и Амстердамом и достаточно преуспел, чтобы оставить по завещанию 35 тысяч гульденов различным благотворительным учреждениям. Его сын Абрахам поступил на Королевскую биржу и, как видно, обладал значительными средствами, потому что мы читаем, что к нему за помощью обращается сефардская община Нью-Йорка, которой требовались деньги на приобретение земли под синагогу и кладбище. Он предложил дать им необходимую сумму – 150 фунтов – на том условии, что участки будут зарегистрированы на его имя. Условие не приняли, но предоставили ему возможность заложить первый камень в основание синагоги. Возможно, Абрахам посчитал, что за свои деньги получает недостаточно вечной славы, но, как бы то ни было, он так ничего и не ответил.

Он умер в 1751 году, а с ним закончилась и мужская линия Мокатта.

У Абрахама была одна дочь, она вышла замуж за члена другого процветающего клана – Мозеса Ломброзо де Маттоса. Ее старший сын Абрахам сменил ее отца на бирже и также взял его фамилию – Абрахам Ломброзо де Маттос Мокатта. Но де Маттос со временем пропало, а Мокатта осталось.

В 1759 году Абрахам женился на Эстер Ламего, богатой сефардской наследнице, и через восемь лет смог заключить партнерство с другим брокером и учредить фирму «Мокатта и Кейзер». В 1787 году к ним присоединился Ашер Голдсмид, зять Кейзера, и из этого партнерства родилась фирма, и посейчас известная под именем «Мокатта и Голдсмид».

У Абрахама Мокатты было одиннадцать детей, и их потомки переженились почти со всеми семействами Родни и вне ее, включая семью Басеви, а через нее породнились и с Бенджамином Дизраэли.

Абрахам Мокатта был одним из главных хранителей традиций синагоги на Бевис-Маркс, но его сыновья находили долгую службу утомительной, а управление делами синагоги – устаревшим. Джейкобу удалось убедить конгрегацию, что, поскольку никто уже не говорит по-португальски, службу надо проводить на английском. Другие их предложения вызвали противодействие, и, как мы уже видели, в 1842 году произошел неизбежный раскол и не менее девяти Мокатта ушли с Бевис-Маркс в Западнолондонскую синагогу, основав первую в Великобритании реформированную религиозную общину. Среди них, как ни удивительно, оказался и один из старших сыновей Абрахама – Мозес Мокатта.

Мозес Мокатта был брокером по профессии и ученым по склонностям: он проводил больше времени у себя в кабинете с книгами, нежели в счетной конторе. Он посылал статьи во множество ученых журналов, включая Hebrew Review, «Еврейское обозрение». Он был щедрым покровителем Грейс Агилар, романистки и поэтессы, которая умерла в 1847 году. Ее сочинения, в основном исторические романы о тяжелых судьбах испанских евреев при инквизиции, пользовались популярностью в еврейской общине, да и не только в ней. В 1851 году Мозес перевел труд Исаака Трокского по еврейской апологетике «Хиззук эмуна», «Укрепление веры», и написал книгу на основе премудрости Соломона. Он был одним из украшений синагоги на Бевис-Маркс, и его уход был серьезной потерей. Брокеров у них было много, а вот ученых мало.

У Мозеса было девятеро детей, самым известным из которых, пожалуй, был Дэвид, архитектор. Он спроектировал множество станций на железнодорожной линии Лондон – Брайтон, синагогу сэра Мозеса Монтефиоре в Рамсгите и надзирал за строительством Западнолондонской синагоги. Другой сын, Айзек Линдо, эмигрировал в Южную Америку, а оттуда в Австралию, но не добился особого успеха ни там ни там и в конце концов поселился в Брайтоне, где написал несколько небольших работ по библейским вопросам, в том числе книгу для детского чтения в Шаббат. Как и другие члены его семьи, он имел возвышенные устремления; но, в отличие от них, не имел больших богатств. Когда он умер в 1879 году, он оставил Западнолондонской синагоге 100 фунтов, 50 фунтов слепым, 10 фунтов «Еврейским грошовым обедам», а своим шестерым детям – по девятнадцать гиней каждому.

В некоторой степени о них позаботился дедушка в своем завещании, и, возможно, они также унаследовали различные суммы от других родственников, но Мокатта в принципе считали благотворительность своей главной обязанностью, будь то при жизни или в качестве посмертного дара.

Больше того, один член семьи стал в буквальном смысле слова почетным благодетелем еврейской общины, хотя его филантропия не ограничивалась одними евреями. Это Фредерик Дэвид Мокатта. В своей последней воле в 1905 году он оставил 110 тысяч фунтов, которые следовало поровну разделить между еврейскими и нееврейскими благотворительными организациями.

Фредерик, один из четверых детей, родился в 1828 году. Доктор Альберт Лоу, известный гебраист, учил его еврейской истории и фольклору. Его отец, партнер фирмы «Мокатта и Голдсмид», научил его ивриту. Он поступил в «Мокатта и Голдсмид», когда ему было пятнадцать, и стал партнером через шесть лет. В фирме не вспоминают его как одного из самых активных или динамичных партнеров, но, видимо, он добился достаточного успеха, чтобы уйти из бизнеса в возрасте сорока семи лет, щедро жертвовать, много путешествовать и жить на широкую ногу.

В 1856 году он женился на Мэри Аде, второй дочери Фредерика Дэвида Голдсмида, члена парламента. Уже в их медовый месяц у нее проявился ревматоидный артрит, и их семейная жизнь состояла из череды усталых переездов с одного водного курорта на другой, нередко с врачом и сиделкой, в постоянной и тщетной погоне за здоровьем. В конце концов они выбрали Э-ле-Бен в качестве ежегодного зимнего курорта и стали там известными членами местной английской колонии.

Это была любящая чета, но они не имели детей. Пожалуй, это было главной трагедией в жизни Фредерика Мокатты, так как он обожал детей и в их присутствии выказывал оживление, чуждое ему в другое время. В каком-то смысле он нашел замену детям в лице бедняков, однако он был человеком своего времени в том, что никогда не проявлял потворства и весь его подход к благотворительности был холодным, деловым и отстраненным. Он считал, что множество структур дублируют работу друг друга, кругом беспорядок в администрации, а помощь раздают скорее с добротой, чем с умом. Задача благотворительности, говорил он, не в том, чтобы «помогать бедным, а в том, чтобы дать им независимость», и предостерегал от практики мелких подачек, «которые удовлетворяют минутную жажду, как крепкий напиток, но внушают желание пить еще и еще и подрывают нравственную конституцию получателя, таким образом усугубляя бедственность его положения».

Он был активным членом Общества благотворительных организаций, действовавшего в качестве распределительного центра для всех основных благотворительных учреждений Лондона, и вице-президентом Еврейского совета попечителей. Он был, писал историк совета, «эталоном англо-еврейского филантропа».

Между 1880 и 1915 годами число евреев в Лондоне увеличилось вчетверо, и Совет попечителей завалили прошениями. В минуту паники один из членов совета выступил за то, чтобы ввести ограничения на допуск «беспомощной» голытьбы.

«Этот класс, – полагал он, – представляет серьезную опасность для общины. Эти люди всегда были попрошайками и бесполезными паразитами в собственных странах. Если позволить им переселиться в Англию, они так и останутся попрошайками и паразитами… Спасательная шлюпка почти полна. Если пускать на нее новых пассажиров, так тех, кто способен сам грести на веслах».

Мокатта от таких доводов хватался за голову. «Не наше дело как англичан пытаться не пускать в нашу страну кого-либо из наших ближних, особенно гонимых, – писал он. – Не наше дело как евреев пытаться запирать двери перед другими евреями, которых преследуют единственно из-за того, что они исповедуют одну с нами веру».

В то же время совет старался никоим образом не поощрять иммиграцию, и еврей должен был пробыть в Англии не менее полугода, прежде чем мог обратиться за помощью, да и тогда никто не гарантировал, что он ее получит. В 1885 году один недавний иммигрант, заработавший немного денег, устроил на собственные средства самый элементарный приют для иммигрантов. Об этом стало известно Совету попечителей, и Фредерик Мокатта вместе с Линдо Александером, почетным секретарем совета, отправился туда с инспекцией. Они, что неудивительно, нашли тамошние условия «нездоровыми». Это «пристанище», сказали они, «по-видимому, привлекает в нашу страну беспомощных иностранцев и потому непригодно для того, чтобы существовать». Совет обратился к местным санитарным властям, и приют закрыли, но другого не дали. В конце концов, вопреки активному сопротивлению старых семей, Герман Ландау, биржевик польского происхождения, и два кузена – Сэмюэл Монтегю и Эллис Франклин – построили достойный приют для иммигрантов.

Мокатта был тронут страданиями российских евреев и какое-то время призывал к массовой иммиграции в качестве решения их проблем. Но куда? Он не предлагал захлопнуть английские двери перед еврейскими беженцами, но никто и не слышал, чтобы он настаивал, что их надо широко распахнуть для всех. Палестину он считал слишком бедной, пустынной, слишком погруженной в хаос, чтобы принять сколько-нибудь значительное число новоприбывших, да и призрак сионизма вызывал у него страх. В 1903 году, после того как цивилизованный мир потрясли известия о кишиневском погроме, он написал хахаму, доктору Гастеру: «…Дело не терпит промедления: насколько я знаю, вы согласны со мною в том, что слово „сионизм“ ни в коем случае не должно всплывать при обсуждении ужасных кишиневских событий или при распределении средств, которые могут быть собраны. Нам следует приложить все усилия для сохранения спокойствия».

Какое-то время он верил в то, что русские евреи «до конца XIX века получат равные права с соотечественниками». Когда век подошел к концу, его оптимизм уже был поколеблен, и он стал призывать к массовой эмиграции в Северную Америку в качестве наилучшего и, более того, единственного решения еврейского вопроса. А то, что у Северной Америки могут найтись свои возражения, видимо, даже не приходило ему в голову.

Его отношение к благотворительности, как и у Коэнов, главных попечителей бедных в общине, было насквозь викторианским, и о нем ярко свидетельствует та процедура, которую проходили все обращающиеся за помощью, более похожая на допрос. Почетные члены совета восседали за круглым столом на возвышении. Сбоку от них сидел секретарь со всеми подробностями дела на руках, а на безопасном расстоянии, в дальнем конце комнаты, за медными перилами, стояли просители. Сидеть разрешалось только пожилым и немощным. Это, заявлял Мокатта, необходимо для эффективного ведения дел.

Фредерик Мокатта активно не занимался национальной политикой, он придерживался консервативных взглядов, и его пугали нововведения, особенно там, где государство стремилось вмешиваться в общественные проблемы. В государственной пенсии по старости он видел «проклятую ересь, которой всякий разумный человек должен противостоять всеми своими силами». Аналогичным образом он не питал сочувствия к движению за ограничение рабочих часов: «…Мне кажется, что работникам следует предоставить договариваться самим. Я всегда считал, что вмешательство в такие дела приносит больше вреда, чем пользы». Он сомневался в полезности профсоюзов: «…Пожалуй, эгоизм огромного числа работодателей все же делает их необходимыми, – написал он в 1892 году, – но мне представляется, что они проявляют деспотизм, отказывая в полной свободе тем, кто считает для себя правильным в них не вступать».

Он внимательно читал доклады правительства, официальные отчеты и социальные исследования, а те вопросы, где такие документы отсутствовали, он сам нередко досконально прорабатывал. Он был одним из самых информированных людей по социальным условиям в стране, и эти знания причиняли ему боль, но за всем этим стояла уверенность в том, что при достаточном числе Фредериков Дэвидов Мокатт можно справиться с любыми болезнями общества. И в то же время он понимал, что таких людей недостаточно: «Богатство и комфорт часто притупляют сочувствие, и те, кто лично не соприкасаются с бедностью и страданием, не понимают, сколь они мучительны. Есть множество таких, кто обладает огромными состояниями, но добровольно едва ли внесет хоть малую лепту… и никогда не признает долга, обязывающего вступать в дружественные отношения с бедными».

Я выделил слово «долг» курсивом, ибо Мокаттой двигал скорее долг, чем эмоции. Он не был филантропом с горячим сердцем и в какой-то степени презирал тех, кто охотно доставал кошелек, стоило им услышать хоть слово о чьем-то легком невезении, но это не значит, что никогда не позволял своей великодушной натуре возобладать над принципами. «Надеюсь, с возрастом я стану милосерднее, – как-то написал он доктору Гастеру, – но мне следует меньше отдавать, так как я несколько лет давал больше своего дохода – плохая привычка и очень плохой пример, которому я намерен положить конец». (Тот факт, что он давал больше своего дохода, не означает, что он беднел – но викторианский средний класс приходил в ужас при одной мысли о том, чтобы притронуться к капиталу.)

Серьезность, с которой Мокатта подходил к своей работе, его высокое чувство цели внушало благоговение даже Клоду Монтефиоре, одному из неканонизированных святых из числа английских евреев. «По благородству характера, – писал Монтефиоре, – он был на целую голову и плечи выше всех членов своей общины. – И дальше: – Как далека была его благотворительность от простой подачки! Деньги, которые он тратил без меры, составляли лишь меньшую ее часть. Труд и ум, мудрость и самоотречение – вот что преобладало… Он делал добро, почти не зная покоя… Неисчислимо количество людей всех классов и вероисповеданий, которых он стремился сделать счастливее личными стараниями и добротой. Возможно, самой прекрасной его чертой была его готовность заниматься скучными вещами – то есть вещами, которые должны были казаться скучными ему и мешали заниматься тем, к чему он питал склонность».

Мокатта был лишен того добродушия, которое помогло бы ему находить истинное удовольствие от общения с людьми помимо своего класса. Он не был снисходительно высокомерен, но если его и встречали, по выражению автора одного из некрологов по случаю его смерти, «среди людей всех положений и нравов», то не потому, что его влекло к ним сильное чувство заботы, но для того, чтобы лично оценить, в какой мере они нуждаются в помощи.

Есть основания подозревать, что он был несколько тщеславен насчет своей репутации филантропа, возможно до такой степени, что не терпел соперников.

Когда в 1890 году вышла «Темнейшая Англия» – исследование о положении бедных, проведенное генералом Уильямом Бутом, она не вызвала у Мокатты энтузиазма, да и реформаторские идеи Бута не произвели на него хорошего впечатления. «Я отнюдь не обвиняю генерала Бута в каких-либо махинациях, – писал он, – но он, вне всяких сомнений, опьянен собственным успехом, и, как мне представляется, его главный мотив – желание обратить всю Англию, если не весь мир, в „корибантство“[62] или „спасенчество“».

Больше всего Мокатта ненавидел то, что называл «погоня за сенсацией». По его словам, это «один из величайших пороков современности, что приносит наибольший вред разумной и полезной благотворительности».

Видимо, довольно сильный привкус этой погони за сенсацией он почувствовал и в работе Бута, и в самой манере, в которой Бут стремился вызвать у публики сочувствие к отстаиваемому им делу. «Те люди, которых требуется увлекать и поражать, чтобы идея благотворительности поднялась и переполнила их душу, – писал Мокатта, – вовсе не те, кто может принести настоящую пользу делу филантропии». Бут принадлежал к течению шейкеров, и Мокатта опасался, скорей всего напрасно, что он «пленит толпу и лишит массы денег и разума все имеющиеся здравые системы и во многом будет способствовать подрыву работы Общества благотворительных организаций».

Мокатта был набожным, религиозным иудеем. Он никогда не работал в Шаббат и даже не ездил в экипаже, соблюдал кашрут во всей его строгости и редко пропускал субботнюю службу, если мог распоряжаться своим временем. Он был склонен к всевозможным метафизическим размышлениям, но не был ни теологом, ни философом. Иудаизм привлекал его своей древностью. Он укладывался в его картину непрерывности и порядка.

Он отличался большей ортодоксальностью в поведении и мировоззрении от большинства прихожан ортодоксальной синагоги, однако сам ходил в Западнолондонскую реформированную синагогу и имел для этого хорошие основания – его отец был одним из ее основателей. Мокатта, сказал Клод Монтефиоре, видел в родителях «представителей Бога на земле». Он сокрушался о расколе, благодаря которому и появилась синагога, сожалел о том, что она отказывается от некоторых обычаев, заботливо хранимых старыми синагогами, но дело, в котором участвовал его отец, было для него безоговорочно благородным и истинным; Западнолондонская синагога оставалась дорогой его сердцу, а он по этой причине оставался дорог ей. В то же время он тосковал по давним традициям, по тому, как было в старину, по старым песнопениям, и в конце концов получил и то и другое. Он вернулся на Бевис-Маркс и какое-то время служил и президентом Реформированной синагоги, и попечителем синагоги на Бевис-Маркс. Он воображал, что мог бы залатать брешь раскола, но то, что разорвало само время, даже Мокатта не мог вновь соединить. Ему нравились религиозные церемонии и обряды, и, если б не был иудеем, его вполне можно было бы представить учеником кардинала Ньюмена[63]. Он использовал весь свой вес, чтобы препятствовать нововведениям в Реформированной синагоге. Пока он был жив, она, по существу, не так уже далеко отошла от ортодоксальных синагог, хотя по ощущению гораздо больше напоминала церковь и со своим высоким сводчатым потолком, органом, прекрасным хором и слаженным распеванием гимнов отчетливо походила на Бромптонскую часовню.

Мокатта, который глубоко интересовался историей и древностями, взял на себя расходы по переводу и сокращению одиннадцатитомной «Истории еврейского народа» Генриха Греца и субсидировал множество других ученых изысканий. Он состоял в Фонде исследования Палестины и был вицепрезидентом Общества библейской археологии. В 1887 году он возглавил комитет по организации выставки по еврейской истории в рамках празднеств по случаю пятидесятилетия правления королевы и накануне открытия задал прием для трех тысяч человек в Альберт-Холл. Одним из результатов выставки стало образование Еврейского исторического общества Англии. Мокатта сомневался в том, что такое общество сможет преуспеть. Английские евреи, полагал он, в основном относятся к «коммерсантам, брокерам, торговцам, к тому классу людей, к которому, по существу, принадлежу и я сам. Я ничуть не сомневаюсь, что это люди весьма почтенные, но в них очень мало того, что интересует широкую публику». Он был прав в этом наблюдении, но ошибся в прогнозах. Еврейское историческое общество Англии до сих пор существует и процветает.

Мокатта накопил весьма значительную коллекцию литературы по иудаизму, которая после его смерти отошла в дар Университетскому колледжу в Лондоне и ныне составляет основу библиотеки имени Мокатты.

Трудно оценить величину его богатства. Отец Мокатты оставил 100 тысяч, жена унаследовала аналогичную сумму. В его собственном завещании указывалась сумма в 134 663 фунта. Он был партнером в фирме «Мокатта и Голдсмид» в течение тридцати лет ее наибольшего роста, и, несмотря на свое чувство долга, он не был безрассудным человеком и вряд ли отошел бы от дел компании всего в сорок семь лет, если бы не имел достаточных средств к безбедному существованию.

Постоянные разъезды из-за болезни жены обходились недешево, но он мало тратил на себя. Его дом на Коннахт-Плейс в Бейсуотере представлял собой типичное жилище викторианского коммерсанта, пышное строение в штукатурке сливочного цвета. У него не было загородной резиденции, приемы он устраивал нечасто и без лишней роскоши. Призывая к немедленной массовой иммиграции евреев в Америку, он предложил 10 тысяч из 1 миллиона фунтов – суммы, которую считал необходимой для осуществления этого плана, но, как правило, предпочитал делать пожертвования без огласки. Для него это было бы примером дурного вкуса и той «погони за сенсацией», которую он ненавидел. Высказывались догадки, что за всю жизнь он потратил полмиллиона или даже миллион фунтов стерлингов, но, как бы там ни было, совершенно ясно, что большую часть своего состояния от отдал на нужды других.

Мокатта гордился и тем, что он англичанин, и тем, что еврей, и ему казалось, что его приверженность иудаизму каким-то образом делает его лучшим англичанином. «Мы должны… – заявлял он, – показать себя достойными нашей великой страны, действуя таким образом, чтобы наш древний народ и религия пользовались всеобщим уважением. С этой целью прежде всего нам необходимо уважать самих себя, а я боюсь, что именно и не хватает английским евреям, и нашим единоверцам за рубежом. В иудейской религии нет ничего, что не мешало бы быть хорошим гражданином; совсем наоборот, это наш важнейший долг – всей душой стремиться к благу страны, где мы живем. Вовсе не обязательно исповедовать религию большинства, чтобы быть патриотом».

«Наши братья, – говорил он, – помнят о вере, но, как правило, живут скученно – куда более, чем желательно». Но можно ли существовать в большом мире и все-таки хранить верность своей религии? Он считал, что можно и должно, и, разумеется, сам так и поступал, но не мог не отметить, что его случай нетипичен: «Я могу, однако, только сожалеть при виде того, что так называемый высший и средний класс обыкновенно не идет на жертвы, связанные с отправлением их религии, – жертвы тем более потребные сейчас, когда и по общему отношению к жизни, и по привычному окружению они неотвратимо становятся все более христианами, чем иудеями».

Своими стараниями и примером Мокатта помог отсрочить неизбежное, и на протяжении всей Викторианской эпохи большинство Родни в большей или меньшей – обычно меньшей – степени хранили верность иудаизму. К тому времени, когда они начали отпадать от веры предков, упадок начался уже и в самом христианстве, а когда они окончательно отпали, то оказались не в лоне церкви, как часто случалось раньше в Европе и Америке, а стали агностиками.

Глава 17

Викторианцы

Коэны, хотя и стояли у самых оснований Родни, образовали свой клан внутри большого клана и всегда относились к непримечательным его членам. Они не переживали ни резкого восхождения к богатству, как Ротшильды, ни катастрофических падений, как Голдсмиды. Они никогда не стремились к тому, чтобы принимать у себя за столом особ королевской крови или сидеть за столом у королевских особ, и в целом довольствовались сравнительно скромным положением в обществе. Они жили с изяществом и комфортом, но незаметно, в просторных домах с большими садами и многочисленной прислугой. За одно или два поколения они настолько вошли в самую ткань английского высшего класса, настолько обангличанились и настолько уверенно занимали свое место в Англии, что никогда не испытывали нужды менять свою фамилию. Коэнами они были, когда приехали из Голландии в XVIII веке, и Коэнами они остаются по сию пору, хотя не все остались иудеями.

Коэны и их век как будто были созданы друг для друга. Это были прирожденные викторианцы, благочестивые, богобоязненные, возвышенные и достойные люди, трудолюбивые, трезвые, практичные, может быть, слегка суховатые, довольно бесцветные, немного лишенные чувства юмора, но зато рассудительные, серьезные и честные.

Мы находим семейство Коэн удобно обосновавшимся в Голландии около середины XVII века, один из них был среди основателей Большой синагоги в Амстердаме в 1670 году, также мы читаем о них как о процветающих зерноторговцах и табачных плантаторах в районе Амерсфорта, в провинции Утрехт, и об их деловых связях с семейством Голдсмид.

Леви Барент Коэн, основатель клана, ступил на британский берег в 1770 году и достаточно преуспел в качестве брокера и коммерсанта, чтобы стать светским главой Большой синагоги, – сам этот пост указывает на высокое положение и значительное богатство.

Смута в Европе в последние годы XVIII века вызвала уверенный поток в Лондон еврейских иммигрантов, многие из которых не имели и гроша, толпились в ашкеназских синагогах и выпрашивали помощь у более удачливых единоверцев. В каждой синагоге была своя молчаливая классификация прихожан: верхний слой очень богатых, средний просто сводящих концы с концами и нижний слой бедноты. Благотворительность для ортодоксальных иудеев (а в то время все иудеи были ортодоксальными) – это не какая-то факультативная добавка, и бедняк чувствовал, что автоматически имеет право на помощь со стороны богача. Каждая синагога имела фонд помощи нуждающимся, но, когда у нее кончались и деньги, и терпение, новоприбывшие тут же слетались в другую. Барент Коэн хотел привести ситуацию в порядок и в 1780 году вместе с братьями Голдсмид основал Еврейское общество хлеба, мяса и угля – старейшую благотворительную организацию английских евреев и предшественник Еврейского совета общественного призрения.

Барент Коэн был женат дважды, сначала на Фанни Диамантшляйфер, а после ее смерти – на ее сестре Лидии. У него было трое детей от первой жены и девятеро от второй, и, как мы уже видели выше, едва ли найдется хоть одна более или менее видная семья в англоеврейском сообществе, которая не происходила бы от кого-то из них.

Барента Коэна затмил его зять, но он положил начало определенной традиции осторожного консерватизма, которые до сих пор сохраняются и в семье, и в более широком кругу Родни. Этот консерватизм распространился на коммерцию, религию, руководство общинными делами и даже личные нравы.

Один из его сыновей, например, бросал тревожные взгляды на низкое декольте женских платьев – французское влияние – и предупреждал дочерей, что он предпочитает английские платья под горло. Среднего сына Джозефа беспокоили менее мирские дела. Он сменил отца в качестве светского главы Большой синагоги и вынужден был противостоять переменам, которых требовала реформистская партия.

«Я не желаю иметь ничего общего с этими реформами, – упорствовал он, – они предвещают грядущие беды». Джозеф умер в 1838 году, и его сыну Луису пришлось стать свидетелем раскола, неизбежного из-за неподатливости отца. Именно Луис объединил ашкеназские синагоги Сити и назначил одного главного раввина, что в итоге привело к созданию Объединенной синагоги.

Большую роль в этом назначении сыграло не просто чувство единства или даже религия. Евреи Британии боролись за эмансипацию, и в такое время им был нужен во главе не просто благочестивый человек, но привлекательная публичная фигура, сведущая и в светских, и в духовных вопросах и при необходимости способная действовать в качестве посредника с внешним миром.

Дэвид Саломонс написал Луису, стараясь внушить ему правильные приоритеты: «Надеюсь, что главным вместилищем совести всех евреев Британской империи станет человек, который будет вызывать всеобщее уважение как своей ученостью, так и внешним видом… Из двух я предпочел бы более представительного человека более одаренному. Не то чтобы я не ценил таланта, но есть и другие качества, помимо этого, необходимые для столь важного функционера».

В конце концов они остановились на кандидатуре Натана Адлера, который обладал и представительной наружностью, и большим талантом.

У Луиса было восемнадцать детей, из которых восемь умерли в младенчестве и девять в детстве. Аделаида, старшая уцелевшая дочь, вышла за сэра Джозефа Сибэг-Монтефиоре, брокера марокканского происхождения, который когда-то звался Джозефом Сибэгом, но официально присоединил фамилию Монтефиоре, унаследовав Ист-Клифф-Лодж в Рамсгите от своего дяди по матери сэра Мозеса Монтефиоре. Сибэг-Монтефиоре стал основателем фирмы «Джозеф Сибэг и сыновья», одной из крупнейших биржевых фирм Великобритании с отделениями в Чикаго и Лос-Анджелесе.

Возросла не только величина семьи, но и ее богатство благодаря фирме «Луис Коэн и сыновья», банковско-биржевого предприятия, имевшего дело в основном с финансированием внешней торговли. Это была надежная фирма с хорошей репутацией, но она появилась, когда время частных банков уже почти прошло, и в 1901 году добровольно самоликвидировалась. Роберт Энрикес, биограф сэра Роберта Уэйли-Коэна, сына Натаниэля Коэна, одного из партнеров, в неопубликованной части своей рукописи утверждает, что фирма получила «заманчивое и солидное предложение», но братья отказались ее продать, чтобы «не запятнать» свое доброе имя. Если предложение действительно было «солидным», то им нечего было бояться. Более вероятно, что банк изжил сам себя. Нескольких миллионов, которые братья имели в своем распоряжении, было недостаточно для финансовых операций на рубеже веков. Господствующее положение заняли акционерные банки, а те частные фирмы, которые не постигло слияние или поглощение, как правило, не выдерживали конкуренции на рынке. Более того, мания иностранных займов, столь характерная для 1860-х и 1870-х годов, благодаря которой банки наживали свои состояния, к концу века сошла на нет, и, если бы Коэны не ушли в отставку как джентльмены, они могли бы разориться и уйти как банкроты. Альфред, старший из братьев, умерший в 1903 году, оставил 567 тысяч фунтов, в том числе по 120 тысяч каждому из троих его уцелевших детей. Бенджамин оставил почти 400 тысяч, а Лайонел, который умер еще до ликвидации, 434 тысячи – достаточно, чтобы в викторианские времена иметь городские и загородные дома, кареты и прислугу и прочие параферналии образа жизни верхнего слоя среднего класса.

Складывается впечатление, будто у Коэнов было правило: каждый родитель оставляет всем своим детям столько, сколько унаследовал он сам, а обычно это составляло шестизначную сумму. Оставляя меньше, он чувствовал, что в некотором роде не исполнил отцовского долга перед ними.

Видимо, долг был настоящим девизом Коэнов, и каждый из партнеров, похоже, тратил не меньше времени на разные благородные дела, чем на счетную контору. Это особенно верно для Лайонела, четвертого из сыновей Луиса.

Как и его отец, дед и прадед, Лайонел был одним из главных прихожан Большой синагоги и как таковой активно участвовал в организации помощи неимущим. Еврейское общество хлеба, мяса и угля стало слишком узким и через полвека после основания уже не могло отвечать на нужды еврейских бедняков. По данным одного очевидца, наблюдавшего жизнь евреев, в начале 1850 года в Лондоне их проживало около 25 тысяч, из которых примерно 5 тысяч принадлежали к высшему классу, 8 тысяч – к среднему и 12 тысяч – к низшему. Из последних многим, как мы читаем, «каждый день не хватало самого необходимого, а еще большее число еле-еле сводило концы с концами». Их положение усугубилось из-за лютой зимы 1858 года, из-за которой пострадало и погибло немало людей, и тогда три главные ашкеназские синагоги совместно образовали постоянно действующий орган, который бы старался облегчить положение еврейской бедноты. Активнее всего этот план продвигал Эфраим Алекс, пожилой дантист, ведавший помощью бедным в Большой синагоге, но за его спиной стоял более живой ум Лайонела Коэна, которому тогда было двадцать семь.

Бедняки в основном были из числа новоприбывших, и Алекс изложил свои идеи в брошюре под названием «План формирования Совета попечителей с целью содействия нуждающимся иностранцам». Она вызвала определенные опасения у старых семейств. Они боялись, что такой Совет попечителей будет как магнит привлекать нищих евреев со всей Европы, и сэр Фрэнсис Голдсмид и Саймон Уэйли убеждали, что нельзя помогать иммигрантам, пока они не пробудут в стране, скажем, три или пять лет. Преподобный Маркс, служитель Западнолондонской синагоги, считал, что помочь им надо сразу же – помочь вернуться туда, откуда они явились. Сэр Джозеф Сибэг-Монтефиоре, однако, утверждал, что критерием должен быть только факт бедности, а не длительность проживания.

Так уже назрел принципиальный конфликт, который впоследствии приведет к серьезным разногласиям в сообществе в течение следующего поколения.

Формально Совет был создан в марте 1859 года, его председателем стал Алекс, а Лайонел – секретарем. Лайонел разработал устав совета и всю схему его работы и приложил к этой задаче, по словам историка совета, «беспримерную энергию, внимательность к деталям и мощь оригинальной и созидательной мысли», характерные для него в делах и внутри, и вне общины. В 1869 году он стал президентом, и семейство Коэн взяло совет в некотором роде под свою личную ответственность. Едва ли за прошедший век найдется такой период, когда совет не возглавлял кто-то из Коэнов, а самым последним его главой был достопочтенный Леонард Коэн, правнук Лайонела.

За два десятка лет совет стал предметом гордости еврейского сообщества и образцом для подражания даже для нееврейских филантропических учреждений. Он действовал эффективно и по меркам своего времени гуманно. Он старался не привечать шнореров[64], бродивших из страны в страну, и потому взял за правило не оказывать помощи никому, кто прожил в Англии менее полугода, но часто не соблюдал и этого и, в отличие от других благотворительных заведений того времени, не смотрел на бедность как на самоочевидное доказательство лености и распутства.

Совет помогал молодым мужчинам приобрести профессии, давал займы мелким торговцам, чтобы пережить трудные времена, помогал семьям, попавшим в беду, и с радостью обнаружил, что около трети просителей любого отдельно взятого года уже не обращались за помощью в следующем. Считалось, что эти люди «исцелились», хотя, конечно, среди «исцеленных» наверняка было много таких, кто попросту умер, но все же до 1881 года проблему удавалось удерживать в разумных рамках. А потом наступил потоп.

Между 1881 и 1914 годами в страну нахлынуло около 150 тысяч евреев, и может сложиться впечатление, что все они стучались в двери совета. Но многие из них сразу же нашли себе работу, а другим хватало собственного капитала на открытие скромного дела. Доктор В.Д. Липман, написавший весьма здравую столетнюю историю совета, показывает в ней, что число обратившихся за помощью до 1880 года составляло менее 2500 в год. В 1894 году их количество возросло до 5 тысяч, оставалось на этом уровне до 1900 года и немного поднялось за период до 1908 года, после чего постепенно снизилось до 3348 перед войной. Но совет имел дело с иммигрантами лишь после того, как они прожили в стране уже некоторое время. Срочную помощь новоприбывшим оказывал совместный комитет Совета попечителей и Комитета русских евреев, особого органа, сформированного после погромов 1881 года. За первый год работы совместный комитет рассмотрел 1591 обращение. С тех пор их число возрастало и достигло пика – 3277 просителей – в 1892 году, но снова упало до 543 в 1902-м. Потом в 1905 году после кишиневского погрома оно подскочило до 3847 и снова упало до 362 в 1914 году.

Совет запаниковал. Ему не всегда хватало средств для выполнения новых обязательств, но это, пожалуй, было не самое главное. Куда серьезнее была политическая напряженность. По мере увеличения иммиграции росло и волнение, довольно похожее на пауэллистские[65] волнения нашего времени, хотя гораздо более открытое. В стране значительно выросла безработица, и в ней отчасти тоже винили иммигрантов, из-за которых якобы сокращаются заработки рабочего класса.

В 1888 году Специальный комитет палаты лордов пришел к выводу, что «к пагубному воздействию иностранной иммиграции на заработки привлекается излишнее внимание, и более того, мы находим, что жалобы на этот вред… поступают из отраслей хозяйства, очевидно совсем не затронутых иностранной иммиграцией».

Эти выводы в большой степени подтверждались докладом Королевской комиссии по делам иностранных граждан, опубликованным в 1903 году.

Тем не менее агитация против приезжих продолжалась, становилась все более злобной и охватывала все больше народу, пока и сам Совет не обвинили в поощрении иммиграции. Совет, напротив, делал все, что мог, чтобы ее сократить. Он публиковал объявления в европейской еврейской прессе, предупреждая о трудностях, которые ждут новоприбывших в Англии, и даже прибег к авторитету престарелого главного раввина, который показывал, что им грозят и духовные опасности. Совет посылал агентов и на восток – в Германию, Польшу и Россию, чтобы ограничить поток иммигрантов, и на запад – в Америку и колонии, чтобы перенаправить его туда. Американцы же, которым хватало своих проблем, давали им от ворот поворот.

Между тем волна не спадала. Притеснения евреев в Румынии, многим из которых угрожал настоящий голод, привели к новому исходу, и в 1899–1900 годах несколько тысяч молодых евреев объединились в жесте протеста и отчаяния и пешком прошли через Европу. Еврейские общины в одной стране помогали им добраться до следующей, и, наконец, к ужасу Совета попечителей, они высадились на английский берег.

«Это грубое поругание всех принципов здравого смысла и человечности, что столь бессмысленное и безнадежное течение направили к нашим берегам» – с таким заявлением выступил совет. Почти 3000 ходоков добралось до Англии. Почти половину отправили восвояси, откуда они пришли, «в основном, – как заявлял совет, – по их собственной просьбе и, разумеется, неизменно с их согласия». Репатриация к тому времени прочно вошла как один из элементов в политику совета, и между 1880 и 1914 годами он отправил обратно в Европу около 50 тысяч мужчин, женщин и детей.

Доктор Липман снисходительно предполагает, что совет все это время исходил из тех опасений, что, если он не примет мер для снижения притока иммиграции, двери страны закроются совсем. Это можно было бы счесть убедительным доводом, если бы двери остались открыты, но по факту их запер Закон о приезжих 1905 года, и среди голосовавших за него был Бенджамин Коэн, брат Лайонела, член парламента от тори, председатель Совета попечителей с 1887 по 1900 год.

Лайонел Коэн умер в 1887 году, прежде чем деятельность совета стала вызывать нарекания, но он тоже был членом парламента от тори, а тори выступали против иммиграции.

Сейчас совершенно ясно, что политика совета в области иммиграции и репатриации не только не помогла заглушить антииммиграционные выступления, но и дала им самые убедительные аргументы, и майор Эванс-Гордон, тори, член парламента от Степни, по всей видимости, Инок Пауэлл своего времени, в полной мере воспользовался ими в дебатах 1905 года: «Рассматривая вопрос об отношении к евреям, невозможно игнорировать действия самих еврейских властей. Много лет они считали необходимым репатриировать множество переселенцев, которым, позволю себе процитировать слова председателя Совета попечителей, и вовсе не следовало сюда приезжать… В 1903 году из 466 человек, обратившихся в еврейский Совет попечителей за помощью, 369 были отправлены назад по домам. Мы имеем свидетельства того, что еврейские власти постоянно стараются не только отправить их восвояси, но и переправить их в Америку и Южную Африку, а также посредством объявлений, публикуемых за рубежом, убедить их не покидать родных стран. Как же в свете таких фактов можно утверждать, что приток иммигрантов из Восточной Европы нужно лишь приветствовать.» (Hansard, 4S, vol. 133, col. 1086).

В самом деле, как? Билль прошел во втором чтении, получив большинство в 241 голос против 147, и вступил в законную силу в августе 1905 года.

В этом нельзя упрекать одних Коэнов. Совет в своей благотворительной функции действовал от лица всей Родни. Ф.Д. Мокатта был его президентом в течение этого решающего периода, а Леопольд де Ротшильд – казначеем.

Не все представители Родни выступали за репатриацию, однако они не слишком старались ее прекратить, и, несмотря на немалые средства, вложенные ими в помощь переселенцам, как видно, у них сдали нервы. Страх перед критикой перевесил сочувствие к притесняемым. Здесь мы видим, как зарождается конфликт, который пройдет водоразделом между старыми и новыми семьями ко времени Декларации Бальфура.

Смерть Лайонела Коэна в возрасте пятидесяти пяти лет стала серьезной утратой для всего сообщества. Его отец, как мы уже видели, убедил три ашкеназские синагоги Сити выбрать одного главного раввина. В новом поколении Лайонел при содействии главного раввина соединил их с дочерними синагогами в Вест-Энде и Бейсуотере в один орган – Объединенную синагогу. Этот план нашел выражение в частном парламентском акте и получил королевскую санкцию в июле 1870 года.

Как только орган был сформирован, Лайонел отошел на задний план, так как понимал: для того чтобы Объединенная синагога пользовалась уважением всех элементов еврейской общины, ее должен возглавить самый почитаемый ее член – Ротшильд. Сэра Энтони убедили занять место президента, а Лайонел стал вице-президентом.

Руководя Объединенной синагогой, Родня сумела привнести благопристойность и порядок в управление ее делами и, не отходя от главных еврейских традиций, каким-то образом англизировала всю ее религиозную составляющую. Объединенная синагога с самого начала была и до сих пор остается глубоко ортодоксальным органом, но одновременно служила инструментом ассимиляции на самом решающем этапе истории еврейской общины в Англии.

Лайонел отвечал и за другое важное учреждение – Еврейский дом в Клифтон-колледже. Старые английские публичные школы, когда-то предназначенные для того, чтобы в них обучались в первую очередь сыновья достойных, но бедных людей, к XIX веку были полностью захвачены богачами, и люди с серьезными средствами посылали сыновей на учебу в Итон, Винчестер и Хэрроу. Промышленная революция создала новый денежный класс, и для него открылись новые публичные школы, такие как Мальборо, Веллингтон, а позднее Клифтон. Родня, будучи частью нового класса, поначалу сомневалась, следует ли ей отправлять своих отпрысков в эти школы. Во-первых, им не хотелось отсылать детей так далеко от дома, а во-вторых, оставался вопрос религиозного воспитания и кашрута. Но чем более англичанами они становились, тем менее колебались, и к 1870-м годам едва ли была хоть одна знаменитая английская школа, не имеющая своей доли Ротшильдов, Энрикесов, Мокатт и Монтефиоре. Правда, Коэнов в этих школах было мало, так как в целом они оставались самой ортодоксальной ветвью Родни.

Лайонел часто проводил выходные в Клифтоне, модном тогда курорте, и подружился с директором колледжа Персивалем. Клифтон-колледж в то время не имел королевской хартии, и Персиваль попросил Лайонела как члена парламента похлопотать о том, чтобы колледж ее получил. Лайонел посчитал, что это ему по силам. В то же время и Лайонелу было кое-что нужно от него: такое место, где еврейские мальчики могли бы пользоваться всеми благами английского образования, предоставляемого публичной школой, в то же время не ставя под угрозу свое вероисповедание. Нельзя ли учредить в Клифтоне Еврейский дом?

Сам Персиваль уже какое-то время задумывался об этом, так как его беспокоило, что в его заведении уже немало учеников-иудеев, которые не могут ни участвовать в богослужениях вместе с англиканами, ни соблюдать собственную религию. Клифтон получил свою хартию, и в 1879 году там открылся Еврейский дом. И тогда Клифтон превратился в Итон для Родни.

Позднее еврейские интернаты появились в Хэрроу, Челтнеме и школе Перса в Кембридже, но Еврейский дом в Клифтоне продержался дольше всех, возможно из-за замечательной династии Полаков – директоров, возглавлявших его с 1890 года.

Лайонел считался важным авторитетом по организации и финансированию железных дорог и турецким финансам. Этот человек, невысокий, коренастый, с бородой и огромным лбом, смотревший на мир сквозь толстые стекла очков, был уважаемой в Сити фигурой. Вместе с его братом Бенджамином такой же внешности и телосложения они походили на Труляля и Траляля. Оба были респектабельными, флегматичными, довольно угрюмыми типами. Их отец, по словами дочери Бенджамина Ханны, был «суров и ужасный ортодокс», и сыновья унаследовали от него большую часть его суровости, если и не ортодоксальности. Их манеры и наружность были очень английскими, они практически воплощали в себе эталон викторианской haute bourgeoisie[66] и в своих контактах с окружающим миром вели себя как образцы хладнокровия. Между собой они обычно вели себя оживленнее, и Ханна вспоминает, как однажды кто-то зашел в контору «Луис Коэн и сыновья» с большой хризантемой в петлице и «Коэны разговаривали так быстро и яростно, что с нее сорвало все лепестки».

Эти воспоминания взяты из книги Ханны Коэн Changing Faces, «Меняющиеся лица», в которой она с нежностью нарисовала довольно очаровательный портрет своей семьи в самом ее викторианском расцвете.

В начале XIX века вся семья – отец, сыновья с женами – жили в Сити одним тесным анклавом. Следующее поколение разъехалось по Кэнонбери, Блумсбери, Мэрилебону и дальше, вплоть до самого деревенского Бейсуотера. Старейшина семьи, переезжая от одного сына к другому, дивился тому, как растет их благосостояние. «Дворцы, – твердил он себе под нос, – ей-богу, сущие дворцы».

Жанетт, внучка Барента Коэна, вышла за Дэвида Саломонса, который стал первым евреем – лорд-мэром Лондона. Его избрание вызвало в семье большое возбуждение: «Милая Жанетт провела с нами субботу и воскресенье, так как ее муж был занят со всякими знаменитостями в Мэншн-Хаус».

Все были убежденными лоялистами и еще более убежденными роялистами. Ханна Мертон, другая внучка Барента, держала «фотографии королевского семейства в золоченых рамках… рядом с самыми любимыми снимками родных».

Третья внучка, Харриет, вышла за Джона Уэгга, основателя банкирского дома «Герберт Уэгг и Кº», который теперь входит в группу Schroders. Четвертая вышла за С. Джозефа, коммерсанта из Нью-Йорка.

В «Меняющихся лицах» много болтовни и суеты, одна невестка сменяет другую, приезжая в изукрашенных каретах с ливрейными лакеями, чтобы провести солнечный денек за сплетнями и чаепитием. Там можно прочесть о долгих путешествиях за границей, особенно для того, чтобы отточить образование дочерей. Конечно, их главной целью был брак, но сначала они должны были овладеть одним или двумя иностранными языками, еще их учили вышивке, живописи и игре на фортепиано, невзирая на способности или отсутствие таковых, пению, если позволял голос, и умению устраивать приемы в семейном салоне, которые случались нередко. Их побуждали посещать бедных, но не очень часто и не без некоторых опасений из-за болезней, обычных для бедных районов города. Много времени оставалось для сплетен, обмена секретами, радостной болтовни, приятного флирта. Более суровый мир коммерции, политики и общественных дел оставался сыновьям, но порой врывался и в безмятежную жизнь дочерей. Мы узнаем, что Ханна Мертон, к примеру, была встревожена и озадачена сообщениями об антисемитизме в Европе: «…когда мир все поверял религией, евреев осуждали, поскольку они осуждали христианскую веру; теперь же все и всем предлагают талант и мастерство, и евреи, например в Германии, проявляют несоразмерно большую долю таланта и мастерства, на них открывают травлю».

Но подобные тревоги проносились, словно легкие облака. Главные приятные волнения жизни вращались вокруг семьи и друзей. В 1869 году все пришли в восторг от известия, что Бенджамин Коэн, в двадцать пять лет уже партнер фирмы «Луис Коэн и сыновья», молодой человек с политическими амбициями и способный их осуществить, привлекательный, но не щеголь, собирается обручиться. Но с кем? Информация просочилась: это дочь Ханны Мертон Луиза, внучка Леви Барента Коэна, как и сам Бенджамин.

Ее кузина Мэриан Уэгг, все еще незамужняя, поспешила поздравить ее: «Во-первых, должна сказать тебе, что ты скверная, лживая, лицемерная притворщица, но никогда, ни на единый миг ты не сумела меня обмануть. Я прекрасно понимаю, что значит румянец на щеках молодой дамы при виде или упоминании известного джентльмена, и уже несколько месяцев я предвидела эту печальную участь, которая ожидала тебя или, вернее, этого джентльмена…»

Их отношения оказались не очень счастливыми. Луиза была утонченной и образованной женщиной, начитанной, она интересовалась разными идеями, даже если не могла их понять. Она была интеллектуальным снобом среди снобов денежных, с решительной претензией на ученость. О Бенджамине ничего такого сказать было нельзя.

В 1888 году его выбрали в недавно созданный Совет Лондонского графства, а через четыре года он стал членом парламента от тори от Ист-Айлингтона. У четы был большой дом в Гайд-Парк-Гарденс с дворецким и прислугой, но Луизе не нравились роль хозяйки консервативного политического салона, официальные обеды, бесконечная череда званых вечеров и приемов. По взглядам она склонялась к либералам, и между строками книги ее дочери Ханны чувствуется ее желание освободиться от удушающего мира, которого она была пленницей.

Она нашла отдушину в детях, трех сыновьях и дочери. Все четверо поступили в Кембридж, и Луиза порой проводила у них выходные. У нее также завязались близкие и долгие отношения с Луи де Гленом, молодым студентом, который приезжал к ним в дом приятелем ее старшего сына Герберта и остался в качестве наставника ее младшего сына Артура. Они переписывались после его отъезда, и переписка продолжалась еще тридцать лет.

«Я часто думала, – как-то раз написала Луиза, – что одна из величайших наших потребностей, та, о которой мы взываем молча, упорно, потому что наш зов напрасен, – это потребность раскрыть себя, высказать, что мы думаем, что чувствуем, чего хотим, что мы есть». В «Лицах» нет таких откровений, но лишь довольно банальные наблюдения об увиденном и услышанном: «Я ходила на пьесу Ибсена, и она мне понравилась; леди, которая ходила со мной, была весьма шокирована, пока я не заверила ее, что все это символизм…»

Однако ее cri de coeur[67] был достаточно честен. Это была чувствительная женщина, даже если и не наделенная красноречием, склонная к космополитическим взглядам или по меньшей мере с претензией на них, запертая в упорном провинциализме жизни евреев среднего класса.

В 1897 году Бенджамин приобрел Хайфилдс, сельское поместье в 200 акров в Шореме, возле Севеноукса, и там Луиза наконец-то нашла отраду своей душе. Уже не слышно чеховских вздохов по недоступной идиллии. Луиза с ее детьми так привыкли к поместью, как будто родились там. Ее дочь охотилась с местными лисогонами, ее сыновья служили в добровольческом корпусе Западного Кента, младший был капитаном местной крикетной команды, и Луиза подарила их клубу павильон.

Между тем появились основания тревожиться за здоровье Бенджамина, и в 1901 году он вышел и из Совета Лондонского графства, и из Совета попечителей. Он сохранил место в палате общин, но потерял его во время обвальной победы либералов на выборах в 1906 году. Это событие совсем не помогло ему поправиться, хотя он и мог утешаться титулом баронета, который получил как знак почета, уходя из парламента. Бенджамин умер в 1909 году. Он был убежден, писала его дочь, «что преданность вере была одним из элементов его служения нашей стране». Эпитафия на его надгробном камне на еврейском кладбище в Уиллсдене, пожалуй, хорошо отражает весь его жизненный путь: «Он сделал все, что мог, для своей страны и общины».

Во время войны Герберт и Артур записались в армию, дочь поступила в добровольческую санитарную дружину, а Луиза растила огород для победы[68]. Она продала лондонский дом и редко выезжала из Кента. По словам соседа-землевладельца, это была «самая важная гранд-дама, которую мне доводилось встречать».

Ее старший сын Герберт женился на дочери Генри Беренса; другие дети остались одинокими.

Ханна не была красавицей – немногие женщины из Родни отличались красотой, – но она компенсировала это другими достоинствами. Ханна получила образование в Родинской школе для девочек и кембриджском Ньюнем-колледже для женщин, имела живой, острый ум, мягкий характер и определенные способности к литературе, но среди кузенов всегда не хватало подходящих женихов, а во время войны наступил голод.

Помыслить о том, чтобы связать судьбу с кем-то не из ее класса, было для нее просто невозможно, отчасти и потому, что она редко встречалась с людьми не своего круга, и так же немыслимо было для дочери вице-президента Объединенной синагоги и племянницы ее основателя стать женой иноверца, и, к большому разочарованию матери, Ханна так и не вышла замуж.

Семья нашла утешение в сыновьях Герберта, двух прекрасных мальчиках по имени Найджел и Стивен, которых удалось не избаловать, несмотря на всю изливаемую на них нежность и любовь. Для Луизы они были особой отрадой, и, когда они повзрослели, она любила, когда они приезжали в гости и оживляли ее беседы. Мальчики очень любили бабушку, но не могли делать вид, что на этих встречах им бывало очень весело.

«Я иногда жалею людей, которые приходят на чай и обычно уходят с недоумением на лицах, – писал Стивен. – Разговор о политике или экономике они еще могут стерпеть, но искусство с Эйнштейном в один день – для них уже слишком». Интересно, как хорошо Луиза разбиралась в Эйнштейне, ведь ее не учили математике, и вряд ли она понимала квантовую теорию. Однако она была твердо уверена в том, что нужно прилагать усилия, и даже в старости старалась держаться в курсе последних идей и продолжала осыпать де Глена плодами своей эрудиции.

Найджел поступил в Хэрроу, Стивен – в Итон, потом оба – в Кембридж. Найджел, пожалуй, более живой из двоих, был компанейским парнем, президентом университетских тори, имел дорогие вкусы к быстрым машинам и легкомысленным развлечениям, и его часто видели на скачках по соседству и охотничьих балах. В 1931 году, когда ему было двадцать три, рухнул небольшой самолет, на котором он летел, и Найджел мгновенно погиб. Луиза, у которой здоровье уже пошатнулось, совсем слегла и, опираясь на подушки, молча смотрела на свой любимый Кент, а по комнате были расставлены зеркала, чтобы ей было видно больше. Через два месяца она умерла.

Теперь все заботы сосредоточились на Стивене, что, наверное, было невыносимо, но мы видим его цельным, здоровым, чрезвычайно трезвомыслящим юношей, веселым, оптимистичным, легко находящим себе занятия по вкусу и в городе, и в деревне: «Я играл в крикет за Шорем… Все было очень мило и патриархально, там были явно мне рады; кажется, работяги наделяют местных помещиков каким-то романтическим ореолом».

В 1933 году он стал адвокатом. Как сын сэра Герберта и внук сэра Бенджамина Коэна, он чувствовал, что обязан участвовать в делах еврейской общины, и был активным членом Совета попечителей, почетным служителем Объединенной синагоги, состоял в правлении Еврейского колледжа, образованного в 1855 году для обучения ортодоксальных иудейских священнослужителей. Сам он по образу мыслей и жизни не имел ничего общего с ортодоксальной религией. За исключением родных, он мало был связан с евреями и вовсе никак – с иудаизмом, и его преданная тетушка Ханна сочла необходимым объяснить, какую роль он играл в упомянутом ортодоксальном заведении: «Справедливости ради надо сказать, что, хотя он не симпатизировал очень ортодоксальным взглядам, у него были твердые принципы, и он испытывал глубокий интерес и надеялся со временем оказать какое-то модернизирующее влияние. В этом, как и в других вопросах, он верил, что новое нужно создавать на фундаменте традиции, а не порывать с нею».

Когда разразилась Вторая мировая война, он пошел в армию, как до когда-то его отец и дядья. Его зачислили в полк Западного Кента, и он стал батальонным офицером разведки. В 1941 году его перевели в штаб Восточного командования, и там его ждало новое начальство со своей новой метлой: «Занимался армейскими переменами; как вы знаете, у нас тут новый генерал, довольно молодой для генеральского звания, кажется, ему пятьдесят один год, и говорят, что он какой-то гений; во всяком случае, парень смелый и забияка, а зовут его Монтгомери».

В Восточном командовании ему стало скучно, и в 1942 году он обратился с просьбой о переводе в Индийскую армию, считая это самым быстрым путем к активной службе.

В том же году в Синде произошло восстание экстремистской религиозной секты под предводительством ее наследственного вождя Пира Пагаро. Восстание подавили, Пира арестовали и ввели комендантский час. Стивена как адвоката вызвали в управление военного прокурора и велели подготовить дело против Пагаро. Он уже был под судом прежде, после того как возглавил неудавшийся мятеж в 1930 году. У него, писал Стивен, были «самые удивительные глаза, здесь их называют „богоданными”». В 1930 году на разбирательстве Пагаро так загипнотизировал свидетелей обвинения, что они не стали давать показаний против него и дело развалилось. На этот раз власти не стали рисковать и назначили особое слушание, на котором ни свидетели не видели его, ни он – их. Собранные Стивеном улики решили дело, Пира признали виновным и повесили.

Через несколько дней Стивен слег с внутренним абсцессом, который не поддавался лечению, и умер в феврале 1943 года, за несколько дней до тридцатидвухлетия. Армейский друг писал его родителям: «Думаю, что короткая жизнь Стивена имела особенно важное значение в эти дни, когда ваш народ постигли неописуемые страдания и когда чуме антисемитизма все еще не положен предел. Своим воспитанием в вашем сельском доме, учебой в Итоне и университете и теперь своей смертью Стивен был в самом сердце и средоточии английских традиций. И в то же время он гордился тем, что еврей. На свете не найти лучшего примера подлинной любви к родине, столь противоположной той дешевой имитации, с какой мы ведем бой сегодня. Множество друзей Стивена по Кембриджу, его полку и другим местам навсегда запомнят его как ответ на подлую и глупую критику вашего народа».

Это письмо, верное до последнего слова, все же не передает главной страсти в жизни Стивена – его любви к Англии и особенно Кенту. Их можно увидеть в этом небольшом стихотворении, которое он сочинил, когда ему было лет двадцать, и сама его неуклюжесть – знак истинного чувства:

Люблю я кентский лес, привольный, но опрятный,

В нем сердце Англии, и светлые лучи

Играют в кронах, ветер ароматный,

И в пышных зарослях звенят ручьи.

Надежды всей семьи, родителей, дядьев, тетушек были возложены на Стивена. Теперь же осталось только отчаяние. Ханна умерла в 1946 году. Ее отец остался один потерянно мерить шагами комнаты своего большого пустого особняка. Он умер в 1968-м на девяносто пятом году жизни, и с его смертью баронетство и его ветвь династии Коэнов засохла.

Другие ветви цветут до сих пор.

У Лайонела Коэна было пятеро сыновей и дочь. Старший, Эдвард, умер холостяком в возрасте пятидесяти одного года, а младший – в двадцать три. Но остальные стали родоначальниками собственных плодовитых династий. Все трое поступили в семейную фирму «Луис Коэн и сыновья» и ушли из нее в 1901 году с немалым состоянием. Старший брат, Леонард Лайонел Коэн, продолжал активно заниматься делами в Сити как член правления Лондонской биржи и директор нескольких железнодорожных компаний. Он был президентом еврейского Совета попечителей более двадцати лет и некоторое время президентом Ассоциации еврейских переселенцев; но его главным детищем был Фонд больницы короля Эдуарда, где он служил почетным секретарем и чью финансово-административную структуру он помогал реорганизовать. В признание за этот труд ему присвоили звание рыцаря-компаньона Королевского ордена Виктории. Он вкладывал значительные средства в собственность, и ко времени смерти в 1938 году в его завещании были указаны более 300 тысяч фунтов. У него была дочь Айрин (вышла за полковника Томаса Сибэг-Монтефиоре) и сын, теперешний лорд Коэн из Уолмера, один из самых видных юристов нашего времени.

Второй брат, Фрэнк, на семь лет младше Леонарда Лайонела, проявил себя не так активно. Ему было тридцать шесть, когда семейный банк ликвидировали, и большую часть оставшейся долгой жизни (он умер в 1955 году в возрасте девяноста лет) он ничем особенным не занимался, зато делал это с размахом. Он был завсегдатаем разных клубов, и самым любимым его клубом был, пожалуй, Сент-Стивен, что против здания парламента. Он жил в Бейсуотере и каждый божий день проходил через четыре королевских парка – Кенсингтон-Гарденс, Гайд-парк, Грин-парк и Сент-Джеймс – по дороге в клуб. Потом был обед и политические сплетни и, скорее всего, сон в глубоком кожаном кресле, потом поездка в кебе домой на чай. Опаздывать домой было никак нельзя, ведь обязательно нужно было успеть переодеться то для благотворительного приема, то для семейного празднества или хотя бы для ужина с ближайшими родными. А по пятничным вечерам они с женой по очереди с другими братьями принимали у себя весь клан.

Фрэнк женился в 1896 году на Берте, дочери Саймона Уэйли, и у них родилось двое сыновей и три дочери. Один из сыновей во время учебы в Кембридже подружился с Ч.П. Сноу. Их дружба продлилась всю жизнь и послужила вдохновением для одного из романов Сноу – «Совесть богачей», где прототипом главного героя выступает Фрэнк Коэн. Фрэнк отличался несколько холерическим темпераментом, даже желчным, и его главной заботой были старания устроить жизнь его детей за них. Тут он потерпел полный крах – что, однако, не помешало делать все новые попытки.

Одна из его первых неудач случилась, когда его дочь Бетти объявила, что хочет выйти замуж за молодого человека по имени Альберт Полак. Полак? Что за Полак? Фамилия была еврейская и звучала знакомо, но входит ли он в Родню? Нет, он сын преподобного Полака, священнослужителя, директора Еврейского дома в Клифтон-колледже.

Молодой Полак, невысокий, субтильный и большеголовый, недавно окончивший Кембридж и поступивший на должность младшего учителя в Тонтонской школе, предстал перед ним.

Фрэнк осмотрел его с головы до ног, потом с ног до головы.

– В состоянии ли вы, – таковы были его точные слова, – в состоянии ли вы обеспечить моей дочери то содержание, к которому она привыкла?

Полак ответил, что, пожалуй, нет.

– Сколько вы зарабатываете?

– Триста фунтов.

– В год?

– В год.

Конец собеседования.

Но Бетти упорствовала, мать сочувствовала ей, и в конце концов, после того как Полак получил обещание, что сменит отца в качестве заведующего интернатом в Клифтоне, его без дальнейших оговорок приняли в семью. Брак был заключен в Центральной синагоге на Грейт-Портленд-стрит в присутствии Господа Бога, главного раввина и собравшейся Родни и оказался чрезвычайно счастливым.

Полак был исключением, так как евреи его класса редко оказывались за столом у Коэнов. Ч.П. Сноу, человек скромного происхождения, часто обедал у Фрэнка, но Сноу был гой. «Если б я был евреем, – сказал он, – мне не позволили бы и ногой ступить в их дом. Никто никогда не видел у Коэнов еврея одного со мной класса».

Полак познакомился с Бетти через ее братьев, которые жили в клифтонском интернате. Их тетя миссис Роберт Уэйли-Коэн часто снимала плавучий дом в Хенли на время регаты и приглашала погостить всех юных кузенов и кузин с друзьями. Это была ежегодная брачная ярмарка. Они мало интересовались гонками яхт, но зато много интересовались друг другом. Именно в Хенли Джон Сибэг-Монтефиоре, член страхового объединения Ллойда, познакомился со своей будущей женой, и именно там Полак впервые встретил свою.

«Весьма безответственно приглашать людей такого сорта», – заметил Фрэнк.

Но хотя он не смог помешать дочери выйти за нищего, все же он мог позаботиться о том, чтобы ее деньги были надежно припрятаны, и составил настолько запутанный брачный контракт, что разобраться в нем сумел бы только самый блестящий юрист. В нем указывалась крупная сумма денег, но вся она была рассована по разнообразным доверительным фондам, и капитал переходил от дочери к ее детям, а от детей к внукам до n-ного поколения.

В «Совести богачей» дочь жалуется на контракт, составленный «исходя из того, что я слабоумна, а Фрэнсис – мошенник. Фрэнсис пальцем не притронется и к пенни. Контракт не дает ему никаких шансов. После моей смерти деньги сразу же перейдут к детям… Все брачные контракты в нашей семье составляются по тому же образцу. Никто, кроме Марча, не коснется денег Марча».

Фрэнк Коэн учился в Хэрроу, где в его дни был еврейский интернат. Ко времени его женитьбы интернат уже закрылся, и потому он послал своих мальчиков учиться к Полаку в Клифтон, в Еврейский дом. Нельзя было сказать, что у Полака учеников-евреев особенно донимали иудаизмом. В основном вся разница заключалась в том, что они посещали синагогу в то время, когда остальные посещали часовню, но мальчикам вовсе не нравилось, что их держат отдельно.

Их мучило то, что это отличало их от других, выделяло как евреев, хотя они мечтали быть просто мальчишками, такими же, как все. Их чувства через много лет после Клифтона выразил Чарльз Марч, герой «Совести богачей»: «Мне не нравилось быть евреем. С детства мне не давали забыть, что окружающие видят меня по-другому. На меня вешают ярлык, которого я не могу принять… Я знаю, что иногда произвожу впечатление чужака, я знаю это очень хорошо. Но все равно окружающие гораздо чаще заставляли меня чувствовать себя чужаком, чем я сам. Это не их вина. Это просто факт. Но он влезает тебе в душу и не дает покоя. Порой он мучит тебя, особенно в юности. Я поехал в Кембридж, с тоской мечтая завести такую близкую дружбу, которая дала бы мне забыть об этом. Мне мучительно хотелось такого личного успеха, когда бы меня любили точно таким, каким я себя представлял. Мне казалось, что если меня не могут любить таким, каков я есть, то ничего уже не остается – с таким же успехом я мог бы вернуться прямо в гетто».

Религия, которой придерживались в семье Коэн, на девять частей состояла из преклонения перед предками и на одну часть из поклонения Яхве. Ты занимался делами еврейской общины, потому что так делали твои родители, не ел свинины, потому что не ели родители, числился прихожанином синагоги, хотя не ступал в нее и ногой, потому что ее основал твой отец или дед. Вдобавок в тогдашней Англии ты обязательно должен был иметь вероисповедание и, если хотел уважать сам себя, не мог быть христианином. И ты отмечал Шаббат как семейные посиделки. Таким образом дети несли на себе бремя иудаизма, не получая от него никакого утешения, и, взрослея, поворачивались к нему спиной, может быть, неизбежно. Сын и дочь Фрэнка связали жизнь с иноверцами, и никто из его внуков, кроме Полаков, не остался верен его религии.

Коэны уже не являются финансовым кланом, потому что больше не занимаются банковским делом, и те таланты, которые прежние поколения семьи проявляли в коммерции, теперь с не меньшим успехом проявляются в разных профессиях и на государственной службе. Ричард Коэн, прототип Чарльза Марча, стал врачом и постоянным заместителем министра здравоохранения. Его кузина Рут Коэн, некоторое время занимавшая ответственный пост на госслужбе в качестве экономиста по сельскому хозяйству, стала директором Ньюнем-колледжа в Кембридже. Ее сестра Кэтрин вышла замуж за преподобного Артура Хантома, англиканского священника, бывшего директора школы в Рагби. Ее братом был покойный сэр Эндрю Коэн, министр по вопросам развития заморских территорий в момент смерти в 1968 году, но лучше всего его помнят как администратора по делам колоний, обладавшего практически легендарным талантом.

Эндрю родился в 1909 году и поступил в министерство по делам колоний, когда над империей уже заходило солнце, и все основные силы министерства были направлены на ее демонтаж, так как правительство опасалось, как бы уход не превратился в разгром, и желало оставить после себя традицию неподкупности, дисциплины и главенства закона. Эндрю, который придерживался скорее левых взглядов, от души поддерживал этот курс и сначала направлял его в качестве помощника заммнистра в Уайтхолле с 1947 по 1951 год, а затем с 1952 по 1957 год как генерал-губернатор Уганды.

Это был крепкий, шумный, решительный здоровяк, который четко знал свою цель и способы ее достижения и не терпел препятствий на своем пути. Он плохо переносил глупцов и считал глупцами всех, кто ему противоречил. Он, можно сказать, был самым деспотичным антиимпериалистом в истории империи, и у его подчиненных складывалось впечатление, что на троне все еще сидит Виктория.

Но тираном он не был, и если ему удавалось настоять на своем, что обычно так и случалось, то не скандалом и криком, а убеждением. Эндрю был настоящий великан – кто-то назвал его белым Лобенгулой[69], – но великим в нем был ум. Но при этом он не был отстраненным и сухим технократом. Он глубоко любил Африку и сочувствовал стремлениям ее жителей, и, хотя за годы колониальной службы у него бывали конфликты, он все же сумел завоевать любовь и уважение, даже благоговение, большинства африканцев, с которыми его сводила жизнь. В конце концов они уже видели в нем не представителя чужой власти, а собственного вождя.

В 1953 году он оказался в центре споров, когда у него возникли серьезные трудности с Кабакой, или «королем Фредди», как прозвали его на Флит-стрит[70], туземным правителем Буганды – племенного королевства в пределах Угандского протектората.

Правительство вело Уганду к независимости, но Кабака хотел отделить свою территорию от остальной Уганды и получить для нее статус суверенного государства. Это ставило под угрозу прогресс всего протектората и шло вразрез с соответствующим договором, заключенным незадолго до того между Кабакой и губернатором.

Конечно, губернатора обвинили в своеволии и самодурстве, но сэр Эндрю выказал величайшее хладнокровие и терпеливость, и, когда в конце концов этот вопрос подняли в палате общин, министр по делам колоний мистер Оливер Литтлтон смог заверить недовольных: «Сэр Эндрю Коэн – человек, давно и плодотворно трудившийся на благо африканцев, человек широких и либеральных взглядов, выдающихся способностей и большого ума. Если кто-то и мог убедить Кабаку, то только губернатор. Более того, мне известно, что в некоторых других случаях, когда у Кабаки возникали мелкие разногласия с министерством по делам колоний, сэр Эндрю Коэн не без успеха вел переговоры от лица Кабаки. Я отметаю всякую мысль о том, что эти вопросы он решал поспешно и грубо. С точностью до наоборот. Губернатор провел с Кабакой шесть продолжительных бесед…»

В 1957 году сэра Эндрю назначили постоянным британским представителем в Совете по опеке ООН. Он был красноречивым оратором и опытным переговорщиком, но также проявил необычайную дипломатичность и такт. По возвращении в Лондон в 1961 году ему поручили координировать меры помощи, оказываемой бывшим колониальным территориям. Через три года, когда правительство создало министерство по вопросам развития заморских территорий и встал вопрос о его главе, кандидатура сэра Эндрю была естественным выбором. Бывшей колониальной державе нелегко оказывать помощь бывшим колониям так, чтобы не казаться при этом высокомерно снисходительной. Даже в 1960-х годах в некоторых госслужащих, занимавшихся заморскими делами, все еще чувствовалось нечто от духа Киплинга, некое ощущение того, что они по-прежнему несут на своих плечах бремя белого человека. Сэр Эндрю собрал вокруг себя новых людей и внушил им новые взгляды, и там, где прежде были дающие и берущие, он наладил партнерство. Когда он скоропостижно скончался в 1968 году, бывшие колониальные территории охватило чувство глубокой утраты, как о том свидетельствовало огромное число африканских руководителей, съехавшихся на его похороны.

В отличие от двоюродных братьев, Эндрю учился не в Клифтоне, а в Малверне, а оттуда поступил в Тринити-колледж в Кембридже. Он женился на христианке, но нельзя сказать, что тем самым он оставил веру, поскольку и не имел ее и вообще был настолько далек от еврейской жизни, что не испытывал никаких мук, знакомых его кузенам по причине еще не полностью изжитого иудаизма.

Когда он умер, поминальная служба проходила в соборе Святого Павла, но его вдова решила, что нужно каким-то образом почтить его предков, и попросила прочесть проповедь Хаима Рафаэля, одного из высших чиновников казначейства и бывшего преподавателя иврита в Оксфорде, который когда-то учился в Еврейском колледже и одно время собирался стать раввином.

Эндрю был одним из шестерых детей. Двое умерли в младенчестве, двое так и не женились. Своим детям Эндрю не дал религиозного воспитания, а дети его сестры Кэтрин росли англиканами; таким образом и другая ветвь семьи отпала от еврейства. Из всех потомков Лайонела только дети сэра Леонарда остались иудеями – Айрин, которая вышла за полковника Сибэг-Монтефиоре, и Лайонел Коэн, лорд Уолмер.

К тому времени как Лайонел подрос, традиция учебы в Клифтоне в семье сошла на нет, и его отправили в Итон, а оттуда в Нью-колледж в Оксфорде. Он рассчитывал поступить на государственную службу, но для этого требовалось хорошо разбираться либо в классических предметах, либо в математике, а он ни там ни там не преуспел. Поэтому Лайонел занялся юриспруденцией.

Это призвание не единожды привлекало Коэнов, и одному из них, в частности Артуру Коэну, дальнему родственнику Лайонела, родившемуся в 1830 году, пришлось преодолеть серьезные препятствия, чтобы стать королевским адвокатом и тайным советником и одним из самых выдающихся юристов своего времени. Одной из первых трудностей, с которыми ему пришлось столкнуться, было то, что вплоть до 1870 года в старинные университеты не допускались иудеи и религиозные нонконформисты. Он учился в Кембридже и был даже избран президентом Союза в 1852 году, но ученую степень смог получить только в 1870-х. Через несколько лет он стал юрисконсультом университета.

Как большинство членов Родни, но не его ближайшие родственники, он был либералом в политике и заседал в парламенте депутатом от Саутворка в 1880–1887 годах. В какой-то момент его карьеры лорд Селборн, лорд-канцлер, предложил ему стать судьей, но это означало бы проведение дополнительных выборов в неудачный для либералов момент. Гладстон уговорил его отказаться и дал понять, что вскоре перед ним откроется другая возможность. Селборн ушел в отставку, и его сменил Хершелл, а Хершелл был к нему не так расположен. Возможность так и не открылась. «Чего Коэну ждать от Хершелла, как не исхода вон?» – заметил коллега. Хершелл был сыном крещеного еврея.

Когда Британия вела долгие разбирательства с США по поводу расхищения построенного британцами и принадлежавшего конфедератам военного корабля «Алабама» во время американской Гражданской войны, Коэн был одним из советников королевы и выполнял те же обязанности во время разбирательства между британской короной и Венесуэлой. Он был также советником во время расследования рейда Джеймсона.

Коэн был верующим иудеем, глубоко почитавшим традиции, и его привлекали обряды иудаизма. Особенно его трогали пасхальные церемонии, и как-то раз в письме он заметил: «Это греет мою еврейскую душу и дает мне ощущение, что я принадлежу к избранному народу, историей которого и им самим горжусь. Есть прекрасный фрагмент в одной из речей лорда Четема и еще в одной из речей Берка, в которых они рассуждают о возвышенных и благородных чувствах, которые внушает человеку долгий ряд блестящих предков, и порой я думаю, что, когда удалюсь от дел, сделаю что-нибудь для иудаизма, но что-то совершенно не в духе Клода Монтефиоре».

Это все были мимолетные чувства. Он так и не осуществил своих намерений и не то что не нашел времени «сделать что-нибудь для иудаизма», а даже редко появлялся в синагоге.

В 1880 году его выбрали президентом Совета представителей. Будучи племянником сэра Мозеса Монтефиоре, он получил этот пост практически по наследству, но через пятнадцать лет почувствовал, что должен его оставить, когда одна из его дочерей вышла за сэра Теодора Морисона, высокого чиновника индийского аппарата и нееврея.

У Коэна было три сына и пять дочерей. Старшая дочь Люси была одаренным литератором и биографом Клода Монтефиоре и леди Луизы де Ротшильд. Старший сын Бенджамин стал барристером и был избран старейшиной корпорации барристеров Внутреннего Темпла в 1923 году, а в 1929 году получил рыцарское звание в награду за службу. В 1890 году Бенджамин женился на Маргерит Коэн, своей двоюродной сестре. Они умерли почти одновременно, с разницей в несколько часов, в 1942 году и были похоронены по англиканскому обряду на кладбище приходской церкви Лимпсфилда. Неизвестно, когда и почему они перешли в христианство.

Артур Коэн умер в 1914 году на восемьдесят пятом году жизни.

Коэн был юристом до мозга костей и главным образом брался за те дела, которые, важные сами по себе, не привлекали большого внимания публики. Они требовали острого ума и обширных знаний, но, кроме того, внимания к подробностям, умения осмыслять бесконечные и запутанные скопления фактов – по-видимому, в этом Коэны были особенно сильны.

Лайонел Коэн в полной мере унаследовал эту способность. В 1957 году вследствие Суэцкого кризиса резко взлетела инфляция, и правительство создало специальный Комитет по ценам, производительности и доходам с Коэном в качестве председателя. В печати комитет сразу же прозвали «Тремя волхвами», и Коэн, с его крупной головой, умными и пронизывающими, но задумчивыми глазами и общим обликом мудреца, идеально смотрелся в этой роли.

Он родился в 1888 году и стал адвокатом в 1913 году. В 1943 году его повысили до судьи Высокого суда (коллегии лорда-канцлера), через три года назначили судьей апелляционного суда и тайным советником, а в 1951 году он стал пожизненным пэром как лорд-ординарий апелляционного суда.

Лорд Коэн – мастер анализа с безошибочной интуицией, позволяющей ему добираться до существа любого вопроса, и у многих государственных комитетов, которые находились в тупике из-за какой-либо сложной задачи, первым делом возникал порыв обратиться к Коэну. Так, в свое время он возглавлял Комитет по поправкам к Закону о компаниях, Королевскую комиссию по вознаграждению изобретателей, Комиссию по расследованию крушения пассажирского самолета «Комет», а также Совет по ценам, производительности и доходам.

В 1918 году, находясь в отпуске из армии, Коэн женился на Аделаиде Спилман, дочери сэра Исидора Спилмана. Их брак оказался очень счастливым, и у них родилось двое сыновей и дочь.

В 1940 году его дочь Элизабет вышла за Артура Пирс-Сероколда, капитана Уэльской гвардии. Он погиб в бою в 1942 году, и через четыре года она вышла за майора Питера Сэмюэла, сына второго лорда Бирстеда и заместителя председателя общества с ограниченной ответственностью «Хилл, Сэмюэл и Кº», коммерческо-банкирского дома, и директора фирмы «Шелл».

Старший сын, достопочтенный Леонард Гарольд Коэн, стал адвокатом, но сделал карьеру в Сити, был директором «Хилл Сэмюэл». Его жена Элинор – дочь Филипа Кихано Энрикеса, главного инженера «Шелл» в Австралии. Младший сын Хью Лайонел женат на дочери сэра Артура Кармински, судьи Высокого суда и старейшины корпораций барристеров Внутреннего Темпла.

Лорд Коэн, пожалуй, самый выдающийся мирянин еврейской общины, и когда, например, Совет представителей хотел верноподданнически поздравить ныне покойного Георга VI по случаю его брака с принцессой Елизаветой от имени английских евреев, они попросили возглавить делегацию именно лорда Коэна. В 1956 году, когда община праздновала трехсотлетие поселения евреев в стране, он был одним из почетных гостей за главным столом. Он был вицепрезидентом еврейского Совета попечителей до войны, президентом с 1940 по 1947 год, но для него это было исполнение семейного долга: сын Леонарда и внук Лайонела Коэна не мог поступить по-другому, но после войны участвовал в самых разных делах, в том числе некоторых касавшихся Израиля.

Он являлся управляющим Еврейского университета и по делам службы ездил в Израиль примерно раз в год. Эти визиты не оставили его равнодушным, но он никогда не испытывал искушения остаться там. Он слишком англичанин, и Англия пустила в нем слишком глубокие корни.

В глубине души он был религиозен, но отнюдь не ортодокс. Его отец не старался внушить ему традиционных ортодоксальных взглядов семьи. Он сам позволил своим детям найти собственный путь к вере и был приятно удивлен тем, что они решили не рвать с иудаизмом. «Если бы я пытался воспитать их ортодоксами, я бы не мог рассчитывать, что они останутся в нашей вере», – сказал он. Он одновременно прихожанин Объединенной и Либеральной синагог, хотя активнее участвует в жизни второй, чем первой, а также возглавляет Совет либеральных и прогрессивных синагог.

Он унаследовал значительное состояние, но жил, можно сказать, скромно. Налоги стали высоки, в семье много долгожителей, так что не разгуляешься. Его главной страстью был гольф, и какое-то время он даже возглавлял Королевский старинный гольф-клуб в Сент-Эндрюсе. Он приобрел дом на пятнадцать спален в Уолмере, потому что тот находился неподалеку от прекрасных полей для гольфа, но дом оказался слишком большим и дорогостоящим, и теперь большую часть времени проводит в Лондоне. Однако и в свои восемьдесят три года он еще не совсем забросил гольф. В прошлом августе он прошел четыре лунки в Королевском клубе святого Георга и несколько лунок на малом поле для игры в гольф.

Он фактически последний из представителей старого семейного анклава в Бейсуотере и занимает большой дом на Порчестер-Террас. Лорд Сэмюэл жил через дорогу, Франклины – выше по улицу, Монтегю – ниже, а Спилманы, Магнусы, Монтефиоре и их разнообразные родственники – по всему району. Но их дома снесены или превращены в квартирные или частные гостиницы – в некоторые и не попадешь. Чем старше становятся люди, тем больше они окружают себя реликвиями прошлых лет, так что со временем их дома превращаются в музеи, а они сами – в ходячие экспонаты. В доме лорда Коэна нет ничего подобного, хотя сам лорд Коэн сохранил многое от старого мира – уравновешенность, обходительность… «Не хотите ли… не соблаговолите ли… Вам удобно на этом стуле? Может быть, стаканчик шерри?» После чего напиток наливается из хрустального графинчика в хрустальный бокал и пьется медленно и раздумчиво. В прихожей тикают часы, и кажется, что они слишком уж торопятся.

Глава 18

Патриарх и матриарх

Рост Ливерпуля в XVIII веке привлекал к нему разные экзотические элементы со всего мира, в том числе и некоторое количество евреев. К концу века их уже было достаточно много, чтобы они приобрели помещения для синагоги, и они достаточно обуржуазились, чтобы требовать от своих единоверцев хотя бы минимального уровня благопристойности. Никто из членов конгрегации, заявлялось в правилах синагоги, «к коим обращен призыв к Торе, пусть не смеет ни заправлять брюки в сапоги, ни носить на шее цветных платков, ни жевать табаку. Ежели же он нарушит какие-то из этих правил, с него возьмется штраф в 1 шиллинг».

Духовным главой конгрегации, или «еврейским первосвященником», как он назывался в ливерпульском справочнике, был раввин Бенджамин бен Эльяким Гец, взявший себе имя Бенджамин Йейтс. Прихожане не платили ему жалованья, и он занимался разными ремеслами, в том числе был ювелиром и гравером. Его брат Сэмюэл, тоже гравер, сочетал ремесленное мастерство с предпринимательской жилкой и ездил по стране, предлагая нуворишам мгновенно увеличить древность рода за счет личного герба, придуманного или позаимствованного у другого семейства. Сам он взял себе герб уилтширских Йейтсов.

Светским главой общины бы Ральф Сэмюэл, портной. У Ральфа Сэмюэла было много сыновей, у Сэмюэла Йейтса – много дочерей. Обе семьи переженились, а потом втянули в свой круг одно семейство Сэмюэл, которые недавно прибыли на север из Лондона. К ним в свою очередь присоединились Франклины, утверждавшие, что ведут свой род от царя Давида. Одна ветвь из семьи обосновалась в Лондоне в XVIII веке, а позднее перебралась севернее в Ливерпуль.

Браки Йейтсов с Сэмюэлами, Сэмюэлов с Франклинами дали многочисленное и одаренное потомство. Среди них преобладали фамилии Сэмюэл или Сэмюэлс, и некоторые их носители, чтобы отличаться от других, сменили имена. Так, в частности, поступил Монтегю Сэмюэл, который просто переставил местами имя и фамилию и превратился в Сэмюэла Монтегю. Он родился в Ливерпуле в декабре 1832 года младшим из семерых детей. Это был серьезный мальчик, страстно увлеченный книгами и учебой. Он мог часами пропадать, зарывшись в фолианты одной из городских библиотек, а порой протаскивал роман прямо на службу в синагогу и читал его, вложив в благочестивую обложку молитвенника. В четырнадцать лет ему пришлось бросить школу, чтобы зарабатывать на пропитание семьи, и всю свою жизнь он старался уделить время тому, чтобы восполнить недостаток формального образования. Он поступил на работу в ливерпульскую фирму, занимавшуюся обменом валюты, один из директоров которой, Адам Спилман, был женат на его сестре Мэриан. Не добившись большого успеха, он перебрался на юг, в Лондон, и стал лондонским агентом небольшого парижского банка. Потом, заняв у отца 3 тысячи фунтов, он открыл контору на Леденхолл-стрит и завел собственный бизнес.

Акционерных банков было еще не так уж много, и известность их была не велика, так что в этой области еще оставалось немало места для небольших частных компаний, чтобы как следует развернуться. Монтегю начал бизнес в тот момент, когда британская экономика как раз набирала темп для фантастического прыжка вперед, и рванул вместе с нею. В качестве партнеров и помощников он привлек братьев, шуринов, кузенов. Затем он перебрался с Лендхолл-стрит в Корнхилл, а оттуда на Брод-стрит.

Это был человек чрезвычайно энергичный и проницательный. Поднаторел в принципах валютных операций, а в те времена такое умение было в Сити еще редкостью, несмотря на то что Лондон уже был коммерческой столицей мира. Монтегю не было еще и тридцати, когда он уже нажил солидное состояние.

Успеху Монтегю сопутствовала скромность в поведении и серьезность характера. Среди многочисленных деловых обязанностей он по-прежнему находил время, чтобы много и вдумчиво читать. Он досконально соблюдал все иудейские обряды, к которым его приучили дома. Само собой разумеется, он должен был жениться на ком-то из Родни, но свой выбор ограничил самой религиозной ее ветвью – Коэнами.

Когда Монтегю было тридцать, он стал частым захаживать в гости к Луису Коэну, внуку Леви Барента Коэна. Дом Луиса на Глостер-Плейс в Мэрилебоне являл собою крепко сбитое и роскошное викторианское жилище, характерное для верхнего слоя среднего класса. Сам Луис был чрезвычайно набожен, и Монтегю питал к нему глубокое восхищение. Шаббат у него соблюдался со всей педантичностью, которую предписывала традиция. Обычно Монтегю приходил в пятницу вечером, когда вся семья – отец, мать и восемь детей – вместе с нечастыми гостями собирались на ужин, который одновременно представлял собой и ритуал, и торжественный банкет. Эллен, одна из младших дочерей, полюбила его. Они поженились в марте 1862 года и имели десять детей.

Сэмюэл Монтегю не был банкиром в привычном смысле этого слова. Он оперировал в колоссальном масштабе в основном в качестве посредника по обмену валюты и драгоценных металлов. Одной из его первых сделок был контракт на поставку 1 миллиона серебром германскому правительству. За советом к нему часто обращались и либеральные, и консервативные канцлеры казначейства. Он состоял в комиссии по рынку золота и серебра с 1887 по 1890 год и был неустанным поборником перехода на десятеричную систему. Понадобилось восемьдесят лет на то, чтобы его идеи наконец-то возобладали.

В 1885 году его выбрали в палату общин от Уайтчепела от либералов, и он занял почетное место в радикальном крыле партии, хотя самым важным его вкладом в парламентские дебаты были выступления по вопросам крупных финансов.

В политике он был радикалом, а в религии – упрямым консерватором, и этот парадокс нашел отражение даже в его некрологах. «На первый взгляд, – заметила либеральная „Дейли ньюс“, – сочетание в нем активного радикализма в светских делах с консерватизмом в религиозных может показаться несколько странным, но, если заглянуть глубже ярлыков, которые лишь отвлекают внимание, станет очевидно сущностное единство обеих этих позиций».

Его радикализм, по сути дела, был одной из граней религиозного консерватизма. Он был убежденным приверженцем иудаизма, но совсем не в том же смысле, в каком, скажем, леди Энтони де Ротшильд была набожной иудейкой. Его религия состояла не в простом размышлении над страницей проповеди в Шаббат или соблюдении поста в Йом-кипур. Он был религиозен в одном смысле с сэром Мозесом Монтефиоре и принимал на себя бремя всего Шулхан Арух, великого кодекса еврейского закона, во всех его проявлениях и деталях многочисленных правил кашрута до отделения от жены в период ее нечистоты.

Он не болел ни единого дня в жизни вплоть до самого конца и объяснял это строгим соблюдением Моисеева закона и в питании, и в личной гигиене. К тому же полезным оказался и воздержанный образ жизни, граничивший со скупостью. Он владел крупным особняком, номер 12 по Кенсингтон-Пэлис-Гарденс, и поместьем на 1200 акров в Суэйтлинге возле Саутгемптона, но ни там ни там не бывало ни пышных банкетов, ни блестящих собраний, которые можно было встретить у Ротшильдов. Есть такие набожные иудеи, соблюдающие все запреты, которые стараются компенсировать их тем, что чрезмерно предаются разрешенным удовольствиям. Монтегю к их числу не относился.

Его дочь Лилиан нарисовала такой портрет отца: «Религия Сэмюэла Монтегю повлияла на все его мировоззрение. В первую очередь он был иудеем, а затем уже гражданином, политиком, коммерсантом. Именно глазами верующего еврея он смотрел на людей и окружающий мир. Религия была для него источником дисциплины, и он никогда, ни разу в жизни, не нарушал ее правил. Он верил в Бога со всем пылом его пылкой натуры, и Бог для него был законодателем, чьи законы достойны самого пристального внимания и беспрекословного повиновения. Послушание и самопожертвование, которого требовали они, привели его к святости. Он никогда не жаловался на тяготы этой дисциплины. Он без преувеличения любил подчиняться даже мельчайшим предписаниям, и это подчинение означало для него своего рода сопричастность, благодаря которой, как утверждает предание, можно достигнуть Бога».

Но за предписаниями стоял дух веры, и Монтегю почти в буквальном смысле слова верил в том, что он – сторож брату своему. Его мучили бедность и убожество, которые он видел вокруг себя, и он стремился установить такое законодательство, которое позволило бы улучшить жилые условия для рабочих и перераспределить богатства. Отделять на благотворительность десятую часть дохода было для него чем-то само собой разумеющимся, но фактически он давал гораздо больше. Английский крикетист Ч.Б. Фрай привел такой пример его щедрости. Фрай, неравнодушный к вопросам охраны детства, открыл для мальчиков из бедных детей учебный корабль «Меркьюри». К кому бы он ни обращался, все не жалели советов, но денег дал только Монтегю. «Он, – писал Фрай, – был добрейший человек, а с пышной белой бородой походил на Моисея, каким его обычно представляют. Его щедрость тем более велика, что наш лагерь официально находился под патронажем англиканской церкви, а он был строгим иудеем».

Монтегю пожертвовал Совету Лондонского графства 26 акров земли в Эдмонтоне под строительство жилья для рабочего класса, а потом безвозмездно пожертвовал еще и 10 тысяч фунтов. Много лет он состоял директором компании, обеспечивавшей рабочих жильем под четыре процента, – некоммерческого предприятия, которое одним из первых стало предоставлять хорошее жилье для рабочего класса. И в парламенте, и за его стенами выступал за открытие вечерних школ и за государственное опекунство над детьми, оставшимися без попечения родителей. Он поддерживал законодательно оформленную помощь для бедных и муниципализацию коммунальных услуг, таких как водопровод. Он был горячим сторонником введения налога на наследство и повышение прямых налогов вместо налога с продаж, который, по его мнению, тяжелее всего ложился на неимущих. Он противодействовал принятию Билля о сокращении рабочего дня[71] 1888 года, который, хотя и был прогрессивной мерой и улучшил бы жизнь работников магазинов и лавок, тяжело ударил бы по мелким лавочникам. Он был убежден, что наследственное пэрство представляет серьезное препятствие для социальных реформ, и состоял казначеем Лиги за ликвидацию палаты лордов. Когда либеральная партия раскололась в 1886 году по Биллю об ирландском гомруле, выдвинутом Гладстоном, и Ротшильды присоединились к юнионистам, Монтегю остался верен Гладстону. Отчасти причиной этого было значительное число его ирландских избирателей, но кроме того, он был большим почитателем, чуть ли не обожателем Гладстона. У них было много общего, несгибаемая принципиальность, возвышенные нравственные идеалы, глубокая религиозность, пристальное внимание к нематериальным факторам, управляющим поступками человека, сочувствие к низшим слоям, решимость поступать правильно, несмотря ни на какие личные или политические потери. Словом, в их лице мы видим человека принципа, у которого слово не расходится с делом.

Разногласия с кумиром у Монтегю возникли по поводу восточного вопроса. Гладстон был настроен против турок и за Россию; Монтегю из-за отношения России к евреям склонялся к антироссийской и протурецкой позиции; но это ничуть не умалило того глубокого уважения, которое он питал к Гладстону, и всю жизнь он лелеял драгоценное воспоминание о том, как Гладстон как-то раз посетил его кенсингтонский особняк. Ему прямо-таки не верилось, что у него дома такой блестящий гость, и, как вспоминает его дочь, «накануне он радовался, почти как ребенок, а весь вечер был совершенно счастлив, особенно из-за успеха приема и явного удовольствия почетного гостя».

Монтегю редко выступал в палате общин, и это никогда не доставляло ему удовольствия. Его внешность привлекала к себе взгляды. Это был высокий, крепкий, широкоплечий человек с великолепной головой, длинной волнистой бородой и пронзительным взглядом, но красноречием его природа обделила, он часто растекался мыслью по древу и повторялся. По финансовым вопросам его выслушивали со всяческим вниманием, но в своем депутатстве он видел в первую очередь возможность служить избирателям, и в этом его никто не мог превзойти.

Он оставил Уайтчепел в 1900 году в пользу племянника сэра Стюарта М. Сэмюэла, потом участвовал в выборах от центрального Лидса, где потерпел разгромное поражение. Оно не слишком его огорчило, что было вполне предсказуемо. Палата общин после смерти Гладстона лишилась для него всякой привлекательности. В 1894 году по рекомендации лорда Розбери его сделали баронетом, а в 1907-м – пэром. К тому времени радикализм Монтегю отчасти утих.

По словам его дочери, в основании его политического кредо лежал авторитет Библии: «В Ветхом Завете он видел выражение своей веры в отделение церкви от государства, в обязательства работодателей перед работниками, в ответственность государства за жизнь и здоровье человека, в ограничение рабочего времени, в законы против заповедного имущества и майората и накопления земель. Там же, на его взгляд, раскрывалась доктрина врожденного достоинства, которая была источником его либерализма с первого до последнего дня».

В 1880-х в маленькую и компактную англоеврейскую общину внезапно нахлынул поток новых иммигрантов из России и Польши. Старые семьи, привыкнув ассимилировать новоприбывших по мере их появления, не сумели справиться с наплывом. Прежним учреждениям, руководимым Родней, таким как бесплатная еврейская школа и Совет попечителей, которые в целом не без успеха обращали неотесанных сыновей гетто в английских джентльменов, новая задача оказалась не по плечу. Что еще хуже, новоприбывшие и не хотели обращаться. Они вовсе не рвались отряхнуть с себя пыль гетто, напротив, они привозили гетто с собой, и в переулках Уайтчепела сформировались маленькие диаспоры из Плоцка и Пинска, Клоцка и Минска, каждая со своей запотевшей молельней, или хеврой, как их называли. Старые семьи взирали на них с искренним испугом, видя в них угрозу недавно обретенной респектабельности и положению, которое заняли в широком обществе и за которое так долго боролись.

Эти хеврот, заявляла «Еврейская хроника», рупор старых семейств, «в известной степени возникают из враждебности, которую чувствует приезжая беднота, к религиозным нравам и обычаям английских евреев. Чем быстрее иммигранты, прибывшие на наши берега, примирятся с новыми условиями жизни, тем лучше для них самих. Все, что продлевает изоляцию этого элемента в обществе, чревато опасностью для него самого».

Анонимный читатель изложил это мнение более выразительно: «Именно потому, что евреи в других странах варились в своем собственном котле по принципу хевры, именно потому само существование евреев в этих странах стало невыносимым. Чем быстрее эта привычка к хеврот будет изжита, тем скорее мы удалим из нашей среды то единственное, что задерживает прогресс евреев в Британии».

Монтегю, хотя и не безоговорочный поклонник хеврот, верил, что новые переселенцы и их религиозные обычаи являются вместилищами истинного иудаизма. Он сам принадлежал к Объединенной синагоге и признавал, что ее высокие здания, царящий в них дух англиканской сдержанности, безбородые раввины в белых воротничках не могут не казаться чуждыми евреям, привыкшим к неофициальной атмосфере и близости хевры. Но в то же время он не мог закрыть глаза и на ее недостатки. У хеврот отсутствовала организованность и порядок, они враждовали друг с другом. Из-за любого мелкого разногласия между двумя членами могла возникнуть очередная хевра, потом другая и т. д. Некоторые из них находились в таких трущобах, что в них нечем было дышать. Поэтому в 1887 году он объединил хеврот в одну федерацию, нашел им архитектора и главного раввина за свой счет и положил начало институции, где теплота, товарищество и религиозный пыл старых хеврот сочетались с вентиляцией и порядком. Он же стал и первым президентом этой федерации.

Некоторым очевидцам казалось, что федерация создана для удовлетворения не столько потребностей новых переселенцев, сколько честолюбия Монтегю, и они видели в этом попытку вырвать контроль над общиной из рук Ротшильдов. Если такова была его цель, он ее не достиг.

Но он все же был Ротшильдом для бедняков. Он стал защитником новой общины, ее представителем в учреждениях старой, защитником в парламенте и за его стенами. Первую свою речь в палате лордов Монтегю произнес в защиту интересов мелких еврейских лавочников.

В 1880-х он тратил все больше и больше времени на общественные дела и все меньше и меньше на банк. Он ездил в Россию и Польшу, дабы ознакомиться с положением тамошних евреев, и останавливался в разных местах на обратном пути на запад, чтобы облегчить беженцам дорогу. В 1882 году Нью-йоркское общество помощи еврейским иммигрантам выразило протест по поводу волны евреев из Англии, и Монтегю поехал в Америку, чтобы их успокоить. В 1903 году, чтобы решить вопрос чрезмерно скученного проживания в Уайтчепеле, Монтегю учредил комитет по расселению, который предлагал работу и субсидии новоприбывшим, готовым перебраться в провинции, и некоторое количество семей удалось переселить в Четем, Рединг, Лестер, Блэкберн, Дувр и Страуд.

Многие разделяли его острое чувство тревоги из-за бедствий евреев, но мало у кого была такая же энергия, такая же способность к действию.

В то же время его участие во всех этих проектах не носило личного характера. Он благотворительствовал издалека – правда, не настолько издалека, как Ротшильды, чьи дары как будто спускались из другой вселенной, и не поддерживал никаких общественных контактов с религиозными евреями, которыми так восхищался. Как-то в палате общин он обмолвился о том, что некоторые из его лучших друзей – это бедные ист-эндские евреи, но их нельзя была встретить ни у него за столом в кенсингтонском доме, ни на званых вечерах в Суэйтлинге. Если он и перестроил скромные молельни Ист-Энда, то для себя возвел настоящий собор в Вест-Энде, на Сент-Питерсберг-Плейс. Это был великолепный образчик новейшей псевдоготики, высокий, со шпилями, мраморными стенами, мозаичными полами, витражами, позолотой и замысловатыми резными украшениями. В свое время это была самая великолепная синагога Англии, и ее пышность еще никому не удалось превзойти. Как говорит его дочь, он сохранял дистанцию, «чтобы чувства не влияли на его суждения». Но по ее же собственному признанию, он питал чуть ли не патологическое отвращение к неудачникам. «Против собственных убеждений он презирал людей, которым давал деньги. Он сам выбрался из очень трудных обстоятельств и добился успеха и не испытывал большого сочувствия к людям, которые не сумели самостоятельно встать на ноги».

В этом он был един с родней со стороны жены – Коэнами, возглавлявшими Еврейский совет попечителей. В этом они были людьми своего времени, и не более того, но действия Монтегю не всегда совпадали с его убеждениями. Когда, будучи мировым судьей, он в реальной жизни лично сталкивался с людьми, которых иначе списал бы со счетов как неисправимых преступников, он проявлял большую снисходительность, и, когда его призвали вмешаться и положить конец забастовке еврейских портных и пекарей, его чувства были на стороне бастующих.

Как ни странно, Монтегю был опытным рыболовом, и порой его видели стоящим по колено в реке Тест и терпеливо ожидающим поклевки. Кроме того, он увлекался верховой ездой, и со своей внешностью пророка, когда он мчался галопом и длинная седая борода развевалась у него за плечом, он, наверное, походил на Илию верхом на коне. Однако, в отличие от Родни, Монтегю не любил ни загонную охоту, ни стрельбу и ни разу не бывал на скачках.

Он был страстным коллекционером предметов искусства и утверждал, что станет собирать их на том свете, даже если придется ограничиться одними херувимами. Как ортодоксальный иудей, он не горел желанием собрать под своею крышей итальянских Мадонн, зато владел несколькими картинами голландских мастеров, включая великолепный экземпляр Рёйсдала, и полотнами Констебла, Гейнсборо и Тёрнера. Но это, можно сказать, были обязательные украшения его особняка в Пэлис-Гарденс, и он не претендовал на то, что является каким-то особым знатоком живописи. Однако он обладал значительным авторитетом в вопросах старинного серебра и собрал прекрасную коллекцию, которая доставляла ему особое удовольствие. Ему нравилась столовая серебряная утварь, чтобы его гостям предлагали салаты с подноса времен королевы Анны, а еду они солили из солонки работы Ламери под комментарий об их происхождении и мастерстве создателей. Он был членом Берлингтонского клуба изящных искусств и Общества антикваров, и, когда в парламенте обсуждался Билль о налогах на наследство, именно он предложил оговорку, освобождавшую от налогообложения завещательные дары галереям и музеям в виде предметов искусства.

Когда ему было семьдесят шесть, выдалась на редкость суровая и влажная зима, он заболел бронхитом, который нанес непоправимый вред его легким и сердцу. Он протянул еще два года беспокойным инвалидом. Его дочь так вспоминает его последние дни: «Сэмюэл Монтегю привык отмечать Шаббат вместе с женой и детьми; мальчики и девочки всегда будут помнить ужин в пятницу вечером, участие в котором было и привилегией, и долгом. Последнюю ночь он провел с семьей… Стоял пятничный вечер, и его дети и внуки никогда не забудут, как он, словно патриарх, благословил каждого по очереди, невзирая на то, что явно слабел с каждым прошедшим часом. С необычайным смирением он позволил старшему сыну прочесть пространную благодарственную молитву, но упорно боролся с физической слабостью и отзывался на каждую мысль, выраженную в знакомых словах».

На следующее утро у него случился сердечный приступ, но прошла почти неделя, прежде чем иссякли его огромные силы. Он умер 12 января 1911 года в возрасте семидесяти восьми лет и был похоронен не среди других грандов Родни в Уиллсдене, а среди евреев Ист-Энда в Эдмонтоне. Он, может быть, и был далек от них при жизни, но после смерти наконец обрел место среди своего народа.

Монтегю умер разочарованным. В бизнесе он добился сказочного успеха. В его завещании была указана сумма в 1 150 000 фунтов, но она не описывала его реального состояния, которое лежало в банках, слитках и доверительных фондах. Когда фирма Монтегю в 1964 году превратилась из частной в публичную, ее активы оценили в 164 миллиона фунтов. Но в каком-то смысле бизнес значил для него меньше всего. Главным источником радости для него оставалась семья, четверо сыновей и шесть дочерей, и в них же и заключалось его разочарование. Монтегю преследовал страх, что его дети переженятся с иноверцами. В завещании он всем оставил щедрые доли, но при условии, что «к моменту моей смерти они будут исповедовать иудаизм и не свяжут свою судьбу с лицами, не исповедующими еврейскую религию».

Он беспокоился из-за двух дочерей, Мэриан и Лилиан, которые во всех прочих отношениях были прекрасными детьми, но никак не могли усвоить его ортодоксальности и искали новые способы религиозного выражения. Это привело к глубокому расколу в семье, который не разрешился и ко времени его смерти. Как написал Монтегю в завещании, «против моего желания они способствовали и содействовали течению так называемого „либерального иудаизма“, цели которого я крайне не одобряю», и приказал душеприказчикам удержать три четверти от их доли в наследстве, буде они продолжат упорствовать. Они продолжили. Нельзя сказать, что сыновья Монтегю строже соблюдали религиозные нормы или охотнее во всем следовали за отцом. Просто они недостаточно интересовались иудаизмом ни в первом, ни во втором смысле.

Мэриан и Лилиан и в меньшей степени Генриетта относились в религии не менее серьезно, чем отец. Монтегю не был теологом, и при всей остроте интеллекта – которая в финансовых делах приближалась к гениальности – он, по существу, был простым человеком и смотрел на религию так же просто. Со своей стороны, он всего лишь принимал и передавал далее полученную традицию, не задумываясь, откуда она берется, и не разбираясь, из чего состоит. Суть религии познается, когда человек живет ею, а не ломает голову, как к ней прийти; и он полагал, что принципы веры, приносившие ему столько отрады, должны удовлетворять и всех остальных. Они же вовсе не удовлетворяли его дочерей, считавших, что традиционный иудаизм настолько приникнут мелочностью обрядов и правил, что лишился части духа, лежащего в его основе. Они оставили за собой право сомневаться в традиции, сохранять полезное и отвергать устаревшее. Это значило, что они уже не принимали раввинское толкование Святого Писания. Либеральный иудаизм, писала Лили Монтегю, обязан своим существованием «Богу в душе в интерпретации подготовленной совести». Эта идея была слишком тонка для ее отца, который сбрасывал со счетов всю либеральную философию как попытку морально оправдать недостаток духовности. Когда преподобный Симеон Зингер, служитель синагоги на Сент-Питерсберг-Плейс, занял позицию терпимости к отступникам, Монтегю рассорился с ним, а когда и главный раввин, к его смятению, выказал такую же толерантность, он разругался и с главным раввином. Он так и не смог разрешить разногласий с дочерьми.

Когда огласили его завещание, писала Лилиан в книге для узкого круга лиц, пошла молва о «холодности и отчужденности… о гневных ссорах и взаимных упреках»: «Конечно, со стороны не было видно, что и под тяжестью разногласий отца и дочь связывает глубокая привязанность и всеобъемлющая, чуткая любовь. Дочь столь уважала принципы отца, что не могла обсуждать их с ним; отец столь сострадал, томился и горевал из-за, как ему думалось, заблуждений дочери, что не мог ни увещевать ее, ни, конечно же, бранить. Оба лишь мучительно молчали, тоскуя в сердце по откровенному разговору».

Эти строчки написаны вскоре после его смерти, в них заметно ощущаются угрызения совести. Разумеется, между отцом и дочерью были и глубокая любовь, и уважение, но интеллектуально отец и его дети обитали в разных мирах. Монтегю, сын провинциального часовщика, знавал трудные времена, сам выучился всему, что знал, сам проложил себе дорогу наверх. Его дети выросли в богатых особняках, окруженные слугами, учителями, гувернантками и няньками. Они посещали знаменитые школы, учились в старинных университетах и свободно и легко вращались среди людей, в присутствии которых он до сих пор чувствовал себя не в своей тарелке. Он любил своих детей и заботился о них, но часто просто не мог до них достучаться. И эти домашние драмы, которые разыгрывались в Кенсингтон-Гарденс, вскоре станут привычными во многих семьях Ист-Энда.

«Сэмюэл Монтегю, – писала его дочь, – никогда не навязывал религиозных взглядов своим детям и довольствовался простым соблюдением ими тех же правил, которых придерживался он сам». Любящих детей порой подводит память, поскольку мы знаем из некоторых его опубликованных писем, что он упорно, хотя и безуспешно, старался навязать свои религиозные взгляды по крайней мере одному из своих детей – второму сыну Эдвину.

Нет никаких сомнений в том, что гнетущая, строгая ортодоксальность Монтегю и была одним из факторов, заставших его дочерей обратиться к либерализму, но были и другие. Лилиан чувствовала, что педантичное соблюдение обрядов в какой-то степени заменяет реальные действия. На ее фотографии, сделанной в возрасте девятнадцати лет, мы видим лицо с большими темными глазами итальянской Мадонны, решительным ртом и крупным подбородком – семейными чертами Монтегю. В этих глазах и губах фактически отражается столкновение в ней двух качеств, духовного и мирского; но если Лилиан и страдала от этого конфликта, он разрешился еще задолго до того, как она вошла в пору зрелости. Вся ее жизнь была наполнена благочестием, молитвой и служением. Она бы идеально вписалась в католическую церковь в качестве настоятельницы монастыря какого-нибудь деятельного ордена, но только не, упаси Господь, созерцательного. Созерцание и молитва, представлялось ей, полезны в качестве побуждения к действию, но она всегда опасалась, что люди используют их для того, чтобы ничего не делать. Ее до глубины души трогало учение Иисуса, и она видела в нем великого, доброго и мудрого человека. Его идеи, однако, не привели ее к христианству, но утвердили в вере в нетленную истину иудаизма, и она действовала в его рамках.

К своей вере она подходила интуитивно. «Я буду обращаться к вам не как ученый, ведь я не образованна», – как-то сказала она, выступая перед аудиторией. Это не ложная скромность. Сам размах ее деятельности оставлял ей мало времени для учебы, и большинство своих идей она заимствовала у Клода Монтефиоре. Это она пришла к выводу, что время требует более прогрессивного иудаизма (лишь позднее его назовут либеральным); но именно Монтефиоре имел достаточную ученость и академическое положение, чтобы придать ему конкретную форму.

Пусть она была столь интеллектуальна, как Монтефиоре, и более сострадательна, но между ними было такое сходство, что после смерти его первой жены при родах поговаривали, что она может стать второй миссис Монтефиоре. Это была крупная, ширококостная, довольно рослая женщина, с мягким характером и приятным лицом, и в юности ее никто не назвал бы дурнушкой. Впрочем, для Монтефиоре внешность стояла далеко не на первом месте, и та дама, на которой он в конце концов женился, была синим чулком из Ньюнем-колледжа уже зрелых лет и отнюдь не красоткой из кордебалета. Лили относилась к нему как к учителю. При нем она была словно сестра Клара при святом Франциске. Кроме того, ей казалось, что в телесных связях есть что-то нечистое или по меньшей мере безобразное, и порой ее глубоко огорчали любые примеры недостойного сексуального поведения среди членов ее клуба для юношества. Она была пуританкой до крайности, однако не торопилась порицать. Прежде чем осудить кого-либо, она всегда старалась поставить себя на его место. Вероятно, в случаях, когда речь шла о сексе, сделать это ей было трудно, но ее досада выражалась в огорчении, а не гневе.

Конечно, для молодой женщины ее класса с богатством, положением в обществе, умом и возвышенными принципами трудно было подыскать подходящего жениха. Монтефиоре, например, пришлось искать себе супругу вне иудаизма. Но Лилиан не могла и подумать об этом. «Межрелигиозные браки, – говорила она, – угрожают будущему нашего сообщества». Но и помимо всех этих соображений, ее целеустремленность, ее полная преданность делу требовали от нее целибата.

Конечно, это шло вразрез с еврейской традицией, в которой одной из первых и самых основополагающих заповедей было «плодитесь и размножайтесь». Но традиционный иудаизм, отводящий женщине роль всего лишь помощницы при деятельном муже, не оставлял достаточного простора для ее призвания, и это, в свою очередь, было одной из причин, почему она нашла себе место вне его. Она была не только основательницей либеральной синагоги, но и одним из ее священнослужителей, и даже странное одеяние, в которое она облачалась, выходя на возвышение для проповеди, – черная шапочка, широкая ученая мантия – не могло ослабить воздействия ее слов. Но не только словами старалась воздействовать она. Проповеди Лилиан, если прочесть их сейчас, кажутся почти банальными. «То глубокое впечатление, которое они оставляли у слушателя, – пишет ее биограф доктор Эрик Конрад, – происходило от силы ее личности, ее прекрасного голоса, духовного пламени, горевшего в ее сердце». Но проповеди, настаивала она, это второстепенно. Лили Монтегю наставляла собственным примером.

Конечно, у молодых дам ее класса было принято каким-то образом помогать, по тогдашнему выражению, «тем их сестрам, которым не так повезло». И вся Родня каким-то образом помогала. Они являлись в какой-нибудь бедный квартал примерно на полдня раз в месяц, а иногда и раз в неделю, хлопали детишек по щечкам, раздавали то тут, то там по гинее, во все стороны расточали улыбки и сострадание, а потом садились в карету и возвращались в Кенсингтон со всей быстротой, на которую были способны их лошади.

Когда Лили открыла в Блумсбери «колонию» для молодых евреев, ее родители всячески помогали и поддерживали ее, пока, к своему ужасу, не поняли, что у нее не просто отзывчивая душа, а истинное призвание.

«У всех девушек моего круга, – вспоминала она, – была одна программа: как можно больше выходить в свет, знакомиться с массой „приятных людей“, пораньше выйти замуж и завести семью. – И дальше: – Моя полная неспособность вписаться в эту общепринятую схему стала источником большого разочарования и тревоги для тех, кто меня любил, и дамы из кружка моей матери, в остальном добрые и отзывчивые, не одобряли моего образа жизни и взглядов. Потому что я очень много трудилась, плохо одевалась, мало выходила в свет, на приемах всегда робела и держалась в тени, и знакомые моей матери приводили меня в пример того, как не надо».

Но она была не просто ходячим предостережением. Матери не хотели, чтобы их дочери общались с ней, а то вдруг дурной пример окажется заразителен. Пока Лили не прославилась и не стала любимицей общества, многие родственники, можно сказать, подвергали ее остракизму. Но это Лили не волновало. Она не особенно стремилась в их компанию, да и в любом случае друзей у нее хватало. У нее были особенно близкие отношения между ней и двумя старшими сестрами – Генриеттой (Неттой) и Мэриан. Нетта вышла замуж за двоюродного брата Эрнеста Франклина, партнера ее отца по банку. Мэриан осталась одинокой и неустанно помогала Нетте в ее труде. Все три дожили до глубокой старости. Лилиан было почти девяносто, когда она умерла, Мэриан – девяносто шесть, а Нетте – девяносто семь. Все три превратились в любимый атрибут лондонской сцены. Часто можно было видеть, как их неразлучная троица едет в Шаббат на утреннюю службу в Неттином «роллс-ройсе» с шофером, три дородные, очень старые, очень английские леди с морщинистыми лицами, в больших соломенных шляпах, все три глуховаты, так что обращаются друг к другу в полный голос. Сестры понимали друг друга с полуслова и даже молча и ставили перед собой одни и те же цели. Все три преданно служили Либеральной синагоге и активно помогали в клубе Лили.

Лили впервые занялась общественной работой в семнадцать. В девятнадцать она основала Западно-центральный клуб для девочек, сняв под него несколько комнат. Когда клуб разросся, она перебралась в помещение побольше, и клуб продолжал расти и в ее последние годы насчитывал более тысячи членов.

Девочки и девушки смотрели на нее с обожанием. «Я нашла к ним очень простой подход, – сказала она, – такое же дружелюбие, с которым девочки относятся друг к другу, и они щедро платили мне любовью».

Она открыла свой клуб еще при Виктории, но ее мировоззрение не назовешь викторианским, кроме разве что оптимизма и веры в прогресс. Она верила, что мало какое зло нельзя исправить с помощью образования, сострадания и тарелки горячего супа. Ее подопечные родились в бедных семьях и убогих трущобах. Они вышли за рамки и культурные традиции гетто; они потеряли многое из того лучшего, что было в жизни еврейской общины, но не попали под более здоровое влияние английской. Лили не была шовинисткой и ни за что не выразила бы это такими словами, но она верила, что англичанка с еврейскими принципами – вот высочайшая форма нравственного существа, и ее клуб, который после 1919 года превратился в поселок, ставил целью соединить все, что она уважала в иудаизме, со всем, что обожала в Англии. И она добилась необычайного успеха.

В наше время группа людей считает, что какая-то другая группа по самой своей природе «лучше» их, но в то время рабочий класс думал именно так, так думали и евреи; так что спустя столько лет нам трудно понять, какими глазами на эту женщину, леди, дочь барона, племянницу баронета, сестру одного министра и кузину другого, смотрели евреи из рабочего класса, с которыми она общалась. Если бы простой раввин сказал им, что приблизилось Царствие Небесное, это была бы проповедь, а вот если нечто подобное поведала бы им уважаемая Лили Монтегю, похоже, она знала это из надежного источника. Нельзя сказать, что она старалась сохранять дистанцию и держалась отчужденно – совсем наоборот, но само ее положение и связи как бы усиливали другие ее качества и придавали авторитет ее наставлениям. И не только среди лондонской бедноты, но и среди американских богачей, когда она с выступлениями проехала от берега до берега по либеральным еврейским общинам Америки. Члены ее клуба, повзрослев, присылали к ней своих дочерей, а потом и внучек. Она была для них словно вторая мать, советница, последняя инстанция в любом семейном конфликте. Среди них она занимала такое же положение, что хасидский раввин среди своих учеников.

Вечерние занятия в своей «колонии» она начинала с молитвы. На этом она не остановилась и основала синагогу, и через нее в либеральное течение влился новый поток членов. Все это она делала не как миссионер, стремящийся оторвать людей от ортодоксального иудаизма – хотя ортодоксы шептались, что она занимается именно этим, – но ради того, чтобы принести веру тем, кто ее не имел.

«Еврей без религии, – писала она, – человек предосудительный и представляет настоящую опасность для общества». Более того, она считала, что нерелигиозный еврей не имеет права называться этим именем. Именно поэтому она выступала против сионизма, который ошибочно считала в первую очередь политическим течением.

На первый взгляд, ее синагога в Блумсбери с массивным коринфским портиком выглядела как бедный филиал солидного либерального храма в Сент-Джонс-Вуде, но в действиях Лили ни на йоту не было снисходительного покровительства. В Блумсбери ей было уютнее, чем в Сент-Джонс-Вуде, и женщины рабочего класса из первой были ей куда ближе, чем надменные вдовы из второй. В концу ее жизни оба течения в движении за либерализацию, богатых и бедных, которые давно уже текли параллельно, начали сливаться воедино. Богатые немного обеднели, бедные значительно поправили свои дела, и, если сегодня зайти в либеральную синагогу в лондонском пригороде, там трудно будет отделить отпрысков Сент-Джонс-Вуда от сынов Блумсбери.

Она была среди первых женщин Великобритании, ставших мировым судьей, и сначала заседала в магистрате Сент-Панкраса, а потом стала председателем Вестминстерских магистратов. Ее день начинался с того, что она выслушивала перечень правонарушений, совершенных бесконечной вереницей проституток. Ее вера во внутреннее благородство человека, по-видимому, должна была подвергнуться серьезному испытанию, но Лили горячо интересовалась личной историей ответчиков, посещала некоторых из них дома или в тюрьме, посылала им книги и подарки. Она была одной из немногих мировых судей, к которым шел нескончаемый поток писем от поклонников из тюрем и исправительных заведений.

«Я не специалист по моде», – как-то раз призналась она, и, пожалуй, это сказано слишком слабо. Она обычно одевалась в то, что носили еще во времена ее юности – да и тогда не было особенно модным, но из ткани хорошего качества, а так как ее одежде не было сносу, то она носила ее вечно. У нее не было машины, она редко брала такси и обычно ездила на автобусе или метро или ходила пешком с увесистым портфелем в одной руке, стопкой бумаг под мышкой, чуть ссутулившись, в туфлях на плоской подошве, шагая тяжелой, целеустремленной походкой. Она походила на знатную даму на мели, каких было много в Бейсуотере, и таксисты частенько останавливались рядом и предлагали бесплатно подбросить ее, но, как правило, она не соглашалась. Ее племянники и племянницы, взиравшие на нее со смесью нежности, восхищения и досады, хотели купить ей машину, пытались дарить ей одежду и уговаривали уехать в отпуск, но она от всего отказывалась. Когда во время войны она потеряла часы, она не позволяла родным купить ей другие. А чтобы сделать ей хотя бы самый скромный подарок, им приходилось строить целые заговоры.

Она верила, что Шаббат – это величайший дар иудаизма человечеству, и соблюдала его со всем педантизмом. В старости она соглашалась, чтобы сестра довезла ее до синагоги на своем автомобиле, но по менее важным делам ни за что не садилась в машину. В конце жизни по пятничным вечерам она приходила в гости к друзьям в Род-Лодж в Бейсуотере, и перед ужином они всегда читали из Писания. Сам Шаббат она проводила в чтении, размышлениях и молитве.

Она придерживалась кашрута и, по существу, несмотря на все свои либеральные убеждения, была куда ортодоксальнее в соблюдении религиозных норм, чем ее родные – прихожане Объединенной синагоги, занимавшие в ней высокое положение. И в годовщину смерти ее родителей она шла в их синагогу на Сент-Питерсберг-Плейс и читала кадиш – поминальную молитву.

Ее жизнь состояла не из одних молитв и фимиама. Она любила хорошую музыку, литературу, биографии. Она любила цветы, и, когда однажды заикнулась в этом в какой-то своей речи, приверженцы опустошили цветочный отдел универмага «Хэрродс» и завалили цветами ее крыльцо. Как и сестры Мэриан и Нетта, она была заядлой спортсменкой, любила крикет и теннис, и всех троих часто видели на стадионах Лордс и Уимблдон в больших шляпах, с солнечными зонтиками в ряду других дам в аналогичных нарядах. Вид у них был настолько внушительный и грозный, что, глядя на них, трудно было признать, что империи больше не существует.

К концу жизни Лили стала оглядываться на свой жизненный путь с некоторым разочарованием. Она считала либеральный иудаизм не вызовом ортодоксальному, а другим путем в Царство Небесное для тех, кто, как она, не мог заставить себя идти по старому, и на первых порах были надежды, что благодаря ей произойдет перелом в еврейских массах и они станут меньше отходить от религии. Но после первого сдерживающего эффекта отход продолжился, затем усилился, и с возрастом ей стало казаться, что вокруг нее умирают не только друзья, но и вера. Женщине, родившейся в Англии времен Гладстона, нелегко было приспособиться к миру Гарольда Макмиллана[72] под девизом «вам никогда не жилось так хорошо». Более того, ее евреи ассимилировались и интегрировались в местное общество, но она чувствовала, что ее евреи уже не те, да и ее Англия уже не та. Еще в молодости у нее случались моменты, когда рушились ее иллюзии. «Любопытный факт, – сказала она, – молодежь вокруг нас гораздо больше жалуется на усталость, чем мы, старики». Сама она не знала устали и не рассчитывала на покой даже в ином мире. «На смерть, – говорила она, – надо смотреть как на новую возможность приносить пользу и в вечной жизни».

Это могло бы стать ее эпитафией.

Глава 19

Эдвардианцы

У Макса Бирбома есть карикатура: пять фигур стоят в вестибюле Букингемского дворца вскоре после восшествия на трон Георга V. Все в вечерних костюмах. Все чего-то с опаской ждут. У всех огромные носы и гротескный вид. Все они евреи – Эдвард Лоусон, Эрнест Кассель, Артур Сассун, Альфред и Леопольд де Ротшильд. «Нам здесь будут рады, как раньше?» – думают они.

Все пятеро были друзьями и конфидентами Эдуарда VII. Он обедал у них в домах, стрелял куропаток на их охотничьих болотах, загонял оленей в их лесах, ночевал в их особняках, и все они тоже бывали гостями в Букингемском дворце. Но Эдуард умер, и королем стал Георг. Будут ли им рады во дворце, как раньше?

Прошло немногим более полувека с тех пор, как британские евреи полностью эмансипировались, но и после того, как пали официальные преграды, остались стоять социальные. Евреи, пусть даже самые ассимилированные, культурные, влиятельные или богатые, по викторианским понятиям всегда оставались евреями, всегда были слегка подозрительны и зловещи, все так же оставались чужими. К концу правления Виктории евреи заседали и в палате общин, и в палате лордов, но их не было при дворе – пока Эдуард не открыл для них дворцовые ворота.

Его поведение удивило сородичей-монархов в Европе и вызвало негромкий ропот даже в самой Англии. Карикатура Бирбома – всего лишь один пример, были и другие. «Король в роли короля, – замечала одна видная фигура лондонского общества, – гораздо полезнее, нежели раньше в роли принца Уэльского. Он человек способный, но вот вокруг него вечно трется компания евреев и типов со скачек». Евреи и типы со скачек – это нередко были одни и те же люди.

Как-то раз к королю заглянул один епископ и обнаружил веселое экуменическое сборище: «Я пришел, когда все пили чай… любопытный винегрет. Два еврея, сэр Энтони де Ротшильд с дочерью; бывший еврей Дизраэли; римский католик полковник Хиггинс и итальянская герцогиня, ныне англичанка, с дочерью, воспитанной в католичестве, а теперь обратившейся в протестантство; ассортимент молодых лордов и епископ.»

Эдуард отчасти разделял глубокую привязанность своей матери к Дизраэли, и теоретически возможно, что из-за этого был расположен к евреям в целом, однако самое простое объяснение состоит в том, что принц оказался человеком более широких взглядов и терпимым. Он выбирал людей ради них самих, а не ради их предков. Его не так интересовали убеждения человека, как его характер, не так его происхождение, как его оригинальность.

В 1869 году Виктория отказала Лайонелу де Ротшильду в пэрстве, потому что он нажил состояние на иностранных займах и удачных спекуляциях. Ко времени Эдуарда такие соображения уже не были препятствием. Более того, иностранные займы позволили Лондону занять господствующее положение на финансовом рынке. Капитализм и капиталисты достигли своего апогея, и приближенные к Эдуарду евреи были среди них одними из первых. Они отличались исключительной щедростью – можно сказать, эта необыкновенная щедрость была их характерной особенностью. Они были прекрасными охотниками и наездниками; они владели большими поместьями и великолепными конюшнями; они радушно принимали гостей, но в первую очередь все были непомерно, безумно, неимоверно богаты, а король был очарован деньгами и людьми, которые умели их делать. «Двор принца», как называл его Дизраэли, был открыт для всех талантов, и их талантом были деньги. И то, что они евреи, было не большим недостатком, чем еврейство Сары Бернар, с которой король тоже дружил. На их еврейство смотрели как на эксцентричность, которая так часто встречается у очень богатых и очень талантливых, хотя, конечно, оно не было и преимуществом.

Многие евреи, понимаясь по социальной лестнице, как и раньше, отказывались от своей веры ради пользы дела, нередко вместе с родовой фамилией, и в тех случаях, когда отказ не был сознательным выбором, это казалось естественным ходом вещей.

Эдвард Лоусон при рождении получил имя Леви. Он был сыном лондонского печатника, который приобрел «Дейли телеграф» в уплату просроченного долга, взял фамилию Лоусон и некоторое время жил под именем Леви-Лоусон, пока ему не присвоили пэрство и титул лорд Бернем. Где-то среди всех этих смен фамилий он успел сменить и веру и в 1916 году умер прихожанином англиканской церкви.

Кассель, по словам официального биографа Эдуарда, был «ближайшим другом короля» – этот факт озадачивал многих его современников. Дело не в том, что он был евреем, в конце концов, при дворе были и другие евреи; дело не в том, что он был немец, были там и другие немцы. А дело в том, что он был всем тем, чем не был и не хотел быть король. Марго Теннант, хорошо знавшая Касселя, вспоминала его как человека строгого. «Он не болтал о пустяках», – сказала она, король же не говорил ни о чем другом. Кассель терпеть не мог сплетни, король их обожал. Кассель был серьезен, король – фриволен. Что же в таком случае их связывало? Есть догадка, что Кассель исправлял несоответствие между доходами и тратами короля.

Общеизвестный факт, что Эдуард влезал в долги. Парламент проголосовал за ежегодное выделение на его содержание 450 тысяч фунтов и 60 тысяч фунтов – на содержание королевы; вдобавок он получал еще 60 тысяч фунтов от герцогства Ланкастер, но расходы на его дворцы и поместья, большую свиту, окружавшую его в частых поездках (за исключением того раза, когда он по-холостяцки украдкой съездил в Париж), его конюшни, лошадей, в том числе скаковых, целые состояния, потраченные на любовниц и проигранные в карты, – все это требовало еще больше денег. Кассель помог ему реорганизовать финансы и буквально выступал в роли его личного брокера. Однако нет никаких данных в пользу того, что он давал деньги Эдуарду или финансировал его эскапады. Ему не было нужды деньгами покупать себе королевскую милость.

Кассель, сын мелкого немецкого банкира, родился в Кёльне в 1852 году. В четырнадцать лет он поступил в фирму Эльц-бахера в качестве клерка, в восемнадцать перешел в лондонскую «Бишофсхайм и Голдшмидт»; в двадцать два стал управляющим банка.

Свой первый миллион фунтов он сделал на строительстве железных дорог в США, Мексике и Швеции и в 1895 году сформировал консорциум, финансировавший строительство Центральной Лондонской железной дороги (будущей Центральной линии). Он также занимался образованием картеля «Виккерс», организовал финансирование строительства Асуанской плотины и развивал обширные территории в дельте Нила под выращивание хлопка. Он стал авторитетом по общим финансовым вопросам и участвовал в основании Национального банка Египта, Национального банка Турции и Государственного банка Марокко.

Благодарные правительства осыпали его почестями за помощь в оздоровлении финансовой ситуации, он был командором французского ордена Почетного легиона, командором шведского Королевского ордена Вазы, обладателем Большой ленты ордена Османие Османской империи, кавалером прусского ордена Красного орла с брильянтами и японского ордена Восходящего солнца.

В 1899 году королева присвоила ему рыцарское звание, а Эдуард назначил в Тайный совет. После этого он получал награды едва ли не каждый год: рыцарь Большого Креста ордена Святых Михаила и Георгия в 1905 году; рыцарь Большого Креста ордена Виктории в 1906 году; рыцарь Большого Креста ордена Бани в 1909 году. Появляясь при полном параде, он чуть ли не сгибался под тяжестью всех своих орденских регалий.

Кассель, хотя по его виду этого никак нельзя было сказать, имел склонность к загородным занятиям, которая усилилась под влиянием Эдуарда. Он был бесстрашным наездником, любил охоту и другие деревенские развлечения. В 1894 году он завел собственного скакового жеребца, но тут интуиция его подвела, в отличие от банковских вопросов. Ближе всего к главному призу он подобрался в 1914 году – второе место в Дерби заняла его лошадь с крайне неудачной на тот момент кличкой Габсбург.

Кассель любил Англию, но в своей родной Германии видел некоторые достойные восхищения качества и считал, что они могли бы принести пользу и Великобритании. Многие выдающиеся англичане, например лорд Холдейн, разделяли его мнение. Он мечтал синтезировать все лучшее в британской и немецкой культуре и в 1911 году пожертвовал 210 тысяч фунтов на создание британско-германского фонда. Его мечта погибла в Сараево, и в годы войны, когда обострилась германофобия, ему это припомнили. Его лояльность Британии поставили под вопрос. Кое-кто требовал лишить его орденов и вычеркнуть его имя из списка тайных советников. Георг V и его министры не поддавались давлению. При нем остались и ордена, и членство в Тайном совете, но пережитое не прошло для него даром. Кассель умер в 1921 году, оставив 7 551 608 фунтов стерлингов.

Касселя Эдуарду представил их общий знакомый – барон Морис де Хирш, наживший огромное состояние на железных дорогах в России, на Балканах и в Турции. Он устраивал приемы с таким размахом, что рядом с ним даже Ротшильды смотрелись бы скрягами. Хирш познакомился с Эдуардом в Париже и в 1891 году пригласил его погостить у него в Санкт-Йохане, поместье с охотничьими угодьями в Венгрии. Принца Уэльского, кем тогда был Эдуард, в Лондоне предупреждали, что Хирш – персона нон грата при австрийском дворе, и по прибытии в Вену ему настоятельно напомнили об этом, но принц со своей свитой, включавшей леди Рэндолф Черчилль, лорда Дадли, сэра Эрнеста и леди Кассель и Артура Сассуна, продолжил путь на восток, как и планировалось. В Санкт-Йохане охота велась в не виданном более нигде масштабе. За пять дней загона они перебили более 11 тысяч голов дичи.

Помимо венгерского поместья, у Хирша была недвижимость в Бельгии, Германии, Австрии и Франции, и дом в Англии он приобрел как будто чтобы пополнить коллекцию. С подачи Эдуарда он занялся скачками и добился в них, как и в большинстве других своих предприятий, поразительного успеха. Только за один год (1892) его кобыла Ла Флеш выиграла Кембриджшир, «Тысячу гиней», Оукс и Сент-Леджер.

Барон Эккардштейн, германский посол в Лондоне, увидел в Хирше странную смесь скупости и щедрости. Как-то раз он был свидетелем того, как тот препирался с кебменом из-за шестипенсовика под проливным дождем. «Почему бы не заплатить ему и не уйти с дождя? – сказал Эккардштейн. – Вы же простудитесь и сляжете на несколько недель». – «Ну и пусть, – ответил Хирш, и капли дождя стекали у него с носа. – У меня свои принципы».

Он был продуктом трех культур и по временам вставлял в свою речь вперемешку французские, английские и немецкие слова. Однажды в Санкт-Йохане он привел новых гостей на террасу и сказал, делая широкий круг рукой: «А это все sind die Karpaths»[73]. Тогда Эдуард привел еще одного гостя, сделал тот же жест и таким же голосом сказал: «А это все sind die Karpaths». Все засмеялись – кроме Хирша.

В каком-то смысле он был комической, жалкой фигурой, человеком, который худо-бедно проложил себе путь наверх горами денег, тратил целые состояния на то, чтобы исполнять все капризы его блестящих гостей, но вызывал у них скорее насмешки, чем приязнь. Несмотря на его щедрость, в светском обществе он нередко встречал болезненный отпор. Однако в Англии он был другом принца Уэльского и все двери открывались перед ним, и, подобно многим европейским евреям, он стал заядлым англофилом. Да, он играл роль английского сельского помещика у себя в имении или английского магната в Ньюмаркете, но оставался слишком чуждым, чтобы с гордостью называться англичанином. Он надеялся, что хотя бы его единственный сын Люсьен сможет делать это с полным основанием или по крайней мере прочно укоренится на английской почве за счет брака, и подыскивал ему жену среди английских аристократок. С этой целью он как-то пригласил на ужин в «Английское кафе» в Париже Марго Теннант, красавицу и великосветскую даму, дочь лорда Гленконнера и центральную фигуру английского интеллектуального кружка, известного как «Души», и изложил ей свое предложение. «Я хочу, чтобы вы вышли за моего сына Люсьена, – сказал Хирш. – Он совсем не похож на меня, он очень респектабельный и ненавидит деньги; он любит книги и собирает рукописи и другие редкости и очень образован». У Марго были свои амбиции, и она вышла за Асквита. Леди Кэти Лэмтон, к которой он обратился потом, тоже отвергла его предложение в пользу герцога Лидса.

Сам Люсьен вряд ли знал что-то об этих переговорах; но к Марго он определенно не питал особой симпатии. Это был худощавый, замкнутый юноша, который интересовался науками и терпеть не мог высший свет, скачки, охоту и все сопутствующее. Он умер в 1889 году в возрасте тридцати двух лет.

У Хирша были внебрачные дети, и как раз один-то из них и приблизил отца к исполнению заветной мечты. Это был Арнольд де Форест, он получил образование в Итоне и Оксфорде и избрался в парламент от Уэст-Хэма от либеральной партии. В 1913 году, несмотря на поддержку Ллойд Джорджа и Уинстона Черчилля (или, может быть, из-за нее), он проиграл в пользу консервативного кандидата. После войны уехал из Англии, поселился в Лихтенштейне как граф Бендерн и умер у себя в доме на Ривьере на Кап-Мартен в 1968 году.

Хирш умер в 1896 году, оставив состояние в 30 миллионов фунтов, одно из самых крупных в истории. За свою жизнь он раздал больше 10 миллионов, включая 8 миллионов на переселение еврейских иммигрантов из России в Америку. Он был богаче Ротшильдов, происходил из более благородного рода, тратил больше, принимал щедрее, но так и не смог стать полноправным членом высшего общества; там, где Ротшильды просто шли, он пробивал себе дорогу. При этом он сам недолюбливал пробивных личностей. «Все наши беды от того, что евреи слишком высоко целят, – как-то сказал он. – У нас слишком много интеллектуалов. Моя цель в том, чтобы отучить евреев от склонности везде пробиваться. Не надо им делать такой большой прогресс. Из-за этого нас все и ненавидят».

Хирш не был интеллектуалом, как и принц Уэльский. Как и он, Хирш обожал скачки, охоту, спорт. Было в нем что-то яркое и легкое, что, по-видимому, привлекало Эдуарда, но главным из его привлекательных качеств – и он сам это прекрасно понимал – было богатство и еще более готовность им делиться. Он одолжил Эдуарду 600 тысяч фунтов, которые, по словам биографа Хирша, тот так и не вернул.

Кассель добился успеха там, где потерпел неудачу Хирш, и занял уверенное место среди английской аристократии; но ведь и в Англию он перебрался, когда был гораздо моложе. Он женился на девушке из хорошей семьи с севера; его дочь вышла замуж за аристократа; его внучка Эдвина вышла за родственника – лорда Маунтбаттена, кузена Георга VI и дядю принца Филипа. Кассель женился на христианке, воспитал в христианстве единственного ребенка и умер католиком – согласно последней воле его жены. Если иудаизм как-то и интересовал его, он молчал об этом. В 1908 году, когда король собирался с государственным визитом в Россию, братья Ротшильд попросили его вступиться перед царем за угнетенных собратьев евреев. К нему обращался и Кассель, желая, чтобы тот представил его царю в связи с предполагаемым займом.

Если близкая дружба короля Эдуарда с Касселем вызывала разнотолки, то о его связях с Сассунами ничего не говорили, ибо они прекрасно вписались в его круг как самые настоящие эдвардианцы. В них была броскость, пышность, расточительность, вульгарность эпохи. Если в прошлом поколении они были никто и нигде, кланом зажиточных купцов с Востока, то в следующем они появились везде, в Итоне, в Оксфорде, в парламенте с орденскими лентами и при королевском дворе. И их возвышение тем более удивительно, что они не просто переменили религию, но и приехали с Востока на Запад. Как видно, они были слишком экзотичны, чтобы выжить в наш более строгий век: сегодня от них практически ничего не осталось.

На Востоке они были «князьями рассеяния». Обычно их называли «Ротшильдами Востока», но не все члены семьи находили это наименование лестным. Их род был древнее, и было бы вернее называть Ротшильдов «Сассунами Запада».

Династию основал шейх Сасон бен Салех, родившийся в Багдаде в 1750 году, главный банкир местного паши и глава местной еврейской общины – древнего поселения, уходившего еще во времена Навуходоносора. В целом иудеи и мусульмане жили дружно, но после правления ряда жадных пашей жизнь стала невыносимой для состоятельных евреев. Сассуны, относясь к самым состоятельным, пострадали сильнее других, и многие из них перебрались восточнее в Персию, Индию, в том числе и второй сын бен Салеха Давид. Большая часть семейного богатства была потеряна во время бегства, зато они сохранили свою коммерческую жилку и быстро обосновались на новых местах.

Давид поселился в Бомбее, в богатом, людном порту, и там нашел друзей, занял денег – само его имя помогало наладить связи с восточными евреями – и начал торговать шелком, хлопком, красками и прочими всевозможными товарами. Основная торговля находилась в руках Ост-Индской компании, и Давид ограничивался в основном рынками и базарами, разбросанными по берегам Персидского залива. Он был дважды женат и имел четырех детей от первой жены и девятерых от второй, из них восемь сыновей.

В результате опиумной войны между Британией и Китаем пять китайских портов были открыты для британских торговцев, и Элиас, второй сын Давида, обосновался в Шанхае. В сотрудничестве с отцовской фирмой в Бомбее он стал торговать металлами, муслином, хлопком и пряностями. Активная торговля опиумом в Китае позволила удешевить торговлю и способствовать ее движению на запад. За пять лет Сассуны укрепились по всему побережью Китая и добрались до Японии. Они строили свои верфи и склады, действовали как фрахтовые брокеры и финансировали движение товаров. Переводные векселя Сассунов на английском языке и иврите примелькались всем восточным торговцам.

Старший сын Абдулла остался в головной конторе в Бомбее, но часто в качестве заместителя отца ездил осматривать различные рынки компании в Багдаде, портах Персидского залива и восточнее – в Кантоне, Гонконге, Шанхае и Йокогаме. Других сыновей отец тоже побуждал путешествовать и завязывать контакты с местными купцами или присматривать за конторами и складами компании в китайских портах. Когда кто-то из Сассунов вел дела с их местным представителем, он должен был часто и подробно докладывать обо всем в письмах, доставляемых довольно безалаберной почтовой службой. Сассуны, ведя дела с Сассунами, понимали друг друга с полуслова. Их торговая сеть резко расширилась и упрочилась. За несколько лет, заметил один современник, «серебро и золото, смолы и пряности, опиум и хлопок, шерсть и пшеница – все, что можно перевозить по морю или по суше, почувствовало на себе руку или отметку фирмы „Сассун и компания”».

Когда позднее бизнес превратился в частную компанию, ее деловые интересы были исчерпывающе перечислены в следующих словах: «…торговцы товарами и продукцией любого рода, владельцы пристаней, складов, банкиры, купцы широкого профиля, импортеры, экспортеры и фрахтователи кораблей и судов, страховые и корабельные брокеры, перевозчики, экспедиторы, плантаторы, сельхозпроизводители, акционеры, заводчики и т. д.».

Каждый из братьев, более того, подталкивали к тому, чтобы вкладывать собственные деньги, и они делали это с размахом, в основном в земельную собственность, и приобрели большие участки в Бомбее, Пуне, Гонконге и Шанхае.

Даже после того как сыновья переженились и завели своих детей, семья функционировала как жестко управляемый патриархат. Давид, с его белой бородой, в тюрбане и халате с летящими полами, мог бы сойти за персонажа с картинки из Библии, и его сыновья, хотя не столь экзотического вида, старались не одеваться на западный манер при жизни отца; он считал, что перемена платья – это шаг к перемене веры, и в данном случае оказался прав.

На тот момент они пока еще оставались глубоко религиозной семьей. Их письма, обычно написанные на иврите, начинались с обращения к Богу и заканчивались благословением. Само собой разумеется, весь бизнес закрывался на Шаббат и в соответствующее время суток приостанавливался на молитву. Среди многочисленной прислуги в доме всегда был свой шохет. Для женщин всегда был доступен бассейн для ритуального омовения.

Моисеев закон в традиционном истолковании раввинов со всеми его правилами принимался без каких-либо вопросов, и еврейские традиции давали отцу полную власть над сыновьями. Если он велел им делать что-то, они повиновались и благодаря этому еще больше преуспевали. «Главная причина успеха Давида Сассуна, – сказал его друг-конкурент, – заключалась в том, как он использовал своих сыновей». Стэнли Джексон, написавший увлекательную историю семьи, выразил ту же мысль иными словами: «Он учил их быть хормейстерами, а сам был дирижером».

За старшим Абдулой шел Элиас, который в основном действовал в качестве проконсула отца в Шанхае, потом шли шестеро их единокровных братьев, старший из них прославился под перепутанным именем Сассун Давид Сассун, а также Рубен, Артур, Аарон, Соломон и Фредерик.

В 1853 году Давид натурализовался как британский подданный. Он был неисправимым англофилом, хотя так и не сумел выучить английский язык. Британский флаг развевался над школами Сассуна, которые он открыл в еврейском квартале Бомбея; повсюду висели портреты Виктории, и школьников учили петь «Боже, храни королеву» на иврите, арабском и английском.

К тому времени семейный бизнес разросся до такой степени, что возникла необходимость основать европейский филиал, и Сассун Давид Сассун, третий сын, поехал открывать контору в Лондоне. Он был женат и имел двух детей. В Лондоне он приобрел Эшли-парк – примерно 200 акров парка с тюдоровским особняком, глядящим на Темзу. Тот факт, что он, далеко не самый значительный член семьи, имел возможность жить на такую широкую ногу с каретами и лошадьми, прислугой и в доме, и вне его, подводит нас к выводу, что в 1850-х годах у Сассунов уже было солидное состояние, но свое колоссальное богатство они нажили во время Гражданской войны в США. Блокада южных штатов северными привела к сильному дефициту хлопка, который дал неописуемо мощный толчок индийским производителям хлопка и всем занятым в индийской торговле. Сассуны, однако, не закрыли глаза на тот факт, что эта ситуация временная. Они старались не слишком расширяться и создавать достаточно большие резервы на случай любого кризиса. Когда гражданская война закончилась, весь скопившийся южный хлопок был выброшен на рынок, и Сассуны оказались одними из немногих, кто пережил крах рынка.

Давид умер в 1864 году, оставив, по слухам, около 4 миллионов фунтов. Через несколько лет Сассун Сассун упал замертво в фойе гостиницы «Лангем». Абдулла, или Альберт, как он предпочитал называться, сменил отца в качестве главы компании и был вынужден послать Рубена занять место Сассуна в Лондоне, Артура – в Гонконг, а Соломона – в Шанхай, чтобы освободить Элиаса, который требовался в качестве заместителя Альберта в Бомбее.

Но не к этой роли стремился Элиас. У Альберта были очевидные социальные амбиции. Он хотел войти в Бомбейское законодательное собрание, принимал посланцев двора из Китая и Персии, вращался среди индийской аристократии и часто появлялся на званых вечерах английской колонии в Пуне и Бомбее – а пробиться в английское общество в Индии было куда труднее, чем пролезть в английское общество в Англии, особенно для человека с восточным акцентом и внешностью индийца. Элиас боялся, что его оставят до конца жизни присматривать за лавкой, пока его брат поднимается по общественной лестнице. Так или иначе, он был недоволен ролью заместителя и ушел из компании, чтобы открыть собственное дело «Э.Д. Сассун и Кº». Старая фирма продолжала вести широкую торговлю, новая занималась в основном банковскими делами и недвижимостью. На Востоке хватало места для них обоих. Из двух фирм новая оказалась более успешной, возможно, потому, что ее партнеры в целом не стремились уехать с Востока.

Все более широкие интересы фирмы «Давид Сассун и Кº», получившие новый импульс после открытия Суэцкого канала в 1869 году, потребовали увеличения штата в лондонском офисе, и в должное время к Рубену присоединился Артур, а прибыл он с одной неповторимой ценностью – своей женой Луизой Перуджей.

Альберт и Рубен по заведенному порядку заключили тщательно обговоренные браки с дочерьми известных еврейских семейств с богатым приданым. Из них получились верные жены и любящие матери, но толстые и неуклюжие и не способные привыкнуть к высокому общественному положению мужей. В семье все еще была сильна традиция, общая для иудеев и мусульман, что женщине не полагается играть роли в обществе, и, даже переехав в Лондон, они вели жизнь в своем тесном кружке, на отдельной изолированной половине, на верхних этажах, вдали от людных гостиных и посторонних глаз, словно раскормленные, избалованные животные в каком-то очень закрытом частном зверинце.

«Мы поднялись во владения тети Кейт, – писала в дневнике племянница Рубена, – отличие разительное. Она огромная, с очень белым и румяным лицом, светлыми волосами и в мантилье – и пыхтит над своим кальяном, с которым неразлучна. Ее комнаты заставлены красивыми цветами и всякой всячиной, и вверх-вниз по лестнице ее всегда носят на руках».

Артуру повезло больше. По дороге в Лондон он позволил себе в полной мере насладиться путешествием и в Вене познакомился с Луизой Перуджей. Она происходила из одной из старейших итальянско-еврейских семей, и ее красота затмевала даже ее родословную. Они поселились в большом особняке в Альбертгейте, который быстро стал местом встречи модного Лондона и со временем неизбежно привлек к себе такого представительного гостя, как принц Уэльский.

Новости об их блестящих суаре, званых обедах, изысканных приемах приходили к Альберту с каждой почтой, и каждая подробности звала его в Англию. Он поднялся почти на максимальную высоту, доступную в Бомбейском президентстве. Между индийских евреев он, разумеется, был истинный «лорд Широкая Душа»[74]. Он возглавлял предпринимательское сообщество. Его контакты с Персией и Китаем оказались бесценны для британского правительства, обеспокоенного амбициями России в Центральной Азии и Персии, и в 1872 году за свою службу он получил рыцарское звание.

Он устал от бремени унаследованных обязанностей, синагог, школ, благотворительных заведений, узкого общества Пуны и Бомбея и мечтал если не сравняться с самыми высокими в Лондоне, то хотя бы оказаться там среди равных себе.

В 1875 году он почувствовал, что пришло время уходить. Приближалось его шестидесятилетие. Сыновья и дочери выросли, и даже его внучка Флора, самая красивая и необычная из Сассунов, уже стала молодой женщиной. В семнадцать она вышла за Соломона Сассуна, единокровного брата Альберта, ее двоюродного деда, который был на 18 лет старше ее.

За время пребывания в Шанхае Соломон проявил себя способным человеком, и Альберт привез его в Бомбей, ввел в новую должность, а сам поспешил в Лондон и там поселился неподалеку от Артура в барочном замке в Кенсингтон-Гор. А рядом жил Рубен в великолепном особняке на Белгрейв-сквер. Их анклав вскоре уже мог сравниться с ротшильдовским чуть ниже, на Пикадилли.

Конечно же, став соседями, Ротшильды и Сассуны неизбежно стали и друзьями, а став друзьями, сделались и родственниками. Две семьи сначала породнились через брак Марии Перуджи, сестры Луизы Сассун, с Лео де Ротшильдом, и этим союзом они обязаны ловкому сводничеству Конни Баттерси и Ханны де Ротшильд.

Второй союз между Ротшильдами и Сассунами касался младшего поколения: Эдвард, старший сын Альберта, женился на Алине, второй дочери барона Густава из Парижа. Алина была красавицей, утонченной, весьма образованной и творческой личностью, которой едва исполнилось двадцать лет. Принц Уэльский назвал свою яхту в ее честь. Эдварду Сассуну было тридцать. Он родился в Бомбее, работал в Китае, его кожа была желтоватой, как у всей семьи. С точки зрения Ротшильдов, он был не то чтобы очень выгодный жених, зато капитан территориального добровольческого корпуса Миддлсекса, грациозный, приятный денди с аккуратными армейскими усами и уверенной походкой завсегдатая клуба на Пикадилли. Он влюбился в Алину с первого взгляда и не мог поверить, что она не против стать его женой. Когда стало понятно, что она согласна, он побежал искать для нее какой-нибудь скромный залог своей любви – и нашел жемчужное колье за 9 тысяч фунтов.

Сассуны и сами по себе попали бы в королевское окружение, но связи с Ротшильдами упрочили их место, и они влились в регулярную армию сопровождающих принца, которые разъезжали с Эдуардом по минеральным водам и охотничьим угодьям Европы – Хомбург, Баден, Карлсбад, Мариенбад, а когда листья начинали облетать, перебирались на север, в оленьи леса Шотландии. Артур и неугомонная Луиза, казалось, следовали за ним повсюду, в том числе и в той большой компании, которая сопровождала Эдуарда во время охоты в венгерских владениях Хирша. Рубен, разбитый подагрой, был не так активен, но тоже старался не отставать от принца и однажды организовал на лужайке в Хомбурге пикник для своих – на семьдесят гостей.

Братья также приобрели роскошные виллы в Брайтоне, который тогда уже был приморской столицей. Генри Лабушер, член парламента, радикал, описал его такими словами: «Город на берегу моря в три мили длиной и три ярда шириной, Сассуны с обоих концов и еще один посередине». Принц Уэльский, который любил Брайтон, считал их дома удобными гостиницами, а каждого из братьев – очаровательным метрдотелем, улыбающимся, кланяющимся и скачущим по его малейшему капризу.

Артур также снял охотничий коттедж в Спейсайде в горной Шотландии, скромное местечко по меркам Сассунов, но Эдуард предпочитал его куда более крупным и изощренным жилищам поблизости. Однажды осенью он заявился туда с большой компанией в панталонах и с ружьями, как раз когда Артур отмечал Йом-кипур, святейший день еврейского календаря и, кроме того, день поста.

Артур и помыслить не мог сказать Эдуарду, что сейчас не очень удобно, и предложить заехать в другой день. Он отдал поместье в распоряжение гостей, а сам продолжал поститься и молиться.

Помимо Йом-кипура, братья, по всей видимости, не слишком усердствовали в соблюдении обрядов своей религии. Их радушно приняли единоверцы-сефарды в синагоге на Бевис-Маркс, усадили на почетное место и выбрали в маамад, но эти почести не влекли за собой религиозных обязательств. Как и другие члены Родни, Сассуны считали, что происхождение обязывает их оказывать еврейским структурам покровительство и отдавать им часть своих денег. Но времени они отдавали им очень мало, а что касается сил и души, то и вовсе ничего. Когда Виктория отмечала шестидесятилетие своего правления в 1897 году, Рубен, Артур и сэр Эдвард Сассун вместе с Ротшильдами собрались в Гайд-Парк-Корнер, чтобы поздравить ее от имени англоеврейского сообщества. Они далеко так не активно участвовали в жизни этого сообщества, как Ротшильды. Они не были ни главами общины, ни даже ее представителями, однако английским евреям льстило их положение при дворе, чтобы включить их в делегацию.

История Сассунов – почти классический пример талмудического изречения, гласящего: «Прославить имя значит его погубить», ведь хотя Сассуны заняли высокое положение всего лишь век назад, но уже почти все отошли от иудаизма. Только одну ветвь семьи можно еще считать иудейской в том смысле, который признавал Давид Сассун, и это ветвь, основанная его седьмым сыном Соломоном. Соломона оставили заведовать делами в Бомбее, когда сэр Альберт перебрался в Лондон в 1875 году. Фирма проходила через трудный период. Опиумный рынок сокращался; на финансовом рынке начались резкие колебания курсов индийской рупии и китайского доллара; цены на хлопок продолжали падать, и многочисленные инвестиции компании на территориях вдоль побережья Китая значительно пострадали от Японокитайской войны. Пока в Лондоне братья развлекались, переезжая от одного европейского увеселения к другому, Соломону приходилось решать эти проблемы во влажной духоте Бомбея. Трудности высосали из него все силы, и он умер в 1894 году в возрасте пятидесяти трех лет. Его вдова тут же объявила, что займет его место.

Флоре было тридцать пять, она не имела опыта ни в бизнесе, ни в управлении и плохо понимала мир торговли. Ее образование и воспитание никак не подготовило ее для новой роли, и в конце концов ее пришлось убрать из правления. Ей хватило ума признать, что пытаться вернуть себе власть бессмысленно, и тогда она собрала прислугу и домочадцев и переехала в Лондон в изгнание.

Флора была невысокой, с довольно тяжелой верхней половиной тела, но горделивая осанка придавала ей величавость, не свойственную ее небольшому росту. У нее были темные, сверкающие глаза под тяжелыми веками, круглое лицо, губы отражали решительность и великодушие. Ее пальцы были унизаны множеством колец, порой она надевала слишком много жемчуга, но то, что казалось показушным и вульгарным на любой другой женщине, на ней смотрелось вполне уместно. В поведении ей было присуще внутреннее благородство, и, куда бы они ни приехала, ее встречали словно королеву. В Индии она была совершенно довольна вращаться среди раджей и рани, в Лондоне ее сразу же приняли у себя Ротшильды. Они открыли перед Флорой двери своего анклава на Пикадилли, и она переезжала из особняка в особняк, но не садилась с хозяевами за стол, ведь яства на нем не были кошерными.

Среди окружавших ее лиц всегда был раввин, что-то вроде семейного капеллана, путешествующего вместе с господами, он возглавлял домашние молитвы и играл роль наставника и советчика, с которым она могла размышлять о тонкостях иудаизма. По словам главного раввина Адлера, она была «живым кладезем Торы и благочестия». При этом она умудрилась передать свои взгляды детям и внукам, что, пожалуй, редко случается в подобных семьях. Ее внучка Флора вышла за ортодоксального раввина, а внук Соломон сам стал ортодоксальным раввином.

Думая об активной светской жизни братьев Сассун, нельзя не задаться вопросом: а кто остался в лавке? Кажется, судя по записям, которые вел Артур, их предприятие каким-то образом работало само по себе: «Вчера поехали в контору в 11 часов и пробыли до часа, пока он [Рубен] подписывал письма на иврите и арабском. Пока мы там были, зашел Бишоп, предложил персидский опиум и сказал, что между здешней и гонконгской ценой маржа больше 100 фунтов, так что мы решили, что можно было бы купить небольшую партию и слегка подзаработать. Потом мы поехали в Сандаун с принцем и Розбери на специальном поезде и с огорчением посмотрели, как побили Ладаса. Я поставил на него 40 фунтов и рассчитывал взять 70. В другой раз повезет».

Сассуны часто мелькают в биографиях людей того периода, но, не считая сердечных слов о Луизе, которые встречаются время от времени, мало что из написанного позволяет предположить, что их любили ради самих себя, а не за кормежку. Их раззолоченные кареты и потные суаре стали объектом насмешек.

«Нас затащили аж на обе ночи, – жаловался Артур Бальфур, – на долгий, жаркий, помпезный обед – с бесчисленными сассунскими девицами – кажется, евреев там было большинство, и, хотя у меня нет предубеждений против их народа (совсем наоборот), я начал понимать точку зрения тех, кто выступает против иностранных иммигрантов».

Однако, по крайней мере пока Эдуард сидел на троне, невозможно было закрыть глаза на тот факт, что Сассуны входили в его ближайший круг. Они пользовались положением, которого лишились со смертью монарха.

И тогда пришел новый король, который ничего не знал о Сассунах или, во всяком случае, ими не интересовался. Георг V не был веселым королем. Ему хватало развлечений и в своем семейном кругу, и ему было вполне удобно и в собственных дворцах и поместьях. Нельзя сказать, что Сассуны в один миг превратились в аутсайдеров, но их общественное влияние сошло на нет, и те насмешки, которые раньше произносили шепотом из-за их близости ко двору, зазвучали в полный голос. К тому времени, как титул баронета перешел от Альберта к его внуку Филипу, Сассуны превратились в посмешище, и Филип, хрупкий, экзотичный, манерный субъект с тяжелыми веками, который говорил, слегка пришепетывая, и жеманничал, словно плохой актер, не обладал нужными способностями, чтобы возродить их славу. Он родился в 1888 году одним из двоих детей Эдварда Сассуна и Алины де Ротшильд.

Его сестра Сибил была младше его на шесть лет. Ее дебют в свете состоялся в 1912 году, и она стала гвоздем лондонского сезона. Остроумная, начитанная, прекрасная спортсменка, великолепная охотница, она сочетала в себе горячий темперамент отца с нежной красотой матери. В 1913 году она вышла замуж за лорда Роксэвиджа, офицера Королевского уланского полка, позднее личного адъютанта вице-короля Индии и наследника маркиза Чолмондели, держателя наследственного поста лорда-обер-гофмейстера, который возлагал на него ведущую роль на таких государственных мероприятиях, как коронации, похороны королевских особ и официальное открытие парламентских сессий.

Филип так и не женился, а когда его спрашивали почему, всегда отвечал одинаково: «Я женюсь только тогда, когда найду девушку столь же прелестную и совершенную, как моя сестра». Как почти все Сассуны младшего поколения, он учился в Итоне, но, будучи также и Ротшильдом, он был настолько же важнее. Ему довольно плохо удавались спортивные игры, однако он был не по годам развит в других вещах. Он играл в бридж, как профессионал, со знанием дела рассуждал о еде и винах, искусстве и художниках и имел томный вид человека, усталого от мира, который все видел, все знает и для которого нет ничего нового под солнцем. И если в детстве он всегда казался слишком взрослым, то в зрелом возрасте он казался слишком инфантильным. Гарольд Николсон[75], частый гость во многих домах Филипа, так описывает его в среднем возрасте: «…худощавый багдадец, зубы немного длинноваты, одет в двубортный шелковый синий смокинг и туфли из кожи зебры. Эта. странная, одинокая, не похожая на англичанина, невысокая фигура бродит по просторным залам. Далекий от обычных страстей, трудностей и потребностей жизни, он всегда кажется мне самым нереальным человеком из всех, кого я знаю».

Филип поступил в Крайст-Черч, где запомнился благодаря великолепному гардеробу и столу. Он также участвовал в бистерской охоте и был хорошим наездником, хотя в своем безупречном красном камзоле верхом на безупречном скакуне он походил на фарфоровую статуэтку. На самом же деле он никогда не был ни таким хрупким, ни таким легкомысленным, как казался.

Деньги сыпались на него со всех сторон. Он унаследовал часть дедушкиного состояния размером в 400 тысяч фунтов, часть состояния дяди Рубена в 500 тысяч. Его мать умерла, когда он учился в Оксфорде, и оставила 250 тысяч, которые следовало разделить между ним и его сестрой, а отец, умерший несколько лет спустя, оставил им более миллиона.

Эдвард сменил Альберта в качестве председателя «Давид Сассун и Кº», но не слишком глубоко вникал в дела компании. Филип стал членом правления и получал директорское жалованье, но его положение там было номинальным. Он довольствовался получением дохода от коммерческих предприятий, но больше не желал иметь с ними ничего общего. Его отец заседал в парламенте членом фракции тори от Хита, и в двадцать Филип избрался в том же округе и стал самым молодым членом нижней палаты. Это не было каким-то большим достижением. Хит был родовым владением Ротшильдов, и место в парламенте они приобрели в качестве неофициального quid pro quo за ежегодное пожертвование 12 тысяч фунтов в фонд партии тори.

Оказавшись в палате общин, Филип быстро сменил несколько постов в качестве политического секретаря, сначала при сэре Дугласе Хейге, командующем британскими силами на Западном фронте, потом в качестве парламентского секретаря при министре транспорта и, наконец, в 1920 году при Ллойд Джордже.

Тем, кто недоумевал, почему такой прагматичный политик выбрал себе в секретари человека столь несерьезного вида, лорд Бивербрук давал такой ответ: «Сэр Филип Сассун был блестящим сплетником и заправским льстецом. У него было много домов и гениальные повара». Эту оценку не назовешь справедливой. Ллойд Джордж действительно часто пользовался гостеприимством Филипа – да и, вообще говоря, любым гостеприимством, если оно подворачивалось, но, как недовольно заметил сам Бивербрук в «Людях и власти», Сассун был «проницательным и компетентным советником».

Позднее он стал заместителем министра ВВС, но не добился особого успеха и в конце концов получил полноценный министерский пост – главы министерства общественных работ. Эта должность в правительстве – одна из наименее сложных и, возможно, была создана специально для него, так как сделала его в буквальном смысле слова домоправителем королевских дворцов, включая Вестминстерский, и прочей недвижимости короны. Во время государственных мероприятий он должен был надзирать за сервировкой стола, униформой официантов, ливреями лакеев и выбором убранства. Со всех сторон его ограничивали традиции и прецеденты, но тем не менее он ухитрялся придавать своеобразие публичным мероприятиям страны. Он умер в 1939 году незадолго до начала войны. «Какая потеря для лондонских празднеств, – заметил Чипс Ченнон[76] в дневнике. – Никто не вкладывал в это дело столько яркости и личного характера. Филип был холеный, умный и приятный человек. Добрый, но капризный, веселый, но неуравновешенный, он устраивал приемы почти с восточной пышностью в трех своих довольно утомляющих дворцах и оказывал огромное влияние на определенную часть лондонского общества».

Сэр Генри Ченнон по прозвищу Чипс прибыл в Европу молодым американцем из Чикаго в 1918 году, женился на наследнице клана Гиннесс, поднялся в обществе стремительнее Сассунов и вместе с Филипом образовал корпус новых эдвардианцев, которые крутились вокруг Эдуарда VIII и миссис Симпсон до отречения. Несмотря на слезы, проливаемые сэром Генри над покойным Филипом, он не любил его, возможно, потому, что видел в нем такого же парвеню, каким ощущал себя: «Мы с Филипом не доверяем друг другу; мы слишком много знаем друг о друге, и я вижу насквозь его восточную хитрость со всем его тщеславием».

Он бывал частым гостем во многих домах Филипа, но редко говорил о них без насмешливого презрения.

Порт-Лимпн: «Триумф безвкусицы и вавилонской роскоши с террасами, и цветниками, и нефритовыми бассейнами, и купальнями, и залами в серебре с голубым и оранжевым. Какой-то странный водный курорт для этого страннейшего из зловещих людей».

Трент-Парк: «Дом мечты, идеальный, роскошный, обставленный с экзотическим вкусом, типичным для любого шлосса [замка (нем.)] Сассунов. Однако слуги небрежны, чуть ли не грубы; но и это тоже часто встречается в богатых еврейских домах».

И снова о Лимпне: «Дом большой, роскошный и, честно говоря, безобразный. Хонор сказал, что он похож на испанский бордель».

Филип, наверное, был легкой целью. Хотя задирать миллионеров никогда не было популярным развлечением у англичан, богатые часто придираются к богатым, особенно к очень богатым. По английским понятиям Филип был выскочкой, а выскочки всегда были объектом нападок для других выскочек. Как его родной дед и двоюродные деды, Филип слишком торопился угодить и в присутствии королевских особ от прилива восточной крови готов был чуть ли не пасть перед ними ниц в приступе подобострастия. Когда он подарил принцу Уэльскому какие-то садовые растения, прислал не только сами растения, но и садовника – в этой детали все Сассуны. Наконец, он так и не смог примириться со своим еврейством, возможно, потому, что вращался в кругах, подспудно, если не откровенно, антисемитских. Ему хотелось производить впечатление, будто он парс. Он мог убедить широкую публику в том, что не еврей, он мог убедить Геринга, который как-то принимал его у себя в загородном пристанище; но не сумел убедить своих друзей. «Хоть он и был евреем, – писал Ченнон, – евреев терпеть не мог». Эта ненависть, возможно, тоже отчасти происходила из его желания угодить, быть таким же, как все, из его потребности в признании.

Отколовшаяся ветвь семьи во главе с Элиасом Сассуном была не столь экзотической, но основанная им фирма коммерчески оказалась более успешной. Альберт, а после него Эдвард руководили делами «Д. Сассун и Кº» из Лондона. «Э.Д. Сассун и Кº» управлялась старшим сыном Элиаса Джейкобом из Бомбея. Он был самым крупным работодателем в провинции, и построенные там заводы Джейкоба Сассуна были крупнейшими из аналогичных предприятий в Азии. В 1909 году он стал баронетом за услуги, оказанные государству. Он расширил владения своей компании и в 1909 году основал акционерное общество Eastern Bank Ltd. с головным офисом в Лондоне и филиалами в Багдаде, Бомбее и Сингапуре и в конце концов по всему Востоку.

Джейкоб являл собой меланхолическую фигуру, вечно в тревоге за собственное здоровье и в страхе перед слепотой, а также в переживаниях за здоровье жены. У них был один сын, который умер в младенчестве. Когда Джейкоб скончался в 1916 году, титул перешел от него к его брату Эдварду Элиасу, а от того – к его племяннику Виктору в 1924 году. Его имущество, поделенное поровну между тремя братьями, чрезвычайно их обогатило. Альберт, Рубен и Артур каждый оставили примерно по полумиллиону фунтов. Эдвард оставил более 1 миллиона. Когда сын Элиаса Майер умер в 1924 году, он оставил 28 миллионов долларов (завещание было официально утверждено в Гонконге).

Виктор стал Сассуном новой марки. Его родители были родом из Индии, состояние – из Китая, сам он родился в Неаполе, учился в Хэрроу и кембриджском Тринити-колледже, объездил чуть ли не весь обитаемый земной шар и умер в Вест-Индии. Его отец и дядя Майер умерли друг за другом в течение нескольких дней. Другой дядя, Давид Элиас, неисправимый распутник, посвятил всю свою жизнь и деньги непрерывным эскападам в самых шикарных веселых домах Европы, и какое-то время казалось, что Виктор пойдет по его стопам. В молодости он хотел жениться на христианке, но родители не желали и слышать об этом – их ветвь семьи не так ассимилировалась, как другие, – и Виктор утешился быстрой сменой любовниц. Он был красив, весел, дерзок, очень богат, и сегодня его сравнивали бы с Джеймсом Бондом. Больше всего его увлекала скорость во всех ее проявлениях: быстрые компании, быстрые женщины, быстрые лошади, быстрые машины, быстрые самолеты. Он был одним из основателей Королевского аэроклуба. Как многие холостяки, ведущие подобную жизнь, порой забывал о том, что время не стоит на месте, и возраст внезапно встал на его пути в 1914 году, когда Виктор хотел поступить добровольцем в воздушные силы военного флота, но узнал, что в тридцать три он уже слишком стар и не годится для службы. Однако его взяли в качестве наблюдателя, но и эта карьера резко оборвалась спустя три месяца, когда Виктор попал в аварию, сломал обе ноги и провел восемь месяцев в гипсе. Из-за этого одна нога у него стала короче другой, он сделался калекой и ковылял, опираясь на две палки, превозмогая боль. В конце жизни ему приходилось передвигаться на инвалидной коляске. Если его травмы и имели какой-то эффект, то лишь сделали его более привлекательным для женщин; он явно стал более ненасытен. Говорили, что Филип не женился, потому что недостаточно любил женщин, а Виктор – потому что любил их слишком сильно.

Когда он сменил отца во главе компании «Э.Д. Сассун», кое-кто сомневался, по силам ли ему такая ноша.

Оказалось, что по силам. У Виктора была лучшая деловая хватка в семье. Он также был прекрасным администратором, но на его долю выпал печальный жребий – попрощаться с огромными предприятиями, построенными его семьей на Востоке. Он не сочувствовал индийскому национализму, не видел будущего для своей фирмы в Индии и в 1943 году продал заводы Сассунов за 4 миллиона фунтов, а позднее ликвидировал и другие индийские активы. Меньше ему повезло с китайскими активами, которые он расширил в конце 1920-х, приобретя Cathay Land Company и построив новый офис и торговые места, а также роскошный отель «Катай». В 1945 году эта собственность оценивалась в 7 500 000 фунтов, но, когда коммунисты двинулись на запад от Юннаня, европейцы по всему Китаю стали бешеными темпами избавляться от тамошней собственности. Виктор включился в гонку несколько запоздало и сумел выручить только 1 400 000 фунтов, прежде чем занавес закрылся. Остальное пришлось списать как убытки.

За этот период он перегруппировал свои активы и сделал значительные вложения в добычу угля, промышленность и собственность в Латинской Америке и Вест-Индии. Он открыл филиал на Багамах, чей климат и налоговые законы находил весьма удобными.

Виктор всегда питал страсть к скачкам, которые смог позволить себе только после смерти отца. Он начал с того, что перекупил конюшни мистера Гокулдаса, индийского хлопкового магната, у которого в Индии тренировалось более ста лошадей и еще несколько в Англии. Далее он приобрел жеребцов и кобыл, конюшни в Кингсклере и знаменитый конезавод лорда Дерби в Торнтон-ле-Стрите. К концу жизни он владел семью конюшнями и чистокровными скакунами на полтора миллиона фунтов.

В 1925 году, когда Индия проходила через экономический кризис и рабочие предприятий Сассунов бастовали против предстоящего сокращения зарплат, он выложил 110 тысяч на частный ипподром в Пуне. Скачки в Пуне, однако, были лишь мелким развлечением. Он положил глаз на английскую классику. «Есть только один народ, более великий, чем евреи, – любил он повторять, – и это Дерби»[77].

Впервые он попытал удачу на скачках в 1929 году с лошадью Жаркая Ночь, которая пришла второй. Когда в 1953 году сделал новую попытку, он построил ипподром такого размера и за такие деньги, что математическая вероятность фактически гарантировала ему победу, и он победил с лошадью Пинза и жокеем Гордоном Ричардсом. С тех пор его лошади прославили фамилию Сассун, чего не было со времен Эдуарда VII. Он выиграл Дерби в 1957 году с Крепелло, который также взял и «2000 гиней». Когда на следующий год его Заезженный принес ему третью победу в качестве аутсайдера, шедшего 18 к 1, Дерби предложили переименовать в Сассун.

К тому времени на ипподромах повсюду уже появились телевизионные камеры, и каждый раз на телеэкране, когда Виктор вел очередного победителя в стойло, он, несмотря на радостную и торжествующую улыбку, ставшую его фирменным знаком, казался все старше и сутулился все ниже. Возбуждение скачек подрывало его здоровье. Победы 1957 года обернулись легким сердечным приступом, а на следующий день он свалился больным в Аскоте. С тех пор он находился под постоянным медицинским уходом, и его везде сопровождала медсестра Ивлин Барнс, красивая тридцатилетняя блондинка из Техаса. 1 апреля 1959 года он объявил, что они собираются пожениться. «В конце концов, – сказал он одному другу, – семьдесят семь лет холостяцкой жизни дают возможность приобрести достаточный опыт, чтобы выбрать себе хорошую жену». Они заключили брак в регистрационной конторе без пышных церемоний.

Он все еще был подвижен, но возил с собой столько медицинского оборудования, что хватило бы на целую больницу, – палки, костыли, инвалидную коляску, шприцы, лекарства и баллоны с кислородом.

В четвертый раз Виктор выиграл Дерби со Святым Падди. Ага-хан получил пятый по счету приз, и Виктор надеялся побить этот рекорд, но в 1961 году решил не участвовать в скачках и умер через два месяца от очередного сердечного приступа. Ему было восемьдесят.

Виктор был одним из членов-основателей международного клуба путешествующих толстосумов, престарелых плейбоев, состоящих из греческих судовладельцев, техасских нефтяников, крупных застройщиков, безродных миллионеров, героев светской хроники с обоих берегов Атлантики. Для мира 1945 года они были тем же, чем эдвардианцы были для Европы до 1914 года, с тем исключением, что им уже не требовалось покровительство короля. Порой в их компанию затесывались свергнутые князьки вроде Ага-хана, графы, баронеты, но к тому времени миллионы уже сами по себе стали признаком аристократии. Они уже не нуждались в королевском авторитете.

Но были и такие Сассуны, которые довольствовались более скромным местом в обществе.

Когда Сассун Давид Сассун из Эшли-Парка упал замертво в фойе отеля «Лангем» в 1867 году, он оставил вдову, двоих сыновей и дочь.

Первый сын счастливо или по меньшей мере удачно женился на Луизе Гинцбург, дочери барона Горация Гинцбурга, русского дворянина германского происхождения, который к тому же оказался и евреем.

Второй сын Альфред женился на иноверке. Его жена Тереза Торникрофт была симпатичной, уравновешенной англичанкой из хорошей семьи, но это не утешило его мать, которая была вне себя от горя. Подобные мезальянсы пока еще нечасто случались даже у Ротшильдов. Для Сассунов же они были неслыханны. Она ругалась, рыдала и в порыве неистовства побежала в синагогу и перед открытым ковчегом прокляла сына, его невесту и их детей. Альфред, заявила она, отныне для нее мертв, и она не позволит произносить в своем доме его имя.

Через несколько лет, однако, сестра Альфреда последовала его примеру и вышла за Фредерика Бира. Только она сделала и еще один шаг. Альфред заключал брак в регистрационной конторе, Рейчел же обвенчалась в церкви.

Фредерик унаследовал 20 тысяч в год от отца и несколько газет, включая «Обсервер». У него всегда было слабое здоровье, и во время брака он страдал неизвестной болезнью, в которой позднее распознали первые признаки паралитического слабоумия.

Рейчел взяла на себя управление «Обсервером» и в 1893 году купила «Санди таймс» и управляла ими, как двойной упряжкой, пока едва не разбила. Это была воспитанная, хорошо образованная, чрезвычайно умная женщина, но с больным мужем на руках, так что и одной газеты было бы вполне достаточно. Руководить сразу обеими оказалось невозможно, а когда Фредерик в конце концов упокоился в 1903 году, она лишилась рассудка и была помещена в психиатрическую лечебницу, где и умерла в 1927 году.

История Альфреда менее трагичная, но тоже не совсем счастливая. Страстная любовь, которую он питал к Терезе, продлились недолго, как будто проклятия его матери не прошли даром для них обоих. После многих ссор и взаимных упреков он в конце концов бежал с лучшей подругой Терезы и нашел с любовницей то счастье, которого ему не хватало в браке.

Он оставил жене небольшой сельский дом среди невозделанных полей, содержание, хотя и значительное, но небольшое по меркам Сассунов. У них было трое детей: Майкл, Зигфрид и Хамо. Майкл эмигрировал в Канаду и стал ремонтником на заводе по изготовлению рыбных консервов. Хамо погиб в Галлиполи. Зигфрид позднее прославился как поэт.

Зигфрид воспитывался в доме матери в Уилд-оф-Кент, вдали от барочных дворцов своих кузенов, и там в его душе запечатлелись картины, которые он отразил в стихах в последующие годы: поля хмельника и сады, густые заросли и зеленые луга, охотники и гончие, топот копыт на пружинящей земле: «Воспоминания в воспоминаниях; эти красночерные и черно-коричневые всадники сегодня возвращаются ко мне незваными, принося с собой запах зимней свежести с лесов и полей».

Читая Зигфрида Сассуна, можно понять, насколько его кузены отгородились от реального мира и реальных людей и сколько они упускали.

Глава 20

Вести с Сиона

5 июля 1902 года среди обычного потока банкиров и брокеров в Нью-Корте лорд Ротшильд приметил необычного персонажа, высокого, прямого, с черными волосами, темными пронизывающими глазами и густой черной бородой – величественную фигуру с внешностью ухоженного пророка. Это был доктор Теодор Герцль, президент Всемирной сионистской организации.

Герцль был высококультурным венским евреем, блестящим журналистом, романистом и драматургом, обаятельным и талантливым любителем в литературе, который далеко ушел от своего еврейского происхождения и со временем вовсе исчез бы из народной памяти, подобно многим его венским друзьям и современникам.

В Вене, как и во всей Центральной Европе, буйствовал антисемитизм, и какое-то время Герцль обдумывал идею массового перехода в христианство в качестве решения еврейского вопроса. Однако в первую очередь он возлагал надежды на социальный прогресс. Издевательства, переживаемые евреями в Восточной Европе, можно было объяснить русским варварством, а враждебность к ним в Центральной Европе – германским консерватизмом. Но если обратить взгляд на Запад, на Францию и Англию, то там можно увидеть евреев, которые мирно уживались с соседями, поднимались до высоких постов и неплохо преуспевали. Блага, доступные евреям сегодня в Англии и Франции, будут доступны евреям в Германии завтра, а евреям России – послезавтра. Во всяком случае, так он считал.

В 1891 году, когда Герцлю было тридцать один, его назначили парижским корреспондентом венской либеральной ежедневной газеты «Нойе фрайе прессе», и он открыл для себя, что Франция, по крайней мере в еврейском вопросе, вовсе не тот образец прогресса, которым он ее воображал. Он видел нападения на евреев, слышал антиеврейские наговоры, был свидетелем антисемитских демонстраций. Потом арестовали, судили и разжаловали капитана Альфреда Дрейфуса по обвинению в государственной измене. Герцль был убежден в невиновности Дрейфуса, которую и подтвердили дальнейшие события, и в том, что он пал жертвой желания своего начальства прикрыть собственные махинации. Евреи снова стали козлами отпущения, как бывало испокон веков. А если это возможно в республиканской, современной, цивилизованной Франции через век после провозглашения Декларации прав человека, заметил Герцль, где же еще есть будущее у евреев? Нигде, кроме еврейского государства, убедился он.

К аналогичному выводу пришел и немецкий мыслитель-социалист Мозес Гесс. Как и Герцль, Гесс далеко ушел от еврейских корней, и, как и Герцля, дамасское дело заставило его по-новому взглянуть на еврейский вопрос.

Идею еврейского государства выдвигал и Цви-Гирш Калишер, восточнопрусский раввин и современник Гесса, а также Лев Пинскер, русский врач. Из их идей выросло движение, получившее название «Ховевей Цион», «Любящие Сион». Пинскер возглавил движение, и оно быстро распространялось по Центральной и Восточной Европе. Во Франции и Англии его прогресс слегка затормозился.

«Ховевей Цион» ставило перед собой цель создания не еврейского государства, а еврейских поселений в Палестине. Герцль представлял себе нечто более амбициозное – автономное еврейское государство. И это, чувствовал он, не то, что можно построить маленькими шажками – ферму тут, виноградник там, – а только объединенными усилиями при государственной поддержке и финансировании за счет богатых евреев.

«Первый этап, – писал он, – Ротшильды. Второй: мелкие миллионеры. Третий: простые люди. Если дойдет до третьих, первые и вторые пожалеют».

В итоге он обратился сначала не к Ротшильдам, а к человеку не менее богатому и даже более щедрому – к Хиршу.

В 1891 году барон Морис де Хирш основал Еврейское колонизационное общество для расселения еврейских иммигрантов в сельскохозяйственных колониях главным образом в Аргентине. К 1895 году он уже потратил на этот план не один миллион, но дело быстро катилось под откос. Герцль считал всю эту идею «великодушной, но неверной, и настолько же затратной, насколько и напрасной» и изложил свою альтернативу.

Хирш слушал его сперва с недоверием, потом с интересом, но его волновал один вопрос.

– Где вы возьмете деньги? – спросил он.

Герцль явно надеялся получить порядочную долю суммы от самого Хирша, но ответил более обтекаемо:

– Я объявлю национальный еврейский заем в десять миллионов марок.

Хирш чуть не расхохотался.

– Фантазия, – сказал он. – Богатые евреи ничего не дадут. От богатеев толку нет, им наплевать на страдания бедняков.

– Барон Хирш, вы рассуждаете как социалист.

– А я и есть социалист. Я готов сразу же все раздать, если и другие поступят так же.

Затем Герцль написал Альберту де Ротшильду из венской ветви, но на его письмо даже не ответили, однако на следующий год – 1896-й – его принял Эдмон де Ротшильд из парижского дома.

В начале 1880-х участники «Ховевей Цион» основали несколько колоний в Палестине, но дело приняло дурной оборот, и Эдмона уговорили прийти к ним на помощь. За следующие тридцать лет он помог основать около сорока сельскохозяйственных поселений, множество школ и предприятий и потратил около 12 миллионов фунтов в усилиях сделать их способными к самостоятельному существованию.

Герцль не рассчитывал, что его идеи получат большую поддержку на улице Лафит, и встреча подтвердила его предчувствия. Деньги барона ему не нужны, ясно выразился он, хотя они и пригодились бы. Ему был нужен во главе движения человек, чье имя значит что-то и в канцеляриях европейских правительств, и в еврейских массах. Если им станет барон де Ротшильд, за ним пойдут все остальные. Но, как и Хирш, Эдмон считал весь план фантастическим и, более того, опасным.

«Эдмон, – писал позднее Герцль в дневнике, – порядочный, добрый, слабохарактерный человек, который совершенно не понимает суть дела и хотел бы отменить от него, как трус отменяет крайне важную меру. Думаю, сейчас ему претит, что он вообще связался с Палестиной, и, пожалуй, он еще побежит к Альфонсу [своему брату] и скажет: „Да, ты прав, надо было мне заниматься скачками, а не странствующими евреями“. И судьба миллионов людей зависит от такого человека».

Получив от ворот поворот у Альберта де Ротшильда, Герцль пока еще не решился отправиться на Нью-Корт, однако его радушно приняли другие видные члены сообщества: «Обедал в доме сэра Сэмюэла Монтегю, члена парламента. Дом по-английски элегантен, в пышном стиле. Сэр Сэмюэл – замечательный старичина, лучший еврей, которого мне доводилось встречать. За столом ведет себя как добродушный патриарх, глава семьи, остальные члены которой не слишком дружелюбны или, может быть, просто очень хорошо воспитаны. Все кошерное, подавали три ливрейных лакея. После обеда в курительной я изложил свое дело. Постепенно мне удалось возбудить его интерес. Он признался мне – по секрету, – что чувствует себя более израильтянином, чем англичанином. Он бы хотел со всей семьей переселиться в Палестину».

Знакомство с Монтегю было чрезвычайно ценным, а вскоре Герцль свел еще одно – с военным комендантом Кардиффа полковником Альбертом Эдвардом У. Голдсмидом.

Голдсмид, высокий, краснолицый, усатый, громогласный, практически архетип индийского полковника, казалось, не тот человек, которого можно встретить в любом еврейском собрании, не говоря уж о движении за возвращение Святой земли сынам Израилевым, но по крайней мере он не стал отмахиваться от идеи Герцля, ругая ее фантастической, хотя бы потому, что фантастические события сыграли немалую роль в его собственной судьбе.

Голдсмид родился в Пуне в 1846 году в семье англо-индийского государственного служащего. Ему, как многим другим представителям его класса, было предназначено поступить на военную службу. Еще в молодости он узнал, что его родители – крещеные евреи и что оба они происходят от одного из самых старых и знаменитых ашкеназских кланов Европы – Голдсмидов. Его мать была правнучкой финансиста Бенджамина Голдсмида, покончившего с собой в 1808 году, чья вдова и семеро детей перешли в христианство. Его отец был внучатым племянником того же Бенджамина.

Голдсмид, к ужасу родителей, решил вернуться в лоно иудаизма. Его невеста Айда Хендрикс по случайности тоже оказалась еврейкой и с энтузиазмом решила последовать его примеру. Его родители противились и этому браку, и совместному плану молодых, так что пара бежала в Шотландию и там поженилась, проведя гражданскую церемонию. Потом Айда прошла наставление в иудаизме, и в 1879 году они заключили брак в синагоге.

«Я иудей, – с гордостью сказал Голдсмид Герцлю. – Это не ухудшило моего положения в Англии. Мои дети Рейчел и Кармел получили строгое религиозное воспитание и выучили иврит еще в раннем возрасте».

С 1892–1893 годов Голдсмид надзирал за аргентинскими колониями Хирша, и его тамошний опыт убедил его, что у евреев не может быть иного настоящего национального дома, кроме Палестины. В этом человеке Герцль увидел фактически самого себя – смелого провидца, готового действовать. «С Голдсмидом, – записал он, – я вдруг оказался в другом мире».

В длинном письме Герцль уговаривал его «поступить на службу в Турции – как Вудз, Кампхофенер, фон дер Гольц и другие иностранные офицеры. В этом случае вы сможете управлять Палестиной от имени султана. А после расчленения Турции Палестина перейдет к нам или нашим сыновьям как независимая страна».

У Герцля было полным-полно таких идей, даже слишком, так что у его единомышленников они вызывали беспокойство, но что привело к разрыву между ним и полковником Голдсмидом, так это его оппозиция политика «Ховевей Цион», которую Герцль называл «просачиванием», и твердое намерение обойти организацию и созвать сионистский конгресс. Голдсмид был ведущей фигурой в «Ховевей Цион», как и его родственник Элим д’Авигдор. Более того, «Ховевей Цион» пользовалась поддержкой Эдмона де Ротшильда, которой не было и не могло быть у Герцля.

В апреле 1879 года Голдсмид написал Герцлю, уговаривая его не созывать свой конгресс, так как это погубит «Ховевей Цион», но это лишь еще сильнее заставило Герцля проявить упорство. Когда первый конгресс сионистов, который, можно сказать, заложил основы еврейского государства, открылся в Базеле 29 августа, отсутствие на нем Голдсмида не прошло незамеченным. В качестве компенсации Герцлю удалось заручиться поддержкой сэра Фрэнсиса Монтефиоре, баронета, внучатого племянника сэра Мозеса Монтефиоре, барристера по профессии, закоренелого консерватора в политике, высокого шерифа Кента и Сассекса, председателя совета старейшин сефардской общины.

Сэра Фрэнсиса можно было бы в буквальном смысле слова назвать украшением сионистского движения. Высокий, элегантный, безукоризненно одетый, с цветком в петлице, белых лайковых перчатках, он выделялся среди массы делегатов, как подсолнух на поле турнепса. В 1900 году он стал почетным президентом Сионистской федерации. Это был приятный, но бездарный человек, плохой оратор, однако полезный для Герцля благодаря как его фамилии – сэр Мозес уже больше десяти лет как лежал в могиле, но имя Монтефиоре все еще находило отзвук в сердцах большинства евреев, – так и его контактам в консервативной партии.

Герцль всегда мечтал договориться с султаном и получить санкцию на еврейское поселение в Палестине в обмен на заем. Но после нескольких визитов в Константинополь он пришел к выводу, что из переговоров с Турцией ничего не выйдет. Султан, считал он, «несчастный пленник» «одиозной камарильи воров и негодяев», и нет никаких гарантий, что какое бы то ни было соглашение будет выполнено. В 1902 году появилась перспектива сделки с британским правительством.

На рубеже веков притеснения евреев в России и Румынии вызвали новую волну еврейских беженцев в Британию – сверх того потока, который нахлынул в 1880-х годах. Консервативная администрация во главе с Артуром Бальфуром была вынуждена учредить специальную комиссию, чтобы решить проблему иностранной иммиграции. В комиссию под началом лорда Джеймса Херефорда вошел также лорд Ротшильд (Нэтти), и в июне 1902 года Герцля пригласили выступить перед ней. У Ротшильда были свои опасения насчет того, что тот может сказать, и он пригласил Герцля на предварительную встречу в Нью-Корте.

«Семь лет понадобилось мне, чтобы сказать Ротшильду то, что я скажу ему завтра», – написал тот в дневнике.

Герцль приехал ровно в час, и его проводили к «господу банковских воинств… Привлекательного вида пожилой господин, английский еврей. Он красив, с большими еврейскими глазами, и очень тугоух. Если б я записал всю чепуху, которую он выкладывал крайне самоуверенно, получилось бы нечто вроде скороговорки циркового канатоходца».

Ротшильд поведал ему, что сам он не сионист, а англичанин и собирается им и остаться, в чем Герцль нисколько не сомневался. Потом он хотел дать Герцлю указания о том, что ему следует говорить перед комиссией. Герцль, который с трудом переносил чьи-либо указания, пусть даже Ротшильда, с некоторой горячностью перебил его:

– Я скажу комиссии то, что сочту нужным… Я просто скажу им, в какой чудовищной нищете живет большинство европейских евреев и что им остается либо выбираться оттуда, либо умереть.

У Ротшильда вытянулось лицо.

– Я не хочу, чтобы вы говорили это перед комиссией, – сказал он. – Это вызовет законодательные ограничения.

Но Герцль был уже не в том настроении, чтобы отступать.

– Разумеется, я это скажу. Наверняка. Можете на это рассчитывать. – Он повысил голос. – Еврейская филантропия, – воскликнул он, – превратилась в машину подавления криков отчаяния!

Позднее Герцль встретился с Альфредом, который долго разглагольствовал о том, какие высокие почести получил от австрийского и прусского правительств, а потом перешел к вопросу еврейской колонии, которую считал неплохой идеей.

– Но почему в Палестине? – спросил он. – Палестина – это так по-еврейски.

«И как же, – спрашивал Герцль самого себя, – договариваться с таким набором болванов?»

Но это суждение, конечно, как понял и он сам, было слишком резким в отношении Нэтти, первого лорда Ротшильда, в котором прагматика и здравый смысл доходили до уровня гениальности. Герцль произвел впечатление на Нэтти и своей целеустремленностью, и откровенностью, которая редко встречалась у тех, кто приходил в Нью-Корт. И в ходе дальнейших встреч они обнаружили, что их мысли не так уж расходятся.

Нельзя сказать, что Герцль глубоко прочувствовал еврейскую историю. Он хотел, чтобы у евреев был свой дом, предпочтительно в Палестине, но если не там, то сгодится и другое место. А если это будет другое место, то что же лучше, чем территория, подвластная Великобритании?

– Почему бы не в Уганде? – спросил Ротшильд.

Герцль предпочел бы что-нибудь поближе к Палестине – Синай, Эль-Ариш, Кипр.

– Вы за? – спросил он.

Ротшильд подумал, хмыкнул и сказал:

– Обеими руками.

Вскоре организовали встречу с Джозефом Чемберленом, министром по делам колоний.

О Кипре, объяснил Чемберлен, не может быть речи, потому что греки будут против такого решения; а что касается Эль-Ариша, то там тоже какие-то проблемы, только Чемберлен не мог сказать точно, где именно; и они листали атласы, пока Герцль не указал на северо-восточный перешеек Синайского полуострова, уперев палец в Палестину.

«Словно в большой лавке старьевщика, в которой хозяева не помнят, где что лежит, – писал Герцль. – Нужно место для еврейского народа? Ну, посмотрим, может, в Англии что-нибудь найдется».

Территория представляла собой безводную пустыню, но Герцль был уверен, что теперь за него Ротшильд, а поддержка Ротшильда – все равно что вода, так думал он. Но высокий комиссар в Египте лорд Кромер отверг идею еврейского поселения в Эль-Арише или на Синае. Вместо этого Герцлю предложили Уганду под еврейскую колонию, которая во главе с губернатором-евреем будет пользоваться местной автономией при верховной власти короны. Герцль согласился, сионистское движение раскололось на тех, кто, подобно Вейцману, считал, что дом у евреев может быть только в Палестине, и тех, кто отчаянно хотел получить хоть какой-нибудь пригодный для обитания угол земного шара. Герцль, болезни которого усугубились перенапряжением сил, был разбит этим конфликтом. Он умер в июле 1904 года в возрасте сорока четырех лет.

В итоге же получилось, что смерть избавила Герцля от больших душевных мук, ибо немного погодя выяснилось, что Уганда недоступна. Но и при этом Лондон, к неудовольствию Родни, оставался средоточием надежд сионистов.

После ухода Герцля на первый план вышло несколько молодых фигур сионистского движения. Среди них был Хаим Вейцман, промышленный химик, который поселился в Англии в 1904 году и преподавал в Манчестерском университете. В 1906 году его представили Артуру Бальфуру, и Вейцман сказал ему, почему Уганда неприемлема для истинного сиониста.

– Представьте, – сказал он, – что я предложил бы вам Париж вместо Лондона. Вы бы согласились?

– Но, доктор Вейцман, Лондон у нас уже есть, – сказал Бальфур.

– Верно, – сказал Вейцман, – но у нас был Иерусалим, когда вместо Лондона было болото.

Их беседа продолжалась еще некоторое время.

– Весьма любопытно, – сказал Бальфур, поднимаясь, чтобы уходить, – евреи, с которыми я общался, очень разные.

– Мистер Бальфур, – сказал Вейцман, – вы общаетесь не с теми людьми.

Бальфур происходил из клана Сесилов, который образовывал отдельную касту внутри английского правящего класса еще со времен Елизаветы I. Он был завсегдатаем в кружке Ментмора-Уоддсдона в ротшильдовском анклаве на Пикадилли. В частности, он был близким другом Альфреда и Лео Ротшильдов и часто бывал в гостях у многочисленных Сассунов.

Встреча с Вейцманом, хотя была незапланированной и неформальной, по сути сыграла судьбоносную роль. До той поры, если еврею нужно было обратиться к властям предержащим, он делал это через посредство Родни. Вейцман же установил прямой контакт. Отныне Родню станут обходить. И видные деятели не из еврейских кругов окажутся более благосклонны к идеям сионизма, нежели видные деятели из евреев.

В Британии издавна были свои семитофилы, еще со времен Кромвеля. Эти настроения поначалу имели мистический и апокалиптический характер, но со временем получили более связное и четкое выражение. Граф Шафстбери, реформатор и евангелист Викторианской эпохи, считал возвращение евреев в Иудею неизбежным, хотя ему представлялось, что этому должно предшествовать их обращение в христианство. В 1841 году полковник Чарльз Генри Черчилль, внук пятого герцога Мальборо, написал сэру Мозесу Монтефиоре, предлагая поселить евреев в Палестине. Тот же курс действий через несколько лет советовал сэру Мозесу другой британский офицер – полковник Голер. На шаг дальше пошел сэр Чарльз Уоррен, который предложил образовать в Палестине еврейскую компанию по государственной концессии, которая в конце концов станет самодостаточной и автономной.

Сэр Эдвард Казалет, чей внук полковник Виктор Казалет станет одним из упорнейших поборников сионизма в палате общин, предложил основать массовое поселение евреев в Палестине под британской протекцией. Сэр Лоренс Олифант, путешественник по Востоку и ученый, считал, что такое поселение полностью осуществимо на восточном берегу Иордана, и даже обращался за согласием к султану – правда, без успеха.

Преподобный Уильям Хечлер, капеллан британского посольства в Вене, опубликовал в 1882 году книгу под названием «Возвращение евреев в Палестину согласно пророкам» и увидел в Герцле, с которым встретился через несколько лет, и в сионистском движении исполнение собственных пророчеств. Он оказался одним из самых полезных и деятельных приверженцев.

Сионизм сэра Мозеса Монтефиоре почти что попадает в эту нееврейскую категорию. Отчасти он носил мессианский характер, отчасти практический. Сэр Мозес приезжал в Палестину семь раз, часто с большой опасностью для себя и спутников, и на собственные средства открывал школы, лавки и мастерские и лазареты. Его ужасали нищета и беды, которые он видел там повсюду, фатализм, склонность полагаться на милостыню и молитвы, и он поставил себе целью создать процветающие самодостаточные общины. Благодаря дружбе с султаном и местными пашами, он сумел заручиться для евреев защитой турецких властей, и по его просьбе местные жители отважились осторожно выбраться за пределы старого Иерусалима и основать поселение в пригороде за его стенами. Сэр Мозес приобрел новые территории для заселения, но не представлял себе, что сколько-нибудь массовый переезд евреев в Палестину возможен без божественного вмешательства. «Я буду ждать Его прихода каждый день, даже если Он медлит», – говорил он в утренних молитвах, и говорил всерьез. Святая земля не отпускала его от себя.

Однако он был также и английским джентльменом и жителем Кента. Если это создавало в нем внутренний конфликт, то это был конфликт человека, одинаково любившего обе страны и желавшего быть в обеих одновременно. Приход мессии решил бы эту проблему, но в его отсутствие он, как мы уже знаем, нашел решение сам: велел похоронить его, положив под голову горсть святой земли.

Монтегю во многом походил на Монтефиоре, магната и мистика. Он тоже молился о приходе мессии, но, пока мессия не явился, Монтегю был готов удовольствоваться и Гладстоном.

Когда Герцль опубликовал свой план создания еврейского государства, Монтегю послал копию Великому Старцу и с нетерпением ожидал его ответа. Старец принял идею не очень благосклонно.

«Предмет публикации, которую вы столь любезно прислали мне, – писал он, – крайне интересен. Постороннему человеку нелегко составить собственное мнение по этому вопросу или, может быть, неуместно высказывать его, если оно уже составлено. Однако я удивлен тем, как, оказывается, далеко зашли бедствия евреев. Само собой, я убежденный противник антисемитизма».

Если бы Гладстон отнесся к плану с большим энтузиазмом, нет никаких сомнений в том, что Монтегю взял бы свою жену, младших детей, прислугу, чемоданы и сундуки и двинулся бы в Землю обетованную. Но Гладстон не желал вмешиваться, Ротшильды были настроены прохладно или враждебно, и он отмахнулся от неуемной горячности Герцля и ограничился в своем сионизме молитвами.

В 1899 году Герцль основал Еврейский колонизационный фонд, предшественник Англо-палестинского банка, в качестве финансового отделения Всемирной сионистской организации с номинальным капиталом в 2 миллиона фунтов. Он понадеялся, что вскоре в нему активно присоединятся евреи-миллионеры, но в итоге даже «мелкие миллионеры», как он их называл, остались в стороне, и основной капитал собрали за счет небольших пожертвований простых людей.

Герцль слишком положился на воротил, причем опять-таки против собственных убеждений. «Я противник дома Ротшильдов», – сказал он как-то главному раввину Парижа, но постоянно обивал их пороги в Вене, в Париже, в Лондоне, где бы они ни водились, и почти без успеха, и даже самые мелкие из плутократов проявляли равнодушие, если не откровенную враждебность.

Антисемитизм набирал силу по всей Европе, и везде любое проявление еврейского национализма шло вразрез с претензией местных евреев на то, что они не евреи, а венгры, австрийцы, немцы, кто угодно еще. Чем сильнее свирепствовал антисемитизм, чем громче раздавались протесты, тем больше Герцль и его идеи вызывали опасений. В Англии антисемитизм был не так широко распространен и не так красноречив, поэтому евреям не было нужды уходить в оборону, но и здесь Герцль получил отповедь от Родни и даже от главного раввина Адлера, который отверг его планы, назвав их «никуда не годными». «У главного раввина слишком удобный пост, чтобы ему понравился мой проект», – написал Герцль, и это в действительности в двух словах объясняло позицию всей Родни.

По иронии судьбы, дальнейший ход событий заставил Родню вести долгую и бесславную борьбу с сионизмом и в конце концов проиграть. Они старались изо всех сил, но их позиция противоречила здравому смыслу. Как им было заявлять, что, будучи англичанами, они вынуждены противостоять сионизму, если даже Сесилы поддержали его. Дело, однако, в том, что Сесилы могли позволить себе поддерживать чужие требования, а Родня чувствовала, что пока еще не может. Их положение было еще не настолько прочным, как думал Герцль, не таким надежным, как им хотелось бы думать. И в самый критический момент их борьбы от них дезертировал один из самых одаренных сыновей – Герберт Луис Сэмюэл.

Глава 21

Лига лоялистов

Со смертью Герцля задача по руководству движением сионизма легла на плечи Хаима Вейцмана.

Вейцман был одним из оппонентов Герцля. Он разделял его основополагающую цель, но не его доверие к власть имущим и международной дипломатии. Еврейское государство, он был убежден, не может появиться благодаря росчерку пера, и сожалел о безумных метаниях Герцля между государственными канцеляриями Европы, считая их тщетными. Он считал, что главное – это труд на земле Палестины. Халуцим[78] создавали реальность, дипломаты – химеры. Но и он тоже оказался в числе дипломатов, причем, может быть, самых действенных в еврейской истории. И как многое другое в истории, это произошло случайно.

Штаб-квартира Всемирной сионистской организации находилась в Берлине. В 1914 году, в начале войны, она перебралась на нейтральную территорию в Копенгаген, но в послевоенном урегулировании Британии играла ключевую роль, и таким образом Вейцман оказался у руля.

В 1906 году, еще работая в Манчестерском университете, он встретился с Артуром Бальфуром. Предполагалось, что это будет короткая встреча, но они проговорили долго. Для Бальфура она стала откровением – факты, идеи и прежде всего человек.

Когда сионизм уже не был туманной концепцией и кристаллизовался в активную силу, Родня во главе с Ротшильдами образовала против него мощный фронт, но планы сионистов едва не потерпели крах из-за позиции всего лишь одного человека. Он тоже был из Родни по рождению, но полностью плоть от их плоти. Он был сыном пэра, но не истинным аристократом. Он поднялся на высокий пост, но так и не стал частью истеблишмента и правящего класса. Его звали Эдвин Сэмюэл Монтегю.

Монтегю родился в 1879 году вторым сыном Сэмюэла Монтегю, одним из десятерых детей. В возрасте двенадцати лет его послали учиться в Клифтон, и, будучи сыном известного ортодоксального иудея, он, естественно, жил в интернате под руководством Полака – в Еврейском доме. Там он оказался среди родственников, но все равно чувствовал себя одиноким. Преподобный Полак вспоминал его как хрупкого, застенчивого, замкнутого мальчика. Монтегю же вспоминал Клифтон с содроганием, потому что, помимо традиционных ужасов английской публичной школы, ему приходилось переносить антисемитские придирки и насмешки. «Конечно, тебе это невдомек», – сказал он матери, но он был чувствительным ребенком с заметной склонностью к паранойе. Он замечал все.

Еще его терзали головные боли. Он слал домой душераздирающие письма. Писал, как мучительно болит голова и что от этого нет лекарства. По его словам, «горе» от того, что он «так плохо заканчивает семестр», просто «невыносимо». Он просил родителей прислать ему какой-нибудь утешительный ответ.

«Пожалуйста, не беспокойтесь и не переживайте из-за меня, – написал он через несколько месяцев, – но постарайтесь поскорее приехать и навестить меня».

Похоже, ни отец, ни мать тогда не нашли для него времени. В раннем детстве его тоску по привязанности удовлетворяла гувернантка Рози, немка. Ее имя последним слетело с его губ на смертном одре.

В конце концов родители забрали его из Клифтона и отправили на учебу в Сити, в дневную школу на набережной Темзы, где он был гораздо счастливее. В 1898 году он поступил в кембриджский Тринити-колледж.

Строгая ортодоксальность его отца в детстве была сущим проклятием для него. За религиозным воспитанием Эдвина строго следили, и, когда под руководством еврейского наставника он отправился в путешествие по миру, ему пришлось прибегнуть к всяческим ухищрениям, чтобы не трудиться в Шаббат и святые праздники и везде питаться кошерно.

Ко времени поступления в Кембридж он почувствовал, что с него хватит, о чем и написал домой. Старый Монтегю напомнил ему об обязательствах перед семьей и верой, но метафизические дебаты не были его сильной стороной, и сын ответил так: «Религия – личное дело индивида… По национальности я англичанин, и мои главные интересы в Англии, но я никогда не забуду, что я еврей и сын еврея и всегда буду „хорошим евреем“ согласно моим взглядам, только мое определение хорошего еврея отличается от твоего».

Ради родных он продолжал возвращаться домой по большим праздникам и в Йом-кипур осенью и Песах весной. Семейные чувства были последним, что связывало его с иудаизмом, но и они становились все более натянутыми. Он стал приезжать реже. Его сестра Лили переживала из-за его долгого отсутствия. Хотя он ценил ее заботливость и веру в него, но писал, что «нам с ней суждено провести всю жизнь порознь, ведь она добивается сектантских целей, которые я ненавижу». Она укрепляла барьеры, которые он хотел снести.

Религия была не единственным источником конфликтов. Вопросы вызывала и его карьера. В Кембридже он выбрал курс естественных наук и не представлял себе, чем будет заниматься по окончании университета. «Если б я был рожден обладать сокровищами, – писал он, – думаю, в идеале я хотел бы владеть землей, управлять ею, самому возделывать и представлять округу в парламенте». Но, невзирая на наличие или отсутствие богатств, он таки решил заняться парламентской карьерой.

С точки зрения старика Монтегю, парламент был побочным занятием для человека, у которого есть и другие, важные обязанности. У мужчины должна быть настоящая карьера, и он уговаривал сына пойти в медицину, к которой у того не было ни интереса, ни способностей. В конце концов они достигли компромисса: Эдвин согласился выучиться на юриста, окончив свой естественно-научный курс, а отец продолжил тем временем оплачивать его расходы. Вернувшись из Кембриджа, он получил ежегодное содержание в 500 фунтов, в те дни значительную сумму, но юноша находил ее недостаточной и горько жаловался: «Ах, дорогая матушка, вы понятия не имеете, как мне горько живется. Вы и мои братья и сестры всегда имели возможность жить в своем доме, ни в чем не нуждаясь. Я же так ужасно одинок, неделю за неделей не вижу ни друзей, ни родных и не разговариваю ни о чем, кроме политики. Работа меня бесконечно удовлетворяет, и мне нравится моя жизнь, но мне так ужасно, так безумно одиноко, а проблемы с деньгами доводят меня до исступления».

Эдвин был склонен чересчур предаваться жалости к себе: семейный дом в Кенсингтон-Пэлис-Гарденс был открыт для него, как и для всех остальных родных, и, как бы ни упрашивали его мать и сестры, он предпочитал там не появляться. Да и свою отчужденность от семьи он не мог считать особой бедой, так как он всегда сохранял дистанцию по собственному желанию. Однако неверно было бы думать, что это типичное жалобное письмо из тех, которые сыновья на мели посылают богатым отцам. У него был неуравновешенный характер. То он на вершине мира, счастливый и ликующий, то через миг тонет в черной бездне отчаяния; и в такие моменты он обычно писал слезливые послания матери.

И вдруг он очутился в парламенте. Либералы выдвинули его своим кандидатом от Западного Кембриджшира, и ему предстояло делать первые шаги в округе, издавна прикормленном партией тори, но в 1906 году случился триумф либералов, и он, слегка недоумевая, обнаружил себя под сводчатым потолком Вестминстерского дворца, и член парламента Асквит, который стал канцлером казначейства, сразу же предложил ему место своего личного парламентского секретаря. Эдвину было всего двадцать семь, а он уже вступил на политическую лестницу.

Новые обязанности вовлекали его в новые расходы, и в то же время он позволил себе забросить учебу на юриста. Отец обвинял его в том, что он бесчестно нарушил обещание и избегает родных, но все же скрепя сердце увеличил его содержание. Мать тоже нерешительно напоминала сыну о его проступках, что часто повергало Эдвина в депрессию. Он писал ей, говорил, что слишком большой трус, чтобы все бросить и уехать из дома. Признавал, что они любят друг друга, но сетовал, что она по своему характеру просто не способна не придираться к нему в письмах и что отец, кого он любит и кем восхищается, кому он благодарен за все деньги, мог бы все-таки «подмазать колеса, проявив чуть больше доброты».

В 1908 году помолвка младшего брата Джеральда с Флоренс Кастелло, жизнерадостной дочерью состоятельного биржевика, привела его в еще большее уныние: «Вот Джеральд, партнер и сын моего отца, пользующийся доверием, богатый, здоровый и счастливо устроенный в жизни. А вот я, не имеющий доверия, часто осуждаемый и едва терпимый, бедный, несчастный, нездоровый и неустроенный».

Эдвин поддерживал близкое знакомство с леди Дороти Ховард, дочерью герцога Норфолка, и хотел бы жениться на ней, но, если бы он взял себе в жены нееврейку, отец отказался бы от него, а еврейской невесты пока что не предвиделось. Ее нужно было искать среди Родни, а родственники видели его редко.

В 1910 году Эдвина назначили парламентским заместителем министра по делам Индии. Это была одна из низших министерских должностей, но министр по делам Индии заседал в палате лордов, и таким образом Эдвин стал представителем министерства по делам Индии в палате общин.

У него был внушительный, чуть ли не устрашающий вид: крупноватая голова, смуглое, угрюмое лицо в оспинах и черные усы над большим ртом с чувственными, слегка кривящимися губами. Блестящий монокль в глазу придавал его взгляду впечатление свирепости, которое никак не вязалось с его характером.

«Обаяние этого человека заставляло позабыть о его внешней неказистости, – писал Дафф Купер[79]. – У него было крупное некрасивое тело, низкий бархатный голос и темные глаза, лучившиеся добротой».

Его речи были исполнены основательного здравого смысла, и при своей, может быть, излишней основательности они были лишены помпезности, и его первое выступление в качестве заместителя министра иностранных дел произвело хорошее впечатление. «Палата общин, важнейшее законодательное собрание мира, – замечал репортер, – проявила глубокий интерес к его речи. После нее мистер Монтегю занял свое место, доказав, что в этот день в английской политике появилась новая силы».

Осенью 1910 года пошли слухи, что Монтегю, которому тогда было 31 год, намерен обручиться с девятнадцатилетней кузиной. Его мать была в восторге от этой новости и не могла дождаться помолвки. Сын умолял ее потерпеть. «Я должен быть уверен и в ней, и в себе, прежде чем что-то предпринять. В конце концов ей следует хорошенько подумать, прежде чем соединить судьбу с таким старым сухарем, как я, даже если я хочу этого, а я и в этом не уверен». Тот факт, что теперь его отец был немощным стариком, которому жить осталось считаные месяцы, придавал вопросу помолвки некоторую срочность, но Эдвина нельзя было торопить, как, впрочем, и девушку. Она, как он и предполагал, действительно хорошенько подумала, и, когда он таки сделал ей предложение, отказала.

11 января Сэмюэл Монтегю, которого незадолго до этого возвели в пэры с титулом лорда Суэйтлинга, умер и оставил более 1 миллиона фунтов, которые следовало разделить между его детьми, «при условии, что к моменту моей смерти они будут исповедовать иудаизм и не свяжут свою судьбу с лицами, не исповедующими еврейскую религию».

Либеральная «Нейшн» раскритиковала условия завещания, приводя их в пример того, как мертвец с того света пытается управлять жизнью живых, но это наблюдение вызвало резкую отповедь со стороны Г.К. Честертона: «Многие англичане, и я один из их числа, всерьез считают, что международное и, как правило, тайное могущество великих еврейских домов представляет проблему и угрозу. Вас, однако, это не интересует. Вы позволяете евреям быть монополистами и кукловодами, разжигателями войн и штрейкбрехерами, покупать национальные почести и торговать национальной честью. Единственное, чего вы не позволяете евреям, так это быть евреями».

Смерть отца произвела переворот в финансовом положении Эдвина. Теперь он, по слухам, имел доход более 10 тысяч фунтов в год, но, хотя он и разбогател, из-за последней воли отца отчасти утратил независимость.

Мать гордилась его политической карьерой, но ее беспокоило то, что ему уже за тридцать, а он все не женат, и она уговаривала его подыскать себе хорошую еврейскую жену. «Боюсь, это невозможно, – отвечал он. – Дело не только в том, что мне по большей части не нравятся еврейки. Дело и в моей твердой убежденности в том, что искать жену только в одной группе людей неправильно, ведь это все равно что сказать, что ты должен найти себе жену исключительно среди голубоглазых женщин».

Но он и вправду искал себе жену среди голубоглазых женщин, во всяком случае, там он нашел ее – Венецию Стэнли, дочь лорда Стэнли Олдерли, высокую, элегантную светскую красавицу и, на первый взгляд, довольно фривольную особу для столь серьезной фигуры. Если она чем-то и руководствуется в жизни, сказала она подруге, то только желанием получать от жизни максимум удовольствия, и при первом знакомстве ужасно не понравилась Монтегю. Со временем его чувства превратились в обожание, но отнюдь не пользовались взаимностью.

В 1912 году он счел, что их отношения зашли достаточно далеко, чтобы сделать ей предложение, но она с содроганием его отвергла. Монтегю огорчился, но не сдался. Со временем эта перспектива стала казаться ей все менее ужасной, и в конце концов Венеция согласилась выйти за него. Монтегю был на седьмом небе от счастья. Но тут ее чувства снова переменились, и она захотела, чтобы они остались друзьями.

Возможно, в то время Венеция немного запуталась в дружеских отношениях. Особенно близка она была с Гербертом Асквитом, прежним начальником Монтегю по казначейству, который теперь стал премьер-министром и был на тридцать два года старше ее. Он каждый день писал ей и по два-три раза в неделю приезжал к ней в дом ее родителей. Когда началась война, письма стали приходить еще чаще, а визиты делались все настойчивее. Никакие беды Англии ни во внутренних, ни во внешних делах не могли заставить Асквита нарушить свое обыкновение, и иногда он писал ей по три, по четыре письма в день, не давая себе отдыха даже в воскресенье, когда отправлял почту со специальным курьером. Монтегю все так же находился где-то поблизости, вечно страстный, вечно надеющийся, и порой Венеция вместе с Асквитом посмеивались над ним. Асквит не считал его серьезным соперником. Однажды перед войной все трое вместе провели отпуск на Сицилии. Они оставались близкими друзьями, и Асквит думал, что так и будет еще бог знает как долго. И вдруг в мае 1915 года Венеция объявила о помолвке с Монтегю.

Рой Дженкинс, самый поздний биограф Асквита, высказывает предположение, что привязанность премьер-министра стала для юной леди «гнетущей и пугающей эмоциональной обузой» и брак с Монтегю был для нее лучшим способом избавиться от другого поклонника. Но можно предположить и более вероятную причину. Монтегю получил высокий пост. В 1914 году он ушел из министерства по делам Индии и некоторое время служил секретарем казначейства по финансовым вопросам. «Я исполняю обязанности посудомойки для правительства и Сити», – сказал он матери, но в январе 1915 года он вошел в Тайный совет, а в феврале стал канцлером герцогства Ланкастерского, благодаря чему получил место в кабинете министров. А через три месяца состоялась его помолвка. Лорд Бивербрук, позднее министр информации, весь этот период находился в самом центре событий и называл Монтегю «надеждой либеральной партии, явным преемником лорда Розбери».

Отца Венеции не обрадовала помолвка, да и сама Венеция не могла закрыть глаза на препятствие в виде религии, если в данном случае «религия» вообще была подходящим словом. Монтегю давно уже отказался от всякой приверженности иудаизму, а Венеция была агностиком, но нужно было подумать о чувствах вдовствующей леди Суэйтлинг и, что еще важнее, об условиях завещания покойного лорда Суэйтлинга. Если она не станет иудейкой, Монтегю станет бедняком. Венеция со своей стороны совершенно откровенно изложила свои чувства: «Если бы меня хоть тысячу раз омыли в воде Иордана, если бы я прошла через все ритуалы и обряды, которых требует самая строгая иудейская вера, я все равно не почувствовала бы, что изменила свою народность или нацию. Я пройду через необходимые формальности, потому что ты хочешь этого ради своей матери, а также (будем говорить совершенно честно) потому что считаю, что лучше быть богатыми, чем бедными». Дальше она заверяла его, что вышла бы за него, даже если бы у него не было ни гроша, но спрашивала, что будет с их детьми: «Тебя волнует народность или религия или просто ярлык? Если народность, то ты опозоришь ее, как бы я ни поступила. Религия, как тебе известно, меня не волнует, и я не буду пытаться воспитывать наших детей в ней. Остается только ярлык. А он пристанет, как тебе кажется?»

Но они не допустили, чтобы эти сомнения помешали им осуществить задуманное. Венеция официально перешла в иудаизм, и они поженились по еврейскому обряду на частной церемонии в доме его брата, второго лорда Суэйтлинга в Кенсингтон-Корте.

Монтегю прекрасно понимал, что все ее обращение – чистое притворство, но мать его была довольна – это лучше, чем ничего. Условия завещания лорда Суэйтлинга были соблюдены, ибо по закону Монтегю женился на иудейке. Процедура не вполне удовлетворила биографа Монтегю, покойного С.Д. Уэйли, который пускается в весьма пространные объяснения, что переход в иудаизм вовсе не был низменной уловкой ради того, чтобы не выпустить из рук отцовских денег.

Нет никаких сомнений, что деньги сыграли тут свою роль. Венеция убеждала, что вышла бы за него, будь он без гроша, и, если бы это случилось, у нее еще оставалось свое состояние, «обширное», по ее собственным словам; но Монтегю, который большую часть взрослой жизни прожил на содержании у отца, не желал и дальше жить за чужой счет, теперь уже супруги. Кроме того, маловероятно, чтобы состояния Венеции хватило на их вкусы и на привычный образ жизни. Они держали городской дом в Лондоне и большой особняк в Норфолке и даже при совместном богатстве не сумели не наделать долгов. Однако дело было отнюдь не в одних деньгах. Монтегю очень заботился о своей матери. Ей уже было за семьдесят, здоровье ее пошатнулось. С остальными родными он практически перестал общаться, но с нею был особенно близок, и ни болезнь, ни усталость, ни профессиональные заботы не могли помешать ему писать домой каждый день, чтобы мать знала, как его дела и как он поживает. Она очень гордилась его успехами. Когда, например, Монтегю поехал в Индию по министерским делам осенью 1912 года, он вел подробный дневник, который регулярно частями посылал домой матери, и она читала его родным за ужином по пятницам. Для нее это было так: «мой сын, государственный секретарь». Он часто говорил ей, как трудно найти подходящую еврейскую жену. «Я чувствую, что было бы грешно брать себе жену только из-за отцовского завещания или жениться на еврейке, которую я не буду любить так, как должен, – писал он. – А я, несмотря на все мои отчаянные попытки, никогда еще не находил подходящей женщины». Однако, уже подготовив ее к тому, что должно произойти, он никак не мог заставить себя сделать это. Он не был трусом, но смелость его была не того сорта, который требуется, чтобы причинить боль тем, кого любишь.

К тому же у него еще оставались какие-то неопределенные еврейские чувства. Как-то раз он сказал Венеции – это было еще до их брака, и разговор носил гипотетический характер, – что, если бы его сыновья женились на христианках, он бы посчитал их дезертирами. Он был равнодушен к еврейской религии, не ощущал единства с еврейским народом, но – и в этом, быть может, сказалось его взросление в публичной школе – не хотел сбегать из их рядов и, вероятно, был доволен тем, что переход его жены в иудаизм, несмотря на сомнительность и поспешность, позволил ему остаться в числе евреев. Это было как знак их связи.

Как только Монтегю получил Венецию, он тут же потерял место в кабинете. Помолвка состоялась 12 мая, а 19-го он слетел со своего кресла. Асквита помолвка глубоко огорчила, и в данном случае прямо-таки напрашивается причинно-следственная связь, но, разумеется, дело было гораздо сложнее.

В мае была сформирована правительственная коалиция для наиболее эффективного ведения войны, и вследствие этого нескольким либеральным министрам кабинета пришлось уступить место тори. Одним из них был Герберт Сэмюэл, Монтегю – другим. Его попросили вернуться на прежний пост в казначействе, а через несколько месяцев предложили заняться ирландскими делами. Ирландия представляла собой кладбище политических надежд. Монтегю чувствовал, что не годится для этой должности, и возражал, что ему, как еврею, будет трудно разобраться в конфессиональных вопросах веры, к которой он не принадлежал. Более того, указывал он, постоянный глава министерства по делами Ирландии сэр Мэтью Нейтан – иудей, и будет плохо, если и политический глава будет человек того же вероисповедания.

Асквита, похоже, убедили его слова, хотя все доводы Монтегю против поста в ирландском офисе можно было бы без изменений привести и против занятия им поста в министерстве по делам Индии, но, когда ему предложили заняться Индией годом раньше, он тут же ухватился за эту возможность.

Между тем Асквит предложил кое-что более соответствующее интересам Монтегю. В июле 1916 года Ллойд Джордж стал военным министром, и Монтегю сменил его на посту министра вооружений. Таким образом, он принимал прямое участие в ведении войны и этот период своей карьеры называл самым плодотворным и удовлетворяющим. Но он оказался коротким.

Возникло движение, ставившее целью сместить Асквита и поставить вместо него Ллойд Джорджа. Монтегю, от начала до конца прекрасно понимавший, что происходит, оказался перед мучительной дилеммой. С Асквитом его связывала прочные узы привязанности и дружбы, но он высоко ценил и таланты Ллойд Джорджа, как положительные, так и отрицательные.

«Я остаюсь при мнении, неколебимом и основанном не только на привязанности, но и на убеждении, что нельзя и помыслить об ином премьер-министре, кроме вас, – написал он Асквиту. – Я остаюсь при мнении, что Ллойд Джордж является бесценным приобретением для военного правительства. Его разум – самый плодотворный из тех, какими мы обладаем». Но ценность Ллойд Джорджа в кабинете – ничто по сравнению с тем, какой помехой он будет вне его. Нужно достичь каких-то взаимоприемлемых условий, убеждал он. Достичь их не удалось, и в конце концов Асквит ушел в отставку и Ллойд Джорджа попросили сформировать правительство.

Монтегю изо всех сил постарался зафиксировать тот факт, что не получал никаких предложений присоединиться к правительству Джорджа. Ллойд Джордж видел в Монтегю одного из самых одаренных членов уходящей администрации, человека «способного и с воображением», но Монтегю был слишком близок с Асквитом, чтобы так сразу примкнуть к новому правительству. В то же время он не желал вечно сидеть без поста и в марте 1917 года, через три месяца после падения Асквита, в одном из капризов, которые случались с ним нередко, сочинил такое обращение к премьер-министру:

Как жаждет пустыня дождя,

Как лондонец – солнца,

Как бедняк – картошки,

Как домовладелец – квартплаты,

Как росянка – мухи,

Как Герберт Сэмюэл – Палестины,

Как женщина – с войны солдата,

Так я жажду разговора с вами.

В июле ему предложили индийский офис, который он тут же принял и написал Асквиту, прося благословения.

«Ввиду наших прошлых отношений, – пришел ледяной ответ, – возможно, вы сочтете не совсем неестественным, что мне трудно понять и тем более признать ваши причины для поступка, который, по вашим словам, вы намерены совершить».

Назначение вызвало некоторую оторопь в рядах тори, особенно самых твердолобых, и лорд Дерби, военный министр, не удержался от протеста. «Назначение еврея Монтегю в индийское министерство вызвало, насколько я могу судить, неприятные чувства как в Индии, так и у нас, – сказал он, но поспешно добавил: – Лично я придерживаюсь очень высокого мнения о его способностях и рассчитываю, что он прекрасно справится».

Это был первый слабый выстрел против нового министра, который в конце концов превратится в неустанный обстрел.

Работая в министерстве по делам Индии, Монтегю вступил в непосредственный конфликт с Бальфуром, Ллойд Джорджем и сионистами. Создание еврейского государства в Палестине, по его мнению, должно было вызвать тревогу у индийских мусульман, но у него имелись и собственные сомнения в идеологии сионизма. В августе 1916 года он написал другу: «Мне кажется, евреи должны задуматься, чем они считают свое еврейство – религией или национальностью. Для себя я уже давно сделал выбор. Мне внушает ужас стремление к национальному единству». Он не объяснил, почему то, что естественно, чуть ли не похвально, для индийца, должно быть ужасно для еврея. Его реакция на самую идею национальной еврейской родины была эмоциональной и гневной. «Всю свою жизнь я пытался выбраться из гетто, – сказал он Ллойд Джорджу. – А вы хотите силой затолкать меня обратно».

Над ним как будто сгущалась тень Еврейского дома Полака; как будто бородатый отец и все праотцы до него восстали, чтобы терзать его. Борьба с сионизмом была для него не просто борьбой с политической философией, а элементом личного экзорцизма. Он считал еврейство чисто религиозным сообществом, а самого себя – англичанином, принадлежащим к иудаизму.

Безусловно, по своему образу жизни он был полным англичанином. Он входил в зачарованный круг высокородных и в какой-то степени высокоумных светских персонажей, который вращался вокруг Даффа Купера и его прекрасной жены леди Дианы.

У него был городской дом в Куин-Эннз-Гейт и сельский дом в Норфолке – Бреклс-Холл, большой елизаветинский особняк, который он перестроил за баснословные деньги, наняв сэра Эдвина Лаченса, архитектора, создавшего Нью-Дели. Там был большой зал, предмет его особой гордости, и, когда его видели там – помещика и хозяина – у огромного камина, под толстенными дубовыми балками, среди солидных атрибутов старой Англии, легко было забыть, что перед вами внук бородатого ливерпульского еврея, отделенный от гетто всего тремя поколениями. Он охотился и рыбачил, загонял и стрелял крупную и мелкую дичь, гулял, был заядлым натуралистом и орнитологом. Он не был радушным деревенским сквайром, вечно пьяным, но любил открытый воздух, туманные болота Норфолка, равнины, овеваемые ветрами, колышущийся тростник, крик диких птиц. Возможно, в самой глубине его привязанности к Англии было что-то слегка чуждое, однако он был самым английским из всех английских джентльменов.

Противники и, может быть, даже друзья не видели его таковым. Его еврейство настолько затмевало в их глазах все остальное, как будто у него на лбу была вытатуирована звезда Давида, и это было отчасти связано с его окончательным политическим провалом. И напрямую с его оппозицией сионизму. Как, спрашивал он, может он, еврей, вести переговоры с Индией от имени правительства, если только что это правительство на весь мир объявило, что считает его родиной турецкую территорию? Сионизм, настаивал он, – это чуждое учение, которое разделяют только приезжие и которому противостоит подавляющее большинство евреев, родившихся в Британии.

Одной из ведущих еврейских организаций являлся Совет представителей, где на последнем этапе его существования доминировала Родня. В 1917 году его президентом был известный барристер Дэвид Линдо Александер.

Также существовала Ассоциация английских евреев, основанная в 1871 году, ее президентом был Клод Монтефиоре. Ее правление было представительным и состояло из делегатов, выбранных от разных синагог страны. Ассоциация, по сути, была советом еврейских нотаблей почти исключительно из старых семейств. Помимо общей заботы о правах и интересах евреев в стране, обе организации часто были вынуждены обращаться к правительству за помощью от лица угнетаемых единоверцев в других странах, и с этой целью они сформировали совместный Комитет по иностранным делам. Этот комитет стал инструментом Родни.

Сионизм быстро набирал силу в еврейских массах, получал поддержку влиятельных частей британской прессы, и в мае 1917 года Совместный комитет, опасаясь, как бы дело не решили без его участия, поспешил опубликовать пространное открытое письмо в «Таймс» за подписями Александера и Монтефиоре. Сионизм, заявляли они, «…считает, что все мировые еврейские общины составляют единую не имеющую родины народность, неспособную к полному социальному и политическому отождествлению себя с народами, среди которых они живут, и утверждает, что этой бездомной народности настоятельно нужен политический центр и доступная родина на земле Палестины. Совместный комитет категорически протестует против этой теории. Эмансипированные евреи Британии считают себя в первую очередь религиозной общностью и всегда основывали свои притязания на политическое равноправие с согражданами иных вероисповеданий, исходя именно из этой позиции и следующего из нее утверждения, что у них нет каких-либо отдельных стремлений в политическом смысле. Установление в Палестине еврейского национального государства, основанное на этой теории бездомности евреев, неизбежно будет иметь то следствие, что евреи в их родных странах будут заклеймены как чужаки.»

Кроме того, они боялись, что сионистские планы превратят евреев в Палестине в правящую касту, которая будет иметь «определенные особые права помимо тех, коими пользуется остальное население».

Все эти аргументы Клод Монтефиоре выдвигал еще раньше в своих статьях и брошюрах по разным поводам. Что вызвало бурю возмущения, так это самонадеянность, стоявшая за письмом. Александер подписал его как президент Совета представителей британских евреев, Монтефиоре – как президент Ассоциации английских евреев. Они заявляли, что выступают от имени британских евреев. Тут же в газеты хлынули письма с опровержениями: от доктора Гастера, хахама, от главного раввина, от лорда Ротшильда и остальных.

Доктор Гастер предложил вынести авторам письма общественное порицание на совете Ассоциации английских евреев, но вынужден был отозвать инициативу из уважения к Монтефиоре, но в Совете представителей бушевали куда более гневные чувства. 17 июня 56 голосами против 51 он осудил письмо Александера – Монтефиоре и распустил Совместный комитет. В коротком приступе ярости британские евреи заявили о своей независимости от Родни.

Но битва еще не окончилась. Родня перегруппировалась для нового удара. Прежде всего в кабинете министров, в самом сердце проблемы, оставался Монтегю.

Монтегю стал министром по делам Индии как раз в тот момент, когда готовился черновой вариант Декларации Бальфура, и это вызвало понятную растерянность в рядах сионистов. «Я боялся, что с нами покончено», – сказал лорд Ротшильд, увидев новость в «Таймс». И он почти оказался прав.

Черновик представили военному кабинету – внутреннему кабинету, занимавшемуся важнейшими вопросами политики и ежедневного ведения войны. Монтегю не входил в него, но его пригласили участвовать в обсуждении. Он уже несколько раз высказывал свои взгляды, а недавно распространил среди коллег по правительству меморандум под заглавием «Антисемитизм нынешнего правительства». Он снова указал на то, что такие фразы, как «родина еврейского народа», могут усугубить положение евреев в других странах. Кроме того, ему казалось, что следовало бы посоветоваться с президентом Вильсоном. Это была опасная рекомендация, так как серый кардинал при президенте полковник Хаус не сочувствовал сионизму, и лидеру американских сионистов судье Брандейсу пришлось поспешно вмешаться и добиться от Вильсона поддержки плану.

Тогда Монтегю, который готовился ехать в Индию, выложил свою последнюю карту. Он заявил, что мнение о тексте черновика надо спросить у людей, представляющих еврейскую общественность, и снова сумел настоять на своем. В октябре текст распространили между теми, кого секретарь кабинета назвал «представительными еврейскими лидерами». Их было десять человек, в их число вошли Хаим Вейцман и его коллега по Всемирной сионистской организации Нахум Соколов, главный раввин, лорд Ротшильд, Герберт Сэмюэл и сэр Стюарт Сэмюэл, сэр Филип Магнус, Лайонел Луис Коэн, Клод Монтефиоре и сам Монтегю. Тот факт, что высокопоставленный госчиновник посчитал Монтегю «представительным еврейским лидером», одновременно заключает в себе и иронию, и важность. Ни один из десятерых в строгом смысле не представлял еврейскую общественность, и все, исключая первых трех, входили в Родню. Сэмюэлы и Ротшильды склонялись в пользу черновика. Коэн, Магнус, Монтефиоре и, конечно же, Монтегю были против.

То, как знаменитые евреи выстроились для борьбы с декларацией, производило сильное впечатление. Особенно внушительным оппонентом был Монтегю, который выступал одновременно и как ассимилированный еврей, и как министр по делам Индии. Если бы вопрос стоял просто между сторонниками и противниками сионизма внутри самой общины, вряд ли вторые победили бы, но нужно было еще учитывать мнение сионистов-неевреев, а именно они и одержали верх. Самым активным среди них был сэр Марк Сайкс. Он был всего лишь помощником секретаря военного кабинета, но в его обязанности входило держать министров в курсе происходящего на Среднем Востоке, и, таким образом, его роль в переговорах о будущем Палестины была ключевой. К сионизму его приобщил доктор Гастер, и, как только Сайкс влился в ряды защитников сионизма, он стал продвигать его со всем пылом новообращенного. Был еще лорд Милнер, великий дипломат, который выкроил Содружество из мятежных территорий Южной Африки, а теперь был министром по делам колоний; был Сматс, премьер-министр Южной Африки, а теперь член военного правительства империи, который стал убежденным сионистом благодаря хорошему знанию Ветхого Завета; плюс несколько более сомнительная поддержка Ллойд Джорджа. Но прежде всего был Артур Бальфур. На него тоже в немалой степени повлияла Библия, но Бальфур, кроме того, глубоко восхищался достижениями еврейского народа и сочувствовал его невзгодам. Да и в самой истории евреев было что-то такое, что затрагивало мистическую струнку в его сложном характере. У него никак не укладывалось в голове, как евреи могут быть против самой идеи еврейского государства. «Да почему же они выступают против? – озадаченно спрашивал он у Вейцмана. – Почему я могу позволить себе быть сионистом, а они – нет?»

Ответ, конечно, в том, что Бальфур не сомневался в собственной идентичности, в то время как Монтегю, Монтефиоре и другие противники сионизма, несмотря на давнюю ассимиляцию, богатство, влияние, широкие связи и высокое положение, до сих пор испытывали неуверенность; они по-прежнему ощущали потребность подчеркивать свой патриотизм. Но слишком уж громко они протестовали и в конечном счете проиграли.

2 ноября 1917 года Бальфур написал Ротшильду: «Правительство его величества благосклонно смотрит на образование в Палестине национального дома еврейского народа и приложит все свои силы для того, чтобы облегчить достижение этой цели; разумеется, при том понимании, что никоим образом нельзя поставить под угрозу гражданские и религиозные права имеющихся в Палестине нееврейских общин, а также права и политический статус евреев в иных странах».

Из-за декларации Монтегю впал в отчаяние. Он воспринял ее чуть ли не как личное оскорбление. «Как странно, – писал он в дневнике, – быть членом правительства, которое лезет из кожи вон, не имея перед собой, как мне думается, никакой достижимой цели, ради того чтобы нанести такой удар по своему коллеге, который изо всех сил старается сохранять ему верность, несмотря на сопротивление. Правительство нанесло непоправимый вред евреям-британцам и пытается создать народ, которого не существует…»

Он немного разбирался в еврейской истории, и в том числе истории сионизма, который, видимо, считал главным образом немецким явлением, потому что когда-то его штаб-квартира находилась в Берлине. Он не понимал религиозных чувств, лежавших в его основе, не понимал меры страданий евреев, которые придавали движению злободневность и массовую популярность, но после провозглашения декларации, на его взгляд, борьба была окончена.

Родня, однако, не сложила оружия. Она основала Лигу британских евреев, чтобы публично отмежеваться от идеологии сионизма и заявить о своем патриотизме. Они открыли новую газету «Джуиш гардиан» – «Еврейский страж», – чтобы противодействовать влиянию просионистской «Еврейской хроники». И когда министерство информации раструбило на всю заграницу о значении Декларации Бальфура, Лайонел де Ротшильд обратился к министру лорду Бивер-бруку с просьбой «не предпринимать ничего для продвижения идеи национального дома для евреев».

Клод Монтефиоре пошел еще дальше и осуждал сионизм с кафедры на лекциях, в книгах и письмах, но все напрасно. Какие бы недостатки, на его взгляд, ни находил он в сионистской философии, дело решили внешние факторы. В России царил хаос. В Польше, балтийских странах и Румынии свирепствовал антисемитизм и набирал силу в Германии. Тысячи встревоженных евреев поворачивались во все стороны в поисках выхода. Британия закрыла двери в 1905 году, Америка, великая гавань иммигрантов, поступила так же в 1922 году. Правоту сионизма подтвердили события.

Монтегю до них не дожил. Он сгибался под своим, личным мученичеством. Его очаровала Индия. «Индийские дела влекут меня с такой силой, какой я не нахожу ни для каких других вопросов, – как-то раз сказал он Асквиту. – У меня нет иных амбиций, кроме как отправиться в Индию, да и не было с тех самых пор, как я вступил на общественную службу». В частности, он лелеял надежду сделаться вице-королем и, когда в декабре 1915 года услышал, что тогдашний вице-король лорд Хардинг собирается в отставку, обратился к премьер-министру с почти грубой прямотой: «Я чувствую, что не выполню своего долга перед собой и, как я его понимаю, перед Индией, если сразу же настойчиво, но в последний раз не заявлю о собственных притязаниях… Я внимательно рассмотрел все иные возможные кандидатуры и… не знаю никого, кто, на мой взгляд, сделает для Индии то, что хочу сделать я». После этого он вернулся к вопросу своего еврейства. «Это серьезное препятствие, – признался он. – Это недостаток с точки зрения государственного служащего и, возможно, солдата. Что касается индийцев, то я не думаю, что это недостаток».

Это было прозорливое наблюдение. Асквит не замечал его, несмотря на все увещевания, и именно Ллойд Джордж наконец-то отозвался на стремление Монтегю служить Индии, сделав его министром по индийским делам. Как такового его тепло встретили индийцы, но он не пользовался любовью и доверием военных и госчиновников. Они смотрели на него как на очередного «любителя Востока», факира в сюртуке, навязанного им, чтобы развалить империю.

Дома на его счет тоже были большие опасения. Мы читали о сомнениях лорда Дерби. Бонар Лоу[80], другой его коллега по правительству, считал его умным человеком, но видел в нем «некоторые из наихудших качеств его национальности». Особо недовольно смотрели на него твердолобые тори, и правая «Морнинг пост» никогда не упускала возможности накинуться на него как на «политико-финансового еврея», который поступает не по-английски и верность его сомнительна. И именно этому «политико-финансовому еврею» приходилось навязывать все более консервативному парламенту по сути либеральную политику.

В 1909 году реформа Морли – Минто[81] позволила Индии пока еще нерешительно вступить на путь к самоуправлению, и в августе 1917 года Монтегю объявил о следующем шаге: укреплении связей между индийцами во всех ветвях государственной власти и постепенном развитии институтов самоуправления с целью создания ответственного правительства в Индии как неотъемлемой части Британской империи.

Объездив всю Индию за следующие месяцы, Монтегю совместно с вице-королем лордом Челмсфордом опубликовал список предложений касательно будущего Индии, которые нашли воплощение в Акте о правительстве Индии 1919 года. Когда поступили предложения Монтегю – Челмсфорда, большинство в палате было у либералов. К тому времени, когда они получили силу закона, вмешались общие выборы, и большинство перешло к тори; а в апреле 1919 года случилась бойня в Амритсаре.

В послевоенные годы во многих областях Индии вспыхивали беспорядки, особенно в Пенджабе. 11 и 12 апреля мятежи охватили Амритсар, были раненые и жертвы, и власти ввели комендантский час. 13 апреля в нарушение комендантского часа на площади собралась большая толпа примерно в 10–20 тысяч человек. Местный командующий войсками, бригадный генерал Дайер без всякой осторожности, без предупреждения, не приказав толпе разойтись, приказал войскам стрелять прямо по собравшимся. Люди, зажатые с обеих сторон зданиями, повернулись, чтобы бежать, но им помешали сами размеры толпы. Началась паника, раздались крики гнева и боли. Все заглушали залпы оружейного огня, который не прекращался, пока не кончились боеприпасы. А когда столпотворение улеглось, 379 человек остались лежать мертвыми, а 1200 получили ранения.

Генерал Дайер позднее объяснял, что хотел не просто разогнать толпу: «Это было полное неподчинение закону. Они пришли драться… они не повиновались мне, и я хотел преподать им урок. Я хотел их наказать. С военной точки зрения моя цель состояла в том, чтобы произвести максимальное впечатление».

Монтегю ужаснулся. Он добился того, чтобы Дайера сняли с поста и лишили половины жалованья. В парламенте и прессе поднялся шум, стали кричать, что «храбреца», офицера, выполнявшего долг, делают козлом отпущения за провалы политиков. Особо яростные нападки обрушились на Монтегю. «Мистера Монтегю вообще не следовало назначать в Индию, – заявил сэр Генри Пейдж-Крофт, видный заднескамеечник тори. – Он нисколько не соответствует индийским туземцам. Он прежде всех остальных отвечает за возникшие волнения».

В 1920 году Челмсфорд ушел в отставку, и на посту вицекороля его сменил Руфус Айзекс, маркиз Рединг. С точки зрения некоторых наблюдателей, это, разумеется, было доказательством еврейского заговора с целью продать империю. Британия теряет Индию, восклицал один несгибаемый тори, «потому что два еврея, один в Уайтхолле, другой в Индии, боятся разобраться с экстремистами».

Даже те, кто благосклонно относился к Монтегю, чувствовали, что человек с таким прошлым неизбежно с сочувствием отнесется к индийским стремлениям. Он, писал граф Уинтертон[82], «человек с большими способностями, идеализмом и обаянием, питающий естественную склонность к Востоку отчасти по причине, думается мне, его еврейской крови».

Однако еврейская кровь Монтегю не внушила ему глубокого сочувствия к собратьям-евреям. И дело было не только в том, что он не поддерживал сионизм, – его совершенно не волновали проблемы единоверцев. «Я с полным равнодушием смотрю на то, как относятся к евреям в России», – написал он другу в 1916 году.

В подобных замечаниях видно почти намеренное старание остаться безразличным к страданиям евреев, чтобы его не захлестнули чувства, так как это был либеральный, гуманный, отзывчивый человек, как о том свидетельствует его индийская политика, и, если выбор был между уступками и давлением, он всегда выбирал первое. На это главным образом и жаловались его противники из тори. Оратор за оратором поднимался в палате общин и жаловался на его мягкотелость и на то, что закон и порядок в Индостане находятся на грани краха.

В то время в мире вообще было мало закона и порядка, и Ллойд Джордж объяснил события в Индии в глобальном контексте, но очевидцы не преминули отметить, что он не сказал ни слова в защиту министра или в одобрение его политики.

Монтегю превратился в политическую обузу, и в марте 1922 года Ллойд Джорджу подвернулся случай от него избавиться.

Севрский мирный договор, в каком-то смысле еще более суровый, чем Версальский, угрожал расчленить Османскую империю. Монтегю и Рединг волновались о том, какое действие окажет договор на панисламское общественное мнение в Индии, и Монтегю, не отдавая вопрос на рассмотрение правительства, позволил Редингу опубликовать заявление с призывом пересмотреть договор. Это не была какая-то непростительная опрометчивость, но Ллойд Джордж решил ее не прощать и 9 марта 1922 года информировал битком набитую палату общин, что Монтегю ушел в отставку. При этом депутаты тори встали сплошной стеной, смеясь, хлопая, радостно крича и размахивая бумагами. Как будто заново освободили Мафекинг[83].

Вендетта против него не улеглась. Он лишился поста, но все еще заседал в парламенте. На выборах 1922 года тори и либералы во главе с Ллойд Джорджем договорились не противодействовать друг другу, но против Монтегю развязали яростную и, без преувеличения, самую подлую борьбу. Хулиганы поднимали шум на его выступлениях. Его перебивали и освистывали. Это была грубая и низкая кампания, и не столько оппозиции, сколько откровенной травли. И когда голоса разделились натрое, он потерял свое место.

Работая в правительстве, Монтегю предоставлял супруге заботиться о семейных финансах. Она оказалась бездарным управляющим и влезла в огромные долги. В 1923 году он принял несколько постов в Сити и вступил в совет правления фирмы «Де Бирс», а также нескольких железнодорожных компаний. Также он возглавил комитет финансовых советников, ездивший в Рио-де-Жанейро, чтобы навести порядок в бразильской экономике. Проживи он чуть дольше, сделал бы в Сити такую же стремительную карьеру, как в политике, но он понимал, что время его на исходе. По возвращении из Бразилии он жаловался на плохое самочувствие, как часто бывало в прошлом, и врачи обычно списывали его жалобы на ипохондрию. В июне 1924 года он написал жене: «Что бы там ни говорили доктора, я уже некоторое время чувствую: что-то не в порядке. Будь у меня больше времени, я бы вылез из долгов, но этому не бывать. Боюсь, тебе придется нелегко, но положение уже не так безнадежно, как раньше; мой план для нас с тобой жить в свое удовольствие, пока мы еще молоды, рухнул, ибо конец наступает слишком рано. Мысль об уходе меня терзает. Ты сделала меня очень счастливым, и я надеюсь, что ты всегда будешь счастлива».

Печальный и сломленный, он протянул еще пять месяцев и умер 15 ноября 1924 года. Ему было сорок пять.

«Он был очень нервный, – писал позднее Дафф Купер, – и до нелепого пессимист. Всякий раз, говоря о будущем, он прибавлял: „Но, конечно, к тому времени я буду уже мертв“».

Глава 22

Пристройка

Если семейство Коэн стало фундаментом и каркасом, на котором основалось здание Родни, то из Сэмюэлов получилась пристройка. Нельзя сказать, что один род был древнее другого. Оба прибыли в Англию примерно в одно и то же время, но Коэны остались в Лондоне, а Сэмюэлы перебрались севернее в Ливерпуль; и пока первые были торговцами и брокерами, вторые – часовщиками и ювелирами. В начале XIX века между семьями протянулась тонкая нить через Израэля Израэля, лондонского торговца серебряными слитками: один из его сыновей женился на дочери Леви Барента Коэна, а две дочери вышли за сыновей Сэмюэла. Таким образом, они, если воспользоваться словом на идиш, стали махатоним[84]. В 1862 году они соединились напрямую: Монтегю Сэмюэл женился на Элен Коэн. У них было десятеро детей, и образованная таким образом сеть протянулась на север в провинцию, на восток в Европу, на запад в Америку и острова, включив в свой охват почти все известные еврейские фамилии Соединенного Королевства и затронув многие из важнейших еврейских кланов в местных диаспорах.

Покойный Артур Франклин и мистер Рональд д’Арси Харт – нужно ли говорить, что они оба входили в эту расширенную Родню, – проследили в отдельных книгах всю сеть со всеми ее разветвлениями. Их задачу облегчили некоторые Сэмюэлы, сменившие имена, может быть, чтобы их не путали с однофамильцами. Таким образом Монтегю Сэмюэл стал Сэмюэлом Монтегю, Эдгар Сэмюэл стал Сэмюэлом Эдгаром, Лоренс Сэмюэл стал… нет, не Сэмюэлом Лоренсом, а Лоренсом Лоренсом, его брат Сидни стал Сидни Стивенсом, а одна группа Сэмюэлов превратилась в Хиллов. (Все эти перемены – просто мелочь по сравнению с метаморфозами дочери одного из Сэмюэлов, невестки рабби Хиршеля Шенколовско-го, чьи дети стали зваться Сент-Лоски.)

В XIX веке богатство все еще вело к богатству, и главы семейств старались передать всем своим детям по меньшей мере столько же, сколько сами унаследовали от отцов. Время шло, налоги росли, и эта задача становилась все труднее. Состояния начали истончаться, а в отдельных случаях и вовсе сходили на нет. Тут и там среди ветшающих террас Западного Хемпстеда или Северного Кенсингтона, в комнатах, похожих на захламленные антикварные лавки, можно найти пыльных старушек с известными фамилиями, которые цепляются за своих предков с отчаянием, смешанным с гордостью.

Другой причиной сокращения богатства были изменения в структуре профессиональных занятий Родни. К концу прошлого века, когда для евреев открылись университеты и новые возможности, сыновья банкиров и брокеров уже не хотели довольствоваться ролями брокеров и банкиров. Одни стали учеными, государственными деятелями, писателями, занимались общественным трудом, то есть расточали, а не копили, а другие, даже имея высокое положение и большие доходы в профессиональных занятиях, даже близко не подходили к тому, что могли бы зарабатывать в банках и на бирже. Они выбрали достаток, а не изобилие. Так, листая страницы книг Франклина и Харта, находишь огромное разнообразие талантов, достижений и умений, порой довольно редких. Одна дама, например, была «заводчицей призовых коз и домашней птицы», другая попроще – донором крови, и она до сих пор довольна жизнью и не сидит на месте, хотя уже пребывает в таком возрасте, когда всю свою кровь ей следует оставить при себе.

Хорошо представлены среди них коммерция и промышленность, что неудивительно. Можно встретить Глюкштейна из династии Салмон-Глюкштейн, чьи деловые интересы включают несколько крупных гостиниц в Вест-Энде, кейтеринговую группу Дж. Лайонса, сеть баров Уимпи, несколько Ван ден Бергов из концерна Unilever, несколько Сэмюэлов из группы ювелирных фирм H. Samuel; а несколько Коэнов из Ливерпуля, основавших сеть универмагов Lewis, приехали на юг и поглотили концерн Selfridge, после чего ее поглотил концерн Clore.

Но среди них встречаются и совсем чужаки: несколько художников, актриса Рейчел Герни, дочь заместителя директора Итона. Ее матерью была покойная Айрин Шаррер, концертирующая пианистка, в свою очередь дальняя родственница покойной Гарриет Коэн.

Мать мисс Коэн, внучка Уолтера Сэмюэла из Ливерпуля, сама была знаменитейшей пианисткой. Ее отец Джозеф Вулф Коэн был бухгалтером по профессии и несостоявшимся музыкантом. Позднее он сменил имя на Серни, но его дочь осталась Коэн.

Мисс Коэн родилась 1895 году и стала одной из самых одаренных представительниц английской фортепианной музыки. Она часто включала в своей репертуар сочинения Воэна Уильямса и Арнольда Бакса, хотя и не менее привольно ощущала себя с Дебюсси и Бахом. В 1936 году она получила орден Британской империи за свой вклад в британскую музыкальную культуру. Это была красивая женщина, всегда элегантно одетая и эффектная, и на ее концертах поклонники дрались за место в первых рядах, чтобы не только слышать ее, но и видеть. Она дружила со множеством людей из множества сфер жизни, среди них были Элгар, Бернард Шоу, Арнольд Беннет и Рамси Макдональд[85]. В 1948 году травма правой руки серьезно подорвала ее концертную деятельность, а в 1960 году, перенеся две операции на глазах, она в конце концов прекратила выступления. Семь лет спустя ее не стало.

Среди этих дальних ветвей встречаются и активные феминистки, как в дни борьбы за избирательное право для женщин, так и позднее. В первые ряды феминистского движения вышла покойная Ева Хаббэк, дочь сэра Майера Спилмана. Ее мать Гертруда была дочерью Джорджа Рафаэля, лондонского банкира сефардского происхождения, чья семья приехала в Англию из Голландии в XVIII веке. Спилманы прибыли из Польши уже позднее. У Рафаэлей был прекрасный особняк на Портленд-Плейс и загородный дом в Касл-Хилл возле Виндзора. Дочь Евы в проникнутых любовью мемуарах рассказывает о счастливых днях в Касл-Хилл: «Рождество было сказочным праздником… Рождественская елка до самого потолка, фонарики, развешанные вокруг озера для катания на коньках, сани, увитые еловыми ветками, огромная индейка и изумительные подарки. Она старалась всю жизнь поддерживать эту рождественскую традицию у себя в семье в свойственной ей более скромной манере. Как странно, что эту традицию она унаследовала от еврейских дедушки и бабушки.»

В то же время, вспоминает ее дочь, «ее внимательно воспитывали в еврейской вере, и отчасти именно это было основой того строгого морального кодекса, который она сохраняла до последних дней».

Ева учила иврит и регулярно посещала Новую Западную синагогу. Ее послали учиться в респектабельную, но не очень чопорную школу-интернат в Саутволде, а оттуда доучиваться в Париж, где ей преподавали обычные предметы плюс некую дисциплину под названием «Салон», иными словами, навыки светского общения, но она поняла, что танцы у нее не выходят, «просто хоть убейся», да и другие таланты, ожидаемые от молодой хозяйки дома во времена короля Эдуарда, не слишком интересовали ее. В 1904 году, когда ей было семнадцать, она объявила, что поедет учиться в Кембридж.

Не за тем родители посылали ее во французскую школу. Сама идея, что девушка из хорошей семьи поступит на курс долгого и серьезного обучения, пока еще не была общепринятой, а Спилманы так и вовсе находили ее неприемлемой. Но Ева стояла на своем. И поехала в Кембридж.

До той поры Ева почти исключительно общалась в пределах еврейской общины, среди девушек из состоятельных семей с ограниченными интересами, мечтавших, об ухаживаниях, о том, как они выйдут замуж, будут жить в доме с красивой террасой в Бейсуотере и нарожают детей. Кембридж открыл перед ней новый мир, новые возможности, новых друзей с другими интересами. Она происходила из семьи, где было сильно сознание ответственности перед обществом. Отец Евы не жалел времени и денег на помощь молодым людям, но благотворительность в стиле Мокатты, которой занималась ее семья, уже уходила в прошлое, и Ева, блестящая студентка экономического факультета, стала задумываться: а может быть, что-то не так с обществом, если в нем столь многие зависят от милости столь немногих. И она примкнула к фабианцам[86].

В Кембридже она познакомилась с Биллом Хаббэком, специалистом по античной филологии из Ливерпуля, крупным, энергичным человеком, опытным спортсменом и альпинистом, шумным, добродушным и, несмотря на внешнее впечатление легкомыслия, блестящим ученым. Ева бывала порой излишне серьезной, с излишне обостренным сознанием общественного долга. Билл часто подшучивал над ней, но она приняла от него то, что отвергала у всех остальных. В июне 1910 года они обручились.

Помолвка вызвала некоторый шок в обеих семьях, ведь в то время как Спилманы были истовыми иудеями, Хаббэки – такими же истовыми христианами со связями в церкви. Старший, Хаббэк, заявил, что подобный брак, насколько ему известно, неслыханное дело у них в роду. А Филип Уэйли, один из любимых дядьев Евы, написал ей ласковое, но горькое письмо: «…Ты же не будешь против, если я скажу, как меня искренне огорчает, что твой выбор не пал на человека из нашей среды; ты знаешь, мои взгляды на религиозные и социальные вопросы до крайности либеральны, но я до глубины души сожалею, что ты будешь потеряна для иудаизма, тем более что, насколько я знаю, это не может не причинять и причиняет огромные муки и горе твоим родителям, в чьем сердце религия в ее лучшем и самом широком смысле стоит сразу же после их преданности и любви к детям».

Но суть в том, что Ева еще до помолвки была «потеряна для иудаизма», как и Билл – для христианства. Они оба были агностиками.

Их брак оказался счастливым, но коротким. Билл погиб на Западном фронте в 1917 году, оставив Еву с тремя маленькими детьми.

Она была активной суфражисткой. Получив избирательное право в 1918 году, женщины оставались в положении неравноправия, и несколько феминистских организаций страны совместно сформировали Национальный союз обществ за гражданское равноправие под председательством Элинор Рэтбоун, члена парламента. В 1920 году Элинор предложила Еве стать парламентским секретарем союза. Вместе они составляли внушительную пару.

«Ева Хаббэк, – писал биограф мисс Рэтбоун, – обладала исключительным даром сочетать настойчивые атаки с дружеским и разумным сотрудничеством. Она была опытным экономистом с широким кругом друзей в научных и политических сферах. Она легко заводила личные связи с политиками-мужчинами, которых ее призывали донимать феминистскими требованиями – и это было ей, возможно, тем легче, что феминистская деятельность сочеталась у нее с воспитанием маленьких детей, оставшихся без отца из-за Первой мировой войны».

В 1927 году она ушла со своего поста и стала директором Морли-колледжа в Лондоне, но ее энергия и опыт продолжали служить делу феминизма, где только могли, а большой дом в Голдерз-Грине со стороны Хемпстед-Хита часто был местом встречи влиятельных женщин-ученых c обоих берегов Атлантики и всего Содружества. После войны Еву выбрали в Совет Лондонского графства, и она прослужила в нем до самой смерти в 1947 году. Ее похоронили рядом с родителями на еврейском кладбище в Уиллсдене.

Ева Хаббэк скорее походила на седовласую мать семейства, чем на бесстрастного профессора, но, хотя ею двигало неугомонное сострадание, она неизменно действовала спокойно и рассчитанно; ее сердце и разум находились в полной гармонии. Она была интеллектуальной Лили Монтегю, не опиравшейся на религию.

Другим представителем сэмюэловской «пристройки» в Совете Лондонского графства была Хелен Бентвич, которая вошла в совет в 1937 году и возглавила его в 1956 году.

Миссис Бентвич, дочь Артура Франклина, была одной из круга высокородных юных дам, помогавших Лили Монтегю в ее Западно-центральном клубе, и всю свою жизнь упорно трудилась на социально-культурной ниве. Во время Первой мировой войны, будучи бригадиром на фабрике по производству боеприпасов Вулвичского арсенала, она с ужасом увидела, как относятся к рабочим, и попыталась объединить их в профсоюз. Ее усилий не оценили, и она стала организатором в Женской земледельческой армии[87].

Пост председателя Совета Лондонского графства совсем не такой блестящий и церемонный, как пост лорда мэра Лондона, который некоторые члены совета из лейбористов считают довольно поверхностным. Конечно, характер совета (с тех пор границы графства расширились, и теперь он называется Советом Большого Лондона) гораздо лучше соответствовал целеустремленному и деловому характеру Бентвич, и проведенные на этом посту годы принесли ей большое удовлетворение.

Миссис Бентвич и в восемьдесят лет активно участвовала во множестве образовательных, культурных и социальных организаций. Порой можно было видеть, как она, опираясь на трость, шагает по Уайтчепелской художественной галерее, где состояла казначеем, переходит от экспоната к экспонату, морщится там, улыбается тут, седовласая, бледная английская дама, но отнюдь не божий одуванчик. Подбородок упрямо выдвинут вперед, во рту почти неизменно зажата сигарета, придающая ей несколько задиристое выражение, которое вполне соответствует ее характеру.

Ее муж, Норман Бентвич, был генеральным прокурором Палестины с 1920 по 1931 год и профессором международных отношений в Еврейском университете с 1932 по 1951 год. Невысокий человек без возраста, он до самой своей смерти в 88 лет был председателем Общества друзей Еврейского университета и метался с континента на континент между советом Еврейского университета в Иерусалиме, Еврейским мемориальным советом в Нью-Йорке и множеством других культурных фондов и организаций, членом которых состоял. Он был плодовитым автором. С его пера легко сходили малоизвестные научные труды, популярные повести, мемуары, биографии, автобиографии, беллетристика, полемика, все досконально продуманные и педантично написанные. Он до самой старости занимался всеми делами, как очень срочными. Его девизом могло бы быть «Быстрей, Бентвич, быстрей».

Он оставил важный след в истории сионизма. Его отец, состоятельный барристер, был одним из немногих видных английских евреев, которые всем сердцем поддержали сионистское движение, и во многом облегчил усилия Герцля и Хаима Вейцмана. В 1929 году он настолько глубоко проникся сионистскими чувствами, что и в самом деле поселился вместе с семьей в Палестине.

Таким образом, будучи генеральным прокурором Палестины, Норман Бентвич работал на знакомой территории, но для еврея это был неудачный пост. Арабы не доверяли ему как сионисту, англичане – по крайней мере подчиненные – как еврею, а евреи – как англичанину. Его коллега сэр Рональд Сторрс, губернатор Иерусалима, сочувствовал его трудному положению: «Ничто на свете не убедит арабов в беспристрастности и чистоте его решений. „Это невозможно, – сказали бы они. – Чем лучше из него сионист, тем хуже генеральный прокурор”. Некоторые британские коллеги соглашались с тем, что его положение очень деликатное, притом что сионисты резко критиковали его за чрезмерную умеренность».

В феврале 1932 года он прочел вступительную лекцию в качестве профессора по международным отношениям в Еврейском университете на тему «Иерусалим – город мира». Только он успел набрать в легкие воздуха и произнести первые слова, как поднялся шум. Прошел год с тех пор, как он занимал государственную должность, но у евреев долгая память, и многие студенты считали, что он слишком уж старался угодить арабам в ущерб евреям. Раздались возгласы, крики, ругань и лозунги; в воздух взлетели бумаги, взорвались вонючие бомбы. Университетские власти попытались восстановить порядок, но без успеха, и в конце концов вызвали полицию. Хулиганов выставили вон, и Бентвич с вооруженными охранниками по обе стороны и штыками, установленными в конце зала, вернулся к своим размышлениям об «Иерусалиме – городе мира».

Доктор Бентвич постоянно разрывался между Лондоном и Иерусалимом и замечательно воплотил этот конфликт в придуманном им экслибрисе. На одной стороне он с женой на английской ферме, а на другой – Дамасские ворота в стенах Иерусалима, а под ними слова: «Если я Тебя забуду». Он хранил верность обоим.

То же можно сказать и о кузене его жены, покойном бригадире Кише.

Герман Фредерик Киш, представитель уникального англо-еврейско-индийского клана, который включал и успешных купцов, и видных государственных служащих, родился в Дарджилинге в 1888 году, учился в Клифтоне и Королевской военной академии в Вулвиче и поступил в Корпус королевских инженеров. Он был ранен в бою на Первой мировой, получил орден «За выдающиеся заслуги» и французский Военный крест и дослужился до звания подполковника. В 1916 году его перевели в Генеральный штаб, и после войны он был одним из участников британской делегации на Парижской мирной конференции. В 1921 году Вейцман пригласил его руководить работой сионистской организации в Палестине.

Приглашение, как позднее вспоминал Киш, «свалилось на меня как снег на голову». Он был типичным англичанином, колониалистом, не слишком-то дружелюбным, не любившим пустословия высоким худощавым мужчиной с беспокойным лицом и армейскими усами. Он не входил во Всемирную сионистскую организацию, однако трудность и размах задачи привлекали его. Он согласился и тут же взялся за дело с пылом, характерным для всех его занятий. Он выучил иврит, и подчиненные ему британцы, которые поначалу радостно встретили его как офицера и джентльмена, как своего, стали подозревать, что он «отуземился», и в какой-то степени так и было, но внутренние политические интриги в сионистской среде утомляли его, и, когда Вейцман ушел с поста в 1931 году, он тоже откланялся. Однако он полюбил Палестину и остался там и выстроил себе великолепную виллу на горе Кармель, глядящую на Хайфский залив.

С началом Второй мировой он вернулся в армию, дослужился до звания бригадира в качестве главного инженера при 8-й армии генерала Монтгомери и участвовал в планировании операции прорыва в Эль-Аламейне. В нем необыкновенная изобретательность сочеталась с редким профессиональным опытом. Монтгомери сказал, что он «лучший инженер, на которого только может надеяться армия». В апреле 1943 года, руководя операцией по разминированию в Триполитании, он подорвался на мине и погиб.

Моше Шарет, позднее первый министр иностранных дел Израиля, отдал ему дань памяти в Иерусалиме: «Мир праху твоему в чужой земле, еврейский солдат! Твое стойкое сердце билось ради освобождения Израиля. Ты всю жизнь положил на благо нашей Родины, и благодаря твоему труду и самопожертвованию твое имя вечно будет жить в памяти нашего народа».

На его мемориальной службе, состоявшейся через несколько дней, среди большого числа собравшихся присутствовал один коренастый человек в инвалидной коляске, у которого вся грудь была в медалях. Это был сэр Брюнель Коэн, майор Первой мировой, лишившийся обеих ног в бою.

Коэн происходил из семьи еврейских предпринимателей из Ливерпуля, основавшей сеть универмагов «Льюис». В его отце некий дух шоумена сочетался с деловой хваткой. Он доставил корабль Брюнеля «Грейт Истерн» вверх по Мерси, чтобы использовать в качестве плавучего торгового центра, и так увлекся им, что назвал сына в честь его инженера-строителя.

Майор Коэн стал членом парламента в 1918 году от партии тори от Фэрчайлдского отделения в Ливерпуле и активно участвовал в дебатах от имени военных инвалидов. Стойкость, с которой он справлялся со своей инвалидностью – до утраты ног он был опытным пловцом и каким-то образом сумел остаться таковым и после, – сама по себе служила поддержкой для инвалидов. Он суммировал свое мировоззрение в небольшой книге под названием «Считай, что тебе повезло». В инвалидности он видел вызов и состоял в правлении целого сонма организаций, которые помогали инвалидам занять полезное место в жизни. Его часто видели и приветствовали на ежегодных памятных парадах Ассоциации еврейских военных. В своем котелке, с длинным рядом медалей, армейскими усами, военной выправкой, он по-прежнему был майором до мозга костей, даже безногий в инвалидной коляске. В 1943 году его посвятили в рыцари за труд на благо инвалидов.

Сэр Брюнель был одним из немногих евреев-тори в палате общин, но некоторые его родственники были кандидатами от тори, а одним из самых настойчивых был его зять и племянник Гилберт Сэмюэл Эдгар, участвовавший в дополнительных выборах и общих выборах в 1945 году от Сметвика. Он, как тогда говорили, прошел «хорошую войну», даже две войны: служил в Королевской конной артиллерии в Первой мировой и командиром крыла Королевских ВВС во второй, но в Сметвике в то время либералы занимали слишком прочные позиции, и он проиграл оба раза.

Его отец Эдгар Сэмюэл родился в Ливерпуле в 1861 году и, решив, что Сэмюэлов и без него слишком много, поменял имя на Эдгара Сэмюэла Эдгара. Еще в молодости он стал партнером своей овдовевшей матери – владелицы небольшой ювелирной и часовой фирмы, открывшейся в 1863 году, и быстро превратил в нее крупнейшую сеть ювелирных магазинов в стране «Г. Сэмюэл и Кº». Гилберт Сэмюэл Эдгар был председателем правления сети с 1935 года.

Одним из крупнейших в «пристройке» был клан Уэйли, причем некоторые из них начинали жизнь под именем Леви, а другие – Шлосс. Шлоссам пришлось сменить фамилию из-за германофобии во время Первой мировой войны. Среди них был Дэвид Шлосс, бывший ученик Рагби и Балиол-колледжа и один из крупных чиновников казначейства к моменту начала войны. Он поступил в армию в 1916 году, оказался в Лондонскому полку и получил Военный крест за доблесть. После войны он вернулся в казначейство и в 1943 году получил рыцарское звание. После отставки в 1948 году он поступил в совет правления Ashanti Goldfields, International Paints и многих других компаний. Также он был директором Палестинской экономической корпорации и Объединенного банка Израиля.

Сэр Дэвид – внук профессора Джейкоба Уэйли, стал первым руководителем кафедры политэкономии в Университетском колледже, Лондон, и первым президентом Ассоциации английских евреев.

Видный синолог Артур Уэйли, умерший в 1966 году, был братом Дэвида. Он пришел бы в ужас от одного намека на то, что принадлежал к какому-то клану, поскольку всю жизнь был одиночкой. Хотя он жил в Блумсбери и изредка общался с некоторыми из тамошних видных фигур, таких как Ситвеллы, он не входил в блумсберийский высший свет. Он относился к обществу как к необязательной роскоши и, как правило, ограничивался самым необходимым. Один из учеников Уэйли вспоминает обед у него в доме: «Обед состоял из блюда с овощами, которые он приготовил сам, стакана воды и сырого яблока на каждого, которые мы съели прямо с кожурой».

Его глубокому эстетизму, писал Питер Квеннел[88], знакомый с ним под конец его жизни, «была свойственна нотка врожденного пуританства, возможно унаследованного им от своих набожных и трудолюбивых еврейских предков».

Хотя клан в целом отличался прижимистостью, пуританство Артура Уэйли выходило за обычные рамки, как, впрочем, и его таланты. Профессор Айвен Моррис, пожалуй его самый успешный ученик, называет его «гением».

Уэйли сам выучил китайский и японский, когда работал помощником хранителя в Британском музее. Хотя он формально не учился ни тому ни другому и никогда не был ни в Китае, ни в Японии, он стал главным комментатором китайской и японской литературы в западном мире. «Без книг Уэйли, – пишет профессор Моррис, – едва ли классическая литература Дальнего Востока стала бы таким важным элементом западного наследия».

«Пристройка» – весьма всеобъемлющее собрание, там постоянно натыкаешься на каких-нибудь неожиданных персонажей, например доктора Эрика Конрада, чей отец Эмиль Конрад был редактором венской «Нойе фрайе прессе» и начальником Герцля, когда шло дело Дрейфуса. Эрик, австрийский адвокат, прибыл в Великобританию в 1933 году. Он записался рядовым в саперно-строительные войска в самом начале войны, был переведен в разведку в 1944 году и прикомандирован к американской армии. Он получил американскую Бронзовую звезду за участие в захвате шербурского арсенала. В 1949 году он женился на Шейле Гренвилл, дочери достопочтенного Элси Монтегю и правнучке первого лорда Суэйтлинга.

Еще более неожиданная фигура – Александр Полякофф с его длинным, тонким, почти прозрачным носом, моноклем в глазу, серебристыми волосами и изысканными манерами. Его предки были раввинами в Могилеве, знаменитой династией святых и мудрецов, но мало-помалу спустились с небес и достаточно преуспели, чтобы стать привилегированными евреями с правом проживания в Москве, Петербурге и других главных городах России. Его отец Иосиф Поляков развивал телефонную связь в России. Они жили на широкую ногу в большом доме в Санкт-Петербурге и сельском имении – чеховское дворянство в чеховских декорациях, порвавшие со своим прошлым, далекие от всяких связей с евреями-современниками. Они воспитывались среди русских слуг, французских и немецких нянек, так что им и в голову не приходило, что они имеют какое-то отношение к евреям и иудаизму. Они знали, что в мире есть евреи, но не думали, что в эту общность входят и они, Поляковы. Потом произошла революция. Поляковы, как почти все представители их класса, разорились. Они приплыли в Англию в 1920-х без гроша в кармане, но старший Поляков был специалистом узкого профиля[89]. Более того, у него был налажен контакт с Годфри Айзексом, известным по компании Маркони, и вскоре он встал на ноги. В 1937 году его сын Александр женился на Айне Монтегю, правнучке первого лорда Суэйтлинга. Мистер Полякофф физик по образованию и управляющий директор Electronic Instruments Company. Он живет в доме эпохи Регентства в Холланд-Парк и владеет загородным домом в Сассексе. В конце декабря у него в гостиной можно видеть рождественскую елку, рождественские открытки на камине, остролист и плющ. Трудно представить себе более английские декорации, но в них Полякофф кажется очень русским – может быть, из-за акцента или манеры вести себя, возможно, вечное чувство какого-то пренебрежения – живым осколком старой имперской России в английской гостиной.

Хотя в «пристройке» найдутся люди всех призваний, среди них только два священника: один католический, покойный преподобный отец Эрнест Хилл из Ньюпорта в графстве Монмутшир, внук Генри Израэля Сэмюэла. Другим был сэр Филип Магнус, который начинал карьеру в 1860-х служителем Западнолондонской Реформированной синагоги, но пришел к выводу, что его призвание – быть просветителем, и выбрал в качестве конкретного поля деятельности высшее образование. Он много сделал для того, чтобы университеты и местные власти занялись проблемами тех, кого сегодня назвали бы трудными детьми, хотя Магнус бы так не сказал, так как верил, что трудны не дети, а их обстоятельства. Он был членом парламента от Лондонского университета (до 1950 года у университетов были свои члены парламента).

В свое время на Аппер-Беркли-стрит он был наставником Клода Монтефиоре, и, возможно, отчасти на нем лежит вина за антисионизм своего ученика. Филип Магнус был одним из десяти представителей евреев, к которым обратилось правительство в октябре 1917 года, чтобы узнать их мнение о проекте Декларации Бальфура, и раскритиковал ее, назвав опасной. Он, сказал Магнус, за создание центра еврейской культуры в Палестине, но национальное государство может вызвать вражду со стороны местных жителей и Турции и привести к резне. Он был одним из основателей Лиги британских евреев, образованной сразу же после опубликования декларации. По его словам, он хотел положить конец тенденции «навязывать евреям национальность помимо той, к которой мы принадлежим в силу рождения в стране, где мы жили и работали». Лига учредила газету «Джуиш гардиан», редактором которой стал старший сын Магнуса Лори. За труды на почве просвещения Филипа сделали баронетом, и он скончался в 1933 году на девяносто втором году жизни.

Лори, который умер раньше его, был талантливым журналистом и сделал из «Джуиш гардиан» еженедельник высокого качества. Газета провалилась, может быть, как раз потому, что ее качество было слишком высоко, чтобы привлечь к себе внимание большой аудитории. Какое-то время Лори также был берлинским корреспондентом «Морнинг пост» (перед тем как она объединилась с «Дейли телеграф», это была самая антисемитская газета, которая только выходила в Великобритании) и автором нескольких научно-популярных работ, включая «Евреи в христианскую эру» и «Словарь европейской литературы».

Его сын, баронет, носящий громкое имя сэр Филип Монтефиоре Магнус-Олкрофт, не поддерживал семейных связей с еврейской общиной. Он взял себе жену из старинного английского провинциального рода и прибавил ее фамилию к своей. Они живут в Шропшире и состоят активными членами Совета графства, а также Сельского районного совета Ладлоу.

Сэр Филип какое-то время проработал на государственной службе, но ушел в отставку в 1951 году, чтобы посвятить себя литературе, и быстро сделал новую карьеру в качестве известного автора биографий. Из-под его пера вышли жизнеописания Эдмунда Берка, сэра Уолтера Рэли, Гладстона, Китченера и Эдуарда VII, и сочетание богатого воображения с ученостью и легкой прозой обеспечили ему похвалы критиков и широкую популярность у читателей.

Семейство Магнус связано разными нитями с другим большим и разнообразным кланом – Спилманами (некоторые его члены писали фамилию с одним «н», другие – с двумя), самой выдающейся фигурой из которых был, пожалуй, сэр Майер Адам Спилман. Сэр Майер тридцать лет проработал на бирже, но отошел от дел в 1911 году в возрасте 55 лет, чтобы полностью посвятить себя заботе о молодежи и проблемам малолетних преступников. Он описал свою деятельность в довольно сентиментальном сочинении под заглавием «Роман об исправлении детей». Он считал причиной детской преступности в основном отсутствие возможностей и был одним из основателей промышленного училища в Хейсе, графство Миддлсекс, где мальчики из бедных еврейских семей могли получить профессию, а также Парк-Хаус, реформированной школы для еврейских мальчиков. Он был бы счастлив знать, что через несколько десятилетий после его смерти, в 1936 году, в Парк-Хаус едва ли нашелся бы хоть один мальчик-еврей. За труд ради блага детей в 1928 году его сделали рыцарем.

У сэра Майера было четверо братьев и три сестры. Один из братьев, сэр Исидор Спилман, вступил во взрослую жизнь инженером, но через несколько лет приобрел особую специальность – организация художественных собраний. Он был не знатоком искусства, не критиком и даже не художником, а кем-то вроде декоратора. Он стал основателем и директором отдела художественных выставок Торгового совета и как таковой принимал участие в подборе британских произведений искусства для выставок по всему миру. В 1905 году его возвели в рыцарское звание.

Его младший брат Марион был искусствоведом и критиком, советником махараджи Бароды по коллекции европейских произведений искусства. Он написал историю «Панча» в 1895 году и несколько критических работ о таких разных художниках, как Кейт Гринуэй и Милле, Дж. Ф. Уоттс и Веласкес.

Кланы Спильман(н) и Магнус существенно поредели, и теперь о них в еврейских кругах практически ничего не слышно, но есть один клан, более крупный, чем эти два, вместе взятые, который весьма активен до сих пор, и это Франклины.

Франклины, или Френкели, как они назывались на континенте, прибыли в Англию примерно в одно время с Сэмюэлами, но утверждают, что происходят из дома Давидова. Их менее отдаленным, но более вероятным предком был Йехуда Лев бен Бецалель, мистик и ученый XVI века, раввин древней Староновой синагоги в Праге, – ее здание используется до сих пор – и, как гласит еврейская легенда, создатель голема, в своем роде Франкенштейнова чудовища еще до Франкенштейна. Таких историй о мистиках и монстрах существовало множество, но пражский голем особенно завладел воображением еврейского народа, и легенда жива по сей день.

Потомки рабби Лева активно проявляли себя в более приземленных сферах, в основном в банковской, но также преуспели и в издательском деле, и в туристическом бизнесе.

Первым из Франклинов в Британии был странствующий ученый, какое-то время служивший наставником у детей Гомперцов, Голдсмидов и Уэйли. Похоже, лондонская жизнь давалась нелегко, так как его сыновья перебрались севернее, в Манчестер, а потом в Ливерпуль, откуда обычно отправлялись в Америку, если не находили себе занятия поблизости. Но подходящих занятий оказалось немало, и Франклины меняли деньги, делали ювелирные украшения, торговали старьем. У одного из сыновей было одиннадцать детей, у другого – чуть меньше, и Франклины разъехались по всему миру. Один обосновался в Лондоне и открыл «Войс ов Джейкоб» – «Голос Якова» – первую англо-еврейскую газету (которая, однако, закрылась через несколько лет). Другой поехал на Ямайку, где стал мировым судьей и по какой-то непостижимой причине консулом Дании. Третий на западе добрался до самого Сан-Франциско, где, по сведениям местной газеты «Джуиш обзервер» – «Еврейский наблюдатель», – «образовал первый миньян…[90] провел первую еврейскую службу, поженил первую еврейскую пару, похоронил первого еврея и прочел первую еврейскую проповедь».

Судьбы родственников были такими же разными, как и их профессии. По-видимому, дела их выправились после женитьбы Эллиса Франклина на сестре Сэмюэла Монтегю в 1856 году.

За несколько лет до того Эллис служил клерком в мелком частном банке. Он дослужился до управляющего, открыл свой филиал и стал брокером драгоценных металлов. Он часто захаживал в одну кофейню возле биржи, где бывал и Сэмюэл Монтегю. Монтегю был лет на десять моложе Франклина, но они подружились, заключали сделки друг с другом, и, когда в 1853 году открылась фирма «Сэмюэл Монтегю и Кº», Франклина взяли туда ассистентом. Через три года он породнился с Монтегю, а шесть лет спустя стал его партнером.

Первые офисы «Сэмюл Монтегю и Кº» располагались в Корнхилле. Когда фирма переехала в помещения побольше на Брод-стрит, контору в Корнхилле оставили в качестве филиала, и в 1868 году при финансовой помощи Монтегю, у которого было больше родственников, чем могло поместиться в его компании, этот филиал превратился в независимый банкирский домом «А. Кейзер и Кº». К Кейзеру тут же присоединились по два сына от каждого из трех партнеров родительского банка. С тех пор отпрыски Сэмюэлов, Монтегю и Франклинов переходили из одного банка в другой, хотя «С. М. и Кº» в основном оставался прибежищем первых двух, а «А. Кейзер» – третьих. Старый Сэмюэл Монтегю, однако, продуктивно руководил обоими, и банк Кейзера служил своего рода запасным. По сравнению с родительским банком он занимался мелочами.

В 1908 году фирма «Кейзер и Кº» стала полностью независимой. Она занималась главным образом арбитражем и специализировалась на размещении в Сити американских железнодорожных облигаций. Вторая мировая война положила конец ее арбитражному бизнесу, и с 1945 года она спонсировала выпуски новых акций и участвовала в формировании и управлении инвестиционными фондами. В 1956 году «Кейзер» слился с банковским партнерством «Ульман и Кº» и стал предлагать полный спектр банковских услуг. Союз оказался взаимовыгодным, и прибыли быстро росли. В 1962 году «Кейзер Ульман» стал публичной компанией, выпустив акций на 3 миллиона фунтов. В 1964 году, через век с небольшим после того, как его отцы-основатели приехали в Лондон, «Кейзер Ульман Лтд.» объединил силы со старым ливерпульским домом «Рэтбоун Броз» и открыл отделение на севере.

У «Кейзер Ульман Лтд.» восемь директоров, среди которых один Кейзер и один Ульман, три Франклина, Эллис и два его сына Дэвид и Рональд, а также его зять Иэн Стаут-скер, чья сестра вышла замуж за Рональда Франклина. Их отец, покойный преподобный Арон Стаутскер, был кантором в Центральной синагоге в Лондоне.

Франклины, как много лет до них Коэны, влились в традицию общественного служения. Правления синагог, домов престарелых, больниц были неполными без кого-то из Франклинов. Джейкоб Франклин, основатель «Голоса Якова», активно изучал статистические методы и применял полученные знания, работая в Еврейском совете общественного призрения. «Его экономические воззрения, – пишет историк совета, – подвели его к такому взгляду на осуществление благотворительности, который не находил поддержки у его коллег по причине «суровых принципов его экономических теорий». Его племянник Эллис Артур Франклин, казначей совета, подходил к своей работе с большей долей сочувствия. Его сын стал председателем Исполнительного комитета совета, а внук одним из нынешних почетных секретарей.

Франклины всегда были столпами ортодоксального иудаизма, хотя одна значительная ветвь клана все же перешла в Либеральную синагогу, а многие его члены сегодня агностики или воинствующие атеисты.

Этот переход в либерализм – дело рук Генриетты, старшей из многочисленных дочерей Сэмюэла Монтегю, которая в 1885 году вышла за своего кузена Эрнеста Франклина.

Генриетта, или Нетта, как обычно ее называли, разделяла прогрессивные взгляды на религию своих младших сестер Лилиан и Мэрион, и, когда те образовали Еврейский религиозный союз, с восторгом поддержала его и привела за собой и Эрнеста. Эрнест был партнером Монтегю, авторитетом в сфере арбитража и валютных операций, важной фигурой в Сити, лидером еврейской общины, но, возвращаясь домой на Порчестер-Террас, 50, он становился подчиненным. С Неттой по-другому не получалось.

Есть портрет Нетты кисти Сарджента, написавшего ее в возрасте тридцати двух лет, – на нем красивая молодая женщина с крупным подбородком, характерным для Монтегю, небольшим твердым ртом и глазами, которые глядят на мир несколько искоса, элегантная, сдержанная, но решительная; редкое смешение шелка и стали.

Еще в детстве она отличалась сильным чувством долга; конечно, ее так воспитывали, но в ней оно доходило до крайности, и это хорошо видно по стихотворению, которое она сочинила в возрасте пятнадцати лет:

Богиня долга я,

И кто пойдет за мной,

Увидит вечный свет,

А прочим – мрак ночной.

Она трудилась над реформой образования, некоторое время возглавляла Национальный женский совет, входила в совет Либеральной синагоги и множества других организаций. Когда Нетта находилась в Лондоне, на Порчестер-Террас обязательно случалось, во всяком случае так казалось ее замученному мужу, совещание какого-нибудь из ее многочисленных комитетов.

Они купили большой дом в тихом уголке Донегола с большим прилегающим участком и озером, где водилась рыба, и теннисным кортом, но с Неттой он никогда не знал уединения. Братья, кузены, сестры, племянники наезжали туда сменяющими друг друга волнами, да еще друзья, коллеги, а иногда и девушки из Западно-центрального клуба ее сестры Лилиан. С возрастом Нетта располнела (а Эрнест как будто усох), и ее тучность усиливала впечатление авторитарности, и дисциплина на Порчестер-Террас и в Донеголе порой насаждалась суровыми мерами. Некоторым девушкам из подопечных Лилиан знакомство с ней внушало недоумение и вызывало слишком сильные эмоции, так что домой они возвращались в слезах.

У Франклинов было четверо сыновей и две дочери. Нетта с ее решительными взглядами на образование верила в совместное обучение и послала их учиться в школу Бедейлс. Старшие мальчики, похоже, были этим вполне довольны, но Майклу, третьему сыну, пришлось сносить довольно сильную травлю из-за еврейского происхождения. Его главным мучителем, как это, видимо, часто бывает, был мальчик-еврей.

Старший сын Сидни стал партнером у Монтегю и проводил большую часть свободного времени, трудясь на благо общества в Ист-Энде в качестве одного из помощников сэра Бэзила Энрикеса и в поселении Бернарда Бэрона. Он так и не женился.

Второй сын Джеффри, активный путешественник, как и другие члены семьи, хотел отыскать такое агентство путешествий, которое предлагало бы персональное обслуживание, поскольку его нельзя было получить в таких крупных организациях, как агентство Кука или «Америкэн экспресс». Не найдя такого, он открыл свое – туристическое агентство Wayfarer, которым сейчас управляет его брат Майкл. Сегодня таких агентств много, но в 1920 году оно было практически единственным в своем роде. Джеффри умер холостяком в возрасте тридцати девяти лет.

Два младших сына женились, но их семейная жизнь продлилась недолго, и биограф Нетты Монк Гиббон высказывает догадку, что причиной этого было доминирование матери над сыновьями. А доминировала Нетта очень долго, ведь она дожила почти до ста лет.

Вернувшись из Оксфорда, где был активным участником университетского театрального общества, Майкл решил стать либеральным раввином.

Как гласит старая шутка, раввинство не относится к «приличным профессиям для еврейского мальчика». Клод Монтефиоре и Лилиан Монтегю были мирянами-проповедниками. Майкл же хотел стать профессионалом. «Вначале я до глубины души верил в свое призвание, – вспоминает он. – Я чувствовал, что либеральный еврейский раввин должен происходить из либерального еврейского дома. А кроме меня, больше никого не было». И он решился проучиться два года в либеральной семинарии в Нью-Йорке под руководством, пожалуй, самого знаменитого из всех американских раввинов Стивена Уайза.

Майкл любил проповедовать. Он обнаружил, что умеет доводить слушателей до высокого накала чувств, может быть, даже слишком высокого. «Когда я понял, что вызываю слезы на глазах у моих прихожан, я уже не мог продолжать, – сказал он Монку Гиббону. – В ту же минуту понял, что я актер, а не проповедник и не имею права стоять у кафедры».

И тогда он стал агентом по путешествиям и овощеводом.

Другая ветвь клана Франклинов пошла в издательское дело и приобрела старинные издательства Раутледжа и Кигана Пола. Основанное в 1838 году, оно потихоньку близилось к банкротству, когда его поглотила новая компания во главе с Артуром Э. Франклином из «А. Кейзер и Кº». В 1911 году она приобрела у Кигана Пола дело, которое, помимо прочего, включало антикварную книжную лавку напротив Британского музея. Несколько Франклинов выказали явное отвращение к банковскому бизнесу, и издательство «Раутледж» предоставило им удачную альтернативу, и в этом более рискованном предприятии они проявили себя не менее талантливо, чем их кузены – в финансах. В любой истории британского книгоиздания успех «Раутледжа» называется «одним из самых впечатляющих возрождений в современном издательском бизнесе». В 1967 году оно стало публичной компанией.

«Раутледж» не гналось за обычными бестселлерами, которые резко набирают популярность и попадают во все новости. В его характере есть что-то от университетского издательства и склонность забираться в самые дальние уголки науки. У него прекрасный ассортимент книг по философии и социологии, а кроме того, оно выпустило в свет несколько выдающихся трудов по фольклору, литературной критике и иудаизму. Оно публикует махзор – стандартный молитвенник с праздничными молитвами, который вышел в шести томах и хранится у большинства еврейских семей.

Возглавляет «Раутледж» Норман Франклин, внук Артура, активный, моложавого вида мужчина слегка за сорок, который каждый день ездит на велосипеде из хемпстедского дома к себе в контору в Сити. Вице-председателем до недавнего времени был его кузен Колин, человек не такой строгой дисциплины, важный, румяный и преждевременно поседевший. Офис фирмы по-прежнему находится на улочке возле собора Святого Павла, где было сердце издательского квартала, пока его не разбомбили во время войны, и каким-то образом ей удается сочетать старинную атмосферу и старинный перечень литературы с вполне современными прибылями.

В правлении «Раутледжа» в качестве финансового советника всегда состоял кто-то из банковских Франклинов, но издательство ни в коем смысле нельзя назвать дочерней фирмой «Кейзер Ульман».

В семье есть несколько весьма светлых голов, и одной из самых светлых была Розалинд Франклин, сестра Колина, кристаллограф. Она входила в команду ученых, установившую свойства ДНК – дезоксирибонуклеиновой кислоты, химического компонента генов, которая, как считается, лежит у самого источника жизни. Некоторое время Розалинд была ассистентом доктора Мориса Уилкинса из Королевского колледжа в Лондоне, который вместе с Фрэнсисом Криком и Дж. Д. Уотсоном из Кембриджа свершил прорыв в исследованиях. Розалинд разработала новую технику рентгенографии, которая позволила визуализировать их теории. «Ее рентгенограммы, которые она делала в колледже, завоевывают все большее признание», – написал Дж. Д. Уотсон, который в иных вопросах не относится к ее поклонникам.

Евреям часто приходится прилагать намного больше усилий, чем их коллегам; женщины в мужском мире встают перед такой же вынужденной задачей. Розалинд, вероятно, старалась слишком сильно по обеим причинам и подходила к своей работе с такой ревностной целеустремленностью, которая нервировала некоторых ее сотрудников. Вокруг нее как будто все время витал дух какой-то воинственности, и ей казалось, что ее превосходный талант и достижения не получают достаточного признания. Это была не просто паранойя, ведь, как позднее признался Уотсон, «мы по-настоящему оценили ее личную честность и великодушие, слишком поздно, лишь годы спустя, осознав, с какими трудностями приходится сталкиваться умной женщине, чтобы ее приняли в научном мире, где в женщинах часто видят помеху, отвлекающую от серьезных вещей. Образцовая смелость и цельность Розалинд стали очевидны для всех, когда, зная о своей смертельной болезни, она не жаловалась, а продолжала трудиться на пределе сил вплоть до последних недель перед смертью».

Она умерла в 1959 году в возрасте 37 лет. Через четыре года Крик, Уотсон и Уилкинс получили Нобелевскую премию за исследования ДНК.

Глава 23

Мидас – Маркус Сэмюэл

В 1913 году газета «Спортинг таймс» повела себя не очень спортивно и допустила на своих страницах злобные личные нападки на председателя компании «Шелл ойл»: «Сэр Маркус Сэмюэл – типичный еврей. Он совершенно явный еврей. В этом нельзя ошибиться. Он полный, смуглый, черноволосый, черноусый, толстоносый, толстогубый, пучеглазый – короче говоря, соответствует всем представлениям о преуспевающем еврее…»

Поводом стал резкий рост цен на бензин, из-за которого таксисты объявили забастовку. К жалобам присоединились и частные автовладельцы, в то время лишь немногие избранные, но уже достаточно заметные. Люди угрюмо шептались об обдираловке, громко протестовали в парламенте и прессе. «Шелл» была не единственным поставщиком бензина в Великобритании, но самым известным; Маркус был не единственным нефтяным магнатом, но для публики он был Мистер Шелл, и забастовку таксистов стали называть «забастовкой Маркуса Сэмюэла».

Такие протесты раздавались и раньше и будут раздаваться снова, и Маркус, хотя и не был вовсе уж невосприимчив к критике, находил для всех один и тот же ответ: «Нефть продается ровно по той цене, по какой ее покупают».

Маркус давал этот ответ так часто и так самоуверенно, словно тот воплощал в себе абсолютную истину о том, как работает рынок, и всегда немного удивлялся, когда, услышав его, люди лишь протестовали еще громче и чувствовали себя не только разгневанными, но и оскорбленными. Из-за таких заявлений портрет, нарисованный в «Спортинг таймс», казался еще убедительнее: «Он хладнокровен и равнодушен к происходящему. Пусть автовладельцы жалуются… пусть таксисты тысячами объявляют забастовку… пусть граждане выкручиваются, как хотят. Сэру Маркусу до этого нет дела. У него есть нефть, и тот, кто хочет ее купить, должен заплатить ему столько, сколько он просит, или обходиться без нефти. В подобной транзакции он именно что ведет себя как еврей чистой воды».

И снова Маркус возражал, что он всего лишь инструмент безличных сил и что «нефть продается ровно по той цене.».

В 1913 году компании «Шелл» было всего пятнадцать лет, но она уже вошла в ряд богатейших концернов страны с активами 11 500 000 фунтов и доходами свыше 1 500 000 фунтов в год. К тому времени Маркус Сэмюэл уже не контролировал «Шелл», но был ее создателем, ее единственным истинным творцом. Создание такого предприятия требовало от человека много разных качеств, но в первую очередь дальновидности и смелости. Маркус Сэмюэл, с его пухлым лицом, толстыми губами и тяжелыми брылями над жестким воротничком, на первый взгляд не казался ни особенно смелым, ни дальновидным, его можно было бы принять за торговца всякой всячиной, разбогатевшего на какой-то повальной моде.

Собственно, так и было.

У викторианцев была страсть к красивым безделушкам и хватало места, чтобы их хранить: шкатулки из раковин, игольницы из раковин, рамы для картин из раковин и прочее, и прочее – бесконечное разнообразие вещей, украшенных раковинами моллюсков, да и сами моллюски, как найденные на британских берегах, так и в более экзотических местах. Отец Маркуса (который тоже звался Маркусом, и, чтобы их не путать, мы будем звать его Сэмюэлом-старшим) удовлетворял спрос на эти модные вещицы. Но это было лишь начало. Через контакты, завязанные благодаря торговле изделиями из раковин, он сумел наладить бизнес и в других сферах и впоследствии торговал гуттаперчей, пряностями, рогожей, смолами, чаем, жестью, фарфором, сафьяном, шерстью, опиумом и шелком. К середине 1860-х он зарабатывал уже больше 4 тысяч фунтов в год – по тем временам значительную сумму, но у его была большая семья – одиннадцать детей, из которых выжило девять, три сына и шесть дочерей. Маркус, десятый, родился в 1853 году, а Сэм, одиннадцатый, в 1854 году.

Семья жила над своим складом напротив дока Сент-Кэтрин в лондонском Ист-Энде, но к 1857 году они уже достаточно преуспели, чтобы перебраться на Финсбери-сквер в Сити, в ту пору привлекательный жилой район, излюбленный старинными еврейскими родами, но уже начавший привлекать к себе все больше новичков. Сэмюэл стал попечителем Новой синагоги и ее представителем в Еврейском совете попечителей.

Он умер в 1870 году и оставил 40 тысяч фунтов с пожеланием, чтобы его сыновья оставались «дружными, любящими и внимательными и берегли доброе имя Маркуса Сэмюэла от порицаний».

Старший сын Джозеф стал главой семьи и бизнеса, но в завещании отца ему было поручено «заботиться об интересах моих вышеупомянутых сыновей Маркуса и Сэмюэла, и в случае если он сочтет их (как я не без причин надеюсь) достойными и честными людьми, то по достижении ими двадцатипятилетнего возраста или ранее, если сочтет разумным, уделит им соответствующие доли в вышеупомянутом предприятии».

Дела пошли не совсем так. Семья оставалась дружной, любящей и внимательной, но Маркус и Сэмюэл родились уже через много лет после первых детей и отличались от них не только возрастом, но и взглядами и характером. Джозеф был осторожным, Сэмюэл – уже не таким осмотрительным, а Маркус – рисковым до безрассудства.

В 1873 году в возрасте девятнадцати лет Маркус отправился в поездку по Дальнему Востоку. Добравшись до Индии, он узнал, что там свирепствует голод, и тут же через связи покойного отца в Калькутте, Бангкоке и Сингапуре организовал небольшую флотилию кораблей, которая привезла рис из Сиама, где его не знали, куда девать. (Много лет спустя он помог предотвратить голод в Японии, доставив значительную часть собранного риса из Бирмы.) Уже здесь проявился тот принцип, который ляжет в основу его бизнеса и позволит скопить богатство: нужно связать ближайший источник предложения с точкой самого настоятельного спроса – идея вполне элементарная и очевидная, но в то время ею порой пренебрегали.

В 1878 году, когда Маркусу было двадцать пять, он унаследовал 2500 фунтов, завещанные отцом. Сэм получил такую же сумму, и они вступили в партнерство «М. Сэмюэл и Кº», организовав филиал в Йокогаме, Япония, под названием «Сэмюэл, Сэмюэл и Кº».

То ли это был дальновидный расчет, то ли чистая фортуна, но их решение прочно обосноваться в Японии оказалось необыкновенно удачным, поскольку в атмосфере беспорядков, возникавших во многих крупных регионах Востока в тот период, Япония оставалась стабильной и вступила на путь промышленной революции, которая за считаные годы превратит ее в державу мирового уровня.

К 1881 году Маркус достаточно преуспел, чтобы жениться и купить дом на террасе возле Риджентс-парка, где располагались богатые виллы. Его женой стала Фанни Бенджамин, дочь торговца-портного, а поженил их главный раввин Натан Адлер.

Они казались нескладной парой и не походили на страстно влюбленных, но роман у них был самый настоящий. Маркус глубоко полюбил Фанни и ни разу не посмотрел на другую женщину – и это в век, когда наличие содержанки считалось признаком статуса состоятельного мужчины. Он спрашивал у нее совета, полагался на ее мнение, и ее нахождение рядом приносило ему бесконечное удовольствие и счастье. У них было два сына, Уолтер и Джеральд, и две дочери, Нелли и Айда.

Джеральд был хмурым, задумчивым ребенком, часто подолгу отрешенно молчал. Он поступил в Итон, потом в фирму «М. Сэмюэл и Кº», но проявил себя настолько неспособным к бизнесу, что ему пришлось уйти оттуда, и он стал заниматься общественной работой в Ист-Энде под руководством Бэзила Энрикеса. Там он был вполне доволен и добился значительного успеха, но, в отличие от Бэзила, испытывал глубокое отвращение к образу жизни и религиозным взглядам новых еврейских иммигрантов, среди которых работал, и видел в них людей, погрязших в невежестве и суевериях. Когда в 1914 году началась война, он поспешил записаться в армию, но ему дважды отказывали из-за плохого зрения. В третий раз ему повезло больше, и в 1915 году его зачислили в Королевский Кентский полк. Через два года он погиб на Сомме.

Нелли, сестра Джеральда, вышла за Уолтера Леви, майора службы тылового обеспечения Королевских вооруженных сил, который за храбрость получил орден «За выдающиеся заслуги», но умер вскоре после войны из-за того, что ему пришлось пережить в окопах. Младшая сестра Айда вышла за Роберта Монтефиоре Сибэг-Монтефиоре, внука сэра Джозефа Сибэг-Монтефиоре. Он поступил в армию в начале войны и погиб в бою меньше чем через год. Один Уолтер вышел из войны целым и невредимым.

Деловые интересы Маркуса все расширялись, и рано или поздно он должен был взяться за нефть.

В то время нефть в основном перерабатывали на керосин для ламп и свечной парафин. Впервые в коммерческих масштабах ее стали использовать в начале 1860-х. Джон Д. Рокфеллер, быстро поняв, каким огромным потенциалом она обладает, построил огромное комплексное предприятие по переработке и сбыту, прославившееся под названием «Стандарт ойл компани» и благодаря своей политике агрессивной экспансии буквально задавившее весь американский рынок и продолжавшее расширяться на запад в Европу и на восток в Азию.

Маркус знал об этом. Он стал нерегулярно доставлять нефть в Японию в 1890 году, но понял, что если хочет сделаться постоянным участником этого бизнеса, то не сможет выжить с таким мелким масштабом.

«Еще когда начинал, – сказал он, – я был убежден, что необходимо создать всемирную сеть, которая не позволит конкурентам меня уничтожить, и поэтому я, вопреки мнению многих моих коллег, открыл нефтехранилища одновременно по всему Дальнему Востоку. Если бы я этого не сделал, компания «Стандарт ойл» прижала бы меня к стене и разнесла бы в пух и прах».

Эту сеть нефтехранилищ он сумел наладить в Сингапуре, Шанхае, Йокогаме и по всему Востоку благодаря связям с коммерсантами, с которыми он торговал другими товарами. Они не только выступали в качестве его местных дистрибьюторов, но и помогли профинансировать всю операцию, и в 1893 году он формально объединил всю сеть в одном синдикате, чтобы делить расходы и прибыли.

Главным источником нефти была Америка, где, разумеется, хозяйничала «Стандарт ойл», но незадолго до того значительные залежи нефти обнаружили на Кавказе, и парижские Ротшильды открыли нефтеперерабатывающие заводы в Батуме и фирму по сбыту – Батумское нефтепромышленное и торговое общество (БНИТО), и именно к БНИТО и обратился Маркус. Ротшильдов не особо обрадовала перспектива вступить в деловые отношения с Маркусом. Кто он такой? Какие у него ресурсы? В конце концов Фред Лейн, лондонский агент Ротшильдов, ободрил их, уверив, что Маркус – человек не бедный, и в 1891 году они подписали девятилетний контракт на поставку нефти наливом.

На Дальнем Востоке в то время нефть транспортировалась бочонками по пять галлонов, которые упаковывали в ящики парами, и это называлось «нефть в таре». От этого увеличивались операционные затраты, и Маркус понял, что может снизить расходы на транспортировку, хранение и распространение продукта в налив.

На Каспии и в Америке уже действовали нефтяные танкеры, но это были просто обычные корабли со встроенными нефтяными баками, и их эксплуатация была настолько небезопасной, что эти танкеры даже не пропускали в Суэцкий канал.

Маркус же представил себе такой корабль, в котором нефтехранилище является составной частью конструкции, и корпус судна фактически образовывает стены хранилища, и оно настолько безопасно, насколько этого требуют строгие нормы компании, управлявшей Суэцким каналом. Но на этом он не остановился. Тогдашние нефтевозы, слив груз, заполняли балластом, перед тем как отправить в обратный путь. Маркус искал способ настолько очистить нефтехранилище, что на обратом пути суда смогли бы доставлять обычные грузы, даже пищевые продукты, и он отыскал инженера-конструктора Фортескью Фланнери, который сумел воплотить в жизнь все эти идеи. В 1892 году на воду был спущен первый корабль флота «Шелл» – «Мурекс» (все его суда будут носить названия морских моллюсков). Это был корабль класса А.1 по классификации Ллойда, и, к смятению американцев, которым раньше отказывали в праве прохода через Суэцкий канал, он удовлетворил всем требованиям управляющей компании. Ходили неясные слухи о коррупции, и один историк нефтяной отрасли даже написал, что Маркус подмазал себе дорогу через канал «большим бакшишем». Но Маркус был не из таких, да и компания Суэцкого канала, которую контролировало британское правительство, тоже была не из таких, и показатели безопасности флота «Шелл» – вскоре друг за другом последовало еще шесть судов – ясно свидетельствовали о том, что фирма выполняет все свои обещания.

Доставка груза наливом, разумеется, требует соответствующих хранилищ, пристаней, верфей, и с этой целью Маркус подрядил двух своих племянников Марка и Джо Абрахамсов, инженера и чертежника, положив им жалованье 5 фунтов в неделю, снять или купить участки в главных портах Дальнего Востока и возвести сооружения для выгрузки и хранения.

У «Стандард ойл» повсюду были шпионы, но Маркус действовал очень быстро и втайне и запустил свою сеть, прежде чем конкуренты вызнали о ней все, что могли. Организовав крупные хранилища в Индии, Малайе, Сиаме, Китае и Японии, он смог выстоять в войне на износ, которую они развязали против него. «Стандард ойл» с ее гарантированным внутренним рынком могла позволить себе постоянно сбавлять цены на отдельных заморских рынках или недолго на всех рынках, но не на всех рынках и постоянно. Маркус уцелел, вырос и преуспел.

В 1895 году, так и не сумев сжить его со свету, «Стандард ойл» предложила выкупить его фирму, но Маркус не собирался ее продавать.

Вплоть до этого момента его синдикат занимался только хранением и распределением нефти. Танкерным флотом целиком владела фирма «М. Сэмюэл и Кº», и в 1897 году он объединил свои нефтяные интересы и танкерный флот в «Шелл транспорт и трейдинг компани» с капиталом 1 800 000 фунтов в акциях по 100 фунтов. Все члены синдиката получили долю компании и вошли в ее правление. Вскоре они станут очень, очень богатыми людьми.

Это был период, когда всё и вся, к чему прикасался Маркус, превращалось в золото. Его коммерческие связи с Японией оказались чрезвычайно прибыльными.

Когда разразилась Японо-китайская война 1895 года, Маркус и его синдикат поставлял нефть, продовольствие, сырье, фабрикаты и оружие обеим сторонам. По итогам войны Китай был вынужден отдать Японии остров Формоза (Тайвань), и Маркуса с братом пригласили заняться местными камфорными месторождениями, а также японской государственной опиумной компанией. В 1897 году Япония запросила 4 500 000 фунтов у Сити, желая перейти с серебра на золото. Маркус организовал заем так успешно, что всего за несколько часов желающих подписаться оказалось больше, чем он рассчитывал, и на следующий год правительство Японии доверило ему проведение множества других крупных финансовых транзакций от своего имени.

Благодаря разнообразным коммерческим интересам у него на руках скопилось множество обменных векселей, но вместо того, чтобы обналичить их через вексельную контору, он придержал их, пока они не созрели, и тогда положил прибыль в карман. И так почти случайно выяснилось, что Маркус еще и банкир. У него по-прежнему было около сорока работников, занятых производством изящных безделушек. Он торговал широким кругом товаров, был крупным судовладельцем и, чем бы ни занимался, на всем зарабатывал целые состояния. И все это при минимальном штате сотрудников, которых, пожалуй, было бы даже меньше, будь у него поменьше родственников.

Самую важную работу в его организации выполняли Фред Лейн и Фортекскью Фланнери, внештатные консультанты, которые время от времени наведывались к Маркусу, чтобы прочитать корреспонденцию и дать совет. Лейн провел переговоры по контракту с БНИТО и Ротшильдами и продолжал консультировать Маркуса по транспортировке, страхованию и брокерству, как и по целой горе вопросов по управлению уже значительным флотом. Фланнери, военноморской инженер, основатель флота «Шелл», занимался проблемами технического характера. Головной офис состоял из верениц непримечательных комнат в темном переулке Хаундсдич. В одной комнате сидели партнеры Маркус и Сэмюэл, и из-за двери доносились их бранящиеся голоса: громкий и гневный – Сэма, тихий и желчный – Маркуса. «Идиот! Дурак! Болван!» – Ругань эхом разносилась по конторе, а потом наступала тишина, когда кто-то из братьев уступал. Возникало впечатление, что для решения проблемы им требуется скандал.

Сэм не отличался особыми талантами, и Лейн, понимавший кое-что в руководстве бизнесом, считал его совершенно некомпетентным, однако он был полной противоположностью Маркусу, и само раздражение, которое он вызывал в брате, каким-то образом помогало Маркусу привести в порядок собственные мысли, и их партнерство во многих отношениях было эффективным.

Был у них и третий партнер – Генри Бенджамин, зять Маркуса, которому иногда поручали важные дела, но в основном он играл второстепенную роль, и вряд ли его вообще взяли бы в партнеры, если бы он не был родственником. До того как поступить в «М. Сэмюэл», Генри возглавлял семейную портновскую фирму, и Маркуса, который, как мы увидим ниже, имел большие амбиции, быть может, смущал тот факт, что его зять раньше портняжил.

В 1958 году Роберт Энрикес, женатый на одной из внучек Маркуса Сэмюэла, написал его биографию. В ней он педантично отслеживает разнообразные операции фирмы «М. Сэмюэл и Кº» по всему миру, а также характеризует самого Маркуса Сэмюэла как человека. Однако, как мне кажется, эта биография упускает один важнейший элемент в успехе Маркуса – его удачу, необычайное, необъяснимое, непрерывное везение. В первые годы своей карьеры он как будто вообще был не способен сделать неверный шаг, и даже позже, когда порой все шло наперекосяк, в итоге ход событий резко разворачивался в его пользу.

Хорошим примером служит проект Борнео. В первые годы «Шелл» Маркус полностью зависел от поставок русской нефти. Это был ненадежный источник, сначала из-за колеблющейся политики русского правительства, потом из-за беспорядков в стране, а третьей и самой важной причиной был риск, что его поставщики Ротшильды вступят в партнерство со «Стандард ойл» и оставят его на мели с крупным флотом и сетью дорогостоящих сооружений.

Он хотел иметь свой собственный, гарантированный источник нефти, и с этой целью приобрел концессию на разработку в обширном регионе Борнео в голландской Ост-Индии. Остров имел то преимущество, что находился неподалеку от его рынков сбыта, и в случае успеха он смог бы подставить ножку «Стандард ойл», которая доставляла нефть из Америки, и эффективно конкурировать с развивающейся голландской компанией «Роял датч», имевшей концессии на Суматре.

Но есть ли нефть на Борнео? Можно ли до нее добраться? И если можно, годится ли ее качество для продажи?

Ни по одному из этих вопросов не было уверенности, когда Маркус приобретал концессию. Весь проект, требовавший затрат в сотни тысяч фунтов, был отдан в руки неутомимого Марка Абрахамса, который хотя и был инженером, но не был ни инженером-нефтяником, ни нефтехимиком, ни геологом, да и вообще не имел опыта, необходимого для руководства столь сложной операцией.

Какое-то время даже Маркус задумывался, не слишком ли опрометчиво поступил, ведь казалось, что он тратит целое состояние на какую-то аферу. С Хаундсдича приходили гневные письма с требованиями доложить, что происходит, а Марк слал извинения с оттенком вызова или, что бывало чаще, молчал.

Наконец 15 апреля 1898 года случился прорыв. Раздался громкий гневный грохот, вся земля как будто бы затряслась, и вдруг в воздух взметнулась черная колонна нефти, лавой обрушилась вниз и неумолимо потекла по белому песку в голубые воды залива. Пока что удержать ее поток не было никакого способа.

Нашлось и другое месторождение, и поток нефти взяли под контроль, но потом опять наступило разочарование – оказалось, что нефть слишком тяжела для производства керосина. Неудача была лишь временной, так как в рамках той же концессии нашли другую нефть, более легкую, да и тяжелая нефть, которую сначала сочли непригодной, как выяснилось, обладает особыми свойствами, куда более полезными, чем нужны для производства керосина.

Нефть с Борнео смогла затронуть только краешек огромного рынка, созданного «Шелл», и с учетом сомнений Маркуса насчет русской нефти единственной альтернативой оставалась сделка с «Роял датч».

«Роял датч» была одной из многих нефтяных компаний, владевших концессиями в голландской Ост-Индии, однако значительно превосходила остальные по масштабу и успеху. И «Роял датч», и «Шелл» страдали от конкуренции со стороны сбивавшей цены «Стандард ойл», и обе дополняли друг друга, ведь у «Роял датч» была нефть, но не хватало танкеров, а у «Шелл» были танкеры, но не хватало нефти. Переговоры безуспешно шли все первые годы 1890-х. Перспективы добычи на Суматре были слишком ненадежны, чтобы гарантировать крупные и регулярные поставки, необходимые Маркусу, чтобы его флот не простаивал.

В 1897 году, после очередного приступа агрессивного маркетинга со стороны «Стандард ойл», Маркус снова вступил в переговоры с голландцами и в какой-то момент предложил просто слить обе компании, но «Роял датч» слишком хотела сохранить свою самостоятельность и независимость, и переговоры опять сорвались. В начале следующего года стало ясно, что суматранские месторождения иссякают. Акции «Роял датч» на амстердамской бирже катастрофически упали. В тот момент Маркус мог бы получить компанию чуть ли не задаром. Он мог взять и ее саму, и ее долю на восточном рынке. Но Маркус не был Рокфеллером. «Восток достаточно велик и для „Роял датч”, и для „Шелл”», – сказал он. Так или иначе, это не решило бы его прямой проблемы – не дало бы гарантированных поставок нефти в достаточных объемах, чтобы заменить истекающий через несколько лет контракт с БНИТО. Чтобы выйти из кризиса, голландцы сами начали скупать русскую нефть.

Опасения Маркуса насчет ненадежности Ротшильдов, похоже, были напрасны, так как в 1901 году он возобновил контракт с БНИТО. Он скупил огромное количество акций на развивающемся рынке, чтобы подстраховаться на случай срыва переговоров с Батумским обществом. А теперь рынок упал, и у него на руках оказалась гора практически неликвидных активов.

В начале 1901 года нефть нашли в Спиндлтопе, в штате Техас. Огромный черный столб, вздымавшийся в небо на несколько сот футов, был виден с расстояния 12 миль. Эта новость прогремела по всей Америке, но только что скончалась королева Виктория, и британская пресса почти не обращала внимания на события за рубежом. Однако и то малое, что просочилось в печать, взбудоражило воображение Маркуса. Его бизнес, пусть даже обширный, все так же ограничивался Востоком, тогда как «Стандард ойл» торговала по всему миру и имела возможность сбивать цены на Востоке благодаря поддержанию высоких цен на Западе. Если б у него были надежные поставки нефти из Америки, он смог бы побороться со «Стандард ойл» на ее собственном поле. По условиям контракта с БНИТО он обязался не продавать русскую нефть в Европе, но ничто не мешало ему продавать американскую нефть.

Нефтяная промышленность к тому времени уже все меньше зависела от керосина. Быстрое развитие автомобилей в первые годы века обеспечило растущий спрос на один продукт, известный под разными именами: газолин, бензин, петроль. Спрос рос и на другой продукт – дизельное топливо для производства газа, но Маркус остановил взгляд еще на одной возможности – применение нефти в качестве топлива – и именно благодаря этому нажил себе репутацию «величайшего нефтяного первопроходца нашего времени». Как много лет спустя писала «Петролеум таймс», рупор нефтяной индустрии, «он практически был единственным, кто увидел новые возможности применения нефти в морском судоходстве».

Маркус предвидел, что когда-нибудь нефть сменит уголь в качестве движущей силы морского флота, и его честолюбивой натуре хотелось стать поставщиком нефти для флота, но не только по причине крупных контрактов, но и потому, что ему нравилась сама мысль о том, что благодаря ему, Маркусу Сэмюэлу, сыну торговца всякой всячиной из Ист-Энда, будут ходить корабли и Британия будет править морями.

Преимущества нефтяного топлива, как продемонстрировал Маркус на примере собственного флота, были неоспоримы. Оно не давало дыма, обеспечивало большую дальность при большей скорости, два механика могли управиться с работой пятидесяти кочегаров, на дозаправку нефтью требовалось в десять раз меньше времени, чем углем, и, более того, заправляться можно было прямо в море.

Против этого выдвигался тот факт, что уголь – это британское сырье, имеющееся в изобилии и доступное. Были и некоторые технические и научные аргументы против нефти, которые Маркус с легкостью разбил, но главным доводом было то, что ее поставки ненадежны, а источники в основном находятся за пределами империи. Спиндлтоп тоже находился за границей, но зато устранял одно из основных возражений противников нефти: поставки оттуда были гарантированы.

Сэм призывал к осторожности. Генри Бенджамин рекомендовал лучше изучить вопрос. Но Маркус был слишком нетерпелив. Он отправил Бенджамина в Техас, чтобы лично увидеть, как обстоит дело, и дал ему все полномочия для ведения переговоров от имени «Шелл». Бенджамин пожал плечами, поехал в США и подписал контракт на 21 год, по которому «Шелл» получала половину добытой в Спиндлтопе нефти по цене 25 центов за баррель. Имея договор на руках, Маркус заказал Фланнери четыре новых 10 000-тонных танкера – в то время умопомрачительный тоннаж – конкретно для американского бизнеса.

«Стандард ойл», как будто предвидев новую угрозу, запустила кампанию по снижению цен в Европе и на Востоке. Генри Детердинг, воскресивший «Роял датч», использовал ту же тактику, но, ведя ожесточенную борьбу за рынки, на заседаниях правлений они расточали улыбки, так как уже всем участникам становилось очевидно, что при увеличении поставок и падении цен подобные кампании взаимно убийственны. Повсюду заговорили о слиянии.

Граф Витте, реконструировавший русскую нефтяную промышленность, хотел взять Маркуса в партнеры, Детердинг хотел взять его в партнеры, а в конце года Маркусу и Фанни пришло персональное приглашение посетить штаб-квартиру «Стандард ойл».

Им устроили королевский прием, но Маркус не позволил пустить себе пыль в глаза и навести тень на главную цель визита. Семью годами раньше «Стандард ойл» уже бросала пробный шар, но на этот раз они говорили всерьез, и их условия были щедрыми.

Они предлагали образовать новый англо-американский филиал во главе с Маркусом, который приобретет «Шелл» со всеми потрохами за кругленькую сумму 8 миллионов фунтов. В то время Маркус и Сэм вдвоем владели более чем половиной акций. Сделка сделала бы их обоих очень богатыми людьми.

Более того, Маркус вступил на хлопотную стезю общественной деятельности и недавно стал шерифом лондонского Сити. Сделка со «Стандард ойл» дала бы ему много свободного времени на общественные дела, да и просто на то, чтобы получать удовольствие от накопленного богатства и растущего признания его в кругах англо-еврейской аристократии. Он учился в никому не известной школе в Эдмонтоне, его сыновья поступили в Итон. Он женился на дочери портного, его же наследник собирался породниться с Монтефиоре, и перед его дочерьми тоже открывались блестящие брачные перспективы. В качестве шерифа он поддерживал прямую связь с лорд-мэром. Маркусу было чего ждать от будущего, было чем наслаждаться, и сделка со «Стандард ойл» дала бы ему время для всего этого. Предложение было весьма соблазнительное, но Маркус не без колебаний его отверг.

«Стандард ойл» хотела не просто объединиться, а проглотить «Шелл» и все ее активы целиком. Его компания превратилась бы в американский концерн, и ее танкеры уже ходили бы не под британским флагом. Маркус потерял бы контроль над собственным детищем, а это было для него важнее денег.

Ад не знал такой ярости, в какую впала «Стандард ойл» после такого оскорбления. Маркус собрался с духом для предстоящей атаки, и она началась изо всех орудий, включая запугивание и подкуп и даже роспуск слухов о том, что американцы уже выкупили «Шелл». Слухи нанесли наибольший вред, так как Маркус все еще надеялся на контракт с военным флотом, а подобные контракты вряд ли достались бы компании, находящейся под иностранным контролем.

Преимущества слияния с «Роял датч», особенно сейчас, когда о контракте со «Стандард ойл» уже не шло и речи, стали совершенно очевидны. Обе компании дополняли друг друга. Детердинг не нравился Маркусу, но, несмотря на это, он восхищался способностями голландца и понимал, что тот может представлять неизмеримую ценность для совместной организации. И наконец – и это было ключевым для Маркуса – поскольку «Шелл» намного превосходила «Роял датч» по масштабу, она будет главным, доминирующим партнером. Детердинг со своей стороны также хотел объединиться и в конце концов хитростью сумел получить то, чем не мог добиться на прямых переговорах.

Тогда парижские Ротшильды почувствовали, что их обошли. Они давно заигрывали со «Стандард ойл», благодаря чему заключили много маркетинговых соглашений, но в лучшем случае они были всего лишь друзьями. А Маркус, как и Детердинг, был крупным покупателем их русской нефти. А если их объединенная компания найдет себе новый источник поставок? Несколькими годами раньше, когда контракт Маркуса с БНИТО подходил к концу, его преследовала мысль о крупных рынках сбыта и дорогостоящих сооружениях, оставшихся без нефти. Теперь же Ротшильдам являлись призраки переполненных хранилищ без рынков сбыта, и они поспешили примкнуть к союзу «Шелл» и «Роял датч».

В июне 1902 года они образовали тройной альянс и основали Asiatic Petroleum Company – Азиатскую нефтяную компанию, совместное предприятие по сбыту нефти с капиталом 2 миллиона фунтов. Акции поделили поровну между тремя главными участниками. Она предполагали заниматься в основном поставками керосина на обширные восточные рынки, а бензин и нефтяное топливо остались вне его сферы деятельности.

Азиатская компания всем дала свои преимущества, но Детердингу она предоставила удобную возможность взять «Шелл» за горло. Он должен был стать управляющим директором новой компании, но при этом оставался и управляющим директором «Роял датч» и воспользовался своим положением в первой, чтобы продвигать интересы второй.

Детердинг добился успеха даже быстрее, чем смел надеяться, поскольку фортуна, раньше оберегавшая Маркуса, теперь обернулась против него.

Маркус всегда связывал огромные надежды с нефтяным топливом, в частности в качестве источника энергии для военного флота Британии, поэтому, обдумывая любое слияние, будь то со «Стандард ойл» или с «Роял датч», он всегда исключал нефтяное горючее из условий контракта. Пароходная линия Гамбург – Америка к тому времени стала крупным покупателем нефтяного топлива для своих кораблей; ходили слухи, что и новый военный флот Германии накапливает нефтяные запасы. Собственные корабли Маркуса работали исключительно на нефти, и он не раз предлагал отдать свой богатый опыт в распоряжение британских моряков и открыть свой флот для военно-морских инженеров. Но в течение долгого времени максимум, на что шло адмиралтейство, это снаряжало какую-нибудь береговую часть для экспериментов.

Маркусу улыбнулась удача: адмирал Джеки Фишер, человек, которому суждено было произвести революцию в военно-морском флоте, и в то время второй лорд адмиралтейства, разделял его энтузиазм по поводу нефтяного топлива и сумел убедить своих коллег стронуться с мертвой точки и отрядить для испытаний боевой корабль «Ганнибал».

Маркусу казалось, что наконец-то настал его день. 26 июня 1902 года он специальным поездом прибыл в Портсмут в большой компании инженеров и старших чиновников адмиралтейства. Стоял солнечный день, и, когда «Ганнибал» вышел из гавани на уэльском антраците, над ним вился небольшой дымок. По условленному сигналу он переключился на нефть, и его тут же окутали клубы такого густого дыма, что хоть топор вешай. Как выяснилось, виноват был дефектный испаритель. Маркус этого не знал; не знали этого тогда и на флоте. Случай стал личной бедой для Маркуса и, по мнению его биографа, имел самые пагубные последствия для всей страны: «В результате этих испытаний, проводившихся с таким типом горелки, которая в принципе не могла быть бездымной, еще почти на десятилетие было отложено широкое введение жидкого топлива на военном флоте. Из-за этого мы едва не проиграли Первую мировую войну».

Вернувшись в Лондон, Маркус узнал новость о новой беде. Спиндлтоп иссяк.

И в этот самый момент, когда «Шелл» нуждалась во всей его энергии, инициативе и находчивости, его голова была занята другим. Маркус Сэмюэл, теперь уже сэр Маркус Сэмюэл, стал лорд-мэром Лондона.

Маркус страстно мечтал о высоком общественном положении, но то положение, которое дает огромное богатство, его не удовлетворяло. Он хотел быть публичной фигурой на публичном посту – в этой мечте было что-то поистине мальчишеское и трогательное.

Он понимал, что является выскочкой, у него были манеры и наружность выскочки; и если внешние атрибуты говорили о его важности, то выговор выдавал более скромное происхождение. В обществе неевреев он продвигался медленно, а в еврейском на него глядели не очень приветливо. «…Как бы высоко он ни поднимался, – писал Роберт Энрикес, – как бы широко ни жил, как бы щедро ни откликался на призывы к благотворению, так называемая англоеврейская аристократия очень медленно начинала приглашать его к себе в дома и не торопилась принимать его гостеприимство». Он был «не из наших», как они могли бы сказать. Поэтому он твердо решил убедить весь мир и прежде всего самого себя, что он не просто какой-то человек, а важная персона.

В 1895 году, еще будучи просто мистером Сэмюэлом, он купил Моут – великолепный особняк в стиле Регентства возле Мейдстона, что в Кенте, стоящий на 500 акрах земли. Он приобрел его вместе со всей мебелью, отделкой, картинами и библиотекой; и предыдущий владелец лорд Ромни пробыл с Маркусом целый месяц, наставляя его во всех тамошних порядках и знакомя с соседями.

Его брат Сэм, закоренелый холостяк, тоже был честолюбив, но стремился возвыситься через карьеру в политике. Он вступил в партию тори и щедро перечислял деньги в ее фонд, но не пользовался особой популярностью среди избирателей. Первые три попытки Сэма пройти в парламент провалились, но в конце концов четвертая попытка увенчалась успехом в 1913 году. Сначала его выбрали от Вандсворта, а потом от Патни. Его великолепная квартира в Хей-Хилл, в районе Мэйфер, стала своего рода клубом для политиков всех партий. У него были фантастическая коллекция сигар и превосходный повар, и ежегодный прием, который он устраивал накануне принятия бюджета, был одним из самых популярных событий парламентского года, в остальном же он не оставил никакого следа ни в партии, ни в парламенте.

Он был убежденным противником феминизма, и малый опыт общения с противоположным полом ничуть не способствовал смягчению его взглядов, но, когда он вмешивался в дебаты, его не принимали всерьез. Как заметила леди Астор, член парламента и видная феминистка, «мы все любим Сэмми и не обращаем внимания на то, что он говорит».

Роберт Энрикес вспоминает, какой званый ужин задал Сэм для молодых племянников и племянниц в честь своего семидесятилетнего юбилея. В конце вечера он попросил всех заглянуть под свою тарелку, и каждый нашел там по чеку на 10 тысяч фунтов с лишним – нежная забота от любящего дядюшки. Он умер в 1934 году.

Маркуса, который стал известной и уважаемой фигурой в сельском обществе Кента, пригласили побиться за избирателей Кентербери – надежного округа, где победа тори были обеспечена. Он отказался, потому что общественная служба предъявляла к нему меньше требований, а удовольствия приносила больше. В 1891 году он хотел избраться олдерменом от Портсокен-Уорд – района на восточных окраинах города, где проживало много евреев. Чтобы занимать такой пост, нужно было иметь репутацию и богатство. Имя Сэмюэлов было безупречно, но вот средства у некоторых вызывали сомнения. Маркусу удалось переубедить критиков, и его выбрали 485 голосами против 247.

Затем вмешалось что-то еще, так хорошо вписавшееся в его амбициозные планы, что даже трудно поверить, что это просто счастливый случай.

В феврале 1898 года британский военный корабль «Вик-ториос» – «Победный» – сел на мель у входа в Суэцкий канал, из-за чего прекратилось всякое движение.

Компания Суэцкого канала пыталась снять с мели при помощи буксиров, но безуспешно. Два крупных крейсера получили приказ сойти с намеченного курса и на всех парах поспешить в Суэц, но тоже ничего не смогли поделать. К ним присоединился лайнер компании P&O; но корабль не сдвигался с места. Канал оставался закрытым, и у обоих входов выстроились длинные очереди судов. Все шло к тому, чтобы взорвать «Викториос», списав его со счетов.

В этот момент Маркус приказал направить к кораблю свой «Пектан», самый мощный буксир в мире, недавно введенный в эксплуатацию «Шелл», и тот быстро снял его с мели.

Когда адмиралтейство заикнулось о выплате вознаграждения за спасенное имущество, Маркус отмахнулся. «Я лишь выполнил свой долг», – возразил он. Через шесть месяцев ему присвоили рыцарское звание. В сентябре 1902 года он стал лорд-мэром. Это была еще не «вершина шеста», какой похвалялся Дизраэли, но достаточно высокий пост. Сын еврейского торговца безделушками из Ист-Энда стал первым гражданином города Лондона, он будет обедать с королями и императорами, принимать у себя глав государств и председательствовать на церемониях, уходящих корнями в те века, когда евреи были не лучше крепостных. Его час пришел. Пресса называла его «Диком Уиттингтоном[91] нашего времени», и его возвышение и вправду было не менее фантастическим.

10 ноября стало днем его «коронации» – официального введения в должность лорд-мэра. Все евреи Ист-Энда, число которых недавно удвоилось благодаря массовой иммиграции, чувствовали, что его избрание каким-то образом возвысило и их, и толпами явились поглазеть на лорд-мэра и громко приветствовать его. И тогда он вышел к народу в своей великолепной мэрской мантии, с тяжелой золотой цепью, кивая направо и налево, помахивая рукой, и на его лице было несвойственное для него ликующее выражение.

Золотая карета, запряженная шестью гарцующими белыми лошадьми, была как из сказки, вот только Маркус, подобно многим лорд-мэрам до него и многим после, больше походил на тыкву, чем на Золушку.

Мэр, писала одна газета с грубой откровенностью, «невысок, толст и уродлив, и тем не менее не кажется неуместным позади герольдов с трубами в черном и золотом, надувающих щеки и сверкающих глазами из-под черных остроконечных шляп».

В следующие двенадцать месяцев он почти не бывал у себя в кабинете больше часа или двух за раз, а иногда и того меньше. Его календарь был заполнен приемами, одни прямо вытекали из его обязанностей мэра, другие – из высокого положения, которое давал ему пост. Энрикес цитирует записи из его дневника:

«Среда, 19 ноября:

В 10:30 был в Олд-Бейли… В 11:00 принимал олдермена Хаддерсвильда, который пришел посоветоваться со мной как с лорд-мэром относительно того, куда ему вложить его средства, ибо, по его словам, наслышан о моей неподкупности и талантах.

В 12:30 вместе с леди-мэршей был на мемориальной службе принца Эдуарда Саксен-Веймарского. Вернулся в 1:30 в Мэншн-Хаус, обедал с лордом Сэндхерстом и договорился с ним о том, что возглавлю ужин по сбору средств в фонд Миддлсекской больницы. В 2:30 встречался с членами комитета лондонского порта… В 4:15 велел подать им чай. Ужинал в „Трокадеро“, председательствовал на сборе средств для синагоги в Брондсбери. Собрали 4200 фунтов. Сам дал 100. Прочел четыре речи. Леопольд де Ротшильд поднял бокал за мое здоровье.»

В таком вихре событий даже столь энергичному человеку, как Маркус, трудно было находить время, чтобы думать о делах «Шелл». Встречи с ним дожидались Детердинг, Лейн, пара высоких комиссаров от Ротшильдов по поводу их нефтяного предприятия. У Маркуса не хватало времени на всех них, и он допустил, чтобы критическая ситуация перешла в катастрофу.

В конце декабря Сэм попытался привлечь его внимание, поставив в известность о том, что впервые за все свое существование «Шелл» собирается закончить год с убытками.

Маркус же торопился подготовить Моут к Рождеству. Родные и друзья собирались к нему на праздники. Он занят и подумает об этом позже. 28 декабря он получил письмо, которое в конце концов заставило его сесть и все хорошенько обдумать. Оно пришло от Лейна, который когда-то помогал ему сделать первые неуверенные шаги в деле переработки и транспортировки нефти, который вел переговоры по его главным контрактами, который помогал финансировать его первую «революцию», который был одним из директоров старого синдиката и самым незаменимым членом правления «Шелл». И в этом письме он объявлял о своей отставке: «…Недавние события вынудили меня в некоторой степени ознакомиться с внутренними механизмами компании „Шелл“; и именно это и подвело меня к выводу, что, если не будут предприняты радикальные перемены в курсе и деятельности компании, я не смогу позволить себе разделить ответственность за ее результаты. Я ясно наблюдаю, что лондонское руководство не делает никаких выводов из опыта. но совершает все те же безрассудные ошибки из-за недостатка управления и контроля».

Его особенно беспокоило, что все предприятие работает наспех, без внимания к деталям, сначала делает, а потом думает: «Вы и сейчас, и раньше слишком занятой человек, чтобы стоять во главе такой организации. Мистер Сэм некомпетентен; а больше никого нет. Это бизнес, как я ясно вижу, где никто ничего не смыслит в управлении. По-видимому, есть только одна руководящая мысль: вкладывать капитал, поднимать большой шум и вверять судьбу провидению».

Такими компаниями, как «Шелл», продолжал он, «нельзя руководить, время от времени бросая взгляд, если выдалась свободная минутка, или полагаясь на какой-то блестящий удачный ход». Это дело требует громадной усидчивости и дальновидности, постоянного внимания, постоянного упорного труда, к которой, будем говорить прямо, Маркус совершенно неспособен. И заключал: «Я не вижу никаких перспектив для „Шелл“, если ею будут управлять подобным вышеописанным образом. Сенсация состоялась, на ней сделали капитал; но она не может продлиться долго, и пузырь лопнет».

Лейн был прав по всем пунктам. Насколько беспорядочно Маркус вел дела, прекрасно иллюстрируют соглашения, подписанные им по Азиатской нефтяной компании и Бенджамином от его имени по спиндлтопскому контракту. В первом случае Маркус обнаружил, что Детердинг настолько отошел от духа соглашения, что, можно сказать, аннулировал его, но, когда он решился обратиться в арбитражный суд, оказалось, что окончательный договор так и не был заключен, только соглашение о заключении договора.

Что касается Спиндлтопа, то там ситуация сложилась еще более фарсовая. Спиндлтоп входил в сферу деловых интересов клана Меллон. С Меллонами подписали контракт, и Маркус рассчитывал, что такая солидная фирма выполнит все свои обязательства. Он ошибся. Нефть можно было добыть и в других местах Восточного побережья, но по цене гораздо выше, чем 25 центов за баррель, указанной в их контракте, и в июле 1903 года Меллоны его разорвали.

Маркус обратился за советом к нью-йоркской юридической фирме «Голдман и Стайнхарт», и там ему сказали, что претензии его совершенно разумны. Вопрос лишь в том, сумеет ли он настоять на своем. Там полагали, что нет. Весь контракт, по-видимому, представлял собой всего лишь «соглашение о заключении договора, а не сам договор». И прибавили: «Признаемся вам откровенно, по нашему мнению, условия контракта прописаны исключительно небрежно…»

В ноябре 1903 года закончился срок пребывания Маркуса на посту лорд-мэра. «…Прекрасно провел наш рабочий год, – записал он в дневнике, – но от души рад, что он закончился. Могу искренне сказать, что ухожу в отставку без сожалений и благодарю Бога, что он хранил мое здоровье и благополучие моих близких на протяжении всего тяжелого и полного событий года, который мы наконец-то миновали».

Он получил возможность снова заняться «Шелл», но было уже слишком поздно. Пузырь, как и предупреждал Лейн, лопнул.

Все как будто случилось в один момент. Конечно, «Шелл» была больше перевозчиком, чем производителем. После неудачи со Спиндлтопом у Маркуса осталось пустовать четыре крупных танкера, построенных специально для Техаса, и он переоснастил их для перевозки скота. В это же время имела место международная рецессия в торговле, из-за чего рухнули грузовые тарифы. «Стандард ойл» развязала против него очередную войну цен, сбивая их то в Европе, то на Востоке, а иногда и везде сразу. Сердитые письма полетели между Маркусом и Детердингом, между Маркусом и Ротшильдами. Акции «Шелл» упали в цене, а из-за слухов о трудностях компании обрушились еще ниже. Между 1903 и 1906 годами цена акции сократилась с 3 фунтов до 23 шиллингов. Детердинг, который давно глядел на «Шелл» голодными глазами, приготовился к прыжку.

Но что в конечном счете позволило ему взять компанию под контроль, так это череда событий на европейском рынке.

На рубеже веков Маркус сформировал маркетинговый консорциум с «Дойче банк» на Западе – примерно такой же, как Азиатская нефтяная компания на Востоке – названный PPAG.

На этот раз договор составлялся гораздо внимательнее предыдущих. Маркус был уверен, что за ним практические неиссякаемые запасы нефти, и настоял на внесении условия, по которому обе стороны обязались увеличивать свой вклад каждый раз, если это сделает другая сторона, но теперь именно «Дойче банк» сослался на это условие. Он приобрел крупную и чрезвычайно прибыльную румынскую нефтяную компанию и решил увеличить размер своего нефтяного пула и число вспомогательных сооружений. Маркус, будучи не в состоянии выплатить свою долю, попросил освободить его от контракта. «Дойче банк» согласился выкупить у него акции по номиналу при условии, что «Шелл» продаст ему шесть танкеров из своего флота по «балансовой стоимости».

Это было суровое требование, ведь для Маркуса его танкеры были чуть ли не родными детьми, и над каждым гордо реял британский флаг. Пытаясь спасти их, он провел переговоры с Детердингом о слиянии с «Роял датч». Несколькими годами раньше «Шелл» могла бы купить Детердинга с потрохами, а теперь Маркусу оставалось надеяться на то, что тот согласится хотя бы на 50 на 50. Оказалось, что он даже слишком оптимистичен, так как Детердинг в ответ предложил схему, по которой «Роял датч» получит 60 процентов акций, а «Шелл» – 40 процентов. Маркус попросил времени подумать, но думал так долго, что в конце концов ему пришлось отдать шесть кораблей «Дойче банку» по крайней цене.

Тогда Детердинг немного смягчил условия. Маркус будет председателем новой холдинговой компании и сохранит особое право голоса 5 к 1, которым пользовался благодаря владению акциями. И чтобы гарантировать защиту интересов «Шелл», «Роял датч» возьмет 25 процентов обычных акций по 7 шиллингов сверх действующей цены.

И снова Маркус попросил время на размышление. «Сейчас я чувствую себя щедрым, – сказал ему Детердинг. – Я сделал вам предложение, но, если вы покинете зал, не приняв его, предложение будет отозвано». И Маркус согласился.

Это был крах, ведь, несмотря на все великодушие условий, окончательный контроль над «Шелл» переходил к «Роял датч», в иностранные руки. Однако этот крах оказался довольно удачным и для «Шелл», и для Маркуса, потому что «М. Сэмюэл и Кº» с ее кликой братьев, зятьев и племянников в руководстве и небольшим числом рядовых сотрудников, как и указывал Лейн, была уже не в состоянии управлять организацией такого размера и размаха, как «Шелл». У Маркуса был едва ли не гениальный деловой нюх, но теперь от него потребовался и административный гений, педантичное внимание к деталям, которое мог обеспечить Детердинг, но не Маркус. «Роял датч Шелл», как стало называться объединение, оказалось прямо-таки неуязвимой комбинацией. Прибыли неумолимо ползли вверх, и Маркус, уже сколотивший себе немалый капитал к моменту слияния, разбогател до такой степени, что потерял счет своим миллионам. Он перебрался из своего георгианского городского дома на Портленд-Плейс в великолепный особняк в Мэйфере, в дом номер 3 по Гамильтон-Плейс, по соседству с Леопольдом де Ротшильдом. Он купил океанскую яхту – 650-тонную «Леди Торфиду». Он любил рыбачить и мог позволить себе посидеть с удочкой у собственного озера с рыбой на собственной земле. Он любил смотреть крикет и имел собственное поле, которое теперь принадлежит графству Кент, и личный павильон. Он очень хотел обеспечить будущность своих детей и внуков, поэтому купил двадцать «золотых» акров в Мэйфере в районе Беркли-сквер и учредил семейный трест. Деньги, как часто повторяет его биограф, для него значили немного, зато очень много значили вещи, которые можно было на них купить, а некоторые вещи, которые он любил больше материальных, например общественное признание, обходились по-настоящему дорого. Только богатый человек мог тогда, да, впрочем, и сейчас, избраться в лондонские олдермены, и только очень богатый мог иметь хоть какие-то шансы стать мэром.

Однако деньги значили для него меньше, чем власть, а она теперь перешла от него к «Роял датч». Потеря власти означала крушение мечты.

Маркус, по словам его внука, лорда Бирстеда, «в каком-то смысле был человек очень простой с простыми склонностями», и он испытывал простую, незамутненную и неизменную любовь к Англии. Патриотизм не был тогда редким качеством, как и теперь, но в его жизни это была господствующая сила.

Его чувства может проиллюстрировать один инцидент. В марте 1914 года, когда в Ольстере было готово вспыхнуть восстание и войска мобилизовали для возможного вмешательства, многие офицеры Кавалерийской бригады подали в отставку в знак протеста. Маркус прочел об этом, находясь на своей яхте в Биаррице, и сразу же телеграфировал в «Таймс»: «Меня глубоко тронул патриотизм офицеров, которые ушли в отставку и рискнули погубить свою карьеру, но не проливать кровь верноподданных его величества. Если лидеры юнионистской партии немедленно заявят, что вернут на прежние должности офицеров армии и флота, ушедших по соображениям совести, я обязуюсь передать 10 тысяч фунтов в фонд помощи нуждающимся семьям тех офицеров, которые могли оказаться в трудной ситуации».

Обеспечив себе надежное положение в бизнесе, Маркус всеми силами стремился к такой деятельности, которая позволила бы ему занять высокое место в глазах общества. Отец завещал ему «беречь доброе имя Маркуса Сэмюэла». Он же хотел сделать его почетным.

Маркус был убежден, что мог бы сослужить такую службу военно-морскому флоту, переведя его на нефтяное горючее, и даже фиаско с «Ганнибалом» не прекратило его попыток. По слухам, немецкий флот переходил на нефть, и постепенно очевидные факты начал доходить даже до адмиралтейства; но к тому времени «Шелл» уже не была британской компанией, и эта мысль мучила Маркуса, как ничто другое.

Он был наивен, думая, что «Шелл» хоть когда-то была британской компанией. Она принадлежала британцам, но получала голландскую нефть через компанию, зарегистрированную в Голландии, и распространяла русскую, американскую и румынскую нефть, приобретенную через французские и немецкие компании.

Зато раньше он мог с полным правом утверждать, что по крайней мере его флот британский, построен в Британии, укомплектован британцами, принадлежит британцам, а теперь и он тоже перешел в чужие руки.

В результате слияния возникли две новые компании: Bataafsche в Гааге, управлявшая производством, и Anglo Saxon Petroleum Company – Англо-саксонская нефтяная компания, базирующаяся в Лондоне и отвечавшая за транспортировку и хранение. Они приобрели все активы «Роял датч» и «Шелл», которые с тех пор стали холдинговыми компаниями, как было условлено, в долях 60/40. Азиатская нефтяная компания оставалась совместным предприятием по сбыту. Маркус должен был стать председателем «Шелл», Азиатской и Англо-саксонской компаний и директором Bataafsche, но окончательные решения оставались за «Роял датч» с ее 60 процентами. Ради справедливости надо заметить, что «Датч» никогда не пользовалась своим главенством в ущерб интересам «Шелл» или Великобритании; кроме того, Детердинг, фактически управлявший всем совместным предприятием, разместил свою штаб-квартиру в Лондоне, приобрел загородное имение, занялся охотой и верховой ездой и вообще превратился в местного жителя.

Однако все это никак не повлияло на тот фундаментальный факт, что отныне и вне всяких сомнений «Шелл» стала тем, чем ее давно называли критики, – иностранным концерном. Когда в 1910 году адмиралтейство начало переходить на нефть, его нужды в основном удовлетворяли поставки Бирманской нефтяной компании.

Главным поборником нефти, «нефтяным маньяком», как прозвали его, был адмирал Джеки Фишер, который подбадривал Маркуса и призывал его не сдаваться даже после слияния «Шелл» с «Роял датч». Активная позиция Фишера по отношению к нефтяному топливу, особенно из нефти «Шелл», не была полностью незаинтересованной, поскольку, как он сказал Маркусу, он вложил свой «последний доллар» в «Шелл». Фишер нашел союзника в лице Уинстона Черчилля, и в 1912 году правительство учредило Королевскую комиссию по топливу и двигателям во главе с Фишером. Неоспоримые преимущества нефти к тому времени стали уже совершенно очевидны, проблема заключалась в ее поставках. Но Маркус считал, что это не проблема. «Слишком много хранилищ не бывает», – не раз подчеркивал он.

Королевскую комиссию настолько впечатлили предоставленные им сведения, что она рекомендовала создать нефтяные резервы, достаточные для обеспечения военного потребления в течение четырех лет. Адмирал Джеллико, второй лорд адмиралтейства, предложил создать шестимесячный запас. В итоге адмиралтейство остановилось на четырех с половиной месяцах. Это решение едва не стоило Британии победы в войне, так как во время кампании подводных лодок 1917 года резервы сократились до трехнедельного запаса, и большая часть флота стояла на приколе.

Еще в начале истории «Шелл», когда Маркус впервые пытался заинтересовать флот топливом из нефти, он предложил правительству не только место в правлении компании, но и фактический контроль над «Шелл», чтобы дать им уверенность в гарантированных поставках. Это поистине уникальное предложение частной компании, сделанное в самом расцвете частного предпринимательства, было отвергнуто. Теперь же, когда флот все-таки решили перевести на нефть, адмиралтейство решило последовать совету Маркуса, но вместо доли в «Шелл» приобрела 50 процентов акций в Англо-персидской нефтяной компании.

Англо-персидская компания была мелкой рыбешкой по сравнению с «Шелл», но зато она добывала нефть на территории, находившейся тогда в зоне влияния Британии, и была филиалом Бирманской нефтяной компании, базировавшейся в империи.

Эта мера, сказал Черчилль, выступая перед палатой общин, позволит правительству «не зависеть от нефтяной клики и нефтяных королей». Открытый рынок, по его мнению, превратился в открытую пародию, и «Шелл» он уделил особое внимание: «У нас нет никаких трений с „Шелл“. Мы всегда считали их весьма обходительными, услужливыми, готовыми помогать адмиралтейству и содействовать интересам британского флота и Британской империи – не бесплатно. Единственным затруднением была цена. По этому пункту к нам, разумеется, относились по всем суровым правилам игры».

Сэм возразил сумбурной речью, которая ни к чему не привела, но депутат от тори Уотсон Ратерфорд лучше выступил в защиту Маркуса. Первый лорд адмиралтейства, сказал он, позволил себе «чуточку антисемитизма», дабы сплотить редеющие ряды своих сторонников. Резкий взлет цен, сказал он, объясняется всего-навсего феноменальным повышением спроса, «а не тем, что какие-то злонамеренные господа еврейского вероисповедания о чем-то сговорились».

Черчиллю не нравился Маркус, и он разделял общую неприязнь и подозрительность к трестам – в то время само это слово было эмоционально заряжено и намекало на образ некой тайной власти, узких хищнических клик, которые держат мир в цепкой хватке и наживаются на нем. Черчилль был слишком умелым демагогом, чтобы не сорвать аплодисменты за нападки на человека, который не просто возглавлял крупное объединение компаний, а еще и был евреем, да к тому же непопулярным.

Маркус, которому уже было за шестьдесят, буквально воплощал в себе образ жадного миллионера или, если воспользоваться словами более поздней эпохи, «зажиревшего капиталиста». Он никогда не был худощав, а теперь и вовсе растолстел. Он вел себя напыщенно, заносчиво, чванливо. «Узрите мой приход», – как бы заявлял он всем своим видом. Его лицо, если не казалось непроницаемым, выражало самодовольство. У него полностью отсутствовало воображение, и он был совершенно нечувствителен к общественному мнению. Не то чтобы ему было безразлично, что думают о нем люди, но ему даже не приходило в голову, что его могут считать не тем прекраснейшим человеком, каким он считал себя, а кем-то другим. Он руководствовался благими намерениями, всегда действовал в интересах общества, так с какой же стати кто-то будет думать о нем плохо? Должно быть, речь Черчилля сильно шокировала его.

Но если пока что для Маркуса наступили темные времена, то и его золотой момент, возможность сослужить стране уникальную службу, уже лежал не за горами.

В 1901 году стали поступать жалобы на качество сырой нефти, добываемой «Шелл» по концессии на Борнео. Роберт Уэйли Коэн, незадолго до того пришедший в компанию, послал образец на анализ блестящему кембриджскому химику доктору Х.О. Джонсу, который и подтвердил, что продукт мало пригоден для производства керосина, но зато, как будто бы в качестве компенсации, на редкость богат толуолом – основным элементом тринитротолуола, или ТНТ.

Толуол в Британии обычно извлекали из угля, где его содержалось примерно 2 процента; в сырой нефти с Борнео содержалось 10 процентов. С этой новостью Маркус тут же поспешил в адмиралтейство, откуда его выпроводили, вежливо сообщив, что не заинтересованы.

В 1914 году он повторил свое предложение и снова получил от ворот поворот.

Тогда он попробовал действовать независимо. У группы «Шелл» был свой толуоловый завод в Роттердаме. Маркус приказал переправить его со всеми потрохами на участок, который компания приобрела в Портисхеде, графство Сомерсет.

В ночь 30 января 1915 года роттердамский завод разобрали по деталям, каждую пронумеровали, погрузили на ожидающий обоз из грузовиков и доставили в доки. В Порстисхеде уже стояла целая армия рабочих и техников, готовая встретить их, и при круглосуточной работе они за два месяца запустили завод в эксплуатацию.

К тому времени уже начал сказываться дефицит взрывчатых веществ, и правительство с благодарностью приняло от «Шелл» дополнительные производственные мощности, затем было построено еще два толуоловых завода. Три завода вместе производили 80 процентов ТНТ, применявшегося британскими вооруженными силами. Лорд Биркенхед, член военного кабинета, позднее писал: «Не знаю, сколько побед последней войны можно назвать решающими, думаю, что не меньше пяти; но если бы их было только три, то благодаря толуолу лорда Бирстеда следовало бы считать победителем одной из них».

Маркус, которого к концу его пребывания на посту лорд-мэра сделали баронетом, после войны получил баронское звание «за выдающиеся общественные и государственные заслуги и щедрые пожертвования на благотворительные и научные цели». Он взял титул лорд Бирстед – по названию прихода, где находился Моут. В 1925 году Маркус стал виконтом.

Личные трагедии, перенесенные во время войны, высосали из него все силы, и в последние годы жизни его здоровье значительно пошатнулось. Фанни, сломленная гибелью Джеральда, тоже требовала врачебной опеки, и, когда наступило Рождество 1926 года, они слишком плохо чувствовали себя, чтобы уехать из Лондона на привычные семейные торжества в Моуте. Они остались на Гамильтон-Плейс, она на одном этаже, он на другом, с маленькой армией медработников, бегавших от одной к другому. Через три недели Фанни почувствовала, что ей срочно нужно повидать Маркуса, но, когда пыталась встать с кровати, у нее случился приступ, и она скончалась. Маркус к тому времени уже впал в кому и умер на следующее утро. Их похоронили в один и тот же день на еврейском кладбище в Уиллсдене.

Незадолго до смерти Маркус попросил, чтобы на поминальной службе сказали «о том, что я предпринял ради наших единоверцев в Румынии, в то время когда был мэром, так как я знаю, что это принесло добрые плоды. Таким же образом, но незаметно и тихо я обращался к русским властям и даже предсказал им, что та жестокость, с какой они относятся к евреям при царе, доведет их самих до краха».

Маркус ощущал тесное родство с единоверцами, которое как будто становилось все сильнее, чем выше он поднимался по социальной лестнице. В 1902 году, когда иссякла нефть в Спиндлтопе и объявился Лейн с известием, что он может получить море нефти из Румынии, Маркус не пожелал к ней и прикоснуться по той же причине, по какой не допустил румынского министра на прием по случаю его избрания лорд-мэром.

Несмотря на консерватизм во взглядах на общество и политику и явную приверженность старине, Маркус без особых мучений отказался от еврейских традиций. Иногда он ходил в синагогу по важным случаям или большим праздникам, но куда более педантично отмечал Рождество, чем какие-либо еврейские святые дни. Конечно, оно приносило ему больше удовольствия, и каждый год у него собиралась тьма-тьмущая детей, внуков и племянников. Нельзя сказать, что он был страстным приверженцем христианского ритуала, так как не был религиозен, или бесконечных пиршеств и развлечений, так как не был компанейским человеком, но он любил английскую деревенскую жизнь, ее картины и звуки и весь цикл ее событий, где Рождество играло столь важную роль: поленья в открытом очаге главного зала, большая нарядная елка и возбужденные, веселые лица детей.

Будучи выскочкой, он радовался титулам и высоким званиям и не стыдился показывать это, так что, даже когда он был простым олдерменом, всем непременно нужно было называть его не просто мистер Маркус, а олдермен мистер Маркус.

Однако его стремление к общественным постам объяснялось не только маниакальным стремлением к высокому рангу и признанию. В наши дни было бы трудно убедить циничную публику, что человека может снедать навязчивое желание служить обществу. У Маркуса оно доходило до чувства собственного предназначения. Наверное, трудно определить, где в нем начиналось это чувство и заканчивалась страсть к почестям, но первое было не менее сильным, чем второе, и целый сонм благотворительных учреждений процветал благодаря его щедрости, опыту и мудрости. Пожалуй, его любимым детищем была Лондонская больница, располагавшаяся недалеко от места его рождения в Аппер-Ист-Смитфилд, но он также помогал Миддлсекской больнице, больницам Святого Варфоломея и Святого Фомы. Когда объявили сбор денег на реставрацию собора Святого Павла, от первым внес пожертвование в размере 1000 фунтов.

Родня всегда всеми силами старалась не допустить к себе кого-то из еврейских новичков. Неевреи, обладавшие благородным происхождением или способные предъявить в свою пользу какие-то таланты, легко попадали в их круг, но еврею приходилось довольно долго томиться в ожидании, пока внимательно изучали его послужной список. Маркус успел стать олдерменом, рыцарем и миллионером, прежде чем его допустили в этот волшебный круг, а затем баронетом и пэром, прежде чем признали, что он пришел туда надолго.

Он был одним из богатейших людей Англии. Одна только доля его семьи в «Шелл» стоила 7 миллионов фунтов в конце Первой мировой, но это ни в коей мере не дает представления обо всех его активах. Был еще семейный банк «М. Сэмюэл и Кº». Маркус никак не мог стоить меньше 10 миллионов долларов, а скорее всего, стоил гораздо больше. В первые десять лет XX века он мог бы, если бы захотел, деньгами проложить себе путь в королевский круг. Он не умел быть светским человеком, но для Эдуарда VII наличие миллионов уже не требовало других умений. Маркус, однако, не был ни Хиршем, ни Сассуном; и круг Родни был для него вполне королевским.

Глава 24

Пророк – Клод Голдсмид Монтефиоре

В 1841 году, когда сэр Мозес Монтефиоре возвращался домой из Дамаска, его племянник Натаниэль совершал большое путешествие по Европе. 9 января он написал домой из Парижа: «В прошлую среду, в прекрасный день или, скорее, вечер, я отправился ко двору. Там меня представили его величеству королю, потом королеве, герцогу Орлеанскому и принцессе. Все эти блестящие дамы и господа почтили меня несколькими словам и… Разговор был не столь интересен, сколь в новинку для меня. Королевское семейство необычайно обходительно, особенно королева, которая щебечет, словно какая-нибудь миссис Снукс. В следующую среду во дворце дают бал, на который, думается мне, я получу приглашение. Надеюсь, там будет много народу, ведь я хочу надеть мое придворное платье, которое слишком дорого стоит, чтобы без дела валяться в шкафу. Прошлым вечером я был на балу в посольстве.»

Он недавно получил диплом врача, но джентльмену не пристало заниматься медициной, впрочем, у данного джентльмена и не было такой необходимости. Его отец Абрахам Монтефиоре после неудачного начала все же преуспел на бирже. Его матерью была Генриетта Ротшильд, младшая дочь Майера Амшеля, основателя династии Ротшильдов. Медицина была лишь одним из его интересов, и он даже стал действительным членом Королевского хирургического колледжа. Он изучал химию и литературу, был небезынтересным писателем. Любил путешествовать. И коллекционировал знакомых знаменитостей: «Сегодня я даю званый ужин. Придет Бульвер, который теперь посол вследствие отсутствия лорда Гранвилля… У меня за столом никогда еще не было такого высокопоставленного гостя, поэтому я велел особым образом подготовиться, например позаботиться, чтобы для всех хватило вилок и чистых тарелок».

Его сестра Луиза вышла за сэра Энтони де Ротшильда. Племянница Констанс запомнила его как «сухого, едкого и забавного» человека, однако довольно склонного к романтике. «У него было мягкое сердце, он постоянно в кого-то влюблялся, но в конце концов остепенился и оказался наилучшим, добрейшим из супругов».

Остепенился он, взяв в супруги не последнюю представительницу не последней семьи – Эмму, пятую дочь сэра Исаака Лиона Голдсмида.

Они поженились в 1850 году, когда им обоим было по тридцати одному году. К тому времени вольные дни Натаниэля уже прошли, но в течение всей их совместной жизни именно супруга брала на себя самые серьезные семейные обязанности, такие как образование и религиозное воспитание детей. У них было два сына и две дочери, на которых отец смотрел с веселой нежностью, а мать – с нежным уважением.

Натаниэль, номинально ортодоксальный иудей, серьезно исполнял обязанности члена семьи Монтефиоре, был мирским главой Испано-португальской синагоги и порой даже появлялся там, чтобы помолиться. Но Эмма ходила в Реформированную синагогу, а именно ей и принадлежало религиозное влияние в доме. Она проводила домашние молитвы, водила детей в синагогу, она находила им наставников, сменявших друг друга непрерывной чередой. Эмма же, с ее реформистскими взглядами, оплатила издание молитвенника, составленного преподобным Симеоном Зингером, который стал типичным для ортодоксальной общины.

У них был большой дом на Портман-сквер и поместье в Колдисте возле Саутгемптона. Четверо детей – Элис, Леонард, Шарлотта и Клод – большую часть детства провели в Колдисте и дружили в основном с детьми местных помещиков или приезжавших в гости родственников из Родни. Они редко встречали таких евреев, с которыми не состояли бы в родстве. Их мать снедал страх, что дети могут пережениться с христианами, однако собственными руками она сделала это практически неизбежным.

Почти всех детей ждала блестящая будущность. Старшая, Элис, родилась в 1851 году, стала первоклассным гебраистом, и некоторые ее переводы традиционных еврейских гимнов вошли в богослужение у либеральных иудеев. Леонард, младше ее на два года, вошел в элитарный круг, собравшийся вокруг доктора Джоуитта в Баллиол-колледже. Окончив курс современной истории, он быстро занял прочное положение авторитета по германской политической мысли; но в основном его интересовал труд на благо общества, и после Оксфорда он проводил много времени в Ист-Энде и в социальном приюте, открытом Кэноном Барнеттом в Тойнби-Холл. Прежняя жизнь никак не подготовила его к картинам бедности и убожества, которые он увидел в проулках Уайтчепела, и он не мог не сравнивать ее с изобилием, царившим в его семейном кругу.

Леонард, возможно смущенный своим богатством, тратил большую его часть на других и очень мало на себя. Он не любил путешествовать первым классом, обедать в ресторанах первого класса, покупать в магазинах первого класса, заказывать одежду индивидуального пошива и потому выглядел как джентльмен на мели. Часто бывая в клубах для рабочих, он старался не выделяться среди них. Но ему никогда не удавалось добиться впечатления, будто он один из них, ведь, если даже он одевался как народ, говорил он как дворянин, выпускник публичной школы, Оксфорда, Баллиол-колледжа – голосом привилегированного класса.

Он был одаренным оратором, автором и мыслителем. Доктор Джоуитт считал, что его коснулся гений. Казалось, что, какую бы стезю он ни избрал, его ждет триумф. «Мы с вами принадлежим к народу, который способен на что угодно, кроме неудачи», – сказал ему престарелый лорд Биконсфилд. Леонард придерживался отчаянно радикальных взглядов, но отнюдь не был вечно спешащим юнцом. В 1879 году он отправился в поездку по Америке, там подхватил ревматическую лихорадку и умер. Ему было двадцать шесть.

Родных глубоко потрясла его смерть, и тогда функции брата взял на себя Клод, который был на пять лет младше. Леонард был для Клода идеалом, критерием, по которому он мерил себя. И Клод не обманул ожиданий.

Клод Голдсмид Монтефиоре, родившийся в 1858 году, был младшим ребенком в семье. В детстве он перенес тяжелое воспаление легких и с тех пор был особо восприимчив к заболеваниям бронхов. Пожалуй, он был не так уж хрупок, как думали его родители, но ему не разрешили ходить в школу. Даже когда он вслед за братом уехал учиться в Баллиол-колледже, его посчитали слишком слабым для того, чтобы жить в обычных для университета спартанских условиях, и поселили у одного из его преподавателей – барона Паравичини, итальянского аристократа.

В Оксфорде Клод не был одним из веселых заводил. По состоянию здоровья он не мог заниматься спортом и активными развлечениями. Он никогда не пил и не курил. Он чурался, считая их легкомысленными, всех обеденных и дискуссионных клубов, литературных обществ, всех внеучебных занятий, которые делали Оксфорд Оксфордом. Более того, он чувствовал, что ему не хватает образования, полученного до поступления, и старался наверстать упущенное в Баллиоле, так что его студенческие годы, как и последующие, были годами интенсивной учебы и прилежания. Он изучал классическую филологию и, конечно же, взял первый приз. Как сказал он позднее, ни один другой успех в жизни не значил для него так много, как этот.

После Баллиола он провел некоторое время в Германии. Благодаря немецким гувернанткам и учителям и курсу германской истории и литературы он чувствовал себя в немецкой культуре и языке почти как дома. Он восхищался глубиной и силой немецкой науки, которая была ему больше по вкусу, чем фривольность, которая порой отличала Оксфорд, хотя он и сохранил глубочайшую привязанностью к Баллиол-колледжу.

Когда Клод еще поступал в Оксфорд, у него были туманные идеи о том, чтобы стать раввином, но под влиянием либеральных идей Т.Х. Грина и либерального христианства Бенджамина Джоуитта ему стало трудно полностью разделять догматы иудаизма. У него еще оставалось ощущение религиозного призвания, однако – и даже если – он уже не мог исповедовать веру, приличествующую раввину, он все же мог приобрести необходимую для этого ученость. Клод взял в наставники Соломона Шехтера, великого талмудического ученого своего поколения. Клод познакомился с ним в Германии и пригласил в Англию, где тот позднее преподавал Талмуд и раввинистическую литературу в Кембридже.

В 1891 году доктор Джоуитт предложил Клоду выступить на Гиббертовских чтениях в Оксфордском университете с лекциями на тему «Происхождение религии на примере древних евреев». Впоследствии лекции были опубликованы в виде книги и по сути содержали новое изложение иудейской веры. Джоуитт был в восторге от результата: «Похоже, вы проделали поистине драгоценный труд; мне думается, что в иудаизме еще предстоит проделать немалую работу; христианство ушло вперед; не должен ли и иудаизм совершить аналогичный прогресс от буквы к духу, от национального к историческому и идеальному? Евреям не обязательно отказываться от религии отцов, но они не должны отказываться и от самых высоких истин, будь то из учений Иисуса или из греческой философии».

«…Прогресс от буквы к духу…» Фактически это было выражение цели тех реформ, которые представлял себе Монтефиоре.

Лили Монтегю нашла в его идеях ответы на многие свои сомнения в иудаизме, и из их общего поиска вырос Еврейский религиозный союз, который устраивал «дополнительные службы» по вечерам в субботу, где женщины и мужчины сидели вместе, а не порознь, как в синагогах, где гимны пели на английском языке, а не на иврите и где звучали ученые речи еврейских мудрецов всех оттенков убеждений, а порой даже и христиан.

Со временем Еврейский религиозный союз созрел для того, чтобы расширить свой охват. Его члены, писал Монтефиоре, «нуждались в религии; они нуждались в иудаизме, последовательном и удовлетворяющем; им не нужно было просто «богослужение». Они не просто утратили связь с ортодоксальным богослужением. Они утратили связь и сомневались в истинности самих ортодоксальных принципов, ортодоксальных верований».

Собственные взгляды и верования Монтегю к тому времени были уже хорошо известны, но Клод не хотел формулировать новую теологию, потому что хотел сохранить Еврейский религиозный союз в качестве общей, всеохватывающей религиозной организации для всех иудеев, желающих разобраться, из чего состоит их вера.

По некоторым базовым вопросам он был един с ортодоксами. Бог для него был единственным и единым «правителем и вседержителем, единым верховным духом, который есть источник всех духов и всей духовной жизни». Он верил, что «души или духи людские не полностью растворяются или уничтожаются после смерти». Он верил также в «миссию Израиля».

Разногласия касались Откровения и авторитета, и эти вопросы связаны между собой. Ортодоксальные иудеи верят, или должны верить, что Библия и Талмуд вмещают Божью волю, что раввины являются истолкователями этой воли и что вследствие этого их авторитет абсолютен.

Монтефиоре отвергал первую часть этого убеждения и потому не мог принять вторую: «Мы не признаем обязательного авторитета, стоящего между нами и Богом, будь то человека или книги, церкви или кодекса, традиции или ритуала… Мы не должны признавать ничего из того, что не кажется нам правильным. Авторитет Книги, насколько она им обладает, состоит в ее ценности, и насколько она ценна, настолько и авторитетна. Книга верна не потому, что она от Бога; она от Бога настолько, насколько она верна».

Иными словами, ортодоксальные иудеи принимали Библию, считая ее всецело истинной, поскольку она всецело от Бога. Монтефиоре, с другой стороны, верил, что она вроде подпорченного яйца – хороша только в отдельных местах, и как таковая может быть лишь частично боговдохновенной. Он оставлял за собою право быть эклектиком, выбирать святое из не столь святого или откровенно нечестивого. Так, например, читая «И Бог истребил Амалека», он не мог примирить это со своей верой в Бога как источник добра и любви. Вместо того чтобы руководствоваться Писанием и его толкованиями, он признавал его лишь там, где оно совпадало с его собственными представлениями о том, что хорошо, а что плохо.

«Мы не отрицаем, – писал он, – что наше вольное отношение к Книге и Закону влечет за собой многие трудности для нас. Но мы должны принять их с терпением как условие нашей свободы».

Чем шире Клод распространял свои взгляды, тем больше от него отходило членов союза из числа традиционалистов, пока в нем не осталось ядро из реформаторов. Таким образом вопреки намерениями самого Монтефиоре возникла новая секта во главе с ним как пророком.

Им требовался свой раввин, но в Англии не нашлось никого, чьи убеждения укладывались бы в принципы Монтефиоре, и он поехал искать такого в Америку. Он провел там больше месяца, побывал на конференции американских реформированных раввинов, посетил реформистские храмы в Нью-Йорке, Чикаго, Питтсбурге, Филадельфии и Цинциннати. В конце концов его выбор пал на рабби Израэля Маттука, и под «тремя М» – Монтефиоре, Монтегю и Маттук – появилась Либеральная еврейская синагога, стала процветать и расти, и сегодня, примерно через шестьдесят лет после ее основания, у нее около 12 тысяч членов.

Соломон Шехтер был разочарован тем, в какую сторону пошел его ученик и покровитель. «Все это означает, – писал он, – не либеральный иудаизм, а либеральное христианство». В самом деле, в убеждениях Клода не было ничего такого, что могло бы покоробить унитарианина, а в унитарианстве ничего такого, что покоробило бы кого-то из его единомышленников. Монтефиоре не признавал божественности Иисуса, но и не отвергал его как ложного мессию, но, напротив, видел в нем одного из главных, может быть, даже самого главного пророка, всеобщего Исаию.

Главный импульс его группы состоял не столько в теологии, сколько в той важности, которую она придавала духу, а не букве иудаизма и социальному действию как форме обрядности.

Также евреи для нее были англичанами, немцами или американцами, то есть гражданами Моисеева вероисповедания, а не членами более широкой общности. Поэтому, когда в Англии начал распространяться сионизм, Монтефиоре бросился на борьбу с ним со всей яростью понтифика, борющегося с ересью.

Слово «еврей», заявлял он, означает не национальность, а религию. «Мы хотим быть англичанами или итальянцами по национальности, евреями по религии. Мы хотим быть евреями в старом смысле – который вкладывали в это слова наши деды, „подданные его величества, исповедующие еврейскую религию“, а не в новом смысле национальности».

Но если отвлечься от теорий, он считал, что еврейское государство непременно ухудшит положение евреев, живущих за его пределами: «Неестественно и лицемерно давать антисемитам право говорить: теперь у евреев есть своя страна и свое государство. Пускай они все и убираются туда. Давайте четко покажем, где им самое место: в Азии, а не в Европе, среди их народа, а не среди нашего… Наконец-то, будут говорить, евреи показали свое истинное лицо. Мы, антисемиты, всегда знали и всегда говорили, что их мнимое желание быть итальянцами, русскими или румынами и так далее – простое притворство. Они признали себя чужаками, которые хотят жить по-своему, своей национальностью. Давайте все будем поменьше слушать немногих еще остающихся лицемеров, которые подхалимствуют перед нами и хнычут про свой патриотизм… Давайте сделаем их положение настолько невыносимым, насколько возможно, чтобы их новый еврейский дом в Палестине заполнился как можно скорей».

Пугающая картина, во всяком случае, она определенно пугала Монтефиоре, и, распаляясь собственными аргументами, он утратил привычное самообладание и закончил выводом, который представлял собой чуть ли не призыв к оружию: «Так не опасен ли сионизм? Не пришло время разоблачить его и бороться с ним? Безусловно, сейчас не время для апатии и нейтралитета: каждый еврей, который желает остаться англичанином, должен публично заявить о своей позиции. Пришло время, когда нейтралитет означает предательство».

Это было написано уже после Декларации Бальфура. Монтефиоре вместе с другими ведущими представителями Родни пытался задушить декларацию еще до ее провозглашения; но, в отличие от остальных, он не успокоился еще долго после того, как битва была проиграна, даже после прихода к власти Гитлера. Более того, Гитлер был для Монтефиоре доказательством его предсказаний, побочным продуктом сионизма. «У Вейцмана, – написал он за год до своей смерти, – таланта больше, чем у всех остальных евреев в мире, вместе взятых. Он еврейский Парнелл[92], только еще способнее и, увы, респектабельно женат. Это неописуемо чудовищно. Но гитлеризм, по крайней мере отчасти, есть творение рук Вейцмана».

Биограф Клода Люси Коэн, одаренная писательница и дочь Артура Коэна, видела в либеральном иудаизме «единственную живую и долговечную форму вероисповедания, возможную для тех, кто был воспитан в английских институтах и западной культуре». Однако Либеральная синагога, подобно Реформированной, так и не стала общепринятой синагогой Родни в том смысле, в каком Храм Эману-Эль в Нью-Йорке стал «нашей» синагогой. Либеральная синагога, возможно, ближе подошла к их религиозным убеждениям, насколько они вообще думали о религии. Она была бесконечно ближе к их образу жизни, но в большинстве своем они оставались верны старым заведениям – Объединенной синагоге и синагоге на Бевис-Маркс.

Отец Монтефиоре оставил 456 тысяч фунтов, а мать – почти 1 миллион. Клод также получил значительные средства по завещанию дяди сэра Фрэнсиса Голдсмида и потому никогда не нуждался в том, чтобы зарабатывать на жизнь. Но он был необыкновенно трудолюбив. Невероятно, сколько ученых книг он написал. Изучение Ветхого Завета приносило ему громадное удовольствие. Пытаясь внушить своему маленькому сыну содержащиеся в нем смыслы и священную историю, он нашел это непростым делом и поэтому подготовил собственную пересмотренную версию: массивный труд в 1400 страниц с комментарием под заглавием «Библия для домашнего чтения», которая получила высокие оценки и хорошо продалась. Она выдержала три издания.

Из всего написанного Клодом в «Библии» он ближе всего подошел к популярной литературе. Однако едва ли слава популяризатора могла быть ему неприятна, ведь его сочинения, в основном касавшиеся теологии и истории религии (типичное название – «Раввинистическая литература и евангельские учения»), как раз и предназначались для того, чтобы донести малопонятные, но важные идеи до обычных неглупых читателей. Однако, быть может, обычные люди были не так умны, как он думал. Его труды главным образом отмечали ученые, и, в частности, его двухтомные «Синоптические Евангелия», впервые опубликованные в 1909 году, стали бесценным подспорьем для серьезных исследователей Библии.

Порой он читал проповеди в Либеральной синагоге, которые были плодами его глубоких рассуждений и педантичных исследований, но его слушали скорее с уважением, чем с удовольствием. «Маттук, – как-то не без зависти сказал он, – всегда умеет чувствовать, когда его слушатели скучают, а когда им интересно, когда они согласны, а когда враждебны. Я же ничего не чувствую, ни так, ни эдак». Возможно, это было и к лучшему.

Как правило, его было приятнее читать, чем слушать (в любом случае свои проповеди и речи он читал по заранее подготовленному тексту), не считая того, что он излучал какую-то особую ауру. Он почти что буквально светился. Это был высокий мужчина, выше 6 футов роста, широкоплечий, коротко стриженный, с небольшой бородкой и лицом цвета слоновой кости. Но именно глаза привлекали к себе внимание, большие, темные, пронизывающие, блестящие, глаза провидца. О нем часто говорили как о святом, и у него был характер святого, но только без всякого смирения, кротости или робости. Он походил на гибрид викторианского фабриканта и древнееврейского пророка.

Он участвовал в бесчисленном количестве общественных дел. Вместе с Лили Монтегю работал в Западно-Центральном клубе для еврейских девочек, а с Бэзилом Энрикесом – в поселении Бернарда Бэрона в Ист-Энде. Но тем делом, которое стало для него особой болью, которое много лет забирало его время и силы, была Еврейская ассоциация по защите женщин и девочек.

Гонения в России и Румынии и разорение в Галиции привели к тому, что на Запад хлынул огромный поток, часто разрывая целые семьи. Родители, слишком бедные или павшие духом, чтобы перебираться на новое место самим, надеялись хотя бы на счастливое будущее для детей и посылали их одних с несколькими грошами в кармане и именем родственника на скомканном листке бумаги. Немало среди них было юных девушек, и слишком часто они так и не добирались до места назначения. Разрослась международная сеть белой работорговли, ее агенты поджидали девушек в каждом порту и вовлекали их в проституцию. Порой жертвы и сами были готовы пойти на это, но в основном девушки были невинными дочерями религиозных родителей без единого друга в чужой стране и становились легкой добычей для соблазнителя. А после соблазнения им казалось, что они уже ни на что не годятся, кроме панели.

Такие истории уже несколько лет ходили в Лондоне и других городах, но звучали слишком страшно, чтобы быть правдой. Никто ничего не предпринимал, пока один христианин-благотворитель не сообщил об этом бедствии леди Баттерси.

«Увы, я в этом совершенно не разбиралась, – созналась леди Баттерси. – Я всегда избегала этой темы и никогда не слышала, да и, по правде говоря, не верила, что в еврейской общине требуется какое-то так называемое спасение». Поэтому она написала Монтефиоре, «моему дорогому и бесценному кузену… самому великодушному из людей, с самым чистым и благороднейшим разумом», и благодаря его стараниям была учреждена ассоциация по защите с леди Ротшильд в качестве президента и леди Баттерси в качестве вице-президента, также и разные другие представители Родни активно работали в ее комитетах и подкомитетах.

Ассоциация открывала хостелы для девушек и дома для реабилитации бывших проституток. У нее были агенты в доках, которые работали в тесной связи с полицией и следили за передвижениями известных или подозреваемых торговцев живым товаром. В 1905 году ассоциация помогла 1366 девушкам, из них 38 были младше 14 лет. Между 1906 и 1909 годами ассоциация установила, что в стране исчезли 222 девушки-иммигрантки, возможно, оказались на панели. За тот же период она помогла мечу правосудия обрушиться на 521 торговца и 151 владельца притонов.

Во всем этом Монтефиоре не был кем-то вроде Гладстона, прогуливающегося по ночным улицам, «спасая» женщин от греха. Сознавая, что он имеет дело с проблемой самого широкого международного масштаба, он сотрудничал с еврейскими общественными деятелями других стран, чтобы сформировать международный комитет, периодически собиравшийся с целью выработки способов борьбы с белой работорговлей.

Не все взирали на труд Монтефиоре с восхищением. Некоторые считали, что он преувеличивает масштаб проблемы, других раздражало, какую важность он ей придавал.

Монтефиоре был очень горд тем, что он еврей, но даже евреи, как он сказал на конференции, порой оказываются жертвами обстоятельств: «Если из поколения в поколение притеснять народ или общину, это, с одной стороны, если это хороший народ или община, каковой я считаю нашу, может привести к появлению множества героев и героинь; но, с другой стороны, увы, и человеческих отбросов, а когда к притеснению добавляется социальная бедность и плохие жилищные условия, не приходится удивляться, что и в нашей среде обнаруживаются ростки этого зла».

Его мнение подтвердили дальнейшие события, так как, по мере улучшения положения евреев, проблема сходила на нет. Ассоциация в конце концов смогла закрыть свои хостелы и дома «спасения» и свернуть работу.

Клод Монтефиоре активно старался улучшить положение как евреев, так и неевреев и был одинаково щедр на помощь. Однако он старался казаться менее щедрым, чем был, и не просто давал деньги, а предлагал «займы», но затем отказывался от их уплаты. Его, как овдовевшего отца единственного ребенка, особенно интересовало воспитание детей и восхищала работа двух учеников Фробеля, открывших небольшую школу в Лондоне. Именно при его помощи Лондонский институт Фробеля смог на постоянной основе обосноваться в Гров-Хаус, Рохэмптон.

«Невозможно оценить, скольким Институт Фробеля обязан мистеру Монтефиоре, – писал его директор. – Могло ли какое-либо иное образовательное учреждение долее сорока шести лет иметь такого друга, советчика и благодетеля, столь великого и человечного, как он? Всю жизнь института, все его развитие направляли и формировали его доброта, мудрость и щедрость».

Проживая в Колдисте возле Саутгемптона, он соприкасался с миссис Энни Йорк, дочерью сэра Энтони де Ротшильда, которая жила возле Саутгемптон-Уотер и была щедрой покровительницей Хартли-колледжа, предшественника Саутгемптонского университета. Она заинтересовала его делами колледжа, и со временем он вошел в его совет, а в 1913 году был избран президентом. Пост не оплачивался, но ни в коей мере не был номинальным, и в следующие двадцать пять лет его труд позволил колледжу пережить не один кризис и в конце концов приобрести международную репутацию среди университетов.

«…Он с головой погружался в жизнь колледжа, – писал историк Саутгемптонского университета, – невозможно переоценить важность той помощи, которую он оказал колледжу».

Монтефиоре, по-видимому, больше повезло в его светских делах, нежели религиозных, так как первые были куда менее неоднозначны, чем вторые.

Из его двух сестер старшая, Элис, вышла за Генри Лукаса, еврея с хорошими связями, но младшая, Шарлотта, обручилась с Льюисом Макивером, госслужащим в Индии и христианином. «Моя мать, – заметил Клод, – проявила большую непоследовательность, позволяя многим молодым христианам так часто и так много времени проводить у нас в доме». Евреи и христиане свободно общались в доме ее отца в Сент-Джонс-Лодже без всяких неподобающих последствий, но в первые десятилетия XIX века еврейское и нееврейское общество, несмотря на всю взаимную любезность, не проникали друг в друга. К концу же XIX века эта непроницаемость пошла на убыль. Ротшильды были в первых рядах, Монтефиоре последовали за ними. Религиозные убеждения стали не такими строгими, и главным сдерживающим фактом оставались родители. Для старой миссис Монтефиоре межрелигиозный брак был немыслим. Шарлотта не хотела венчаться в церкви и принимать христианство, а Макивер не возражал против того, чтобы пожениться в синагоге, но не собирался переходить в иудаизм. Они пришли к типично английскому компромиссу – согласию остаться при своих мнениях. Клод, как брат, взял на себя подготовку к свадьбе, но никак не мог найти в Англии ни единого раввина, который согласился бы освятить этот компромисс, и вместе с молодой парой обрыскал всю Европу, пока в каком-то немецком захолустье не отыскал раввина, готового поженить практикующую иудейку с открытым христианином.

Это действие противоречило всему еврейскому закону, и своя же Либеральная синагога Клода даже сегодня не потерпела бы такого брака. Он мог в какой-то мере утешаться мыслью, что в иудаизме религия матери определяет веру ребенка, но, скорее всего, все это дело казалось ему недостойным и мучительным. Доктор Джоуитт, директор Баллиол-колледжа, а теперь друг семьи, с другой стороны, пришел в восторг:

«Мой дорогой Монтефиоре!

Я счастлив слышать о свадьбе вашей сестры…

Думаю, это очень правильно, что стены различий между иудеями и христианами должны пасть. Разве они разделяли нас не достаточно долго? По идее они уже пали, ибо все умные люди соглашаются в том, что перед ликом Божьим нет различия ни в народе, ни в касте, ни в обрезании, ни в необрезании, а в качестве обычая они просуществуют еще долго, может статься всегда. Есть разные традиции, и было бы напрасным и непопулярным и невыполнимым трудом пытаться избавиться от разных обычаев, которые могут быть по-своему полезны. Но было бы неверно насильно ломать естественную привязанность ради того неизменного сохранения обычаев. Мне кажется, что еврейское общество в Англии слишком узко, чтобы евреи женились только в рамках своей общины, и что это принесло бы им большой вред, если бы такое правило было обязательным.»

Бракосочетания, которое миссис Монтефиоре не могла не считать подделкой, однако, хватило для того, чтобы примирить ее со свершившимся фактом, но едва она успела оправиться от этого потрясения, как последовало другое.

Клода попросили побеседовать с молодой выпускницей Гертон-колледжа, претендовавшей на место в одной из еврейских школ, и его настолько поразила ее квалификация, что он попросил ее руки. Это была Тереза Шорстейн, внучка польского раввина, в глазах миссис Монтефиоре женщина без положения и значения. Она была безутешна. Один сын погиб. Дочь вышла за иноверца, а теперь другой сын собрался жениться на женщине не своего круга. В его матери снобизм и религия так перемешались друг с другом, что трудно было сказать, где заканчивалось одно и начиналось другое. Он терпеливо выслушал ее протесты, но оставался непоколебим в своем выборе. У него, как часто говорили, было ангельское терпение. И оно ему требовалось. Брак в конце концов состоялся, но через три года его жена умерла при родах.

Ребенок, которого назвали Леонард, выжил, но всю жизнь отличался слабым здоровьем.

Клод женился снова через тринадцать лет. Его вторая жена Флоренс Уорд была заместителем директора Гертон-колледжа и наставницей его первой жены. После смерти Терезы она несколько раз приезжала в Колдист, и между ней и Клодом завязалась тесная дружба. У них было много одинаковых интересов и совпадений во взглядах. Она не была еврейкой, но не была и убежденной христианкой, чтобы возражать против перехода в иудаизм. По словам Клода, «она была готова взять мой ярлык». Его мать, однако, не могла забыть о своем и не желала даже слышать об их браке. Клод не настаивал. Старушке было уже под восемьдесят, и она дышала на ладан; со временем их разногласия разрешатся сами собой. Однако прошло пять лет, прежде чем это случилось.

Вторая миссис Монтефиоре официально перешла в иудаизм, но понадобилось больше чем простое обращение, чтобы ей стало спокойно в широком кругу двоюродных и троюродных кузенов, дядьев и тетушек. Это была сдержанная, довольно замкнутая женщина даже в лучшие моменты, и ее строгость и замкнутость ничуть не уменьшались среди болтливой и шумной панибратской толпы Голдсмидов и Монтефиоре. Она все больше и больше времени проводила в Колдисте, и Клод жил практически по-холостяцки на Портман-сквер.

Он много путешествовал, и, как правило, без жены. Во многих поездках его спутником был преподобный У.П. Джей, англиканский священник. Старая миссис Монтефиоре сама когда-то выбрала его в компаньоны сыну, так как вечно волновалась за его здоровье и безопасность. «Вы же о нем позаботитесь, правда? – с такими словами она поручила заботу о Клоде преподобному. – Только он у меня и остался». Клоду тогда было уже за тридцать.

В каком-то смысле его путешествия были путешествиями в себя. Перемена обстановки, даже самая резкая, мало что значила для него. То, что можно увидеть и потрогать, не оказывало на него большого влияния, главным образом его возбуждали идеи и разговоры, и таким образом спутник был для него важнее самой поездки.

Леонард Монтефиоре унаследовал от отца и добрый характер, и потребность в добрых делах, и часть его мощного интеллекта. Он изучал историю в Баллиол-колледже, но не получил никакой профессиональной подготовки. Он тратил время на заседания сменявших друг друга советов, то в Институте Фробеля, то в Совете попечителей, то в каком-нибудь клубе для юношества, то в Западнолондонской синагоге, то в Ассоциации английских евреев. Им не было числа, и все они беспощадно требовали времени. Леонард везде бывал, всем давал деньги и советы. Он помог прочно поставить на ноги Библиотеку Винера, которая теперь входит в Институт современной истории. Он самым активным образом участвовал в работе срочно созданного Центральном британском фонде помощи жертвам нацизма. Он помог переправить из Германии множество детей и буквально десятками брал их под свою личную опеку. Если он соглашался на какой-то пост, то не ради того, чтобы просто украсить своим именем шапку бланка или пожертвовать пару гиней; нет, он до такой степени вникал в организацию каждодневных дел, что чуть ли не становился навязчивым.

Ему был чужд религиозный радикализм отца. Он был скорее активным прихожанином Реформированной синагоги, нежели Либеральной, чем-то вроде несостоявшегося священнослужителя и любил, когда выдавался случай, проводить службы в Западнолондонской синагоге.

Как и его отец, он был ведущим членом Еврейского колонизационного общества, как и он, противником сионизма, но, в отличие от него, все же посетил государство сионистов и увидел его достижения собственными глазами. Увиденное заставило его признать, что «действительность доказала ложность многих страхов и, подозреваю, некоторых надежд как сионистов, так и их оппонентов. Любой еврей, побывавший в государстве Израиль, невзирая ни на какие прошлые предубеждения, чувствует, как его охватывает восхищение при мысли о том, какой труд и самопожертвование вложены в создание нового государства». В других отношениях он был несколько отстранен от реалий жизни и признавал это. Он, по его собственным словам, был пережитком ушедшей эпохи, когда «малочисленная община довольствовалась тем, что ее институтами управляла группа людей, в большинстве своем состоявших в родстве друг с другом… Должен признаться, что каждый раз, как я еду в Воберн-Хаус [Уайтхолл английских евреев] и вхожу в двери Еврейского музея, я ловлю себя на мысли, не там ли мне самое место».

В 1924 году Леонард женился на Мюриэль Так, дочери сэра Адольфа Така, магната, разбогатевшего на поздравительных открытках. Когда он умер в 1961 году на семьдесят третьем году жизни, на похороны съехались почти все известные представители еврейской общины. В последний путь его провожали и служащие всех основных общественных институтов и десятки неизвестных людей, у каждого из которых были личные воспоминания о его доброте.

Его вдова, изящная женщина достойного вида, до сих пор хранит следы былой красоты и старается держаться в курсе всех его былых интересов. «Но их у него было так много, – говорит она. – Так много, это просто невозможно».

У них было двое детей. Младший, Дэвид, родился в 1929 году и до сих пор не женат. Он отучился в Кембридже, стал врачом и директором крупного медицинского учреждения в составе Всемирной организации здоровья в Восточной Африке. Старший, Алан, родился в 1926 году, взял первый приз на экзаменах, ныне является действительным членом Баллиол-колледжа и профессором философии в университете. Он агностик и женат не на еврейке – в семье этот факт вызвал некоторое недовольство. Его отец считал, что «брак с тем, кто не принадлежит к общине, приведет к поглощению и исчезновению», и этот взгляд разделяет и его мать. «Конечно, в том, что случилось, вряд ли виноват Алан, – объяснила она. – Мы жили за городом, дети почти не встречали евреев подходящего возраста. Как же могло случиться по-другому?» Глубокого раскола брак не вызвал. Мать, сын и невестка преданно любят друг друга.

Клоду Монтефиоре было уже за семьдесят, когда он стал дедушкой, и радость, которую он находил в компании внуков, утешала его в растущей старческой немощи. Он почти оглох и с трудом передвигался, но мог опуститься на четвереньки и баловаться с внуками, словно ребенок.

Он считал свое еврейское происхождение преимуществом и утверждал, что оно никогда не мешало ему поддерживать дружбу. В его родителях, деде и бабке, считал он, окружающие всегда видели английских помещиков, и никого иного. Для потомков все может быть иначе, мрачно рассуждал он, «благодаря стараниям сионистов».

С возрастом он путешествовал все реже, так как, помимо всего прочего, его волновали расходы. Он, как мы уже знаем, унаследовал значительное состояние от отца, матери и дяди, но считал, что капитал следует передать дальше нетронутым, и, насколько возможно, старался жить на проценты. Содержание двух домов требовало значительных расходов, но в остальном он мало тратил на себя. Он носил костюмы до тех пор, пока они не протирались до дыр. Не позволял себе никаких излюбленных занятий своего класса. С отвращением относился к охоте, стрельбе, рыбалке и, надо ли говорить, азартным играм. Он не пил и не одобрял выпивох. Даже при виде рекламы пива в меню отеля мог выйти из себя. Не был он и особенным гурманом. Иногда заезжал на какую-нибудь отдаленную ферму в большом лимузине с шофером и просил принести ему вареное яйцо или кружку молока с хлебом. Его беспокоило резкое увеличение налогов, и он опасался, что если они поднимутся еще больше, то он не сможет выполнить свои «обязательства», под которыми имел в виду благотворительность. «Я чувствовал, – как-то раз признался он, – что, как еврей, обязан делать чуть больше, чем абсолютно необходимое».

Как помещик в Колдисте, он щедро жертвовал в приходской фонд и как-то раз спросил у декана собора Святого Павла, не следует ли ему также вносить деньги в епархиальный фонд. «Нет, не следует, – сказал декан, – только не говорите епископу, что я так сказал».

Доктор Гор, епископ Оксфорда, сказал, что лучший христианин, которого он когда-либо знал, был иудеем. Он имел в виду Монтефиоре.

Почему-то христианские священники легче принимали его в свой круг, чем раввины. По взглядам он стоял гораздо ближе к первым, чем ко вторым. Его дом, особенно под конец жизни, превратился в своеобразный теологический клуб, и по временам его заполняли епископы, как Атенеум в день регаты. Теология предоставляла прекрасный способ уйти от действительности 1930-х годов и от забот об ухудшающемся здоровье. Для Монтефиоре Бог, Иисус, Троица, этот мир и иной были элементами приятной беседы, и священники в гетрах вокруг были не просто людьми, которые разделяли его интересы, но и близкими друзьями. Среди них его глаза загорались, а при мысли о злободневных событиях мрачнели.

Сначала он никак не мог поверить, что Гитлер – нечто большее, чем мимолетный феномен, и что Германия, его любимая Германия, его духовный дом, на языке которой он говорил, чьей культуре поклонялся, которая была для него и его сына источником столь многих счастливых воспоминаний, совсем сошла с ума. «Хрустальная ночь», Аушвиц, холокост лежали впереди. Ему повезло, что он не узнал о худшем и мирно угас во сне в июле 1938 года.

Лежа на смертном одре, он позвал своего друга, преподобного У.Р. Мэтьюса, декана Святого Павла, чтобы тот провел службу.

«Эта привилегия меня смутила, – позднее признался декан, – ведь он был глух, и приходилось кричать, чтобы он хоть что-то расслышал, и мне было трудно молиться словами, которые не подразумевают никакой христианской веры».

И тогда они пришли к компромиссу. Они вместе прочитали «Отче наш» – против молитвы не мог возразить даже ортодоксальный еврей – декан в полный голос, а умирающий шепотом, один обращался к одному Отцу небесному, а другой – к другому.

Глава 25

Кармель и Токстет – Герберт Сэмюэл

Зал палаты общин разрушили немецкие бомбы во время Второй мировой войны, но палата лордов в другой части Вестминстерского дворца осталась почти невредимой и до сих пор находится почти в том же самом виде, в каком Барри построил ее в 40-х годах XIX века, – великолепный образчик викторианской готики с высоким сводчатым потолком, темными балками и витражами. На красных плюшевых сиденьях восседают седовласые лорды, которые кажутся ровесниками самого здания.

У этой палаты было много критиков, которые затем полюбили ее как место. Герберт Сэмюэл, который в молодости призывал к ликвидации палаты лордов, со временем стал одним из ее главных украшений. Он озарял любую тему, к которой прикасался, и даже в глубокой старости его голос оставался сильным, а мысли – мудрыми. Семитские черты внешности, которые были не слишком заметны в былые годы, к этому времени стали бросаться в глаза. Тон и манера речи были английскими, принадлежали Оксфорду, Баллиол-колледжу, но было в нем что-то от восточного волхва, будто в конце своих дней он возвратился к архетипу своего народа.

Герберт Луис Сэмюэл родился в Ливерпуле в ноябре 1870 года. Его отец Эдвин приходился старшим братом Сэмюэлу Монтегю, но из двоих был более осторожным, менее динамичным и не столь дальновидным. Когда младший брат при помощи родных открыл небольшой банк на Леденхолл-стрит, старшего посадили туда в качестве сдерживающего фактора. Но вышло наоборот – Эдвина унесло вслед за братом в их обоюдной выгоде. Когда Эдвин умер в 1877 году в возрасте пятидесяти двух лет, он оставил наследникам более 250 тысяч фунтов.

Семья к тому времени уже переехала в Лондон, в большой дом в Кенсингтон-Гор, но смерть Эдвина заставила перебраться в более скромное, но само по себе отнюдь не скромное жилище в Кенсингтон-Пэлис-Гарденс. В то время несколько магнатов из Родни имели дома на, как говорят сегодня, «улице миллионеров». Эдвин оставил четырех сыновей, из которых Герберт был младшим, и одну дочь, и Сэмюэл Монтегю стал их опекуном.

Старший сын Стюарт сменил отца в качестве партнера в семейном банке и дядю в качестве члена парламента от Тауэр-Хэмлетс от либеральной партии. Усердный, но непримечательный, он просидел в палате четыре года и ушел в отставку в 1913 году. Он интересовался тюремной реформой, заседал в комиссии по реорганизации психиатрических лечебниц и состоял в советах правления множества больниц и бесчисленных синагог. Само его присутствие как бы усиливало достоинство любого занимаемого им поста. В 1912 году его сделали баронетом за служение во благо общества.

Сэр Стюарт имел аккуратный, безупречный вид и носил настолько жесткие и прекрасно подогнанные костюмы, что они выглядели едва ли не как доспехи. Его волнистые белые волосы были тщательно разделены на боковой пробор, а на довольно крупном носу прочно сидело пенсне. Он женился, когда ему было уже далеко за тридцать. В то время, приехав в Брайтон, он случайно наткнулся на вереницу опрятных, чистеньких школьниц в форме, которые парами шагали под внимательным присмотром учителей. Одна из них обратила на себя его внимание – длинноногая девчушка с большими озорными глазами и кудрями. Он послал служащего узнать ее имя, и тот сообщил, что это Айда Майер. Ее отец был французом, мать ирландкой, семья со скромными средствами и без какого-либо положения в обществе. С разрешения ее отца сэр Стюарт забрал Айду из Брайтона и послал в дорогую школу в Париже. Они поженились в Новой Вест-Эндской синагоге в 1893 году, когда ей было девятнадцать, а ему вдвое больше.

У них было две дочери, одна вышла за сэра Джека Брюнеля Коэна, члена парламента, другая – за Гилберта Эдгара, управляющего директора ювелирной фирмы «Г. Сэмюэл».

Сыновья Сэмюэлов, в отличие от большинства детей их класса, не ходили в публичную школу-интернат, так как родители непременно хотели, чтобы они кошерно питались и получили еврейское образование. Их послали в школу при Университетском колледже, ответвление колледжа на Гауэр-стрит. Оттуда Герберт поступил в Оксфорд, в Баллиол-колледж. В Баллиоле давно уже распоряжался философ Т.Х. Грина, чьи «Лекции о принципе политической ответственности» легли в основу английской либеральной мысли и действий в последние годы века и глубоко повлияли на мировоззрение юного Сэмюэла, неизбежно подорвав то, что еще оставалось у него от религиозных убеждений. В отличие от своего дяди Монтегю, он не мог глядеть на мир одной парой глаз, а на свою веру – другой и не мог быть реформатором в одном, а в другом оставаться консерватором. На третьем году в Оксфорде он написал матери, что уже не исповедует иудаизм. Она вызвала дядю Монтегю – у которого были проблемы с собственными детьми по этому же самому поводу, – но без толку, и Герберт Сэмюэл написал ей: «Мне будет очень приятно обсудить вопросы веры с дядей Монтегю как моим опекуном, хотя маловероятно, что таковая дискуссия хоть как-то на меня повлияет. Мое мнение о теологии дяди Монтегю и его качествах философа не таково, чтобы заставить меня отказаться от моих взглядов по этому вопросу».

Он, однако, не доходил в своих взглядах до того, чтобы порвать с еврейством или даже с образом жизни ортодоксального еврея. В первую очередь он, вопреки страхам матери, не женился на иноверке или даже на ком-то не из семьи. В 1897 году в возрасте двадцати шести лет он обручился с двоюродной сестрой Беатрис Франклин, чей отец Эллис Франклин был партнером Сэмюэла Монтегю. Их свадьба, собравшая множество Родни, состоялась в ноябре в Новой Вест-Эндской синагоге. Он с удивлением отметил: «Обряды показались мне не пугающими и гнетущими, а довольно приятными».

Они поселились в большом доме на Глостер-Террас в Гайд-парке, и со временем там у них родилось их трое сыновей и одна дочь. Когда дети подросли, они переехали в дом попросторнее на Порчестер-Террас, в нескольких домах от Франклинов. Со всех сторон их окружали братья и сестры, тети и кузины.

Беатрис Сэмюэл не разделяла сомнений мужа в фундаментальных истинах иудаизма, и Сэмюэл со своей стороны держал свои сомнения при себе. В любом случае, что бы он ни думал об иудаизме, всеми силами души верил в традицию. К ним домой приходил наставник, чтобы дать детям религиозное воспитание, и каждый Шаббат все четверо в сопровождении матери пешком шли в синагогу. По большим праздникам к ним присоединялся и отец. Конечно, дома вся еда была кошерной, но если они обедали не дома, то относились к еде не так строго. Эдвин, старший сын, который ходил в Вестминстерскую школу, вспоминает в мемуарах: «Мама ждала от меня, что я буду соблюдать ее странный вариант еврейских законов о питании и выбирать кусочки свиного окорока из говяжьих котлет, которые подавали нам на обед в школе».

В дальнейшем Герберт пересмотрел некоторые религиозные взгляды. «Я обнаружил, – писал он в мемуарах, – что проделал долгий путь от отрицания, свойственного мне в юности; стал менее агностиком, определенно антиматериалистом, убежденным, что вся вселенная пронизана разумом и предназначением».

В одном отношении его позиция по религии была не такой рациональной, как ему представлялось. Еврея, женившегося на иноверке, он считал ренегатом, даже если тот уже не исповедовал иудаизм. Одно дело – отказаться от своего Бога, и совершенно другое – от своего народа. Когда дети его дочери женились на неевреях, он отказался встречаться и разговаривать с ними и помирился только на исходе своих дней.

Даже если Сэмюэл был нерелигиозен и безразличен к обрядам и молитве, его образ жизни и мировоззрение вполне укладывались в еврейские принципы. Он не любил спиртное, жил чуть ли не аскетом. Порой позволял себе стакан вина, но и тогда – к отвращению гостей – разбавлял его водой. Он не курил. Ел только для утоления голода. Даже в юности он был пуританином, и с возрастом упадок нравственности стал волновать его все больше. «Моральное состояние нации, – заявил он в палате лордов в 1953 году, – лежит в основании всего остального, и у внимательного наблюдателя события нашего времени вызывают глубокую тревогу».

Все эти настроения, разумеется, разделяло большинство англичан его класса и возраста, но эти идеи продолжали будоражить его еще долго после того, как ослабели в обществе, и он доводил их до крайности.

Они сыграли роль даже в выборе Сэмюэлом карьеры. Одно время ему прочили место в семейном банке, но там уже сидело два брата, два дяди и четыре кузена, и от этой мысли в конце концов отказались, к его большому облегчению. Дядя Монтегю предложил ему заняться юриспруденцией, но молодого человека терзали сомнения: «Отец оставил большое состояние; моя доля даст гарантированный доход, которого мне хватит с лихвой; и я уже решил не тратить свою жизнь или хотя бы ее часть на работу просто ради того, чтобы нажить еще больше. Да и профессия барристера не привлекает меня сама по себе».

Он занялся политикой.

Разнообразные общественные реформы, предпринимавшиеся как тори, так и либералами во второй половине XIX века, тем не менее не решили проблему огромного неравенства богатства и возможностей, и Сэмюэл верил, что прогресс может пойти гораздо дальше. Он называл себя «улучшистом», это слово он взял у Джорджа Элиота, оно, «по его словам, означает того, кто верит, что настоящее в целом лучше прошлого, а будущее может быть еще лучше, но для этого нужно прилагать усилия». Сложившаяся к тому времени система со всеми ее недостатками хотя и не была наилучшей из возможных, но непрерывно улучшалась, и таким образом роль реформатора состояла не в том, чтобы сломать ее и начать с нуля, а лишь чуть-чуть ее подталкивать. И Сэмюэл взялся ускорять неизбежное.

Либеральная партия на протяжении большей части XIX века процветала на вере в laissez-faire[93] и в то, что если уж государству вообще позволено вмешиваться в дела общества, то оно должно ограничиваться самым необходимым минимумом. Со временем эти принципы все сильнее размывались, и государство через различные законы о заводах стало все больше и больше вмешиваться и в экономику, и в дела общества. Этот новый либерализм, который можно назвать laissez-faire, умеренный состраданием, привлек и Сэмюэла, и в 1902 году он проанализировал роль партии на актуальный момент в книге под заголовком «Либерализм». Государство, писал он, должно гарантировать «всем своим гражданам и другим лицам, находящимся в сфере его влияния, все возможности для наилучшей жизни. Говоря о прогрессе, мы имеем в виду… увеличение этих возможностей…». Он призывал к совершенствованию образования, улучшению жилищных и рабочих условий, к более справедливому налогообложению, реформам землевладения и к трезвости. Он был непоколебим в вопросе об увеличившейся роли государства. «Государство достаточно компетентно для осуществления социальных реформ, – писал он. – Самодостаточность – большая сила, но недостаточно большая, чтобы в одиночку излечить поразившие общество болезни». Принципы истинного либерализма, заключал он, состоят в том, чтобы «подходить к общественным делам в самом религиозном духе, и не менее того».

В 1896 году, когда он вернулся из Оксфорда, ему предложили участвовать в выборах от либеральной партии в Южном Оксфордшире, настоящем оплоте тори. В то время партийные кандидаты должны были сами находить деньги на предвыборную кампанию, и более того, кандидаты без денег даже не рассматривались. «Это дельце, – предупредил он мать, – обойдется мне в тысячу фунтов за все, но я не вижу лучшего способа потратить деньги в нынешних обстоятельствах». Тогда, как и всегда, он внимательно записывал расходы и в конечном счете потратил на выборы 1028 фунтов 6 шиллингов. Он не совершил чуда, но справился достаточно хорошо и в тот раз, и на выборах 1900 года, после чего ему определили другой округ, где у него было больше шансов, и в 1902 году Сэмюэл прошел в парламент от йоркширского Кливленда. В 1905 году в возрасте 35 лет он стал заместителем министра внутренних дел.

В те времена к детям в стране относились с ужасающей жестокостью и пренебрежением. Для матерей из рабочего класса было обычным делом давать младенцам, чтобы не плакали, «успокоительные капли» – джин или крепкое пиво. Иногда их продавали на усыновление. Детей судили в тех же судах, что и взрослых, бросали в те же тюрьмы, что и закоренелых преступников. Об этих и других примерах дурного обращения говорилось в билле, который Сэмюэл назвал «Детской хартией», и он получил поддержку от всех партийных фракций палаты.

В 1908 году Сэмюэл стал членом Тайного совета и в 1909 году в возрасте тридцати восьми лет вошел в кабинет министров в качестве канцлера герцогства Ланкастер. В следующем году его сделали министром почты и средств связи, и из-за этого поста Сэмюэл, хотя и не по своей вине, пережил самый тяжелый кризис своей карьеры – аферу Маркони.

В 1911 году на имперской конференции был одобрен план строительства сети станций беспроводной связи по всей Британской империи, и Герберта Сэмюэла, как министра почты и средств связи, попросили заняться этим. Рассматривались разные проекты, проводились тендеры, и в конце концов 7 марта 1912 года контракт получила Британская телеграфная компания Маркони. 12 июля он был представлен на ратификацию парламенту.

17 апреля, после того окончания тендера, но до ратификации контракта, управляющий директор компании Годфри Айзекс предложил доли в Американской компании Маркони своему брату Гарри, который, в свою очередь, продал 10 тысяч акций другому брату – сэру Руфусу Айзексу, генеральному прокурору, по 2 фунта за штуку. Затем уже Руфус продал 1000 своих акций канцлеру казначейства Дэвиду Ллойд Джорджу и еще 1000 лорду Элибанку, главному организатору либеральной партии, по 2 фунта за штуку. Эти акции еще не были доступны для широкой публики, и, когда торги открылись 19 апреля, их цена почти удвоилась. Надо сказать, что Сэмюэл не имел никакого касательства ни к одной из упомянутых сделок.

Данные об общих прибылях, полученных участниками транзакции, если они и были, противоречивы, однако не вызывает споров то, что три члена правительства приобрели акции – напрямую или через другое лицо – у управляющего директора компании, подавшей заявку на государственный контракт. Американская компания не зависела от британской, но британская владела более чем половиной акций американской. Айзекс был управляющим директором обеих; и, несмотря на всю формальную независимость, акции американской компании не могли не вырасти в цене из-за крупного контракта, который вот-вот должна была получить британская. И наконец, министры купили акции еще до того, как они стали доступны для публики, на особо выгодных условиях. Может быть, они не совершили ничего противозаконного, но с точки зрения политической недальновидности их поступок был чем-то из ряда вон выходящим.

Поползли слухи, и Сесил Честертон (брат Г.К. Честертона), редактор крайне антисемитской газеты «Нью уитнесс», часто скармливавшей своим читателям намеки на еврейские махинации, почувствовал, что наконец-то у него в руках нечто такое, что позволит ему развернуться в полный рост. И он развернулся: газета вышла с кричащими заголовками «СКАНДАЛ С МАРКОНИ!».

«Брат Айзекса возглавляет Компанию Маркони. Следовательно, Сэмюэл и Айзекс втайне сговорились о том, что британский народ отдаст Маркони кругленькую сумму денег при посредстве упомянутого Сэмюэла, чтобы дать подзаработать упомянутому Айзексу. Кстати говоря, монополия, которую вот-вот получат Айзекс номер 1 и его коллега министр почты, подразумевает устаревшие методы, отказ от конкурентных предложений, намного менее затратных и гораздо более эффективных, и вывалит на нашу страну товары, закупленные коррупционным способом и к тому же некачественные».

Сэмюэл и пальцем не касался акций Маркони, ни американских, ни британских, и никоим образом не получил выгоды от контракта, но автору статьи все же пришлось приплести его имя, чтобы хоть как-то вставить в продвигаемую газетой теорию, что вся эта афера – дело рук евреев-махинаторов. Газета не могла показать, что Сэмюэл каким-то образом нагрел на ней руки; она исходила из того, что в данном случае один еврей просто помогал наживаться другим евреям, но, впутав его, Честертон с компанией ослабили свою позицию, так как роль Сэмюэла во всем этом деле была вне всяких подозрений. Действующий подкомитет по обороне дал рекомендацию о том, что система Маркони – наилучшая из доступных, что поставило Годфри Айзекса – опытного переговорщика – в сильную позицию для заключения сделки, и выдвинутые им условия были суровы. Но и в этом нельзя было упрекнуть Сэмюэла, ведь он действовал по рекомендации постоянного секретаря своего департамента.

В наше время некоторые подрядчики – например, Ferranti и Bristol Aircraft – получили столь непомерные прибыли, что потом им пришлось отдать их часть под нажимом комитета по распределению государственных средств, но никогда, даже озлоблении политических дебатов, никто не обвинял министров, участвовавших в сделке, в коррупции. По-видимому, в начале века политическая вражда была ожесточеннее, чем сегодня. Антисемитизм, во всяком случае, злобствовал куда сильнее. Грубая ложь «Нью уитнесс» была делом исключительным, но вполне отчетливые подобные взгляды можно найти в «Нэшнл ревью» у Лео Макса, в «Спектатор», «Морнинг пост» и «Стандард». Руфус Айзекс, Ллойд Джордж и Элибанк – которые весьма своевременно отправились по делам в Колумбию, пока не утихнет шум, – допустили фантастическую неосторожность, но вряд ли Сэмюэла попытались бы припутать к этому делу, если бы он не был евреем.

«Со своей стороны, – писал он матери, – в связи с этим неприятным делом я не могу упрекнуть себя ни в чем с первой до последней минуты, и это полностью признано премьер-министром (который сказал мне, что ни единый мой шаг не заслуживает ни малейшей критики) и кабинетом».

Вместе с тем он был в курсе неосмотрительного поведения своих коллег, что сделало его откровенность несколько неискренней. «Ни я сам, ни кто-либо из моих коллег ни в какой момент времени не владели ни единой акцией данной компании стоимостью хотя бы один шиллинг, прямо или косвенно» – это была чистая правда, но он наверняка должен был знать, что, когда Руфус Айзекс и Ллойд Джордж приобрели акции американской компании, это не могло быть случайностью. Его лояльность оказалась сильнее искренности.

Пока Сэмюэл защищался на одном фронте, его атаковали на другом. Монтегю, как одни из ведущих дилеров драгоценных металлов в стране, естественно, были крупными поставщиками серебра в Индию. Эдвин Монтегю в то время был заместителем министра по делам Индии, но не состоял в банке, как, разумеется, и Сэмюэл. Но сэр Стюарт Сэмюэл, либеральный член парламента от Тауэр-Хэмлетс, заседал и в банке, поэтому кое-кто предположил, что они сговорились между собой о том, чтобы банк получил предпочтение.

«Что это за партия, – заявлял депутат от тори, – у которой два родственника сидят в правительстве, еще один брат – в парламенте и еще один – в палате лордов, и все они делают деньги на индийских финансах. Заместитель министра по делам Индии – мистер Сэмюэл; министр почты – мистер Сэмюэл, а вот лорд Суэйтлинг – хорошенькое имечко для того, кто был Сэмюэлом, и еще сэр Что-то там Сэмюэл, и все они созданы Радикальной партией. Все серебро в Индии финансируется домом Сэмюэлов».

Одна газета даже вдохновилась на поэзию:

Этот Сэмюэл в Индию поехал,

Этот Сэмюэл остался дома,

Этот Сэмюэл связан с Маркони,

А этот не имел ничего.

И этот вот Сэмюэл сказал: о, прошу вас,

ПОЖАЛУЙСТА, не разбирайтесь ни в чем.

Но тори один за другим продолжали попытки разобраться во всем. Газеты подхватили припев, но государственное расследование не выявило ни серьезных преступлений, ни нарушений, а только неосторожность. Оно показало, что контракты на поставку серебра, которые годом ранее ушли фирме «Мокатта и Голдсмид», были отданы Монтегю примерно в то время, когда Эдвин Монтегю получил должность в министерстве по делам Индии, но не было никаких доказательств, что одно как-то связано с другим. Сделка была полностью продиктована обстановкой на рынке.

Ничто не говорило о том, что Сэмюэл хоть единой ниточкой связан со всей этой сделкой, зато обнаружилось, что его брат Стюарт, будучи партнером в фирме «Монтегю», вопреки действовавшему тогда закону, проголосовал по вопросу, в котором имел личный интерес, и был вынужден уйти в отставку.

Сэмюэл этого периода изображен в сатирическом романе Герберта Уэллса «Новый Макиавелли» в роли холодного, напыщенного, сухого Льюиса, «способного, трудолюбивого и неизменно банального, с женой, бунтующей против расовых традиций женского рабства».

Как-то вечером за ужином Льюиса спрашивают о его политической программе:

«Льюис нервно засмеялся и сказал, что мы „стремимся к общественному благу“.

– Как?

– С помощью полезного законодательства, – сказал Льюис.

– Полезного в каком смысле?

– Улучшение социальных условий, – сказал Льюис.

– Это просто слова.

– А вы хотите, чтобы я за ужином составил законопроект?

– Я хотел бы, чтобы вы указали направление.

– Вверх и вперед, – сказал Льюис намеренно лаконично, отвернулся и осведомился у миссис Бантинг Харблоу, как ее малышу дается французский язык».

Портрет, хотя и не слишком злой, не вполне точен. Сэмюэл, это правда, никогда не отличался откровенностью и даже в тесном семейном кругу редко проявлял сильные чувства. «…Он никогда не был эмоционален, – написал его сын. – Он всегда казался мне смущенным, когда, встречаясь с ним после долгой разлуки, я целовал его в небритую щеку». Его либерализм происходил скорее от ума, чем от сердца, и некоторым его критикам казалось, что на самом деле он вовсе не такой уж и либерал.

Например, в вопросе женских избирательных прав Сэмюэл был довольно консервативен, возможно, из-за того, что Уэллс назвал «расовой традицией женского рабства». Женщины, считал он, в чем-то правы, но их требования преждевременны, и однажды в Йом-кипур, когда он молился в Новой Вест-Эндской синагоге, три еврейки-суфражистки поднялись со своей скамьи и звенящим хором вскричали: «Боже, прости Герберта Сэмюэла и Руфуса Айзекса за то, что они отказывают женщинам в свободе! Боже, прости их за согласие с издевательством над женщинами!»

В 1914 году Сэмюэл стал председателем Совета по местному самоуправлению, что дало ему контроль над здравоохранением и жильем. Это был один из самых утомительных и наименее блестящих постов во всем кабинете, он требовал разбираться в многочисленных административных подробностях касательно полномочий местного самоуправления, состояния канализации и дренажной системы, но у Сэмюэла был истинный талант вникать в такие детали, и он даже с удовольствием принял этот вызов. В нем проницательность и педантичность сочетались с живым воображением. Он критически смотрел на серость, доставшуюся в наследство Британии, на «длинные, неприглядные улицы наших городов, лишенные зелени; наши города, плохо спланированные, тесно скученные, переполненные дома, трущобы… Мы слишком много заботились о правах на собственность и слишком мало о правах на жизнь».

В 1915 году Сэмюэла ждал серьезный карьерный провал. Асквит чувствовал, что вызов, брошенный войной стране, требует напряжения всех сил и ресурсов и, следовательно, создания правительства национального единства. Тогда он привлек в администрацию тори, и некоторому числу либеральных министров кабинета пришлось уйти в отставку. Одним из них был Сэмюэл.

Хотя Асквит был высокого мнения об уме Сэмюэла, он не считал его одним из своих самых ценных коллег. Ради развлечения он составил список, в котором среди первых пяти-шести человек были Крю, Ллойд Джордж, Черчилль и Китченер, а Сэмюэл оказался одной из разменных фигур в самом низу. Однако состоялся обычный вежливый обмен письмами, и Асквит заявил, что это решение далось ему с большим трудом. «Никто не знает, как я страдал».

Он попросил Сэмюэла вернуться на пост министра почты. Таким образом, он оставался членом правительства, но не входил в кабинет – «лишь временно», как заверил его Асквит, но в действительности надолго. Сэмюэл вернулся к себе в министерский кабинет в Сити, вдали от Уайтхолла, вдали от властного центра, на сравнительно незначительный пост и признался Асквиту, что после шести лет в кабинете, когда он участвовал в формировании государственной политики, отстранение оказалось для него болезненным.

Он пытался как можно больше занимать себя, но не находил достаточного применения своей энергии и воображению. Шесть месяцев он хандрил и раздражался. 8 ноября он написал Асквиту, что освободилось место финансового секретаря военного министерства, нельзя ли ему занять его? Отказ. Через пять дней Уинстон Черчилль ушел с поста канцлера герцогства Ланкастер. Сэмюэл сразу же напомнил Асквиту об их разговоре полугодовой давности:

«Дорогой премьер-министр,

когда формировалось коалиционное правительство и вы попросили меня вернуться в министерство почты, отказавшись от места в кабинете, вы были так любезны, что сообщили мне, что отстранение от кабинета будет временным; и когда мы встречались с вами в то время, вы сказали мне, что, хотя согласованный с юнионистами [то есть с тори] численный баланс исключает мое участие в кабинете, вы пригласите меня вернуться в него при первой же возможности, как только откроется подходящая вакансия среди либералов».

Но затем, напомнив премьер-министру о его обещании, он заверил Асквита, что вовсе не имел в виду ничего столь постыдного: «…Если вы полагаете, что в государственных интересах будет лучше оставить место Черчилля вакантным, нежели поступить в соответствии с теми заверениями, что вы столь любезно дали мне в прошлом мае, должен сказать вам, что, как бы ни рад я был вновь присоединиться к работе, в которой участвовал шесть лет, прошу вас не принимать в расчет этих личных соображений».

Смысл послания, хотя и очень уклончивого, дошел до адресата. «Я прекрасно помню, что обещал вам, – ответил ему Асквит. – Я очень желал бы (и без всяких заверений) вернуть вас в качестве коллеги в кабинет». Сэмюэл стал канцлером казначейства, оставшись министром почты.

В желании Сэмюэла заседать в кабинете нет ничего удивительного – более того, если б он не испытывал такого желания, то был бы самым противоестественным политиком на свете, однако отчего-то ему казалось, что в этих амбициях есть нечто постыдное, и ему нравилось думать, будто он выше этого. Ему определенно удалось убедить в этом своего сына, который в остальном смотрел на него довольно критическим взглядом: «У него отсутствовало честолюбие, та безжалостность, которая помогла бы ему занять более высокое место». Конечно, Сэмюэл не был безжалостен, но был честолюбив, и его попытки скрыть этот факт от самого себя не раз и не два заставляли его проявлять такую изворотливость, которую можно было бы назвать иезуитской, или, может быть, стоило бы сказать, талмудической?

В январе 1916 года Сэмюэла назначили министром внутренних дел – это был самый высокий пост, которого ему удалось достичь. В военное время он подразумевал широкую ответственность, и полномочия министра, расширенные в целях обеспечения обороны, были едва ли не диктаторскими.

Весь 1915 и 1916 год война почти на всех фронтах складывалась неудачно для союзников, и через два года унижений и катастроф в стране поднялся ропот против правительства и ропот против лидеров внутри самого правительства. Тори, пришедшие в администрацию в 1915 году, не были лояльны Асквиту и не чувствовали уверенности в нем, а в рядах либералов не было полного единства.

В июле 1916 года Ллойд Джордж сменил Китченера в качестве военного секретаря. Жена Асквита была убеждена, что он на этом не успокоится. «Нам конец, – отметила она в дневнике, – это всего лишь вопрос времени, когда нам придется съехать с Даунинг-стрит». Через пять месяцев ее предсказание сбылось.

Большой кабинет, сформированный Асквитом в 1915 году, оказался слишком громоздким, и тогда был образован военный комитет, нечто вроде внутреннего, для решения вопросов ежедневного ведения войны. Ллойд Джордж быстро вышел в лидеры и с помощью Бонара Лоу[94] и других ведущих тори удачным маневром скинул Асквита с его поста. Это была долгая, сложная и подлая операция, которая поставила крест на карьере Асквита и в конце концов привела к уничтожению либеральной партии. «Я ничуть не сомневался, – снисходительно заметил Сэмюэл, – что в продолжение всех этих событий Ллойд Джордж был искренне уверен в том, что, доведя дело до конца, он окажет беспримерную услугу стране в час опасности». В то же время Сэмюэл чувствовал, что не может войти в новую коалицию во главе с Ллойд Джорджем. В «Таймс» и других газетах писали, наоборот, и Сэмюэл заверил Асквита, что эти заявления не имеют под собой никаких оснований. Он «ни при каких обстоятельствах» не будет служить под началом Ллойд Джорджа.

На следующий же день его вызвали к Ллойд Джорджу. Осталось только два члена старого кабинета, сказал Ллойд Джордж, которых он хотел бы включить в новый, – Эдвин Монтегю и Сэмюэл. Король, сообщил он, особенно высоко ценит его способности, и в такое сложное время его долг – служить стране.

Сэмюэл был польщен, но откровенно сказал ему, что, на его взгляд, это правительство продержится недолго. Кроме того, его огорчает то, как произошла смена правительства, и согласиться войти в него значило бы смириться с этим. «Мы расстались друзьями», – заметил он.

Условия были отнюдь не такими дружескими, чем представлялось Сэмюэлу, и мысль о его отказе все еще бесила Ллойд Джорджа, когда он писал свои «Военные мемуары» семнадцать лет спустя: «Чтобы прощупать позицию моих прежних коллег по отношению к правительству, я решил предложить место одному из них, кто не проявлял личной вражды ко мне. Поэтому я пригласил сэра Герберта Сэмюэла войти в правительство. Он не участвовал ни в каких интригах, которые никак не унимались. Он всегда расставлял свои сети. Это был компетентный и трудолюбивый администратор, и я был убежден, что он эффективно проявит себя на одном из тех постов, который в военное время не требовал исключительных талантов и оригинальности. До войны он заслужил репутацию человека одаренного и полезного во всех областях, которыми занимался. Во время войны он не совершил ничего выдающегося, но это удалось ему очень хорошо».

На следующее утро Сэмюэл приехал к Асквиту и рассказал о разговоре с Ллойд Джорджем. «Я сказал, что наотрез отказался, но, если он [Асквит] хочет, чтобы я стал министром, я пересмотрю свою позицию, но только по его просьбе».

Если Сэмюэл надеялся, что Асквит станет уговаривать его согласиться, то оказался разочарован. «Он сказал, что не может советовать мне, как поступить. Каждый из его бывших коллег должен решать за себя сам. Я сказал, что в таком случае, разумеется, все останется без изменений».

Либеральная партия разделилась надвое. Одна часть примкнула к Ллойд Джорджу, другая, включавшая большинство партийных лидеров, осталась с Асквитом. Время от времени кто-то из членов второй группы на цыпочках перебирался в первую. Сэмюэл хранил постоянство.

Парламент распустили вскоре после перемирия 1918 года, и на последовавших выборах либералы Асквита потерпели разгром, их число в палате снизилось до жалкой горстки в двадцать шесть человек. Асквит и Сэмюэл лишились мест в парламенте.

Сэмюэл оказался без министерства и без парламента, отвергнутый и покинутый, но самый памятный этап его карьеры был еще впереди.

Вступление Турции в войну на стороне Центральных держав означало конец Османской империи в том виде, в каком она существовала тогда, и составлялись различные планы по разделу ее территорий. Палестина, находившаяся к востоку от Суэцкого канала, представляла ключевую важность. В декабре 1914 года в меморандуме кабинета министров Сэмюэл предлагал аннексировать эту зону в качестве протектората под властью британской короны и создать в ней новый центр еврейского народа.

«Двенадцать миллионов человек, разбросанных по всем странам мира, уже зашевелились, – писал он. – С невероятной быстротой расходится ощущение, что именно сейчас можно добиться какого-то прогресса и приблизиться к исполнению надежд и желаний еврейского народа, упорно не угасавших уже 1800 лет, вернуться в землю, с которой они связаны узами почти столь же древними, как сама история».

Далее он рисовал перспективы этого возрожденного центра как «родины блестящей цивилизации. Она позволит Англии, – писал он, – в еще одной сфере исполнить свою историческую миссию цивилизатора отсталых стран».

Чем больше он горячился в ходе рассуждений, тем более громкие выражения выбирал, а закончил крещендо: «Еврейский мозг – такой физиологический продукт, пренебрегать которым нельзя. Пятнадцать веков этот народ в Палестине производил на свет непрерывную череду великих людей – государственных мужей и пророков, судей и воинов. Если ему дать тело, где может поселиться его душа, она обогатит весь мир. Пока не будет дана полная свобода, как сказал Маколей в палате общин, „давайте будем не торопиться и говорить, что нет гениев среди соотечественников Исаии и нет героев среди потомков Маккавеев“».

Читая меморандум, Асквит не верил глазам. Члену кабинета министров было несвойственно выражаться подобным языком, и тем более Сэмюэлу.

«Читается, словно „Танкред“ в современном переложении, – написал он в дневнике. – Признаюсь, меня не привлекает предложенное расширение наших обязанностей, но какая любопытная иллюстрация любимого изречения Диззи о том, что „раса – это все“, – этот почти поэтический выплеск столь упорядоченного и методичного рассудка Г. С.».

Сэмюэл не был сионистом и до той поры не очень интересовался проблемами сионизма. Он происходил из той части еврейского общества, которая практически вся до единого состояла из антисионистов, и он старался смотреть на вопрос с чисто британской точки зрения. Но, как отметил он в своих «Мемуарах», дело представляло для него «дополнительный и особый интерес» как для первого еврея в правящем кабинете, и потому он постарался встретиться с доктором Хаимом Вейцманом, чтобы узнать кое-что о целях и результатах сионистского движения.

Между ними завязалась дружба и, несмотря на многие разногласия, продлилась до их последних дней. Под руководством Вейцмана Сэмюэл взялся за серьезное изучение сионистской литературы: «Чем больше я читал, тем больше меня впечатляло, какими духовными принципами очевидно вдохновлялся проект; принесенные им жертвы и уже достигнутые результаты, группы первопроходцев – еврейских поселенцев, которые смогли обосноваться в стране, а также ее сельскохозяйственные и промышленные возможности. Кроме того, четко выявилась важность этого вопроса для стратегических интересов Великобритании».

В этих словах так и чувствуется твердое намерение не допускать никакой эмоциональной вовлеченности. Он, может быть, думал, что позволил себе излишне расчувствоваться в своем первом меморандуме Асквиту, и сел за подготовку более формального и трезвого документа, который затем распространил среди коллег по кабинету в марте 1915 года. Впервые текст был полностью опубликован в превосходной биографии Сэмюэла за авторством мистера Джона Боула в 1956 году и бесспорно свидетельствует о том, что если какого-то одного человека можно назвать инициатором Декларации Бальфура, то это был Сэмюэл.

«Если война приведет к расколу Турецкой империи в Азии, – спрашивал он, – что будет с Палестиной?»

Он представил пять альтернатив: аннексия Францией, сохранение власти Турции, международный статус, создание автономного еврейского государства и, наконец, британский протекторат.

Он без труда отмел первые три варианта и, хотя склонялся к четвертому, считал, что «время еще не пришло… Попытка воплотить мечту о еврейском государстве на век раньше, чем нужно, может отбросить ее фактическое осуществление еще на много веков». И он остановился на последнем.

Возможно, Сэмюэл был наивен в своем мнении, что «британский протекторат… будет с радостью воспринят большинством нынешнего населения», но в остальном он пишет с необычайной прозорливостью: «Постепенный рост значительной еврейской общины в Палестине под властью Британии на самом деле не решит еврейского вопроса в Европе. Страна размером с Уэльс, большую часть которой занимают безлесные горы, а другую – безводная пустыня, не в состоянии вместить 9 миллионов человек. Но, вероятно, со временем она сможет прокормить 3 миллиона, и, возможно, несколько улучшится ситуация в России и других местах. Гораздо более значительным будет воздействие на характер большинства еврейского народа, который по-прежнему должен смешиваться с другими народами, быть силой или слабостью для тех стран, в которых он живет. Пусть еврейский центр будет в Палестине, пусть он достигнет некоего духовного и интеллектуального величия, что, разумеется, осуществимо, и мало-помалу это возвысит характер евреев, где бы они ни находились».

Главной его задачей было показать, какие огромные выгоды получит Британия, поддержав дело сионизма. Он утверждал, что она заслужит благодарность евреев всего мира. «В США, где они насчитывают около двух миллионов, и во всех других странах, где они рассеяны, они будут формировать общественное мнение, которое в вопросах, не затрагивающих интересы страны их проживания, будет настроено в пользу Британской империи».

Палестина, верил он, станет новым и небывало блестящим бриллиантом в короне Британской империи, особенно если сохранить ее «как способ помочь евреям вновь заселить страну». И далее: «В протестантском мире широко распространен и глубоко укоренен сочувственный взгляд на идею возвращения евреев на землю предков и значительная заинтересованность в исполнении предсказавших это пророчеств».

Последний пункт был особенно актуален, ведь именно протестанты – союзники сионистов помогли провести Декларацию Бальфура вопреки совместному противодействию Родни.

Но даже измененный и более рассудочный меморандум не впечатлил Асквита. Все это «дифирамбы», сказал он и добавил: «Как ин странно, единственный другой сторонник предложения – это Ллойд Джордж, который, надо ли говорить, плевать хотел на евреев, и на их прошлое, и на их будущее, но возмущается при мысли о том, чтобы отдать Святые места в руки или под протекторат „агностической, атеистической Франции“!»

Что бы там ни думал Ллойд Джордж о прошлом или будущем евреев, идея в самом деле искренне его взволновала, и в конце войны он предложил Сэмюэлу стать первым высоким комиссаром по делам Палестины. Этот шаг, по выражению сэра Рональда Сторрза[95], был «гениальным прозрением».

В результате послевоенного урегулирования Палестина стала подмандатной территорией под властью Лиги Наций, мандат получила Британия и была обязана отчитываться перед Лигой. В итоге Палестина управлялась как имперская колония в рамках министерства по делам колоний, и высокий комиссар обладал всеми полномочиями и правами (и ограничениями) губернатора колонии. И в качестве губернатора колонии Сэмюэл получил рыцарское звание. В июне 1920 года сэр Герберт Сэмюэл, рыцарь Большого креста ордена Британской империи, отбыл в Палестину. Британия взяла на себя роль Персии в еврейской истории, Бальфур – роль Кира, а Сэмюэл – пророка и придворного Неемии.

В августе, в Шаббат после поста Девятого ава, соблюдаемого в память о разрушении Второго Храма и начале еврейского рассеяния, Сэмюэл вышел из дома правительства на окраине Иерусалима, направился в синагогу Хурва в Старом городе и там по традиции этого дня прочел из книги Исаии:

«Утешайте, утешайте народ Мой, говорит Бог ваш; говорите к сердцу Иерусалима и возвещайте ему, что исполнилось время борьбы его».

Час искупления, казалось, настал, но после эйфории наступило крушение иллюзий.

Сэмюэл еще в самом начале предупреждал Ллойд Джорджа, что его назначение высоким комиссаром «чревато тем, что меры, которые нееврейское население приняло бы от губернатора – британца и христианина, вызовут возражения, если их предложит еврей». И в итоге именно евреи почувствовали, что, стараясь быть беспристрастным, он несправедлив по отношении к ним, и, возможно, их опасения были не так уж и беспочвенны.

Весной 1920 года вспыхнули арабские бунты, в которых погибло шесть евреев. Вмешались военные и арестовали не только арабов-зачинщиков, но и Владимира Жаботинского, возглавлявшего небольшую группу оборонявшихся евреев. Сэмюэл в честь своего прибытия объявил амнистию и освободил и нападавших, и защитников.

В 1921 году освободилось место муфтия Иерусалима, религиозного главы мусульман, и Сэмюэл не без колебаний назначил его преемником Амина аль-Хусейни, члена видной арабской семьи. Он обладал необходимыми качествами для этого поста, но был среди зачинщиков мятежа предыдущего года и вышел на свободу по амнистии. «Вопреки пословице, – с горечью заметил Вейцман, – ставить пастухами волков – не всегда к лучшему».

Позднее в том же году арабы снова устроили погромы. Их быстро подавили, после чего Сэмюэл самолично объявил арабам, видным горожанам Рамлы, что еврейская иммиграция временно приостановлена. Похоже, устрашение немедленно возымело эффект.

Однако ошибкой, которая надолго запала в память сионистов, стал случай с Бейт-Шеаном. Администрация Палестины получила в свои руки более 100 тысяч акров богатой, хорошо орошаемой, плодородной земли между Галилейским морем и Бейт-Шеаном, которая когда-то принадлежала султану Абдул-Хамиду. Условия мандата требовали от властей «способствовать компактному поселению евреев на землях, включая государственные». Но бедуинские племена, уже некоторое время хозяйничавшие на этой земле, претендовали на нее по праву скваттеров, и Сэмюэл поддержал их. Еврейским поселенцам, которые с трудом добывали себе пропитание на пустынных холмах Галилеи, подобное разбазаривание обширной и плодородной территории показалось святотатством.

Таким образом, надежды, возлагавшиеся на Сэмюэла, уступили место горькому разочарованию. «Когда он пришел, мы смотрели на него с уважением, – сказал Бен-Гурион перед сионистским конгрессом в 1921 году. – Но что он дал нам? Амина аль-Хусейни в качестве муфтия Иерусалима».

Однако, если взять в целом пять лет администрации Сэмюэла, это был хоть и не золотой век мандата, но период неуклонного прогресса. Количество еврейского населения увеличилось вдвое с 55 тысяч в 1918 году до 103 тысяч в 1925-м, в основном за счет иммиграции. Тель-Авив превратился из поселка в 2000 человек в 30-тысячный город; население Хайфы выросло с 2 до 8 тысяч. Воды Верхнего Иордана, Ярмука обуздали для выработки электричества. Возникла новая промышленность. Уровень жизни повышался, страна преображалась.

Иногда Вейцмана огорчало то, как Сэмюэл вел дела, но, оглядываясь на прошлое, он смог понять, какие трудности стояли перед Сэмюэлом, какую пользу он принес стране, и выразил в письме свою благодарность:

«Мой дорогой сэр Герберт!

Не могу не послать Вам несколько строк, которые дойдут до Вас всего за несколько дней до Вашего отъезда из Палестины. Кажется, прошло уже без малого десять лет… с тех пор, как я имел честь впервые встретиться с Вами. Много воды утекло за это судьбоносное десятилетие, и Вам – к моей величайшей радости – посчастливилось заложить краеугольный камень в фундамент еврейского национального дома. Вы покидаете страну в уверенности, что проделанный Вами труд и мудрость, с которой Вы направляли судьбу Палестины, создали прочные условия для того, чтобы мы и дальше продолжали то, чему Вы столь успешно положили начало».

Сэр Рональд Сторрз, губернатор Иерусалима, был особенно впечатлен его находчивостью, его беспристрастностью, его долготерпением, как у Иова, его ровным характером. «Это спокойствие, – писал он, – некоторые приписывали его якобы неспособности испытывать ни гнева, ни радости, а те, кто лучше разбирался в нем, – рано приобретенному самообладанию философа.»

Пребывание в Палестине среди святынь иудаизма, христианства и ислама, древней памяти и бесконечной вражды заставило его по-новому взглянуть на вопрос, который, как ему казалось, он решил еще на последнем курсе в Оксфорде.

«Во что я верил? – спрашивал он самого себя. – Я сохранял формальную связь с иудаизмом и иногда посещал религиозные службы. Но ритуалы не управляли мною; казалось, они почти не связаны с известной нам вселенной и живым сообществом людей. Мною двигала христианская этика, но ее принципы были уже заложены в иудаизме, а теология была для меня неприемлема».

Он собирался потратить несколько лет на то, чтобы пересмотреть свои идеи и изложить мысли на бумаге. Размышления об этих планах доставляли ему удовольствие, но, увы, они остались только планами.

Он как раз направлялся в Италию провести там отпуск, когда пришла телеграмма от премьер-министра – тори Стэнли Болдуина. Угольная промышленность, лежавшая в основе большей части британской экономики, находилась в кризисе, и для решения проблем формировалась Королевская комиссия. Не согласится ли Сэмюэл ее возглавить?

В эту небольшую комиссию вошли Сэмюэл, экономист сэр Уильям Беверидж и два промышленника. Они заседали полгода, выслушивая показания и просеивая огромную массу технической информации. Они также побывали на двадцати пяти шахтах и рассмотрели отчеты еще с сорока. В их единодушном докладе высказывались далекоидущие предложения о будущем индустрии и в целом благосклонное отношение к шахтерам.

Но один вопрос требовал немедленного решения. Шахтовладельцы утверждали, что при имеющемся уровне зарплат они вынуждены продавать уголь себе в убыток, и комиссия согласилась с необходимостью понизить зарплаты. Шахтеры воспротивились под лозунгом «Ни минуты от дня, ни пенни от оплаты».

В понедельник 3 мая 1926 года шахтеры объявили забастовку. Во вторник к ним присоединились железнодорожники, докеры и работники дорожного транспорта. За ними друг за другом последовали железная и стальная промышленность, газовая и энергетическая отрасль, газеты. К концу недели бастовали уже два с половиной миллиона рабочих. Страна была парализована.

Сэмюэл, который успел вернуться в Италию, собрал чемоданы и снова поехал в Лондон, чтобы вступить в переговоры с лидерами профсоюзов. Он действовал как частное лицо, но получил благословение правительства и в конце концов добился формулы, что сокращений заработной платы не будет, пока рабочие не получат «достаточные гарантии того, что предложенные комиссией меры реорганизации будут приняты и войдут в силу». Правительство тем временем предоставит шахтерам субсидию, чтобы удержать заработки на прежнем уровне. Британский конгресс тред-юнионов счел это «удовлетворительным основанием для продолжения переговоров», но шахтеры не согласились. 12 мая специальный переговорный комитет конгресса отозвал поддержку шахтеров и отменил всеобщую забастовку. Британия вернулась к нормальной жизни.

Во время этой горячечной недели переговоров Сэмюэл жил у брата Стюарта в его большом доме на Хилл-стрит в Мэйфере. В день окончания забастовки сэр Стюарт пожаловался на плохое самочувствие и рано лег спать. На следующее утра жена постучалась к нему, но никто не ответил. Она позвала Сэмюэла, который бросился к брату в комнату и обнаружил его мертвым. Ночью у того случился сердечный приступ. Ему было шестьдесят девять лет.

Должность высокого комиссара порядком потрепала нервы Сэмюэлу, и он мечтал провести долгий отпуск на идиллическом озере Гарда. Но сначала его вытащила оттуда угольная комиссия, потом всеобщая забастовка. Он едва успел вернуться в Италию, как услышал весть, что Гилберт, его единственный еще остававшийся в живых брат, тоже умер. И он опять поехал в Лондон.

После похорон Гилберта оказалось, что Сэмюэла дожидается делегация от либеральной партии. В 1918 году партия раскололась на сторонников Асквита и Ллойд Джорджа. Затем им все-таки удалось не без труда заключить перемирие, но, как показали опросы, они страшно упали в общественном мнении. После того Асквит потерял место в 1924 году, лидером выбрали Ллойд Джорджа, но трения продолжались. Сэмюэла попросили вернуться в политику и возглавить партийную машину как единственного видного либерала, приемлемого для обеих сторон. И снова Сэмюэл не сумел отказаться.

Его такт, организаторские способности, опыт, само его присутствие вдохнуло новую жизнь в расколотую и павшую духом партию. На пяти дополнительных выборах 1928 года либералы одержали триумфальную победу на трех, что было хорошим стимулом для партии, к которой количество депутатов в парламенте сократилось до сорока двух. Когда подошел 1929 год и общие выборы, либералы преисполнились надеждами, но результат их разочаровал. Сэмюэл вернулся в борьбу с тремя конкурентами по Дарвенскому участку в Ланкашире, но из 500 либеральных кандидатов в парламент прошли только 58. Лейбористы во главе с Рамси Макдональдом[96] впервые вернулись в нижнюю палату в качестве крупнейшей фракции с 289 местами, а тори – с 260. Рычаги влияния оказались в руках либералов.

Экономическая депрессия, ударившая по Центральной Европе и Америке в 1929 году, через год добралась до Британии и активно набирала силу. К середине 1931 года в стране насчитывалось почти 3 миллиона безработных. Социальные пособия непосильным бременем легли на общественный кошелек. Экспорт почти прекратился. Иностранный капитал бежал из британских банков. Фунт находился в опасности. Вскоре после войны Британия вернулась к золотому стандарту; и теперь возникли страхи, что она рухнет.

После выборов Сэмюэл стал заместителем главы парламентской фракции либеральной партии, но сейчас, в момент кризиса, Ллойд Джордж слег с тяжелой болезнью, и его место занял Сэмюэл. Его и Болдуина[97] вызвали на срочное совещание на Даунинг-стрит, где ввели в полный курс дела. Дефицит бюджета на текущий год составит 40 миллионов фунтов, а на следующий – 170 миллионов. Правительство предложило перейти в режим строжайшей экономии и повысить налоги – единственное, что могло покрыть дефицит и спасти фунт. Либералы и тори согласились с предлагаемыми мерами, но партия лейбористов раскололась, и у Макдональда не осталось иного выбора, кроме как уйти в отставку.

Самой очевидной альтернативой казалась коалиция тори и либералов, но Сэмюэл, которого вызвали в Букингемский дворец, чтобы выслушать его мнение, рекомендовал не делать этого и убеждал Георга V в необходимости создать правительство национального единства. Макдональда и Болдуина тоже вызывали для консультации, но в конце концов возобладало именно мнение Сэмюэла. «Его величество счел, что из троих у сэра Герберта Сэмюэла самый ясный ум, и сказал, что он изложил доводы в пользу общенационального правительства гораздо четче, чем двое других, – написал секретарь короля сэр Клайв Уигрэм. – Именно после этой беседы с сэром Гербертом… его величество убедился в необходимости общенационального правительства».

В конце августа было сформировано новое правительство, но оно оказалось не таким общенациональным, как надеялись, так как масса депутатов-лейбористов не захотела иметь с ним ничего общего. Макдональд снова стал премьер-министром и привел с собой кабинет, куда вошли трое его сторонников-лейбористов, четверо тори и два либерала – Рединг и Сэмюэл. Первый стал министром иностранных дел, а Сэмюэл снова вернулся в министерство внутренних дел.

Жизнь этого правительства была тревожной и короткой. Положение фунта не укрепилось. Бегство капитала продолжилось, и за четыре недели администрация, сформированная для спасения фунта и сохранения его золотым, была вынуждена отказаться от золотого стандарта.

Тори решили, что пришла пора для новых выборов. Лейбористы были расколоты, либералы снова рассорились между собой. Макдональд, имея за своей спиной всего двенадцать лейбористов-депутатов в нижней палате, фактически был пленником тори, и им удалось убедить его в том, что интересы государства требуют проведения немедленных выборов. Чтобы получить нужное им подавляющее большинство, они собирались пойти в народ с Макдональдом во главе и призывать голосовать за общенациональное правительство. Камнем преткновения оказались либералы. Тори были твердо намерены проводить политику всеобъемлющего протекционизма. Либералы с их традициями свободной торговли противились столь фундаментальным переменам, и поэтому тори было желательно вывести их из дела. Лео Амери, бывший министр по делам колоний и один из главных тактиков тори, увидел, что наилучший способ этого добиться – выдвинуть «достаточно высокие требования по тарифам, чтобы наверняка отделаться от Сэмюэла и, если возможно, от Рединга». И это было сделано, но, к его ужасу, «Сэмюэл заглотил крючок вместе с удочкой… не было никакой возможности избавиться от него».

Ллойд Джордж, лежа на одре болезни, видел в решении Сэмюэла действовать заодно с тори подлое предательство, и, достаточно поправившись, чтобы заседать в парламенте, он сел в рядах оппозиции.

Сэмюэл сразу, как только услышал разговоры о выборах, всеми силами им противостоял. Раскол во время кризиса, предостерегал он, подорвет уверенность других стран в Великобритании. Невилл Чемберлен, который тогда быстро поднимался в иерархии тори, согласился, что его аргументы «очень хорошо обоснованы», но преимущество, которое давали партии выборы в такой момент, было слишком очевидно, и давление со стороны рядовых депутатов было слишком сильным, чтобы его можно было игнорировать. Макдональд уступил, большинство кабинета высказалось за выборы, и перед Сэмюэлом встала тяжелая дилемма. Должен ли он уйти? Он чувствовал, что не имеет права: «Правительство проработало всего месяц; никто не может сказать, что задача, для которой оно формировалось, выполнена; напротив, отказ от золотого стандарта только увеличил опасность обесценивания валюты. Если в августе требовались самые широкие меры политического единства, то в сентябре эта потребность ничуть не уменьшилась. Кроме того, наша отставка или угроза ее не предотвратит выборы. Что же касается вопроса тарифов, то наш уход просто развяжет руки нашим противникам.»

На выборах тори одержали триумф. Они получили 208 мест. Лейбористы потеряли 312, но либералы мало что выиграли от краха лейбористов, так как партия вновь раскололась. Ее часть во главе с сэром Джоном Саймоном, уже не верившая в свободную торговлю, откололась и сформировала либерально-национальную партию, практически неотличимую от тори. Группа сторонников Сэмюэла получила 33 места, Саймона – 35.

Сэмюэл оставался министром внутренних дел, но его дни на этом посту были сочтены. В январе 1932 года кабинет решил ввести общий тариф на весь импорт. Сэмюэл предупреждал, что, если мера будет принята, он и его коллеги-либералы будут вынуждены уйти в отставку. Макдональд, стремясь сохранить хотя бы видимость национального единства, упрашивал их остаться, и в конце концов была выработана уникальная формула. Либеральные министры продолжат заседать в правительстве, но «при своем мнении». Когда в феврале билль по пошлинам на импорт был выставлен на обсуждение, Сэмюэл атаковал его с передней скамьи.

Летом 1932 года в Оттаве прошла Имперская экономическая конференция, которая привела к созданию системы взаимных торговых преференций между Британией, с одной стороны, и ее доминионами и колониями – с другой, но эти преференции выражались не в снижении торговых барьеров между ними, а в повышении их для третьих стран. По этому вопросу невозможно было остаться при своих мнениях. Сэмюэл ушел из правительства, какое-то время посидел на правительственной скамье и, наконец, во главе своих сторонников перешел в оппозицию.

Некоторые критики Сэмюэла обвиняли его в том, что он так упорно цеплялся за должность, что уступал в этом только Макдональду. Своими действиями Сэмюэл, несмотря на благие намерения, заработал большую непопулярность и оскорбления.

Лорд Дэвидсон, который много лет возглавлял центральный аппарат тори, смотрел на него как на Макиавелли. «На либералов было совершенно невозможно положиться, – писал он об этом периоде 1931 года, – особенно на Сэмюэла». «…Каким бы прекрасным человеком ни был он вне политики, в политике он был крайне ненадежен. У него была очень светлая голова, что позволяло ему идти на полную бесчестность, сохраняя при этом вид честного человека. Джордж Янгер сказал, что никогда не знаешь, какую сторону поддерживает Сэмюэл, потому что он всегда пытается усидеть на двух стульях. У Сэмюэла был острый ум, он сразу же видел суть, но политически не произвел на нас впечатления. Он не нравился нам, тори никогда его не любили. Сэмюэл никогда не брал на себя никаких обязательств, не подыскав прежде лазейки».

Лорд Дэвидсон ни на что не ссылается в обоснование своего недоверия. Безусловно, отчасти оно происходит из того, что Сэмюэл был скорее чуждой фигурой – философом, попавшим в политику, он явно был среди них посторонним. Он не играл в их игры, не имел их привычек, и сам факт, что он еврей, никак не способствовал делу. Можно добавить, что в либеральной партии он вызывал скорее восхищение, чем симпатию. Он стал лидером партии в палате общин после того, как Ллойд Джордж перешел в оппозицию в 1931 году, но не был тем компанейским вождем, который пожимает руки, хлопает по спине и то и дело бегает в курилку палаты, чтобы пропустить пару стаканчиков и поболтать с рядовыми депутатами. Он не был радушным хозяином политического клуба, а леди Сэмюэл не была Нэнси Кунард[98]. Леди Асквит очень робко и довольно деликатно попробовала обсудить с ним этот вопрос и уговаривала его устраивать «небольшие обеды в палате общин для всех нас, чтобы мы встречались друг с другом»: «Скажем, вы могли бы попросить меня привести гостя с другой стороны, а я привела бы к вам молодого тори, например Эдди Хартингтона, Оливера Стэнли или Боба Бутби. Вам надо встречаться и быть обходительным не только с нашими.…Переодеваться к обеду вовсе не обязательно, но вы должны сделать себя популярным и лично знать своих и чужих в палате. Это очень важно, если человек хочет быть лидером, чтобы он был радушным и гибким… Простите, что я так говорю, но мне не нравится, что приемы устраивают одни сторонники Саймона. Даже мелочи приносят большое удовольствие».

Но беда была в том, что Сэмюэл не был ни радушным, ни гибким, он был совершенно неспособен заставить себя казаться тем, кем не являлся. В нем не было ничего показного, да он и не любил показуху. Он не любил вечеринок, ни ходить на них, ни их устраивать. Помимо всего прочего, его скромный, несколько тусклый викторианский семейный дом на Порчестер-Террас не подходил для этого, и, хотя он никогда не скупился на добрые дела, он терпеть не мог тратить деньги на всякие глупости.

Его рассудочное поведение шло вразрез с легкомысленными традициями в английской политике. Кому-нибудь вроде Гладстона это могло сойти с рук, и даже Гладстон часто нервировал не только противников, но и сторонников. Сэмюэл исходил из того, что благородство ума, целеустремленность и талант достаточны сами по себе; но это было не так, и возможно, что отчасти его недолюбливали именно из-за этих самых качеств.

Предположение, будто он поворачивал свои паруса с каждым новым порывом ветра, можно сразу же отмести, ведь, будь он таким моряком, получается, что он крайне неудачно выбрал себе корабль. Да, он примкнул к либералам в годы их триумфа, но затем держался вместе со своей партией, что бы ни случилось, даже после 1918 года, когда удача совсем отвернулась от нее. Другие разбегались во все стороны, иногда целыми группами, иногда поодиночке. Черчилль вступил в партию тори; Кристофер Аддисон, либеральный министр военного снабжения в военной коалиции, перешел к лейбористам (чтобы в конце концов стать лордом-хранителем печати и лидером лейбористов в палате лордов); У. Веджвуд Бенн (отец Энтони), начинавший либералом, тоже перешел к лейбористам. В 1931 году произошел массовый переход двадцати пяти либеральных членов парламента во главе с сэром Джоном Саймоном, которые на какое-то время задержались в виде либеральных националистов, а потом полностью смешались с партией тори. Таким образом, ядро верных становилось все меньше и меньше. Лео Амери считал, что в Британии существует естественная тенденция к двухпартийной системе. В 1919 году он предсказывал «постепенное отпочкование либералов направо и налево, которое наконец оставит Сэмюэла одного кидать жребий, в какую партию вступать».

И дело едва не дошло до этого, правда, можно вполне представить себе, как Сэмюэл цепляется за либеральную партию, даже оставаясь последним человеком, который к ней принадлежит. Пожалуй, последнее слово о политической карьере Сэмюэла можно предоставить Арнольду Тойнби, выдающемуся историку, который хорошо его знал: «Выдающимся свойством его характера была цельность…»

В 1935 году Сэмюэл потерял место в палате общин. Ему было шестьдесят пять, но его дни в политике еще не окончились.

В 1916 году Асквит предлагал ему пэрство, потом Болдуин в 1926 году, и оба раза он отказался. В 1936 году, после коронации Георга VI, предложение сделали в третий раз, и, как признался Сэмюэл, оно поставило его перед дилеммой. «Тогда, как и всегда, я был противником наследственного принципа избрания законодателей. У меня были сыновья и внуки, и было бы непоследовательно с моей стороны самому стать основателем наследственного пэрства».

Непоследовательно, но очень понятно с человеческой точки зрения. Он заседал в парламенте двадцать два года, в основном на передней скамье, и любил быть во власти. На возвращение в палату общин от либералов было мало надежды, а переходить в какую-либо другую партию Сэмюэл не собирался. Место в палате лордов было не совсем то же самое, что в палате общин, но все равно оно давало ему голос в делах государства. В июне 1937 года он занял свое место в верхней палате под именем виконта Сэмюэла Маунт-Кармела и Токстета – по названию горы Кармель и района Ливерпуля.

В его титуле содержался тонкий символизм. Одно время он думал назваться лордом Паддингтоном. Это было бы несколько ближе к его месту проживания на Порчестер-Террас, но не соответствовало его характеру. Кармель и Токстет, несообразный союз Сиона и Ливерпуля, больше подходили ему, чем дымный вокзал Большой Западной железной дороги.

Тонкий символизм был и в его выборе девиза: «Не сворачивай». Это короткое выражение того, что было для него мотивирующей силой либерализма.

В те годы его роль в дебатах по внешней политике, пожалуй, не вполне соответствовала этому девизу. Он поддержал мюнхенский курс Чемберлена, и измученный премьер-министр был так признателен ему за этот шаг, что предложил ему стать лордом-хранителем печати. Это искушение не давало Сэмюэлу покоя. «Этот тот самый случай, – писал он Крю, лидеру либералов в палате лордов, – когда по важнейшему злободневному вопросу я гораздо больше согласен с линией правительства, чем с официальной линией либеральной оппозиции… Если меня просят участвовать в осуществлении политики, с которой я согласен, следует ли мне отказываться от этого по партийным соображениям?»

Крю указал на некоторые опасности, которыми чревато принятие предложения, но предоставил ему самому бороться с совестью, и в конце концов Сэмюэл был вынужден сказать «нет». Пусть у него были разногласия с товарищами-либералами, но он не желал становиться новым Саймоном.

Теперь он большую часть времени проводил за написанием книг, в основном на философские темы. Государственные деятели, писал его сын, «считали его хорошим философом, а философы – хорошим государственным деятелем». Однако критики одобрительно приняли большинство его книг, и, в частности, одна из них – «Вера в действие», где он атаковал культ абстрактных идей, сделала его популярным мыслителем и заработала значительное число последователей.

Как один из виднейших евреев своего времени, он всеми силами старался облегчить положение беженцев – чудовищную проблему, созданную нацизмом. Он несколько раз ездил в США, чтобы учредить чрезвычайный фонд помощи, и в целом помог собрать около 12 миллионов фунтов. Он также обращался в министерство внутренних дел, чтобы уменьшить бюрократическую волокиту в связи с требованиями к въездным визам, и в итоге Великобритания за восемь месяцев приняла 10 тысяч еврейских детей.

Во время работы парламента Сэмюэл имел обыкновение, невзирая ни на какую погоду, ходить из своего дома в Бейсуотере в палату общин пешком через четыре королевских парка – Кенсингтон-Гарденс, Гайд-парк, Грин-парк и Сент-Джеймс-парк. Он также некоторое время входил в группу либеральных профессоров, политиков и авторов, прозванных «воскресными бродягами», которые каждый уик-энд приезжали в тихие уголки родных графств, прогуливались бодрым шагом и спорили, если хватало дыхания, о злободневных событиях.

К сожалению, эти дни миновали.

Даже в старости обе палаты парламента признавали Сэмюэла одним из лучших ораторов. У него был превосходный ум, но он тщательнейшим образом готовился к самым тривиальным выступлениям. Лорд Хилл, барон Лутон, сам мастер говорить речи, считал его одним из последних остатков «старой парламентской школы… спокойным, мудрым, остроумным».

Как-то раз во время длинной и скучной речи пэратори выступающий заметил, что Сэмюэл сидит на своей передней скамье с закрытыми глазами. Оратор замолчал.

– Благородный виконт напротив, кажется, спит.

Сэмюэл открыл один глаз.

– Увы, нет.

В военные годы его слава вышла за пределы парламента, когда вместе с доктором С.Э.М. Джоудом, Джулианом Хаксли[99] и другими он участвовал в популярной программе Би-би-си «Мозговой трест». Со своей спокойной интонацией, продуманными формулировками и неторопливой манерой он казался самим воплощением мудрости.

Всю жизнь он отличался прекрасным здоровьем. Он не доверял лекарствам, не любил их принимать и считал, что мало какие болезни нельзя вылечить прогулкой на свежем воздухе. Его чрезвычайно раздражала привычка мнительной жены глотать пилюли. Всю свою жизнь она жаловалась на здоровье. Под конец своих дней он согласился принимать некоторые витамины в таблетках, но упорствовал, что это еда, а не лекарство.

В 1956 году полмиллиона британских евреев отпраздновали трехсотлетие поселения евреев в этой стране. Пышный банкет устроили в Гилдхолле. Естественно, что Сэмюэла, который вызывал большую гордость у единоверцев, попросили председательствовать на нем. Присутствовали премьер-министр сэр Энтони Иден и лидер оппозиции, а также лорд-мэр и шерифы лондонского Сити. Герцог Эдинбургский провозгласил тост за англоеврейское сообщество, и Сэмюэл ответил на него своим.

В 1959 году леди Сэмюэл не стало. Ей было восемьдесят восемь лет. На какое-то время стоицизм, бывший характерной чертой Сэмюэла большую часть его жизни, оставил его. Он не мог говорить о ней, так чтобы голос не прерывался, а на глазах не выступали слезы. Они прожили вместе шестьдесят два года и, не считая мелких ссор, всегда были очень преданы друг другу.

В то время Сэмюэлу шел уже девяностый год. Его одиночество стало еще больше из-за глухоты. Его родные разъехались. Он передвигался с большим трудом. Он любил Кенсингтонские сады, они находились всего в пяти минутах ходьбы от его дома, но даже туда он не мог дойти. Однако и в глубокой старости он замечал возможности для импровизации. За углом его дома пустовал участок земли между стеной гаража и проезжей дорогой, и он уговорил землевладельца разбить там небольшой сад со скамейками и сидел там вместе с другими стариками, сгорбившись над своей тростью. Старый, как остальные, даже старше, но его глаза все так же светились и все замечали.

Он умер в феврале 1963 года на девяносто третьем году жизни.

Глава 26

Батюшка Джон Буль – сэр Роберт Уэйли Коэн

В 1917 году Роберт Уэйли Коэн, управляющий директор «Шелл транспорт и трейдинг компани» и один из главных создателей объединенного концерна «Шелл», был назначен советником по нефтяной отрасли при военном министерстве, и его попросили заполнить анкету и внести в нее все физические параметры. Он долго смотрел на лист со все возрастающим раздражением, потом схватил карандаш и печатными буквами написал поперек всего листа: «Огромный».

И он был огромен – рост больше 6 футов, массивные сутулые плечи, голова выдвинута вперед, длиннющие руки, пальцы словно бананы – и внешность, и стойка участника боев без правил.

Много лет возглавляя Объединенную синагогу, он не был практикующим иудеем, однако к одному ритуалу все-таки относился серьезно, и это было благословение: потомки храмовых священников коэнов – а он ведь был Коэном – традиционно благословляли евреев на Песах, Шавуот и Суккот. По таким случаям он стоял у Ковчега Завета в Центральной синагоге на Грейт-Портленд-стрит с двумя сыновьями по бокам и читал древнее благословение Аарона:

Да благословит тебя Господь и сохранит тебя!

Да призрит на тебя Господь светлым лицем Своим и помилует тебя!

Да обратит Господь лице Свое на тебя и даст тебе мир!

Но даже благословение в его устах звучало угрозой, и с молитвенным платом на голове и распростертыми руками он походил на мрачного ангела-мстителя, правда, ангелы в еврейском фольклоре созданы для того, чтобы исполнять приказы, а Коэн верил, что рожден их отдавать. Он был прирожденным управляющим директором.

Пригласив его в советники по нефтяной отрасли, ему предложили звание полковника. Он не пожелал.

Он сказал, что хотел бы сделаться «каким-нибудь генералом повыше».

– Чтобы командовать чем? – спросили его.

– Другими генералами, – сказал он.

Роберт Уэйли Коэн, или Боб, как его звали друзья, или дядя Боб, как к нему обычно обращались в Родне, происходил из замечательной династии Коэнов. Его отец Натаниэль, или Нэтти, был одиннадцатым сыном Луиса Коэна с Глостер-Плейс, братом Лайонела Коэна, зятем Сэмюэла Монтегю и сэра Джозефа Сибэг-Монтефиоре, партнером в «Луис Коэн и сыновья». Как и его братья, когда банк распустили в 1901 году, он ушел на покой с целым состоянием.

В 1873 году Нэтти женился на Джулии Уэйли из рода, который, как династии Мокатта и Монтефиоре, продолжался по женской линии. Это была невысокая, тонкая и гибкая женщина, любившая лошадей и верховую езду. Нэтти же был крупный, некрасивый мужчина, который за всю жизнь так и не научился ездить верхом. Это может показаться странным, учитывая, что сейчас эта семья знаменита своей любовью к лошадям, но во времена молодости Нэтти Коэны были еще городским кланом с городскими привычками. Для них лошади были всего лишь тем, что тащит кареты и оставляет кучи на дорогах.

Дети Коэнов разобрались, что к чему. Их было шестеро. Старший, Джейкоб, или Джек, затем Роберт, Чарльз и три сестры, Хетти, Доротея и Мэдж, буквально выросли в седле. Хетти получила инвалидность из-за перенесенного в возрасте двух лет полиомиелита и страдала тяжелой астмой, но ни то ни другое не мешало ей ездить верхом, хотя приходилось пользоваться специально сконструированным седлом.

Семья жила в Раунд-Оук, большом сельском доме на 15 акрах земли возле Виндзор-Грейт-парка. Там было двадцать спален, и в доме часто собирались шумные компании гостей – родственников с детьми, особенно по субботам и воскресеньям.

В саду росло тутовое дерево, по слухам посаженное самой Елизаветой I, и большой каштан, в тени которого семья часто устраивала чаепития в жаркие дни. Было еще два теннисных корта, один травяной и другой асфальтовый, и гимнастический зал. У них было все необходимое для здоровой и счастливой жизни, и они наслаждались ею без всякого стеснения.

Нэтти и его жена вели себя необычно для своего времени и круга – они не выстраивали санитарный кордон из прислуги между собой и детьми. Джулия, в частности, хотя сама и не придерживалась ортодоксальных взглядов, руководила религиозным воспитанием детей и заботилась о строгом соблюдении еврейских законов о питании. День начинался и заканчивался молитвой, а по воскресеньям из Центральной синагоги приезжал преподобный Фэй, чтобы дать детям урок религии. Однако общинность, базовый элемент еврейской религиозной жизни, не имела для них никакого значения. В своем виндзорском оплоте они никак не соприкасались с еврейской общиной.

В Раунд-Оук была большая школьная комната для детей. Помимо обычных уроков, каждый ребенок должен был научиться играть на каком-нибудь музыкальном инструменте. Хетти училась играть на пианино, Боб из-за крупных рук – на виолончели. Оба стали весьма опытными музыкантами и часто развлекали родных и близких дуэтами. Внешностью Боб совершенно не походил на музыканта, и виолончель в его руках казалась оружием – пока он не начинал играть. Из мощи происходила сладость. Это было одно из его многих неожиданно тонких качеств.

Боб и его брат ходили в подготовительную школу в Уимблдоне, а после нее поступили в Клифтон, где в Еврейском доме тогда было полным-полно Коэнов. К блестящим ученикам он не относился. «Отстает, но старается», – значилось в его табеле. «Удовлетворителен, но глуп», – гласил следующий, но он очень старался и улучшил оценки и при помощи частного репетитора, занимаясь во время долгих каникул, получил стипендию для учебы в кембриджском Эммануэл-колледже.

Боб на всю жизнь сохранил любовь к Клифтону. Он послал туда обоих своих сыновей и позднее, будучи членом школьного совета, помог ему пройти целым и невредимым через самый серьезный кризис в его истории. Но Боб не всегда был там счастлив. Основатель колледжа Персиваль был директором школы в Рагби и перенес на новое место тамошние традиции, и не все они пришлись по вкусу Бобу. Он не был спортсменом, и его не интересовали активные игры. Кроме того, его угнетало навязываемое мальчикам строгое послушание, и время от времени он бунтовал.

Иногда он оказывался в положении человека, обремененного обязательствами богатства, но не имеющего для их исполнения средств, и писал домой: «Джек попросил меня написать вам и попросить что-нибудь, чтобы оставить слугам перед отъездом… Как вы думаете, не лучше ли нам обоим дать им по пятнадцати шиллингов, как все остальные, ведь как-то несправедливо, если они получат вдвое меньше только из-за того, что мы братья».

Он, видимо, не страдал от какого-то явного антисемитизма, но, когда в классе читали «Венецианского купца», он признался, что это «было мне несколько неприятно, как и другим моим одноклассникам-евреям».

Счастлив или несчастлив Боб был в Клифтоне, он, несомненно, пришел к мысли, что английская публичная школа является наилучшей из всех возможных форм обучения и что для еврейского мальчика не может быть лучшей школы, чем Клифтон.

Когда он поступил в Кембридж, его отец надеялся, что он выберет политическую карьеру, и в качестве поощрения купил ему пожизненное членство в кембриджском дискуссионном обществе; но Боб редко ходил туда и никогда не выступал и всю свою жизнь питал глубочайшее презрение к политике и политикам. Он изучал науку, но, видимо, больше всего времени тратил на музыку и играл в колледже в струнном квартете.

Он мало общался со студентами-евреями, но подружился с Осмондом д’Авигдором-Голдсмидом, который еще во время учебы в Кембридже унаследовал поместье Сомерхилл и большое состояние. Осмонд пригласил Боба вместе с ним совершить большое путешествие по миру. Такой шанс выпадает раз в жизни, и Боб его не упустил, хотя для этого ему и пришлось прервать учебу. Друзья и родные снабдили их рекомендациями к выдающимся личностям во всех уголках мира. Они провели некоторое время в Индии и доминионах, а после возвращения Боб прочел доклад о «Британском характере на примере Индии и колоний», который по существу пересказывал идеи Киплинга о «бремени белого человека».

Англичанин в Индии, заявлял он, «это не какой-нибудь Джон Буль-паша, безответственный хозяин тысяч рабов… он выполняет роль Джона Буля-батюшки. Это касается не только чиновников, к которым относится большинство англичан в Индии, но и всякого англичанина, ступающего на индийскую землю. Именно ответственность привлекает англичанина, тогда как обычного человека привлекает власть. Одна отрезвляет, вторая опьяняет. И из двух первая больше подходит для великих свершений. Поэтому именно в Индии англичанин проявляет себя с наилучшей стороны. Правительство – это правительство английских джентльменов как таковых…»

Хотя эти слова Боб написал в возрасте двадцати двух лет, и его биограф Роберт Энрикес цитирует их, краснея от стыда, на самом деле это краткий конспект мировоззрения Боба по одному важному аспекту жизни и помогает понять, почему позднее он взял на себя роль светского главы англоеврейской общины – батюшки Джона Буля.

Боб приехал из Кембриджа с непримечательным дипломом второго класса и поступил на работу в метеорологическое управление. Его место подразумевало непонятные обязанности и отсутствие жалованья, но позволяло ему продолжать исследования, начатые в Кембридже. Это не понравилось его отцу. Он знал людей, которые имели доход, не работая, но не людей, которые работали, не имея дохода. Он хотел, чтобы у Боба была настоящая работа, и подыскал ему место через одного джентльмена, с которым познакомился, катаясь по Гайд-парку, – сэра Маркуса Сэмюэла.

Обычно Нэтти не общался с единоверцами такого низкого происхождения, но сэр Маркус сделал себе имя и возглавлял «Шелл» – уже тогда крупный концерн. Нэтти спросил у него, не найдется ли у него вакансии для Боба.

И она у сэра Маркуса нашлась. Нэтти инвестировал в «Шелл» крупную сумму, и Боба взяли туда на «добровольных началах» с перспективой повышения.

Через несколько месяцев Боб приметил сэра Маркуса среди праздничной толпы в Центральной синагоге и после службы завязал с ним разговор. Сэра Маркуса впечатлил высокий, нескладный, серьезный молодой человек, и на следующее утро в конторе он предложил ему работать в непосредственном подчинении у партнеров за 500 фунтов в год. Для 1901 года это был высокий заработок. Боб почтительно отказался и сказал, что будет работать бесплатно, пока не заслужит по крайней мере вдвое больше. В следующем году «Шелл» основала совместное предприятие с «Роял датч» и французскими Ротшильдами, получившее имя Азиатская нефтяная компания, и поставил туда Боба в качестве помощника управляющего. К 1904 году, когда ему было двадцать шесть, Боб уже зарабатывал две тысячи в год, что в конце 60-х было равно 12 тысячам фунтов. Он мог бы жениться на девушке из своего класса и обеспечить ей ту жизнь, к которой она привыкла. И этой девушкой стала Элис Беддингтон.

Баддингтоны были одной из ветвей плодовитого семейства Мозес. Даже через два века после поселения в Англии их потомки составляли многочисленную группу, хотя уже немногие из них носили фамилию Мозес. Одна знаменитая ветвь взяла фамилию Мертон, другая, несколько более дотошная, взяла в качестве имени название деревушки, возле которой жила, – Беддингтон.

Такой стишок ходил в то время:

Фамилию Мозес сменили они,

Носище еврейский сменить не смогли.

Беттингтоны быстро поднимались по общественной лестнице, покупали поместья, конюшни, лошадей, отличались в армии, становились известными спортсменами. Отец Элис Генри Беддингтон был известным завсегдатаем скачек. Он, можно сказать, вел кочевую жизнь, следуя за лошадьми от ипподрома к ипподрому. В основном он базировался в Ньюмаркете, где имел большой сельский дом с конюшнями, но часто снимал дома для размещения родных, друзей и прислуги в Аскоте, Эпсоме, Челтнеме, Гудвуде и Донкастере – где бы ни проходили классические бега. Чтобы узнать, где он находится, надо было посмотреть на календарь скачек. И потом, по окончании сезона, он отправлялся на долгий отдых в Южную Францию.

Его дочь Элис с раннего детства разделяла его любовь к лошадям и скачкам и прекрасно в них разбиралась. Биограф Боба Роберт Энрикес, галантнейший из мужчин и истинный рыцарь, всеми силами, доходя даже до какого-то отчаяния, старался подчеркнуть положительные качества Элис. Она, по его словам, отличалась «теплотой и необычайным великодушием к самому широкому кругу людей, питая искренний интерес ко всем, без различия класса и ранга». Она «чрезмерно интересовалась математикой, включая исчисление». Однако он был слишком честным автором, чтобы закрыть глаза на ее недостатки.

«Я очень надеюсь, что вы понимаете, какая вам достанется глупая и некомпетентная жена», – написала Элис Бобу после их помолвки, и, как узнал Боб, дело было не в скромности. «Она совершенно не представляла себе, как содержать дом, – писал Энрикес, – и, так как при ней всегда состояла горничная, она практически не умела даже позаботиться о самой себе. Разумеется, она не смогла бы ни пришить пуговицу, ни собрать дорожный сундук, и, говоря по существу, ее учили очень немногому помимо того, как вести себя в обществе естественно и спонтанно, в соответствии с ее врожденной прелестью».

Она тратила огромные деньги на одежду и без ведома Боба теряла целые состояния на скачках. Она делала это через свой личный банковский счет и гоняла дворецкого к букмекеру – делать ставки. Однако в какой-то момент ее потери достигли таких размеров, что на счете уже не хватало денег, и ей пришлось в слезах признаться во всем Бобу и пообещать, что больше она поступать так никогда не будет. Она сожгла все свои конные бюллетени, кредитные карты и букмекерские коды, но потом взялась за старое и в последние годы жизни снова влезла в долги.

Элис не разделяла музыкальных склонностей Боба, и, как видно, у нее вообще не было музыкального слуха. Хотя Энрикес вновь и вновь старается подчеркнуть все ее достоинства: «чистое лицо, голубовато-серые глаза, прелестные волосы, довольно приятный голос в разговоре», он вынужден признать, что она «не была хороша собой, напротив, ее нередко называли невзрачной». Однако она была единственной дочерью богатых родителей, и Беддингтон дал понять, что ее будущий муж может рассчитывать на состояние.

Энрикес мучительно силится развеять вполне естественное подозрение, что Боб женился на ней из-за денег, но после их помолвки семьи вступили в долгие препирательства из-за брачного контракта, и дело в конце концов передали в арбитражный суд, и только потом уже стороны пришли к взаимно приемлемому согласию. Свадьба состоялась в июне 1904 года.

Многие из лично знавших Элис считали, что нарисованный Энрикесом портрет вовсе не так добр. Один из представителей Родни, который познакомился через Элис с ее мужем, сказал: «По его описанию можно подумать, что она какая-то слабоумная. Но она была неглупая, здравомыслящая и чувствительная женщина, и притом сама доброта. Вряд ли без Элис Боб добился бы такого успеха».

Было что-то трогательное в ее чувстве своей неполноценности, в постоянном ощущении, что она недостаточно хороша, недостаточно умела, недостаточно рассудительна. Несмотря на внешнюю веселость, ее мучили страхи и не отпускало предчувствие смерти, которое сбылось самым трагическим образом.

Первыми у нее родились близнецы Бернард и Хетти через десять лет после свадьбы. Еще через несколько лет родился третий ребенок – Мэтью.

Боб и Элис начинали семейную жизнь в большом доме на Сассекс-сквер возле Кенсингтон-Гарденс, который ее отец подарил им на свадьбу. Она серьезно относилась к своим обязанностям молодой хозяйки вплоть до того, что составила подробный годовой бюджет:

Дом, аренда, ремонт и т. п. £400

Хозяйство £12 в неделю 624

Доктор и т. п. 30

Праздники и т. п. 300

Жалованье слугам 100

Личные деньги Боба 400

Элис отводила себе 220 фунтов на личные расходы, но едва ли тратила так мало, а Боб – так много, 400 фунтов, так как в смысле личных расходов он был необычайно бережлив и за год мог тратить на одежду, еду и напитки меньше кого-нибудь из своих младших помощников. Элис же была настоящей мотовкой.

На самом деле у нее и не было необходимости ограничиваться своим бюджетом, ведь, не считая ее личного дохода, оклад Боба резко возрос. Через десять лет после свадьбы он зарабатывал уже 25 тысяч в год, а еще через пять лет – 40 тысяч. На этом росте отразилось и расширение «Шелл», и его быстрое продвижение по карьерной лестнице. В 1906 году он стал директором «Шелл» и Азиатской нефтяной компании. На следующий год состоялось слияние «Шелл» и «Роял датч».

В результате этого альянса были образованы две новые компании – Bataafsche в Голландии, контролировавшая производство и очищение нефти, и Англо-саксонская нефтяная компания в Лондоне, занимавшаяся транспортировкой и хранением. Азиатская нефтяная стала их совместным предприятием по сбыту. Это была сложная схема, разработанная Бобом со стороны «Шелл» и Детердингом со стороны «Роял датч». Боб остался директором «Шелл» и Азиатской, а кроме того, голландцы ввели его в правление Bataafsche и Англо-саксонской. Нельзя было более показательно отдать дань его талантам.

Детердинг, фактически руководивший объединенной группой, перенес свою штаб-квартиру в Лондон, и Боб стал его заместителем.

Детердинг был великим зачинателем, и Бобу выпало на долю воплощать его идеи в действительность, посылать корабли, назначать людей, искать средства.

Но Боб проявлял и собственную инициативу во многих направлениях. Например, во время поездки по Индии агентов компании он обнаружил, что «Стандард ойл», Бирманская нефтяная компания и «Шелл» ведут друг против друга смертельную конкуренцию. Он, как ему казалось, нашел идеальное решение: образовать совместное предприятие по сбыту между Бирманской компанией и «Шелл», примерно как Азиатская нефтяная компания, но, прежде чем выдвинуть это предложение, он запустил по всей Индии агрессивную кампанию по сбиванию цен. Через несколько месяцев Бирманская компания и «Шелл» подписали соглашение по сбыту, охватывавшее весь Индостан.

Такие соглашения, или, лучше сказать, слияния, в глазах Боба были панацеей почти для всех экономических болезней, да и не только экономических. Во время частого отсутствия Детердинга, когда тот уезжал за границу, Боб оставался командовать, и с началом Первой мировой, когда «Шелл», хотя и находившаяся под иностранным контролем, перешла в распоряжение союзников, чтобы посильно работать на победу, Детердинг посчитал благоразумным выдвинуть Боба на первый план.

Маркус Сэмюэл горел патриотизмом и, как только начались боевые действия, приказал, чтобы компания не делала прибыли на военном усилии, и отдал весь флот «Шелл», к тому времени крупнейший флот нефтевозов в мире, в распоряжение адмиралтейства по довоенным тарифам. Боб решил не наживаться на войне, но не собирался и работать себе в убыток.

«Стандард ойл», громадный американский картель Рокфеллера и конкурент «Шелл» во всех частях света, воспользовался нейтралитетом США, чтобы вытеснить «Шелл» с некоторых ее традиционных рынков. Более того, британское адмиралтейство в значительном объеме закупало ее нефть на условиях FOB[100], которую она доставляла на собственных судах, а суда эти оказались не чем иным, как танкерами, взятыми в аренду у «Шелл». Вместе с тем с «Шелл» контракты заключались в основном на условиях CIF[101], и, чтобы выполнить свои обязательства, «Шелл» вынуждена была фрахтовать другие суда по новым раздутым военным тарифам – притом что адмиралтейство пользовалось судами «Шелл» по довоенным расценкам. Они составляли 9 шиллингов 3 пенса за тонну; а новые взлетели до 20 шиллингов, и «Стандард ойл», давний враг Шелл, клала разницу себе в карман.

Были и другие схемы, не столь очевидно несправедливые, но не менее вредные для «Шелл», и из-за них Бобу пришлось вести долгую переписку, в которой он выказал себя решительным и умелым, хотя и несколько вспыльчивым, переговорщиком. В адмиралтействе на его вспышки смотрели вполне благосклонно, как на один из рисков войны, и зауважали его и в конце концов полюбили.

Когда в 1917 году США вступили в войну, правительство обратилось к Бобу за помощью в проведении переговоров по трансатлантическому соглашению. Во многом именно благодаря его усилиям был учрежден Межсоюзный нефтяной совет, который решал вопросы поставки и транспортировки, и в 1920 году за заслуги в военное время Боба сделали рыцарем.

Его величайший вклад в развитие группы «Шелл», пожалуй, состоит в том, что он убедил правление обратить внимание на «исследования продукта». До Первой мировой войны нефтяная промышленность занималась исключительно добычей горючего. Боб считал, что если найти применение продуктам, получаемым в процессе очистки нефти, это позволит снизить цены и повысить прибыли. Однако только в 1927 году правление оказало ему достаточную поддержку и выделило значительные средства на исследовательскую работу. Тогда он пригласил профессора Э.Ч. Уильямса, главу химико-технологического отделения в Университетском колледже в Лондоне, открыть исследовательскую лабораторию в Эмривилле, Калифорния, и дал ему банковский чек на то, чтобы набрать необходимых сотрудников и приобрести материалы. Так было положено начало компании «Шелл кемиклс».

В 1919 году Боб купил Кенвуд-Тауэрс, большой дом с садом на 12 акров, включая теннисный корт и бассейн. Участок прилегал к Кенвудскому поместью, у владельцев которого он арендовал еще один участок, где держал кур и несколько коров. Там, в Хайгейте, примерно в двадцати минутах от Сити, он и его семья жили в уединении и довольстве. Однако Боб не вполне удовлетворил свое стремление к деревенской жизни и в 1928 году купил Ханимид – большую ферму на холодном, обдуваемом всеми ветрами участке Эксмура. Он стал охотиться на оленей, вошел в совет района и стал ведущей фигурой местного общества. Он наслаждался новой жизнью и обстановкой и в возрасте пятидесяти одного года решил окончательно отойти от дел в Сити.

Недолго ему пришлось наслаждаться своей фермой. Едва он ушел из «Шелл», как его тут же позвали оздоровлять African and Eastern Trading Corporation – Африканско-Восточную торговую корпорацию, огромное объединение с головным офисом в Ливерпуле и крупными вложениями в Нигерии и на Золотом Берегу. Единственным ее опасным конкурентом была Niger Company – Нигерская компания, принадлежавшая фирме Lever Brothers. Боб, который, несмотря на всю свою веру в свободное предпринимательство, еще сильнее верил в картели, считал, что двум компаниям незачем и дальше конкурировать друг с другом в такое время, когда рынки повсюду сжимаются. Он предложил слить их. Нигерская компания была гораздо мельче второй, но приносила больше прибыли, и Боб предложил образовать United Africa Company – Объединенную африканскую компанию, где оба родительских концерна действовали бы как холдинги и владели каждый по 50 процентов акций. Сразу после достижения принципиальной договоренности Боб и д’Арси Купер, глава Lever Brothers, всего за семь недель проработали невероятный объем деталей. И опять гениальное коэновское внимание к деталям сослужило им неоценимую службу.

В марте 1929 года на свет появилась Объединенная африканская компания во главе с Бобом. Он пробыл на посту два года, и они оказались самыми провальными в его наполненной триумфами карьере.

Внешние обстоятельства обернулись против него. Крах на Уолл-стрит 1929 года вызвал падение цен на сырьевые материалы во всем мире, да такое, которого Боб никак не мог предвидеть. Он делал закупки в условиях упадка рынка, и это повлекло катастрофические убытки для компании.

Вскоре после того, как Боб возглавил новую компанию, он пригласил Эдварда Беддингтона и Фрэнка Сэмюэла присоединиться к нему в ее правлении. Первый был ему зятем, а другой – коллегой по совету Объединенной синагоги, и, хотя оба пользовались известностью как люди компетентные, нетрудно представить себе, какие пошли слухи после их назначения. Кроме того, он привел с собой специалиста по повышению эффективности, который разъезжал по многочисленным отделениям концерна и увольнял людей направо и налево. Как бы перспективы увольнения ни влияли на умственные способности, они явно подрывают моральное состояние, и во всей компании сложилась нервная обстановка, которую никак не успокаивала резкая и грубая манера Боба вести дела.

В августе 1929 года Lever Brothers слилась с голландской Margarine Unie, образовав компанию Unilever, и благодаря этому в правление компании пришли голландцы. Одним из них был Антон Юргенс, необычайно талантливый администратор, но холодный, безжалостный, непроницаемый человек, и его, привыкшего к голландским методам коллективного управления, не радовали единоличные полномочия Боба.

Директора компании стояли ниже Боба, а правления холдингов-основателей – выше. Первые получали от него приказы, а вторые – результаты, но текущее руководство делами он твердо держал в своих руках. Это работало в «Шелл», но не в Объединенной африканской компании, и она несла большие убытки. В феврале 1930 года Боб сел на корабль и отправился инспектировать объекты компании в Западной Африке. Вернувшись в апреле, он обнаружил, что его в буквальном смысле слова хотят свергнуть. Д’Арси и Юргенс настаивали на создании комитета, который бы надзирал за текущими делами Объединенной африканской компании. Назначенный Бобом Эдвард Беддингтон должен был стать председателем комитета с жалованьем 10 тысяч фунтов, а Боб, который получал 10 тысяч, в дальнейшем должен был получать только пять.

Боб подчинился этим унизительным условиям с необычной для него кротостью, но старые привычки умирают с трудом. Вместо того чтобы действовать через комитет, он продолжал отдавать приказы, как и раньше, в явное нарушение соглашения, которые совершенно конкретно гласили: «Ни один член комитета во время переговоров с управляющими директорами или сотрудниками не должен отдавать им распоряжений в обход комитета». Это дало Юргенсу и Куперу желанный шанс, и они попросили Боба уйти.

Это стало для него тяжелым ударом, ведь он надеялся сделать для Объединенной африканской компании то, что сделал для «Шелл», и при помощи ресурсов концерна внести существенный вклад в развитие Западной Африки.

Его дети уже выросли. Бернарда, старшего сына, мечтавшего о карьере на военно-морском флоте, послали учиться в Дартмурский военно-морской колледж, но из-за плохого зрения ему пришлось вернуться в Клифтон. Оттуда он поступит в Кембридж, и перед мысленным взором Боба уже рисовалось будущее: «Надеюсь, к тому времени, как он повзрослеет, Объединенная африканская будет стоить того, чтобы принять его в свои ряды, и если так, то он сделает себе прекрасную карьеру на всем готовом, да и, честно говоря, она лучше укладывается в мои представления об идеальном месте работы для его поколения, чем военно-морской флот».

Уход Боба из Объединенной африканской компании не лишил его средств к существованию. Он все так же оставался директором нескольких компаний в составе группы «Шелл», а также управлял Baldwin Steel Company. Unilever на прощание выписала ему громадный чек, которого Боб не вполне ожидал, и он смог сказать своей жене: «…Теперь мы сможем оплатить наши сверхналоги, не влезая в долги».

В 1935 году Боб вместе с Элис отправился в качестве официального представителя группы «Роял датч» – «Шелл» на торжественное открытие трубопровода Киркук – Хайфа, построенного Иракской нефтяной компанией. 16 января, посетив праздничные мероприятия в Хайфе, они возвращались в Иерусалим на машине и врезались в тяжелый грузовик. Боб получил серьезные травмы. Казалось, Элис пострадала не так сильно, в основном от шока. Но через несколько дней у нее началась пневмония, и 24 января она умерла. Ее похоронили на горе Скопус, глядевшей на Старый город.

«Утрата подкосила его, – писал Энрикес. – Непривычно терпимый ко всем, невиданно тихий, ласковый и мягкий с детьми, он не улыбался больше года».

Он еще найдет в жизни немало утешений. Его дочь Хетти чудом оправилась от полиомиелита и вела счастливую, вполне обычную жизнь. Она вышла за Оливера Сибэг-Монтефиоре, молодого управленца из «Шелл». Сыновья Боба выросли, и он смотрел на их жизненный путь со смесью гордости и неодобрения. Молодое поколение Родни ни в малейшей степени не испытывало склонности ограничиваться в браке исключительно еврейскими сверстниками, и многие из них переженились с христианами. Бернард, однако, нашел себе еврейскую жену – Джойс Нейтан, дочь майора Нейтана, старшего партнера в лондонской юридической фирме «Нейтан, Оппенхаймер и Вандайк», будущего министра гражданской авиации в администрации Эттли[102].

«Его переполняла радость, – позднее вспоминал покойный Эфраим Левин, служитель Новой Вест-Эндской синагоги. – Он вошел в комнату, приплясывая, и сообщил мне новость. А когда сэр Роберт приплясывает, это, скажу я вам, необычайное зрелище». Его другой сын Мэтью женился на иноверке, но, хотя это вызвало у отца некоторое огорчение и растерянность, они не стали чужими людьми.

Огорчение и растерянность легко объяснить, ведь Боб теперь стал мирским главой англоеврейского сообщества. Он к этой роли не стремился, но, как только его втянуло в дела общины, он взялся за них со своей обычной энергией, что не могло не вывести его в первые люди.

Боб по натуре был религиозным человеком, склонным к глубокому самокопанию, и часто находил в молитве источник поддержки и утешения, но видел в вере очень личное дело, нечто такое, что происходит между взрослыми людьми по согласию, в уединении, и не любил внешних проявлений религиозности. Он не соблюдал принципов кашрута, работал, охотился и играл в Шаббат, его редко видели в синагоге, и он и по образу жизни, и по вере был неизмеримо далек от Объединенной синагоги – ортодоксального религиозного заведения, которое возглавлял.

Что же он там делал? Таким вопросом задавалось все больше людей.

Его втянули туда предки. Они буквально создали Объединенную синагогу. Хотя почти всегда во главе ее стоял кто-то из Ротшильдов, хозяйничали в ней Коэны. Формально ею руководил совет из делегатов, выбранных входящими в ее состав синагогами, но фактическое руководство находилось в руках исполнительного комитета из президента, двух вицепрезидентов, почетного секретаря и двух почетных казначеев, которые должны были набираться в комитет из числа участников совета, но довольно часто приходили извне.

Боба как раз и втянули извне. В 1913 году Альберт Джессел, видный адвокат и вице-президент Объединенной синагоги, написал ему, уговаривая стать казначеем. Этот пост не так давно и без каких-то выдающихся отличий занимал его тесть Генри Беддингтон. «Я не стану распространяться о семейных узах, связывающих вас с синагогой, – писал Джессел. – То важное место, которое Объединенная синагога занимает в общине, требует, чтобы ею руководили самые талантливые люди из возможных».

Боб возразил, что он слишком занят, что ему не хватает «личной квалификации». Возможно, имел в виду, что не особенно разбирается в иудаизме, но сам факт, что он едва ли разделяет веру большинства прихожан синагоги, даже не приходил ему в голову в качестве возражения. Во всяком случае, он очень туманно представлял себе, какого рода иудаизм должна исповедовать Объединенная синагога, а даже если б и знал точно, это не могло иметь для него большого значения. По условиям объединения, главный раввин отвечал за вопросы веры и совести, тогда как почетные служители разбирались с текущими делами синагоги, зданием, недвижимостью. Или, иначе говоря, главный раввин отвечал за духовную сферу, а почетные служители – за земную. Это прекрасно работало при Ротшильдах, но, когда ее возглавил Боб, возникли некоторые трения, так как он оставил за собой право решать, что относится к духовному, а что к земному.

Был и еще один фактор. До Первой мировой еврейская община была устроена монархически. На самом верху королевское семейство – лорд Ротшильд в качестве короля и его братья и племянники в качестве принцев королевской крови. Под ними шли Монтефиоре, Мокатта, Коэны, Франклины и другие вельможи, и общине было достаточно лестно пользоваться их покровительством, чтобы и дальше оставлять свою судьбу в их руках. Потом, в 1917 году, случился мятеж из-за Декларации Бальфура, и в Объединенной синагоге тоже началось некоторое брожение. По правде говоря, даже само письмо, в котором Джессел зазывал Боба в синагогу, предупреждало его, что «почетным служащим уже не так легко вести (или тащить) за собой совет, как раньше, когда меня впервые избрали в него двадцать четыре года тому назад». В воздухе витал дух республиканства.

Кроме того, дело осложнялось столкновением характеров – проблема, возникавшая везде, где бы ни появлялся Боб.

Первым главным раввином Объединенной синагоги и по совместительству главным раввином Великобритании был доктор Натан Маркус Адлер, приятный, тихий человек, удалившийся на покой ученый, который редко отрывался от своих книг. Доктора Натана сменил его сын Герман, как будто по заказу сделанный для Родни. Он разделял их мировоззрение, симпатии и антипатии и мечтал войти в их круг, да, впрочем, и был одним из них как внук барона де Вормса, кузен первого лорда Пирбрайта и дальний родственник Ротшильдов. Это был высокомерный, исполненный чувства собственного достоинства человек изящного сложения, любивший носить спортивные гетры. Он также был компаньоном Королевского ордена Виктории, и порой, скажем на вечеринке в саду в Ламбетском дворце[103] или на какой-нибудь другой встрече прелатов, в своем черном костюме, гетрах и с орденом Виктории в виде наперсного креста рабби мало отличался от епископов. Эдуард VII называл его «мой главный раввин», и при нем Объединенная синагога казалась иудейским филиалом англиканской церкви.

И кстати, именно такого эффекта и добивалась Родня. Если бы они стремились оторвать английских евреев от традиций предков, то всем весом своего влияния поддержали бы Реформированную и Либеральную синагоги. Они были в достаточной мере англичанами, чтобы уважать древность, бережно лелеять традиции и гордиться предками и всем, за что те выступали. Они хотели, чтобы их евреи оставались евреями, но не только и не чересчур. Они также хотели, чтобы евреи были англичанами, и в Объединенной синагоге стремились синтезировать одно и другое, и это им почти удалось. Доктрина Объединенной синагоги основывалась непосредственно на галахе – Моисеевом законе, истолкованием которого традиционно занимались раввины, но вся она была пропитана англиканским духом вплоть до псевдоготического интерьера зданий. Раввины в тесных воротничках, словно собачьи ошейники, напоминали англиканских пасторов, и порой духовные лица встречались друг с другом даже на охоте.

К тому времени, когда Боб пришел в руководство Объединенной синагоги, ее англиканский дух уже прошел свой зенит, и власть получил новый главный раввин – его высокопреподобие доктор Дж. Г. Герц, который родился в Венгрии, учился в Америке, первые годы отслужил в Южной Африке, а главным раввином, между прочим, был назначен в основном благодаря рекомендации лорда Милнера.

Герца не возмущал налет англиканства в Объединенной синагоге, напротив, он им наслаждался, но противился посягательству мирян на то, что считал прерогативой раввина. Он хотел бы взять ее у Ротшильдов, но Ротшильды к тому времени довольствовались лишь тем, что давали свое имя Объединенной синагоге. Реальная власть и авторитет, как это и должно было случиться, перешли в руки Боба, а из его рук Герц не желал их получать. Ротшильды были джентльмены, а Боб, по его убеждению, не был. Герц по сути был Уэйли Коэном в облике священнослужителя. Оба суровые автократы, оба вспыльчивые и гневные, оба четко представляли себе, какую роль должен играть их соперник в Объединенной синагоге, они вступили в конфликт из-за демаркационных линий, который то протекал подспудно, то прорывался в открытую, до самой смерти Герца.

Однако в отдельные длительные периоды они прекрасно действовали в одной упряжке. В 1919 году Боб пришел к мысли, что после кровопролития и тягот войны человечество готово к религиозному возрождению, и почувствовал, что наступила пора запустить в жизнь широкое движение к традиционному иудаизму, «как памятник евреям Британской империи, павшим в бою, и как благодарность тем, кто уцелел».

Он разработал все детали, как будто готовил проспект публичной акционерной компании, и в письме к майору Лайонелу де Ротшильду, старшему партнеру банка, пригласил Ротшильдов поддержать его: «Поэтому мы обращаемся к вам и вашей династии, в которой евреи Англии и всей Британской империи издавна видели своих вождей, чтобы вы встали во главе движения, которое в качестве вечного памятника тем, кто отдал жизнь за свою родину, учредит религиозную организацию с колледжем, священством и обрядностью иудейского религиозного культа – которая продолжит еврейские и британские традиции, даст им толкование и позволит занять подобающее место в качестве непреходящей силы, облагораживающей жизни будущих поколений евреев – граждан Британской империи».

Это был совершенно неосуществимый план, но энтузиазм Боба был так заразителен, что он сумел увлечь за собой всех, к кому бы ни пришел: и Лайонела де Ротшильда, второго лорда Суэйтлинга, и Лайонела Коэна, и хахама, и даже главного раввина. Его план состоял в том, чтобы открыть «великий колледж еврейской учености» в Оксфорде или Кембридже, который бы поставлял молодых раввинов для службы в Британии и империи, одни в местных синагогах, другие на уровне региональных менеджеров – «районных раввинов», которые бы надзирали за религиозным образованием и стимулировали бы религиозную жизнь евреев всей империи.

В 1920 году Боб официально открыл сбор пожертвований – цель 1 миллион фунтов – по адресу Грейт-Сент-Хеленс, 22, где находился офис компании «Шелл». Его поддержали все видные люди общины, и все были уверены, что вскоре желающих дать деньги наберется больше, чем нужно. В итоге же собрали только 133 тысячи, большую часть благодаря личным усилиям Боба, и амбициозный план пришлось забыть. Что же пошло не так?

Начать следует с того, что религиозного возрождения, которое, как ему казалось, увидел Боб, просто не существовало. Напротив, имел место очевидный упадок религии. Боб надеялся свести все оттенки иудейского религиозного спектра в одно единое движение. К выполнению этой задачи он приступил так, будто формировал нефтяной картель. Он был находчив и энергичен, выдвигал здравые доводы, но экуменизм чужд ортодоксальному иудаизму. Чем дальше направо, тем больше разногласий, тем больше сект. Крайне правые, в то время составлявшие довольно значительную часть спектра, не чувствовали необходимости в возрождении, поскольку считали, что никакого упадка и нет. А левые, которые больше всего поддерживали план, меньше всего были готовы тратить на него собственные деньги.

Был и еще один случай, когда Боб попытался соединить разнородные элементы общины, но так же без успеха и в основном по тем же причинам.

Во времена Декларации Бальфура Клод Монтефиоре и другие представители Родни учредили Лигу британских евреев, которая, по их заявлению, скорее не поддерживала сионизм, чем противодействовала ему, однако неистово сопротивлялась самой идее еврейского национального государства. Боба пригласили влиться в их ряды, но, хотя он в какой-то мере и сочувствовал их целям, он отказался, потому что был против расколов в общине. Ведь он набил себе руку на слиянии.

Декларация Бальфура затем стала официальным курсом правительства, и тогда, несмотря на любые сомнения относительно ее последствий, Боб согласился вступить в комитет. Он пошел еще дальше и постарался расширить комитет, превратив его в объединительную структуру, которая бы выступала по вопросам Палестины от имени всех английских евреев. И снова он потерпел неудачу, так как не смог понять, какая непреодолимая пропасть отделяет Хаима Вейцмана и сионистов от Клода Монтефиоре и его лиги.

Роберту Энрикесу, к концу жизни ставшему сторонником сионизма, казалось, что в истории сионизма несправедливо отнеслись к Бобу и его единомышленникам, и особые возражения у него вызывал фрагмент из автобиографии Хаима Вейцмана, где тот назвал Боба и его круг «людьми, которые оторвались от еврейства».

Как мы знаем, Родня явным образом вовсе не оторвалась от еврейства, однако, хотели того или нет, они существовали, работали и черпали свои убеждения в другом мире. Энрикес подчеркивает глубокие и искренние религиозные чувства Боба, в то время как многие сионисты полностью отмежевались от религии, а некоторые из них, больше того, были воинственными атеистами. Но сионизм – дело личного участия, он требовал разделять чувства и общие реакции, в том числе ощущение тревоги, лежавшее в самом его истоке. Боб же мог оглянуться на пять поколений предков – английских евреев, которые обосновались и укоренились и были признаны на новой родине, и мог рассчитывать на то, что грядущие поколения будут так же уверенно жить на английской земле.

При всем том надо сказать, что Боб гораздо больше сделал для развития еврейского государства, чем самые активные, убежденные сионисты. Возникает даже подозрение, что он таки был сионистом, хотя не хотел в этом признаться. При помощи своего кузена Уолтера Коэна (отца сэра Эндрю) он создал Палестинскую корпорацию, которая положила начало целому сонму коммерческих и промышленных концернов, включая Нешерскую цементную компанию, Палестинскую пивоваренную компанию, Соединенный банк, Страховую компанию Ихуд, Палестинскую солевую компанию, Сельскохозяйственную ипотечную компанию, отель «Царь Давид». Она также помогла создать то, что сейчас является главной статьей экспорта Израиля, индустрию обработки алмазов.

В 1927 году перед лицом значительной оппозиции со стороны старших коллег по правлению «Шелл» Боб протолкнул план строительства огромного нефтеочистительного завода на Ближнем Востоке, а во время поездки в Палестину воспользовался шансом приобрести великолепный участок земли у реки Кишон в Хайфе. Завод вызвал к существованию массу вспомогательных предприятий. Благодаря этому Боб мог особенно гордиться: за один раз ему удалось сослужить службу и «Шелл», и Британской империи, и еврейству.

Затем, после Второй мировой войны, он пережил трагический период, когда в нем столкнулись две верности. Причиной этого стала палестинская политика Эрнеста Бевина[104], которая буквально отменила Декларацию Бальфура и наложила строгие ограничения на иммиграцию. Такие ограничения вводились и раньше, но теперь, в 1945 году, когда только открылась правда обо всех зверствах нацистского холокоста и когда сотни тысяч евреев застряли в лагерях для перемещенных лиц, эти ограничения казались особенно жестокими. Палестинские евреи были на грани бунта, и по всему миру евреев охватило горькое чувство, что их предали.

6 октября 1945 года главный раввин разослал телеграмму по всем синагогам, находившимся под его юрисдикцией, призывая устроить «день солидарности с выжившими европейскими евреями» и заявляя, что «евреи Англии ждут от правительства, что оно сдержит слово в отношении Палестины как единственного пристанища для тех, кто пережил чудовищные преступления нацизма».

С Бобом не посоветовались, и он тут же ответил телеграммой, которую подписали он сам как президент Объединенной синагоги и Фрэнк Сэмюэл как вице-президент, где предупреждал синагоги о том, что «последняя фраза в телеграмме главного раввина к вам… может быть неправильно понята в том смысле, будто он вовлекает политику в наши религиозные дела».

Его поступок вызывал скандал в совете Объединенной синагоги, и какое-то время казалось, что может произойти то, что уже произошло двадцатью восемью годами раньше, когда Совет представителей пошел на открытое восстание против Родни. До этого не дошло, так как Боб сделал нечто такое, что редко делал раньше: по меньшей мере частично взял свои слова назад. Он согласился встретиться с главным раввином, чтобы обсудить инцидент, и в его устах это было практически равно извинению. Встреча так и не состоялась, ибо доктор Герц вскоре после этого умер.

Некоторые нашли признаки смягчения в готовности Боба пойти на попятную, но он был не из тех, кто смягчается, да и вообще по сути с возрастом его характер только испортился. Раввин, знакомый с ним под конец его жизни, говорил, что лаял он хуже, чем кусался, но, честно говоря, лай его был и без того страшен. Подозревали, будто в душе он гордился тем, что умел наводить ужас на случайных знакомых, и если он совершал какие-то добрые поступки – а это случалось бессчетное количество раз, то специально делал это втайне, чтобы не подорвать свою репутацию людоеда. Доброту он считал едва ли не тайным пороком, говорил громогласно и расхаживал с тяжелой тростью.

При жизни Элис он часто принимал дома молодых студентов – будущих раввинов. К его приглашениям относились как к королевскому указу, и у молодых гостей они вызывали опасения, если не страх. Но, приехав, они опешивали от его обаяния, изящных манер, как будто не соответствующих его наружности, и всех его стараний сделать так, чтобы они чувствовали себя как дома. Он обладал достоинством без надменности.

Боб постоянно ощущал потребность быть полезным. В начале Второй мировой, отойдя от дел, он написал Черчиллю, с которым был довольно хорошо знаком: «Дабы сообщить вам, что я свободен и что, если вы полагаете, что я могу как-то послужить вам или стране, надеюсь, что вы за мною пошлете. Можете не сомневаться, все мое время в полном вашем распоряжении». Предложение не было принято, и, когда на следующий год Черчилль стал премьер-министром, Боб сделал новую попытку: «Я позволил себе написать вам несколько строк с тем, чтобы сообщить, что я полностью доступен и, разумеется, охотно и с радостью отвечу на любой зов».

Его снова не позвали, во всяком случае, не Черчилль, но как бы в утешение позднее лорд Вултон, министр продовольствия, обратился к нему за консультацией относительно еврейских правил питания и рациона, и таким образом до конца войны Боб фактически превратился в министра по кашруту.

Уйдя из «Шелл», Боб проводил большую часть времени в Ханимиде. Здесь, в деревне, в костюме из плотного твида среди своих коров и овец, лошадей и собак, он был счастливее всего. Он присоединился к Эксмурской оленьей охоте, и ничто не могло отвлечь его от этого увлечения. Один друг, как-то раз встречавший у него еврейский Новый год, вспоминает, как все собрались в библиотеке в красных охотничьих куртках на короткую молитву, которую провел сам Боб, а потом, после службы, хей-хо! – вперед, к собакам! Однако если Боб и не соблюдал Шаббат сам, он уважал Шаббат соседей и по воскресеньям всегда надевал торжественный воскресный костюм и отговаривал родственников и друзей, если они хотели одеться для верховой езды. Он был хороший наездник, но с его ростом и громоздкой фигурой один вид его, несущегося галопом на коне, пугал больше, чем рога матерых оленей.

Он глубоко врос в окружающие болота и холмы, и нельзя было не задаваться вопросом, почему человек с его вкусами, взглядами и прошлым тратит столько времени на еврейские дела.

Как мы говорили, прежде всего это было влияние предков. Но вмешался и другой фактор. Ротшильды теряли верховную власть, а предоставленные самим себе еврейские массы могли разрушить все то, что создали прошлые поколения Коэнов и Ротшильдов, и в итоге запятнать на доброе имя и репутацию всего сообщества. Ведь для неевреев все евреи на одно лицо.

Именно по этой причине он, несмотря на сомнения относительно идеологии и методов сионизма, Боб оказал значительную помощь делу сионизма. «…Очевидно, что теперь успех или провал еврейской национальной родины в Палестине, – писал он другу, – в громадной степени отразятся на евреях всего мира, и поэтому для всех нас чрезвычайно важно именно сейчас сделать все, что в наших силах, ради успеха».

Кроме того, он считал, что успех или провал Объединенной синагоги, вне всяких сомнений, должен сказаться на всех евреях, и в первую очередь на Родне.

В довершение всего, хотя сам Боб и не придерживался ортодоксальных убеждений, ему нравилось, когда его собратья-евреи были в достаточной степени ортодоксами, чтобы обеспечивать преемственность поколений. К традиционному иудаизму он чувствовал то, что многие англичане, живущие в благоустроенных городских квартирах, испытывают к ветхим коттеджам сельской Англии: они бы не ступили туда и ногой, но им жалко, что они исчезают.

Боб был аскетом и бережливым человеком и, если бы речь шла только о его личных потребностях, мог бы с комфортом жить на жалованье дантиста из пригорода. Он не пил и не курил, не объедался, не имел пороков, а если и имел, то по крайней мере предавался им настолько тайно, что никто о них даже не заподозрил, но ему нравились высокое положение и определенная известность. За рамками еврейского сообщества он был очередным «васанским быком»[105], если воспользоваться фразой Лабушера; а в нем он был Королем.

И наконец, дело в том, и это главная причина, что все это увлекло его – глубоко и надолго. Он любил спор, схватку, повод проявить характер, но те споры, с которыми он сталкивался в еврейском сообществе, были для него источником сильного раздражения, которое, по его собственным словам, отняло у него годы жизни. В 1930-х, например, был учрежден Центральный фонд помощи немецким евреям. Бобу не нравилось, как им управляют, но никто из его коллег не разделял его мнения. Он не привык оказываться в меньшинстве, страшно рассердился и в гневе вынесся из комнаты, словно ураган. Один из его коллег предположил, что, может быть, он переутомился и ему хорошо бы отдохнуть и «пожить как сельский помещик», Боб печально ответил: «Хотелось бы мне отдохнуть, но с Гитлером как на войне, тут не до отдыха». В его устах это было необычное признание, так как он не любил выдавать свое неравнодушие. И ко второму письму, где все так же протестовал против руководства фонда, он приложил тысячу фунтов.

После войны он, к своему ужасу, узнал, что евреев, чудесным образом спасшихся из нацистских лагерей смерти, держат в тех же лагерях для перемещенных лиц, что и тех, кто их мучил. Боб тут же накинулся на министерство иностранных дел с протестами и, не дожидаясь ответа, полетел в Германию. Там он переговорил с британскими военными властями, которые без дальнейшей волокиты организовали особые условия для перемещенных евреев.

Бывало, что во главе еврейской общины стояли и более преданные, и более активные люди, но, быть может, за исключением Мозеса Монтефиоре, ни один из них не служил ей с большей самоотверженностью и не добивался большего успеха, чем Боб.

Глава 27

Старина

Родня серьезно воспринимала свои обязанности по отношению к бедным и тратила деньги и свободное время на то, чтобы улучшить условия их жизни. Одни, как, например, Фредерик Мокатта, делали это трудом всей своей жизни, но даже он предпочитал держаться на расстоянии от опекаемых. Редко кто лично участвовал в их жизни. Лили Монтегю была одной из тех, кто всей душой погружался в социальную работу, но и она вечером возвращалась к себе в Кенсингтон, в большой дом с множеством прислуги, в мир ее матери, вдовствующей леди Суэйтлинг.

Бэзил Энрикес, основатель Оксфордского клуба Святого Георгия в Ист-Энде, самого крупного и амбициозного из еврейских поселений, не прекращал работу с наступлением вечера. Он поселился в Ист-Энде, женился на сотруднице по клубу и еще долго оставался там после того, как его бывшие протеже разъехались по более привлекательным районам.

«Бэзил стал своим», – сказал мне один из его подопечных. Это было не совсем так – никто не спутал бы Бэзила Лукаса Кихано Энрикеса ни с каким другим жителем Ист-Энда, евреем или христианином. Он был высоким – 6 футов 2 дюйма – прямым, светловолосым, розовощеким человеком с военной выправкой, выпускник Хэрроу и Оксфорда, до мозга костей франт и барин, каким и выглядел. Когда он впервые приехал в Ист-Энд, многие принимали его за христианского миссионера.

Да, у него было ощущение собственной миссии. Он хотел передать ценности своей веры, своего класса, своей Англии грубым выходцам из русских гетто.

Бэзил родился в 1890 году. Его отец, судовладелец, был видным и активным прихожанином Западной Лондонской синагоги. Его мать, внучатая племянница сэра Мозеса Монтефиоре, глубоко религиозная женщина, заботилась о том, чтобы молитвы в синагоге дополнялись молитвами и дома. Все связанное с религией для Бэзила было как мед для медведя. Он любил синагогу, псалмы, молитвы и проповеди. Еще ребенком он был помешан на Боге и видел в нем почти что члена семьи, какого-то высокопоставленного родственника. Иногда он сам сочинял проповеди и, встав перед стулом как перед кафедрой, выступал перед матерью и тетками. Ко времени поступления в Хэрроу он уже научился сдерживать свои религиозные чувства, но его письма домой все равно отчасти напоминали короткие проповеди. В Оксфорде, где изучал историю, Бэзил буквально взял на себя ответственность за синагогу. О какой-то карьере он всерьез не задумывался, да и родители отнюдь не давили на него, чтобы заставить зарабатывать себе на жизнь.

В то время было принято, чтобы юные патриции несколько месяцев или лет проводили среди лондонской бедноты, и в Южном Лондоне и Ист-Энде студентами Кембриджа и Оксфорда было создано несколько поселений. Особенно Энрикеса привлекала работа Алека Патерсона, основавшего медицинскую миссию в районе доков и складов Бермондси, и во время каникул он приехал туда пожить. Этот опыт на многое открыл ему глаза. Патерсон, позднее писал он, «дал мне почувствовать, что и я могу что-то сделать, и мне есть чему поучиться. Там я увидел по-настоящему живой христианский дух в чудесном содружестве докеров и студентов, пронизанном таким ощущением счастья и дружбы, служения и верности, что я почувствовал вызов. Разве не может иудаизм послужить таким же источником дружбы между евреями?».

Энрикес был в этом не вполне уверен и какое-то время даже склонялся к христианству. Но в конце концов философия, пример и дружба Клода Монтефиоре вернули его в еврейскую паству.

Сухой, лишенный мифологии, ритуала, национальности иудаизм Монтефиоре очень хорошо вписывался в его образ мыслей и особенно веру в социальное действие как способ молитвенного служения. Именно с поощрения Монтефиоре Бэзил какое-то время прожил в Тойнби-Холл – ист-эндском поселении, основанном каноником Барнеттом; и опять-таки с поощрения Монтефиоре он сам основал Оксфордское поселение Святого Георгия (одной частью названия оно обязано тем, что помещалось среди трущоб прихода церкви Святого Георгия на Востоке в Степни, а другой – его альма-матер Оксфорду).

С помощью Монтефиоре Бэзил сумел заручиться совместной поддержкой ведущих прихожан Западнолондонской и Либеральной синагог, которые профинансировали его планы. Он в общих чертах изобразил перед ними социальные условия прихода Святого Георгия на Востоке – густонаселенного района в окружении доков и складов, пересеченного железнодорожными путями и мостами, черного от копоти, переполненные дома на темных улицах, оборванных детей, голодные лица, бедность, невежество, убожество – и в основном его населяли евреи. Мальчики обычно бросали школу в четырнадцать лет, брались за любую черную работу, часто оставались вовсе без работы или работали не целый день и большую часть досуга тратили на улицах, «становясь добычей», если воспользоваться языком той эпохи, «всевозможных искушений и пороков».

Энрикес надеялся силами своего клуба превратить их в «хороших евреев, хороших граждан, хороших спортсменов…». Обе синагоги согласились спонсировать клуб и оказать ему всяческую поддержку.

В 1914 году Бэзил снял несколько комнат в Ист-Энде – одну для себя, другую для клуба. Мать прислала дворецкого присматривать за ним, но дворецкий через несколько дней вернулся. «Мадам, такое количество паразитов терпеть положительно невозможно». Однако Бэзил остался.

В следующем году он унаследовал небольшую сумму от брата и использовал ее на то, чтобы основать аналогичный клуб для девочек, расположенный в нескольких улицах от первого. Руководить им он поставил молодую социальную работницу по имени Роуз Лоу.

Этот брат, офицер регулярной армии, погиб под Монсом в 1914 году. Он стал одним из первых британцев, сложивших голову на Западном фронте, и Бэзил чувствовал, что должен занять его место. Однако прежде чем записаться в армию, он слил клубы для девочек и для мальчиков и как бы в окончательное завершение полного слияния женился на Роуз Лоу. И это оказалось необычайное партнерство.

Его взяли в «Буйволы» – Королевский Восточно-Кентский полк – и приписали к тяжелому подразделению пулеметных войск, чтобы пройти подготовку по овладению новым и пока еще секретным видом вооружения – танком. Он не испытывал недостатка в необходимой для этого смелости, но со своими 6 футами 2 дюймами роста плохо подходил по телосложению. Его ранили, когда он в первый же раз повел свой танк в бой в сентябре 1916 года. После этого он служил в разведке. Его имя дважды упоминали в донесениях и наградили за доблесть итальянской Серебряной медалью.

Война больше чем что-либо иное укрепила его и без того сильные религиозные чувства, и среди грязи и боли во Фландрии он находил время обращаться к Богу с такими словами: «Я верю, Господи, что наше дело правое и что мы боремся за сокрушение Зла – за Честь, Справедливость и Свободу. Внуши Вождям нашим мудрость и предвидение, чтобы они руководили войной к победному концу. Дай всем солдатам, морякам и летчикам смелость и решимость отважно и мужественно исполнять возложенный на него долг и помоги и мне внести свою долю с крепким сердцем и уверенной рукой… Даруй мир нам и всем народам. Аминь».

После войны клуб быстро разрастался, превратившись в целое поселение с синагогой, и Энрикес стал в ней светским проповедником. Его богословские взгляды, почерпнутые частью у Клода Монтефиоре и частью у Баден-Пауэлла[106], были не очень глубоки. Всю свою жизнь он обращался к Богу с полной уверенностью в том, что его слышат. И с этим он сочетал наставления, знакомые любому английскому ученику приличной школы: отстаивать правое дело, выполнять свой долг, вести честную игру. Но юношам из Степни, во всяком случае, они не казались банальными, и они воспринимали их всерьез, как воспринимали бы наставления своего раввина. Однако раввины, помимо всего прочего, получали за свои увещевания плату и были хорошо знакомой, может быть, даже слишком хорошо, частью еврейского Ист-Энда. Часто это бывали бледные личности не от мира сего, слегка согбенные, с ореолом черты оседлости, бедности и притеснения; а у Бэзила Энрикеса было все то, что восхищает мальчика в мужчине: властный вид и командирский голос, это был храбрый солдат с медалями, боевыми ранениями и историями с войны, офицер и джентльмен – и притом набожный.

Мальчики поклонялись ему как идолу и придумывали ему ласковые прозвища: Старина или Верзила. Его жену звали просто Миссис.

В 1919 году Энрикес открыл в поселении бюро консультации граждан из одного человека. Он сообщил по округе, что будет вести прием у себя в конторе ежедневно с 9 до 11 и консультировать по всем вопросам, которые только могут возникнуть у любого местного жителя. И жители уверенным ручейком потянулись к этому человеку, который вскоре приобрел репутацию местного Соломона. Одни шли к нему со своими семейными ссорами, другие – чтобы исправить блудного сына, третьи – пожаловаться на домовладельца, четвертые – на жильцов, а пятые – просто попросить помощи. И он вертелся как белка в колесе, раздавая мудрые советы, увещания, сочувствие и старую одежду.

После войны при содействии сына Маркуса Сэмюэла лорда Бирстеда он приобрел новые, более просторные помещения, которые официально открыл в 1919 году сам Клемент Эттли. Через несколько лет и в них стало слишком тесно, и Энрикес, получив пожертвование в 65 тысяч фунтов от Бернарда Бэрона, главы табачной империи «Каррерас», выкупил старую школу Совета Лондонского графства на Бернер-стрит. В 1930 году там состоялось торжественное открытие Поселения имени Бернарда Бэрона в присутствии герцога Глостера. К началу Второй мировой войны в нем было более 3 тысяч членов.

Поселение располагало спортивным залом, кружками драмы, живописи, танцев, там читались лекции и давались уроки иностранных языков; ежегодно устраивался летний лагерь, проводились концерты, которые обязательно оканчивались молитвой. Однако нет никаких сомнений в том, что главными событиями года для Энрикеса были службы в Великие святые дни – главные праздники иудаизма, которые он проводил самолично.

«Чудесный день, – заметил он после одного Йом-кипура, – пришло около тысячи человек. Полтора часа от начала до конца, идеальная благопристойность и почти невыносимое напряжение… Прочел три проповеди за день. Одну о сексе и азартных играх, другую об Ионе и третью о мире».

Кода поселение открылось, оно получило благословение тогдашнего главного раввина доктора Герца, и даже после Первой мировой преподобный Израэль Броди, сменивший доктора Герца в качестве главного раввина, сам проживал в поселении. Со временем, особенно после того, как там открылась своя синагога, ортодоксальные старейшины общины не без основания стали опасаться, что Энрикес отвлекает молодежь от традиционного иудаизма.

Изначально у него не было такого намерения. Он воспитывался в Реформированной синагоге, но его жена разделяла традиционные взгляды, да и сам Энрикес находился под глубоким влиянием примера и мировоззрения своего шурина Герберта Лоу, ортодоксального иудея, преподававшего раввинистику в Кембридже. Кроме того, он понимал, что молодые люди, с которыми он работал, происходили из ортодоксальных семей. Так, например, он побуждал старших мальчиков надевать филактерии для молитвы, хотя сам такого ритуала не соблюдал, и, не веря в кашрут, всегда старался держать в доме кошерную еду, чтобы члены клуба и их родные могли в любой момент сесть за его стол. Но у ортодоксальных евреев есть еще такая штука, как кошерное богословие, и его деиудаизированный иудаизм и импровизированное богослужение явно к нему не относились. Он, например, иногда по субботним службам зачитывал отрывки из Нового Завета. Или, если взять не такое сильное, но более частое отступление, он любил, чтобы Адон олам – песнопение, которым заканчиваются богослужения в Шаббат, – пели не на традиционную еврейскую мелодию, а на мотив школьной песни «Сорок лет подряд».

Поначалу вызванное всем этим смутное недовольство умерялось благоговением, с которым к нему относились в Ист-Энде, и вообще восхищением им как человеком и его трудом в более широких кругах. Со временем, однако, поднялся разгневанный ропот, который только усиливался из-за антисионистских взглядов Энрикеса.

После Декларации Бальфура Родня более или менее смирилась и прекратила борьбу, и отдельные ее элементы, всеми силами отрекаясь от каких-либо связей с сионизмом, тем не менее участвовали в экономическом развитии Палестины. Но Энрикес так и не сложил оружия. Он считал, что сионизм слишком глубоко укоренился в Ист-Энде, где разрастались группы молодых сионистов, и боялся, что они так или иначе подорвут лояльность еврейской молодежи к Британии.

В 1943 году послевоенные планы на Палестину были пересмотрены, и сионисты вновь потребовали создать еврейское государство, призывая Британию исполнить данные в Декларации Бальфура обязательства. Энрикес воспользовался этим поводом, чтобы вновь повести борьбу против сионизма, и вместе с сэром Джеком Брюнелем Коэном образовал Еврейское общество, во многом родственное созданной в 1917 году Лиге британских евреев. Лига, по крайней мере, привлекла к себе большую часть ведущих представителей Родни. Общество же Энрикеса оказалось намного более скромным делом. События в Европе после прихода к власти Гитлера поставили крест на вере в то, что «прогресс» со временем улучшит положение евреев в мире, и, хотя Родня продолжала с опасением относиться к идее еврейского государства, мало кто мог предложить лучшее решение еврейского вопроса. Энрикес и Коэн, однако, высоко держали флаг своего общества вплоть до создания Израиля, да и после того не могли удержаться от недовольного ропота.

В 1948 году Энрикес ушел из попечителей поселения. Он занимал этот пост тридцать три года и был свидетелем того, как его клуб превратился из горстки подростков в уникальную социальную структуру на службе у всего Ист-Энда. За время войны характер района изменился. Он был разрушен бомбардировкой, и теперь на руинах былых трущоб поднимались большие муниципальные дома. Большинство евреев и многие еврейские религиозные заведения переехали, а оставшиеся по большей части не были особо набожными. Они не испытывали потребности в том роде нравственного руководства, которое могли дать им на Бернер-стрит. Повзрослевшие мальчики из поселения по вечерам в выходные порой приезжали на своих машинах из городских пригородов, чтобы встретиться с друзьями и поболтать о старых временах, но молодежи становилось все меньше. Золотые дни ист-эндского поселения прошли.

Энрикес много лет был председателем Ист-эндского ювенального суда и принес с собой воображение и проницательность, которые отличали его и в поселении. Суд заседал в Тойнби-Холл, и он изо всех сил старался смягчить атмосферу запугивания, обычно окружающую судебное производство. Он всегда начинал день с молитвы и сидел за узким столом лицом к лицу с ребенком и его родителями и старался обращаться к ним как друг семьи. Он отнюдь не попустительствовал юным правонарушителям. Но в то же время ему казалось, что сам факт, что они попали в суд, отчасти объясняется недостаточной заботой со стороны людей его класса. Он посещал мальчиков в Борстале и следил за их судьбой после освобождения. Он старался, чтобы вынесенные им приговоры служили не столько для наказания, сколько для исправления.

Он и его жена постоянно вели войну с собственниками развлекательных аркад и дансингов, которые, как считал Энрикес, своим блеском вовлекают в порок. В 1950-х годах он с ужасом взирал на то, как по всему Ист-Энду рядом с магазинами, продающими табак и сладости, появились торговые автоматы с контрацептивами. Вместе с леди Синтией Колвилл, тоже членом суда Восточного Лондона, он запустил против них кампанию, настойчиво обращался в прессу, парламент и министерство внутренних дел, и в скором времени автоматы убрали.

Его также волновало большое число молодых мужчин, которые зарабатывали проституцией в лондонском Вест-Энде, и он много ночей провел в районе Пикадилли, разговаривая с юношами и оценивая для себя серьезность проблемы. Действия, подобные мерам Гладстона по «спасению» падших женщин[107], легко истолковать неправильно, но Энрикес был непоколебим. Те, кто знал его, верил он, не могут неверно понять его усилия; а остальные не имеют значения. Он так умел реабилитировать юношей, списанных со счетов как совершенно неисправимые, что его суд сделался местом паломничества для социальных работников со всего Лондона. В 1948 году принцесса Маргарет посетила заседание суда, а затем пообедала с Энрикесом в поселении. Он ушел в отставку в 1955 году и получил рыцарское звание в награду за труд на благо молодежи.

К тому времени его здоровье внушало большие опасения. Он страдал диабетом, что делало его вспыльчивым и раздражительным. Потом, в 1956 году, у него обнаружили рак, и он стал спокойно готовиться к смерти. Хирурги решили провести операцию, и Энрикес, к большому своему удивлению – в его реакции чувствуется даже какая-то досада, – выжил. Он умер четыре года спустя от сердечного приступа.

Мало кто из евреев этого века имел такое влияние на молодежь, как Бэзил Энрикес, правда, не все убеждены, что его влияние было всецело благотворным. Сэр Израэль Броди, бывший главный раввин, удалившийся на покой, который во времена ученичества служил на Бернер-стрит, указывал на то, что стекавшиеся в поселение мальчики отнюдь не были юными безбожниками. В большинстве своем, как это прекрасно знал и сам Энрикес, они происходили из религиозных семей, и, таким образом, он не внушал религиозных чувств тем, у кого их не было, а просто заменял один вид иудаизма – и, на взгляд сэра Израэля Броди, более правильный и долговечный – на другой.

Сэр Израэль в 1920-х годах жил в Святом Георгии. Доктор Андре Унгар, в настоящее время раввин в США, жил там в конце 1950-х. Сэр Бэзил к тому времени уже десять лет как удалился от дел, но, сняв с себя обязанность по текущему руководству поселением, он не смог бросить синагоги и проповеди.

Как-то раз две субботы подряд они один после другого проповедовали на одну и ту же тему, но пришли к диаметрально противоположным выводам. Богу, заявил сэр Бэзил, – а говоря о Всемогущем, он производил такое впечатление, будто недавно имел с ним личную беседу, – Богу, заявил он, ему совершенно до лампочки, на каком языке молится человек: на иврите, английском или китайском. Не язык имеет значение, а мысли. А если это так, добавил Ун-гар в своей проповеди, почему бы не молиться на иврите, ведь это еще сильнее объединяет и упрочает еврейский народ, так зачем же отказываться от иврита ради английского?

Последовала болезненная конфронтация – конечно, не в самой синагоге, а в квартире сэра Бэзила на следующий день.

– Рабби, – сказал он, с трудом сдерживая гнев, – вы что же, бросаете мне вызов?

Унгар объяснил, что просто говорит правду так, как он ее видит.

Кто-нибудь из родственников сэра Бэзила побоевитее мог бы вызвать рабби Унгара на дуэль, но вместо этого его позвали вниз, пройтись по продуваемому сквозняком коридору в синагогу. Там сэр Бэзил раскрыл ковчег и встал рядом с Унгаром перед свитками Закона.

– По-моему, в такой момент нам нужен Божий совет, – сказал он и, закрыв глаза, горячо и долго молился по-английски.

Закончив, он открыл глаза, улыбнулся, пожал Унгару руку, закрыл ковчег, и они поднялись вверх вместе, беседуя о Перголези и Бахе.

Англия и все английское были чрезвычайно важны для Энрикеса. Когда доктор Унгар, венгр, признался, что не испытывает большой любви ни к Венгрии, ни к Англии, ни вообще к какой-то отдельной стране, Энрикес недоверчиво прищурился.

– Но патриотизм, – сказал он с болью в голосе, – патриотизм – это же благороднейшее чувство. Я просто не понимаю, как человек может чувствовать себя полным без него. Это одна из самых ценных вещей в моей жизни.

Его «британство» в самом деле было одной из причин, почему он так настаивал на том, что молиться нужно по-английски, а не на иврите. Не то чтобы он по-настоящему верил – хотя, возможно, и вправду верил, – что Бог англичанин, но ему нравилось думать, что язык Шекспира и Мильтона – самый уместный для того, чтобы обращаться к Творцу.

Как вспоминал доктор Унгар, он был «чертовски хороший проповедник»: «В его красноречии был огонь, напряжение в паузах, сила в недомолвках. Не надо ставить ему в вину то, что он по сути повторял одну и ту же дюжину проповедей раз за разом; многие профессионалы справляются ничуть не лучше».

В основном он обращался с увещеваниями. Он ненавидел притворство, двуличие, корыстолюбие, похоть – особенно похоть, и шипел на шипящих звуках, словно спустившая шина. При составлении речей он черпал вдохновение из чрезвычайно глубокого знания английской литературы и истории, стараясь расцветить свой язык и наглядно проиллюстрировать доводы. Из еврейской литературы и истории он черпал не так много, ибо плохо разбирался и в той и в другой. Еврейскую философию и закон он почти не знал, но верил, что убеждения важнее знания, и эта уверенность придавала силу его словам.

Но проповеди редко движут миром, а Энрикесу все-таки удалось сдвинуть его и коренным образом повлиять на жизни и судьбы сотен, может быть, тысяч молодых мужчин и женщин. Как мы говорили, ортодоксы смотрели на это с некоторым опасением по причине его либеральных взглядов, но к 1930-м годам, когда его влияние достигло своего пика, религиозные традиции и правила, привезенные с собой иммигрантами, уже успели атрофироваться. На большей части еврейского Ист-Энда отчасти как реакция на фашизм побеждали крайне левые взгляды в сочетании с воинствующим атеизмом, и Энрикес помог сохранить для веры тысячи молодых людей, которые иначе наверняка были бы потеряны для нее.

Как же он это сделал? Во-первых, дело в самой его личности. Как мы говорили, это был высокий, светловолосый полубог, герой, солдат, мужчина из тех, кого обожают все школьники, но без типичной для религиозного человека отстраненности, и в каком-то смысле он так и не повзрослел. Поглядите на его фотографии в летних лагерях – в шортах, гольфах и ботинках, с ясным лицом, горячий, готовый к веселью – мальчишка среди мальчишек.

Он по своей сути оставался вечным бойскаутом в своей любви к спортсменам и спорту, к честной игре, в выполнении своего долга (а в его случае и больше того) перед другими, пении вокруг костра, духе игры и простой, без всяких усложнений, приличной, теплой, юношеской фамильярности. Он еще долго после того, как ушел на покой, приходил в поселение и никак не мог расстаться ни с мальчиками, ни с самим этим местом.

Точно так же можно объяснить и его успех как мирового судьи. Это был мальчик, который разбирал плохое поведение других мальчиков, и, хотя между их детством и его собственным лежит неизмеримая пропасть, он прожил в Ист-Энде достаточно долго, чтобы своими глазами увидеть, что делает бедность, и понять, что заставило их пойти по кривой дорожке и как можно помочь им вернуться на прямой путь.

То, что он происходил из богатой семьи, не мешало ему в суде, а в поселении стало огромным преимуществом. Большинство его подопечных происходили из иммигрантских семей, а евреи из Польши и России взирали на молодых еврейских аристократов, которые оказывались в их среде, чуть ли не теряя дар речь от благоговения. В Восточной Европе еврейских аристократов было немного, и очень немногие из них оставались иудеями. Считалось само собой разумеющимся, что для того, чтобы добиться успеха в жизни, надо отказаться от веры, и, если успешный еврей оставался евреем, да еще и жил среди них, они просто не могли поверить своим глазам. Именно поэтому, как мы говорили, еврейские массы считали сэра Мозеса Монтефиоре кем-то вроде исполняющего обязанности мессии. Но даже и сэра Мозеса они видели только мельком и хранили о нем память. Энрикес же пришел жить вместе с ними, работать вместе с ними, быть рядом.

Но за всем этим стояла его простая, незамутненная порядочность. У него случались приступы гнева, к концу жизни все более частые, он мог быть высокомерным, властным, тщеславным, но никогда настолько, чтобы это скрыло реальность присущей ему порядочности. Он был самым целомудренным из мужчин и, можно сказать, принес обет бедности, по крайней мере для человека с его происхождением. Он унаследовал мелкие и крупные суммы от разных родственников, но почти не тратил их на себя и жену. Их небольшая квартирка над поселением Бернарда Бэрона была примерно такой же, как стандартное 4-процентное жилье, которое предоставлялось в округе беднякам. И если их квартира смотрелась повеселее благодаря их личным вещам, то в непосредственном окружении царило беспросветное убожество, и улица была узкой и грязной. Они жили в вечных сумерках, теснимые со всех сторон. Миссис Леопольд де Ротшильд, восхищаясь Энрикесом и его женой, содрогалась при одной мысли об их квартире и отдала в их распоряжение «коттедж» – фактически просторный сельский дом – у себя в поместье возле Лейтон-Баззарда. Иногда они проводили там выходные, но и этот коттедж вряд ли служил им личным убежищем, так как он играл роль своего рода санатория и дома отдыха для членов поселения.

Влияние Энрикеса ослабело с концом 1930-х. Его мальчики в основном были рождены уже в Англии, и ни они, ни их родители уже не приходили в такое благоговение при виде высокого английского милорда, а после прихода к власти Гитлера его ярый антисионизм заставил многих прежних сторонников отвернуться от него.

Потом пришла война с бомбардировками, и, когда дым рассеялся, Ист-Энда, которым он правил, уже не осталось, как, впрочем, и Англии, которую он любил и где он помог обосноваться нескольким поколениям переселенцев.

Сейчас его легенду хранит вдова, которая тоже играла во всем этом важную роль, может быть, более важную, чем она готова признать.

Роуз Энрикес происходила из старинной семьи евреев-ученых. Ее брат, покойный Герберт Лоу, преподавал раввинистику в Кембридже. Ее дед доктор Л. Лоу был секретарем сэра Мозеса Монтефиоре, его спутником в путешествиях и, увы, совсем неумелым Босуэллом. Она была медсестрой в больнице Мейда-Вейл, когда познакомилась с Энрикесом.

У нее было такое же сильное, как и у него, сознание общественного долга, такое же полное самоотречение, такое же глубокое религиозное чувство, порядочность и готовность веселиться. Она была матроной и матерью для всех – не тем стереотипом любвеобильной еврейской мамы, но ее имя сразу же приходило на ум человеку, если он оказывался в беде. Она ухаживала за больными, обряжала мертвых, бдела рядом с ними, и не только потому, что того требовал еврейский ритуал, но потому, что крысы погрызут тело, если оставить его без присмотра. Не было таких паразитов, которые не донимали бы ее за годы жизни в Ист-Энде, не просто стаи блох, а непроглядные кучи, кишащие со всех сторон, словно движущиеся обои. Она разделяла с бедными все их невзгоды, и сегодня, в восемьдесят лет, полуослепшая, если она слышит, что у кого-то беда, обязательно спустится с зонтиком в руке, как будто чтобы лично броситься на помощь. Некоторые считают, что своим успехом Бэзил Энрикес в первую очередь обязан Роуз.

«Какая необыкновенно способная и замечательная женщина, – как-то благоговейно заметил Клод Монтефиоре, – ей все под силу».

Леди Энрикес не краснеет от таких заявлений. Она ненавидит ложь во всем, даже ложную скромность, но отвергает любые намеки на то, что личный вклад ее мужа в благополучие Ист-Энда был не так велик.

Ей казалось, что он заключает в себе нечто божественное, и если он и не находился в непосредственном общении с Богом, то наверняка был им вдохновлен. Однако в то же время Зайчик, как он называл жену, обладала определенной тонкой способностью одерживать над ним верх, что по временам выводило его из себя. «Зайчик, ради бога, оставь же меня в покое!» Но за вспышкой следовало горькое чувство вины и просьбы о прощении, ибо он ненавидел свои приступы гнева, а они случались нередко в его последние печальные, омраченные болью годы.

Леди Энрикес по-прежнему живет в тесной квартирке с низкими потолками, где они с Бэзилом провели свои самые счастливые годы, и теперь она превратилась в настоящий музей ее мужа: повсюду его книги, бумаги (он хранил копии всех написанных писем), мебель, медали и награды, сборник проповедей, обрезки волос после его первой стрижки. Со всех сторон он глядит со своих фотографий: вот Бэзил в армии, вот Бэзил с королевой, Бэзил с мальчиками, Бэзил в день свадьбы. Среди них выделяется большая картина в ярких красках: торжественные похороны, его гроб водружен на подмостки, а вокруг целое море цветов и венков. Он умер 2 декабря 1961 года.

За несколько лет до того, когда у него обнаружили рак, он думал, что конец его уже близок. «Я был готов к смерти, – писал он, – и ничуть не боялся». К своему последнему дню он подошел все с тем же спокойным смирением. Более того, само его хладнокровие внушало мысль, что он еще надеялся на выздоровление.

За долгие годы работы в поселении Бэзил вовлек в участие многих представителей Родни, включая Синди Франклина, Бена Мокатту, Филипа Уэйли и Уолтера Сэмюэла.

В частности, Франклин, хотя и состоя партнером в «Сэмюэл Монтегю и Кº», проводил едва ли не большую часть времени в поселении и, как Энрикес, фактически жил там. Будучи холостяком, он даже не пользовался привилегией отдельной квартиры, а поселился в холодной комнате, окно которой выходило на еще более холодный и неприглядный закоулок. Как и Энрикес, он получал удовольствие, которое обычно приносит семейная жизнь, от общения с мальчиками и, как и тот, был особенно близок со своей матерью.

Как-то раз, когда Франклину было уже за семьдесят, он лежал в больнице тяжелобольной, и в палату вошла медсестра со снотворным и стаканом воды.

– О, я сейчас не могу это принять, – сказал он, – мама может прийти в любую минуту.

– Ваша мама?

– Она вот-вот придет.

Медсестра печально кивнула, явно считая, что пациент бредит, но твердо стояла на своем, и больной принял таблетку и заснул. Через минуту в палату вплыла его мать Генриетта Франклин, которой тогда шел девяносто шестой год.

Также в окружение Бэзила входил его племянник Роберт Энрикес, бледный, небольшого роста и нездорового вида юноша, выпускник школы в Рагби.

Да, это та самая школа в Рагби, которая фигурирует в «Школьных годах Тома Брауна»[108] (написанных около 1857 года), и, когда Роберт поступил туда через некоторое время после Первой мировой, обстановка почти не изменилась. Ему на собственной шкуре довелось испытать всю травлю, мучения и строгость, о которых он читал в книге.

Роберт происходил из богатой семьи средне-высшего класса. Его отец, по профессии барристер, никогда не имел практики. В те дни вовсе не считалось зазорным ничего не делать, и старший Энрикес блаженно этим и занимался. Он охотился, рыбачил, много ездил верхом по своему обширному поместью в Котсволде – настоящий помещик.

Мать Роберта была из клана Беддингтонов (ее дед, урожденный Хиам Леопольд Мозес, был брокером на бирже, и, по слухам, в тот день, когда он официально сменил фамилию на Беддингтон, через все здание биржи растянули огромную надпись: «И сказал Господь Мозесу [Моисею]: доброе утро, Беддингтон»). Подобно Энрикесам, Беддингтоны нажили достаточно богатств, чтобы превратиться в поместное дворянство, и Роберт, отпрыск двух этих семейств, укоренившихся таким образом на английской почве, должен был чувствовать себя англичанином не меньше, чем коренные жители Котсволда. Но в нем вечно было что-то от чужака. Позднее он не мог сказать, то ли это было следствием того ада, через который он прошел в школе, то ли ему пришлось пройти через ад в школе, потому что он казался настолько чужим.

Ему редко давали забыть о своем еврействе. Его предки прожили в Англии уже почти три века, но на то, чтобы добиться принятия, особенно в привилегированной школе, видимо, нужно еще больше времени. В Рагби его травили, во всяком случае, он так чувствовал, и главным его мучителем был мальчик по фамилии Коннели – тоже из евреев, его родители неплохо разбогатели на войне и сменили фамилию и религию, чтобы соответствовать изменившемуся положению. Позднее Роберт вспоминал этот период жизни в отрывке из автобиографии, написанном от третьего лица, где он выступает под именем Лоренса Ламего.

Коннели был старостой в старших классах, и само присутствие Ламего выводило его из себя: «Ты же признаешь, что ты еврей, Ламего. Ты грязный, Ламего, мы и сами все это видим. Иными словами, Ламего, ты – грязный еврей!»

Такие стычки обычно происходили в школьной душевой. По полу комнаты стелется пар, лампочки без абажуров за тусклой пеленой, словно уличные фонари в городском тумане, воздух наполнен потом, кафельный пол мокрый и скользкий. У Лоренса тщедушное, недоразвитое голое тело, в то время без каких-либо признаков взросления, хотя ему уже миновало четырнадцать лет, явно представляющее собой малоприятное зрелище. Он стоял точно в трансе, не сводя взгляда с волосатого лобка Коннери, и все его чувства как бы одеревенели…

– Так ты согласен, Ламего? Ну? Так он… не желает разговаривать. Пощекочите его кто-нибудь.

Бартлет или Фаулер, Ламберт, Мур, Джексон, Фримен или Баркер брал свое полотенце, вытягивал его, мочил один конец в луже на полу и хлестал, словно кнутом, по ягодицам Лоренса. Потом по очереди подходили другие. Если было нужно, кто-нибудь толкал Лоренса ногой, чтобы развернуть мишенью в нужную сторону. К тому времени Лоренс уже всхлипывал… плакал… хватал ртом воздух.

– Ну, Ламего, ты зачем жульничаешь? Ты жульничаешь, так ведь, так ведь? Так ведь? Ты не можешь не жульничать, ты же еврей, так? Ты же не будешь этого отрицать, а, Ламего? Не можешь, так ведь? Я разве не велел тебе в четверг, чтоб ты нашел слово «еврей» в Оксфордском словаре? Велел? Разве я не говорил тебе, что в словаре черным по белому написано, что еврей – значит жулик. Значит, ты жулик, так? Ну почему, почему, Ламего, почему ты жульничаешь? Ой, да ради бога, взгрейте этого придурка, меня от него тошнит.

И издевательства продолжались. Еврей или не еврей, Ламего ходил на службу в часовню вместе с остальными учениками, но крик боли, который он возносил к небесам, не найдешь в книге обычных молитв: «Господь Бог Израилев, помоги твоему народу и особенно мне победить врагов, и особенно Коннели».

Унижения и муки продолжались недолго, но до конца своих дней Энрикес нес на себе их бремя, и его обуяла уверенность в том, что он омерзительный трус. Это породило в нем терзающее чувство неполноценности, доходившее до ненависти к самому себе. Все это можно почувствовать в первом же абзаце его автобиографии: «В разные времена, в разные периоды жизни я оказывался настолько жалким неудачником в разных областях, так глубоко погружался в липкий грех жалости к самому себе и позволял себе страдать так непереносимо, что не в состоянии писать о подведших к этому событиях автобиографически. Я вынужден рассказывать о них как романист, который – и это же я сам – по большей части не любит своего героя». И в последнем абзаце: «Он терял силы, гоняясь за храбростью, убегая от трусости, пытаясь изгнать стыд – чувство, которого никогда не мог оправдать…»

И именно это бегство от трусости в конце концов довело его, самого невоинственного из людей, до службы в регулярной армии. Роберта взяли в Королевскую артиллерию, и из него вышел чрезвычайно компетентный офицер. После отставки в 1933 году он вступил в Территориальное ополчение и был мобилизован в начале Второй мировой войны в качестве артиллерийского офицера. На следующий год он добровольно записался в десантные войска, дослужился до майора и стал начальником штаба в бригаде спецслужбы, организовывавшей высадку в оккупированной врагом Европе. На следующий год его перевели в штаб Объединенных операций под начало адмирала флота лорда Луиса Маунтбаттена, а затем в штаб генерала Эйзенхауэра в Лондоне. Он участвовал в организации десантов в Северной Африке, высадился на берег вместе с первыми десантными войсками в Федале и получил американскую Серебряную звезду за участие в этой операции. Он сопровождал 7-ю армию США на протяжении всей кампании в качестве старшего штабного офицера от британской армии при генерале Паттоне, а в 1943 году участвовал в высадке на Сицилии. Это были самые одухотворяющие годы его жизни. Его постоянное самокопание «кто я, что я, что я делаю» прекратилось. Наконец, как он писал в автобиографии, у него появилось чувство полной жизни: «Был один период, когда Лоренс Ламего соответствовал тем своим стандартам, которые были для него бременем и мукой. Естественно, это было во время войны, когда солдат освобождался от многих моральных обязанностей человека, когда от него требовались только интеллектуальная компетентность, физическая храбрость и выдержка».

Был и еще один период в его жизни, когда его окрыляло это чувство возбуждающей радости.

Энрикес был одаренным писателем, и его первый роман «Без оружия, без доспехов», написанный незадолго до войны, получил приз за лучший британский дебют. Все военные годы он ездил с записной книжкой в рюкзаке и делал подробные записи, которые позднее вошли в его книги.

«Путь домой», увидевший свет вскоре после войны, был распродан в первый же день после публикации. Еще один роман «Через долину» получил престижный приз памяти Джеймса Тейта Блэка. Его седьмой и последний роман «Командир» был опубликован посмертно. Он повествовал о формировании десантного отряда и охватывал период в двенадцать месяцев после Дюнкерка. Командиром был капитан Лоренс Ламего, иначе говоря, сам Энрикес, и рассказ в большой степени носит автобиографический характер.

Хотя этот роман Энрикеса, пожалуй, наименее удачен, он показывает, как новый решительный, динамичный, уверенный в себе Ламего сменяет вечно колеблющегося, терзающегося, кусающего ногти юношу из автобиографии. Однако нельзя не задуматься о том, не является ли такой автопортрет чистой фантазией.

В 1943 году Энрикес дослужился до полковника и стал главным военным планировщиком в штабе Объединенных операций. Тогда ему было тридцать восемь, а такие звания и ответственные должности, как правило, не дают бесхребетным нытикам даже в чрезвычайных условиях войны. После Сицилийской кампании Энрикес служил во Франции, Бельгии, Голландии. Его храбрость и стойкость с честью прошли все испытания, и он не обнаружил недостатка ни в первой, ни во второй.

Он считал себя и неудавшимся писателем. Помимо романов, он написал две примечательные биографии, одну о сэре Роберте Уэйли Коэне, вторую – труд монументального масштаба и сложности – о Маркусе Сэмюэле, основателе «Шелл». Кроме того, из-под его пера вышли книга путешествий, коллекция эссе о Котсволде, история Суэцкого кризиса, ставшая бестселлером.

Скажем без обиняков: Энрикес – это не Диккенс, но пишет он лаконично, ясно и ярко и всегда прекрасно владеет материалом, так что, даже когда он описывает хаос сорванной военной операции, читатель не теряет нить повествования. Его персонажи – прекрасно выписанные, настоящие, живые люди, не всегда, может быть, приятные, но неизменно интересные. Они – дело рук и ума опытного творца и художника, и, если бы он хотел полностью посвятить себя литературе, нет никаких сомнений в том, что его сочинения принесли бы ему значительный доход.

Как и многие полковники у себя в округе, он был местным «васанским быком», членом местного приходского совета, президентом местного крикетного клуба, завсегдатаем местных рынков и ярмарок, скачек и охотничьих балов. Это не был солдафон с красным лицом и бычьей шеей. По его виду сразу можно было сказать, что это человек культурный и утонченный, но в остальном он в своем твидовом костюме, видавшей виды шляпе, вечных коричневых водонепроницаемых башмаках, куртке, непроницаемой для колючек, он был такой же частью местной округи, как желтоватый котсволдский камень. Однако иногда по приближении Шаббата он вдруг вспоминал, что он еврей. А такое, как рассказывает его дочь в трогательном биографическом фрагменте, бывало нечасто: «Отец мой был очень либеральным иудеем и, хотя считал важным долгом участвовать в жизни английских евреев… редко ходил в синагогу или навязывал эту обязанность родным. Сыновьям он неопределенно советовал выучить иврит, и примерно раза два в год в его доме в котсволдской глубинке случался непривычный и несколько смешной эмоциональный всплеск, когда в пятницу вечером зажигались свечи и внезапно доставались на свет покрытые пылью молитвенники».

Роберт не мог назвать себя ни верующим, ни неверующим, но все же он верил в преемственность. Этой веры и глубокой гордости за предков было достаточно, чтобы он принимал активное участие в жизни общины. Он был вицепрезидентом Реформированной синагоги, вице-президентом Ассоциации еврейской молодежи, членом совета Ассоциации английских евреев, но что выделяло его из остальных членов касты и особенно из потомков сефардов, которые некоторое время назад поддерживали еврейскую организацию его дяди, так это то, что он был не просто сионистом, а страстным сионистом.

Он пришел к сионизму довольно поздно, и туда его привело не религиозное чувство или сознание еврейской истории, а восхищение израильской армией, ее боевыми достижениями, а также блицкриг на Синае 1956 года, который он описал в своей «Сотне часов до Суэца». Глядя на израильскую армию, ее смелость, воинственность и гениальную способность к импровизации, он не только вновь пережил свои лучшие дни, он наконец-то примирился с чем-то в самом себе.

Вопреки всей гордости за предков, Энрикес довольно неоднозначно относился к своему еврейству. Это можно увидеть в том, как он описывает кучку ортодоксальных иудеев, замеченных им в кипрском аэропорту: «Трое новоприбывших не делали честь человечеству… Это были молодые мужчины с нездоровым блеском прозрачной кожи своих заросших бородами лиц, с грязными колечками волос и в странной одежде… Словно три злобных черных создания, больше похожие на хищных птиц, чем на зверей, кивая меховыми шапками куда-то в центр своего кружка, их сила как шутка, понятная только своим».

Его отвращение к этим «трем упырям», как он назвал их, могло иметь источником ненависть к ортодоксальному, но, возможно, сам факт, что он еврей, вызывал в нем ощущение неполноценности, мучившее его на протяжении такой большой части его жизни, и страх, что ему не хватит смелости или выдержки. Еврейская история для тех, кто не разбирается в ней глубоко, представляет собой одно долгое, сплошное мученичество, и уже при своей жизни Энрикес видел, как волна за волной прибывают беженцы, белые от ужаса, мечущиеся туда и сюда, беспомощные, беззащитные, гонимые в своем бегстве. Именно такими видели себя многие евреи до появления Израиля, и эта картина весьма напоминает портрет Ламего кисти Энрикеса.

И вдруг она изменилась. Успехов в войне 1948 года Израиль добивался методично, без спешки и драматизма. Но Синайская кампания 1956 года сверкнула как молния. В считаные дни египтяне были разбиты, и Израиль стоял у канала. В тот момент Энрикесу, наверное, казалось, что его молитва в школьной часовне в Рагби, «Господь Бог Израилев, помоги твоему народу.», наконец-то услышана и Ламего отомщен.

Глава 28

Последнее поколение?

Газеты были согласны, что это блестящий выбор, но не могли согласиться в своей характеристике его личности.

В октябре 1970 года премьер-министр Эдвард Хит учредил так называемый Центральный орган повышения эффективности – комиссию специальных советников, который анализировал и оценивал курс, рекомендованный кабинету министерствами, и поставил во главе лорда Ротшильда.

Имя было известное, а человек – нет, поскольку Натаниэль Майер Виктор, третий лорд Ротшильд, чурается постороннего внимания, как отшельник. Репортер «Санди таймс», который пытался разузнать о нем хоть что-нибудь, не нашел ничего особенного: «Если расспросить о Викторе Ротшильде его друзей, они дают ему очень разные оценки: гений, олух, ученый-одиночка, светский человек, озлобленный неудачник, пережиток старого Блумсбери, ярый перфекционист, персонаж из плохого романа Скотта Фитцджеральда и невероятно способный организатор. Однако все они соглашаются в том, что учетверенный вес его имени, происхождения, денег и ума делает его одной из самых сложных личностей современного мира».

Он унаследовал от деда долю его грубости, вошедшей в поговорку, но может быть и необычайно обходительным. Пожалуй, он больше уважает людей с характером, нежели с положением. Как-то раз один редактор попробовал встретиться с ним, не предупредив заранее, но получил от ворот поворот, однако молодых журналистов он принимал с теплом и добродушием. Он переменчив и непредсказуем. Ричард Кроссмен, бывший министр кабинета, несколько раз встречавшийся с ним, заметил в газете «Нью стейтсмен»: «Уговорив Виктора Ротшильда уйти из „Шелл” и возглавить свой новый мозговой трест, Тед Хит тем самым воспользовался опасным советом и посадил, так сказать, „тигра в танк”. Это новый вид воина из Уайтхолла, сочетающий в себе выдающиеся научные заслуги и энергию управленца с диалектической бесовщиной, которая при всякой встрече (почти) лишает меня дара речи. Это Линдеман и Балог[109] в одном флаконе, притом усиленные налетом сардонического магнатства. Фурии, разбуженные „профессором” при Черчилле и Томасом Балогом во время его пребывания в кресле премьер-министра, – это ничто по сравнению с теми скандалами, которые, вне всяких сомнений, разразятся, как только лорд Ротшильд всерьез возьмется за дело под защитой секретариата сэра Берка Тренда. Я поздравляю премьер-министра с этим в высшей степени рискованным назначением».

Лорд Ротшильд в свои шестьдесят – крепкий и энергичный, но довольно нервный человек с круглым, несколько пухловатым, но все же красивым лицом. У него драчливый подбородок, который выглядит небритым, даже когда побрит. Он нетерпелив, плохо переносит глупцов и большинство людей считает глупцами, пока они не докажут обратного. Это способно напугать, но его взгляд, мягкий, добродушный и немного усталый от забот, пожалуй, лучше всего выдает его характер.

Его отец, достопочтенный Чарльз де Ротшильд, приятный, доброжелательный, непритязательный человек, поступил в семейный банк после окончания Кембриджа. Он был автором книги «Синопсис британской сифонаптеры». Как и его брат, второй лорд Ротшильд, он был зоологом, но, в отличие от брата, ограничивался в исследованиях мелкими живыми существами и, кроме того, делал это в свободное время. Он продолжал работать в банке, по собственными словам, «из чувства сыновней привязанности» и вздыхал о далеких странах, где водятся экзотические блохи. «Если бы я мог поступать по-своему, в Англии меня видели бы нечасто, – писал он. – Чего мне действительно хотелось, так это жить на каком-нибудь приятном острове или поселиться в Японии или Бирме и стать профессиональным охотником за букашками».

Лорд Ротшильд – авторитет в области физиологии, доктор наук и действительный член Королевского научного общества.

Он родился в городском особняке своего отца в Кенсингтон-Пэлис-Гарденс, учился в Хэрроу, преуспел и в учебе, и в спорте и в семнадцать лет выступал за крикетную команду графства Нортхэмптон. Он получил стипендию в Кембридже, где с отличием сдал экзамены за курс английского языка и литературы, потом переключился на науку и был избран действительным членом Тринити-колледжа. А еще у него нашлось время для того, чтобы стать хорошим джазовым пианистом.

Как и отца, сыновняя привязанность привела его в банк, но, в отличие от него, он там не остался. Отбыв бессмысленный срок на аффинажном заводе, он вернулся в Кембридж к научным исследованиям.

В начале войны он поступил на работу в министерство военного снабжения, занялся взрывчатыми веществами и получил Георгиевскую медаль за «опасный труд в опасных обстоятельствах», как говорится в официальном представлении к награде. Он участвовал в демонтаже первых немецких магнитных мин, которые срывали союзные морские поставки, и, так как в ходе операции мог взорваться в любую минуту, все подробности проговаривал для записи на магнитофон.

В 1948 году его назначили председателем Совета сельскохозяйственных исследований, и в 1965 году он стал главой и координатором всех химических разработок в концерне «Роял датч – Шелл». Это один из важнейших научно-исследовательских постов в мире, и, занимая его, он распоряжался бюджетом в размере свыше 34 миллионов и штатом научных сотрудников числом более 5 тысяч человек.

После смерти отца Виктор унаследовал 2,5 миллиона фунтов, а в 1937 году – титул после смерти своего бездетного дяди Лайонела Уолтера. Похоже, оба наследства нервируют его, ведь он против привилегий. «Я не считаю, что люди должны иметь много денег, если только сами их не заработали», – как-то сказал он. Он заседает в палате лордов от лейбористов, и в 1966 году мистер Гарольд Уилсон предложил ему пост министра промышленных технологий, который он с сожалением отклонил. По словам Ротшильда, в «Шелл» бюджет побольше и есть свобода действий.

Хотя формально он является ученым, его работа в «Шелл», не считая долгосрочного планирования разработок, состояла в распределении средств, и он не мог бы активнее участвовать в финансовых делах, даже если бы работал в Нью-Корте. Такое впечатление, будто деньги сами идут за Ротшильдами, даже если они не идут за деньгами.

Лорд Ротшильд женат второй раз, и, хотя он не ходит в синагогу и не соблюдает обрядов, его первая жена Барбара Хатчинсон перешла в иудаизм по всем ортодоксальным правилам.

Его вторая жена Тереза Мейор не еврейка. У него трое детей от первого брака, который окончился разводом, и трое от второго.

Сара, старшая дочь, в 1950-х, пока училась в Оксфорде, мелькала на страницах светской хроники. Она жаловалась, что в Оксфорде мужчины не романтичны и редко дарят цветы (и получила за свои страдания пару кочанов цветной капусты). Она работала моделью в бутике Диора, организовывала модные показы и – это входило в последний этап образования любой блестящей девушки того времени – работала в кофейне. В колледже Святой Хильды, где она училась, ее временно отстранили от учебы за то, что она провела ночь на танцах, и она бросила учебу, так и не получив диплома.

Как бы в качестве компенсации Эмма, ее сестра по отцу, в пятнадцать лет получила две стипендии на учебу в Оксфорде и Кембридже, выбрала Оксфорд и в шестнадцать лет поступила в Сомервиль-колледж, став, вероятно, самой юной студенткой со времен войны. В детстве она была очень смышленой и не по годам развитой, и отец не жалел сил, чтобы дать ей наилучшее образование.

Для его младших детей, а также детей его сестры Мириам он нанял замечательную гувернантку – мисс Лэм. Мисс Лэм не сомневается, что дальнейшими успехами Эмма целиком обязана ее трудам.

Позднее лорд Ротшильд открыл частную школу у себя дома, где вместе с Эммой учились сыновья и дочери нескольких кембриджских профессоров. Она взяла первый приз на профессиональных практических экзаменах и получила стипендию Мемориального фонда Кеннеди для учебы в Массачусетском технологическом институте. Она постоянно разъезжала между Нью-Йорком и Лондоном, активно поддерживая Тайнана с компанией и блестящих левых и участвовала в некоторых их начинаниях, включая партию «Черные пантеры».

Лорд Ротшильд как-то назвал себя «самым проарабски настроенным евреем в стране», но это описание еще лучше подходит его дочери. Он всегда старался придерживаться широких взглядов по проблемам Ближнего Востока и оказывал помощь Израилю в некоторых известных и множестве неизвестных широкой публике случаях. Они остались в тени не потому, что он боится предстать сторонником Израиля, а потому, что вообще ненавидит известность.

Карьера наследника лорда Ротшильда Джейкоба шла в строго установленных ортодоксальных рамках, по заранее проложенному пути для любого высокородного и неглупого молодого англичанина – Итон, Крайст-Черч, лейб-гвардия и потом прямиком в Сити и в партнеры фирмы «Н.М. Ротшильд и сыновья».

Применительно к его работе в банке нет места никаким ссылкам на «сыновнюю привязанность». Он обожает банк. Он бы не хотел заниматься ничем другим на свете, и свою работу выполняет превосходно. Джейкоб – прямой преемник Натана, Лайонела и Натаниэля.

Фирме «Н.М. Ротшильд и Кº» уже чуть более ста шестидесяти лет, и во второй половине своей жизни она в основном работает за счет того импульса, который ей придала первая. Иногда она бросалась в крупные иностранные проекты, но, как правило, пребывала в застое, уважаемая, в высшей степени солидная, но пассивная. Нэтти, Лео и Альфреда, которые умерли друг за другом в течение нескольких лет, сменили двое сыновей Лео – Лайонел и Энтони, а они не проявляли особой активности. Лайонела больше интересовали автомобили, яхты, рыбалка и его рододендроны, чем бизнес. Энтони интересовался бизнесом, но не настолько, чтобы самому проявлять инициативу. «Кому надо, те знают, где мы живем, – говорил он о потенциальных клиентах, – и, если они хотят вести с нами дела, пускай придут и скажут». А если они действительно приходили, но их лица или манеры почему-то не нравились ему, он указывал им на дверь.

В начале Второй мировой войны братьям пришло в голову, что достаточно одной бомбе упасть на Нью-Корт, и их династии придет конец. Поэтому они основали партнерскую корпорацию Rothschild Continuation Ltd., которая должна была сменить их в том случае, если они оба погибнут во время войны. Лайонел умер в 1942 году, и Энтони какое-то время работал в одиночестве, пока в конце войны к нему не присоединились сыновья Лайонела Эдмунд и Лео и его сын Ивлин.

Большая часть Сити была разрушена бомбардировками. Здания по обе стороны от Нью-Корта лежали в руинах, но сам Нью-Корт стоял практически невредимый, как будто и в самом деле с неба за ними приглядывал Старший Партнер. Более того, уцелел и престиж Ротшильдов в деловых кругах.

Поэтому, когда сэр Джозеф Смолвуд, премьер-министр Ньюфаундленда, приехал в Лондон в 1952 году за помощью в развитии природных ресурсов своей провинции, сэр Уинстон Черчилль рекомендовал ему обратиться к Ротшильдам, и 19 августа он приехал на обед в Нью-Корт.

Обеды в Нью-Корте начинаются в заведенное время – час пополудни, и Энтони, который тогда был старшим партнером, по своему обыкновению ровно в 2 часа дня, закончился обед или нет, вставал и возвращался к работе. В тот день они просидели за столом до 3 часов, и сотрудники, которые ждали снаружи, решили, что происходит нечто эпохальное. И они оказались правы. В результате этой встречи Ротшильды объединились с южноафриканской Anglo-American Corporation, Anglo-Newfoundland Development Company, Bowaters, English Electric, Frobisher Mining Company и Rio Tinto, сформировав British Newfoundland Corporation (BRINCO), которая отвечала за строительство гидроэлектростанции в Черчилль-Фоллз на полуострове Лабрадор.

Энтони привел механизм в действие, но бремя основной работы взвалил на свои плечи его племянник Эдмунд, тогда младший партнер. Он был главным архитектором проекта, который охватывал территорию размером с Англию и Уэльс и инвестиции в 1 миллиард долларов и являлся крупнейшим частным предприятием своего рода в Северной Америке.

Эдмунд стал старшим партнером после смерти Энтони в 1961 году и был вынужден заняться домашними делами, когда Ротшильды не смогли защитить одного из своих главных клиентов – издательство Odhams Press, владевшее журналом «Пипл» и газетой «Дейли геральд», – от поглощения со стороны группы «Дейли миррор». «Начались годы повальных поглощений, – писал деловой обозреватель, – и публика увидела, что в этой финансовой области Ротшильды уже не так искусны, как должны бы быть».

Эдмунд ввел новые порядки и новых людей и впервые в истории банка привел туда партнера, который не был ни родственником, ни хотя бы евреем, – мистера Дэвида Колвилла, бывшего казначея Lloyd’s Bank, одно время личного помощника Энтони.

Старое здание Нью-Корта, реконструированное в 1860 году, было снесено в 1962 году. На том же участке воздвигли новое здание из стекла и бетона, и можно сказать, что новые взгляды Ротшильдов соответствовали новому месту. В том году компания открыла отдел корпоративных финансов, который занимался вопросами перестройки и слияний. Началось все с одного сотрудника. Однако уже за 1968 год он провел слияний на сумму 400 миллионов долларов.

Ротшильды одни из первых распознали перспективы, открывающиеся с продажей еврооблигаций. Они уступили только компании Warburgs в контроле над евродолларовыми займами.

С этой целью они укрепили связи с парижскими Ротшильдами, и Ги де Ротшильд, глава парижского дома, стал партнером в «Н.М. Ротшильд», а Ивлин вошел в правление французского Banque Rothschilds.

Ротшильды долго оставались последним крупным партнерством в английской банковской системе, и число партнеров росло, пока их не стало шестнадцать. Это превысило законный максимум, и парламенту пришлось принять дополнительную поправку к закону о компаниях, чтобы разрешить проблему. Пятеро из партнеров были Ротшильдами, трое – корпорациями (вроде Rothschild Continuations), и еще восемь пришли со стороны.

К 1970 году такая конструкция доказала свою неработоспособность. «Партнерство, в котором партнеры обладают одинаковым правом голоса в вопросах ведения бизнеса, – сказал Джейкоб Ротшильд, – это неуправляемая структура и не годится для управления торговым банком». 30 сентября она была превращена в корпорацию с ограниченной ответственностью с капиталом 10 миллионов фунтов, причем 95 процентов акций находилось в руках семьи. Банк подчеркнул, что не будет стремиться вывести на рынок ценных бумаг акции Ротшильдов.

Разделение обязанностей в основном останется таким же, как при партнерстве. Эдмунд возглавляет банк, Лео (также директор Банка Англии) отвечает за банковский отдел, Ивлин – за инвестиции и административное управление, а Джейкоб – за финансовый отдел.

В этой своей функции Джейкоб возглавляет наиболее известную часть фирмы, а Ротшильды всегда чурались гласности. Джейкоб же проворачивает дела с бойкостью, ловкостью и напором, который привел бы в ужас Энтони и в восторг – Натана Майера. Он находился в центре всех крупных слияний, в которых участвовали Ротшильды, включая скандальное дело Pergamon-Leasco, и в крупных размещениях еврооблигаций для таких международных гигантов, как «Филипс» и «Де Бирс».

Джейкоб взялся за работу так, будто до него не было пяти поколений Ротшильдов, чтобы, так сказать, самому стать Ротшильдом благодаря собственным усилиям. Это серьезный молодой человек некрупного телосложения, с высоким лбом и, не считая выступающей нижней губы, ничем не напоминает типичного Ротшильда. После короткой встречи он оставляет впечатление огромной сжатой энергии, кажется, что им движет какая-то внутренняя ярость, обузданный гнев. Его детство не было безоблачным. Он вырос в военные годы, и отец не мог уделить ему столько внимания, сколько он потом излил на своих дочерей. Джейкоб был очень несчастлив в Итоне и намучился из-за антисемитизма, хотя и не от такой жестокой травли, какой подвергался Роберт Энрикес в Рагби, но все же его изводили – например, все время учебы обзывали Сачком.

(Один из его двоюродных братьев поступил в школу и увидел, что у него на письменном столе написано: «Ты грязный мелкий еврейчик». Мальчик сразу же доложил об этом директору интерната, и тот моментально выследил виновника. И двоюродный брат, и директор были наполовину евреями – как и установленный виновник.)

В Оксфорде, где он получил первый приз на экзаменах, Джейкобу было лучше, но и там происхождение порой доставляло ему неприятности. Однажды его пригласили пообедать у покойного ныне Сесила Рота, который преподавал в университете еврейские дисциплины, и, когда подали последнее блюдо, Джейкобу предложили прочесть после трапезы обычную благодарственную молитву на иврите. Он вертелся как угорь, но в конце концов признался, что не знает на иврите ни слова.

Джейкоб женился на Серине, дочери сэра Филипа Данна, промышленника. У них три дочери. Серина католичка, но их дети воспитываются вне религии.

Джейкоб несколько более активен в еврейских делах, чем его отец, но ему всегда не хватало времени на что-либо, помимо необъятных обязанностей в банке. Ему было немногим за двадцать, когда он уже проворачивал мультимиллионные сделки. Десятью годами позже он стал одним из самых могущественных людей в компании и за год имел дело с такими суммами, которые превышают бюджет иных государств.

Его тетя доктор Ротшильд стала энтомологом с международной репутацией. Она написала книгу «Блохи, палтус и кукушки», которая – в это трудно поверить – стала в своем роде бестселлером и выдержала четыре издания. Мириам – почетный член колледжа Святого Гуго в Оксфорде, почетный доктор наук и профессор биологии в Лондонском университете.

Она живет в большом особняке из котсволдского камня на окраине Оксфорда и водит «бентли», который считает лучшей машиной в мире. Дверь ее дома всегда не заперта, и к ней может зайти всякий. Обед подают на большом разогретом блюде, и все берут сколько надо. За едой там пьют не Mouton Rothschild, а простое бургундское вино. На стенах карандашные рисунки, принты, эскизы, все прекрасно вписываются в простой белый декор, – ничего такого, что могло бы попасть в каталог аукциона «Сотби». Что отличает ее хозяйство от других состоятельных домов, так это большая библиотека, где полки тянутся от пола до потолка, выливаются в коридоры, да еще странные экзотические создания порхают в проволочных клетках в специально обогреваемой комнате. При близком рассмотрении они оказываются гигантскими бабочками малоизвестной андской разновидности; они бархатистые, разноцветные, размером с летучую мышь и завораживают человека неприятным, неприветливым взглядом. Лепидоптеры (чешуекрылые), видимо, вообще обладают для Ротшильдов каким-то очарованием, и их прекрасные образцы в стеклянных коробках можно встретить в разных домах клана.

Тетя Мириам с восхищением и прямотой называет все своими именами. «Его отец гений, и мальчик тоже – по-другому, но гений».

Такие слова порой свидетельствуют и о самой Мириам Ротшильд, но она отмахивается от них, пожимая плечами: «Чепуха».

Владея 2 тысячами акров возделанной земли в Нортгемптоншире, жить она предпочла возле Оксфорда, чтобы быть ближе к детям, которые учатся там. Если спросить, почему она не отправила их учиться в привилегированные школы, как все остальные члены семьи, ее глаза расширяются, как будто ей задали глупый вопрос. Она считает саму систему таких школ устаревшей.

Доктор Ротшильд в каком-то смысле являет собой архетип английской высокопоставленной вдовы: умна и не стесняется высказывать свое мнение, но вдобавок еще и не скрывает своего еврейства. В итоге получается гибрид леди Брэкнелл[110]и еврейской мамочки.

В канун Шестидневной войны в 1967 году родным пришлось удерживать ее, чтобы она не запрыгнула на самолет и не записалась добровольцем в израильскую армию. Ей было тогда шестьдесят, она поправлялась после серьезной операции и лишь с неохотой позволила себя убедить, что скорее будет помехой, чем помощью.

Но кто-то из родных обязательно должен ехать, настаивала она. Виктор передал Израилю миллион фунтов от лица семьи, но ей казалось, что этого недостаточно. Кто-то из Ротшильдов должен быть там, на месте, лично, и в конце концов ее ободрила новость о том, что туда отправился барон Эли из французской ветви на своем личном самолете.

То ли благодаря сознательному выбору, то ли в силу естественной эволюции в каждом поколении Ротшильдов появляется собственный посол, который налаживает связи с еврейской общиной. Не то чтобы остальные родственники были настроены против евреев, но один из их числа оказывается более евреем, чем все прочие. В поколении Лайонела это был Энтони, в поколении Нэтти – Лео. После Лео пришел его сын Лайонел, а затем старший партнер Эдмунд, или Эдди.

Его так часто зовут уменьшительным именем, что невольно ожидаешь увидеть какого-то беззаботного, компанейского, запанибратского парня, но на самом деле ему куда больше подходит имя Эдмунд, так как в старшем партнере фирмы «Н.М. Ротшильд и сыновья» нет ничего беззаботно-веселого. Он любезен, обаятелен, голубые глаза поблескивают на дружелюбном лице, но тон его серьезен, и в нем ощущается постоянная настороженность и сдержанность.

Он родился в 1916 году, учился в Хэрроу и Тринити-колледже, Кембридж, и затем для завершения образования отец послал его в кругосветное путешествие. Это был 1938 год, тень Гитлера нависала над Европой, и еврейский вопрос тяжким бременем давил на Эдди, что следует из сделанных им путевых заметок. 5 октября, в Йом-кипур, он находился в джунглях Индокитая.

«…Вот и Йом-кипур. Весь день ничего не делал и соблюдал пост. Мыслями снова обращался к дому, потом к прошедшему году. Как же заблуждается человек и как легко впадает в ошибки. Идеальные люди – редкость. Я не знаю ни одного. Я раздумывал, что означает этот день. Можно ли решить еврейский вопрос? Ники [это его спутник] говорит, что можно через браки с другими народами. Я говорю, что при помощи острова [Мадагаскар] и Палестины. Может быть, наступит день, когда и я смогу что-нибудь сделать. Но все-таки меня ждет страшное сопротивление; сегодня мир слишком разделен на разные народы. Кто я, civis britannicus или должен отдать все, что знаю и имею, и стать civis judaus?.. Весь день дождь почти без перерыва. Как будто мир плачет над терзаемым народом Израиля – или все это фантазии?»

В Сингапуре от имени еврейских беженцев его пригласили на благотворительный показ кинофильма, и оказалось, что это «Дом Ротшильдов» с Джорджем Арлиссом.

Во время войны его взяли в Королевскую артиллерию, и он дослужился до майора, а в 1943 году был приписан к еврейской бригаде в качестве командира их полевой батареи в Италии. Многие его солдаты прибыли из Палестины. В 1957 году он побывал в гостях у израильской армии, и, когда они сели за обед, оказалось, что рядом с ним за столом двенадцать полковников и один майор – бывшие артиллеристы из его батареи. К 1967 году некоторые из них стали генералами.

Натан Майер был попечителем Большой синагоги на Дьюкс-Плейс, и на скамье попечителей всегда сидел кто-то из Ротшильдов. Здание синагоги было разрушено при бомбардировке, и, чтобы дать ее имени новую жизнь, маленькую синагогу на Адлер-стрит, также в Ист-Энде, переименовали в Большую, и Эдмунд молится там каждый Йом-кипур.

«Я получаю бесконечное удовольствие от встреч в синагоге, и у меня там много друзей, – говорит он. – Они очень отличаются от тех, с кем я обычно встречаюсь, но это совершенно чудесные люди – соль земли, лучше не бывает».

В 1964 году на Адлер-стрит прошли бар-мицвы его сыновей Николаса и Лайонела. Главный раввин Броди прочел проповедь, после службы состоялся прием для конгрегации, а потом небольшой семейный обед. Пышные бар-мицвы, обычные для общины, он находит «отвратительными».

Эдмунд, как он сам охотно признает, «явно не ортодокс», однако порой им движут глубокие религиозные порывы, которые он не вполне может объяснить. Например, побывав в Иерусалиме после Шестидневной войны, он ощутил потребность совершить паломничество к Стене Плача, и это тронуло его до глубины души.

Война сильно подействовала на Эдмунда, и после прекращения военных действий он был достаточно оптимистичен, чтобы поверить в то, что наконец-то пришел день, когда, по его словам, и он «сможет что-то сделать». Эдмунд написал письмо в «Таймс», предлагая план опреснения земель, который позволил бы освоить обширные области пустыни для сельского хозяйства, предложить новые места для расселения беженцев, перспективы гораздо более высокого уровня жизни и мир для всего региона. Его замыслы, хотя и грандиозные, по своему масштабу ненамного превышали планы, осуществленные British Newfoundland Corporation. В основе его письма лежала тщательная оценка потенциала региона и новых возможностей, открывающихся благодаря атомной энергии (какое-то время он был наблюдателем при Британском управлении по атомной энергии), и при помощи простейших бухгалтерских расчетов он показал, что его план полностью выполним. Недоставало только одного – доброй воли, но он верил, что и она в конце концов найдется.

Эдмунд глубоко неравнодушен к семейной истории, и его кабинет в Нью-Корте представляет собой буквально музей Ротшильдов. Он восседает за большим столом, за которым, как он с гордостью говорит, веком раньше сидел его прадед барон Лайонел. Сбоку в раме из чистого золота стоит письмо, присланное Дизраэли его деду Лео, о том, что «не бывает слишком много Ротшильдов». Там же во множестве памятные вещи, связанные с BRINCO, чьим успехом он по праву гордится и чье основание считает своим главным свершением.

Нынешний лорд Ротшильд известен тем, что использовал золотой слиток в качестве пресс-папье. Эдмунд пользуется предметом более изящным – числом 22, отлитым из чистого золота, весом около полуфунта, и еще он носит золотые запонки с теми же цифрами. Он познакомился со своей женой 22-го числа, женился 22-го, его дочь Кейт родилась 22-го. Это его счастливое число.

Отец Эдмунда унаследовал от Альфреда Холтон-Хаус в Чилтерне, продал его министерству авиации и на эти деньги отдался своим главным страстям: разведению рододендронов, рыбалке и яхтам, и всем этим он занимался на 3 тысячах акрах земли, купленной в Нью-Форесте под Эксбери, где с одной стороны протекает река Болье, а с другой – Солент. Эксбери с его экзотическими цветами он превратил в увеселительный парк. Эдмунд, живущий в век гораздо более строгого налогообложения, заставил парк приносить деньги и сократил количество садовников с шестидесяти до тридцати. Он экспортирует растения во все части света и превратил свои сады – привлекающие около 30 тысяч посетителей в сезон цветения – в благотворительный фонд.

Инчмери-Хаус у края поместья стоит среди просторных лугов, глядя на сумрачные морские воды Саутгемптона. Это вилла из серого кирпича, не особенно большая и примечательная, наподобие тех, которые во множестве встречаются в южных графствах, ее мог бы построить себе чайный плантатор в конце прошлого века, разбогатев в Ассаме.

Дворецкий в черном открывает дверь и впускает посетителя в большую, комфортабельную резиденцию среднего класса. Жена Эдмунда Элизабет принимает гостей в небольшом кабинете с коврами, расставленными вдоль стен шкафами с книгами, среди которых попадаются экземпляры в дорогих переплетах, но по большей части это книги, бессистемно собранные людьми, находящими удовольствие в чтении.

Элизабет – высокая, красивая женщина с точеной фигурой. Она родилась в Вене, и в ее выговоре чувствуется слабый венский акцент. Она одевается без шика, как принято в сельской Англии, в твидовые костюмы и добротные туфли, удобные для ходьбы, с легкой уверенностью женщины, которая точно знает, что хорошо выглядит в чем угодно. В доме отчетливо чувствуется ее характер. Там есть настоящие сокровища: редкие предметы обстановки, редкие ковры. Есть картины Кейпа, Ромни, Рейнолдса и Челлини. Все они вписаны в обстановку, иными словами, это жилой дом, а не выставка. Они там для того, чтобы при желании на них можно было бы полюбоваться, но сами не бросаются в глаза.

Во всем хорошо видна нелюбовь к излишнему расточительству.

У них четверо детей. 20-летняя Кейт учится изящным искусствам в Лондонском университете; 18-летний Николас – в Кембридже; а близнецам Шарлотте и Лайонелу по 14 лет. Когда Кейт и Николас были подростками, им давали карманные деньги по 5 шиллингов в неделю. «Нам было очень важно дать детям понять, сколько стоят деньги, – сказала Элизабет. – Мы всем дали по сберегательной книжке и рассчитываем, что они будут ими пользоваться».

Уже какое-то время богатство английских Ротшильдов не совсем ротшильдовское. В Первую мировую войну Нэтти, Лео и Альфред умерли друг за другом в течение нескольких лет, и большую часть семейного состояния съели налоги на наследство. А пока старые деньги иссякали, Нью-Корт пребывал в застое и новых зарабатывал мало.

После 1918 года единственным крезом среди них был Джимми, а он происходил от французских Ротшильдов, которые выделялись богатством даже среди других ветвей клана. После своей смерти в 1957 году Джимми оставил 12 миллионов фунтов, из которых 7 миллионов ушли на налоги.

Анклава Ротшильдов на Пикадилли больше не существует. Огромный дом Альфреда на Симор-Плейс снесли, чтобы соединить Керзон-стрит с Парк-Лейн. Дом Лайонела на Пикадилли, номер 148, снесли в 1937 году по плану изменения Гайд-Парк-Корнер. Коллекция голландской и фламандской живописи, французской мебели XVIII века, изделий из резной кости, хрусталя, стекла и фарфора, эмали, гобеленов, собранная Лайонелом в 1830-х годах, ушла с аукциона, когда пришлось затянуть пояса. Они принесли каких-то 125 тысяч фунтов.

В основном семья разъехалась из Чилтерна. В Холтоне офицерская столовая королевских ВВС; в Тринге – школа для девочек; Астон-Клинтон снесен. Уоддсдон Джимми передал Национальному фонду вместе с даром в 50 тысяч долларов (хотя его вдове Дороти все еще принадлежит дом в парке). Ивлин пока еще живет в Аскот-Винге, но и этот дом передан Национальному фонду. Ментмор остается резиденцией Розбери.

По сравнению с французскими кузенами, которые по-прежнему владеют дворцами и огромными поместьями и нанимают армию слуг, английские Ротшильды скромно живут в скромных домах.

Лорда Бирстеда, чей дед Маркус Сэмюэл создал нефтяную империю «Шелл» и банк, вошедший в группу Hill-Samuel, как-то раз в печати назвали одним из богатейших людей в Англии, но он это отрицает. «Богатый, – говорит он, – да. Богатейший – нет». Он пользуется своим богатством без всякого стыда, и на его лице, вечно загорелом и в морщинках от постоянных улыбок, написаны все признаки удовольствия от жизни. У него дом в Челси, загородное поместье в Уорикшире, охотничий коттедж в шотландских горах и вилла на Ривьере.

Семья Сэмюэл больше не занимается нефтью (хотя брат лорда Бирстеда Питер заседает в правлении «Шелл»), и их семейный банк, оставаясь довольно крупной фирмой, все же грозил слишком измельчать, чтобы привлекать к себе крупные международные корпорации, которые ищут средства на лондонском рынке или обдумывают слияние. В 1964 году банк соединился с Philip Hill Investment Trust и образовал концерн с открытыми активами почти на 600 миллионов фунтов. Нью-йоркский First National City Bank в настоящее время владеет долей в 10 процентов. Чарльз Клор, от лица которого Сэмюэлы провели успешную сделку с Selfridges, имеет 7 процентов, а семья Сэмюэлов – больше 24 процента. Hill-Samuel – один из крупнейших коммерческих банков Сити в смысле депозитов и прибылей после уплаты налогов.

У лорда Бирстеда суховатый, хриплый голос и добродушные, легкие манеры бонвивана, так и ждешь, что он заговорит с французским акцентом. Он фермер-любитель, «нет, не джентльмен-фермер, – настаивает он, – я люблю пачкаться сам», и возделывает около 1500 акров своего поместья.

Он выделил деньги на должность ридера[111] по еврейской истории в университете Уорика и активно принимает участие в финансировании больницы Бирстеда и еврейской больницы в Тоттенхэме, обе они благотворительные и учреждены его дедом и отцом. «Пожалуй, ты начинаешь заниматься этим из чувства долга, а потом активно влезаешь во все, потому что тебе нравится». В остальном же он не особенно участвует в еврейской жизни и не отмечает ни Йом-кипура, ни Песаха. «В этом отношении, – добавляет он с виноватой улыбкой, – я не вполне образец для подражания».

Он был женат дважды, оба раза на иноверках, и полагает, что его дочь поступит так же.

Налоги кажутся ему несколько возмутительными. «Мне предлагали переселиться за границу, но лучше я буду жить в хижине в Англии, чем в особняке где-нибудь еще». Однако пока он имеет возможность и дальше жить в особняке в Англии.

Hill-Samuel – пример семейного банка, который в процессе роста и слияния утратил свой былой узкий семейный характер. Samuel Montagu – еще один пример.

Основатель банка Сэмюэл Монтегю за время своей жизни обеспечил все необходимое, чтобы его потомки навсегда и прочно укоренились на английской земле: большую семью, огромные богатства, поместья и наследственное пэрство. Поместье ушло первым. Южный Стоунхэм, великолепный особняк времен королевы Анны посреди большого парка, разбитого Умелым Брауном[112], был продан Саутгемптонскому университету. Самый способный из сыновей, Эдвин, пошел в политику. Те, кто выбрал банк, проявили больше решительности, чем способностей, а порой не проявляли и того. Когда младший сын Лайонел окончил Оксфорд, отец сказал ему, что работа ждет его на Брод-стрит.

– На каких условиях? – спросил он.

– В точности на таких же, как и для остальных родственников, – сказал отец. – Пять процентов от прибыли.

– В таком случае, – предложил Лайонел, – можно мне получать два с половиной и уходить после обеда?

В итоге почти так и получилось. Он начинал в «Кейзер» перед Первой мировой войной, а в «Монтегю» пришел только в 1927-м и оставался там до 1948 года. Это было тихое время в банке, а потом стало еще тише. Он был председателем правления Главного аукциона скаковых лошадей в Великобритании и Ирландии, членом Клуба жокеев и держал большую конюшню скаковых лошадей. Когда скачки проходили недалеко от Сити, он появлялся в банке раза два-три в неделю по утрам. Когда скачки проходили дальше, он не появлялся вообще.

Однако благодаря своим общественным и спортивным контактам он сумел привести в банк некоторых важных клиентов, а также двух посторонних: шотландца Дэвида Кесвика и бельгийца Луи Франка, которые сообща вдохнули в компанию новую жизнь. Они расширили ее деятельность на внутреннем рынке, открыли отделение банка в Цюрихе, чтобы укрепить европейские связи, делали широкие вложения в страховой и брокерской сфере и открыли несколько инвестиционных фондов. За десять лет с 1954-го по 1963-й прибыли увеличились с без малого 400 тысяч фунтов до 2 миллионов. В 1969 году прибыль группы после вычета налогов составила 2 245 000 фунтов. Ныне это один из двух или трех крупнейших торговых банков в Сити с активами по ценам 1969 года почти в 300 миллионов фунтов.

Участие Монтегю и Франклинов в банке стало снижаться. Покойный Сидни Франклин был одним из последних членов его семьи в правлении. Достопочтенный Дэвид Чарльз Сэмюэл, наследник третьего лорда Суэйтлинга, стал директором банка в 1954 году, через несколько лет после окончания Кембриджа. Позже стал президентом банка.

Такое высокое положение он занял не из-за семейных связей. К 1954 году фамилия Монтегю не имела большого веса в Сити, а титул «достопочтенный», считает он, скорее недостаток, чем преимущество. Даже в Сити начали предпочитать людей, добившихся всего самостоятельно, и Дэвид как раз к таким себя и относит. Он родился не бедным человеком: его отец унаследовал значительное состояние, а мать была внучкой первого лорда Бирстеда. Но детство Дэвида не было счастливым. Во время воздушного налета на Лондон ему повредило левую ногу, началась гангрена. Через несколько недель мучительной боли он окончательно потерял возможность пользоваться этой ногой. К физической травме добавилась психологическая из-за разрушенного дома. Его родители разошлись, и его воспитанием занималась одна мать.

«Если вы спросите, хороший ли был у меня старт в жизни, – сказал он, – пожалуй, можно назвать стартом и такие препятствия».

Он похож на первого лорда Суэйтлинга без бороды. У него такие живые глаза, что по временам кажется, будто они вот-вот спрыгнут с его лица. Говорит он несколько усыпляющим и торжественным тоном, у него полноватая фигура, но во всех других отношениях он выглядит моложе своего возраста.

Он не помнит, чтобы национальная принадлежность когда-нибудь была для него помехой или источником неприятностей. «По своему опыту могу судить, что те, кто в школе страдает из-за антисемитизма, страдали бы в любом случае, но видят причину в своем еврействе, а не в самих себе».

Он верит, что в Сити религия человека или ее отсутствие не имеет никакого значения. Об этом же говорили и лорд Бирстед, мистер Эдвард Мокатта и почти все еврейские банкиры, с которыми мне довелось встречаться.

Покойный Лайонел Фрейзер, нееврей, который начинал трудовую жизнь в маленьком еврейском банке и в конце концов стал одной из самых влиятельных фигур Сити, имеет возможность посмотреть на ситуацию со стороны. Он вынужден был признать, что «даже в наше более просвещенное время невозможно скрыть факт, что многие в нашей стране относятся к евреям как к народу с глубокой подозрительностью и предрассудками, которые мешают судить об отдельных личностях по их заслугам. Такие люди влиятельны, и от них много шума. Тут нет никаких сомнений».

«На себе я этого не ощущал», – говорит мистер Монтегю и считает, что сейчас Сити открыт для всех талантов любого происхождения.

«Мы видим это по всей стране, – добавляет он и приводит в пример Эдварда Хита[113], которым глубоко восхищается. – Чтобы такой человек, как Хит, достиг всего сам? Этого не могло бы случиться всего-то одно поколение назад».

В Кембридже он раздумывал, не пойти ли в журналистику, и по окончании университета побывал на собеседовании в нескольких газетах с Флит-стрит. Но банк бесповоротно прибрал его к себе, и там он и нашел свое истинное призвание.

«На меня никто не давил, чтобы я пошел в банк, видимо, меня потянуло самого». После перерыва в три поколения снова появился Монтегю с банкирской жилкой.

Монтегю – крупнейшие в мире дилеры драгоценных металлов, и особенно тесные связи наладили с дальневосточными рынками. Они были первыми международными дилерами, доставившими золотые слитки в Гонконг в конце сороковых, они же доставили последний груз золота в Индию, прежде чем вывоз золота был прекращен в 1947 году. Они также крупные дилеры золотых монет, и в 1963 году совместно с Банком Новой Шотландии выиграли тендер на контракт на 60–80 миллионов долларов, чтобы заменить золотые монеты на золотые слитки в Центральном банке Уругвая.

Самая почтенная фирма на рынке слитков – это «Мокатта и Голдсмид», она до сих пор весьма активно действует, и ее по-прежнему возглавляют Мокатта и Голдсмид, но суммы, с которыми она имеет дело, настолько велики, что ей требуются ресурсы торгового банка, и теперь она в качестве филиала полностью принадлежит компании Hambros. Фирма вовремя пробудилась ото сна, чтобы вовремя успеть спастись своими силами.

Если Кесвик и Франк вытащили ее из трясины, то именно Монтегю вывел в первые ряды, и, пока первые двое в основном специализировалась на иностранных контрактах, он сосредоточился на внутренних делах, изобретал фонды с разделенным капиталом и развивал многочисленные инвестиционные фонды компании. Его спокойные манеры и мягкий, томный голос сочетаются с живостью и целеустремленностью личности и с безупречным чувством верного направления. Врожденный потенциал он соединяет с находчивостью. Он быстро принимает решения и безжалостно воплощает их в жизнь. Редакторы лондонских газет говорят о нем с некоторым трепетом, как и о молодом Джейкобе Ротшильде. Спустя шестьдесят с лишним лет фамилия Монтегю снова стало той, с которой считаются в Сити.

Ротшильды тоже пережили период застоя, но их имя никогда не теряло своей мистической силы, и поэтому Нью-Корту было легче вернуться в дело.

Фирма Монтегю вместе с тем была узкоспециализированным концерном, который занимался слитками и валютным обменом. Она получила известность благодаря тому, что исключительно хорошо оказывала весьма конкретный набор услуг, и, когда она перестала действовать в своей узкой области, ее почти забыли. Кесвик, Франк и Монтегю в буквальном смысле слова создали в Сити новую силу.

Вознаграждаются такие услуги, даже если считать до вычета налогов, не так щедро, как обычно думают. Общая семейная доля в банке приносит около 100 тысяч фунтов в год, но это на весь клан Монтегю, который очень велик. Президент получает 16 тысяч в год, но он унаследовал значительное состояние и живет, по его словам, «комфортно по любым меркам», если даже и не по меркам Бирстеда. У него квартира в Кенсингтоне и большой загородный дом в Ньюмаркете, но, как он спешит подчеркнуть, «это не поместье – всего 6 акров сада». Он любит скачки и держит прибыльную конюшню, где хорошие лошади оплачивают плохих. Любой, кто может заставить окупиться конюшню скаковых лошадей, пожалуй, может заставить окупиться что угодно.

Любимый отдых Монтегю – читать политические биографии. Он читает быстро и, уезжая на десять дней, берет с собой десять книг. Но он берет с собой и работу, так как всегда оставляет адрес для пересылки и телефон и никогда не медлит с ответом – а ему звонят часто.

Как Монтегю признается сам, он плохо умеет отдыхать, но прибавляет: «Сомневаюсь, можно ли вообще отдыхать в такой игре. Это международный бизнес с международными филиалами, и всегда что-то где-то происходит, что может иметь серьезные последствия для банка».

Он сыграл ключевую роль в организации сбора средств, благодаря которым Лондонский телеканал выходного дня получил свой контракт: «Если его имя в проспекте, – говорит его партнер из крупной юридической фирмы, – деньги считай что в кармане». Если нужно выяснить мнение деловых кругов по какой-либо нововведенной фискальной мере, как правило, на телеэкране возникает его округлое лицо. Его нельзя назвать голосом Сити в том смысле, в каком им был, скажем, первый лорд Ротшильд – такое доминирование уже невозможно, – однако он хорошо информирован, держит руку на пульсе событий и не лезет за словом в карман.

Порой его можно встретить на седере[114] или на какой-нибудь другой религиозной церемонии вместе с родными, но он в них плохо разбирается, и все это не имеет для него никакого значения. Иудаизм, да и вообще какая бы то ни было религиозность играла столь малую роль в его воспитании, что ему даже не пришлось бунтовать против нее, и его принадлежность к иудаизму – всего лишь случайный фактор в его становлении, да к тому же один из самых незначительных. «Я горжусь тем, что совершил мой народ в сообществе, и стараюсь хоть что-то сделать и сам, – он президент Ассоциации еврейской молодежи, – но, боюсь, на этом дело и заканчивается».

Его жена, в девичестве Дрейфус, происходит из еврейской семьи из Эльзаса, и у них две дочери и сын. Ему бы хотелось, чтобы сын тоже пошел работать в банк – «если он так решит, ему самому придется прокладывать себе путь, как пришлось мне». Ему бы хотелось, чтобы его дети оставались в лоне еврейской религии, но чувствует, что они, как и он, должны свободно выбрать свое направление в жизни. Он не рассчитывает на то, что они останутся в иудаизме.

Если Эдмунд представляет Ротшильдов в еврейской общине, то представителем Монтегю является мистер Юэн Монтегю, королевский адвокат, дядя Дэвида. Он получил образование в Кембридже и Гарварде, потом выучился на юриста и в молодости так мало заботился о еврейских традициях, что мог даже пропустить самое важное событие – семейный седер Песах, а такого не позволял себе даже его младший брат Айвор, а он коммунист. В 1930-х, однако, к нему обратился сэр Роберт Уэйли Коэн – «дядя Боб» для него – и уговорил войти в совет Объединенной синагоги. Юэн выдвинул несколько возражений, но Боб махнул рукой: «Надо сделать что-то для людей, понимаешь, дела идут плохо».

Юэн вошел в совет, и в 1954 году его избрали президентом.

Во время войны, служа в военно-морской разведке, он разработал хитрость, описанную в «Человеке, которого не было»[115], которая легла в основу книжного бестселлера и кинофильма.

После войны Монтегю стал мировым судьей графства Саутгемптон и председателем квартальных сессий суда графства Мидлсекс.

Это длинный, худой, холерического вида человек с крупным носом и решительным подбородком, имеющий привычку курить кривую трубку, если б не отсутствие характерной шляпы, он сошел бы за прототип Шерлока Холмса.

Поднимаясь с судейского кресла и спеша на заседание в Объединенную синагогу, он не всегда оставлял судейскую манеру позади и порой обращался к членам совета, как будто перед ним мелкие уголовники. Но это, пожалуй, несущественный недостаток. Другое дело, что он превратился в анахронизм.

Пришло новое поколение членов конгрегации, по мнению которых управлять Объединенной синагогой, формально ортодоксальным заведением, должен ортодоксальный или хотя бы соблюдающий обряды иудей. По-человечески они уважали Монтегю. Он привнес в запутанные дела синагоги сметливый ум. Его имя по-прежнему обладало большим весом, а ничто так не располагает еврейскую общину к человеку, как его репутация во внешнем мире. Он был известной и публичной фигурой, авторитетным человеком, и к нему относились с благоговением, но в то же время не принимали то, что один из них назвал «гойскими порядками». Монтегю не делал тайны из того, что не соблюдает обрядов, но именно ради сохранения их и была основана Объединенная синагога. Ее конгрегация все больше роптала под властью Монтегю, и в 1962 году он ушел в отставку, а его место занял сэр Айзек Вулфсон. Родня окончательно ушла из ортодоксальной синагоги.

Семья, которая когда-то упорно защищала веру и верующих, сегодня на грани вымирания – это Голдсмиды.

У сэра Генри Джозефа д’Авигдора-Голдсмида, нынешнего главы семейства, только одна дочь. Его наследнику – генерал-майору Джеймсу д’Авигдору-Голдсмиду, его брату, уже пятьдесят восемь лет, и он холостяк.

Сэр Генри, или сэр Гарри, как его все зовут, высокий, прямой, как палка, бывший майор и солдат до мозга гостей. При первой встрече у тебя возникает безотчетное желание встать по стойке «смирно», хотя в его тоне нет ничего приказного и это один самых очаровательных и приятных людей. Он отличился на военной службе, получил боевое ранение и был награжден орденом «За выдающиеся заслуги» и Военным крестом за доблесть, но считает их пустыми безделушками: «Эти штуки дают всем офицерам с передовой, кому посчастливилось выжить».

Он один из всей Родни по-прежнему живет по-царски или, по крайней мере, по-баронски в Сомерхилле, в доме предков Голдсмидов посреди кентской глубинки. Это большой дом времен короля Якова с типичными окнами в свинцовом переплете. Там есть внутренний и внешний дворы и бесконечные галереи, увешанные фламандскими гобеленами. В главном зале открытый камин такого размера, что в нем поместится бык на вертеле, а еще там есть Зал правосудия, где в прежние времена магистраты судили и рядили местных жителей. Стены с бойницами и башнями, крутые винтовые лестницы, убегающие куда-то вверх, в вечную тьму, а в спальне, по слухам, даже водится привидение. В 1945 году сэр Гарри нанял сэра Хью Кэссона, чтобы переделать бывшие комнаты для прислуги в семейные квартиры. Результат прекрасно вписался в остальной дом и отличается неким компактным величием. За столом еду подают двое дворецких. На столе изысканная посуда и приборы. Графинчики для масла и уксуса из слоновой кости, вилки и ножи из чистого серебра, тарелки с гербами, и это за неформальным воскресным обедом. Леди Голдсмид, темноволосая, привлекательная, с яркими глазами и свежим лицом, кажется слишком молодой, живой и веселой для обстановки, которая напоминает профессорский обеденный зал в кембриджском колледже. Сэр Гарри, в свою очередь, выглядит в этом окружении так же естественно, как дубовые панели на стенах, ведь, как это выясняется при близком знакомстве, несмотря на военную выправку, мыслит он как ученый, в нем чувствуется что-то такое от мудреца и старого портвейна. Он много путешествовал, много читал и время от времени присылает неподписанные ученые отзывы в литературное приложение к «Таймс» и другие журналы. Он председатель Англо-израильского банка и директор фирмы «Мокатта и Голдсмид», но деловые интересы не отнимают у него много времени. Он заседал в парламенте от Уолсолла с 1955 года во фракции тори, и, когда премьером был мистер Макмиллан, поговаривали, что ему могут дать пост в правительстве. Он хорошо информирован по многим вопросам, особенно финансовым, и его прочили в парламентские заместители министра финансов, но этого не случилось. На выборах 1970 года он был переизбран, причем большим числом голосов, но, как и многие другие состоятельные аристократы-тори, он плохо укладывается в новую модель консервативной партии, какой ее видит Хит, да и Англии, какой ее видит Хит. Сэр Гарри считает себя мягким, ненавязчивым анахронизмом. Его политическая карьера подошла к концу, и в будущем он надеется найти время для литературного творчества.

Его отец Осмонд Д’Авигдор после детства, проведенного в бедности, еще в студенческие годы унаследовал состояние Голдсмидов и поместье двоюродного деда сэра Джулиана. Он видел себя человеком, временно попавшим в трудные обстоятельства, и быстро приспособился к новому статусу. Он женился на дочери польско-еврейского банкира, обосновавшегося на Ривьере, и супруга так энергично взялась за роль хозяйки поместья, что перещеголяла самого хозяина. Осмонд, как и другие из Родни, добросовестно исполнял обязательства своего класса и был активным членом Совета представителей и Еврейского колонизационного общества. В остальном же он относился к своему происхождению и вере до странности неоднозначно.

Генри поступил в Хэрроу в 1922 году, получив стипендию, и по настоянию директора его называли просто д’Авигдором, чтобы, по его словам, «не писать в бумагах это ужасное немецкое имя».

Другие еврейские мальчики еженедельно получали религиозные наставления от сэра Израэля Голланца, и известного раввина, и одного из виднейших шекспироведов своего времени; но Генри по указанию отца посылали с христианами в часовню. Начальник интерната сказал ему, что, насколько он понимает, его хотят воспитать как христианина. Голланц тут же передал это дело на рассмотрение высшего авторитета, которым в данном случае был Лайонел де Ротшильд. Осмонда вызвали в Нью-Корт и заставили признать свою ошибку, и больше его сын не ходил в часовню.

Все это произошло еще в первый школьный семестр. На младшего брата Генри, который поступил в Хэрроу три года спустя, этот инцидент никак не повлиял. Осмонд, по всей видимости, подвергался антисемитской травле во время учебы в школе и хотел оградить от нее сыновей. Его решение никак не было связано с отказом от иудаизма или принятием христианства. Как вспоминает сэр Генри, он «был моральным и физическим трусом».

Если молодые Голдсмиды так и не стали христианами, то и с иудаизмом на них не особенно наседали. Сэр Генри иногда заходил в синагогу по каким-то торжественным случаям, но не реже он оказывался и в церкви. Его жена, дочь армейского офицера, не еврейка. У них родилось две дочери. Одна, к несчастью, утонула, случайно выпав из лодки, и ныне увековечена в изысканном витраже работы Шагала в приходской церкви в Тудли. Другая вышла замуж за христианина.

Сэр Гарри активно работает в нескольких еврейских организациях, и еврейская община смотрит на него с любовью и гордостью. Он и сам испытывает некоторую гордость за свою принадлежность к евреям, но это вряд ли связано с религиозной верой. Скорее это вопрос предков, но, пожалуй, близких, нежели далеких – Исаака Лиона Голдсмида, а не Авраама, Исаака и Иакова.

Его брат Джеймс сделал выдающуюся карьеру профессионального военного. Он командовал 20-й бронетанковой бригадной группой во время высадки в Нормандии в 1944 году и добился впечатляющего успеха. Он получил орден «За выдающиеся заслуги» из рук фельдмаршала Монтгомери, но потом Уайтхолл без объяснения причин понизил ее до Военного креста. Позднее он стал главой Королевских бронетанковых войск и дослужился до звания генерал-майора – высочайшего звания, которого добивался еврей в британской армии. В 1970 году в возрасте пятидесяти восьми лет он вступил на политическую стезю и был избран в парламент от тори от Личфилда и Тамворта.

Тот факт, что его выдающаяся династия сходит на нет, совсем не волнует сэра Гарри, ибо он давно уже примирился с этим. «Печально, – говорит он со вздохом, – но разве можно этого избежать?»

Сэр Бернард Уэйли-Коэн, однако, уверен в будущем своего рода. Он считает, что на свете всегда останется кто-то из Коэнов.

Рождение в семье великого человека в каком-то смысле ставит ребенка в невыгодное положение, и оно становится еще более затруднительным, если этот великий человек к тому же отличается свирепым и неуживчивым характером. Сэр Роберт рассчитывал, что его связи с такими фирмами, как «Шелл», позволят его сыну сразу же устроиться на хорошее место, а на самом деле достаточно было только шепнуть имя Уэйли-Коэн, как директора разбегались по темным углам. Бернард родился в очень богатой семье, но в остальном ему приходилось самостоятельно прокладывать себе дорогу в жизни, и это ему прекрасно удалось. По словам делового партнера, его главное качество – это здравый смысл за гранью здравого смысла. «Когда он заканчивает говорить, создается впечатление, что по этому вопросу добавить уже нечего». У него чрезвычайно широкие деловые интересы, в первую очередь городская недвижимость, кроме того, он акционер Lloyd’s, глава правления восьми компаний и член правлении еще девяти. Иногда он берется за дело с чрезмерной энергией и тогда носится с одной встречи на другую, вытирая со лба капли пота.

В 1949 году в возрасте тридцати пяти лет его выбрали олдерменом лондонского Сити. В 1955 году он стал шерифом, а позднее получил рыцарское звание в награду за общественные заслуги. В 1961 году он стал лорд-мэром.

Это в некоторой степени было компенсацией разочарования, пережитого им еще в юности. Он мечтал служить на военном флоте, и его послали учиться в Королевский военно-морской колледж в Дартмуте, но ему пришлось уйти оттуда из-за плохого зрения. Юношей он поступил в Почетную артиллерийскую роту, но в 1938 году лишился глаза, упав с лошади, и, когда началась война, пока его кузены дослуживались до высоких званий в вооруженных силах, ему пришлось довольствоваться работой в министерстве топлива и энергетики.

Уэйли-Коэны живут в компактном особняке в неогеоргианском стиле, построенном на месте разбомбленного в 1959 году. В нем четыре спальни, а кухня отделена от столовой стеной из буфетов. «Обычно готовлю я, поэтому мне хотелось, чтобы все было под рукой», – говорит леди Уэйли-Коэн. Однако их настоящий дом – это Ханимид посреди неприютных, обдуваемых всеми ветрами равнин Эксмура. Сейчас они привычные и любимые фигуры сомерсетского ландшафта и часто появляются в местных газетах вроде «Сельская жизнь» и «Кони и собаки» и других обязательных изданиях для чтения в деревенском обществе. Сэр Бернард возглавляет Эксмурскую охоту на оленей, положение весьма почтенное в графстве, и некоторые знакомые даже заявляют, что в его выговоре им слышится легкая сомерсетская картавость. Его глаза загораются, а голос смягчается при всяком упоминании о сельской жизни и деревенских занятиях.

Он опытный и умелый наездник. В 1950 году в возрасте тридцати двух лет и с 43 фунтами лишнего веса он выиграл стипл-чез в Майнхеде.

В 1953 году «Сити пресс» сообщила, что он упал с лошади и получил серьезное сотрясение мозга. Неделю спустя последовало поспешное опровержение: «Мистер олдермен Уэйли-Коэн не падал с лошади. Мы готовы в это поверить, так как он прекрасный и известный наездник. Миссис Уэйли-Коэн сообщила нам, что травма, о которой мы говорили на прошлой неделе, вызвана падением его лошади на твердой смерзшейся почве».

Но каковы бы ни были причины, он все же получил черепно-мозговую травму и несколько недель пролежал в постели. Но падения ничуть не повлияли на его увлечение лошадьми, верховой ездой и гончими.

«Деревенские развлечения – это часть нашего образа жизни», – как-то поведал он перед большой и уважаемой аудиторией, в которой, помимо прочих неугомонных сельских спортсменов и охотников, присутствовал тогдашний премьер-министр мистер Гарольд Макмиллан, и продолжил: «В выходные я никому не уступлю в наслаждении той восторженной радостью и чувством товарищества, которую дает день охоты, как, безусловно, и многие из вас. Все мы любим животных, нас возбуждает и окрыляет упоение быстрой езды по лесам и полям и удовольствие при виде того, как собаки выстраиваются в цепь, и все мы знаем, что загонная охота укрепляет товарищество, ибо это спорт, в котором может участвовать и которым может наслаждаться любой».

После арабо-израильской войны 1967 года в «Таймс» еще долго слали письма, рассуждающие о будущем Ближнего Востока. Поступило письмо от мистера Эдмунда де Ротшильда с предложением программы по обессоливанию почвы. Приходили письма от членов парламента – евреев, например Дэвида Вейцмана, или потомков евреев, например капитана Филипа Гудхарта. И потом в утреннем номере вышло письмо сэра Бернарда Уэйли-Коэна – его напечатали крупно вверху полосы – в защиту охоты на оленей.

Сэр Бернард, как сын своего отца, некоторое время должен был прослужить в Объединенной синагоге, в Еврейском совете общественного призрения и Ассоциации английских евреев.

«Почему, – спрашивал он, – я собираюсь присутствовать в качестве почетного гостя на ежегодном приеме Ассоциации английских евреев, если на тот же вечер у меня есть приглашение на прием в Мэншн-Хаус? Просто тебя затягивает».

Но он не жалуется. Возникает подозрение, что ему нравится, когда его затягивает, и он огорчился бы, если бы затягивание прекратилось.

Уйдя из Дартмутского колледжа, Бернард поступил в Клифтон и никогда об этом не жалел. «Школа прямо кишела родственниками, – вспоминает он, – но мне там нравилось. То, что ты еврей и живешь в еврейском интернате, не имело никакого значения. Если мальчик держался своих принципов, своей религии, им восхищались. Отличное место, отличная школа». Он член правления Клифтона, но своих сыновей послал учиться в Итон. Две девочки поступили в Крэнборн-Чейз.

В 1966 году его старшая дочь Розалинд, стажер в Lyons – концерне, занимающемся отелями и кейтерингом, обручилась с Филипом Бердоном, молодым новозеландцем и неевреем. Они заключили гражданский брак в Кэкстон-Холл, а потом частным порядком провели скромную религиозную церемонию в доме ее родителей в Сент-Джеймсе.

Служба была экуменической, с чтением и Ветхого, и Нового Завета, хотя имя Христа не упоминалось. Потом они вместе прочли «Отче наш» и Шму[116], «Внемли, Израиль: Господь – Бог наш, Господь – один!», а закончилось все благословением, которое так любил дедушка невесты сэр Роберт:

Да благословит тебя Господь и сохранит тебя!

Да призрит на тебя Господь светлым лицем Своим и помилует тебя!

Да обратит Господь лице Свое на тебя и даст тебе мир!

Это бракосочетание, можно сказать, воплощает в себе ту дилемму, перед которой встают все представители Родни. Своеобразно решил ее Хью Монтефиоре, сын президента Испанско-португальской синагоги, который ныне является епископом Кингстона.

Преподобный Монтефиоре – высокий, хорошо сложенный мужчина с крупной головой, спортивной фигурой и серыми глазами, в которых всегда блестят искорки веселья, как будто мир – довольно нелепое место, и это, учитывая его положение, пожалуй, так и есть.

Его семья не бедствовала, и они жили в крупном особняке в Пэлис-Грин, Кенсингтон, где сейчас располагается посольство Израиля, и между родителями и детьми стояла целая армия. «Чтобы тебя погладили по голове, надо было спуститься вниз к чаепитию, – вспоминает он. – Жаль, что я так мало видел своих родителей».

Его отец Чарльз Эдвард Сибэг-Монтефиоре, партнер в фирме «Джозеф Сибэг и Кº», выдернул ее из сонного застоя и вывел вперед в качестве одной из крупнейших биржевых компаний Сити.

Чарльз был активным спортсменом и входил в команду по регби в Клифтоне, но из-за своей религии не могу выступать за школу по субботам. Он твердо решил, что его сыновья не будут страдать от подобных ущемлений.

Дензил и Оливер учились в Веллингтоне, Хью – в Рагби. Раз в неделю из Лондона приезжал человек, чтобы наставлять его в религии, но это не оставило на нем какого-то глубокого и продолжительного отпечатка.

Его семья, вспоминает Хью, «была глубоко религиозна. Само собой, бекон под запретом. Свечи по пятничным вечерам, постоянно семейные молитвы». Сам он был верующим иудеем примерно до шестнадцати лет, хотя и не всегда соблюдал ритуалы, но потом им овладели сомнения и разочарования, столь типичные для подросткового возраста, и разрешились внезапным и драматичным образом – «видением Христа», по его словам. «Это было внезапное просветление – я в буквальном смысле слова „увидел свет“. В школе ко мне никто не приставал. Совсем наоборот. Их это привело в замешательство. Они не хотели, чтобы их обвинили в прозелитизме. Они и пальцем не хотели меня трогать». Новообращенному пришлось пойти к местному викарию, чтобы тот наставил его на путь истинный и крестил.

Хью поступил в Оксфорд, но учебу прервала война, и он поступил в артиллерийское подразделение под командованием его дяди, полковника Томаса Генри Монтефиоре, – «невозможно сбежать от родственников, они повсюду» – и служил в Бирме. Он вернулся в Оксфорд в 1945 году, с отличием сдал экзамены по теологии и затем был рукоположен. Позднее он служил викарием в университетской церкви Святой Марии в Кембридже, а в 1970 году стал епископом.

По общему признанию, Хью Монтефиоре – один из самых оригинальных и блестящих мыслителей церкви, хотя сам он оценивает себя довольно скромно. «Люди думают: он же еврей, понимаете, наверняка он умный». Его проповеди всегда привлекали и привлекают большую аудиторию, хотя иногда и несколько критически настроенную. Он резкий полемист и относится к радикальному крылу церкви, но даже единомышленники-радикалы порой раскрывали рот от некоторых его идей; в частности, фурор произвели его размышления от том, что любовь, которую Христос питал к своему ближнему, могла носить гомосексуальный характер.

Он унаследовал значительное состояние и соглашается с тем, что ничто так не способствует независимости ума, как независимые средства, но все же он не так богат, как полагают некоторые. «Большая часть денег лежит в фондах, чтобы налоговики не наложили на них свои лапы, но они так надежно запрятаны, что, кроме юристов, до них никому не добраться». Он женат, имеет трех дочерей, и в Кембридже жил в большом, продуваемом сквозняками викторианском доме посреди обширного неухоженного сада. У него есть коттедж в уэльских холмах, куда он старается уезжать при всякой возможности, а она выдается нечасто.

Обращение в христианство причинило боль его родителям, «но они не протестовали и относились ко мне с большой любовью. Они поняли, что вера моя глубока, и по крайней мере были счастливы тем, что счастлив я». Но все-таки из-за этого он гораздо меньше встречается с остальными родственниками, чем было бы в ином случае, хотя от этого он не слишком страдает. «Вся наша семья гордится тем, что мы – английские евреи, хотя гордиться тут особенно нечем». Она «даже уже не богата», сказал было он, но задумался. «Нет, пожалуй, если среди ваших предков был покойный сэр Монтефиоре, то у вас есть причины для гордости. Поистине великий человек, святой. Не думаю, что он бы сильно гордился мной, бедняга, но я им очень горжусь».

Он критически относится к тому, что его родные совсем запустили поместье сэра Мозеса в Ист-Клиффе. Ист-Клифф, объясняет он, достался внучатому племяннику сэра Мозеса Артуру Сибэг-Монтефиоре, «молодому сорвиголове», который сломал шею при крушении самолета. Его жена унаследовала поместье и снова вышла замуж, и ни она, ни ее второй муж не находят для него времени. «Ужасно жаль. Казалось бы, такое место должно стать местом паломничества».

Он не сионист, «но я никогда, в отличие от остальной семьи, не был противником сионизма». Его волнует судьба Израиля, волнует и израильский шовинизм.

Он считает себя евреем – «и, смею сказать, более сознательно, чем некоторые из Монтефиоре» – и любит бывать на службе в синагоге, «хотя, конечно, я бы не стал произносить слова вроде „я жду Его прихода каждый день“, ведь я, само собой, верю, что Он уже пришел». Лидеров ортодоксального иудаизма беспокоило его пребывание в Кембридже, и бывший главный раввин доктор Израэль Броди предупреждал студентов-евреев, чтобы они держались от него подальше.

Возможно, как раз из-за этого предостережения доктора Монтефиоре затем пригласили выступить на семинаре студентов-евреев в Кармель-колледже, еврейской публичной школе в Беркшире. Это вызвало большой шум, и приглашение отозвали после вмешательства покойного Чарльза Вулфсона, брата сэра Айзека и главного спонсора школы.

«Я все прекрасно понимаю, – говорит Монтефиоре. – Людям кажется, что перед ними человек, который перешел на сторону врага. Со стороны студентов пригласить меня было смело – может быть, даже опрометчиво».

Он, как это свойственно англичанам, уважает человека, не отступающего от своих взглядов, невзирая ни на что, но в целом не испытывает почтения к Родне.

«Беда с ними в том, что они пытаются усидеть на двух стульях. Если они отсекают своих детей от жизни еврейской общины и посылают их в школы, которыми в конце концов руководят христиане, кто-то из них обязательно перейдет в христианство. Удивительно, что этого не происходит чаще».

В действительности столь открытый разрыв с иудаизмом ради христианства случался редко, а в последнее время даже еще реже.

В первые годы Родни евреи держались заодно за счет внутренней сплоченности и отрезанности от внешнего мира. Когда вторая ослабела, ослабела и первая, но ассимиляция Родни пошла по уникальному пути. Они старались не стать англичанами, а походить на них, и все последние годы XIX века иудеи главным образом оставались иудеями потому, что неевреи оставались христианами. Английский джентльмен верил в пользу религии, так же поступали и они. Англичане были покровителями церкви и хранителями традиции, так же поступали и они.

Однако сегодня лишь немногие английские джентльмены верят в Бога. Они так далеко ушли от своей веры, что им уже не кажется, что и другие должны верить. А как поступают христиане, так поступают и евреи, только заходят чуть дальше и чуть быстрее. В Еврейском доме в Клифтоне, основанном в буквальном смысле слова для того, чтобы Родня могла учить там своих детей, сегодня нет ни одного ученика из их круга, ни единого Уэйли-Коэна, ни Мокатты, ни Монтефиоре, ни Голдсмида, ни Монтегю, ни Сэмюэла, ни Франклина, никого. Еврейский дом битком набит сыновьями и внуками иммигрантов. Старые семьи нашли себе старые школы без, как выразился один из них, «такой чертовой чуши, как Еврейский дом».

Глава 29

Общество друзей

Родня – Ротшильды, Монтефиоре, Коэны и все прочие – все еще существует, но уже не составляет правящую элиту английского еврейства и уже не распоряжается в учреждениях, освященных ее именами.

У нее есть свои уникальные свойства, но вполне уникальной ее не назовешь. Леви Барент Коэн с его двумя женами и двенадцатью детьми приводит на память великого квакера-купца Уильяма Барклая с его двумя женами и четырнадцатью детьми. Союз банковских династий Коэнов, Ротшильдов, Монтефиоре, Голдсмидов, Сэмюэлов и Монтегю во многом похож на союз Барклаев, Кеттов, Фримов, Герни, Ллойдов, Бивенов и Уиллетов.

Родня имела много общего с этими протестантами-нонконформистами, не считая того, что их национальность и религия только усиливали их нонконформизм. Они страдали от всех ущемлений, которые приходилось терпеть нонконформистам, но только еще дольше, и потому были вынуждены еще больше полагаться на самих себя. Как и нонконформистов, их не допускали во множество профессий, и их талантам, которые могли бы расцвести в других областях, пришлось ограничиться коммерцией.

Такая изоляция имела свои преимущества, ведь она поддерживала ощущение сплоченного братства, которое оказалось бесценным для расширения торговых горизонтов. До появления железных дорог сообщение было медленным, ненадежным и опасным. Агентам в далеких краях приходилось давать полную свободу действий, и было гораздо лучше, если они оказывались единоверцами или, что еще лучше, родственниками.

«На своих встречах, – писал профессор Питер Матиас, известный историк экономики, – квакеры были обязаны помогать всем членам своей общины, попавшим в беду. Они хвалились тем, что ни один квакер не остается без помощи». Это же можно сказать и о евреях. В первое время своего существования Родня функционировала как общество взаимопомощи.

У евреев и диссентеров были не только схожие ограничения, но и принципы. И те и другие поощряли такие старинные добродетели, как трудолюбие, богобоязненность и бережливость, ведь, будучи настороженным, уязвимым и незащищенным меньшинством, они чувствовали, что обязаны не только вести себя благонравно, но и выглядеть благонравными. Поведение Родни было настолько образцовым, что невольно задаешься вопросом, а стала ли Англия для них домом даже после векового пребывания на ее почве. За редкими исключениями, это были либо образцы добродетели, либо гении скрытности.

Квакеры разбогатели в XVIII веке и оказались среди пионеров промышленной революции. Родня в большинстве своем – феномен XIX века, и ни в какое другое время они не могли бы добиться столь впечатляющего процветания. Веком раньше положение евреев было слишком ущемленным, бремя слишком тяжелым, ресурсы слишком скудными, чтобы произвести такой переворот, который удался Голдсмидам или Ротшильдам. А веком позже у частного предпринимательства, по крайней мере в Британии, осталось слишком мало возможностей.

Рост влияния и богатства Родни шел почти параллельно с усилением свободной торговли в британской экономике. Первые состояния Ротшильдов и связанных с ними лиц были нажиты в то время, когда они помогали европейским державам вернуть стабильность после Наполеоновских войн. Как только ситуация стабилизировалась, эти страны в основном стали справляться своими силами, а Родня нашла новые выходы для своего капитала и предприимчивости на новых территориях за морем: в США и Латинской Америке, потом в Южной Африке. Востоком они почти не занимались, так как Восток поделили между собой Ост-Индская компания и Левантийская компания. Даже после того как парламент отменил монополии той и другой в 1834 и 1825 годах соответственно, в большинстве случаев им хватало старых связей, чтобы не пускать на рынок новых выскочек. Внутренний рынок тоже не содержал больших возможностей для еврейского капитала. Биржевая торговля примерно до 1830 года ограничивалась главным образом государственными ценными бумагами. Развитие железных дорог в 1840-х годах принесло огромные перспективы для нового бизнеса, но Родня проявляла осторожность и, по-видимому, старалась держаться от него подальше. Промышленники старались, как правило, обращаться за капиталом к знакомым и расширяли бизнес за счет реинвестиции прибылей. Промышленная революция вплоть до середины XIX века в основном финансировалась за счет собственных средств.

Таким образом, у Родни были все причины обратить свой взгляд к заокеанским территориям, но в первой половине века путь им преграждали многочисленные торговые ограничения: навигационные акты, монополии, которыми пользовались крупные компании с государственным участием, и высокие тарифы. Но со временем все помехи одна за другой были сняты и отменены, а в 1860 году закон Гладстона в конце концов открыл Британию для мира, а мир – для Британии. Объем экспорта Соединенного Королевства, который составлял в среднем 44 миллиона фунтов в год в период с 1830 по 1839 год, подскочил до 100 миллионов через двадцать лет и до 160 миллионов в следующее десятилетие. Родня участвовала в разных этапах процесса купли-продажи, финансировала хранение и движение товаров, занималась страхованием, учетом векселей. Как раз в 1860-х годах Сэмюэл Монтегю составил состояние благодаря тому, что сумел разобраться в тонкостях валютного обмена. В это время также имел место и расцвет «Луис Коэн и сыновья» – небольшого торгового банка, специализировавшегося на внешней торговле, а также банка Кейзера. Ротшильды тем временем занимались тем, что сейчас бы назвали инфраструктурой, в новых республиках Латинской Америки, строительством доков, гаваней и других транспортных сооружений и развитием их природных ресурсов, и хотя Родня, очевидно, почти не участвовала в британском железнодорожном буме, она помогала находить в Великобритании средства на строительство железных дорог в континентальной Европе и обеих Америках.

Дальновидные люди с капиталом имели шансы составить огромные богатства, а Родня не испытывала недостатка ни в тех ни в других. Кроме того, наживание состояний и накопление богатств тогда никому не представлялось чем-то дурным. А также Родне повезло с ее веком.

Индивидуализм никогда раньше и никогда потом не ценился так высоко. «Помощь себе» Сэмюэла Смайлса[117], опубликованную в 1859 году, читали словно приложение к Библии, и слова на первой же строке «Бог помогает тем, кто помогает себе сам», можно сказать, были девизом того века. Евреям не требовались наставления Смайлса, чтобы додуматься до такой мысли. Она входит в традиционные еврейские учения и подтверждается всем опытом еврейского народа. В силу этого Родня разделяла принципы Смайлса еще до Смайлса и кредо Викторианской эпохи еще до Виктории. Можно даже сказать, что они были вдвойне его приверженцами, ведь там, где другим нужно было постараться, чтобы вырваться вперед, евреям приходилось прилагать усилия, чтобы вообще вступить на путь. Эти дополнительные усилия вначале были условием выживания, а затем остались привычкой, причем привычкой, которой восхищались, по крайней мере в викторианской Англии.

XIX век – мы определяем его рамки условно, включая в него годы до Первой мировой войны, – был тем периодом, когда традиционные еврейские добродетели совпадали с общепринятыми английскими, и быть стойким в своих принципах иудеем означало быть здравомыслящим англичанином. Старые еврейские семьи удерживали в иудаизме не столько убеждения, сколько окружающая среда. Не считая отдельных людей вроде Клода Монтефиоре, Лили Монтегю и Герберта Сэмюэла, они не больше склонялись к умозрительным рассуждениям, чем большинство англичан их класса, но любили свою религию, даже если не всегда строго ее соблюдали, и им нравилось быть или хотя бы представляться религиозными. Это были высоконравственные люди, и даже если бы они не испытывали великодушных порывов, суровое чувство долга обязывало их проявлять великодушие. Раньше или позже они показались бы невыносимо сухими, чопорными и самодовольными. Их самоуверенность слегка поколебалась в конце века из-за роста антисемитизма в Германии, который, в отличие от антисемитизма в России, Польше и Румынии, был направлен против евреев именно их класса; но и от этого они могли отмахнуться, как от чуждых явлений в чужих странах. В Англии же все было по-другому.

И в какой-то степени Англия действительно была другой, хотя, пожалуй, не настолько, насколько им хотелось бы думать; так что когда между 1881 и 1905 годами хлынула масса еврейских переселенцев и английский антисемитизм принял такой размах, на который даже они не могли закрыть глаза, они запаниковали. Они сговорились закрыть двери для иммигрантов и попытались задушить Декларацию Бальфура в колыбели, но их век уже близился к концу, и они сами уже превращались в анахронизм.

Родне повезло с веком и еще в одном отношении. Это было золотое время семьи, как ее символизировала Виктория и Альберт с их многочисленным потомством, а Родня представляла собой Семью с большой буквы. Когда, скажем, Констанс и Энни де Ротшильд обдумывали замужество вне своего круга, их волновали не религиозные принципы, а чувства родственников. Семейные узы были достаточно крепки, чтобы выдержать эпизодические межрелигиозные браки, но они же и служили главной обороной против этих браков. Именно это чувство семьи, которое продержалось еще долго после того, как пали религиозные преграды, и помогло удержать Родню в лоне иудаизма.

Чувство семьи имело и свое коммерческое применение. Благодаря ему состояния женились на состояниях, выбирались партнеры для расширения предприятий, поддерживался и усиливался приток капитала. Но оно имело и недостатки, присущие непотизму: человек чувствовал себя обязанным брать в партнеры зятьев, племянников и кузенов, с которыми, не будь они родственниками, он, может быть, не захотел бы иметь ничего общего. Но на раннем этапе, до железных дорог и телеграфа, родство само по себе было средством сообщения.

Таким образом, можно провести прямую параллель между Родней и большими квакерскими кланами с их опытом и коммерческой сетью, как их описывает профессор Матиас: «Доверительные деловые связи очень часто подкреплялись родством; супругов выбирали из того же зачарованного круга. Рекрутов для партнерств тоже искали среди младших членов других ветвей того же клана. Собственность, капитал, смена партнеров, расширение предприятия – все это, как правило, находилось в рамках одного и того же социальнорелигиозного анклава и часто цементировалось родственными узами».

Но что еще делало Родню еще более тесным и изолированным кругом, чем любой квакерский клан, так это снобизм, который они переняли от своего английского окружения.

Вначале в Родне видели выскочек, но потом выскочек стало достаточно много и они приобрели достаточно влияния и богатства, чтобы навязывать обществу свои нравы, и даже в Англии богатство стало адекватной заменой древности рода. XIX век открыл для себя деньги, как XX – секс. Бальзак – это, можно сказать, Генри Миллер в теме денег, но и Джейн Остин, и Диккенс, и Джордж Элиот тоже были одержимы деньгами. Они не стремились поставить их на пьедестал, но мало кто сомневался в том само собой разумеющемся факте, что богатство в некотором роде – само по себе благодать. Влияние в обществе смешалось из графств в города, от помещиков к городским магнатам; хотя, конечно, земля никогда не теряла своего значения, поскольку многие городские магнаты, подобно Ротшильдам, становились и помещиками.

Конечно, это совершенно естественно, что английские евреи видели в своей плутократии меритократию, ибо изливали благодеяния так регулярно и изобильно, как будто по своей воле распределяли небесные блага. Евреи, возможно, не разделяли свойственного Викторианской эпохе взгляда, что бедность – это признак вырождения, но все же считали богатство доказательством заслуг, и это мнение в какой-то степени живо до сих пор.

Родня оплачивала еврейские школы, синагоги, больницы и суповые кухни. Они насаждали оптимизм века не столько наставлениями, сколько благодаря своему примеру. «История нашей страны за последние 160 лет, – писал Маколей в 1848 году, – это в конечном счете история физического, морального и интеллектуального усовершенствования». Маколей, главный поборник еврейской эмансипации, очевидно, видел в Родне подтверждение своих слов.

Для еврея-новопереселенца Родня служила постоянным напоминанием о том, что в Англии честный труд может увести человека очень далеко, и мрак нужды освещался искрой надежды. Не каждый еврей мечтал стать Ротшильдом, но каждый мог надеяться обеспечить себе достаток или даже разбогатеть. Еврейский торговый класс расширялся и рос. Новые люди приобретали новые состояния в новых областях. В большинстве своем они имели русское происхождение. Свой главный вклад британские евреи сделали в области коммерции. Их достижения в науке, литературе и искусствах были сравнительно невелики, хотя их ни в коей мере нельзя назвать незначительными.

И в еврейском сообществе, и в стране в целом Родня была консервативной силой. Первые евреи, которые стали активно заниматься политикой, были либералами, поскольку сторонники еврейской эмансипации в основном принадлежали к либеральной партии, а ее оппоненты – к тори. Но со временем, когда еврей – член парламента стал привычной картиной, появились евреи-тори, и, когда в 1886 году либеральная партия раскололась по вопросу ирландского самоуправления, либералы из евреев основной своей массой примкнули к крылу юнионистов. Они не для того становились полноправными буржуа и рыцарями своих графств, чтобы спокойно смотреть, как разваливают Соединенное Королевство. Во внутренних кругах говорили, что они используют свое влияние для того, чтобы превращать отпрысков еврейских гетто в англичан, и это так и было, но не просто англичан, а англичан с явным еврейским налетом. Они были совсем не похожи на сыновей гетто, выросших в Германии и Франции и не имевших такого образа покровителей. Они росли, считая себя немцами или французами (хотя остальные не считали их таковыми), и дело с концом. Родня, выступая за ассимиляцию в одном, поддерживала изоляцию в другом и хотела для английских евреев того же, что Дизраэли хотел для Англии: поженить традицию с переменами. Они были живым доказательством того, что это возможно.

И снова опыт квакеров содержит удивительные параллели с тем, что произошло с Родней: «Накопив огромные богатства во втором и третьем поколениях, члены секты отступали от ее строгих догматов, что сочеталось со стремлением занять место в истеблишменте. Очень часто начиналось с того, что детей отдавали в знаменитые школы, с выбора спутника жизни, покупки земель, а потом возникал соблазн пойти в мировые судьи или принять рыцарское звание».

Что касается Родни, то тут еще добавляется фактор их неописуемой английскости. Викторианские взгляды господствовали в их среде еще долго после того, как сошли на нет в остальном обществе, но со временем и они прониклись духом новой Англии. Броская и шумная компания эдвардианцев Сассуна – вот, пожалуй, их последний блестящий выход, ведь если в прошлом веке многое, даже его лицемерие, только усиливало Родню, то в нынешнем едва ли не все стремится ее подорвать.

Наш век слишком груб даже для благодушных анахронизмов.

Иллюстрации

Мозес Монтефиоре в форме капитана Суррейского ополчения

Мозес Монтефиоре в поздние годы. Он колоссом возвышается в еврейской истории XIX в.

Джудит Монтефиоре, преданная супруга Мозеса, дочь Леви Барента Коэна

Ист-Клифф-Лодж, дом Монтефиоре в Рамсгите

Натан Ротшильд – «Вид из Королевской биржи», 1817 г.

Натан Ротшильд – «Пожарный Союза», 1824 г.

Поместье Уоддсдон, дворец в стиле ренессанс, построенный Фердинандом Ротшильдом в 1874–1880 гг.

Ментмор, купленный Майером де Ротшильдом в 1851 г.

Натаниэль, или Нэтти, лорд Ротшильд, 1888 г. Первый еврей, получивший звание пэра

«Первый лорд Ротшильд», карикатура. Подпись гласит: «После того, как весь британский капитал был вывезен на Южный полюс в результате бюджетной революции, лорд Ротшильд сбегает с Сент-Суитинз-Лейн [улица, где находилась контора Ротшильдов Нью-Корт] в Антарктику под видом пингвина», National Gazette, 1909 г.

Леди Розбери, урожденная Ханна Ротшильд, единственная наследница барона Майера

Уолтер Ротшильд в Тринге на своей гигантской черепахе, подаренной ему бывшей королевой Сандвичевых островов в 1912 г.

Дэвид Саломонс, один из борцов за эмансипацию

«Кэб с Коэнами», карикатура. Бенджамин внутри справа, Лайонел – слева

«Нам здесь будут рады, как раньше?» – карикатура Макса Бирбома, изображающая (слева направо) Эрнеста Касселя, Альфреда Ротшильда, Эдварда Лоусона, Артура Сассуна и Леопольда Ротшильда вскоре после восшествия на престол Георга V

Алина Сассун, с портрета кисти Сарджента. Алина – красавица-дочь барона Густава де Ротшильда и жена сэра Эдварда Сассуна из кружка принца Уэльского

Сэмюэл Монтегю, карикатура из «Вэнити фэр». Успешный банкир. По описанию дочери Лилиан, «в первую очередь иудей, а затем уже гражданин, политик, коммерсант». Прославился набожностью и щедростью

Эдвин Монтегю (в центре) вместе с Ллойд Джорджем (справа) в 1916 г. Борьба за самоуправление Индии погубила его политическую карьеру

Венеция Стэнли, светская красавица, которую Эдвин Монтегю в конце концов уговорил стать его женой

Лилиан Монтегю, глава Либеральной синагоги и общественный деятель в течение всей своей жизни

Клод Голдсмид Монтефиоре, пророк либерального иудаизма

Маркус Сэмюэл, первый глава «Шелл»

Клифтон-колледж

Интерьер Новой Вест-эндской синагоги, Сент-Питерсберг-Плейс.

Построена в 1879 г., стала прибежищем Сэмюэлов – одной из ветвей Родни

Герберт Сэмюэл. Рисунок Леонида Пастернака. Первый высокий комиссар по делам Палестины – новый Неемия

Сэр Роберт Уэйли-Коэн – «батюшка Джон Буль»

Элис Уэйли-Коэн, урожденная Беддингтон

Бэзил Энрикес. Еще не окончив университет, узнал о проблемах Ист-Энда и дал зарок создать там эффективную еврейскую миссию

Сэр Генри д’Авигдор-Голдсмид

Леди д’Авигдор-Голдсмид

Миссис Эдмунд де Ротшильд

Сомерхилл, загородная резиденция д’Авигдоров-Голдсмидов. Картина Уильяма Тёрнера, выставленная в Королевской академии в 1811 г.

Мириам Ротшильд со своими детьми

Преподобный Хью Монтефиоре, епископ Кенсингтонский

Примечания

1

Имеются в виду знаменитый командующий британским флотом Горацио Нельсон и Уильям Питт-младший, возглавлявший кабинет министров Великобритании в общей сложности около 20 лет. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Марраны – крещеные евреи в Испании.

3

Еврейский квартал (нем.).

4

Sampson – таково обычное написание его имени в английской литературе, хотя сам он писал свое имя как Samson, Самсон, но для сына выбрал вариант Sampson.

5

По завещанию Гидеона, его поместья должны были отойти герцогу Девонширскому, одному из его душеприказчиков, в том случае, если его дети умрут бездетными.

6

«Сыновьям духовенства» – благотворительная организация, оказывавшая помощь нуждающимся англиканским священникам и их семьям.

7

Йом-кипур – в иудаизме самый важный из праздников, день поста, покаяния и отпущения грехов.

8

Братья Бэринг – основатели и владельцы «Бэрингз банк», одного из крупнейших и старейших торговых банков Англии.

9

Морской приют – благотворительная школа для сирот – детей моряков и военных, погибших в бою, защищая интересы Великобритании.

10

Коббет Уильям – английский публицист и историк.

11

Будущий король Георг IV, возглавивший страну в период недееспособности его психически нездорового отца с 1811 по 1820 год. Этот период называется эпохой Регентства.

12

Великобритания не входила в Священный союз.

13

Клеменс фон Меттерних – австрийский дипломат, министр иностранных дел, отличался крайне консервативными взглядами.

14

Роберт Стюарт, виконт Каслри, 2-й маркиз Лондондерри – консервативный британский политик ирландского происхождения, на протяжении десяти лет занимавший пост министра иностранных дел.

15

Компания Южных морей – финансовая пирамида, основанная в 1711 году. В 1720 году начался резкий рост ее акций, а уже в сентябре того же года состоялся крах, и она объявила себя банкротом. Парламентское расследование выявило мошенничество.

16

Перечислены знаменитые премьер-министры Великобритании второй половины XIX века.

17

«Омниум» и консоли – виды государственных облигаций.

18

Виконт Фердинанд Мари де Лессепс (1805–1894) – французский дипломат, руководитель строительства Суэцкого канала.

19

Дэниэл О’Коннелл (1775–1847) – ирландский политический деятель, выступавший за право католиков избираться в парламент и отмену Акта об унии Великобритании и Ирландии.

20

Томас Спринг Райс (1790–1866) – британский политик от партии вигов, канцлер казначейства в 1835–1839 годах.

21

К и д у ш – особая благодарственная молитва по праздникам и в Шаббат.

22

Роберт Пиль (1788–1850) – британский государственный деятель, консерватор, дважды премьер-министр и дважды министр иностранных дел.

23

Мэншн-Хаус – официальная резиденция лорд-мэра Лондона.

24

Джон Абель Смит (1802–1871) – банкир и член парламента.

25

Шериф в Англии – главный представитель правительства в графстве, избираемый на год и выполняющий административные обязанности.

26

Диссентеры – в Англии общее обозначение ряда протестантских деноминаций, отклонявшихся от государственного вероисповедания.

27

Иеремия Бентам – философ-моралист, социолог, юрист, теоретик политического либерализма, выразитель идей утилитаризма; Роберт Оуэн – философ, педагог, социальный реформатор и социалист; Джеймс Милль – философ, историк и экономист классической школы политэкономии; Давид Рикардо – экономист, классик политэкономии; Уильям Уилберфорс – политик и филантроп, член парламента от тори, поборник отмены рабства.

28

Томас Бабингтон Маколей – государственный деятель, историк, поэт и прозаик.

29

Квинт Фабий Максим Кунктатор – римский военачальник, известен тем, что предпочитал выжидательную тактику.

30

Ливрейные компании – лондонские профессиональные ассоциации, развившиеся из средневековых гильдий и корпораций; на данный момент их существует более ста.

31

Олдермен – член муниципального совета или собрания в Великобритании.

32

Сэмюэл Пипс – английский чиновник, оставивший знаменитый дневник о повседневной жизни лондонцев второй половины XVII века.

33

Томас Эрскин Мэй – английский историк, автор известных трудов по истории государства и права, парламентским процедурам и т. п.

34

Шелковая тога – особое одеяние королевского адвоката – адвоката высшего профессионального статуса в Великобритании, назначаемого короной.

35

Роджер де Коверли – вымышленный персонаж, олицетворение чудаковатого сельского джентльмена.

36

Готский альманах – справочник по генеалогии европейской аристократии.

37

Альфред д’Орсэ – французский любитель искусств, художник-дилетант и денди.

38

Джон Уилкс – британский журналист, публицист и политик XVIII века, радикальный борец за права и свободы, в 1770 году выбран шерифом, в 1774 году – лорд-мэром Лондона.

39

Если они похожи на вас (фр.).

40

Вилькомир – ныне город Укмерге Вильнюсского уезда.

41

Ковно – ныне Каунас.

42

Девятое ава – день траура еврейского народа в память о разрушении Первого и Второго Иерусалимских храмов.

43

Изабелла Мэри Битон – домохозяйка, автор обширного руководства по кулинарии и домоводству, которое сразу же получило широкую известность.

44

«М е й п л с» – мебельный магазин в Лондоне.

45

186 м^2 площади при высоте более 12 м.

46

Герберт Генри Асквит – британский государственный и политический деятель, премьер-министр от либеральной партии.

47

Французские ковры ручной работы.

48

Элджернон Уэст – государственный деятель, главный секретарь премьер-министра Гладстона.

49

Артур Бальфур – государственный деятель, занимавший посты министра иностранных дел, премьер-министра и другие; его брат полковник Юстас Бальфур – архитектор.

50

Дусе – знаменитый модный дом XIX – начала XX века.

51

Перечисляются породы коров, выведенные на нормандских островах Джерси, Гернси, Олдерни и Сарк.

52

Мейфэр – фешенебельный район Лондона.

53

Обед (фр.).

54

Франк Лютигер – швейцарский скульптор.

55

Нелл Гвинн – английская актриса, фаворитка короля Карла II.

56

Около 190 см.

57

136 кг.

58

Джингоизм – крайне шовинистический агрессивный национализм в Англии; термин появился во второй половине XIX века.

59

Джордж Мередит – ведущий писатель Викторианской эпохи; Мэри Уорд (миссис Хамфри-Уорд) – писательница и общественный деятель; Мари Аделаид Л а у н д з – писательница в жанре психологического романа; лорд Керзон – видный государственный деятель и публицист, министр иностранных дел.

60

Джон Морли – государственный деятель, историк, редактор газеты, номинант Нобелевской премии по литературе.

61

Эдвин Лаченс – крупнейший английский архитектор и президент Академии художеств.

62

Корибанты – мифические жрецы Кибелы, участники экстатического культа.

63

Джон Генри Ньюмен – известнейший богослов Викторианской эпохи, перешел из англиканской церкви в католическую и активно выступал против притеснений католиков в Англии, канонизирован в 2019 году.

64

Ш н о р е р – попрошайка (идиш).

65

Пау э л л и з м – политическое течение в Великобритании середины XX века, в частности выступавшее против иммиграции, названное по имени политика Инока Пауэлла.

66

Высокая буржуазия (фр.).

67

Крик души (фр).

68

«Огороды победы» – движение за выращивание овощей и фруктов во время Первой и Второй мировых войн с целью снизить нехватку продуктов питания и содействовать таким образом военным усилиям страны.

69

Лобенгула – правитель народа матабеле в южной части Африки второй половины XIX века, славился высоким ростом и могучим телосложением.

70

На Флит-стрит в Лондоне располагались офисы основных британских газет.

71

Билль о сокращении рабочего дня предусматривал, в частности, закрытие магазинов в 20:00 по будним дням и в 22:00 по субботам с целью сократить рабочие часы продавцов и приказчиков.

72

Гарольд Макмиллан – премьер-министр Великобритании в 1957–1963 годах. В своей речи 1957 года Макмиллан произнес: «Давайте будем откровенны: большинство нашего народа никогда не жило так хорошо».

73

А это все Карпаты (нем).

74

Герой книги для юношества «Лорд Широкая Душа» Фрэнсиса Дж. Финна. Он помогает бедной семье, попавшей в трудную ситуацию.

75

Гарольд Николсон (1886–1968) – английский дипломат и член парламента, автор работ по истории дипломатии.

76

Генри Ченнон (1897–1958) – консервативный политик и писатель.

77

В оригинале непереводимый каламбур, основанный на омонимах race – народ и race – скачки.

78

Халу цим (ед. ч. халуц) – букв. «первопроходцы», активисты заселения и освоения Израиля.

79

Дафф Купер – британский политик, занимавший различные высокие посты в правительстве.

80

Эндрю Бонар Лоу – премьер-министр Великобритании, лидер консервативной партии.

81

Закон об изменениях в составе и функциях законодательных советов Индии, названный по имени министра по делам Индии Дж. Морли и генерал-губернатора Индии Г.Дж. Минто и принятый английским парламентом в 1909 году.

82

Эдвард Тернер, 6-й граф Уинтертон – консервативный политик, член парламента.

83

Освобождение осажденного города Мафекинга во время Англобурской войны было неожиданным и крупным успехом британской армии, вызвавшим всеобщее ликование в Великобритании.

84

Махатоним – родня со стороны жены или мужа (идиш).

85

Арнольд Беннет – писатель, журналист, драматург и литературный критик; Джеймс Рамси Макдональд – политик и государственный деятель, дважды премьер-министр Великобритании.

86

Фабианство – философско-экономическое течение реформистски-социалистического толка.

87

Женская земледельческая армия – британская общественная организация времен Первой и Второй мировых войн, созданная с целью заменить в сельском хозяйстве мужчин, ушедших на войну, женщинами.

88

Питер Квеннел – английский биограф, историк литературы, редактор, поэт и критик.

89

После революции Иосиф Поляков работал над созданием автоматизированной системы телефонной связи в Москве, а после переезда в Лондон с 1924 по 1929 год работал помощником председателя технического отдела в советском импортно-экспортном объединении АРКОС при торгпредстве СССР.

90

Миньян – община из десяти мужчин старше 13 лет, кворум, необходимый для общественного богослужения и некоторых религиозных церемоний.

91

Дик Уиттингтон – герой английских средневековых легенд, купец, который трижды становился лорд-мэром Лондона.

92

Имеется в виду Чарльз Стюарт Парнелл – политический деятель XIX века, лидер ирландских националистов и поборник самоуправления для Ирландии.

93

«Позвольте-делать» (фр.) – доктрина невмешательства или минимального вмешательства государства в экономику.

94

Эндрю Бонар Лоу – лидер консервативной партии, впоследствии премьер-министр Великобритании.

95

Рональд Генри С т о р р з – британский дипломат, в разное время занимавший высокие посты в различных регионах Востока и Африки.

96

Джеймс Рамси Макдональд – британский политический и государственный деятель, дважды занимавший пост премьер-министра Великобритании.

97

Стэнли Болдуин – политик, член Консервативной партии, будущий премьер-министр Великобритании.

98

Нэнси Кунард – светская львица, писательница и политическая активистка, чрезвычайно яркая женщина.

99

Сирил Эдвин Митчинсон Д ж о у д – английский философ и радиоведущий, популяризатор философии; Джулиан Сорелл Хаксли – английский биолог, эволюционист и гуманист.

100

Поставка на условиях FOB означает, что расходы по доставке товара в порт и погрузке на судно несет продавец, после чего ответственность и дальнейшие расходы ложатся на покупателя.

101

Поставка на условиях CIF включает в себя стоимость товара, страхование и транспортные расходы по доставке.

102

Клемент Эттли – лидер лейбористской партии и премьер-министр Великобритании в 1945–1951 годах.

103

Ламбетский дворец – резиденция архиепископа Кентерберийского, главы Англиканской церкви Великобритании.

104

Эрнест Бевин – британский профсоюзный и государственный деятель, на тот момент министр иностранных дел.

105

Выражение члена парламента Генри Лабушера, означающего человека громогласного и властного. В Библии васанские тельцы (то есть из области Васан) описываются как особенно тучные и крепкие и «рыкающие», как лев. Также васанский скот используется как метафора сытой и самодовольной знати.

106

Роберт Баден-Пауэлл – британский военачальник, основатель скаутского движения.

107

Гладстон имел обыкновение прогуливаться в темное время суток по улицам, где работали проститутки, и вести с ними воспитательные беседы. Желающим он предоставлял возможность тогда же переночевать у него дома под присмотром жены, а наутро их временно поселяли в специальном хостеле и подыскивали работу, однако процент «исправившихся» оставался невысоким. Иногда после этого Гладстон подвергал себя самобичеванию за недостойные мысли.

108

«Школьные годы Тома Брауна» – известный роман английского писателя Роберта Хьюза, оказавший значительное влияние на британскую литературу о школах.

109

Вероятно, имеется в виду Хуго Линдеман – немецкий политик и депутат рейхстага, социал-демократ, автор трудов по социалистическому движению, самоуправлению и политэкономии; Томас Балог – английский экономист венгерского происхождения, экономический советник лейбористской партии, критик политики, ориентированной на потребление и максимизацию прибыли.

110

Леди Брэкнелл – персонаж пьесы Оскара Уайльда «Как важно быть серьезным», пожилая невозмутимая дама.

111

Ридер – преподаватель в британских университетах выше старшего или главного лектора, но ниже профессора.

112

Умелый Браун – Ланселот Браун (1715–1783) – английский ландшафтный архитектор, мастер садово-паркового искусства.

113

Эдвард Хит (1916–2005) – британский политик-консерватор, премьер-министр, выходец из семьи скромного достатка и положения.

114

Седер – ритуальная семейная трапеза в праздник Песах.

115

The Man Who Never Was – книга и кинофильм о британской операции «Мясной фарш» по дезинформации с целью убедить германское командование в том, что высадка союзных сил 1943 года состоится не на Сицилии, а в другом месте. Автором книги был сам Юэн Монтегю, в то время офицер на командной должности.

116

Ш м а – три отрывка из Торы о единственности Бога и верности его заповедям.

117

Сэмюэл Смайлс – шотландский автор книг нравственнофилософского характера, таких как «Долг», «Бережливость», «Жизнь и труд» и др. В своем главном труде «Помощь себе», в частности, превозносил индивидуализм и утверждал, что причиной бедности являются дурные привычки.

Content

Хаим Бермант
Влиятельные семьи Англии. Как наживали состояния Коэны, Ротшильды, Голдсмиды, Монтефиоре, Сэмюэлы и Сассуны

Глава 1 Родня

Глава 2 Инородцы

Глава 3 Братья Голдсмид

Глава 4 Стрела в неизвестность – Натан Майер Ротшильд

Глава 5 Великан – сэр Мозес Монтефиоре

Глава 6 Дамасское дело

Глава 7 Эмансипация

Глава 8 Великий раскол

Глава 9 Бегство из Бюра

Глава 10 Дорога в парламент

Глава 11 Последнее прибежище

Глава 12 Поместное дворянство

Глава 13 Нью-Корт

Глава 14 Дамы в уединении

Глава 15 Богатейшая женщина Англии

Глава 16 Женская линия

Глава 17 Викторианцы

Глава 18 Патриарх и матриарх

Глава 19 Эдвардианцы

Глава 20 Вести с Сиона

Глава 21 Лига лоялистов

Глава 22 Пристройка

Глава 23 Мидас – Маркус Сэмюэл

Глава 24 Пророк – Клод Голдсмид Монтефиоре

Глава 25 Кармель и Токстет – Герберт Сэмюэл

Глава 26 Батюшка Джон Буль – сэр Роберт Уэйли Коэн

Глава 27 Старина

Глава 28 Последнее поколение?

Глава 29 Общество друзей

Иллюстрации

Примечания