Анна Сахновская

Одна среди людей

Посвящается моему сыну Григорию

Хватит вести себя так, будто вам осталось жить пятьсот лет.

Билл Гейтс

Мы сами же есть те,

Кем нас пугали в детстве.

И мы же есть тот Свет,

Что порождает мир.

Поэтому за ВСЕ

С тобою мы в ответе —

За дальних звезд сияние,

За бездну черных дыр.

Илья Черт. Оборот кармы

Анна Сахновская родилась в Москве в 1984 году. По образованию – лингвист-переводчик и менеджер интернет-проектов, по духу – писатель и редактор. Основатель журнала для писателей «MuZa», а также ведущая радиопередачи «Прогулки с писателями» на радио «ЭхоММ».

Сахновская А.

© Анна Сахновская, 2020

© ИД «Городец-Флюид», 2020

Часть 1

Дар

Глава 1

На скоростном лифте мы поднялись на нужный этаж. Мы – те, кто пожертвовал рабочими часами ради пары минут сомнительного удовольствия наблюдать полное солнечное затмение в одном из панорамных ресторанов столицы. На это закрытое мероприятие меня пригласил Леха, а откуда у него взялись приглашения, он распространяться не стал.

Еще вчера я планировал лицезреть столь редкое в наших широтах явление из окон одного элитного бизнесцентра, где вяло текли мои трудовые будни. Но звонок друга с рассказом о закрытом мероприятии, где можно наблюдать затмение через специальные солнечные телескопы… и я согласился на эту авантюру. Другое слово вряд ли можно подобрать – я не из тех, кто будет отпрашиваться с работы днем на пару часов, чтобы посетить дорогой ресторан, прикоснувшись к жизни «богемы». Однако сам факт полного солнечного затмения, что случается над территорией Москвы крайне редко, перевесил внутреннее отторжение самого термина «закрытое

мероприятие». Оно ведь для избранных мира сего, для тех, у кого кошелек толще, чем у большинства, для тех, кто сумел стать проворней в жизни и, возможно, шагал по головам ближних к заветной исключительности…

Только еще в лифте я почувствовал, что лишний на этом празднике жизни.

Леха… тот вел себя как рыба в воде. Маленький, упитанный, юркий – он мог просочиться в любую щель, несмотря на габариты. Я же напротив – высокий, худой, неуклюжий – сторонился даже официанта, который встречал нас перед входом в отдельный лифт, поднимавший гостей в указанный в приглашении ресторан. И мне стоило большого труда не задеть поднос с бокалами у гарсона в руках…

Но вот двери распахнулись, и все, кто ехал в лифте, оказались в просторном вылощенном зале, блиставшем ярче солнца. Здесь пахло деньгами. При беглом взгляде по толпе тех, кто вошел в зал вместе со мной, я понял, что я тут единственная белая ворона. Даже Леха, будучи простым системным администратором, умудрился органично влиться в высшее общество, став частью картины «Довольные жизнью люди в золотой оправе». Все были одеты с иголочки, щеголяли дорогими телефонами и держались более чем приветливо и раскованно. Мое нутро программиста-интроверта требовало немедленно покинуть этот рай избранных, но сознание и, вероятно, ложное чувство приличия заставили отправиться в сторону столиков, хоть и не было у меня дорогого айфона, модного прикида и соответствующего настроения.

– Ваш столик номер двенадцать, – глядя в пригласительный билет, услужливо подсказал администратор. Мы с Лехой без слов проследовали за молодым

человеком. Я молчал от зажатости, а Леха от напускной важности.

По всему периметру панорамного окна ресторана с интервалом в несколько метров друг от друга стояли солнечные телескопы. Я видел их впервые в жизни, и Леха, наверное, тоже, но он дернул меня за рукав, прошептав, мол, мы не деревенщины какие, что бросаются на диковинку, поэтому вначале угощение, а потом телескопы. Да я и не хотел к ним подходить – чувство дискомфорта зашкаливало.

До начала затмения оставалось не более получаса. Времени хватило бы только на чай-кофе. К высоким ценам я подготовился заранее, поэтому смог спокойно заказать большой американо – напитки в бесплатный шведский стол не входили и оплачивались отдельно – и с некоторой неловкостью откинулся на спинку мягкого вычурного стула, демонстрируя окружающим, что для меня здесь все привычно.

Между тем, публика прибывала, и далеко не все считали недостойным сразу подходить к телескопам. Наблюдая за тем, как «места разбирают», Леха засуетился.

– Пошли вон туда, займем один из тех, пока не поздно, – и он украдкой указал на стоящий поодаль от нас, у края барной стойки, телескоп.

– Его уже заняли, давай поищем поближе… Люди то подходят, то уходят, на всех хватит, – я пожал плечами, – а то уподобимся деревенщинам, сам говорил…

Я знал Леху давно, со школьной скамьи, и он никогда не уважал чужое мнение. Его стремление доказать собственную правоту в любой ситуации перевешивало все логические доводы. Мы частенько ругались, но не скажу, что всерьез. Так или иначе, побеждала дружба, то ли в силу привычки, то ли нам просто не хотелось ссориться по-настоящему. Часто раздумывая над этим вопросом, я пришел к выводу, что наличие школьного друга создавало психологический комфорт, которого каждый из нас боялся лишиться. Эдакая мужская подушка для слез – человек, которому можно рассказать все, как на духу, и знать, что тебя поймут и дадут совет.

Когда Леха потянул меня к тому самому телескопу, в который уже смотрели «милые дамы», я начал усиленно сопротивляться, уговаривал друга пойти к другому, испытывая ту самую удушающую неловкость, что часто охватывала меня при знакомствах с девушками. Эти же дамы больше походили на светских львиц, готовых в любой момент наброситься на жертву. Я окончательно стушевался.

В какой-то момент даже решил, что совершил ошибку, согласившись посетить подобное мероприятие. Сразу было понятно – подобное общество не для меня. Я ведь совсем из другого круга, не из тех, кто делал карьеру и выставлял напоказ свои ордена – проработал на одном месте без повышения в течение семи лет рядовым программистом – разве рассказывал бы кто-то об этом в данной обстановке? Я думал, что смогу влиться в ограниченный круг лиц, не пожалевших денег ради двух минут затмения, считал, что подчинюсь стадному чувству и превращусь в плейбоя, буду восхищенно смотреть в телескоп и делиться впечатлениями.

В итоге я попытался просто остаться собой и не идти за другом, который, махнув рукой, бросил меня в гордом одиночестве. Не имея выразительной внешности, Леха стремился во чтобы то ни стало заручиться вниманием девушек, и ему это почти всегда удавалось. Я прекрасно понимал его желание найти себе пару, но чрезмерная эгоистичность порой выводила из себя…

Вскоре я потерял Леху из виду за барной стойкой. Окружающие люди рисовались мне вампирами, и если не пьющими кровь, то уж энергетическими – без сомнения. Будто собрались они здесь на шабаш, а я случайно попал в сети Зла. Кофе показался исключительно невкусным, слишком горьким и вязким. Что они туда подмешали? Друг бросил меня ради новых знакомств с хорошенькими девушками? Обиделся ли он из-за того, что я не пошел с ним? Не знаю, но мне было точно обидно. Скорее всего, мы еще не раз здесь встретимся, а завтра забудем этот случай, как частенько бывало. Мимо меня прошел мужчина в элегантном костюме, обдав терпким ароматом туалетной воды специально для альфа-самцов. По крайней мере я именно таким и представлял себе запах истинных победителей.

Но разве не хотел я быть одним из них? Однако что– то невидимое отдаляло меня от счастливых и богатых, беззаботных и дерзких.

Ах да… Затмение. Судя по времени, оно начнется через пару минут. Я нехотя двинулся к телескопам и оказался прав – их хватало на всех, поэтому то, что казалось толпой, быстро растворилось. Краем глаза, я заметил, как Леха с девушками выходит из ресторана. Удивительно! Он пришел сюда не ради затмения, и они тоже. Что ж… Каждый выбрал свое…

Уже темнело.

Я прижался глазом к тому, что называется окуляром, как впоследствии узнал, и сразу увидел то, ради чего решился сюда прийти. И хоть Луну не удавалось разглядеть в полной мере, я знал, что она именно там, и это она заслоняла Солнце, демонстрируя нам одно из редчайших природных явлений. Да, неудобства, которые я переживал, не шли ни в какое сравнение с красотой на небосводе. Зрелище стоило жертв. Возможно, больше я никогда не увижу ничего подобного, так пусть воспоминания согреют отведенные мне дни.

Люди вокруг разделились на две категории: одни, как и я, замерли, а другие не скрывали эмоций. Но и те, и другие были не в силах передать всю палитру чувств, нахлынувших от внезапно начавшегося действа. По данным интернета, само солнечное затмение должно было длиться всего минуту пятьдесят секунд… Все, что было раньше, отошло на второй план, даже обида на Леху. Больше я не ощущал взгляда вампиров и вкуса ужасного кофе. Теперь это не имело значения. Полное солнечное затмение приближалось.

Божественное откровение. Диск Луны медленно надвигался на Солнце, пожирая свет. Предчувствие чего-то необычного охватило меня. Странное волнение и томительное ожидание слились воедино. Я застыл в предвкушении чуда, затаив дыхание, боясь вспугнуть Луну, съедавшую Солнце. Но я вовсе не торопил время – наоборот, хотел замедлить его, чтобы насладиться моментом, который не повторится.

Самое прекрасное, что есть на земле – это предвкушение. Что-то должно произойти, что-то невообразимое, чудесное, не поддающееся объяснению. Ты ждешь «момента икс», и когда он наступает, приходит горькое разочарование, что все удивительное так быстро заканчивается. В тот миг мне казалось, что время застыло – так долго Луна наползала на Солнце. Мучительно долго, и оттого еще прекрасней должен стать миг полного затмения.

От Солнца остался лишь тоненький месяц. Еще немного и, быть может, случится одно из самых красивейших явлений природы – брильянтовое кольцо. Последний проблеск светила перед тем, как оно полностью скроется за диском Луны, ярчайший луч, словно последний вздох перед смертью, увенчает светлый обод черного круга.

Я ждал этого мгновения, и оно пришло.

Свет солнечного луча бриллиантом сверкнул в небе, чтобы отразиться от светофильтра телескопа и поразить меня словно световая молния. Почти две минуты затмения длились вечность. Я ощутил необычайный прилив сил, будто луч вдохнул в меня новую сущность… Не знаю, как объяснить, но мне показалось, что окружающий мир едва различимо, неведомым образом, изменился вместе со мной. Люди завороженно говорили эпитетами: «восхитительно… великолепно… потрясающе…» Я ощутил полное умиротворение. Странное состояние облегчения разливалось по телу. Веки потяжелели, и я потерял сознание с первым лучом возродившегося Солнца.

Глава 2

Видел ли я сны? Точно не помню, но что-то мне снилось – странные лица, мелькавшие вокруг, хоровод, костер… Чей-то пристальный, тяжелый взгляд медленно скользил по толпе… Один сон сменялся другим, мне уже мерещилось лицо Ольги. Большие зеленые надменные глаза, блеск для губ, легкий макияж – она смотрела на меня зло, хлопала дверьми и будто по второму кругу воспроизводила сцену нашего расставания. Яд скапливался во взгляде ее когда-то милых, обворожительных глаз, а потом в один миг выплеснулся наружу… Разрыв отношений мне дался тяжело, ведь я не Леха, что кадрит светских львиц – в моей постели редко бывает тепло.

Начиналось все фантастически, как, наверное, бывает у большинства. Мы познакомились в небольшом уютном магазинчике, где она работала продавщицей, а точнее, как позже выяснилось, подрабатывала. Она была аспиранткой и преподавала на кафедре антропологии. Но тогда, при первой встрече, в ней меня поразило буквально все – и грациозная походка, и стройное спортивное тело, и милое улыбчивое лицо с нежным взглядом невероятных кошачьих глаз, обрамленных пушистыми ресницами. Потом выяснилось, что это всего лишь косметические уловки. Но тогда я не замечал этого, словно ослеп, и я сам себе дорисовал портрет, превратив его в свой идеал.

Примерно через месяц мы переехали в мою «однушку», то есть в отцовскую квартиру, куда меня выселили родители, чтобы я устраивал личную жизнь. Однако у сказки оказался печальный финал. Мы быстро прошли конфетно-цветочный период, добравшись до бытовых ссор и сцен ревности, случавшихся из-за моих частых задержек на работе. Представьте себе, Ольга даже копалась в моем мобильном! Неужели так бывает у всех? Но я верил в лучшее, верил, что однажды смогу построить отношения на взаимоуважении и понимании. Как говорит отец – это слагаемые успеха в построении семьи, правда сам он не слишком в них преуспел…

А потом мне стало неуютно в моем сне воспоминаний, и я проснулся.

Ольга осталась в прошлом, но первое, что я увидел, когда открыл глаза, была она, только в странной синей футболке с белыми полосками. «Ольга» что-то тыкала мне в нос, но убедившись, что я очнулся, кому-то одобрительно кивнула. Тут с «Ольги» спала маска, и я увидел раздраженную, блеклую, уставшую женщину, нависшую надо мной, словно Пизанская башня. Резкий запах нашатыря вмиг меня оживил, а после того, как все вокруг подпрыгнуло, я окончательно пришел в себя. Оглядевшись, я понял, что нахожусь в машине скорой помощи и, кажется, меня везут в больницу, особо не разбирая дороги.

В первый раз в жизни я потерял сознание. Мои ощущения? Будто случайно уснул. Ничего не болело, я все помнил. Будем считать, отделался легким испугом. Сквозь трещины краски на окнах в задних дверцах машины бил дневной свет. Прощай, затмение! Похоже, я пропустил самое интересное…

– Остановите машину, пожалуй, я выйду. – Я повернулся к «Ольге», и наши взгляды встретились. Дальше произошло что-то странное, что не до конца поддавалось логическому объяснению. При взгляде в глаза женщины в синей футболке, у меня появилось странное ощущение, что она вовсе не та, за кого себя выдает…

Вот она закрылась в небольшой комнате, от пола до потолка заставленной стеллажами и шкафами, подошла к одной из полок и быстро закинула в темную сумку бинты, с другой полки взяла одноразовые шприцы, а моющее средство для операционных прихватила из шкафчика в углу. В спешке женщина как бы украдкой повернула ключ в замке, приоткрыла дверь и чуть высунулась в коридор, будто проверяя, нет ли кого-то поблизости.

– Что? – подозрительно переспросила она. – Нельзя… Не положено. В больнице напишите заявление, что отказываетесь от нашей помощи, и уйдете. Но вначале мы обязаны вас обследовать… Почему вы так на меня смотрите? Вам плохо? – она защелкала пальцами, чтобы понять, насколько я вменяем. Я не реагировал. Поток «видений» не иссякал:

«Медсестра» одна в комнате, похожей на кабинет врача в поликлинике – кушетка, на столе печати и молоточек невропатолога, а в углу раковина… Женщина сидела за столом, заполняя форму рецепта, перед ней открыта прямоугольная книжка, наверняка медицинская карта. Потом она быстро спрятала рецепт в карман белого халата, а карту сунула под мышку и вышла из кабинета. На следующей картинке медсестра передала этот рецепт, я был уверен, что это он – тот самый рецепт, видимо знакомой. Они стояли в метро в центре зала, болтали, а потом знакомая дала медсестре деньги…

Я отвернулся. Аллергия на взяточничество, казнокрадство и ложь у меня в крови. Многие бывшие одноклассники уже в старших классах при необходимости покупали больничный, а я никогда.

– …слышите меня? – противный голос медсестры заставил встрепенуться врача, который сидел где-то позади.

– Что случилось? – тревожный тенор сзади почти оглушил.

– Ничего, – выдавил я. – Просто хочу уйти. – Я приподнялся на локтях чувствуя, что смогу легко встать.

– Лежите. Для вашего же блага, вам пока лучше не подниматься, – врач говорил чуть ли не угрожая. Я не видел его лица, но что-то заставило оглянуться. Молниеносная встреча взглядов породила тот же эффект, что в случае с медсестрой.

Врач больше всего напоминал добродушного с виду маньяка. Этакий типчик в больших очках, с усами, улыбающийся, с залысинами и непременной газеткой в руках. В метро таких полным-полно. Его взволнованное лицо показалось мне даже знакомым. Но за теплотой карих глаз, отчасти скрытых стеклами очков, затаился неврастеник и псих. Моя необъяснимая фантазия нарисовала отвратительные картины;

Вот он в припадке бешенства наотмашь ударил жену, потом я увидел, как он бьет об пол и стены дорогой хрусталь…

А следующая картина оказалась еще хуже предыдущих:

По вине милого врача пациенту стало хуже. Я «увидел» сбежавшихся коллег, беднягу куда-то быстро покатили, а мой врач в растерянности побежал за всеми.

Зажмурившись, я отвернулся… Зря это я. И без того выглядел нездорово. Врач поспешно нагнулся надо мной. Решил поправить мое здоровье? Наигранное все это, разве нет? Стоп! Ведь это только мои фантазии – мысли, ломящиеся в узкую дверь сознания после пробуждения от внезапного сна, не более того. Мало ли что происходит с людьми после обморока? Переволновался во время затмения, неожиданно для себя очнулся в «скорой» – такое заранее не предугадаешь. Поэтому относиться к сюрпризам организма надо с пониманием – оправлюсь от шока, и фантазии исчезнут… Но я же никогда не общался с медработниками, откуда же у меня столь обширные познания в процедуре выписки рецептов? Да ив больнице я ни разу не был, а фантазия с умирающим пациентом была такая четкая, яркая, словно проблески солнечных лучей после затмения. Что, черт возьми, происходит в моей голове?! Легкая дрожь пробежала по телу. Стало страшно и неуютно. Но нужно было что-то сказать, объясниться.

– Солнце слепит. Слишком светло после затмения… А так все в порядке.

Врач померил мне давление, пульс, попросил сделать несколько несложных движений и… успокоился. Он делал все машинально, словно опасаясь, дабы чего со мной не случилось, пока я нахожусь под его опекой. В какой-то миг мне показалось, что я манекен, кукла, с которой играют. Пустые, ничего не говорящие глаза врача осматривали меня, сверлили взглядом и в то же время смотрели насквозь, в никуда. Я прочел в этом взгляде ложь, зависть, чревоугодие, подлость.

«Фантазии не прекращаются», – ужаснулся я. Между мной и окружающим миром росла непреодолимая стена. Необходимо было избавиться от неожиданных наваждений, стать опять как раньше – «пустым бамбуком», легким, чуть печальным, обычным, самым обычным человеком без диковинных фантазий. Сразу вспомнилась одна из психологических техник, о которой я когда-то прочел в популярном издании. Стоит только спросить себя «какая следующая мысль», и ты уже думаешь о чем-то другом, и спрашиваешь до тех пор, пока мысли совсем не исчезнут. «Какая следующая мысль?» – и я оказался далеко от пугающего настоящего, где мне мерещилась то нечистая на руку медсестра, то неуравновешенный и непрофессиональный врач. Я прокручивал в голове разные сценки из прошлого.

Вот мы с Лехой вместе пишем контрольную по химии. Он, склонный больше к гуманитарным дисциплинам, да еще к тому же лентяй, пытается списать у девочки, сидящей сзади. Ко мне не пристает, потому что у нас разные варианты. Учитель делает замечание. Еще один такой «знак внимания», и Леха пойдет прохлаждаться за дверь. Теперь он начинает теребить меня и спрашивать, как решить задачу. Не знаю почему, но я помогаю ему. Учитель замечает, что мы перешептываемся, выходит из себя, забирает работы и ставит нам обоим «двойки». Я почти до конца решил свой вариант и мог бы рассчитывать на «четверку». В классе тихо – все заняты решением, и только Леха едва сдерживает смех. Тогда я не понял по глупости и неопытности, почему он так себя вел, а теперь, лежа в трясущейся «скорой», осознал. Так ведь он надо мной смеялся. Мерзко, гадко и подло подставил. Скорее всего, из зависти. Ему-то нечего было терять – и так «тройка» с натягом в четверти светила, а я шел на «пятерку». А еще Леха знал, что я не смогу отказать в помощи и нас, возможно, накажут вместе. «Как можно дружить с таким человеком?» – чувство жалости к самому себе переполняло…

Кажется, мы доехали до больницы.

В приемном отделении была очередь. Но меня провели в отдельную палату, посадили на кушетку. За окном вовсю светило солнце, будто затмения никогда и не было. Сотовый молчал. Я не стал менять своего решения и отказался от медпомощи. В глаза больше старался никому не смотреть, хотя было нелегко. Пялился в пол. Что-то еще промелькнуло в голове, когда ненароком посмотрел на врача, дававшего мне бланк заявления на подпись. Что я узнал об этой женщине за мгновение? Ничего шокирующего.

Просто женщина спустя рукава относилась к своей работе, хотя и трудилась в приемном отделении. Я «увидел» большую очередь из сидящих в коридоре больницы, и эту женщину, не спеша идущую на перекур, треплющуюся на улице с коллегами…

«Почему она не выкладывается на все сто? – задумался я, покидая больницу. – Маленькая зарплата, нелюбовь к профессии, нелюбовь к людям…» Вот, что тогда приходило в голову. Еще не кончилась смена, а она уже думала, как бы скорее отправиться домой. А как же люди, которым действительно плохо? Ведь она их единственная надежда в этом беспросветном мире, успевшем сузиться для несчастных до палаты в приемном покое. Мне стало искренне жаль всех, кто сидел в очереди и ждал. Им помогут, конечно, но вовсе не так, как они этого заслуживают. Но заслуживают ли они помощи? Ведь я не посмотрел ни одному из них в глаза, не заглянул им в душу. Возможно, за их зрачками скрываются еще более тяжкие проступки, и эта врачиха покажется ангелом по сравнению с ними. Я невольно содрогнулся от того, что в какой-то миг и сам поверил в правдивость этих «фантазий». Чем сильнее пытался прогнать навязчивые мысли о греховности окружающих, тем сильнее они преследовали меня. Проверенный способ отвлечься уже не срабатывал. «Какая следующая мысль?» «Я схожу с ума», «все люди – грешники, и это правда», «в каждом взгляде по десятку грешков», «как общаться теперь с людьми?», «а каков я сам, если взглянуть на меня со стороны?», «а фантазии-то выглядят правдиво»…

Оказавшись в метро, я опустил глаза. Шел и смотрел под ноги. Но краем глаза замечал, как люди вокруг медленно превращались в зверей. Я был словно в зоопарке. Звери свободно разгуливали по дорожкам, покупали мороженое и сладкую вату, смеялись, беззаботно болтали, строили планы – в общем, жили обычной звериной жизнью. А в качестве диковинки выставлялся только один экзотический зверь, которому и название еще не придумали. И этим зверем был я. Только внимания он не привлекал, потому что умело маскировался.

Метро рисовалось адом, из которого я наконец-то выбрался на поверхность, но и здесь то там, то тут попадались безликие людишки, порождения низменных тварей из преисподней, норовившие заглянуть мне в глаза. Фантазия подкинула мне массу сюрпризов, но я не мог понять одного – что было до солнечного затмения, иллюзия или настоящая жизнь? Меня мотало от подворотни к подворотне. Как я добрался от метро до дома, не помню. Только асфальт, ноги, каблуки, ботинки, лужи после утреннего ливня, и я, увиливающий от всех, даже от кошек. Наконец-то спасительный пустой подъезд, громыхающий лифт и неприветливая грязная «однушка».

Впервые за последние часа четыре я смог свободно и спокойно вздохнуть. Скинул ботинки, пропотевшую рубашку и расслабился…

Какое-то время я просто сидел, смотрел в никуда и хотел, чтобы это продолжалось как можно дольше. Чтобы не было завтра работы, где наверняка придется смотреть в глаза и, возможно, рассказывать про закрытое мероприятие. А если придется поработать, то пусть не будет никаких новых видений и фантазий. Мечтал, чтобы все это осталось в сегодняшнем, до боли жутком дне…

Неожиданно пришло СМС от мамы:

Как там затмение?

Ах да, затмение. Я успел позабыть о нем. Вот она тленность всего сущего – все проходит, все изменчиво. Еще вчера меня так волновало затмение, так будоражило предстоящее знакомство с солнечным телескопом, а теперь… Интересно, что там скрывается за мамиными зрачками? Мысль резанула ножом – ведь и мама не без греха, и она что-то не рассказывает даже мне и отцу… И так каждый, без исключения, хранит свои секреты в шкафу, чахнет, лелея низменные желания, пряча порочные мысли в самых дальних уголках мелкой звериной душонки…

Я включил погромче музыку и отправился в душ. Струи воды, успокаивая, обволокли тело.

Леха так и не позвонил. Я ему тоже.

Таблетка снотворного… и я забылся крепким сном…

Глава 3

ой трудовой день начинался всегда одинаково. Не стану описывать утренний туалет. Да и после сценарий был банальным – я садился в машину и на автопилоте добирался до работы. Дорогу я знал с закрытыми глазами – все объездные пути по дворам на случай пробок, помнил, где стоит ГАИ, где висят камеры. Одним словом, я мог бы стать лучшим специалистом на этом маршруте, если бы возникла необходимость. Только тем утром все пошло не так…

Прошлый день запомнился затмением, которое я так толком и не увидел… и обмороком. К утру мысли о порочности других людей и о способе, которым мне удалось познать их суть, отошли не то что на второй, а на третий план, превратившись в туманные воспоминания. Мимолетный взгляд в глаза – и вся подноготная их обладателя у меня в голове. Это же фантастика! Я словно читал книжку с картинками, где каждая история правдива, а картинки больше похожи на фотографии, вырванные из жизни человека. Вот врач бьет жену, вот медсестра крадет моющее средство для операционных. А вот…

Обычно, заходя в ванную, я долго смотрю на свое отражение, изучаю собственное лицо, глаза. Потом бреюсь, радуясь началу нового дня. И радость моя всегда искренняя от уверенности, что меня ждет. Пусть жизнь не сулила мне головокружительных приключений и несметных сокровищ, осознание наличия прочного фундамента, на котором покоилась моя жизнь – жизнь среднего гражданина, грело душу.

В этот день все было как всегда, пока я не взглянул в глаза своему отражению…

Ослепительная пустота. Словно боль, пронзающая тело насквозь, словно пелена, застлавшая глаза, пустота обволокла сознание. От неожиданности я вскрикнул и вмиг вылетел из ванной. Еще одно затмение? Белый, яркий луч ослепил на несколько секунд, в точности как последние лучи солнца, переломленные стеклами телескопа перед кульминацией действа. Только теперь зрение сразу вернулось. Что это было? Я украдкой заглянул в ванную, ненароком покосился на зеркало. Вспышка повторилась. Я инстинктивно отпрянул, укрывшись в коридоре. Вереница воспоминаний о вчерашних событиях всплыла в памяти…

Но в моем отражении не было ничего из того, что довелось увидеть, встретившись взглядами с медработниками. Ничего! Странно, что «видения» не появились вовсе, но еще более странно, что я даже не смог придумать, какие картинки могли бы всплыть из глубин памяти. Следуя логике, взглянув на собственное отражение, я должен был бы увидеть свои проступки, совершенные в прошлом, возможно совершенные осознанно, возможно и нет, может быть уже забытые, но запечатленные в глубинах памяти. Слово «грехи» пришло мне на ум, заставив поежиться, но именно их я и «увидел»… И вдруг ощущение необычного ушло, уступив место удивлению, в свою очередь породившему восхищение и недоумение. Пусть это невероятно, однако, за свою недолгую жизнь я никому не сделал ничего дурного. Не изменял, не воровал, не лгал по-крупному, не завидовал, не предавал, не убивал, не насиловал. Я жил обычной, самой серой жизнью офисного планктона, среднестатистического гражданина, чья биография умещается в нескольких словах: родился, учился, женился, работал, вышел на пенсию, умер…

Я замер, затаив дыхание, пытаясь откопать в памяти хоть что-то, способное очернить меня. А там оказалось пусто. Я всегда помогал родителям, не обижал девчонок в классе, был отличным другом, не подлизывался на работе, всегда готов был остаться и работать сверхурочно даже без доплаты, потому что чувство долга перевешивало.

Робкая улыбка тихого восхищения родилась сама собой. Вот это да! Как такое возможно?! Но времени на раздумья почти не оставалось. Пора собираться на работу.

За сборами я даже не заметил, как страх вновь закрался в мою душу, войдя не постучавшись. От одной мысли о том, что можно увидеть в глазах коллег, я застыл, окаменев. И тогда я, пообещав самому себе не смотреть никому в глаза, завел мотор автомобиля.

Автопилот действительно выручал. Внимание сосредоточилось вовсе не на дороге, а на мыслях о том, что со мной происходит. Безусловно, до вчерашнего обморока ничего подобного я не испытывал и даже не подозревал, что подобное возможно. Наверняка сверхъестественные способности есть у некоторых людей, но вот чтобы после затмения человек упал в обморок, а потом начал видеть людские грехи – о таком я не слышал ни разу. А ведь затмения были по всему миру, не только в Москве.

Я остановился у обочины и, достав планшет, занялся поиском. Ничего похожего на мой случай не нашлось даже на «эзотерических» сайтах. Переключился на английский интернет. Торичеллиева пустота. Странно, неужели я один такой? От волнения ладони вспотели, и на пластике остались капельки пота. Ладно. Посмотрим, повторится ли все на работе. Возможно, у меня галлюцинации, а это серьезный симптом. Да и как определить, болен ли я или нет? Сердце учащенно забилось, по телу пробежала дрожь.

Переборов волнение, я поехал дальше. Сосредоточиться на дороге не получалось, даже дистанцию держал с трудом. Пару раз пришлось резко тормозить, чтобы не въехать в зад впереди идущей машины. Цвета светофоров мигали, и зеленый с красным сливались в одно горящее пятно, почти радугу, может там горел и желтый. Я старался ехать с потоком и делать все возможное, чтобы не оказаться в первом ряду перед светофором. В тот момент мне хотелось лишь покоя. Минут через десять рябь в глазах поутихла, и светофоры вновь обрели прежний вид, вернув цвета на свои привычные места. По мере приближения к офису дрожь усиливалась. Казалось, еще чуть-чуть, и я непременно слечу с катушек. Не в силах больше терпеть, я притормозил у аптеки. Конечно, без рецепта ничего сильнодействующего не продают. Купил какую-то химию по совету продавца, глотнул из пузырька…

Никогда еще дорога до работы так меня не выматывала… Сильно сдавливало виски, живот превратился в одну воспаленную мышцу, а чувство голода, которое должно было бы проснуться из-за отсутствия завтрака, так и не появилось… Я ехал и не знал, что мне делать дальше. Неопределенность и незнание будущего пугали, уводя в бездну страха. Если у вас что-то болит, вы идете ко врачу и устраняете проблему, а если у вас видения, куда идти, чтобы не прослыть умалишенным?

Однако больше всего меня угнетала собственная внутренняя пустота, в существовании которой я убеждался всякий раз, когда встречался взглядом со своим отражением в зеркале заднего вида. И если поначалу казалось, что мои ощущения по сути субъективны, то теперь они стали реальностью, от которой невозможно скрыться. Осознание того, что я безгрешен, ставило в тупик. Не монах я, не святой, да и есть ли вообще безгрешные люди даже среди служителей церкви? Однако факты говорили сами за себя… Я не видел своих грехов и не мог ничего вспомнить.

На миг я задумался «а что есть грех?». Я не религиозен, чтобы мыслить такими категориями. Но само слово казалось столь распространенным, что первым пришло на ум… Так что же я в действительности видел? Что-то низкое, порочное, греховное… От слова «грех» я не мог отделаться, хотя осознавал, что реальное его значение немного иное. Только вот прилипло оно ко мне и звучало более возвышенно, чем какой-нибудь «порок».

В жизни я не сделал никому ничего дурного. Сам себе казался наивней и проще, чем большинство тех, кто меня окружал. Или я – зверь в клетке, который умело маскировался?.. А ноги сами собой несли меня уже по корпоративной парковке, по холлу бизнес-центра, прямиком в лифт. Я механически нажал кнопку нужного этажа, а когда лифт, прибыв на место, остановился, поспешил в офис, распахнул дверь и оказался на пороге огромного зала, одна из стен которого была прозрачной. Отсюда открывался потрясающий вид на Москву. Я пробрался к своему рабочему месту – перегородки превратили зал в настоящий лабиринт, где можно было играть в прятки. Времени без пяти девять. Не опоздал. Кто был вокруг, сколько их, где они шатались и что делали во внерабочее время, меня мало волновало.

Хоть бы никто не пристал, хоть бы никто не сказал «привет».

– Даниил, приветствую! – знакомый голос начальника Сергея заставил вздрогнуть. Его странная манера говорить «приветствую» действовала на нервы. Никто так не говорил, только он и только своим подчиненным. Другие руководители были менее официозны, всегда излучали радушие, скорее напускное. А Сергей, говоря обычное «приветствую», не стеснялся разделять простых программистов, коим являлся я, ведущих разработчиков и коллег, занимающих должность руководителей. Чем выше должность коллеги, тем меньше дистанция, чем ниже – тем дистанция больше. Я боялся даже представить себе, как он общается с уборщицей или секретарем. Снисходительная улыбка, обращенная куда-то мимо собеседника – должно быть, так он приветствовал тех, кто занимал самое низкое положение в компании.

Наступив себе на горло, я повернулся к Сергею…

Начальника я своего знал плохо. Чуть шепелявый голос, сверкающие глаза – все в нем отталкивало, от его манер бросало в дрожь. Поворачиваясь к нему, иначе я не мог поступить, я не хотел встречаться с ним взглядом, боялся узнать правду о человеке, который и так вводил меня в ступор.

И все же я повернулся, натянуто улыбаясь, и пожал протянутую руку своей влажной от волнения ладонью. Наши взгляды встретились. Теперь у меня не осталось никаких сомнений: либо у меня появился сверхъестественный дар, либо меня преследуют галлюцинации.

Я увидел Сергея совсем другим…

Молодой парень без бороды, с густой копной волос работал в одном из загнивающих НИИ, получал грошовую зарплату и подумывал о переезде за рубеж, скорее всего в какую-нибудь страну развитого капитализма, где готовы были щедро платить за его мозги. Вот Сергей один в кабинете. Поздний вечер. Компьютеры тогда были не в пример современным, но дискетами уже пользовались. Скопировав на дискету какие-то данные, часть из них распечатав, он, боязливо оглядываясь по сторонам, почти не дыша, спрятал дискету в пачку бумаги, а ту, аккуратно свернув вдвое так, чтобы не погнуть дискету, засунул сзади за пояс.

Следующая сцена: происходил обмен данных на конверт с деньгами. Кому Сергей продал секретные разработки? Вряд ли это имеет значение. Ясно одно – мечта уехать на Запад в качестве интеллектуальной единицы не исполнилась. Что из этого было реальностью, что моими домыслами, я не мог разобрать, но картинки одна за другой быстро пронеслись перед глазами. Только вот проанализировать эти «фантазии» времени не было.

Повторив искусственную улыбку, я выдавил дежурное:

– Доброе утро.

Ах, если б оно было добрым!

Я перевел взгляд на переносицу Сергея, чтобы больше не отвлекаться на «видения», и волна облегчения накрыла меня с головой.

– Хорошо себя чувствуешь? – Сергей подозрительно посмотрел на меня. Неужели выгляжу настолько плачевно?

– Да, все в порядке.

– Тогда за дело… – он хлопнул меня по плечу и отвернулся.

Кто-то издалека крикнул: «Привет», я, не глядя, махнул рукой и шлепнулся на рабочее место.

В тот день я работал не покладая рук. Чтобы в голову не лезли всякие мысли, я старался не отвлекаться. Быстро справился с дневным планом и приступил к решению задач, с которыми предстояло разобраться только завтра. Невероятно. Моя работоспособность повысилась раза в три или больше. Раньше я, бывало, часами сидел в социальных сетях, просто лазил по интернету, то есть давал слабину. Болтал с коллегами, иногда позволял себе долго обедать. Возможно, именно в этом кроется причина моих карьерных неудач. По возрасту, по опыту и знаниям мне подходила должность ведущего разработчика, но на обед меня сопровождали такие же пацаны, что и в начале карьеры. Они менялись, лишь я оставался неизменным.

В этот раз на обед я не пошел, а решал задачу за задачей. Ведущий программист Юра, который должен проверять мой код, присылал смайлики удивления в корпоративный чат и фразы вроде «затмение тебя затмило», «затмение рулит», не подозревая, что попадает в яблочко. Я отшучивался. А что еще оставалось делать?

Наушники спасли от неприятных расспросов и приглашений на обед. Отключиться от офисной жизни оказалось не так сложно, как я предполагал.

– Даня, ты сегодня в ударе! – не выдержав, воскликнул Юра. – Решил следующую неделю ничего не делать?

– Вовсе нет, – не поворачивая головы, ответил я, – просто сегодня так расположились звезды!

– А вот расположение моих звезд подсказывает, что сегодня я не успею проверить все, что ты сделал, но я еду в сторону твоего дома и собираюсь уже уходить. Ты же давно хотел поставить машину в корпоративный гараж на починку? Могу подвезти сегодня вечером и завтра тоже. Как тебе идея?

Последняя фраза кольнула в сердце. Я и забыл про незначительный шум в ходовой части, хотя хотел разобраться с ним еще вчера утром. Правда, сегодня я даже не обратил на него внимания. Но у компании был контракт с автосервисом, который чинил машины сотрудников со скидкой, а мастерская располагалась в подвальном помещении бизнес-центра. Что ж… Юра вроде неплохой парень – мы с ним ровесники, есть общие темы для разговора за обедом, и порой мы даже вели шутливую переписку в чате. Пока впечатление о нем у меня было положительное. Больше всего в Юре удивляло умение говорить первое, что приходит в голову, порой нести сущий бред, но при этом оставаться интересным собеседником. Я не хотел разочаровываться в нем. Иногда мне казалось, что он единственный адекватный человек во всей компании – без тараканов в голове, странных хобби, понтов, высокомерия и всего того, что присуще молодым людям, достигшим пусть минимального, но карьерного роста. Но что случится, если посмотреть ему в глаза? Даже не хотелось об этом думать. От этой мысли страх пронизал само мое существо. Отказать Юре означало ехать в метро в самый час пик. Воспоминания о последней поездке были еще свежи, и повторять этот опыт совсем не хотелось.

Юрина компания могла успокоить меня, помочь выкинуть страшные мысли из головы. Пусть даже он тысячу раз изменник, лжец и притворщик… Я находился на пределе, и мне срочно требовалась подзарядка батарей.

Долгих раздумий удалось избежать, и вот мы вместе уже спускались в лифте.

При контакте с человеком так или иначе приходится на него смотреть. Я смотрел на Юру так, чтобы не заглянуть в глаза, а большей частью пялился в пол или рассматривал блестящие стены лифта. Надеюсь, он не обиделся. Юра трещал про какие-то забавные мини-холодильники с USB-питанием, наручные часы, которые измеряют пульс и фазы сна, а вместо будильника используют вибрацию, и еще про какие-то гаджеты…

Его болтовня была настолько пустой, что мне пришла в голову странная мысль. Может, «пустым» был вовсе не я, а все, что меня окружает? Я занес ключи от машины в офис техцентра на первом этаже, и мы с Юрой отправились на парковку к его автомобилю. Зачем он предложил меня подвезти? Считает меня другом?

Скорее нет, все дело в том, что Юра любит, когда слушают его болтовню. Он из тех людей, которым совершенно не важно, что говоришь ты и говоришь ли вообще. Главное – он и его эго, которое кормится тем, что собеседник не может прервать его изложение «глубоких мыслей».

Юра не умолкал. После рассказа о забавных устройствах начался монолог о футболе. Боже, как я не люблю футбол!..

Нет, Юра, я ни за кого не болею, ни в футболе, ни в хоккее…

Нет, я не хожу на стадионы и не заряжаюсь пивом у телевизора…

Нет, нет, нет!..

От сильного раздражения я не удержался и посмотрел ему в глаза.

Видения не заставили себя ждать.

Я «увидел» Юру серьезным, сидящим в большом кожаном кресле, и узнал кабинет Сергея. На столе лежали распечатки – таблицы, графики и имена программистов в столбик. Обсуждали, кому сколько заплатить новогодних бонусов. Юра очень щепетильно рассказывал про свою группу, в которую входил и я. Кончик авторучки в его руке двигался по списку от одной фамилии к другой и наконец застыл на строчке с моим именем. Рядом Юра нарисовал стрелку вниз, обвел мою фамилию в кружок.

Сергей возразил. Юра продолжал упорно что– то доказывать, мотал отрицательно головой, видно волновался и чувствовал себя неуютно. Сергей одарил Юру надменной улыбкой. Кажется, они пришли к единому мнению… Но в чем? Почему они так долго обсуждали именно меня? Неужели я так плохо работаю? Или, наоборот, мне поставили самый большой бонус из всех программистов?

И тут я вспомнил, что вижу только низкие поступки людей, а значит, в этой ситуации есть червоточина, исходящая от Юры. Он специально занизил и, возможно, продолжает занижать мои достижения. Испугался конкуренции, а Сергея это позабавило?

Видения испарились, и тут Юра как бы между прочим спросил:

– Кстати, что с тобой вчера случилось? Ты сегодня работал как проклятый, даже на обед не пошел. Откуда столько энергии? – его вопрос мог бы показаться вполне безобидным, если бы не видения.

На душе стало очень паршиво. Об меня вытирали ноги, меня задвигали, мешали карьерному росту и пытались узнать планы на будущее. За личиной своего парня в доску скрывался подлый зверек – маленький, изворотливый, готовый укусить во сне и высосать всю кровь, а потом выбросить тело на обочину, злобно хохоча.

– Я уже ответил – так сошлись звезды, – моя кривая выдавленная улыбка ему явно не понравилась.

– Звезды, говоришь… – Юра помрачнел. – Здорово! Вот бы мне так подфартило!

Мы больше не разговаривали. Юра включил радио и о чем-то глубоко задумался.

Дома я быстро приготовил пачку пельменей и расправился с ней, звякнул родичам, чтобы сообщить, что «все о'кей», а потом погрузился в тревожный сон.

Глава 4

Утро встретило ярким солнцем. И ведь кто-то ему улыбнется, будет радоваться новому дню, такому предопределенному и предсказуемому. Так когда-то радовался и я. Зыбкость настоящего по сравнению с утраченным надежным ходом жизни, казалось, будет длиться вечно. Из-за этого я чувствовал себя словно в клетке. Вспомнилась сразу и пустота – большое Ничто, выкроенное из того самого прочного, обыденного прошлого… Жизнь четко разделилась на до и после. Но внешне будто ничего не изменилось.

Опять вставать, умываться, бриться, завтракать, опять притворяться таким же как все.

Взглянув на свое отражение, я вновь испытал странное ощущение. Словно на мгновение полыхнула вспышка. Только на этот раз я не выскочил из ванной и не ужаснулся увиденному. Даже не испугался, а принял как должное. И еще в тот миг в голову пришла мысль, странная, возможно с оттенком нарциссизма, коим я никогда не обладал. Наоборот, страдал из-за того, что

«Чистый белый свет внутри, а не пустота… – меж тем мысли неслись по кругу. – Неужели я действительно безгрешен? Я правда лучше и достойней всех остальных?..»

Я был напряжен и чувствовал, что не выспался. Но ведь это мелочи по сравнению с тем, какая правда открывалась мне с каждым взглядом…

– Ага, – Юра хихикнул. – Значит, с работы пораньше уйдешь?

– Нет. Работа – это святое. Буду пахать, как вчера. Без обеда.

Юра слегка напрягся, я заметил это боковым зрением.

– Обедать надо обязательно. Работа не волк, а обед по расписанию. Здоровье можно подорвать, язву заработать…

– Ты же вроде начальник группы, а отговариваешь меня работать. Нехорошо… – я улыбнулся, бросил взгляд в его сторону. Но Юра сделал вид, что сосредоточен на дороге. Обдумывал, что ответить.

– Ты меня неправильно понял, – наконец снова замямлил он. – Интенсивность работы, оно, конечно, да… Но охрана труда! С меня ведь спросят. Так что мой долг тебя предупредить, что работа без обеда может подорвать здоровье.

– Все о своей шкуре печешься, но… Спасибо за предупреждение, – я не ожидал, что он воспримет все так серьезно. Значит, я правильно истолковал его поведение в кабинете Сергея.

Юра, казалось, о чем-то задумался, но не прошло и десяти минут, как полилась привычная трескотня о том, что вчера приготовила его жена на ужин, во что он играл с детьми, что смотрел по телевизору перед сном… принижал свои достоинства, но тут у меня родилась мысль такая удивительная, чистая, что сильно захотелось в нее поверить. Внутри меня вовсе не пустота, а свет, только белый свет. На протяжении всей жизни я считал себя самым обычным, неприметным человеком, так может быть, вот он, миг моего прозрения? И не такой уж я обычный, и вовсе не среднестатистический… Но почему это происходит именно со мной? Неужто потому, что я не ворую казенного или корпоративного имущества, а выкладываюсь на сто процентов на работе? Нет-нет, должно быть, потому что я никогда не изменяю, не лгу, не продаю свои разработки конкурентам, не очерняю коллег в кабинете у начальства?.. Я усмехнулся, но грустно, чуть не плача.

Юра обещал заехать за мной ровно в восемь. Итак, бой под названием жизнь начинался.

Сегодня я назло всем надел модную рубашку, нацепил бабочку, зализал волосы и не стал бриться. Легкая щетина придавала определенный шарм. Так я нравился себе больше всего.

Рабочий план будет таким же насыщенным, как вчера. Завершение каждой новой задачи буду сопровождать электронным письмом Юре, чтобы тот работал. А если он не сможет выдержать мой ритм, на что я рассчитывал, то справедливость восторжествует, и начальство наконец-то задумается над тем, кто здесь действительно работает, а кто занимает свою должность не по делу.

Юра оказался точен как куранты. Без пяти восемь я заметил его машину перед подъездом и поспешил на улицу.

– У тебя свидание сегодня? – он не скрывал удивления, когда увидел меня.

– Все может быть, – я загадочно улыбнулся.

А вот и наш бизнес-центр, Юра припарковался.

Едва мы поднялись на свой этаж, как нас тут же окликнул женский голос, приглашая на кухню испить чая с тортом перед началом рабочего дня.

– По какому случаю торжество? – осведомился Юра.

– Мальчики, вы почту читаете? У Марины сегодня отвальная, – объявил знакомый женский голос. Но в сторону говорившей я посмотреть побоялся.

Марина… долгожитель компании, олицетворение успеха, наглядный пример того, как можно из секретаря вырасти в главу отдела маркетинга. Она пришла в компанию лет десять назад и, судя по фотографиям, была в те годы худенькой прыщавой девочкой прямо с институтской скамьи. Работала секретарем Марина не долго – компания росла, и руководство больше доверяло проверенным людям. В какой-то момент ей предложили примерить на себя роль копирайтера и одновременно поддерживать сайт компании. Марина занялась новым для себя делом с энтузиазмом и вскоре стала набирать помощников, так как сама не справлялась с объемом работ. Мало-помалу отдел перерос в полноценную маркетинговую ячейку, и Марина была ее неизменным руководителем. Вот почему мне странно слышать, что сегодня она – человек, сделавший карьеру в этих стенах – увольняется.

Глядя на Марину, я всегда завидовал неуемной энергии, которой обладала эта женщина. Да, за время работы в компании она повзрослела, обзавелась мужем, которого почему-то скрывала, слегка располнела, но осталась очаровательной. Откуда в человеке столько эмоций, жажды работать, и работать на совесть, а не спустя рукава? Должность руководителя, конечно, обязывает, но все же… Подчиненные ее любили, и отдел

маркетинга был самым дружным и сплоченным. Они всегда устраивали вечеринки, походы, выезды, шашлыки, организовывали прогулки на велосипедах. Там любили отдыхать так же, как и любили работать. Но генератором всех идей была Марина…

Несмотря на то что мы с Мариной такие разные и по темпераменту, и по должности, мы смогли подружиться, если слово «дружба» вообще уместно между мужчиной и женщиной, да еще и на работе. Нас объединяли воспоминания о старом маленьком офисе и прежних действительно уютных корпоративах, не в пример нынешним. Марина часто звала на тусовки с маркетологами, но я всегда отказывался… чувствовал себя лишним… И вот теперь я терял чуть ли не единственного друга в компании.

– Ничего себе, – мне не удалось удержаться. – Вот это новость! – Забывшись, я повернулся к девушке, приглашавшей нас на кухню, и неожиданно для себя встретился с ней взглядом.

Оказывается, новость сообщила Катя, наш юрист. В компании она прославилась паталогической веселостью и плоскими шутками, над которыми сама и смеялась. Выглядела она привлекательной, и допускаю, что разбила и пленила не одно мужское сердце. Эдакая разумная кукла, которая привлекает разве что размерами груди и тем, что не грузит проблемами, потому что настоящих проблем у нее нет. Но вот что мне открылось:

Катя рассталась с каким-то парнем и долго плакала в одиночестве…

Но не это удивило. В прошлом беззаботной дурочки таилось нечто пугающее.

Кате на вид лет тогда было пятнадцать-шестнадцать – еще школьница. Она в компании с еще тремя подростками стояла за углом гаража. Все были возбуждены и чего-то ждали. Внезапно появилась еще одна девочка, и вся дружная компания, включая Катю, навалилась на эту несчастную. Они начали бить ее рюкзаками и ногами, выкрикивая оскорбления и насмешки. Девочка, наверняка их одноклассница, пыталась увернуться и защищала голову руками, поджимая ноги к коленям. Смесь плача и криков от боли отдалась в ушах, и, чтобы остановить страшную картинку, я быстро отвел глаза. Интересно, почему Катя стала юристом?

– Да, еще какая новость! – воскликнула Катя, не заметив моего удивленного взгляда.

– Ну, раз такое дело, можно и по тортику! – Юра потер в предвкушении руки и направился на кухню за Катей. Я пошел следом.

На кухне стояло три больших торта, соки и одноразовые тарелочки, заранее купленные заботливой Мариной. Вокруг стола толпились коллеги, кто-то уже сидел поодаль, разбившись на пары и тройки, смакуя торт с соком, а кто-то пил чай. Тут царил праздничный шум, хотя какой же это праздник? Однако большинству коллег не было дела ни до Марины, ни до повода, по которому она принесла торты. Халява сближала самых разных людей – всех тех, кто никогда не общался раньше друг с другом. В общем, я увидел толпу, жадно набросившуюся на угощение, будто они все никогда в жизни не пробовали ничего подобного.

Я обвел беглым взглядом коллег: каждый из них что– то скрывал, у каждого – свой скелет в шкафу.

Судорожно сглотнув, я приблизился к столу за своей порцией торта. Одна из девушек нарезала угощение кусочками и, заметив меня с пустой тарелкой, поинтересовалась, какой торт мне бы хотелось.

– Любой, – ответил я, стараясь не смотреть никому в глаза.

Вскоре на тарелке очутился шоколадного цвета бисквит с какими-то прожилками. Сок почти весь выпили, пришлось довольствоваться чаем. Юра оживленно с кем– то беседовал, а я стоял в сторонке, ковыряя одноразовой пластиковой вилкой бисквит, и недоумевал: что я тут делаю? Скорее, я отдавал должное Марине, чем наслаждался вкусным тортом и общением с коллегами. Хотелось найти Марину, сказать ей пару добрых слов на прощание, выразить восхищение. Но если чуть-чуть приоткрыть плотные шторы прошлого, ничего не произойдет – ни с ней, ни со мной. Никто не узнает, что я одним взглядом проник вглубь души и теперь храню чужие тайны.

Вдруг кто-то меня окрикнул.

– Привет, Даниил! Классно выглядишь!

– Подняв взгляд, я увидел Марину.

Она пробилась сквозь обступавшую ее толпу, на ходу всем улыбаясь и говоря бессчетные «спасибо». Я один из немногих, кто мог считать себя долгожителем компании наряду с Мариной, хоть и устроился позже нее.

– Спасибо, – отозвался я, улыбаясь. – Видишь, специально приоделся по такому случаю, – соврал я.

– Если говоришь правду, польщена, – Марина подмигнула, как умела это делать только она, вроде и одобрительно, а вроде и с намеком, что раскусила обман.

– И куда ты теперь? – я и смотрел, и не смотрел на нее одновременно, то делал крошечный глоток чаю, то ковырялся в торте… только бы не встречаться с ней взглядом.

– Ухожу в стартап. Здесь я достигла потолка. Я тут просто наемный руководитель, выше некуда. Ав стартапе мне дают опцион, то есть учредитель отрезает часть пирога, и я становлюсь одним из совладельцев. Конечно, доля небольшая, но это лучше, чем здесь. Стартап получил инвестиции, можно рассчитывать на хорошее начало. Да и просто нужна смена обстановки после стольких лет.

– Понимаю… Что ж… Удачи!

– Спасибо, – она с нежностью улыбнулась. – А ты не хочешь попытать счастья еще где-то?

– Хочу побороться за счастье здесь. Уйду, когда сумею подняться повыше…

Марина стала первым человеком, которому я признался в этом своем намерении.

– Смелое решение. Уж не на место ли Сергея ты замахнулся? – иронично спросила она.

– Пока нет. Чуть пониже… И этим думаю удовлетвориться, – наконец, набравшись смелости, я взглянул Марине в глаза.

– На твоем месте я бы хорошенько подумала, почему тебя не повысили, когда штат программистов расширялся, – заметила она. – У тебя не было опыта, но ты мог бы всему научиться, если бы тебе доверяли. А если не доверяют, то нет смысла биться. Подумай над этим.

– Подумаю, – машинально ответил я.

Марина извинилась и подошла к другим коллегам на пару слов, а я попытался переварить то, что узнал.

Выходит, Марина вовсе не та, кем стоит восхищаться. Если бы на ее месте был мужчина, ни о каком карьерном росте в компании и речи не было бы.

Я увидел Марину, сидящую в приемной. Она что-то печатала на компьютере, попивала чай и одновременно набирала СМС. Обычная секретарша, каких много, какие везде и всюду. Требовать от таких зеленых девочек чего-то поистине сверхъестественного рука не поднимется. Марина совсем девчонка, не удивлюсь, если она сидит в чате или на форуме (настенный календарь показывал 2003 год), а не выполняет задание руководства. К ней подходит наш генеральный – один из основателей компании. Выглядит он моложе, стройнее и привлекательней. Кладет Марине на стол бумажку и быстро удаляется. Выглядит, будто дал поручение, которое нет времени объяснять. Следующий кадр: Марина с генеральным в его кабинете. На календаре суббота. Конечно, они «работали» – усердно, правильно и даже красиво. Маринино тело когда-то было прекрасным…

В тот момент я с грустью отвел взгляд.

И грустил я не потому, что не сделал ни одного шага навстречу близости с Мариной (а такие моменты грусти периодически накатывали), а потому, что нарисованный мной идеал бизнес-леди рассыпался в пыль… Как все прозаично, и как далек я от реальности нашего мира… Эти переживания вновь заставили вспомнить утреннюю мысль про собственную чистоту. Маньяков кругом вроде нет, но и общаться с окружающими уже совсем не хотелось…

Я медленно побрел на рабочее место. Кусок в горло не лез, чай остыл. В укромном уголке я выкинул остатки торта в мусорное ведро и с твердым намерением повторить вчерашний рабочий план взялся за дело.

Время летело незаметно. Меня звали на обед, но, сославшись на очень калорийный тортик с утра, я отказался. К моему удивлению, календарь показывал пятницу, а значит, сегодня короткий рабочий день до 17:00. Однако в тот день, кажется, уже в четыре часа никто не работал. Все перешептывались. Краем уха я не раз слышал имя Марины. Похоже, женщины осуждали ее за то, что она ничего не сказала раньше о своем уходе. Еще одна горячая тема сплетен: кто станет новым директором по маркетингу? Неожиданно я заметил какое-то оживление и искоса бросил взгляд поверх перегородок, отделявших меня от «ячеек» других сотрудников. Часть работников собралась на свободном пространстве, словно чего-то ожидая. Наверное, и мне туда.

Медленно, пересилив себя, с трудом делая каждый новый шаг навстречу толпе, где придется встретиться взглядом с огромным количеством темных душ, я продвигался вперед, покрываясь легкой испариной по мере приближения к сослуживцам. Стараясь ни на кого не смотреть, я встал во второй ряд, но «милые» коллеги расступились, чтобы мне хватило места. Передо мной оказался весь цвет компании – программисты, их руководители, секретари и даже уборщица решила примкнуть к общему сборищу.

Я ощущал себя будто в школе у доски, когда стоишь под пристальными взглядами одноклассников, которые только и ждут твоего промаха, чтобы засмеяться и еще несколько дней припоминать твою оплошность. Страшно. Словно стоишь голым среди зверей. Ах, что же делать? Я смотрел в потолок, рассматривал носки собственных ботинок, двери, перегородки, вертел головой и считал минуты, когда закончится этот шабаш.

Наконец дверь отворилась, и вошли те, кто будет держать речь. Я узнал их по обуви. Дорогие черные мужские туфли директора соседствовали с синими на среднем каблуке туфельками Марины.

Ненавижу прощаться с коллегами. В этом есть доля фарса, и причем очень большая. Лично подойти и пожелать удачи – да, это нормально, но когда вся толпа собирается поглазеть на человека и послушать пару вымученных и банальных слов от директора – фикция команды. Нас насильно загоняли, как стадо баранов, на «водопой» единения. В каждом слове слышалась ложь, в каждом взгляде сотрудников читалась лишь одна мысль: «Скорей бы разойтись». Хотя что читалось во взглядах тогда, я не знал.

Речь взял директор:

– Коллеги! Как вы знаете, сегодня у Марины последний рабочий день. Она проработала с нами с первого года, с начала деятельности. Мне, и осмелюсь предположить, что и всем нам, очень тяжело расставаться с таким прекрасным специалистом и просто хорошим человеком, который всегда был на страже интересов компании. Она была для нас больше, чем коллега, – тут я еле сдержал смех, – и для многих, как я знаю, Марина стала наставником, открыла путь многим молодым специалистам. Скажу больше: Марина стала частью нашей семьи, – «Даже так!» – большой семьи нашей компании. Мы все уже практически сроднились, особенно после незабываемых корпоративов. – Тут все засмеялись и захлопали. – Марин, – он повернулся к ней, – я хочу тебе пожелать от имени всего коллектива удачи на новом месте и достижения новых профессиональных высот. Знаю, ты их достигнешь, тут никто не сомневается в этом. – «Конечно, Марина ведь знает проверенный способ». – И хочу преподнести этот скромный знак внимания, – в руках у него уже был дежурный букет цветов и небольшой пакет, – чтобы ты помнила о нас, чтобы мы помнили о тебе. Мы всегда будем рады тебя видеть здесь в этих стенах, – «В укромном кабинете», – мои мысли отдавали желчью, но сдерживать их я не хотел, – которые очень сложно представить без твоего голоса, походки и заразительного смеха. Спасибо, что была с нами все это время, спасибо, что ты есть! – под бурные аплодисменты генеральный поцеловал Марину в щеку, это действо я пропустить не мог.

Марина раскраснелась, принимая поцелуй и подарки. Интересно, какие сейчас отношения у нее с директором? Никогда не любил сплетни, если честно. Пусть мои сослуживцы лгут, притворяются, играют в «хорошего босса и отличного помощника» – это их личное дело, в конце концов. Но до чего же любопытно приоткрыть завесу тайны жизни тех, с кем столько времени проработал… Я метался, то сдерживая свои низменные мысли, то им потакая. Но выход, как всегда, один – узнать правду, какой бы она ни была. Вряд ли я нарушу конфиденциальность, и потом, возможно, это все мои галлюцинации, так почему бы и не посмотреть в глаза директору?

Это произошло не нарочно. Не то чтобы я специально искал взгляд этого человека, к которому, кстати, отношусь с уважением, но вышло так, что, повернувшись лицом к подчиненным, он посмотрел на меня.

Дмитрий Михайлович, так величают директора компании, личность интересная. Обладая мягким стилем руководства, который иногда отливал сталью, он заслужил уважение в коллективе. Кто-то назовет это страхом, но мне кажется, что директора именно уважали, и прежде всего – за профессионализм. Добиться роста бизнеса в несколько раз за десять лет и продолжать умело руководить предприятием сможет далеко не каждый. Естественно, бизнес-образования, как и у любого рожденного в СССР, у Дмитрия Михайловича не было, но и в новых условиях получать его он не торопился, что говорило о природном чутье и прозорливом уме, который и позволял вести компанию к новым высотам. Криков, истерик, матов и прочих прелестей директор народу не демонстрировал. Порой люди, покидая его кабинет, выходили мертвенно-бледными, порой красными как раки, но всегда молчаливыми и задумчивыми. Кто-то потом увольнялся, кто-то шел на повышение, кто-то просто работал как прежде. Мне ни разу не доводилось бывать в его кабинете на разборке за все семь лет, что я здесь работал. Правда, Дмитрий Михайлович был среди тех, кто проводил со мной собеседование при трудоустройстве – тогда компания была не столь большой, и директор мог себе позволить беседовать с каждым кандидатом на должность в своей конторе.

Мой первый день в офисе начался с его дружелюбной улыбки, позже лексикон расширился до «Здравствуйте», а сегодня директор открыл самые потаенные уголки своей темной души. Единственное, что я знал о нем до этого взгляда, – он и Сергей были знакомы еще до основания компании, и что он женат.

Вначале Дмитрий Михайлович предстал передо мной совсем пацаном. Но я легко узнал его. На лице волнение и тревога. Он, нервничая, мерил шагами проход под аркой и то и дело боязливо оглядывался по сторонам из-под нахлобученной кепки. Взгляд у него был настороженный.

Что дальше?

События развивались быстро. На сцене появился старый знакомый Сергей. Да, именно он! Материализовался и сразу взялся за дело. Я видел то, что уже читал во взгляде Сергея – обмен документов с дискетой на деньги.

Вот это новость!

Все исчезло, и вновь Дмитрий появился один. Он сидел в своем старом кабинете. Быстро сняв обручальное кольцо с пальца, он опрыскал себя туалетной водой и застыл в ожидании. Дальше повторяется сцена, свидетелем которой я был, заглянув в глаза Марины. Получается, раньше директор всегда снимал кольцо, когда приходил на работу…

Одно разочарование. Я уныло отвел глаза. Пустой и вовсе неинтересный этот Дмитрий Михайлович.

Как бы проверить, вижу ли я правду или нет?

Вырваться из паутины неопределенности мне помог Маринин голос – она держала ответную речь. Смотреть на нее я уже не боялся.

– Дмитрий Михайлович, спасибо за теплые слова, спасибо всем за ваши пожелания. Сегодня я поняла, насколько мы действительно сроднились, превратившись в единую семью. Мне очень тяжело расставаться с вами всеми, с компанией, ведь я здесь уже десять лет и, конечно, привыкла ко всем… Мне нелегко далось решение об уходе, но жизнь есть жизнь. Десять лет большой срок, и нужно двигаться дальше. У каждого из нас свой путь… – Марина еле сдерживала слезы, должно быть компания и вправду стала для нее подобием семьи. – Но на произвол судьбы я вас не бросаю, не думайте, – тут легкая улыбка заиграла на ее губах, а кто-то из толпы начал аплодировать, и постепенно все подхватили. Я тоже присоединился к аплодисментам, глядя Марине в глаза. В ее взгляде читались ссоры с матерью, хлопанье дверьми, истерики, ложь, зависть, но в целом Марина показалась мне вполне безобидной. Между тем аплодисменты стали стихать, и она продолжала: – Друзья, спасибо огромное, просто… – кто-то из коллег дал ей бумажный платочек, и она утерла слезу.

Дмитрий Михайлович тоже раскраснелся, немного растерявшись – он не ожидал таких эмоций от Марины, видимо, боялся проявить несдержанность и выйти за рамки поведения «настоящего босса». Справившись со слезой, Марина набрала в грудь воздух:

– Я нашла себе замену.

– Ты незаменима! – выкрикнул кто-то из толпы.

– Это прекрасная девушка, надеюсь, вы ее хорошо примите, она мне очень понравилась. У нее потрясающий опыт работы. Она жила в США, Европе, Сингапуре, занималась маркетингом и добилась потрясающих результатов. Думаю, она вам понравится.

– Иностранка? – поинтересовался тот же голос.

– Нет, – вставил Дмитрий Михайлович. – Ее зовут Софья, она большой профессионал и, надеюсь, станет вам хорошим товарищем.

Наступило неловкое молчание, и директор попросил еще раз поаплодировать Марине. Этим все и закончилось. Кто хотел, остался общаться в неформальной обстановке, а я пошел работать.

Глава 5

Пятница. Конец рабочей недели. Я остался один. Тишину нарушало лишь жужжание компьютера и шорох вентилятора. Окна были плотно закрыты. В пять часов и даже чуть раньше офис начал пустеть. Я махнул рукой Марине, но, кажется, она не заметила. Мне было все равно.

Зеркало, если посмотреться в него, как и утром, отражало лишь яркий свет. И не только зеркало. Глянцевая матрица монитора вторила ему, нагло взирая на меня черным прямоугольником. Я уже не работал – просто сидел, откинувшись в кресло. Белый потолок расчертили тени и лучи заходящего солнца.

Люди шли развлекаться – клубы, рестораны, вечеринки, тусовки. Хотя вечер пятницы – то время, когда сложно найти свободное место в кафе, чтобы пропустить стаканчик пива.

Марина забронировала ресторан заранее, после наверняка будет дискотека с живой музыкой. Нет, меня не звали. Специально никто не подходил, но Марина громко объявила, что пойти в ресторан может любой желающий. А я не желал. Я хотел доделать задачу и перейти к самоанализу и самосозерцанию. Помню, Юра косо посмотрел в мою сторону, когда уходил. Жаль, не могу читать мысли.

В душе стоял холод одиночества, и вряд ли кто-то или что-то могло в этот миг меня согреть. Кругом были предатели, лжецы, изменники и завистники. Не к кому подойти, рассказать о том, что на душе. Никто не подойдет и не скажет: «Даниил, ты так смотришь, будто что-то увидел во мне. Не хочешь рассказать?» А я бы не захотел. Я бы отвернулся, удивился еще раз своей странной безгрешности и отошел подальше от любопытного, но внутренне чужого мне человека.

Безгрешность… Одно лишь это слово успокаивало и расслабляло. Ни страхов, ни тревог. Пусть я сумасшедший, только вот все окружающие в этот миг представлялись мне циничными обманщиками.

Воображение не имеет границ. Этим оно и прекрасно, и ужасно. И если все, что я узнал о людях, заглянув им в глаза, только мои фантазии, то страшно интересно, куда эти грезы наяву могут меня в итоге завести. Так что там натворили эти Юры, Дмитрии Михайловичи и Марины?..

Размышления мои резко оборвал звонок телефона. Звонил Леха. Не может быть!

Я замер в нерешительности. Передо мной встала Лехина физиономия – раскрасневшиеся щеки, нахмуренный взгляд, слегка вспотевший лоб и зажатый телефон в маленькой пухлой ручонке. Вот его глаза забегали от ожидания, губы сжались, выдавая раздражение. Еще немного, и он процедит сквозь зубы «С*ка!» и отрубит вызов. Но нет, такого подарка от меня он не дождется.

– Привет! – нехотя отозвался я.

– Здорово, – злобно рявкнул Леха. – Ты куда пропал? Почему не позвонил?! Что за выкрутасы?!

– Не ори на меня! – я огрызнулся. – Сам смылся! А цеплять первых встречных накрашенных телок – дурной тон!

Дальше последовала нецензурная перебранка, суть которой свелась к тому, что хоть каждый считал другого порядочным уродом, стоило вдарить по пивку…

Мой план был прост – проверить на Лехе свои новые способности. Вот только почему он хотел встретиться со мной, было загадкой. Однако, положа руку на сердце, разгадывать ее совсем не хотелось.

Леха – идеальный вариант для проведения опыта. Не пойду же як Дмитрию Михайловичу с вопросом: «А это правда, что вы и Марина были любовниками?» Или можно еще такой задать, предварительно изрядно напившись для храбрости: «Дмитрий Михайлович, а ведь вы – преступник. Вы в курсе того, что Сергей продал вам разработки, проходившие под грифом „Сов. Секретно"?»

С такими вопросами надолго в компании я не задержусь. А с Лехой все просто. Даже если он сильно обидится, и черт с ним! Невелика потеря. Прокручивая в голове подобные мысли, я быстро собрался, оформил «подарок» Юре к утру понедельника, чтобы тот не расслаблялся, и, довольный собой, отправился в «тошниловку».

За что в народе так окрестили это невзрачное кафе? За бедность убранства, демократичность цен и соответствующий контингент, частенько пачкающий и без того грязные столы, стулья и пол. «Тошниловка» располагалась недалеко от станции метро «Улица 1905 года». Там подавали все в исключительно старых советских тарелках и граненых стаканах, а чтобы гости расплатились, приносили старый портсигар, куда и надо положить купюры или карту. На стенах висели знамена с вождями коммунизма, витрины с советскими рублями и старые агитплакаты. Уши ласкали звуки советской эстрады полувекового разлива и песни из известных кинофильмов тех времен.

В «тошниловку» мы с Лехой ходили лет с четырнадцати. Никому и в голову не приходило, что нам не было восемнадцати. Я специально не сбривал пушок на подбородке, а Леха изменял голос до добротного баса. Нас пускали, то ли оценив актерское мастерство, то ли пожалев за его отсутствие, но всегда наливали по кружке пива и выдавали по вобле. На большее нам тогда не хватало, но и этого было достаточно, чтобы почувствовать себя взрослыми. Сейчас мне было уже под тридцать, я был в состоянии заказать полноценный обед с крепким алкоголем, а в «тошниловке» ничего не изменилось. За десятилетие хозяева так и не сделали ремонт, может, только косметический. Та же официантка и та же потертая мебель создавали ощущение стабильности, пусть и напускной. Только цены безбожно выросли, а пиво перестали разбавлять водой. Однако каждый раз, приближаясь к «тошниловке», я испытывал странные чувства, будто вновь возвращался в детство, которое ждало меня за одним из тех обшарпанных столов с кружкой пива и воблой. Иногда я пил один, мысленно чокаясь с детством и думая о том, во что превратилась моя жизнь. Ни одна мечта так и не сбылась…

Леха уже был на месте. От злобы, с которой он пыхал в телефонную трубку, не осталось и следа. Он уже успел осушить кружку пива, и его пухленькое щетинистое лицо раскраснелось, расплывшись в широкой улыбке. Смачно отрыгнув, он спросил:

– Чей-то ты сегодня припозднился?

– Работаю, а ты нет?

– Какая работа, смеешься, что ли? Сегодня пятница– пьяница!.. Принесите водки!.. А тебе?

– Тоже, – мне было все равно, что пить. Возможно, скоро я расстанусь с щемящим сердце ощущением детства и больше никогда не приду в это место. Возможно, я вижу Леху последний раз в жизни. Ладони вспотели от напряжения, заболела голова.

Пока несли заказ, Леха достал планшет и показывал отличные в его понимании фото. Он заснял историю кутежа со «светскими львицами», уже выложил их в интернет, и, по его словам, фото привлекли огромную аудиторию. Положа руку на сердце, скажу, что Леха плохой фотограф. Расстраивать такой мелочью я его, конечно, не стал.

А вот и водка. После нескольких рюмок мой друг станет еще более разговорчивым, и тогда можно браться за проверку.

«Ну же, Алексей, посмотри мне в глаза, подними веки, оторвись от своих фоток», – я буравил приятеля взглядом, и моя настойчивость увенчалась успехом. Леха уставился на меня.

Пьяные глаза Лехи раскрывали его тайны, будто скатерть самобранка стелила яства одно аппетитней другого – блюда на любой вкус:

На первое, конечно, зависть. Леха завидовал мне, коллегам, брату; всем, кто выше его ростом; всем худым; всем, кто фотографировал лучше, чем он; всем, кого считали «красивыми» – список показался мне бесконечным.

В первый момент даже показалось, что кроме зависти в душе этого человека ничего нет, однако я глубоко заблуждался.

Дальше больше.

Чревоугодие. Куда же без него? Странно, что оно оказалось на втором месте, ведь мой друг объедался до неприличия, не мог устоять перед «еще одной конфеткой» и «еще одной» и «еще самой последней», боготворил пиво и все дорогие виды алкоголя. Бокал коньяка в руке придавал Лехе статус – так он полагал, а уж ром, виски, текила или дорогое вино поднимали его мужское эго на самый верх, особенно в обществе милых дам.

Следующей оказалась злоба.

Леха легко выходил из себя, не мог сдерживать эмоции и в пылу ссоры обижал даже самых близких людей. Именно самым близким и доставалось больше всего.

Раскаивался ли он? Иногда да, иногда нет.

Никогда прежде я не систематизировал свои знания о Лехе. Однако пока ничего нового не открылось – неужели не за что будет зацепиться и проверка пойдет прахом?

Я продолжал всматриваться в глаза приятеля, опрокидывал рюмки, кивал, смеялся, будто между прочим, поддерживая неторопливый разговор, а сам пытался выхватить хоть что-то полезное из череды возникавших образов.

Бинго!

Похоть. Вереница девушек, с которыми Леха заигрывал и пытался всячески затащить в постель, зашкаливала.

Я чуть не поперхнулся от его сексуальной гиперактивности.

Блондинки, брюнетки, рыжие, низкие, высокие…

Существовал ли тип девушек, который его не привлекал? Он что, озабочен? Я едва сдерживал смех, учитывая, что удача в общении с противоположным полом редко сопутствовала Лехе.

Но вдруг что-то резко кольнуло прямо в сердце. Я увидел Леху таким же подвыпившим, как и сейчас, в обществе еще одной девушки. Только девушка оказалась до боли знакома. Моя бывшая подруга Ольга хихикала, слушая похабные шуточки моего приятеля. Он подливал ей алкоголя, обнимал, пододвигался ближе. Пытаясь понять, где они и как оказались наедине, я вспомнил один-единственный вечер, когда Леха с Олей меня ждали, а я задержался на работе из-за придирок Юры.

Да Леха же маленький толстый урод! Как Оля могла поддаться на его плоские шутки?! Оля… когда-то казавшаяся мне тонкой, чуткой, открытой натурой, в один миг пала в моих глазах, притом ударив ножом аккурат в спину. Флиртовала с моим единственным другом… Хороша девка – копалась в моем мобильнике, а у самой рыльце в пушку. Когда мы общались втроем, она никогда не выказывала симпатии Лехе, держалась от него на расстоянии, явно демонстрируя, что она моя девушка. За Лехиной спиной отзывалась о нем нелестно, называя то «пустым болтуном, который знает только бородатые анекдоты», то «мужланом и толстяком»… Но видение говорило об обратном. Шутки Лехины веселили ее, да и объятия его оказались не так противны, как можно было бы подумать. А Леха-то времени зря никогда не терял. Если девушка оставалась одна хоть пять минут, он уже рядом…

Меня охватили сомнения. Неужели, все, что я увидел, правда? Необходимо расспросить Леху, возможно, это прольет свет на действительное положение вещей…

Но станет ли отвечать он на прямой вопрос про флирт? Вряд ли. Хотя, может, и решит похвастать. Ведь фотографиями с девушками бахвалился. А что, если Леха с Ольгой зашли дальше? Если намекнуть на секс, то Леха в свое оправдание может и рассказать что-нибудь… Ход мыслей сбивался, я медлил в нерешительности и натужно улыбался Лехиным шуткам.

Меж тем Леха заливался от смеха. Вспомнил что-то веселее предыдущих шуток и громко хохотал, выливая в желудок очередную стопку водки. Оживились посетители за соседним столиком – тост следовал один за другим. Из колонок в конце зала доносилась старая песня про «милого бухгалтера». Сигаретный дым разъедал слизистую, сердце бешено колотилось. Я сидел молча. Только внутри все кипело. Или сейчас, или никогда. Я опрокинул рюмку водки для храбрости и решился на штурм.

– Ты чего такой грустный? Не смешно, что ли? – Леха обиженно скривился.

– Вообще не смешно, – тихо ответил я. – Давно хотел кое-что спросить… Когда мы с Ольгой расставались, она рассказала всю правду о вас с ней. – Позиция выжидания казалась мне беспроигрышной.

– Какую правду? – Леха быстро изменился в лице, хмель как рукой сняло.

– Будто не знаешь? – яс вызовом взглянул на приятеля.

– Не знаю, – тот выказал твердость, ни тени испуга или неуверенности.

– Ольга сказала, что вы с ней переспали пару раз, это правда?

– Чувак, ты чего? Ты поверил в это вранье? – кажется, Лехино удивление было искренним.

– Учитывая, что ты не пропускаешь ни одной смазливой мордашки, то да, поверил… А флирт или что-то подобное было?

– Ну, может, и было, а какая тебе разница? Вы же расстались.

Я присвистнул. А ведь он прав. Вот это номер.

– А тебе не говорили, что флиртовать с чужими девушками, мягко говоря, нехорошо? Я же доверяю тебе. Леха, как же так? – я чувствовал себя оскорбленным. Размышляя о видении, я все думал, как его проверить, и вдруг во время разговора понял, что Леха в очередной раз вытер об меня ноги. Школьные шалости не шли в пример тому, что за моей спиной он флиртовал с моей же девушкой. МОЕЙ!

Леха в недоумении уставился на меня. Видно, что он не совсем соображал, что ответить после нескольких стопок водки и кружки пива. Я, нахмурившись, отвернулся, чтобы не видеть его раскрасневшуюся физиономию.

– Ты вроде мало выпил, а тебя вон как несет. Че, завидуешь? Видел, сколько я телок склеил, а ты всегда трусишь, кишка тонка, да? – Леха перешел в нападение. – Я хоть и не красавчик, но знаю, чего хотят телки. Я тебя сюда специально позвал, чтобы показать эти фотки. А с Ольгой у нас ничего серьезного. Я только поупражнялся пару раз во флирте. Навык же нельзя терять. Так что не переживай, – он хотел похлопать меня по плечу, но я увернулся в последний момент, – секса не было. А флирт – не измена. Эй, официант, счет!

Видение не обмануло… Флирт точно был. Только радости от того, что дальше ничего не было – ни грамма. Да, теперь я узнал, что мои видения о поступках людей реальны, как и сами поступки. А что по жизни случаются черные полосы и иногда о тебя вытирают ноги, так это было известно и раньше, просто всегда казалось, что в следующий раз подобного удастся избежать, а если нет, то свинью подложит точно не единственный друг. А друг ли он мне вообще, если пригласил, чтобы потешить свое мужское самолюбие? Стиснув зубы, я положил на стол деньги, чтобы расплатиться и уйти, но от Лехиной самодовольной рожи меня аж перекосило. Обида, злоба, желание унизить. Я задержался на пару секунд, размышляя, стоит ли ждать его, чтобы врезать по рылу пару раз. Но потом одумался. Светлый вечер, полно людей, почти центр города, да и мой чистый внутренний свет шепнул: «Не надо». И я поспешил прочь не попрощавшись.

Уйти хотелось как можно быстрее, но вдруг на проходе между столиками, стоящими по обе стороны небольшого зала, оказалась шумная компания. Парни быстро вышли в проход, давая сесть за стол вновь прибывшей девушке. Девушка стала всех обнимать, радоваться и чмокать подруг в щеки, как это часто у них, женщин, бывает. Ждать, когда они все усядутся, не было сил, и я протиснулся между ними и столиками слева, и слегка, как мне показалось, задел локтем одного из парней. Если честно, я не заметил его, не посмотрел в его сторону и так и ушел бы, если бы не злобный окрик в мою сторону:

– Эй ты! А правилам хорошего тона мама не учила? – На меня уставился амбал со шрамом над бровью, под обтягивающей тело футболкой играли накачанные мышцы. – Ты меня толкнул, и я чуть не упал на девушку. За хамство ответить надо!

– Я вас не толкал, это ошибка… – я быстрее пошел к выходу, надеясь улизнуть от надвигающейся бури. Незнакомец последовал за мной, бросив своим: «Ща приду».

– У-у-у, – протянул он у меня за спиной. – Да ты борзой, как я погляжу. А ну стой, гнида!

Выбравшись на улицу, я пошел еще быстрее, но «качок» обогнал и преградил путь, словно скала. Людей, как назло, рядом оказалось мало.

– Ну, теперь доись. Мобилу можешь себе оставить, урод… – тихо произнес он, пытаясь поймать мой взгляд, чего мне очень не хотелось. – Даже глаза отводишь, ничтожество. – С этими словами он легким движением рук почти впихнул меня в стену «тошниловки». Рывок, и мой кошелек оказался у него в руках. Внутри – лишь тертый полтинник. С досады «амбал» харкнул на асфальт, а потом, швырнув кошелек под ноги, со всего маха треснул меня пудовым кулаком в лицо и удалился, переполненный разочарованием. Не знаю, как мне удалось устоять на ногах. Я почувствовал, как из носа брызнула кровь, а щека и бровь безбожно заныли. Опираясь о стену, я вытирал кровь рукавом. В голове было только одно – скорее отсюда. Нагнувшись, я подобрал пустой кошелек.

– Ты как? – Леха возник будто из ниоткуда. – Погеройствовать решил?

От неожиданности я даже слегка вздрогнул.

– Как видишь. Чего надо? – грубо отрезал я, оправившись от его появления.

– Да остынь ты. – С Лехи как с гуся вода, хоть бы что. – Чувак, тебе надо такси. В метро полно ментов, загрести могут.

– А тебе-то какое дело? – злость моя была отменной. Леха отшатнулся. – Я сам пойду побои зафиксирую и в ментовку заявление писать… – и я поморщился от боли и отвращения, так как знал, что никуда не пойду и никакие заявления писать не стану.

– Ты же пьяный, будешь виновным по любому. И ты его толкнул, между прочим, если даже этого не заметил.

– Да пошел ты! – Я гордо поплелся в сторону метро, сплюнув в сторону Лехи. Он крикнул мне вслед пару ругательств, но я даже не хотел его слушать, поэтому ругательства мысленно отправил ему обратно.

Теперь Леха представлялся мне не человеком и другом, а переполненным злобой и ненавистью существом, что с радостью и без особых сожалений втаптывало меня в грязь. Душевная боль, которую причинил лучший друг, помогла вернуться в реальность. Я остановился у дорожного перехода – горел красный. И даже боль физическая не шла ни в какое сравнение с тем, как скребли на душе кошки…

Вот так я потерял единственного друга. Прокуренный воздух «тошниловки», несколько стопок водки натощак и «свидание» с кирпичной стеной. Прекрасный день – пятница.

Я ехал домой на маршрутке и то ли радовался, то ли грустил. Радовался от того, что подтвердил истинность своих видений. Хотя… Леха мог и приврать. Но слишком уж язвительно и злобно говорил он мне о флирте с Ольгой, с чувством явного мужского превосходства, которое сложно сделать напускным. Эдакий герой-любовник, рассказывающий о своих победах. Зная Леху столько лет, я был убежден, что он не лгал.

А еще во мне проснулась жалость к себе любимому. За что все это со мной? Почему я, а не… сосед Вася? И жалко было вовсе не свой распухший нос… Хотя и его тоже, совсем чуть-чуть.

Горькое чувство отречения от старой жизни навалилось бетонной плитой. Прощай «тошниловка», прощай детство, прощай Леха, прощай мир, каким я его знал раньше. В ту ночь я не спал, даже приняв снотворное.

Глава 6

Утром, едва рассвело, я заглянул в зеркало. Свет. Всепроникающий дикий яркий белый свет залил пространство комнаты, как только я встретился взглядом с собственным отражением. Я закрыл глаза, успокоился и вновь посмотрел в зеркало. Вместо привычного лика я увидел помятое и побитое лицо, воспаленные глаза от бессонной ночи вкупе с тревожными мыслями. Наверное, так и должно быть. Необходимо смириться и жить дальше, ведь жизнь не закончилась. Быть может, все только начинается… Такие малоутешительные мысли меня забавляли. А начинаться может не только хорошее, но и зачастую дурное, пугающее и страшное. Черная полоса приходит не постучавшись. Но я уже был готов – и к бессонным ночам, и к вынужденному одиночеству, и к неприятностям. Смогу ли я вообще общаться с людьми, зная, что у них за душой? От этой мысли легкая дрожь пробежала по телу.

Нужно кому-то открыться. Но эта идея сама по себе была утопией. Даже с самыми близкими людьми – родителями – я никогда не говорил откровенно, что уж до кого-то, пусть он даже аноним из сети. В современном мире про анонимность стоит давно забыть. Работа в компании, производящей программы-антивирусы, наложила отпечаток на мое отношение к конфиденциальности.

А завтра встреча с родителями. Меня даже испарина пробила. Сердце сжало в тисках страха. Родители мои – простые, ничем не выдающиеся обыватели. Я отвернулся от зеркала. Тоска смертная…

Мама работала бухгалтером. Профессия, с одной стороны, важная и нужная… Но с детства я знал, что бухгалтеры ничего не производят, не приносят благ обществу. В детстве меня удивляло, почему чья-то мама поработала и получился проект моста, а моя мама будто бездельничала – результата я увидеть не мог. Наверное, поэтому мнение о маме складывалось не самое лучшее. Я видел пустоту и в ее жизни, и в ее работе. Постоянная трескотня по телефону, какие-то бумажки, суета и сдача непонятных мне отчетов, которые никому не нужны. Она ненавидела свою работу, но продолжала скрепя сердце ходить на службу, срываясь на мне и отце. А если задерживалась, то становилась еще более уставшей и озлобленной. И в этой странной ее ненависти и невозможности сказать «нет» начальству я видел слабость, покорность обманщице-судьбе. К тому же мамины подруги и коллеги, такие же бухгалтеры, как она, создавали негативный образ всей профессии. В коллективе царили склоки, зависть и сплетни – все то, что я ненавидел всей душой. Общение же с подругами, даже школьными, часто перерастало в приступы зависти. Мать часто талдычила одно и то же по кругу целыми днями: «Галька опять купила новую машину», «У Наташки сын поступил в Финансовый», «Ольгин сын с золотой медалью окончил»… Говорила она это зло, с вызовом, пытаясь нас унизить. Она постоянно обвиняла отца в ее нищенской жизни, а меня – в ее постоянно плохом настроении. После таких разговоров мы подолгу сидели молча и расходились каждый по разным углам квартиры.

А отец? Отец был обычным шофером. Он не получил высшего образования, и единственное, что умел – крутить баранку. Еще в школе я всегда испытывал стыд, когда приходилось давать сведения о родителях. У Лехи отец, к примеру, был каким-то директором, и они всей семьей постоянно ездили отдыхать за границу, да и у других ребят отцы добились куда большего, чем мой. Лет пять назад мой отец устроился возить какого– то босса. Служба безопасности компании остановила выбор на нем ввиду несудимости его и родственников, наличию полной семьи, отсутствию тяги к алкоголю, а главное – паспорту с московской пропиской. Мой отец – исполнительный, молчаливый, покладистый – заступал «на смену», когда босс отправлялся по девочкам, и когда нужен просто курьер, чтобы отвезти документы.

Страшно подумать, что таилось в памяти моих родителей. Не удивился бы я, узнав, что отец выполнял и противозаконные поручения… Кроме того, родители могли скрывать что-то важное… касающееся меня, например. И лучше не знать правды, чем всю оставшуюся жизнь изображать ханжу.

В зеркало я больше не смотрел. Целый день зализывал раны – мазал их мазями, делал примочки и настраивал себя на веселый лад. Ведь будут расспросы: а что случилось, кто тебя побил, на тебе нет лица… У матери особое чутье на мое внутреннее состояние. Голова шла кругом от мыслей о предстоящем визите. Какую бы отговорку придумать, чтобы не идти? Только не поможет никакая отговорка. Кто бы мог подумать, что я буду набираться мужества и храбрости для встречи с родителями. Собрав волю в кулак, я стал тщательно обдумывать легенду, объясняющую мой неважный вид. Родичи ведь и вспомнить не смогут, когда их сын последний раз дрался. Я всегда сидел дома, делал уроки, пока мои одноклассники шастали по стройкам и соседним дворам в «поисках приключений». Правда, помню, как-то раз помяли мы с одним пареньком бока друг другу из-за какого-то пустяка. Но тогда я был уверен в завтрашнем дне. И хоть я не герой боевиков, но потрепанная фраза «до свадьбы заживет» сидела глубоко внутри.

Нынешняя же ситуация требовала от меня хорошей актерской игры – таланта, которым я не обладал. Мало того что я был побит, так и на душе кошки скребли. Банальные отговорки вряд ли сработают, но другого выхода не существовало. Должно быть, родичи почувствуют, узнают с помощью родительской интуиции ложь, станут настаивать на откровенном разговоре. Я был уверен, что так оно и будет.

Готовясь к встрече с родителями, я готовил себя к тотальному одиночеству, еще большему отдалению от них ввиду невозможности им открыться и вероятных откровений, что могли быть мною «увидены». Это просто новые реалии, с которыми приходилось считаться. Брать волю в кулак и идти вперед, что бы ни было дальше.

Нет, я не собирался закрываться от мира – более открытого человека, чем я, найти сложно. Я готов общаться, готов, как и раньше, бегать беззаботно в кино, да ив «тошниловку» пошел бы с удовольствием. Не моя вина в том, что сходить-то не с кем. Куда исчезла честная мужская дружба? А где прячется настоящая любовь? Вглядываясь в прошлое, я не находил ответа на свои вопросы. И даже если бы нашел… Окружающие только и делали, что лгали, завидовали, обманывали и совершали более тяжкие проступки, не смогли бы мне составить компанию хотя бы по одной веской причине: они считали свои поступки в порядке вещей, в то время как я считал их недостойными. Общаясь с такими людьми, нельзя избежать участи быть оболганным, обманутым, оклеветанным. Ах, если бы я поступал с друзьями и коллегами так же, как и они со мной и остальными, то жизнь была бы стократ проще, но я не видел нужды уподобляться большинству. Зачем? Личная выгода, карьерный рост, желание посмеяться или отомстить?..

После завтрака, чтобы отвлечься, я полез в интернет. Главная новость этого дня: смерть рок-звезды, предположительно от передозировки наркотиков. Вот, они герои толпы! Должны быть под стать своим поклонникам. В комментариях я оставил смайлик «рука-лицо». Кажется, лучи гнева сейчас польются мне в ответ. Фанаты напостили целую простыню «плакс» и банальных фраз вроде: «Покойся с миром». Без сожалений я закрыл вкладку с новостью.

О чем еще пишут? Очередная банда «черных риелторов» под видом социальных работников… Причем все эти новости я будто уже читал. Однако количество комментирующих, троллящих друг друга под новостными сводками, удивило. Я оставил им такой же смайлик «рука-лицо». Изнутри поднималась брезгливость ко всей этой интернет-возне, мелочной, гаденькой и совершенно пустой. Что же это за люди, которые публикуют так много словесного мусора? Сгоряча я откинул в сторону мышку, настолько сильным вдруг стало отвращение к… К чему, собственно? К тому, что общепринятые нормы морали давно заменили бейсбольные биты и травматика? Ко всем этим анонимам, набиравшим глубокомысленную несуразицу на клавиатуре?

Промаявшись остаток дня с головной болью, мне удалось заснуть, когда еще не было и шести вечера. Однако проснулся я в полночь и с тех пор сомкнуть глаз так и не смог. Круговорот мыслей я залил остатками ликера, и к утру воскресенья вид мой был ничем не лучше, чем в субботу.

Наступило время ехать к родителям. Легенда о причине моего неважного вида пока до конца не сформировалась. А может, сказать правду? И слушать долгую лекцию о вреде посещения злачных мест и о правилах хорошего тона? Нет, я отмел эту мысль, как невозможную по сути своей. Я обдумывал «легенду», трясясь в трамвае (машина все еще пылилась на стоянке компании). За окном проплывали деревья, дороги, машины, мелькали незнакомые лица. Люди набились в трамвай как сельди в бочку. Легкий ветерок из приоткрытого окна колыхал волосы. Я жаждал покоя и забытья, хотел убежать от всех проблем, и ничего больше. Прикрыв глаза и подставив лицо солнцу, я грезил причудливыми образами, складывавшимися из мимолетных теней. Но краткий миг душевного одиночества оборвался, когда монотонный голос вагоновожатого объявил мою остановку.

Я затвердил «легенду», добился того, что она в моем изложении стала звучать так же естественно, как собственное имя…

Родители встречали меня как обычно и даже не сразу заметили ссадины и распухший нос. Я старался не поднимать взгляд, сразу стал разуваться, пошел в туалет, потом отправился мыть руки. Мама уже суетилась, накрывала на стол, отец откупорил бутылку какого-то спиртного, и я слышал их суматошное ворчание друг на друга. Скоро мой выход. Главное не смотреть в глаза – я поклялся себе.

– Даня, а что с личиком? – мама ахнула и наградила меня взглядом, полным боли и страдания. Я не видел, как она на меня смотрит, но по реакции отца понял, что она расстроена. Отец умолк, поставил уже открытую бутылку на стол, сел, слегка кашлянул. Так он себя вел, когда возникало напряжение. И тут надо было бы пустить в ход вымученную легенду о том, как споткнулся, как неудачно упал, но я почему-то брякнул правду.

– Это гопник один в кафе… Я его толкнул случайно, бывает… – отмахнулся я. – Давайте есть.

– Действительно, давайте есть, – папа предпочитал не решать проблемы, а засовывать голову в песок, ожидая, что все само собой рассосется. Подумаешь, сын подрался. Взрослый, сам разберется.

– Как же так? А что полиция? Ты же их вызвал? – взволнованно поинтересовалась мама. Она казалась растерянной. Конечно, она была опечалена моим внешним видом, но иногда стоит принимать сына таким, какой он есть.

– Мам, это не важно. Важно, что со мной все в порядке… и я здесь с вами. Постараюсь сегодня выспаться и скоро буду как новенький, – и я натянуто улыбнулся. Здесь следовало бы посмотреть маме в глаза и успокоительно кивнуть, однако я машинально положил в тарелку салат, взял хлеб и уже собирался разливать какую-то настойку, как мама остановила меня мягким прикосновением.

– Ты что-то недоговариваешь, я же чувствую. От тебя уже пахнет алкоголем. С утра. – Ее тихий жалостливый голос резал без ножа. – Почему ты не смотришь на меня?

– Да, ты какой-то напряженный. Расскажи, что случилось, – вторил маме отец, а когда они заодно, победить их невозможно.

Я взглянул на маму, стараясь не встречаться с ней взглядом. Посмотрел на отца.

– Хорошо… Я поругался с Лехой. Мы поссорились из-за девушки. Оказалось, решили оба встречаться с нашей общей знакомой. Так получилось… Еще на работе проблемы. Навалилось так все сразу, но ничего страшного, – тут я улыбнулся, разглядывая веки, ресницы, брови матери – смотрел куда угодно, лишь бы не встречаться с ней взглядом. Только бы не сорваться. Внутри меня все напряглось до предела. Я сжал вилку и налег на салат. Ни отец, ни мать к еде не прикоснулись. Мой неожиданный аппетит выглядел неуместно, уродливо. Две пары внимательных глаз следили за каждым моим движением, за тем, как я слегка зевнул, за тем, как хлебнул минералки, как понюхал настойку и сделал маленький глоток…

Мои автоматические действия, заставили их увериться, что я лгу, хотя я говорил чистую правду, обильно оросив семена недоверия, которые я так неудачно

посеял. Тишина становилась все напряженнее. Казалось, еще немного, и кухня взорвется. Воображение нарисовало бутылку наливки, разлетающуюся на множество осколков, брызги алкоголя, пачкающие стены и потолок темно-вишневыми кляксами. Хлеб распался на миллионы крошек, салат разбросало, как шрапнель, а сочные помидоры врезались в тела родителей, оставляя кровоподтеки на одежде, словно пули из «Томпсона» в гангстерском боевике Хемфри Богарта. Все происходило как при замедленной съемке – вязко, будто мы находились в желе. Но когда осколки воображаемого стекла уже готовы были впиться мне в лицо, пришлось увернуться, и тогда мой взгляд, пронзающий и беспощадный, невольно встретился со взглядами родителей. Я увидел все…

Вернуться в реальность заставил мамин голос.

– Почему ты не смотришь нам в глаза? Даня, скажи правду. Не мучай нас.

– Я никого не мучаю, я ем, – вырвалось у меня.

– Ты хочешь, чтобы я опять плакала? – подобные вопросы всегда были предвестниками грядущей бури.

Мама давила умело, и я делал все, чтобы соответствовать ее представлениям о хорошем сыне. Я молчал. Любое слово будет использовано против меня. Каждое оправдание, любое заверение будет воспринято, как ложь и еще одна выходка избалованного ребенка, мучающего родителей. В их глазах я хоть и не был драчуном и бездельником, но соответствовал смыслу, который они вкладывали в понятие «трудный ребенок».

– Даниил, мы разговариваем с тобой, а не со стенкой. Прояви хоть немного уважения к матери, – отец выдал свою коронную фразу. Так происходило всякий раз, когда я был не в силах продолжать общение. Теперь не зная, что делать, я глупо молчал и смотрел в одну точку. Лучше встать и уйти, но тогда я распишусь в том, что скрываю какую-то страшную тайну. Может, посмотреть им в глаза и больше не бояться общения? Узнать их секреты и расслабиться… Смогу ли?

– Не понимаю, в чем проблема. Я же сказал, что ничего страшного не случилось. Не верите – ваше дело. – Я резко встал, отодвинув стул. Хотел уйти, но отец крепко взял меня за руку, удерживая силой. От неожиданности я дернулся, инстинктивно повернулся к отцу… и моя клятва оказалась нарушена. Я сразу отвел взгляд, но этого хватило, чтобы я узнал то, чего мне знать не следовало…

Вот я и психанул. Скинул тапочки, сунул ноги в ботинки и выбежал из квартиры, не завязав шнурки.

– Данечка, куда ты? Сынок, постой! Объясни… – мамин голос, смешанный с плачем, еще долго преследовал меня. Лавочка под деревом в тихом сквере укрыла меня от посторонних взглядов. Что дальше?

Я пытался себя утешить, но не мог. Сирота при живых родителях.

Мама родила меня в восемнадцать. Отцу тогда было двадцать три, он крутил баранку, а мама училась в институте. Где и как свела их жизнь, не важно. Только один факт, который я разглядел в глазах отца, имел значение – они оба не хотели меня и не любили. Отец уговаривал мать сделать аборт, а та послушно кивала. Им негде было жить. По их рассказам, после моего рождения всем было несладко. Приходилось делить угол в коммуналке с отцовской теткой, родом он сам был из Подмосковья. Это теперь почти что Москва, и всем без разницы, откуда человек приехал, а тогда, поносимому словечком «лимита», да еще без собственного жилья, ему приходилось тяжко. А мать? Москвичка, попавшая из скромной, но отдельной квартиры в коммуналку, порицаемая родителями за недальновидность. Похоже, именно моя бабка по материнской линии настаивала на аборте, чтобы не получился «не пойми кто, не пойми от кого». Однако я родился. И своим рождением я должен быть благодарен совершенно посторонним людям, которые вразумили неоперившуюся парочку. Кто эти люди? Отцовская тетка, спавшая на полу ради него и матери, да еще неизвестные мне родственники, а может, и просто чужие люди, проходившие мимо по жизни, но неравнодушные к чужим проблемам.

Воспоминания о детстве были разрозненны и выстреливали из прошлого яркими мазками, будто кляксы с кончика перьевой ручки. Там были игры в детском саду, ненавистная манная каша, первый велосипед (его мне подарила соседка, когда ее сын ушел служить на флот), первое купание в реке с большим надувным кругом (тоже дар соседки), первый день в школе, первая двойка у доски… Обычные воспоминания обычного человека. Только я не видел там родителей. Ни мама, ни папа как будто не принимали участия в моем воспитании, хотя мы тогда уже жили в крошечной квартире. Но кому, как не им, заботиться обо мне? Если я играл, то или сам с собой, или с другими детьми. Если я катался на велосипеде, то опять же в компании другого мальчика и его мамы, но не моих родителей. Зимние прогулки на лыжах в парке – опять я один.

Когда же родители появились в моей жизни?

Первое воспоминание о нашем общем досуге было довольно странным. Я брел вдоль витрин огромного магазина, глядя на все товары снизу вверх, и по привычке взял руку рядом стоящего мужчины, который, слегка удивившись, внимательно посмотрел на меня.

«Я не твой папа», – улыбнулся великан, и тут подоспел настоящий отец.

Вместе с ним из глубины магазина появилась мама. Они забрали меня у дяди, явно испытывая чувство стыда за то, что оставили ребенка. Витрины вновь замелькали перед глазами…

Вспомнилось еще, как мы ходили в кафе – единственный раз. Потом не было даже «Макдоналдса». Запрещали без объяснения причин. А я ходил и облизывался на чужие игрушки из «хэппи мила», просил поиграть. И чаще всего мне отказывали. Так вот, то кафе мы выбирали очень долго. Как мне тогда казалось, ходили бесцельно по улицам, не решаясь никуда зайти. Почему? Зачем? Мне никто не объяснял, просто ставили перед фактом и дальше тянули за руку. Наконец мы зашли куда-то, сели за стол. Но радости не было, только напряжение на лицах родителей. Будто они мучили сами себя, а не хотели провести выходной весело. Я наблюдал, как взрослые читали меню и говорили официанту причудливые слова, а я сидел и молчал, думая, что так и должно быть. Потом вспомнились бабушкины похороны, как продавали дачу – теперь я проводил все каникулы в каменных джунглях…

Ощущение покинутости не оставляло меня.

Всегда и всюду один. Я сам по себе, а родители сами по себе. Мы были настолько далеки, что им было все равно, как я учился, хотя учился я и хорошо.

«Да какие там дела в двенадцать лет?» – слышался мамин голос.

«Да это ерунда», – отмахивался отец, когда я пытался рассказать о ссоре с одноклассником.

Когда я был подростком, мы почти не разговаривали. Я чувствовал, что родители чужие мне и мы только делим одну жилплощадь, причем временно. Вечные срывы матери то на мне, то на отце. Вечные жалобы на нищенское существование да на меня бездельника, который не пошел учиться на многообещающие профессии. Например, сын Ольги хотел стать стоматологом, а еще чей-то сын собирался устроиться работать на таможню, а это очень денежные места. А я? Я всего лишь поддался на их же уговоры, что математика и физика для мальчиков, и пошел на информационные технологии «получать грошовую зарплату в НИИ».

Да и вообще, что бы я ни делал, чьи-то сыновья оказывались всегда лучше, проворней и смекалистей. Все уже работали, а я сидел на родительской шее. И кто-то наверняка позавидовал бы такой моей жизни, но…

Я завидовал тем, у кого сложились доверительные отношения и была искренняя радость от общения с родителями, а не обязаловка позвонить им раз в неделю и сказать монотонным голосом: «У меня все хорошо». Ведь им без разницы, как у меня дела, эти звонки для галочки. Быть может, я несправедлив, они дали мне что могли, даже квартиру, доставшуюся неимоверным трудом… Но лучше бы я снимал ее, чем слышал каждый раз упреки в свой адрес, что я на нее не заработал и живу в их квартире.

Возможно, родительская любовь странная, мне непонятная, но если она и существовала, то в отношении меня была не высказана, не реализована.

Я ее не чувствовал.

Родители давали мне все, что могли, растили, воспитывали, но будто из-под палки, будто я некая повинность, обязанность, от которой невозможно избавиться. Я не мог вспомнить ни одного радостного момента, проведенного с родителями. Не мог уловить невидимой пуповины, связывающей ребенка с матерью и отцом… Даже когда бабушка была жива и мы проводили время в деревне, мама вечно ругалась с ней, поэтому я уходил на улицу…

Но что конкретно я увидел в глазах отца?

«Или делаешь аборт, или мы расстаемся», – поставил он ультиматум матери, но не сдержал обещания. «Я сделаю аборт», – ответила мать. И тоже обманула.

В итоге я родился, а они не разошлись. Но лучше бы мать сделала аборт… Неужели только из-за отсутствия жилплощади отец так настаивал на аборте? А мать так поддавалась влиянию собственных родителей? А потом вдруг посмотрела на подруг и решила, что она лучше их и у нее будет ребенок, и все устроится как надо.

Сегодняшний день стал поворотным в жизни. Нет ничего более пугающего и прекрасного, чем осознание правды. Пусть горькой, но необходимой. Теперь очевидно, почему меня не было в их жизни, а их в моей. Морально обосновать самому себе, отчего не надо видеться с родителями, оказалось легко. Виноват ли я в том, что я их сын? Конечно нет…

А они виноваты в том, что создали атмосферу отчуждения и напряженности, постоянной гонки то за деньгами, то за золотой медалью и красным дипломом, чтобы я смог стать «не хуже других и, возможно, выбиться в люди», чтобы не влачить жалкое существование подобно моему отцу, а как отец Лехи – ездить на шикарной машине, и вообще ни в чем себе не отказывать.

Так что и вспомнить нечего из прошлого кроме этой гонки на выживание и упреков в том, что я постоянно в ней отстающий…

Теперь семья казалась мне фикцией, красивой декорацией, чтобы вписаться в пресловутые «общественные рамки». Странный выбор образа жизни, когда люди мучают и себя, и ребенка…

Глава 7

Понедельник. Я бы рад не идти на работу, да не мог. Деньги необходимы, как воздух. Нет денег – ходи голодным. В прямом смысле этого слова. Борьба за каждую копейку разворачивалась каждый день, и ситуация с Юрой тому прямое подтверждение. У меня перед глазами все еще стояла та картинка – Юра обводил мое имя, ставил стрелку вниз напротив и красноречиво убеждал Сергея в моей неспособности справиться с трудными задачами. Сегодня Юру ждал сюрприз. В пятницу удалось хорошо поработать, настолько, что сегодня утром не осталось незавершенных задач.

Заходя в офис, я всегда испытывал двойственные чувства. С одной стороны, хотел казаться незаметным и скорее проскользнуть к своему рабочему месту, а с другой – неплохо было бы привлечь к себе внимание. Чтобы коллеги оборачивались, смотрели на меня с завистью и присвистывали, кивая головой. «Крутой парень, молодец, мне бы так», – с такими мыслями провожали бы они меня взглядом. Но теперь, учитывая все приключившееся со мной, быть на виду совсем не хотелось. Распухшие щека с носом привлекали внимание сослуживцев. Видимо, своих дел у них не было, вот они и глазели по сторонам в надежде найти тему для «утренних диалогов». Я ощущал взгляды коллег, но никто так и не решился подойти ко мне. Но кому, как не Юре начать разговор?

– Даниил, привет! Что случилось?

– Упал, очнулся, синяк, – брякнул я, даже не взглянув в его сторону, и занял свое рабочее место, повернувшись к начальнику спиной.

На том разговор и закончился. А потом Юра прислал мне новую задачу, причем очень сложную, для решения которой требовалось знание как минимум еще одного языка программирования, которым я не владел. И сроки поставил сжатые – неделю. Если не справлюсь, то будет повод сделать выговор и лишить премии, а если справлюсь, то он придумает что-нибудь еще.

Пока я парил в полной прострации, народ в офисе оживился. То ли пришли клиенты, то ли новые сотрудники… или сегодня опять кто-то увольнялся. Словно в помещение хлынул энергетический поток небывалой силы, наэлектризовав воздух. Офисный планктон занервничал, заметался, изображая активную деятельность. Скосившись, я краем глаза оглядел «родные пенаты» и сильно удивился: на одних лицах читалось любопытство, на других – удивление. А еще несколько человек буквально светились от счастья.

Группа маркетологов, занимавшая ряд впереди меня, собралась в кружок. Они что-то обсуждали шепотом, но отдельные фразы я все же разобрал:

– …Офигенная, скажи?

– …Да, крутая телка…

– …Интересно, откуда у нее такой забавный выговор?..

– …Отчитываться каждый вечер – перебор, с Мариной было проще…

– …хочет новый медиа-план…

– …И новый ролик. Этот назвала «дерьмом», хотя Марине все нравилось…

Потихоньку маркетологи разбрелись по своим местам. Кого они обсуждали? Неважно. Мое дело работать, и я буду стремиться, чтобы меня оценили по достоинству. Холодный расчет подсказал единственно правильное решение – написать электронное письмо Сергею с простым вопросом: уполномочен ли ведущий программист ставить задачи, частично адресованные не мне, а другим специалистам. В мои должностные обязанности не входило использование языка программирования, который требовался для выполнения этой новой задачи. Быстро его осваивать не входило в мои планы, и неразумно с точки зрения компании заставлять сотрудников заниматься самообучением в рабочее время, если это заранее не оговорено. Компания рисковала потратить много денег впустую.

Однако я все же получил задание. Либо это самоуправство Юры, которое быстро откроется, обратись я к Сергею с вопросом, либо это продуманный шаг со стороны Сергея и Юры ради того, чтобы меня уволить. Первый вариант я отсек, как наименее правдоподобный, а вот второй… Что ж, если они действительно хотят моего увольнения, то выбрали странный путь, не проще ли вызвать в кабинет и попросить написать заявление по собственному желанию? Контора частная, что хочу, то и творю. Необходимо было разобраться в ситуации, и я написал электронное письмо, что являлось официальным и даже юридическим документом. В письме Сергею я обращался к нему как к винтику, который должен отвечать и реагировать на происходящее с точки зрения интересов компании, а не личных прихотей и амбиций. В поле «копия», я вставил электронный адрес Юры, чтобы тот понимал – сдаваться я не намерен. Более того, в мои планы не входило хвататься за исполнение этой задачи.

Пришло сообщение, что электронное письмо успешно отправлено. Теперь самое время пройтись на кухню, принять чашку чая. Работа на дому была бы куда более спокойной – ни сплетен, ни чаепитий, ни отвлечения на пустую болтовню. Однако стоило добиться повышения, а потом с чистой совестью уходить из мира офисного в мир виртуальный.

Из кухни доносились голоса, причем один – женский – был мне не знаком. Незнакомка весьма эмоционально описывала какой-то заграничный город. Собеседники задавали вопросы, а потом охали – то ли удивлялись, то ли восхищались, то ли завидовали.

Я в нерешительности остановился на пороге и, когда разговор на мгновение смолк, вошел. Наверно, стоило поприветствовать коллег, но мне это в голову даже не пришло. Хотя корпоративная культура, скопированная у «запада» при участии одной известной консалтинговой компании, помогавшей вывести бизнес на новый уровень, быстро прижилась. В офисе все были сама любезность, а секретари будто надели маску с улыбкой. Но будучи далеко не самым общительным, мне пока успешно удавалось избегать формальностей идеального коллектива. Я быстро и решительно проследовал к столику, где стояли заварочные чайники.

За большим обеденным столом сидели четверо. При моем появлении они слегка напряглись. Все, кроме незнакомки. Взгляд мельком… Светло-русые, вьющиеся волосы, голубые глаза, правильный овал лица. Обычная девчонка. Но было в ней что-то притягательное…

У меня возникло желание повернуться к ней, рассмотреть. Оно становилось все сильнее по мере того, как я наполнял чашку. Остальные молчали, наблюдая за мной. Кажется, я зашел слишком далеко… Вспомнилась сразу ситуация с одной пиарщицей, которая была крайне недовольна тем, что кто-то с ней не поздоровался. Зарубежные консультанты неожиданно здорово промыли мозги и руководству, и многим рядовым служащим. Учтивость, вежливость, вот это все напускное и неискреннее, прививались каждому новому сотруднику. Это стало местным сводом правил, который я терпеть не мог, и сейчас вел себя вразрез с корпоративной этикой.

За спиной послышались смешки, коллеги наверняка переглядывались, а незнакомка рассмеялась. Мне стало неуютно. Неужели они смеялись надо мной?

– Очень приятно, Софья, – прервала молчание незнакомка.

Да, наверное, я должен был поздороваться первым. Она же новенькая. Спиной я ощущал ее пристальный взгляд.

– Даниил – это Софья, Софья – это Даниил, – подхватил эстафету наш системный администратор. Все громко засмеялись. И почему они смеются?

Не в силах более терпеть, я обернулся. Четверка коллег, среди которых новенькая Софья.

Удивительно – первый день в офисе, а она уже болтала с ними, словно проработала здесь много лет.

Первое впечатление меня не подвело – Софья притягивала к себе с первого взгляда. Женщина божественной, утонченной красоты предстала перед моим взором, но… Что может быть у нее за душой? Как показывала практика на примере Кати, даже дурочки с виду бывают жестоки. Холодок пробежал по телу. Я испугался, что Софья не та, за кого себя выдает. Но заглянуть в ее глаза оказалось выше моих сил, и я лишь скользнул взором по ее лику. Идеал.

На секунду у меня захватило дыхание. Видимо, об этой Софье говорил Дмитрий Михайлович при прощании с Мариной. А раз так, то значит, она новый директор по маркетингу, и, скорее всего, маркетологи обсуждали именно ее. «…Отчитываться каждый вечер – перебор… с Мариной было проще…» – вспомнил я одну из услышанных фраз. Что же она за фрукт такой?

Видимо, выглядел я глупо. Моя театральная пауза застала всех врасплох. Неловкое молчание и ожидание каких-то действий с моей стороны. Софья тоже молчала. Синяки и ссадины на моей физиономии, должно быть, привлекли всеобщее внимание.

– Очень приятно. Даниил, – промямлил я, опустив взгляд. Соблазн заглянуть в душу Софьи стал невыносим. – Вы, должно быть, наш новый директор по маркетингу?

– Да, – в голосе звучал неподдельный интерес. – А вы?

– Отдел разработки. Пишу на JavaScript и РНР.

– Интересно. И давно вы здесь?

– Лет семь.

– Прилично… Да пейте чай, а то остынет. И присаживайтесь, место еще есть. – Кажется, Софья потеряла интерес к коллегам, и они, почувствовав это, нервно заерзали. Сисадмин ушел под каким-то глупым предлогом, еще двое почти сразу последовали за ним. Мы с Софьей остались наедине. Я все еще стоял с кружкой в руках, не зная, что делать, словно загипнотизированный.

– Спасибо… Но… пойду, пожалуй.

– Курите?.. Хотя навряд ли… Нет, вы точно не курите, я права?

– Правы.

– Жаль, хотелось ошибиться, – она грустно вздохнула. – Скучно, когда все время оказываешься права. – Прозвучало почти как заклинание. Холодок пробежал у меня по спине, руки вспотели, то ли от чая, то ли от напряжения. И только сейчас я расслышал едва уловимый акцент в ее голосе. Без сомнений, русский для нее родной язык, но откуда этот странный выговор?

Я вышел, не взглянув на нее и не сказав больше ни слова. Общество Софьи… пьянило меня.

Очарованный, я забыл даже про письмо, отправленное Сергею, однако тот быстро отреагировал, написав всего одно слово: «Зайди». Письмо адресовано только мне, никто в копии не стоял. Значит, Юра в неведении.

Когда я вошел в кабинет, Сергей с серьезным видом стучал по клавиатуре, демонстрируя, что полностью сосредоточен на работе, – пример подчиненному, пришедшему на ковер.

– Садись, – бросил он, «заметив» меня. Я расположился в кресле перед столом, буравя взглядом пол. Почему Сергей вызвал только меня? Заговор очевиден.

Однако подобная мысль казалась мне смешной и нелепой до абсурдности. А потом закралось зерно сомнения. Да, пусть они – негодяи. Но не станут же они сговариваться каждый раз, когда такие, как я, взбрыкнут? Вряд ли.

– Ты слышишь меня?! Ау! – Сергей был слегка озадачен моим молчанием.

– Простите, задумался.

– Отлично, – в его голосе звучала издевка. – Перейдем к делу. Ты меня хорошо слышишь? А то взгляд витает где-то…

– Слушаю внимательно.

Сергей с сомнением прищурился, но все же начал свой монолог.

– Когда программисту дают сложное интересное задание – это удача… Удача вдвойне, когда сотруднику дают возможность при выполнении задания повысить квалификацию, да еще и за счет компании. Конечно, никто не ожидает от тебя слишком качественного и быстрого выполнения задания. Однако то, что тебе поручили такую работу, говорит о том, что тебе доверяют и дают шанс подняться на новую ступень. Так что твоя реакция, мягко говоря, мне непонятна. Ты копаешь под своего непосредственного начальника, обвиняя его в некомпетенции при работе с кадрами и указывая на свой договор… Если ты не в курсе, любой договор можно переписать, было бы желание. Мне, как работодателю, важно видеть людей с горящими глазами, важно, чтобы работу выполняли не роботы с одной программой и автоматически отключающиеся после восьми часов работы. Мне нужны сотрудники, любящие свое дело и жаждущие новых знаний. Иначе компания не будет развиваться, а мы будем топтаться на месте. В нашей конкурентной среде это всегда потеря клиентуры и в конечном итоге убытки… Я очень разочарован твоим письмом. Ты так круто начал работать в эти последние дни, что я поручил Юре дать тебе новую, сложную задачу. Ты хороший программист, долго тут работаешь, и я подумал, что ты взялся за ум… наконец-то! Но, похоже, я ошибся!.. Тобой движет уязвленное эго. И дело не в должности, не в том, чтобы убрать отсюда Юру, а в знаниях и любви к тому, что ты делаешь. Юра на своем месте, а вот на своем месте ли ты? – тут он вопросительно посмотрел на меня, язвительно прищурившись, словно оценивая меня. Будто я и не человек вовсе.

Кровь прилила к лицу. Как ловко все он перевернул, подумать только! Голова шла кругом. Я был на грани увольнения, и теперь все мысли спутались. Ручка кресла впивалась в руку, рубашка прилипла к спине. Вероятно, я изверг добротную дозу пота, и Сергей, почуяв запах, откинулся назад.

– Ладно, – снисходительно усмехнулся он. – Подумай над тем, что я сказал. Каждый имеет право на ошибку. Давай поговорим через неделю. Надеюсь услышать от тебя внятный ответ на поставленный вопрос. Если тебя что-то не устраивает, например, в Юре… я готов это обсудить. Ты вообще можешь подходить ко мне с любым вопросом. Мне очень важно, чтобы все сотрудники, без исключения, чувствовали себя комфортно. – Последнюю фразу Сергей произнес с чувственным придыханием, словно говорил о любимой женщине.

Я кивнул и вышел.

«Тобой движет уязвленное эго».

Невероятно, как можно так переиначивать суть? Но двигало ли мной эго или я всего лишь боролся за справедливость, пытаясь пресечь наглую попытку Юры меня уничтожить? M-да… А образ идеального работника, гнущего спину ради чужого кошелька, меня от души позабавил. Вот оно – воплощение жадности собственника. Ему мало денег, ему нужна власть, заискивающие, полные согласия и обожания взгляды. Увы, я не такой, как Юра, я не готов наигранно улыбаться и пить за процветание компании на каждом корпоративе, горланя любимые песни начальства. Извиняйте.

Однако проблему, вставшую передо мной, я так и не решил.

Я отбросил попытки понять, почему все началось именно сейчас, перестал думать о том, какую роль в разговоре с Сергеем сыграл Юра, но как ни пытался, не мог успокоиться. Задача поставлена, и если я готов к увольнению, то вполне разумно послать начальство, а если не готов, то придется потрудиться… хотя бы для того, чтобы утереть ему нос.

Так как же мне поступить? К увольнению я готов не был. По крайней мере сейчас. Пришлось взяться за работу. Хотя было противно. Внутри все кипело, но я сидел тихо и молча…

Остаток дня я провел за работой. Поставленная передо мной задача резко выбивалась из того, что я привык делать, и требовала вдумчивых и нестандартных решений. Для того чтобы выполнить ее, нужно было полностью погрузиться в процесс, а еще иметь холодную голову. Мимолетные разговоры, телефонные звонки, болтовня – все меня отвлекало. К концу рабочего дня я не продвинулся ни на шаг…

И главной виновницей этого стала Софья. Давно я не ощущал себя так скованно в присутствии женщины. Я не мог понять, что со мной происходило. Чем больше пытался не думать о ней, тем настойчивей ее милое лицо возникало вновь и вновь передо мной. Пытаясь бороться с наваждением, я усилием воли заставлял себя сосредоточиться на работе. Попытки оказались тщетными – Софья заняла все мои мысли. Откинувшись в своем крохотном кресле, я вытянул ноги, прикрыл глаза и погрузился в то, что можно было бы назвать мечтами. Именно мечтами, ведь вряд ли Софья будет когда-нибудь со мной. Она казалась неприступной, желанной, близкой и безгранично далекой одновременно.

Мы держались за руки и медленно прогуливались вдоль набережной. Место показалось мне знакомым. Наверное, это где-то в центре, но я не был уверен. Солнце ярко светило, ветер раздувал ее волосы. Она улыбалась и смотрела мне прямо в глаза, и я тоже смотрел и ни капельки не боялся. Я не смог увидеть ничего, что бы ее очернило. Предо мною стоял ангел, чистый душой во всей своей первозданной красоте. Мы остановились, и я, робея, коснулся губами ее губ. А потом наша близость раскрепостила меня. Сперва легким движением я привлек ее к себе еще ближе, обхватил одной рукой талию, а другую запустил в развивающиеся локоны. Ее тонкое тело уместилось внутри моих объятий, поддалось зову любви…

Хотелось продлить этот момент как можно дольше, но кто-то, проходя сзади, слегка меня задел, вывел из состояния полудремы.

Видение рассеялось, и я вновь оказался перед монитором. Курсор настойчиво мигал, говоря, что я пока не написал и строчки кода. И вдруг вся работа превратилась в инструмент, чтобы оказаться ближе к Софье. Твердое решение ходить на работу до тех пор, пока Софья не станет моей, было принято в трезвом уме и твердой памяти. К черту Сергея, Юру, их «идеи» и представления об идеальных работниках. Я готов был забыть про самолюбие и прогнуться под систему, лишь бы заглянуть в глаза Софьи, лишь бы коснуться кожи, лишь бы почувствовать ее дыхание, ощутить биение ее сердца. Безумие охватило меня…

И сомнение. Что там спрятано за голубизной ее глаз? Вечером, лежа один на своем раскладном диване, я жаждал ее. Мысленно рисовал нашу встречу здесь, в этой крохотной квартире. Что же должно произойти такого, чтобы мое желание исполнилось? Она директор, работала за границей, долго там жила… Неприступная, желанная… А я всего лишь рядовой программист с однокомнатной квартирой и диваном из «Икеи».

Я не спал в ту ночь – мысли, словно пчелы, роились в голове, мешая уснуть.

Когда мы сядем за стол широкий,

Когда мы сменим рюмки на стаканы,

Я расскажу про жизнь свою былую,

Про ночи долгие да громкие песни.

Про тень скамеек на пустых дорогах,

Про одиночество ночного ливня,

Как мы сидели с ним и пили вдоволь,

Чтоб, как и все, найти смысл в жизни!

«Пилот». Одиночество

Часть 2

Проклятие

Глава 1

Туман забвения, в котором я дрейфовала около ста лет, рассеялся. Узнав новость о грядущем солнечном затмении в Москве, я ожила. Неужели это произойдет снова? Я словно родилась заново. Прежде со мной ничего подобного не бывало. Увидеть затмение в Москве превратилось в навязчивую идею уже давно. Казалось, этого никогда больше не случится и моя жизнь или, вернее, существование так и останется бесцельным. Когда-то давно я уже наблюдала его, именно там, в Москве, среди берез и белых стен, в кругу близких по духу людей. А теперь я совсем одна, и пусть в этот раз я стану наблюдать затмение в полном одиночестве, но зато оно подарит… должно подарить… я в это верю, то, чего мне так не доставало все эти годы. Что ж, как говорят в России, клин клином вышибают. Возможно, повторение прошлого опыта поможет вернуться на круги своя. И какое совпадение: я скоро увольняюсь и уже ищу работу в Москве.

Губы сложились в улыбку. Мысленно я прыгала, визжа от радости, и впервые за последние сто лет выпила в состоянии веселья, а не от скуки, пытаясь победить депрессию.

В тот же день я сдула пыль с книг по русскому языку и решилась освежить в памяти его нюансы. Хоть я и старалась не забывать родную речь, читать книги, смотреть фильмы и слушать песни, что стало возможно с развитием интернета, но язык давался с трудом. Орфография сильно изменилась, да и лексика тоже. Мой разговорный русский сильно хромал. Я не посещала Россию с 1918 года. В условиях железного занавеса спасали русские землячества. Но и там язык окостенел, был не живым, вдали от родины превратившись в своего рода суржик – смесь литературного высокого штиля с местными языками. Эмигранты смешивали русский с языками романской группы, и давалось им это весьма и весьма легко, учитывая, что дворянство, которое уехало из России, было в высшей степени образованным.

Странно, но воспоминания о прошлом вдруг нахлынули, разрушив нежданную радость от новости о приближающемся затмении.

Помню, в 30-х годах я читала газету, где при написании текстов использовали старые нормы орфографии. Бежавшее от большевиков дворянство строило собственный мирок, убегая все дальше не только от родины, но и от реальности бытия. Царство надежд и ностальгии среди стареющих дворянок пришлось мне по вкусу. Русская богема разделилась на два лагеря. Одни держались особняком и вели себя, как истинные патриоты, другие же сливались с местными и не желали общаться с русской диаспорой. Именно со второй группой я и связала свою жизнь после побега из России, охваченной красным пожаром. Хотя все равно: от себя и своих корней не уйдешь, но на время забыться, раствориться в праздной жизни Парижа или Берлина, сбежать от насущных проблем хотелось многим.

Свою истинную историю я научилась прятать, слагая легенды одна краше другой. Для общества русских эмигрантов я была девочкой-сиротой, лишившейся семьи во время налета обезумевшего отребья. Чудом осталась жива. Играла в саду. Заслышав выстрелы, укрылась в кустах, а потом нашла приют в храме – оставаться там долго было нельзя, священников убивали так же жестоко, как и дворян. После, благодаря другу семьи, который меня вовремя отыскал и спас, мне с группой проверенных людей помогли перебраться вначале в Германию, а потом и во Францию, где я растрачивала молодые годы, работая музой для поэтов-эмигрантов, а в качестве хобби подрабатывая стенографисткой. Именно так, а не иначе… Мне верили все, без исключения. Я стала всеобщей любимицей.

За столько лет, проведенных на Земле, я превратилась в истинного космополита. Хоть я и родилась в Москве, но уже не считала себя русской, а если и считала, то лишь в глубине души. Язык развивался, города строились, менялась и я, понимая, что в новой России уже чужая. Разрыв поколений между мной и современными людьми казался столь огромным, что принять меня в свою компанию россияне наших дней вряд ли бы отважились, знай они, сколько мне лет на самом деле. Можно ли считать себя русской, если в России меня воспринимали как иностранку? А среди эмиграции я легко затерялась, смешивая в суржике два-три языка, но и в этой среде Малой России я порой чувствовала себя лишней, когда начинались разговоры о судьбе нашей родины. Моя Россия давно исчезла, и то новое, гигантское государство, то Империя, то Советский Союз, то Российская Федерация, не имело ко мне уже никакого отношения. Годы, проведенные за границей, новые языки, иная культура, образ жизни – все изменило меня, и оставило прежней одновременно, но помогло понять одну вещь: русских, до мозга костей дворян, убивали бессилие и потеря основ, которые раньше казались совершенно незыблемыми. Кого-то спасала вера в Бога, кто-то пытался найти родственников царя и верил, что монархия однажды вернется в Россию, а кто-то брал оружие и воевал на стороне фашистов, борясь с ненавистным красным режимом.

В мире кипели страсти, а я наслаждалась одиночеством, старалась не замечать изменений ни в политике, ни в экономике. Мне было все равно. Даже если мировая война уничтожит всех людей на свете, я все равно останусь, ведь я бессмертная.

Порой мне казалось, что бессмертие – спасение человечества от полного уничтожения. Да, когда-нибудь мы начнем все сначала, с пещер и охоты, кочевого образа жизни и диких верований в богов солнца и ветра, но мы возродимся. А я порой ощущала себя всего лишь машиной для рождения детей. Сколько их у меня было? Однажды я сбилась со счета и зареклась, что детей у меня никогда больше не будет. Тяжело видеть, как они старились и умирали. Позже я уж и не наблюдала за их судьбами. Чтобы не мучить себя, сбегала, оставляя отца с малюткой, или определяла ребенка в приют.

А сейчас все опять изменилось. Отбросив воспоминания, я обнаружила на календаре 2013 год. Я жила в Сингапуре. Работа отвлекала от депрессий, хотя алкоголь тоже помогал. Мое преимущество перед смертными в том, что я не умирала от передозировок и цирроза печени. Удачно сложилось, не правда ли? Если алкоголику сказать: «Пей сколько хочешь, алкоголь не убьет тебя», вначале он и вправду будет пить до белой горячки, до потери памяти, до изнеможения. Но однажды все это закончится. Однажды он проснется и не сможет вспомнить даже своего имени, даты, он просто потеряет себя. Быть постоянно живым, пьяным и полностью отрешенным от мира не выйдет даже у бессмертных. И со мной произошло именно это. Не смогла. Каждый раз, вынырнув из дурманящей пелены алкоголя, я смотрела в зеркало, а оттуда на меня взирала все та же юная, одинокая, никому не нужная, забытая, проклятая всеми прекрасная молодая женщина. Неужели это я? Сколько бы ни было выпито, убежать от себя самой не получалось. Я могла проснуться и не помнить, с кем спала эту ночь, в каком городе и стране находилась, какой нынче год. Как-то раз, кстати, совсем недавно (по человеческим меркам лет двадцать назад), я обнаружила, что из моей памяти стерлось целых десять последних лет. Что я делала все это время? Спала? Пребывала в постоянном запое? Скорее всего, и то и другое. Я жила в притоне и платила натурой за еду и выпивку. От заболеваний, передающихся половым путем, смерть мне не грозила. Кажется, ничто на свете не способно меня убить.

Как странно устроен мир. Тысячи людей умирали от алкоголя и наркотиков, от рака и СПИДа. А что я? Вливая в себя все прелести XX века с ЛСД, героином, беспорядочными сексуальными контактами и декалитрами алкоголя – я не могла умереть, хотя иногда желала смерти. Я испробовала все способы – от банального повешения до самосожжения, от вскрытия вен до заражения СПИДом. Итог: на улице 2013 год от Рождества Христова; я работаю маркетологом в Сингапуре и нервно ищу работу в Москве, наивно полагая, что солнечное затмение вновь сделает меня смертной.

Уже давно моя жизнь, а точнее, жалкое земное существование превратилось в погоню за смертью. Только вот ныне эта погоня стала понятием абстрактным. В глубине души я боялась смерти, хотя знала, что бессмертна. За те долгие пятьсот лет, что я скитаюсь по планете, со мной происходило много всякого, в том числе и смерть, иногда случайная, иногда на грани суицида. Но я воскресала вновь и вновь, чтобы каждый раз сыграть новую роль. То я была женой, то – любовницей, то – падшей женщиной, то – бродяжкой. Скучно до смерти…

Мой организм забавная штуковина. Всякий раз он позволяет «умереть», и всегда кажется, что это конец. Но нет. Если я заражалась какой-то болезнью, все симптомы заболевания начинали проявляться, как у обычного человека. Зная особенности своего организма, я уходила подальше в лес, чтобы никому не мешать и, проходя тропой Лазаря, не пугать добропорядочных граждан.

В тот момент, когда у обычного человека наступила бы смерть, я просто проваливалась в глубокий, летаргический сон на несколько дней. За это время организм полностью восстанавливался, убирая все лишнее или, наоборот, наращивая недостающее. То есть, если я «умерла» от чумы, сифилиса, СПИДа, лихорадки Эбола, то во время сна все, что послужило его причиной (бактерии, вирусы), самоуничтожалось, организм сам запускал сердце, и я вновь чувствовала себя превосходно. Если меня переехала машина, мне отрубили голову, я порезала себе вены или меня сожгли на костре – сценарий возвращения к жизни был примерно такой же. Я, видимо, тоже впадала в сон, но на этот раз внетелесный, потому что часто от тела мало что оставалось. Мои останки практически сразу начинали самовосстанавливаться. Кости срастались, обрастали мышцами, сухожилиями, кожей, недостающие части тела вырастали вновь (даже голова), пепел соединялся, становясь постепенно скелетом. Ну а после скелет обрастал всем необходимым.

Однако самое неожиданное оставалось на десерт. Воскрешение. По неизвестным мне причинам новое тело перемещалось, и я оживала в совершенно другом месте, тогда как на смертном одре оставались уже чужие останки, что когда-то были мною одухотворены. Неведомая сила каждый раз переносила меня или в чащу, или в заброшенный дом, или в другое труднодоступное для большинства людей место. Одним словом, она спасала меня от нежданного погребения «заживо» или заточения в темницу. Таким образом, я всегда оказывалась неуязвимой для преследователей и недоброжелателей, коих за долгую жизнь повстречала немало. Я удивлялась, насколько до мелочей было продумано мое бессмертие. Будто предвидя все перипетии от невозможности умереть, невидимый инженер составил идеальную схему вечного существования, позволяющую легко уходить от любых неприятностей и, главное, оставаться безнаказанной. Не беда, что меня похоронили – в гробу я все равно не останусь, не беда, что заперли в кандалы и пытали до смерти – «побег» из самых закрытых подземелий уже обеспечен.

С другой стороны, воскрешение в совершенно незнакомом месте поначалу обескураживало, и я не сразу поняла всю мудрость и великое спасение стоящего за перемещением. В новом месте легче начать новую жизнь с той же самой внешностью, хоть и будет поначалу тяжело, особенно если это другая страна. Так продолжалось до поры до времени, пока технический прогресс буксовал. Но в XX веке мое положение значительно ухудшилось.

Как я ни старалась, неординарные особенности моего организма не могли остаться незамеченными. Я стала объектом охоты спецслужб самых разных стран мира. Конечно, меня поймали, провели не один опыт, но никто из «высоколобых» вояк так и не смог объяснить мой феномен. Они убивали меня изощренными способами: морили голодом, жаждой, не давали спать, пытали, били током, вешали и оставляли на несколько дней, думая, что таким образом процесс воскрешения в новом теле не сможет начаться. Да, они уже знали, что я могла «сбегать», когда начали принудительно исследовать. Но ни один их метод не срабатывал, и они находили меня вновь. Витки смертей и воскрешений продолжались. Спецслужбы уже заранее готовились меня искать после очередной смерти и впоследствии намеренно умерщвляли, чтобы понять логику в расположении мест моих воскрешений. Удалось ли им это сделать или нет, мне неизвестно. Однако в итоге перед исследователями встал резонный вопрос: а что со мной делать?

Думал ли кто-то из этих толстокожих мужчин и женщин обо мне, о моих чувствах и о том, что ради всего человечества мне приходилось переживать, постоянно умирая? Вряд ли. Единственное, что не позволило сойти с ума от бесконечных смертей, – это уверенность в скорейшем воскрешении и вера в то, что все рано или поздно кончается… кроме жизни, даже если для живых я мертва. Мое прошлое, в котором были увлечения разными религиями, давало психологическую устойчивость, не позволяя пасть, превратившись в лакомый кусочек для сильных мира сего. В конце концов очередное поколение агентов спецслужб (они менялись всякий раз при смене руководства) сдалось и предложило мне выбор: либо я остаюсь жить в лаборатории на секретном объекте, где меня обеспечат всем необходимым для полноценной жизни, в той мере, в какой спецслужбы ее себе представляли, либо я покидаю лабораторию, мне делают паспорта, обновляют их по мере необходимости и не вмешиваются явно в мою жизнь, но слежка за мной будет постоянной, и в случае необходимости я в любой момент должна быть готовой сдать анализы или лечь в клинику. А плата за такую свободу – работа на спецслужбы. При выборе второго варианта мне предложили в добровольно-принудительном порядке подписать бумагу о неразглашении своей тайны. Это означало, что я никому и никогда не должна демонстрировать собственное бессмертие. Мотивировка вполне логичная – чтобы не дать использовать мой потенциал во вред человечеству.

Какое-то время я жила в лаборатории, но потом не вынесла однообразия и попросилась в мир людей. И если раньше я жила сама по себе, перебежками спасаясь от разъяренной толпы, взбешенных любовников и охотников на ведьм, то теперь я просто стала объектом постоянного наблюдения и не могла никуда скрыться. Спецслужбы XX, а теперь и XXI века действительно не вмешивались в мою «жизнь», спокойно позволяя продавать тело за бутылку джина. Бывало, спасали после ненужных мне похорон, и я просыпалась в лаборатории, а потом снова «шла в народ», пытаясь хоть как-то себя развлечь. Работать на спецслужбы тоже приходилось. Идеальная шахидка многократного использования. Но вспоминать об этой стороне жизни совсем не хотелось. Я предпочитала смотреть на себя, как на «обычную» женщину.

В соответствии с паспортом, который был сейчас на руках, меня звали Sophia Katherine Stokes, и я являлась гражданкой Новой Зеландии. Выбор имени был легким. Наверно, это единственное, с чем было меньше всего проблем – мое имя при рождении Софья, маму звали Екатерина, а фамилия Пожарская. Все остальное в паспорте было ложью. Осознавая, что моя внешность позволяла ходить с этим паспортом еще лет десять-двенадцать, я, не теряя времени, поступила в университет, стала дипломированным рекламщиком и начала карьеру в Силиконовой долине, потом перебралась в Париж, а оттуда махнула в Сингапур. Для меня этот виток стал попыткой развлечься на фоне алкогольного угара.

Возвращение в Москву представлялось самым волнительным событием за последнее столетие. Но оно того стоило.

Глава 2

Подобно смертельно больному человеку, который использует любую возможность отсрочить последний вздох, я цеплялась за каждый шанс, который мог даровать мне возможность умереть. Мои кураторы прекрасно знали о заветной мечте и никак ей не препятствовали. Им тоже было интересно, смогу ли я отправиться в мир иной. Если честно, я так и не поняла, почему из меня не сделали машину-убийцу. Должно быть, существовала некая международная договоренность на мой счет, в суть которой меня, естественно, не посвящали. Являлась ли я ключом к эликсиру бессмертия или к чему-то еще, мало волновало моих кураторов. Для меня же главным стало то, что мне дали свободу, пусть и мнимую…

Путь в Москву начался с оформления российского паспорта. Теперь меня звали Софья Ивановна Пожарская. Впервые за почти четыреста семьдесят лет я смогла смело назвать свое настоящее имя. По легенде я родилась и выросла в США, в семье советских

дипломатов. Жила на территории советского посольства, потом с родителями переехала во Францию, а после окончания холодной войны вернулась в Америку, где получила образование, потом работала в Силиконовой долине, Париже, Сингапуре, и вот потянуло на историческую родину. Родители осели в Москве, а любимая дочь хотела быть рядом с ними. Правдоподобно, да к тому же объясняло мой легкий акцент, ведь на русском языке я не говорила с начала Второй мировой.

Работать захотелось в российской компании. Для меня это звучало экзотично. Я и вправду не представляла себе, как устроен бизнес по-русски. Интересно, смог ли в Москве кто-нибудь построить компанию наподобие тех, что существуют в Силиконовой долине или в том же Сингапуре? Отличается ли чем-то деловой мир современной России от азиатского или западного?

Тем не менее я собиралась работать в Москве, хотя знала только устройство западных компаний. Выход из зоны комфорта всегда идет на пользу, хотя, учитывая весь мой жизненный опыт, я бы освоилась даже на Марсе. Очертив круг компаний, интересных мне на рынке, я сразу отбросила российские представительства транснациональных корпораций. Выбор пал на 1Т-сектор и только на чисто российские компании. Зная, что математики и программисты сильны в России, стоило ожидать действительно интересной работы.

Я отправила резюме на несколько вакансий, из интереса и… страдая от ностальгии.

Родившись в Москве, я никого не знала в этом городе. Он для меня был таким же чужим, как и вся остальная Земля. Каждый раз с очередной сменой паспорта я примеряла новую легенду, становясь истинным космополитом. Ложь стала для меня вторым «я». Лишенная прошлого, я металась из страны в страну, словно неприкаянная. Да я такой и была. Что же сейчас изменилось? Я удивлялась сама себе, но мысль о том, что стоит умереть там, где родилась, казалась мне чертовски романтичной. Так и должно быть. Прямо как в кино или бульварном романе, на которые очень смахивала моя жизнь. Представители спецслужб смогли мне поверить, только когда я несколько десятков раз воскресла, а что уж говорить об обычных людях. Итак, следуя логике своей исключительно абсурдной и не поддающейся пониманию жизни, мой путь лежал туда, где я когда– то родилась.

Мне хотелось пойти на собеседования, если позовут, а если нет, то хотя бы просто пообщаться с людьми на языке, который является мне родным, посмотреть, сохранилось ли что-нибудь с тех далеких времен, да хотя бы с начала XX века, посетить могилу любимого и мысленно сказать: «Я приближаю нашу встречу, как могу, скоро мы встретимся, обещаю…» Нет, обещать я не могла. Я не знала, когда я умру, и умру ли вообще. Быть может, моя Аннушка уже разлила масло…

Собеседования могли мне действительно пригодиться с практической точки зрения, но так как надежда на скорое избавление от земных оков не оставляла, то мое отношение к ним было, как к еще одному развлечению.

«Ах, как это завораживает! – пыталась приободрить я себя. – Сколько новых лиц, новых встреч, сколько всего необычного меня ждет!..»

«Перестань, – отвечала я себе. – Ты столько лет топчешь землю и еще надеешься обнаружить что-то новое? Не смеши свои тапочки, старушка. Люди все те же, что и тысячи лет назад. Новые технологии ты уже увидела, и Россия вовсе не та страна, где ты их найдешь, а ничего нового, кроме технологий, мир тебе не в состоянии предложить. Надейся на лучшее».

В итоге я получила приглашения на собеседования во все компании, куда отправила свое резюме. Кажется, всех сильно впечатлил мой опыт работы и нестандартный для обычного россиянина жизненный путь.

Билет в один конец был уже куплен, чемоданы упакованы. Я волновалась и не могла вспомнить, когда это чувство посещало меня последний раз.

Ровно через неделю в Москве будет солнечное затмение.

Кажется, вспомнила…

Примерно так же я волновалась, когда увидела затмение впервые. Именно это явление, видимо, сотворило со мной то, что я так безуспешно пыталась исправить. Единственная правдоподобная версия обретения бессмертия – в затмении. Наблюдая его, я потеряла сознание, а потом, через месяц, когда вымерла почти вся деревня от неизвестной хвори, я умерла и впервые воскресла. То затмение я наблюдала, находясь на территории, где ныне раскинулась современная Москва. Как не забывается первый поцелуй и первый секс, первое воскрешение забыть невозможно.

Великое Московское княжество, 1546 год. Мне тридцать три года. Когда-то я была обычной русской женщиной того времени, принадлежала к классу помещиков средней руки. Замужем с тринадцати лет, двое детей. Первый раз родила уже в четырнадцать, второй – в шестнадцать. А после мой благоверный уехал служить на Московских князей, и за некие его заслуги нам выделили поместье недалеко от Москвы, сейчас оказавшееся бы на территории разросшегося мегаполиса.

В XXI веке я изучала по интернету предложения по аренде квартир в Москве, и прошлое казалось выдуманным миром, причем настолько диким и невежественным, что не знаешь, то ли плакать, то ли смеяться.

Тогда вселенная для меня ограничивалась нашим поместьем, соседними поместьями, где я побывала в поисках мужа для дочери и жены для сына, да городком поблизости, куда мы изредка наведывались. Москву я не любила, потому что чувствовала себя там потерянной, чужой. Я умела читать и писать, но ничего кроме молитв не читала, а писала крайне редко, обычно мужу. Москвички же были слишком красивы, умели преподнести себя ловко, применяя белила, румяна и другую косметику тех времен. А все потому, что растили меня в скромности подальше от развратной и скверной Москвы, готовили стать идеальной женой идеальному мужу.

Весь распорядок дня – молитва, еда, дети (пока были маленькие, присматривала за ними вместе с кормилицей), пряжа, общение с соседками, точнее поиски суженых для детей, что в те дни было делом крайне ответственным и важным. Девочку можно было выдавать замуж с двенадцати лет, мальчика женить с пятнадцати, а договаривались о свадьбах заранее. Когда судьбы детей устроились, времени, конечно, прибавилось, а муж как не бывал дома раньше, так и после не баловал меня своим присутствием. Все в округе знали, что я в немилости у него по причине своей… ужасной фигуры. В то время женщина считалась красивой, если была в теле, а мне выпала доля остаться стройной даже после родов. За моей спиной судачили, что муж изменяет, разлюбил, – да кто ж такую-то полюбит! – и поэтому редко наведывается домой.

Будучи недалекой от рождения, по-другому и не скажешь, хотя теперь с высоты моего возраста я понимаю, что была всего лишь порождением того времени и не могла мыслить по-другому ввиду отсутствия реального жизненного опыта, я постоянно ждала мужа, молилась о нем, о детках наших и, конечно, просила Господа послать мне лишний вес, чтобы муж полюбил еще крепче. Будь я смелее и чуть прозорливее, то в отсутствие мужа смогла бы найти себе кого-то другого, ведь многие на меня заглядывались, пусть и фигурой я не вышла, зато лицо затмевало красотой всех других женщин. Но я трусила. Боялась Бога, наказания, боялась, что меня сошлют в монастырь, лишат общения с детьми. И вот, пребывая в постоянном страхе, я усердно молилась, пытаясь загладить свои грехи, ибо считала себя большой грешницей за такие скверные мысли. Чем занимался муж в свое долгое отсутствие, страшно было подумать. Такие мысли я приравнивала к греху и молилась еще усердней. Ходила в церковь на богослужения, а дома продолжала воздавать молитвы Господу. Так продолжалось лет до двадцати семи, когда я случайно осознала, что повзрослела.

Говорили, что если выпивать стопочку натощак, то можно поправиться. Однако у меня ни после стопок, ни после молитв лишний вес не появился.

Помню, как-то в очередной раз осушив стакан, поморщившись, я со злости швырнула его в дверь и выругалась так громко, что прибежала служанка, осеняя крестным знамением себя и меня заодно. Я отправила ее на двор и запретила входить без разрешения.

Поползли слухи, что в меня вселились бесы. Я перестала пить натощак, стала уделять меньше времени молитве, стала горячей на руку и на словцо. Все мое существо восстало против сложившегося уклада жизни, против постоянного страха, против мужа, который уже в открытую сказал, что я ему не люба: «Или поправляйся, или пеняй на себя».

Так вот мне пенять на себя из-за своей природы точно не хотелось. Проблема заключалась в том, что у меня, как у женщины, прав практически не было. Меня словно вещь передали от отца мужу, причем мужу, которого я не видела до свадьбы. И что бы я ни сделала, виноватой оказывалась я. Будущее в монастыре казалось вполне реальным. Тогдашняя я воспринимала подобное положение женщины, с одной стороны, нормальным, ведь другого не видела и не знала, что может быть иначе, а с другой стороны, хотелось чего-то большего, но чего, я тогда не могла сформулировать четко. Свободы? Но от чего или кого? Одна я бы не смогла прожить долго (деньги закончились бы, а в делах управления поместьем я не смыслила), разве что стать продажной бабой, коих в Москве было много – стояли, держа колечко с бирюзой во рту, на рынках или шумных улицах, а мужики, да видно с деньгами, засматривались на них, и мой муж не был исключением. Боялся ли он церкви, что так строго блюла духовную жизнь народа? Блюсти-то она блюла, но со свечкой у каждой кровати не стояла, поэтому все церковные запреты и предписания обходили легко, да и сама церковь на многое закрывала глаза.

Неумение понять собственные чувства, невозможность дать определение своему положению и желаниям сыграли со мной злую шутку. Эх, были бы тогда психологи, но их тогда заменял батюшка в церкви…

Несмотря на слухи о мужниной измене и мои наблюдения на рынке, доказательств его неверности не было. Если бы были, то его бы отлучили от причастия на какое-то время, и «штраф» заплатил бы церкви. Ну, хоть так бы насолила ему…

Мое положение вынуждало либо спровадить супруга на тот свет, что дало бы долгожданное избавление от семейного ига, либо подстроить измену. Ни то, ни другое сделать я не решалась, осознавая греховность подобных деяний, да и сами мысли о том были греховными. Но несмотря на бездействие, что-то изменилось во мне, но я не знала, что. Тучи незаметно сгущались. Я знала, что катилась вниз по наклонной и самое лучшее, что мне уготовано – монастырь.

Возможно, на мое восстание повлияли женофобские высказывания, которые я подслушивала не раз, когда к мужу заезжали его друзья по службе. Женщина считалась олицетворением греха, по крайней мере такая точка зрения присутствовала в обществе того времени. Соблазнительница, откусившая яблоко, змея в овечьей шкуре – и это лишь самые безобидные эпитеты, коими называли женщин. «Хорошая жена, есть ли такая вообще?» – задавалась вопросом компания, попивая горячительный напиток.

– …Держать ее под замком, на люди только с мужем! Такая жена хороша! – доносилось до меня из-за двери.

– А слыхали, жена Ивана сына Кириллова, пока он в Москве по делам или в походе, имением управляет. Ключника выгнала, сама взяла все в руки и давай холопами помыкать. Ух, говорят, злая бабенка!.. А твоя может такое учинить?

– Нет, моя не такая, да и холопов-то видела только издалека, – отвечал муж, не скрывая гордости за меня, – сидит дома, молитвы читает. Я наказал ей поправиться, вот она и молится, и стопочки пьет по утрам. Хорошая у меня жена, правильная.

А потом я твердо решила, что лучше жить в вечной молитве, чем притворяться благочестивой женой перед мужем, который изменял направо и налево да хвастался мною перед другими, как очередным хорошим холопом. Управлять имением как чья-то жена? Я не знала, как управлять, и не знала даже, как к этому подступиться. Даже как уволить ключника нашего не ведала. И выбрала для себя путь наименьшего сопротивления.

Единственное, о чем болела душа, – дети. Но и они будут устроены. Дочь скоро выйдет замуж, сын отправится по стопам отца на военную службу и тоже женится. А моя участь сводилась к стопочкам натощак и одиночеству в горнице или светлице, к ненавистной пряже, к пустым разговорам с прислугой и к бесконечным молитвам.

Бунтарская часть моего «я» задавала глупые и неуместные вопросы: «Почему мне не дали выбора, когда я выходила замуж?.. Почему я обязана молиться, хоть это и не приносит пользы?.. Почему моя жизнь такая, какая есть?.. Неужели нет другой, более красивой и интересной?.. Почему я должна расплачиваться за то, какой родилась?.. Почему стройная женщина не может считаться красивой и здоровой?»

Я поделилась своими сомнениями с батюшкой, и лучше бы я этого не делала.

– Надобно молиться еще усердней, потому что твои вопросы от дьявола. Все, что мы имеем, – благодаря Господу, весь наш мир и уклад жизни – все от него…

Только потом я поняла, что своими вопросами я подвергала сомнению веру в Господа, который дал мне все, который создал меня, воспитал, подарил радость жить в молитве, иметь прекрасного мужа и красивых здоровых детей.

– В чем смысл молитвы, если она не дает мне лишний вес? – спросила я напрямую.

Батюшка пришел в ужас.

Не буду точно вспоминать, что он тогда отвечал, но смысл сводился к тому, что если Господь посылает мне испытание излишней худобой, то мне стоит принять и выдержать это испытание, усердней молясь за прощение своей грешной души. Господь мудр и никогда не пошлет человеку того, что он не заслуживает. Однако узнать, в чем провинилась моя грешная душа, за что на меня послали худобу, так и не удалось. То ли у батюшки не было ответа, то ли он стыдился об этом рассказать. Но после того памятного разговора люди стали обходить меня стороной. В округе сильно укрепился слушок, что я одержима дьяволом.

Однообразие и предсказуемость существования резали без ножа. Каждый день походил на другой. Муж узнал про слухи, которые распускали все, кому не лень, и… поверил слухам, а не мне. Отличный повод сослать жену в монастырь – она одержима дьяволом. Посоветовавшись с батюшкой, тем самым, к которому я ходила – обо всем, что происходило у меня за спиной, докладывала верная служанка, – муж, подкрепленный одобрением более высоких церковных чинов, объявил мне, что я буду сослана в монастырь. Дескать, я позорю его честное имя и расплачиваться за свои богохульные вопросы батюшке буду там.

– Если ты откажешься, то могут расстроиться браки наших детей. Ты подумала о них, когда задавала свои вопросики?

Последний довод мужа был как снег на голову. А ведь и правда…

Вроде бы я была готова отправиться в монастырь и самовольно даже выбрала этот путь, так отчего я тогда разрыдалась? Возможно, прорвались так долго копившиеся чувства, которые некуда и некому было показать. Я как сосуд, который наполнили водой до краев и наконец понесли, особо не заботясь о сохранности содержимого. Я расплескала его, и стало легче.

Монастырская жизнь обещала быть интересной. Неизвестное будущее манило и пугало. Что там в монастыре? Строгие ли порядки? Однако эти опасения отошли на второй план, ведь теперь я больше не сидела одна в горнице, не общалась со служанками и не пребывала в страхе, что муж опять не придет ко мне ночью. Да и браки детей удалось спасти, ведь приданое у дочери есть, она недурна собой и смышлена, и сын не подвел. Родители будущей жены согласились отдать свою дочь за него даже после моей ссылки: муж – человек не самый последний в Москве.

Если бы я отправилась в монастырь по доброй воле, то вначале прошла бы трехлетнее послушание – жила бы вместе с монастырскими трудницами и работала бы со всеми «во славу Божию». Так проверяли искреннее желание послушника остаться в монастыре, а заодно обучали монашеской жизни. Такой роскоши мне никто не предоставил, и иноческий постриг произошел сразу по прибытии. Новая жизнь началась одиннадцатого января, теперь меня звали Агриппина.

Поначалу, как и все новое, жизнь в монастыре, а главное, послушание (что важнее поста и молитвы), давались мне тяжело. Не привыкшая к труду, всю жизнь жившая с прислугой и двором, полным холопов, я уставала еще до обеда. Послаблений давать мне никто не собирался, а учитывая, что я трудилась в поварне, или по– современному на кухне, само такое послушание подразумевало особую тяжесть. Мало-помалу я привыкла и освоила послушничество, поддерживала келью в чистоте, выучила правила богослужений и трапез, правила общения с сестрами, а главное, с настоятельницей.

Настоятельница матушка Евдокия сразу смекнула, почему я попала в монастырь.

– Одержима дьяволом? – никогда не забуду ее удивленного лица. Она махнула рукой, перекрестилась и повела показывать келью и монастырь. – Если бы не было блудливых кобелей, монастыри пустовали бы, – с усмешкой поведала матушка. – Но ты здесь не одинока. С тобой Господь и мы, твои сестры. – Последняя фраза была сказана с назиданием и самоуверенностью.

Что привело матушку Евдокию в монастырь, я так и не узнала, но видела, с какой заботой и любовью она мне помогала, учила, давала советы и просто вела неторопливую беседу. Это наводило на мысли о некотором сходстве наших судеб.

Я смирилась с новой жизнью и даже полюбила ее. Больше не было слез, самобичевания и страха за свою душу. На небе вновь взошло солнце. Приняв монастырский уклад и себя такой, как есть, я отправилась дальше по жизни, опираясь на крепкую руку матушки Евдокии. Постоянные хлопоты по хозяйству и молитвы, в которых я благодарила Бога за милость, которую он мне послал.

Так прошло почти шесть лет.

Правда, я часто думала о детях. Сильно хотелось повидать их, хотя бы одним глазком взглянуть…

Моя мечта сбылась, но лучше бы она не сбывалась.

Итак, 1546 год, год затмения. Все случилось летом. Одним прекрасным жарким днем, когда я с другими монашками полоскала белье в речке, что бежала неподалеку от монастыря, стало вдруг темнеть. Луна закрывала Солнце у меня на глазах. Сильно перепугавшись, я вместе с остальными бросила стирку и, позабыв о белье, разложенном на берегу, побежала в монастырь, ища защиту в его каменных стенах. Больше бежать было некуда. В те мгновения я, наверное, ожидала конца света. Ине я одна. Весь монастырь.

Все как один встали на колени во дворе, вытянув руки к небу, вознося молитвы Всевышнему.

Быстро темнело. Среди бела дня наступала кромешная тьма. Ад отворил врата. Воображение рисовало чертей, выпрыгивающих из черноты неба прямо к нам в монастырь.

Матушка объявила, что нам сильно повезло встретить смерть в лоне Бога, и предложила молиться не о спасении, а о благодати, которую Господь ниспослал нам, заведомо отправив всех нас в монастырь. Матушкины слова, как всегда, утешали и ободряли. Мы уверовали, что мы с Богом, а потому будем спасены.

Когда совсем стемнело, матушка предложила всем обняться на прощание и вместе принять радость встречи с Господом. Так мы и поступили – встали в круг, крепко держа друг друга за руки, и замерли в ожидании, громко воспевая хвалу Господу. Не знаю, смотрел ли кто-то на закрывающееся солнце кроме меня, но я увидела последний луч, сверкнувший на прощание. Мои глаза, полные слез, уставились в темноту, жаждая увидеть хоть что-то. Молитва лилась песней. Тяжесть вдруг сковала веки, и я почувствовала, что падаю. Последнее, что явилось моему взору, был солнечный луч, явившийся из тьмы египетской.

Все происходящее я приняла за истинную смерть в ту долю секунды, когда проваливалась в бездонную темноту.

Сколько я пребывала в этом состоянии – кто знает? Но пробуждение прекрасно запомнилось. Я открыла глаза, и первое, что заметила – свет. Келью едва освещал, нет, не отблеск свечи, а солнечный свет. Спасение! Я лежала на своей постели, и через узкую щелочку, заменявшую окно, проникали солнечные лучи, прочертив полоску на одежде и лице матушки Евдокии, которая стояла на коленях поодаль от постели и усердно, самозабвенно молилась. С осторожностью, даже с недоверием к происходящему, я пошевелила пальцами, прислушалась к ощущениям и, убедившись, что ничто не изменилось, позволила расправиться легким. Крик облегчения, смешанный с радостью и благодарностью, вырвался из груди. Матушка вмиг очнулась от молитвы – мы встретились взглядами. Она бросилась ко мне, крепко обняла.

Не могу не вспоминать эту сцену без слез. Матушка Евдокия заменяла мне мать и старшую сестру в то время, когда по всем законам общества я была обязана чувствовать себя отвергнутой и одинокой. Однако, вопреки опасениям, я таковой себя так и не почувствовала. Это было хорошее время, возможно самое лучшее, что довелось мне пережить, а повидала я немало.

Много лет спустя в сингапурской квартире, ставшей для меня очередным прибежищем, я часто сидела сложа руки, устремив взгляд в пустоту. Именно тогда я осознала, что с тех пор, как обняла матушку после первого воскрешения, истинная радость меня больше не посещала. Все, до чего дотрагивалась моя рука, омрачалось смертью – начиная от травинки, заканчивая вековыми дубами, и только я продолжала бессмысленно топтать землю. Ненавижу вспоминать прошлое. В нем нет ничего достойного слез – радости или печали. Ни сотни мужчин, которые соблазнились моей красотой, ни десятки детей, которым суждено было стать моими, не унаследовав бессмертие, ни могила родителей – ничто не трогало струны моей души.

Никто не знал, каких мук и усилий стоило собственноручно выкапывать могилы для сестер и особенно для матушки. Но это стало частью моей жизни и памяти, которую невозможно уничтожить. Я просила представителей спецслужб лишить меня рассудка, ведь жить с такими воспоминаниями невыносимо. Однако никто не хотел вечно заботиться о бессмертной сумасшедшей…

Все началось с эпидемии, охватившей соседние поместья. Люди умирали от невиданной ранее хвори. Лекари и знахари разводили руками. Целебные травы не могли справиться с болезнью. Тревожные вести прибывали в монастырь все чаще и чаще. За кладбищенской оградой вырыли братскую могилу. Сильнее всего болезнь ударила по холопам, которые работали в поместьях – после эпидемии из двухсот человек осталось около двадцати. Но и хозяевам пришлось хлебнуть горя. Когда мне сообщили, что мой бывший муж при смерти, поначалу я не испытывала ничего, кроме пустоты. Соблазн впасть во грех был крайне велик, но я сдерживала мысли как могла – усердно молилась за здравие всех, кто болен. После пережитого затмения, которое мы, сестры, воспринимали исключительно как неудавшуюся попытку ада прорваться на Землю, вера в Господа и собственные силы удвоилась. Мы смело выходили «в свет» и шли в неизвестность, в пугающий мир, полный боли и страданий – туда, где ожидали нашей помощи.

Поначалу люди испытывали неприязнь ко мне – одержимая дьяволом бывшая помещица в образе сердобольной монашки не внушала доверия, но по большей части у них не было выбора. Я молча делала свою работу и уходила. Мало-помалу лед в их сердцах оттаивал. Около месяца мы, сестры, держались. Болезнь нас не брала, хоть мы часто бывали в домах смертельно больных. Я ухаживала за бывшим мужем и его новой женой. Они оба оказались в плену злобной напасти. Новая пассия мужа скоротечно скончалась. А он бредил, просил прощения. Я простила.

Чтобы повидать умирающего отца, из Москвы приехал наш сын. Моя мечта хоть краем глаза увидеть детей сбылась. Тогда впервые в жизни я наблюдала, как умирал мой ребенок… Сын погибал на моих глазах, а я только и смогла, что позвать священника… Разве была я там нужна? И зачем только очнулась в день «солнцезакрытия»? Я осознала, что бессмысленно топчу Землю, ибо вся моя энергия, все молитвы повисали в воздухе, не находя выхода. Иначе я не могла объяснить, отчего люди в округе продолжали умирать.

Смерть разрушала мой старый мир, безжалостно убивая каждого, кто встречался на пути. Я не понимала, что делаю у постелей обреченных. Вовремя подозвать священника – вот и все, на что я была способна. Помню, как после таких невыносимых дней я долго не могла уснуть, а потом проваливалась в беспокойный сон, только для того, чтобы проснуться в поту волнения и идти дальше к очередному смертельно больному. Все отвары и травы, которые мы, сестры, приносили, не действовали. С каждой новой смертью надежда на лучшее таяла.

Пошел второй месяц ада. Я устала морально и физически, была истощена.

Расширив свое привычное окружение от пространства внутри стен монастыря до поместий и деревень в округе, до всего того, что когда-то составляло смысл и суть моей жизни, вместо радости и приятных воспоминаний, умиления от взгляда на детей, я получила лишь слезы, страх, беспомощность и желание поскорее убежать из большого и чужого мира. Запах смерти, братские могилы, заупокойная молитва как привычный звук… Я изменилась или жизнь скукожилась и протухла? Хотелось сбежать из домов умирающих обратно в монастырь. Но и там большой внешний мир доставал, тянул свои заплесневелые лапы к моему горлу.

Еле дойдя, я рухнула обессилевшая в келье. Молитва, как последнее пристанище павших духом, ненадолго спасла. А что дальше? Опять все по кругу.

«Зачем я иду им помогать? – думала я. – Все ведь умирают… А молитва дарит облегчение, так, может?..»

Украдкой закралась мысль о ските. Он располагался в полудне ходьбы от монастыря. Стоял уединенно на пологом берегу озера в лесу одиноким сгорбившимся старцем. Почерневшие от времени бревна, скупое убранство и величавость природы вокруг – таким он мне запомнился.

Скорей туда! Прочь из сумасшедшего мира, в тихое уютное место, где никакая смерть не достанет, где только тишина леса и божьи пташки, что иногда ее прерывают…

Чтобы решиться на такой шаг, разрешения не надо, а чтобы его осуществить, оно-то как раз и требуется. Только вот даст ли его матушка? Но как же не даст?.. Она обязательно поймет меня, как всегда понимала до этого, и оценит мое стремление помочь всем молитвой. Я была в этом уверена. Настолько, что сообщила эту новость как бы мимоходом, впопыхах, будто и не новость это вовсе, а незначительное словцо, брошенное небрежно под ноги…

Мы встретились на улице. Я шла из кельи, матушка из храма.

– Досточтимая матушка Евдокия, прошу вашего благословения. Я решилась… Ухожу в скит. Не поймите неправильно…

– Что? – она прервала меня. – Сестра Агриппина, ты ли это?

Молчание. Я стояла с понурой головой, не в силах поднять взгляд.

– Иди за мной, – наконец вымолвила матушка. Сказала она это тихим, добрым голосом.

«Поймет, обязательно поймет», – промелькнуло в голове.

Мы зашли в небольшую келью, служившую кабинетом и местом приема гостей. Только стол, два стула, письменные принадлежности в сундучке на полу. Матушка села за стол, я расположилась напротив.

– Служение миру невозможно без молитвы, – начала она. – Вначале молитва, потом все остальное. Однако… сейчас трудная ситуация, ты знаешь сама. Мы все молимся неустанно. Молимся у изголовья больных, молимся в храмах, в кельях. Молитва не забыта, она всегда с нами, в нашем сердце, слетает с наших уст… – матушка говорила размеренно, ее речь текла плавно, подобно медленной реке, успокаивающе, как колыбельная матери, и оттого поднимая во мне все больше протеста. Неужели она против, неужели не понимает? А между тем настоятельница продолжала свою речь: – Если мы все уйдем в скит, деревня вымрет. Кроме нас людям некому помочь. Господь помогает им нашими руками. Мы здесь на земле орудия Господа, как мотыга – орудие в наших руках. Разница в том, что мы возделываем землю, а Господь лечит тело и душу… Уйти сейчас в скит – значит оставить тех, кому нужна помощь. Не могу тебя благословить сейчас, Агриппина, хоть и понимаю твой порыв.

Большой затхлый мир не отпускал, приковывал цепями к себе, жаждал моего здорового тела. Если я тут останусь, то умру, как остальные. Страх смерти расправил крылья. Все было напрасно, неужели она не видела?

– Мы возделываем каменное поле, матушка. Наши труды пусты, – отвечала я, силясь быть спокойной и уравновешенной, стараясь говорить так же тихо, как она. Давалось это тяжело. – Никто не поправился. Все умирают. Сестра Марфа уже заболела. Кто-то один должен уйти. А что, если мы все умрем? Что будет с монастырем? – и я с вызовом посмотрела на нее.

Испуг увидела я в глазах матушки. И страх.

– Ты никому не поможешь в скиту. Опомнись, Софья! Если суждено умереть, так на то воля Божья! – она смотрела мне прямо в глаза, потом тяжело поднялась, отвела взгляд, полный страдания. – Ты не доверяешь Богу, – ее губы чуть шевелились, – я знаю, что умер твой сын, и дочь уже при смерти, но…

– Я буду молиться, матушка, – выпалила я, будто хотела не ее, а себя в этом убедить, – но разве не это мы делали, когда наступала тьма?!

– Тогда от нас ничего не зависело, – меж бровей матушки пролегла складка, взгляд устремился на икону в углу, – а сейчас зависит. Нельзя уходить. Я не могу дать тебе на это своего благословения. – Никогда раньше я не видела ее такой подавленной и печальной, даже когда она молилась рядом со мной в келье. В те мгновения на лице матушки была надежда, она верила, что я очнусь ото сна.

Я долго пыталась понять, что заставило меня ослушаться и уйти в скит. Страх смерти? Странно, чего бы мне ее бояться, ведь я настолько не нужна миру, что даже матушка отвернулась, не благословив. Как бы поразительно это ни звучало, но ее мнение укрепило мою уверенность, что я делаю все правильно. «Быть может, постоянная молитва спасет нас всех», – думала я тогда. А еще я считала, что скит убережет от верной смерти. Быстрей туда, подальше от стонов и криков, заплаканных глаз и заупокойных молитв…

Мое решение уйти вызвало порицание не только со стороны матушки – ведь я нарушила одно из основных правил – ослушалась настоятельницу.

Я начинала верить в сладкую ложь, которую сама же придумала. Самообман удался на славу.

Предварительно сообщив нескольким сестрам, что ухожу в скит, я собрала нехитрый скарб и двинулась в путь под покровом ночи, когда все разбрелись по своим кельям.

Я пришла на место, когда уже рассвело. Весь первый день ушел на благоустройство нового жилища, на молитву. Я радовалась от того, что выполняла свой долг усердно, не покладая рук, не валилась от усталости, как бывало после обхода домов смертельно больных. Словно новое дыхание пробудилось во мне. Спавшая до этого дня сила проснулась, расправила крылья и понесла меня вперед – к новым обязанностям, которые я принимала благоговейно и с благодарностью. Молитва моя была горяча, самозабвенна, но так продолжалось недолго.

Дни сменялись ночами, рассветы закатами, пение птиц кваканьем лягушек. Молитва на завтрак, обед и ужин. Я потеряла счет дням и часам. Есть ли прок от моих молитв? Доходят ли они до небес? Чувство вины сосало под ложечкой. Первая бессонная ночь. Вторая. Третья. Я молилась, пытаясь заглушить мысли, что хотели сбить меня с праведного пути. Что-то шептало на ухо: «Перестань молиться… Все умерли, а мертвым ты не поможешь!»

В те редкие моменты, когда удавалось уснуть, мне снились кошмары. Небесная твердь лопалась, и черти прыгали с неба прямо в монастырь. Тучи алели кроваво-красными всполохами, изрыгая потоки лавы. Огненные молнии сжигали деревья. Я оказалась в аду. Лужи вокруг вздулись жидким расплавленным металлом и едким зеленым ихором, который вмиг разъедал траву и всех живых существ. Бурлящие лужи подбирались к ногам, кипящий дождь усиливался. Кожа обуглилась, освобождая кровь… Я падала в зловонную, булькающую жижу. Что-то горячее обволакивало ноги, руки, голову. Легкие сгорели и… я проснулась…

Следующей ночью мне опять снился кошмар. Прошло так много лет, а я все помню в мельчайших подробностях. Помню, как исступленно молилась… помню, думала об утоплении всерьез, а еще гневно смотрела на небо, но потом просила прощения и гневалась на себя, пытаясь выбросить дьявольские мысли. Если бы я не пошла обратно в монастырь, то сошла бы с ума. Духу переступить через гордость хватило. Я представляла, как сложу голову перед матушкой, как прильну к ее руке, поцелую крест, прослезюсь, после мы обнимемся, она благословит меня, и по сердцу разольется покой. Все будет как раньше – наш милый огород, квас, хлеб, дойка коз и коров… Я возвращалась в монастырь…

Стоял жаркий день. Солнце ожесточенно палило, когда я вышла из крошечного сруба. Легкие одежды, нежное прикосновение ветра, выбивающего волосы из– под платка, пьянящие ароматы воздуха, наполненного звонкими мелодиями лета: жужжанием пчел и пением птиц. Мир жил сам по себе, и я к нему не имела никакого отношения. Более того, я чувствовала себя лишней на этом празднике жизни. На глаза наворачивались слезы. Стоило мне освободиться от бревенчатых стен, как я сразу ощутила себя безмерно одинокой и ненужной. При взгляде на красоту, что окружала меня, стало страшно. Я стояла на берегу озера, наблюдая, как плещутся рыбы, как прыгают лягушки, и ощущала никчемность своих усилий – мне нечего было предложить миру. Здесь молитва была не нужна, и так все складывалось хорошо. А я, если вмешаюсь, только испорчу идеально созданную картину…

Ничто не напоминало о болезни и смерти – мир словно издевался надо мной. Тем не менее я шла обратно к монастырю, беззвучно роняя слезы, ежась от холодного пота, капли которого скатывались вдоль позвоночника. Монастырь показался сквозь деревья, а вот он уж и во всем величии предстал на невысоком холме. Вон и речка, где я когда-то полоскала белье… И ни одной тучки на небе – небывалый зной… Монастырь все ближе и ближе…

И тут я ощутила неприятный запах. С каждым новым шагом отчетливей чувствовалась вонь. Ноги подкашивались, и не за что было ухватиться. Я рухнула на колени, не в силах идти дальше. Но это была не физическая усталость, а страх, смешанный с горем и отчаянием, с пустотой и липким ужасом, что подступал к горлу. Разразившись рыданием и дрожью, я застыла, рассматривая белые стены монастыря и чувствуя запах зловонной гнили. Что ждало меня внутри?

Из ворот вышел мужчина и, завидев меня, поспешил навстречу. Он бежал со всех ног и махал руками. Остановившись на приличном расстоянии, он крикнул:

– Кем бы ты ни была, уходи, если хочешь жить!

– Я не уйду! – я слышала собственный голос словно со стороны, звучный, глубокий и как никогда решительный.

– В монастыре кто умер, а кто при смерти. Даже я могу оказаться заразным. Откуда ты, сестра?!

– Из этого монастыря, я – сестра Агриппина, была в скиту…

– Возвращайся лучше обратно, помолись за всех нас, этим ты больше поможешь!

– Уже молилась, не помогло! – с этими словами я пошла к мужчине. Он замахал руками.

– Куда идешь, сумасшедшая?! Аль жить тебе надоело?!

– Надоело!

– Христос с тобой! – он крестился, пятясь назад, и в конце концов обратился в бегство.

Сквозь слезы я крикнула, что было мочи:

– Не смей закрывать ворота!

То был первый раз, когда меня испугался человек. Что было тогда в моем взгляде? Безумие? Решимость? Отчаяние? Что-то сильно его напугало. У меня появились новые силы, и плакать я перестала.

Монастырь встретил свежими могилами и горящими свечами. Мужчина стоял посреди двора и смотрел на меня обезумевшим взглядом. Поодаль валялась лопата – недавно он начал копать еще одну могилу.

– Уходи, Христа ради, я не хочу копать и для тебя… Не хочу… – в бессилии он упал на колени, обводя помутненным взором небо.

– Буду копать я. А тебе стоит отдохнуть.

– Нет… нет… – он усиленно замотал головой, а я взяла лопату и принялась за работу. Сопротивлений с его стороны больше не последовало, но я чувствовала взгляд. – Я только хороню, даже заупокойную не могу толком прочесть – читаю-то я по слогам и медленно… Я последний в деревне, понимаешь? Кто посмышленей, те уехали, а я вот, дурак, остался…

Я копала с ожесточением, злобой, но не могла понять, на кого я злюсь и почему.

– Знаешь, кому могилу роешь? Матушке Евдокии…

Что-то внутри меня оборвалось. Ничего не осталось. Все умирали, а я жила. Какая несправедливость. Даже матушка – и та умерла, а ведь именно я заслужила смерти, как никто другой. Все мое существо негодовало! Почему Господь не шлет мне смерть? Отчего? Когда могила была готова, я в бессилии рухнула в нее, представляя, как меня засыпают сырой землицей, как черви проедают насквозь бренное тело, не оставляя даже костей. Мечты, только мечты!

– Не твоя это могила, вылезай… Нужна ты здесь Господу, – мужской шепот раздался словно гром.

Я вылезла. Наступил самый тяжелый момент – похороны матушки. В кельях мучились еще три сестры, не сегодня завтра они тоже должны были преставиться. Я не знала, что делать дальше. Мне приходилось раньше хоронить людей – соседку нашу, что скончалась от старости, мальчишку со двора – его конь заезжий лягнул, еще одну бабушку да отца своего. И каждый раз родственники, друзья и соседи соблюдали все обряды, начиная с омовения тела. Но теперь было не до обрядов. Я ведь толком и не знала, как их проводить, знала лишь, что они существуют. Самими обрядами занимались другие люди, я лишь присутствовала и оплакивала…

– Господь всех забирает, с обрядом, без обряда… Из могилы еще никого не выкидывали, – вздохнул мужчина. – Не морочь себе голову этим. Матушка была чистой души человек, она уже в раю…

Он сел поодаль от выкопанной могилы. Я очень устала, пока мы несли гроб из церкви. Слезы текли ручьем. Осунувшееся матушкино лицо, слегка приоткрытый рот… Я накрыла гроб крышкой, мужчина забил гвоздями, и мы столкнули его в могилу. Никогда прежде не доводилось мне этим заниматься. Руки дрожали. Я закрыла глаза и, едва шевеля губами, прошептала молитву, сжавшись внутри от неведомого страха. Пришло время закапывать. Руки работали машинально. Не помню, как все закончилось, помню лишь, что была почти в забытьи – от усталости и пережитого стресса. Щебет птиц умолк, страх отпустил, и мурашки, бегавшие по спине, исчезли. Меня подхватили мужские руки и поволокли в тень. Дуновения ветра, причитания далекого и вместе с тем близкого голоса…

Часы пробили девять вечера по времени Сингапура. Пора ложиться спать. Завтра самолет до Москвы в один конец.

Пытаясь отогнать навязчивые воспоминания, что поднимались из тайных глубин памяти, я силилась заснуть. А перед глазами стоял монастырь, лица умирающих сестер, тот мужчина, вечно причитающий и, кажется, медленно сходящий с ума.

Первые признаки болезни проявились у меня на третий день пребывания в монастыре. Я почувствовала сильный жар, ломоту в мышцах, слабость и сильные боли в животе, такие сильные, что сложно было разогнуться. За мной некому было ухаживать – сестры были при смерти, а мужчина, похоже, не осознавал, что именно происходит и что нужно делать. Я умирала первый раз в жизни, наивно думая, что действительно умру. Сумев доползти до своей кельи, я рухнула в забытьи на полог кровати. Боли не прекращались, началась рвота. Жутко. Дорога в рай шла через земной ад. «Я буду сильной, я вытерплю», – думала я, а меж тем в молитвах я просила Господа умертвить меня как можно скорее. Так хотелось встретиться с матушкой, положить голову ей на плечо, попросить прощения, почувствовать касание нежных пальцев и принять благословение на жизнь вечную, если таковая мне уготована. Встретить и мужа бывшего, которого я простила, и детей наших, так мало поживших на свете.

А еще мне хотелось пожить в городе. Или в землях заморских, про которые-то я толком и не слышала, только рисовала в своем воображении невероятные замки, бурную зелень и считала, что там круглый год лето, полное радости и вечного веселья, которого здесь никогда не было. Себя жаль. Я умирала, так и не увидев ничего, кроме поместья и монастыря, так и не испытав настоящей любви, о которой рассказывали былины да сказания.

Я лежала на полу. Сдерживать рвотные позывы я не старалась, и все, чем было забито тело, выходило наружу. Сквозь боль и страдания приходило очищение. На второй день я настолько ослабла, что не могла поднять руку. Мне казалось, я должна умереть гораздо быстрее, чем все остальные. Меня никто не кормил, не обмывал, не ухаживал. Так мне и надо. Скорей бы. Жалкие, пустые тридцать лет, итогом которых стало малодушие и непослушание. Я представила себя лежащей в гробу…

Смирение и принятие происходящего стали кульминацией агонии.

Последние лучи солнца. В голове не осталось мыслей, боль вошла в привычку и слилась с едким воздухом, что наполнил все пространство. Свет медленно исчезал, келья растворялась во тьме, тело расслабилось. Тишина. Момент, когда я провалилась в восстановительный сон, прошел незамеченным. Все произошло слишком быстро и неожиданно.

Сознание возвращалось с неохотой. Я открыла глаза и не могла понять, который час. Я лениво разлепила глаза, сразу отворачиваясь от ярких лучей. Потянулась, ощутив затекшее тело и твердость деревяшек под спиной. Захотелось глотнуть чего-то освежающего. Желание было таким же естественным, как очередной вдох. Я не задумываясь встала и, все еще щурясь от солнца, пошла вперед, пытаясь осознать, где я, а главное, где вода. Монастырь, лето, пение птиц. Завидев колодец, я бросилась к нему, но он был наглухо заколочен досками. Странно. И тут ко мне вернулись воспоминания последних дней. Господи! Я же умирала, страдала, и вот… жива! Ни боли, ни тошноты. Я здорова! Спасение!

Не помня себя от радости, не понимая, как произошло чудесное выздоровление, я бросилась к кельям, в надежде найти хоть кого-то живого. Не разбирая дороги неслась я по клумбам с цветами, по лужайке, мимо свежих и старых могил. Я бежала, что есть мочи, кричала так громко, что быстро выдохлась – была еще слишком слабой – и, упав на колени, воздела руки к небесам. Молитвы смешались в голове, и я выговаривала что-то нечленораздельное, пытаясь произнести как можно больше слов и как можно быстрее, будто еще немного, и у меня отнимут способность говорить. И тут в какой-то миг я осознала, как прекрасен этот мир! И травка, и землица, и солнышко, и все-все птицы, и насекомые, и каждый звук, созданный природой, каждое мгновение, что бьется сердце в унисон с дуновением ветра и невидимым движением божественной силы, которая мудро правит и заботится о всех нас… В молитве я прижалась лбом к земле… Таких чувств мне больше не пришлось испытать. Это дивное ощущение, словно чудеснейший пьянящий напиток разошелся с кровью по всему телу, наполняя кончики каждого пальца жизненной энергией и целебной благодатью. Мне казалось, если я коснусь сухой травинки, земные соки вновь побегут по ее жилам, зазеленеет стебелек и устремится вверх, превращаясь в могучее дерево. Аз есмь жизнь! Легкие наполнялись воздухом, сердце билось, а живот урчал от голода. Тело вновь работало, как когда-то до болезни. Случилось чудо, и не было ему объяснения. Упав, я раскинула руки, словно хотела обнять всю землю. Потом стала сгребать пыль, пересыпать ее меж пальцев.

При воспоминании то мгновение, сердце бьется чаще, на глаза наступают слезы… Какой глупой и наивной я была, какой простой и невинной.

Ощутив на себе чей-то взгляд, я повернула голову. Дикие вытаращенные глаза… Открытый рот и капающая на рубаху слюна. Мужчина пытался что-то сказать, но слова застряли в горле, вырываясь едва слышным хрипом и мычанием. А мой безудержный смех разлетался по монастырю уродливым эхом, даже когда сел голос.

Мужчина, наблюдая за мной, казалось, старился на глазах. Еще пару дней назад его седина не была слишком заметна, а теперь передо мною стоял древний старик с седой бородой и странным отчужденным взглядом… Медленно, еле ступая, старик побрел к выходу. Счел, что ему все померещилось, ведь так много смертей, так много свежих могил. Или он не выдержал, поняв, что уже не может отличить мертвое от живого.

– Постойте! Куда же вы?! – крикнула я, не понимая, что происходит. Он быстрей засеменил к выходу. Рад бы побежать, да силы его совсем оставили. – Произошло чудо, я поправилась! – в последние фразы вера слегка покачнулась. В душу закралось сомнение – что-то не так, причем со мной.

Я была одна. Заколоченный колодец смотрел на меня словно знак смерти. Могильные плиты – признаки беды. Трупный запах въелся в кожу. Несмотря на сверкающее в небе солнце, мне стало страшно. Я почувствовала влагу в глазах и на щеках – слезы катились по подбородку, тяжело падая вниз. В горле пересохло. Заходить в кельи было невыносимо. Смрад окутал все пространство, не подпуская и на шаг. Только пытаясь закрыться от мерзких запахов рукавом, я поняла, что сама воняю. Одежда насквозь пропиталась нечистотами. Пришлось вернуться в свою келью. В живых я осталась одна. Никто из сестер не выжил.

Обойдя все, заглянула в храм. На полу в центре зала в полумраке лежало тело. Кто-то из сестер остался незахороненной. Только в тот миг я осознала, где пришла в себя. Деревяшки под спиной – твердые, сучкастые, колкие…

Слезы побежали по щекам с новой силой, меня затрясло. Что же со мной случилось? Почему меня положили в гроб? Не помня себя, я побежала на улицу к могилам. Молитва не переставая срывалась с губ.

Ровный ряд могил продолжила свежевырытая, пока пустая, с ровными стенами яма. Поодаль лежал открытый гроб, еще правее крест с уже прибитой табличкой и крышка домовины. Я подошла к кресту, присела и дрожащей рукой провела по табличке, словно не веря в ее реальность. На ней было коряво вырезано тупым ножом «Агриппина». Рядом лишь большие мужские следы – ни тени намека, что тело мое тащили из храма. Эту деталь я смогла объяснить для себя позже, а тогда, хоть и заметила только мужские следы, но никак на это не отреагировала.

Странно я тогда себя ощущала. Первое, что пришло в голову – похоронить сестру. Все уже готово, осталось лишь приволочь сюда тело. На лицо усопшей я не смотрела; делала все машинально, отрекаясь от действительности и взаправду считая, что все это сон – кошмар. Проснусь и окажусь или в скиту, или в гробу…

«Одной не спустить гроб, придется тело просто скинуть в яму», – размышляла я. Пот струями лил со лба. Солнце стояло в зените, и лопата казалась мне неимоверно тяжелой – с каждым броском все неподъемней. Вскоре земля скрыла тело. Удивляюсь, насколько сосредоточенной и спокойной я тогда была. Конечно, то было видимое спокойствие, скорее мой разум был настолько потрясен всей ситуацией, что принял защитные меры, чтобы не тронуться умом, как тот старик. Я не смотрела на крест, на пустой гроб, не задавала себе лишних вопросов, а просто делала свое дело, мысленно бормоча молитвы одну за другой.

Может, тогда оно было и правильно. Не могу судить себя, да и не хочу. Смогла бы я похоронить сестру, осознавая, что осталась в живых одна из всего монастыря, из деревни, а может, и округи? Нет, не думала я о подобных вещах. Приволокла тело, скинула в яму и закопала. Ни одного лишнего движения, ни одной посторонней мысли, только молитва, все внимание на земле и лопате. Усталость накапливалась, но не ощущалась. Я не думала о том, что случится через секунду, минуту, день… Сестра в земле, осталось поставить крест. Старик сделал доброе дело – все подготовил, только странно, что написал мое имя на табличке. Должно быть, ошибся. Ну, да ладно. Агриппин много нынче, не я одна такое имя ношу. Пусть будет такая табличка – сил что– то менять не было. Я вбила крест в землю и повалилась от усталости…

Часы пробили полночь и отвлекли от назойливых воспоминаний. Вздремнуть бы хоть на пару часов, в пять уже вставать, и в аэропорт. Рейс Сингапур – Москва.

Глава 3

Еще недавно я показывала всем только американский паспорт, а теперь – российский. Никто не удивлялся, никому не было до меня дела. Работодатель сожалел, что я улетаю, но: «Дела семейные важнее любого бизнеса», – сказала я, и ни один уговор не смог повлиять на решение уволиться. Вот она – свобода. Пока еще никто не отобрал у человека право умереть… А я еще могу называть себя человеком, и значит, буду этим правом пользоваться. И пусть я терпела неудачу за неудачей, однажды я все равно умру – я знала это.

Мысль о неотвратимости смерти приободряла. Когда, где, каким образом? Только бы узнать заранее, что я стала смертной. Хотя сюрприз всегда лучше ожидаемого подарка, в данном случае стоило бы подготовиться – обзавестись парой друзей, чтоб было кому избавиться от смердящего трупа. И надо еще стать такой подругой, по которой никто не будет плакать. Вроде и подруга, а вроде и не совсем – гадкая, мелочная тварь, распыляющая сплетни и вешающаяся на каждого встречного мужика,

в особенности на мужчин своих подруг. Они будут рады избавиться от меня. Похоронить и забыть, как страшный сон. Ни всхлипа, ни сожаления, если только со стороны мужской половины общества. Да и то, стоит сделать так, чтоб мужиков воротило от моих фотографий. Шлюха, сволочь, дерзкая и надменная особа, которой так повезло с внешними данными – первые мысли при виде фотографии в траурной рамке. Пусть лучше ненавидят меня, чем друг друга, пусть я стану образчиком низости, до которого никто из них никогда не опустится.

Линия невозврата пересечена – на руках посадочный талон, багаж на пути в самолет. Через десять минут начнется посадка. Я сидела на одном из вкрученных в пол кресел, но радости почему-то не испытывала, как ни старалась вызвать в памяти приятные воспоминания о Москве.

Второй раз я попала в Москву в 1910 году. Мой муж шотландец хотел открыть ткацкую фабрику недалеко от Москвы – пришлось поехать вместе с ним. Должно быть, слово «пришлось» не совсем уместно. Учитывая мои неординарные способности, я могла бы делать все, что заблагорассудится, и не бояться ровным счетом ничего – ни презрения светского общества, ни разрыва отношений с мужем, ни газетных заголовков, порочащих мое вымышленное имя. Сменить страну проживания, круг общения – и никто не заподозрит меня в чем– то дурном. Именно так я и попала в Шотландию.

До того, как избрать путь на север, я жила южнее, в одной французской деревушке. Забеременев, наотрез отказалась выходить замуж и изъявила желание избавиться от ребенка, что, с одной стороны, скрывало порочную связь, а с другой стороны, настроило против меня отца ребенка, который, как и большинство мужчин, с которыми довелось провести хоть какое-то время, влюбился в меня по уши. В итоге не оставалось ничего, как сбежать. Так я поступала уже не раз и не два. Обученная горьким опытом и смирившаяся с вечным одиночеством, я покинула деревню под покровом ночи. Дороги Судьбы привели меня в Шотландию, и вовсе не потому, что я туда стремилась. Тогда, в начале XX века, я уже не стремилась никуда. Все, что нужно знать про людей и человеческие отношения, я уже узнала, все, что нужно знать бессмертной для нормальной жизни, я тоже знала и умело этим пользовалась. То время было странным.

С одной стороны, я полностью приняла собственное бессмертие и покорно опустила лапки, капитулируя, с другой стороны, желание стать смертной во что бы то ни стало достигло своего пика. Период душевных терзаний по матушке Евдокии и монастырю давно канул в Лету. Попытки изгнать из себя дьявола, которыми я была одержима, после этого тоже прекратились. С середины 17-го века началась более или менее размеренная жизнь, не считая тех моментов, когда я случайно погибала.

Но тогда, в 1910 году, пережив к тому времени добрую сотню смертей – своих, мужей, любовников и детей, сердце стало глухим и к своим чувствам, и к чувствам других. Все, что я делала – старалась жить обычной жизнью, утешала себя, находила положительные стороны в бессмертии. Одним словом, я осталась все той же Софьей, которая зарывала голову в песок. Если раньше прибежищем была молитва, теперь – салоны, балы, званые ужины, скачки… Я праздно проводила время практически весь XIX век и, как по накатанной колее, влетела в век XX, кружась в танце с розовощеким от вина отпрыском старинного шотландского рода.

Его рыжие всклокоченные волосы смочил пот, но он упрямо не хотел воспользоваться платком – мы танцевали без передышки. Но я любила его не только из-за танцев. Ни с одним другим мужчиной за все жалкие почти пятьсот лет я так не танцевала. Джон был единственным, кто отдавался танцу полностью и без возврата. Во время нашего первого танца я заподозрила нового кавалера в психическом отклонении, настолько он был вовлечен в процесс – смотрел на меня пустыми глазами. За долгие годы мне удалось освоить танцевальные премудрости и прослыть одной из лучших дам светских балов. Ну, а Джон – танцор от Бога.

Среди всех пар мы были лучшими и, несмотря на то что танцевало много людей, только мы всякий раз оказывались в центре внимания. Музыка стихала, и все взоры устремлялись на нас – бурные аплодисменты и возгласы «Вы великолепны!» сыпались с разных сторон. Я приобрела уникальный опыт, став чем-то вроде местной знаменитости, да еще и в паре с таким красавцем. Каждый из нас, по отдельности, не представлял для публики никакого интереса, но вместе мы становились центром притяжения всего светского общества – нас звали на балы, приемы, званые ужины – ни одно событие не обходилось без нашего участия. Люди спешили посмотреть на нас – на единство двух, сливавшихся в восхитительном и утонченном танце.

Стали интересоваться, кто был моим учителем танцев, откуда я, и почему мой талант так долго скрывали от высшего общества. И если Джон был здесь давно известен, то я оставалась загадкой, и чем больше этой загадочности я напускала, тем сильней просыпался аппетит публики до сплетен. Красива, талантлива, умна, неординарна – мне приписывали разные эпитеты.

«А какова же она в постели? – интересовались юные офицеры. – Джон, как она?»

Джон краснел и, пробурчав что-то невнятное, кланяясь каждому, почтенно удалялся, ибо ответить ему было нечего. Мой напарник, несмотря на безудержную страсть к танцам и популярности в свете, был скромен и робок, в особенности в обществе дам. Из-за того, что мы так часто вместе танцевали, а по прошествии некоторого времени стали самой красивой парой, слухи о нашей скорой помолвке росли как на дрожжах. Однако родственники Джона противились этому, как могли, а я оказалась в положении, в каком мне до сих пор находиться не приходилось.

Покинуть высшее общество Шотландии становилось все сложнее. Появились люди с вопросами: не хотела бы я стать профессиональной танцовщицей, захочет ли Джон танцевать со мной в паре? Нам прочили оглушительный успех на всех подмостках Европы – наши универсальные возможности в танце могли открыть двери королевских дворцов. Ловушка сжималась. С одной стороны, я приобрела в обществе такой вес, которого раньше не имела. Всегда в центре внимания, стройные усатые офицеры выстраивались в очередь, чтобы со мной потанцевать, дамы в возрасте и совсем девочки смотрели мне в рот, ловя каждое слово и улыбку. С другой стороны, Джон и слухи о нашей связи, которые не соответствовали действительности. Выход я видела только один – взять Джона в оборот и уединиться в тихой семейной жизни, а там будет видно. Легенда про аристократические заморские корни пришлась по душе местной публике. Я же говорила по-английски с акцентом, поэтому пришлось выкручиваться, сочиняя на ходу прусскую родословную. Все проглотили это с большим восхищением – прусские аристократы сюда раньше не заезжали. Джон верил мне, усатые офицеры верили, дамы с моноклями и девочки лет шестнадцати верили безоговорочно. Единственные, кто смотрел на меня с подозрением, были родственники Джона.

Я прекрасно их понимала.

Джона опекали все, кому не лень. Бедняга. Было жаль смотреть на него, пойманного в тиски чрезмерной заботы. Да, Джон был красавцем номер один, а потому маменька кудахтала над ним без остановки. Она ненавидела меня, ревновала. Ведь я отбирала самое ценное, что у нее было, причем на глазах у почтенной публики. Опорочить меня, унизить, поймать на лжи, разоблачить – таков был план многих людей, кого не устраивали мой ум, красота и исключительная порядочность.

– Откуда взялась эта выскочка? – цедила сквозь зубы маменька Джона, пока мы танцевали. Она не могла понять и увидеть, что это Джона тянуло ко мне, а я вовсе не тянула грязные длинные щупальца к его богатству, которое было мне не нужно.

Но что делать, если все, кто меня окружал, не доживали и до ста лет, а если и доживали, то находились в таком состоянии, что не могли ничего вспомнить и осмысленно сказать, забывая ростки мудрости, которые жизнь с трудом посеяла в их головах. С грустью я наблюдала скудоумие и алчность, власть и тщеславие провинциального шотландского общества. Танцы, легкий алкоголь и бездонные голубые глаза, напротив, уносили далеко от реальности, давая маленький шанс стать вновь собой, той невинной девочкой, что усердно молилась о прибавлении веса.

Порой мне было тяжело сдерживать слезы. Я смотрела на Джона, и мне виделся мой первый сын. Воспоминания оживали так ярко и красочно, что обуздывать порывы материнской любви приходилось всеми силами души. Сильно хотелось обнять Джона, прижать к груди, погладить и тихим шепотом сказать на ухо: «Не бойся, мама рядом, ты не умрешь». Но Джон видел во мне женщину – красивую, прекрасную напарницу, которая может стать напарницей не только в танце, но и по жизни. Это читалось в его взгляде – он был мною пленен, хоть я не приложила к этому ни малейших усилий.

Признаюсь, маменька Джона была права в своей ревности. Я относилась к ее сыну, как к своему. Моя прусская голубая кровь размягчила ее сердце в конце концов, ведь опровергнуть мои слова нанятые сыщики так и не смогли. Умело врать заставило бессмертие. Принадлежность к ветви одного из древнейших европейских родов была неоспорима. Документы на имя Катарины фон Хаугвиц открыли двери во все дома. Да, подделка, но весьма качественная и добротная. У меня не было родственников, и на скромные деньги, оставшиеся от них, я путешествовала. Все детство провела в пансионе для благородных девиц, где и научилась искусству танца. Просто, не правда ли? Настолько просто, что в эту ложь легко поверить, даже сыщикам. Настоящая Катарина фон Хаугвиц пропала без вести еще ребенком, но числилась, как учащаяся пансиона. Документов о ее смерти выписано не было, а посему выдавать себя за нее я имела полное право. Да, пропала, заблудилась в лесу, и вот нашлась и снова среди людей – живу, танцую, смотрю на Джона… Должно быть, маменька так и не поверила мне до конца, но это ее право.

Двери Марчмонт-Хауса, имения семьи Джона, открылись для меня быстрее, чем я думала. Помолвка не заставила себя ждать. Однажды служанка доложила, что сэр Джон Хьюм Кэмпбелл прибыл с визитом. Я знала, что рано или поздно это случится, но ничего не предпринимала, чтобы предотвратить событие, которое, как я и предполагала, разрушило его жизнь. Эгоистка. Мелочная, гадкая, низкая эгоистка. В голове только мысли о себе и ни капли о нем. Жажда быть рядом с кем-то, кто сможет стать мне сыном, которого я когда-то потеряла, жажда почувствовать пульс жизни в последний раз перед смертью. Предчувствие смерти обострилось, хоть я никак и не могла понять отчего. Я хотела быть смертной и чувствовать жизнь одновременно. Страх смерти переплелся со страхом остаться навеки среди людей, и чего я боялась больше, еще предстояло осознать. Но страх смерти сильнее всех остальных страхов, вместе взятых, сильнее природы и превратностей судьбы, сильнее меня и любого из людей. Я капитулировала, сказав Джону «да».

Невозможно совладать с желанием стать смертной и боязнью этого нового состояния. Что-то должно было победить. Страх прикрылся материнским инстинктом. Но как можно было спать с человеком, к которому я изначально относилась как к сыну? Предательство идеалов любви, ложь в каждом слове. Я не любила Джона и не хотела делить с ним супружеское ложе, но согласилась пойти на это преступление. Уйти теперь будет не просто. Я снизила свой возраст до двадцати трех, однако маменька не поверила. Слишком умной оказалась я для столь юного возраста, а притворяться глупенькой простушкой не хотелось. Джон осмелился пойти против матери, предложив мне руку и сердце. Мой воображаемый сын стал ближе.

Свадьба в Марчмонт-Хаусе собрала весь свет Бервикшира. Местные газеты окрестили меня «невестой столетия», настолько мне удалось затмить всех своей красотой. Мы танцевали: я – как древнеегипетская богиня Мерет или греческая Терпсихора, он – как Вацлав Нижинский, даже лучше. На миг мне показалось, что я влюблена. Танец увлекал в бездну безумия. Звуки волынки вселяли изначальную вселенскую страсть. Люди вокруг виделись первобытными дикарями, нацепившими маски. Волынка затихала, сменяясь ритмичным стуком барабана откуда-то из головы. Неистовые пляски гостей извивались змеями и плели вокруг нас сеть, из которой невозможно выбраться. Я плохо знала шотландские танцы, но атмосфера веселья и пьянящей радости, захватила меня в поток, увлекая в неизвестность. Движения сотен тел вокруг, музыка, крики, хлопки – а в центре стояла я, переполненная чувством сопричастности к чужим и далеким шотландцам, что стали на мгновение ближе и понятней. Они просто люди, такие же, как и везде, как и 400 лет назад там, в Великом Московском княжестве, успевшем превратиться в Российскую империю. Я дышала глубоко и часто, я смотрела только на Джона. Наши глаза встретились. Что я почувствовала? Сильную материнскую любовь или все же страсть, которой напоил танец? Не знаю, но чувство влюбленности на миг появилось между нами, и, прильнув к мужскому телу, я полностью отдалась воле чувств. Легкий поцелуй пробил дрожью насквозь, и только танец не давал мне уйти от реальности. Дикарские маски плавно сменялись лицами людей, барабаны вновь превратились в волынку. Язвительный прищур маменьки не ускользнул от меня, ну, да ладно – главное, что Джон счастлив.

Кажется, со дня свадьбы прошло полгода. Маменька всерьез озаботилась будущим Джона. Не пристало молодому серьезному человеку только и делать, что танцевать.

«Его безмозглая развратная женушка только и знает, что потакать пустым желаниям, – говаривала она своим подружкам, – надо спасать мальчика, иначе что с ним будет? Ладно она – сирота с кучей денег. Ей неизвестно, что такое семья, строительство семейного будущего, хранение домашнего очага. Слишком легко все досталось. Даже мужа заполучила, танцуя. Вот она потанцует с ним год-другой, а потом бросит, помяните мое слово. А ему-то что делать? Всю жизнь танцевать нельзя, надо подумать и о семье. Не об этом недоразумении, а о настоящей крепкой семье. Дорогие мои, помогите, умоляю! Есть ли возможность устроить Джона куда-нибудь? Может быть, в Лондон или в Эдинбург? Куда-нибудь, но подальше от этих балов и танцев, чтобы он смог образумиться и увидеть змею, которую пригрел на груди. Спасите моего мальчика!»

Спасение не заставило долго ждать. Не буду скрывать, наша жизнь с Джоном походила на один бесконечный праздник. И надо признать – я действительно потакала его желаниям. Но не от безмозглости, как могло показаться со стороны любящей матери, а от действительно большой сильной любви, которою я испытывала, и от глубокого разочарования в жизни, людях и всех этих бесконечных делах, отдалявших человека от первобытной близости к природе, что, как мне казалось на тот момент, была единственным достойным смыслом жизни. К чему дела и гонка за несметными богатствами, если в конце человека ждет смерть? Доски под спиной и полтора метра землицы сверху – вот итог любой жизни, какой бы она ни была. Самые смелые и благородные герои, самые дерзкие и жестокие преступники, одинокие дамы в замках, многодетные крестьянки в лачугах – всех их ждал один и тот же конец. Тогда к чему ссоры и ругань по мелочам, если можно наслаждаться друг другом – в танце, в разговорах о чем-то возвышенном и прекрасном, в трогательных письмах и чувственных стихах. Именно там крылась жизнь – чистая, незапятнанная. Я жила так весь девятнадцатый век и продолжала жить в двадцатом. Но, если честно, чувство легкой горечи оседало на языке даже после самых головокружительных танцев.

Смертные не могут жить в вечном празднике. Им требуется работа, деньги, страсть, скандалы, терзания и мучения. «Если не будет мучений и страхов, они все покончат с собой, потому что потеряют смысл жизни», – думала иногда я, осматривая очередных гостей на званом ужине. В Джоне этого не было. Он любил танцевать, гулять по тенистым аллеям, играть в теннис и крокет, ездить на поезде, кататься верхом, слушать веселые истории и быть наедине со мной. Его наивный и слегка отсталый взгляд на жизнь, по мнению маменьки, был не чем иным, как наслаждением жизнью. Джон никому не завидовал, не мечтал еще сильнее разбогатеть, не думал, что может потерять унаследованное – он был инопланетянином среди людей, зажатых в тиски условностей и придавленных своим положением в обществе. Большой ребенок – вот определение, которое подходило ему. Увы, это качество часто считалось негативным, да и сейчас в веке XXI, его не жалуют, но и тогда, и теперь умение быть ребенком, который способен удивиться рассвету и закату, способен увидеть новое в самых обыденных вещах, является редким, почти исчезающим качеством. Я была счастлива, что могла танцевать и общаться с простым открытым разумом. У меня так давно не было этой возможности, что я делала все, чтобы мы проводили вместе как можно больше времени. Маменька ревновала, и правильно делала. Я смотрела на Джона и видела сына, которого давно лишилась. Того маленького мальчика, что играл со мной в горнице, что лез на ручки, плакал при падениях и чей последний взгляд увидел меня.

Предчувствие, что расставание с Джоном будет тяжелым, не оставляло. Конечно, мы расстанемся – это закон, по которому живут все. Однако в моем случае он приобретал жестокость и обреченность. Мне приходилось покидать всех, кто был хоть сколько-нибудь дорог. Покидать добровольно, зачастую причиняя людям страдания и боль. Оставлять всех в замешательстве, гневе и ненависти по отношению ко мне. Я проклята сотню раз. Меня преследовали, пытали, убивали. Но не было другого выхода – никто не был в состоянии поверить в мое бессмертие. Единственный, кто поверил, был один католический священник, сразу предложивший обряд изгнания дьявола. Услышав, что он так и не помог мне, священник усомнился в правильности его проведения, и после долгих и мучительных уговоров я согласилась пройти обряд еще раз. Но ничего не произошло. Отец Фредерико ни разу не видел ничего подобного. Все, что мне осталось тогда – быстро ретироваться, чтобы не быть записанной в дьяволицы.

Я боялась расставания с Джоном. Не самого расставания, а того, что за ним последует. Мы были слишком счастливы…

Покинуть общество после того, как я стала одним из его украшений, не так просто. Мама Джона, не доверявшая мне с самого начала, по слухам наняла сыщиков, чтобы выяснить мое истинное происхождение. Однако, что бы они там ни узнали, никаких видимых мне действий с ее стороны не последовало, что одновременно успокаивало и держало в напряжении.

Мы с Джоном были женаты всего шесть месяцев, а я уже думала о побеге из этого маленького рая, судорожно перебирая варианты. Спасение неожиданно пришло само собой. Maman устроила Джона на работу к одному местному фабриканту. Тот владел ткацкими фабриками в Шотландии, Англии, Голландии и собирался открывать очередную в России. По всей вероятности, толчком послужило создание Антанты, но я так до конца и не была уверена, что именно привело фабриканта в столь отдаленную страну, как Российская империя. Для новой фабрики требовался хороший управляющий. Вот Джону и предложили на некоторое время переехать на мою истинную родину. Говоря современным языком, мужа «пропихнули на хорошую должность по блату».

Каким бы замечательным человеком Джон ни был, необходимые качества для управления рабочими, причем иностранными, у него явно отсутствовали. Более того, опыта работы на фабрике у него не было вовсе.

– Но это не беда, – говаривала леди Фрэнсис. – Джон смышленый мальчик и быстро всему научится. И русский язык он тоже выучит… Главное, что будет подальше от hooley gangs и наконец-то возьмется за ум.

Кто-то возражал, предполагая, что близость к Москве развратит его еще больше – замещать охоту на лис охотой на волков и медведей представлялось нежелательным для истинного шотландца. Maman же никого не желала слушать и сама паковала вещи Джона. Что касается меня и моего неприятия Москвы, то ее реакция была вполне ожидаема:

– Согласна с тобой лишь в одном – Россия варварская страна, но теперь мы с ними союзники. И потом, управлять фабрикой даже в такой отсталой и дикой стране, как Россия, дело почетное. Не хочешь, не езжай… Джон все равно поедет.

Как бы я ни любила Джона, однако мать есть мать, тем более что она имела власть, деньги, авторитет и влияние на сына. Оказалось, что Джону все равно где играть в лаун-теннис и крокет, где танцевать и бродить по тенистым аллеям. Странно, но он представлял Россию чем-то большим и неизведанным, где les montagnes russes точно самые высокие в мире. Зимняя охота, катание на санях – вот что привлекало Джона. Смена обстановки – тоже неплохо. Мы были желанными гостями на всех балах в округе, а теперь нам предстояло завоевать симпатии общества Москвы и… Петербурга. Не знаю, кто убедил Джона, что в России прекрасно, возможно maman, возможно тот самый владелец фабрик – ведь ему нужно было чем-то завлечь людей.

Теперь я была уверена, что Джон действительно имел самое поверхностное представление о жизни, и мать его оказалась не так далека от истины. До недавнего времени мне казалось, что Джон противился ее влиянию, и брак со мной стал тому доказательством. Однако чистый незамутненный разум мужа легко сдался под давлением, уступая разуму чужому и недалекому. Я не могла запереть Джона в комнате или отгородить его от родной матери со всеми ее связями и благими намерениями. Передо мной встал выбор – бросить Джона немедленно или потом в России…

Я покинула Родину еще во времена Ивана IV. Гонимая неудавшимися обрядами изгнания дьявола, преследованием одиозных священников, монахов и прознавшими обо мне людьми. Мне ничего не оставалось делать, как бежать, причем как можно дальше. Образ матушки Евдокии преследовал. Кошмары приходили во сне, а после уж и наяву.

Мое первое самоубийство произошло там – в России. Впервые я решилась лишить себя жизни где-то в современной Новгородской области. Я была уверена, что если сама убью себя, то наверняка умру – самоубийство страшный грех, и Господь не станет держать меня более на земле. Потеряв самых близких людей, родной дом и даже веру в изгнание дьявола, коим я без сомнений была одержима – так я тогда думала, – у меня оставался лишь один путь – сдохнуть, подобно бешеной собаке, чей труп растерзают голодные звери. Я осознавала, что недостойна быть погребенной рядом с другими православными.

Тогда, в первый раз, место для смерти я выбирала недолго. Пошла по лесу куда глаза глядят. Переплыв реку и углубившись в чащу, я оказалась посреди почти непроходимого леса. Сквозь прореженную осенним ветром листву пробивались лучи ласкового солнца. Воздух пах свежестью, и приглушенное пение птиц создавало лживую атмосферу лесной умиротворенности. Продрогшие пальцы крепко сжимали рукоять ножа. Мой расчет был прост: перерезать запястья и умереть от кровопотери. А после, пусть тело мое скроет толща опавших листьев, и дикие звери однажды набредут на то, что когда-то было мной.

Воображение рисовало бренное тело, засыпанное гнилыми листьями и ветвями, укрытое высокими папоротниками. Ало-черная кровь пропитала всю одежду и землю. Мое бледное лицо, застывшее восковой маской, остекленевшие глаза, уставившиеся в точку уродливого своей яркостью бездонного неба. Только бы рука не дрогнула, только бы удалось пересилить страх…

Я заметила куст дикой малины. Его спелые ягоды и последние цветы стали для меня своего рода символом, словно сама Природа пыталась отговорить от необратимого действа. Но я отказалась его принять. Желание умереть было сильнее любых соблазнов, а решение – сильнее самой любви к жизни.

Когда я резанула свою плоть, резкая боль пронзила руку насквозь, побежала вверх по предплечью, вниз по нервам до самых пальцев, в землю с каплями крови. «Тук-тук-тук». Вдруг я различила стук дятла, что солировал в монотонной мелодии лесных звуков, в которую самым естественным образом вплелась кровавая капель. В такт в ярком осеннем небе закружились верхушки деревьев…

Помню, я лежала на спине, а сверху падали листья, саваном застилая мое тело. Кровь впитывалась в землю. «Не придут ведь звери, если крови не будет», – такой была последняя мысль перед потерей сознания.

Я очнулась, сильно дрожа.

Лес. Возможно, тот же самый, но место незнакомое. Солнце садилось, листья все еще падали, только дятла было не слышно. Первым оказалось рефлекторное желание подуть на руки и подняться с холодной земли. Ни ножа рядом, ни зверей, ждущих очереди полизать свежую кровь. Робкий взгляд на запястье – нет даже шрама. Помню, меня охватила паника. Обезумев, я вскочила и побежала, куда глаза глядят. Через несколько минут выдохлась, схватилась за дерево и медленно сползла по стволу вниз. Господь не желал моей смерти. Меня не пускали в заветное место, куда попадали все без исключения. Да, грех мой тяжек, видимо придется расплачиваться таким образом – жить, осознавая собственную греховность, до тех пор, пока не смогу искупить свои проступки, если это возможно. Обессиленная, побрела я по лесу. Ветви рвали мою плохонькую одежду, но я ничего не замечала. Первый раз внутри меня была пустота. Жизнь, похожая на смерть. Смерть, похожая на жизнь. Все в моем мире перевернулось в один миг.

Эти воспоминания – последнее, что осталось от России. И надо ли говорить, почему я не хотела туда возвращаться. Приглушенная алкоголем память вновь возвращалась, обнажая мою истинную сущность – так и не отмоленные грехи, пустую бессмысленную жизнь и страх смерти с одновременным желанием поскорее вернуть себе способность умереть. Осознавая нереальность последнего, мне только и оставалось, что продолжать заводить интрижки, сбегать, предавать, обманывать и сожалеть о каждом прожитом дне.

Джон не мог понять, почему я не хотела в Россию. Мои путанные объяснения звучали неубедительно. Всякий раз он уверенно возражал, приводя одни и те же аргументы:

– Холодно?.. Снег?.. Перестань, это отговорки Наполеона… Разве ты не привыкла к зиме, когда жила в Пруссии? И потом, нам необходимо освободиться от опеки maman, разве нет? Я вижу, она тебя тяготит. Пойми, это необходимо!

После этих слов я вновь начинала верить в чистый разум Джона и соглашалась, бросившись ему на шею. Неважно, что случилось раньше, важно, что будет! Я смотрела на поездку, как на очередное приключение – главное не увидеть монастырь, только не его, пожалуйста, Господи!..

А потом сомнения вновь возвращались…

* * *

Звучный голос, объявивший посадку на самолет, отвлек меня от воспоминаний. Люди выстроились в очередь. Я купила самый дешевый билет Сингапур – Москва, который только смогла найти. Пересадка в Бангкоке, четыре часа ожидания, и прямой рейс до Москвы. Хотелось почувствовать жизнь, выйти из кокона бизнес-класса, услышать голоса людей, русскую речь, хотя бы в рейсе Бангкок– Москва. До Бангкока я летела бюджетной авиакомпанией. Всего полтора часа без услуг стандартного эконом-класса, и я на месте. Кругом азиатские путешественники, даже туристы то ли из Европы, то ли из Австралии, и я, одна– единственная с российским паспортом среди этой многонациональной очереди за посадочным талоном. Никому нет дела, что теперь я показываю не американский, а российский паспорт, как будто так было всегда.

Работница аэропорта быстро выдала мне посадочный талон, и я проследовала за другими пассажирами на борт самолета. Меня приветствовала стюардесса на английском.

Услышу ли я когда-нибудь русскую речь? Конечно, я услышала. Рейс Бангкок – Москва – российские туристы возвращались домой, азиатских бизнесменов почти не было. Заглянув украдкой в паспорт стоящей впереди меня женщины в очереди за талоном, я прочитала обычную русскую фамилию – что-то вроде Русакова или Рубакова… Русская речь лилась со всех сторон, и я то все понимала, то совсем ничего. Какие-то новые реалии, новые словечки и шутки, отгораживающие меня от своих теперь уже соотечественников. Меня переполняли чувства предвкушения и радости от предстоящей поездки, и вместе с тем оставалась отчужденность… Я ощущала себя иностранкой… Нахлынула легкая грусть, но я улыбнулась и показала стюардессе свой российский паспорт.

Заняв свое место, захотелось оглянуться, вслушаться в разговоры. Чем жили люди вокруг? Что их волновало? Я ощутила себя в роли первооткрывателя, который вдруг столкнулся лицом к лицу с аборигенами неведомого острова. Чтобы не вспугнуть их, первопроходец принял облик туземца, затаился и стал наблюдать…

Слева рядом со мной восседал моложавый мужчина, вряд ли турист, скорее человек от туристического бизнеса, справа мужчина постарше, тоже явно командировочный. Оба углубились в газеты. Откинувшись назад, я закрыла глаза. Еще немного, и моя жизнь изменится. Я летела в Москву, в новый-старый мир, практически на другую планету, надеясь измениться навсегда.

Самолет взмыл вверх, резко набрал высоту – заложило уши. А в голове между тем возникали образы той старой Москвы из прошлой жизни, куда я приехала в 1910 году вместе с Джоном.

* * *

Мы прибыли в Москву на поезде. Ничего похожего на мои детские воспоминания об этом городе. Не похож он был ни на азиатский, ни на современный европейский город. Луковицы церквей, непонятный славянский язык, да одежда простого люда, перемежавшаяся с европейскими платьями людей побогаче – таким было первое впечатление от Москвы. Приглядевшись, я заметила каменные дома, напоминавшие европейские, увидела и деревянные, в местном стиле с резьбой на окнах. Притворяться иностранкой не приходилось – язык настолько изменился, что я с трудом понимала, о чем говорили вокруг. Странное ощущение не покидало меня – своя среди чужих, чужая среди своих. Хотя теперь, по прошествии стольких лет, трудно было понять, где для меня свои, а где чужие.

В смятении, пытаясь осознать свою принадлежность хоть к чему-то в этой стране, внешне я была весела, игрива и полна радости. Джон был счастлив. Работа на фабрике его не интересовала. Ему хотелось осмотреть абсолютно все, что возможно.

Встречающий нас человек, видно из дворянского сословия, весьма сносно говорил по-французски, и таким образом мы смогли легко найти общий язык в прямом и переносном смысле. Его звали Петр Кульчицкий. Он объяснил, что будет нас сопровождать в поездках по городу и введет Джона в курс дела.

Сама фабрика располагалась неподалеку от Москвы, жить мы собирались там же рядом – отличный дом с прислугой уже нас ждал. Нам были доступны все развлечения того времени: охота, русская баня, приемы и балы, которые в провинции оказались вовсе не редкостью. По случаю своего прибытия и для знакомства с местными деловыми кругами, Петр рекомендовал нам устроить званый ужин с танцами. Естественно, мы так и поступили.

Для начала мая погода стояла жаркая. Наш новый дом был окружен садом. Яблони и вишни, облепиха, просто березки, клумбы с цветами – это не слишком походило на тот английский сад, к которому привык Джон. Однако ему все пришлось по душе. Иногда я думала, что нет ничего, что ему бы не понравилось. Все, что сотворено матерью природой – каждый кустик, травинка, каждая мошка и жучок, – приводили Джона в состояние блаженной расслабленности. Мне было странно смотреть на него – большого избалованного ребенка, которому подавай только развлечения.

Петр Кульчицкий произвел впечатление человека, которому мы были интересны. Он признался, что никогда не бывал за границей, и общение с иностранцами позволяло приоткрыть щелочку в огромный таинственный мир, лежащий где-то за горизонтом. Петр оказался прекрасным секретарем. Он организовал наш первый прием. Мы только молча стояли в сторонке и созерцали, как он общался со слугами, с музыкантами, обсуждал меню ужина и даже заказывал фейерверки, расставляя ракеты по территории нашего сада. Ему слишком хотелось нам понравится – его услужливость иногда превышала все допустимые нормы. Петр был вездесущ, всезнающ и готов подставить плечо в любой ситуации, от подачи руки даме до колки дров. Как говорил Петр, он «сделал себя сам». Не было в нем дворянских кровей, а было неудержимое желание добиться чего-то в жизни. Он самостоятельно выучил французский, поднялся с низов до должности секретаря и ставил в заслугу свою исключительную добродетель, проявлявшуюся в помощи всем всегда и везде.

Список гостей Петр составил тоже сам, ведь мы никого не знали. По его словам, никто обижен не будет – к нам прибудут и руководители цехов, и предводитель местного дворянства, городской глава и другие официальные лица, и даже представитель церкви. Ведь не каждый день в городе открывается фабрика. Особенную гордость вызывал факт прибытия на ужин руководителей цехов. Это был прекрасный политический шаг, призванный показать расположение руководства фабрики к рабочим. Также наш секретарь предложил организовать турнир среди мастеров по езде на велосипеде, уроки по лаун-теннису и позаботиться о бесплатных билетах на воскресные гулянья.

Джона все это немного забавляло поначалу, а потом стало расстраивать. Привольная жизнь вдали от зоркого глаза maman оказалась не такой уж легкой. Да, все было очень мило, но слишком по-другому. Как почувствует себя городской глава на одном приеме с руководителем цеха? Да и примет ли приглашение последний на этот самый прием? А уроки лаун-тенниса? И это при том, что в округе одни мануфактуры с двенадцатичасовым рабочим днем, рабочих кот наплакал, а основная масса трудящихся на фабриках – сезонные батраки. Деревенская нищета соседствовала с привилегированными классами мастеров, руководителей цехов и, конечно, дворянством. Некоторым неквалифицированным рабочим даже запрещалось покидать территорию мануфактуры по воскресеньям. Им работать приходилось от зарплаты до зарплаты, которую выдавали как угодно хозяину. И тут игра в теннис для фабричной интеллигенции. Разрыв между рабочими и батраками-люмпенами и так уже велик, а что будет дальше? Несмотря на то что положение дел казалось вполне логично, атмосфера на фабриках порой была еще та. На фоне всего этого Петр выглядел настоящим революционером, который решил все сделать нашими руками. Даже на московских фабриках никаких турниров не проводилось, что уж говорить о провинции, где мы обосновались. Идти у Петра на поводу становилось подозрительным и опасным. Джон поделился со мной тревожными мыслями.

Глядя на все это через призму прожитых лет, я только теперь осознала, что в те дни меня одолевала скука. Все везде одинаково – те же предрассудки, общественное неравенство, пустота за красивым фасадом званых ужинов и балов. Но нам необходимо было влиться в местное общество, заручиться поддержкой, рассказать о своих намерениях и умилостивить местные власти взятками, которые частично в виде налогов отправятся в казну империи.

Необходимо. С первого шага на российской земле мы только и делали то, что было необходимо. С одной стороны, я понимала, что это абсолютно пустые занятия – мелочность, бессмысленность странных ритуалов, которые навевали еще большую скуку, чем британский этикет, а с другой стороны, я была не в силах, да и не вправе восстать против жизненного уклада, создававшегося здесь веками. Чувствуя, что смысл жизни не в количестве балов и не в широте улыбки при встрече с «нужными» людьми, я продолжала играть роль туповатой, веселой, добродушной иностранки, с которой можно пофлиртовать, если она немного выпьет, смешлива, если ей понравится мужчина, и очень строга, если прислуга сделает оплошность.

«Моя любовь к Джону не может быть оправданием моего жалкого существования», – думала я тогда, но ничего не предпринимала. В глубине души мною владел страх потерять то, чего я так долго ждала. «Не моя вина, что Джон слишком похож на моего первого сына… Не моя вина, что Джон так бесподобно танцует…» – успокаивала я себя мыслями и засыпала, положив голову на его теплую грудь.

В ответ на опасения любимого мужа я предложила подождать, а лучше первыми нанести визиты всем значимым людям в окрестностях. Там и узнаем, как они относятся к послаблениям общепринятого фабричного режима и есть ли у мастеровых потребность в езде на велосипеде и игре в лаун-теннис, и так далее. Джон счел предложение в высшей степени разумным. Но в первую очередь нужно было представиться главе городской управы.

Все оказалось в точности так, как я и ожидала.

Немного располневший, полысевший глава вышел нам навстречу, звеня орденами и медалями, непонятно за что врученными. Его супруга, дама немолодая, но и нестарая, производила впечатление скорее положительное, чем отталкивающее, вероятно потому, что по большей части молчала, мило улыбаясь и подливая нам чай. Мы расположились на открытой веранде, выходящей в сад, и угощались медом с личной пасеки главы и только что испеченными булочками. Глава был скучен, по-канцелярски правилен, но не более того. То ли должность обязывала, то ли он ив самом деле был таким. Услышав рассказы о наших замыслах, он впервые высказался эмоционально.

– Господин Кэмпбелл, вы же баронет, насколько мне известно? Ваше желание дать лапотникам нечто большее похвально, но оценят ли они это старание? Наш народ придерживается присущих ему традиций. Если же они поймут, что можно только ногами дрыгать да мячик бросать, то ваше просвещение может выйти боком и им, и нам – люди перестанут работать и будут играть в теннис. Нам этого не нужно. Империи требуются рабочие руки, а не игроки. Без трудовой массы фабрики встанут… Мы разрешили построить фабрику шотландской компании… Так что подумайте дважды, нет – трижды, прежде чем применять новаторское отношение к рабочим. Россия по сути своей самобытна и консервативна, и мы хотим, чтобы все оставалось именно так и после запуска вашей фабрики…

За свою жизнь мне не приходилось работать на фабрике, но быть бедной крестьянкой пришлось. Правда, давно это было и жизнь того времени была не сопоставима с жизнью нынешней – к хорошему быстро привыкаешь.

Я хмурила брови, сжимала губы, в мужские разговоры не встревала, даже если хотелось о чем-то спросить или поспорить. Переглядываться с женой главы городской управы, извиняюще улыбаться – вот и все, что мне оставалось, и было это на тот момент совершенно естественно. Булочки и мед оказались выше всяких похвал, поэтому женский разговор был о пасеке и о том, где нам найти хорошую повариху.

Следующий визит мы нанесли городскому главе. Господин Соболев, так его звали, выглядел очень серьезно, по-деловому холодно. Смотрел на нас немного свысока, с подозрением, но приглашение на ужин благодарно принял. Когда же речь зашла о переменах, которые собирался затеять Джон, Соболев нахмурился точно так же, как и глава городской управы.

– Вы, наверное, только что приехали, если вам приходят в голову подобные мысли… Ну вот, видите, я прав… Рабочие, играющие в теннис… – Соболев усмехнулся, а потом и вовсе рассмеялся, громким звучным смехом, который можно было бы расценить заразительным, если бы Джон рассказал анекдот. Немного успокоившись и смутившись, что нисколько нас не затронуло, городской глава продолжал с напущенной деловитостью: – Теннис – удел аристократов и богатых, умирающих от скуки дам, по крайней мере в России. Должно быть, в Шотландии все иначе, но давайте будем реалистами. Я, например, не играю в теннис, потому что мне некогда. К слову сказать, есть много других успешных методов мотивирования рабочих. Есть школы для их детей, библиотеки, харчевые лавки, можете построить и рабочий поселок и заработать даже, сдавая им в аренду дома. Ну и премии никто не отменял. Мне ли вам об этом рассказывать. Но все же поймите, что большая часть тех, кто пойдет к вам – это чернорабочие. Многие неграмотны, поэтому даже библиотека звучит для них если не оскорбительно, то просто не имеет значения. Им бы больше по душе пришлись разливочные и кабаки. Хотя половина чернорабочих у нас – это женщины и дети, лишенные смысла существования – у них нет будущего. А местная власть стремится дать им это будущее… Вот, скоро запустится ваша фабрика… Людям нужно хоть на кусок хлеба заработать, даже если они неграмотны и темны. И от длинного рабочего дня вы вряд ли избавитесь – найти много квалифицированных кадров проблема. Отсюда и непосильный труд для немногих рабочих. Но грамотные и зарабатывают хорошо. Большинству же чернорабочих кажется, что их успешные земляки стали таковыми нечестно и что новые станки отберут у них черную работу и возможность прокормить себя, поэтому владельцы мануфактур не закупают новое оборудование, к тому же обучение стоит денег и времени – поэтому мы наблюдаем стагнацию в развитии промышленности. Наше общество крайне консервативно. Вы скоро все это поймете. Теннису тут нет места. Он посеет только разврат и революционные настроения в массах – вместо того чтобы учиться работать на новых станках, многие возжелают праздного времяпровождения. Мы же свами водной упряжке… А подобные шаги повлекут необратимые последствия. Мне интересно, сколько вы планируете потратить средств, чтобы обучить рабочих? Где возьмете наставников?

– Разберемся, – неопределенно выдавил Джон.

– Замечательно! Посмотрим, как у вас пойдут дела! – Соболев поднялся, недвусмысленно давая понять, что нам пора уходить. Джон пребывал в сильном замешательстве. Он совсем не был готов к такому приему.

Мы быстро раскланялись и ушли.

Близился день приема. После того, как приглашения были вручены нами лично, и получив поверхностное представление, с кем придется иметь дело, Джон начал уговаривать меня вернуться обратно в Шотландию. С момента приезда в Россию мы ни разу не танцевали, ни разу не прогулялись по лесу, не сходили в русскую баню, да и охотиться не было желания. Джона угнетала фабрика и бесконечные вопросы, которые требовали решения. Они сыпались, как из рога изобилия. Еще не успев открыться, мы ощутили груз проблем, начиная от финансовых, кончая организационными. Отношения с местным обществом тоже не складывались. Поползли слухи про чудаковатых иностранцев. Петр постоянно спрашивал, будем ли мы как-то помогать рабочим.

– Фабрика должна стать их домом. Ведь многие, хоть и мастера, но ходят на работу как на каторгу, – говорил он. – Обеденный перерыв, девятичасовой рабочий день, билеты на ярмарки и велосипедный клуб… А уроки лаун-тенниса будут пользоваться повышенным спросом. Все захотят работать на такой фабрике! Ведь я же сам вышел из низов и понимаю, что нужно рабочим, как нельзя лучше. Послушайте меня, господин Кэмпбелл, не уподобляйтесь этим рабовладельцам, по-другому язык не поворачивается их назвать!

– Милый Петр, ваши предложения слишком радикальны… – выговаривая это, Джон старался улыбаться секретарю. – Я испытываю тревогу с того самого дня, как вы их озвучили. По наивности и непониманию, я был уверен, что стоит обсудить нововведения с местным обществом, но нас подняли на смех. Не удивлюсь, если на званый ужин никто не придет… – в голосе Джона я слышала раздражение и скрытую злобу.

Петр продолжал настаивать, что нельзя идти на поводу у общества. Все местные фабриканты вскоре будут копировать новую модель отношений между собственниками и рабочими, в особенности когда рабочие других фабрик начнут бунтовать.

– Петр, вы, к сожалению, не понимаете многих вещей, – помню, Джон бросил перо, схватил стул за подлокотники и, вставая, почти отшвырнул его назад. – Может быть, вам стоит открыть свою фабрику, чтобы реализовать утопические мечты социалистов?

Милый Джон! Как прекрасно я тебя понимала, как ясно я видела твою слабость, и боязнь радикальных перемен нисколько не осуждала. Рвения секретаря мне представлялись благородными, легкомысленными порывами, в которых он зашел слишком далеко, пытаясь использовать нас в своих альтруистичных целях. Мы приехали в Россию всего лишь делать деньги, а не вмешиваться в устоявшиеся отношения между владельцами фабрик и рабочими. Джон был прав, сумев показать характер и место Петра и его идей.

Мне было почти четыреста лет – сколько опыта, сколько впустую прожитых дней, несбывшихся надежд, обещаний, неудачных самоубийств и милых до боли мальчиков, влюблявшихся в меня с первого взгляда. Можно было еще очень долго влачить подобное существование, но всему этому не хватало решимости что– то действительно изменить и понимания смысла собственной жизни.

Я часто размышляла на эти темы и пыталась осмыслить их. Впоследствии, по мере осознания своего бессмертия, мои представления о своей роли в мире менялись, и я пришла к выводу, что не в праве вмешиваться в общественно-политические процессы, происходящие в той или иной стране. Единственное, что оставалось – давать советы, пытаясь оградить людей от неминуемой опасности, не более того. По сути смысл моей жизни сводился к выборочным советам людям, с которыми я была близка в той или иной степени.

Теперь, пролетая над землей в самолете, в начале XXI века, я сомневалась, что моя прежняя линия поведения была верна…

Мысль, что нельзя вмешиваться в жизнь стран, родилась из уверенности в том, что я не человек в том смысле, который остальные вкладывают в это понятие. Но я и не «нечистая сила», как долго думала, а что-то непонятное мне самой, этакое сверхъестественное создание. Меня одолевают страхи, пороки манят, то и дело возникает желание совершать неугодные обществу поступки… Я подвержена депрессиям и потакаю тайным желаниям, при всем том не могу умереть.

Хоть человеческое мне и не чуждо, от сути человеческой меня отделяет глубокая пропасть. Как бы я ни старалась приблизиться к людям, как бы ни хотела любить и быть любимой вечно, сладость дорогих объятий возможна лишь на короткое время. И если отдельным людям везет быть вместе даже пятьдесят лет, то мой путь любви всегда обрывался на самом важном и интересном месте. Расставания против своей воли на протяжении почти четырехсот лет научили любить поверхностно и отстраненно, будто и не я вовсе целую чьи-то губы, не я хожу под руку, не я танцую.

Место женщины в обществе того времени было настолько четко определенным и ограниченным, что применить свои таланты, мудрость и жизненный опыт не представлялось возможным. Я чувствовала себя запертой в клетке, глядя на ошибки своих и чужих мужчин. Не в силах им перечить по давно устоявшейся традиции, я молча стояла в стороне, разрываемая внутренними противоречиями. Дать совет или не дать? Скажу я что-нибудь, а мне в ответ «знай свое место», не скажу, так внутри буду противна себе самой…

Могла ли я что-то изменить? Бороться за права женщин, например, участвовать в собраниях, митингах? Наверное, да, но… Осмелься я хоть сделать что-то для людей, что произошло бы? Ведь я могла – ничто не было способно помешать мне, кроме меня самой. Если предположить, что я осмелилась бы возглавить движение за права женщин или создать более совершенное общество, то мне пришлось бы взять колоссальную ответственность без каких-либо последствий для себя. Иными словами, в случае не принятия моих идей правящими силами, смерть идущих за мной очевидна, в то время как я сама, допустив кучу ошибок, вышла бы сухой из воды. Умереть ради своих последователей я физически не смогла бы, да и жить вечно в темнице не вышло бы.

Однако все это сослагательное наклонение. Моя философско-политическая слепота начала двадцатого века не давала размышлять на подобные темы. Все, чем я довольствовалась, ограничивалось узким кругом общения, традициями и теми устоями, что я впитала, живя среди знати того времени. Да, порой хотелось большего для себя, но как этого большего достичь и нужно ли оно мне в условиях бессмертия, я не знала. Я вынуждена была бросать любимых людей, всякий раз меняя собственную жизнь, а решиться что-то изменить в обществе… У меня в этом не возникало потребности.

Поэтому мой основной принцип был таков: никто не должен знать и верить в то, что я бессмертна, а все остальное меня не касается.

После такого вывода возник вполне логичный вопрос, а в чем смысл жизни, если мое существование можно назвать «жизнью»? Быть может, смысл моего существования – помогать отдельным людям, по возможности наставлять их на путь истинный, но ни в коем случае не вмешиваясь во что-то глобальное и не принимать близко к сердцу любые потери? Жизненный опыт должен помочь мне определить свой жизненный путь – решить, что хорошо, а что плохо, что верно, а что нет. По сути, я руководствовалась пресловутой женской интуицией, как бы наивно и упрощенно это ни звучало.

Воспоминания вновь уносили меня в Россию начала двадцатого века… Петр предлагал пожертвовать нашим с Джоном добрым именем и связями с местными властями, дворянством и владельцами мануфактур ради улучшения условий труда для рабочих. Однако даже сам Петр слабо представлял все последствия такого шага. Благородные порывы выглядели глупо. Идти на подобные революционные шаги у Джона, конечно, не было желания. Что касается меня, то я со скукой взирала на потуги Петра и молча выходила из комнаты, когда разговор становился уж вовсе неприятным.

Тогда я видела свою роль в недопущении втягивания Джона в любые конфликты. А все из-за странной, ни на что не похожей любви, которая, меня ослепляла, несмотря на всю «мудрость» и опыт, что был за плечами.

– Джон, нам стоит сменить секретаря, – объявила я после еще одного тягостного дня. Кажется, милый муж не решался на радикальные меры, и я, будучи мудрой женой, высказывала свои идеи в исключительно в благоприятной для этого обстановке – мы лежали в постели, наслаждаясь французским вином после сладостного момента любви.

– Да! – Джон воодушевленно согласился. Очевидно, такая мысль не приходила раньше ему в голову. – Дорогая, ты, как всегда, проявляешь мудрость. Я бы погиб здесь без тебя!

– Не говори так! Сегодня же побеседуй с цеховыми мастерами. Кто-то из них наверняка подойдет… А еще я думаю, что уезжать преждевременно. На новом месте поначалу всегда неуютно, но скоро мы привыкнем. Доверься мне! Сегодня поставим пластинку и станцуем вальс!

Джон доверился. Ах, если бы я тогда знала, к чему это приведет… Возможно, уехать было единственно правильным решением.

Расставание с Петром оказалось болезненным. Джон еще никогда прежде не увольнял человека. Я была тогда рядом – сидела на диване позади стола, рассматривая нотную тетрадь и делая вид, что изучаю очередной шедевр, чтобы порадовать мужа. Джон сообщил Петру без объяснения причин, что тот получает расчет. Петр, видимо, этого ждал. Кивнул головой, оглянулся на меня. Но вмиг переменился.

– Отчего сразу не уволили? – процедил сквозь зубы. – Прогнулись под власть… – Петр будто сам испугался своих слов и, теребя в руках головной убор, стремительной походкой вышел из комнаты.

– Каков наглец! – мое восклицание повисло в воздухе. Джон с облегчением выдохнул и растянулся в кресле. Мнение Петра его уже не интересовало.

Сразу после этой малоприятной сцены мы с Джоном поехали на фабрику, где рабочие устанавливали новые машины. Начальники цехов тоже были заняты. Вот тогда я впервые увидела его, стоящего к нам вполоборота. Он указывал рабочим, куда ставить коробки, что-то кричал и яростно жестикулировал. Джон окликнул его первым.

– Bonjour, monsieur! Parlez-vous français?

Он повернул голову и лишь помотал головой.

– Бонжур, месье! Же не парль па франсэ, месье. Петр парль.

– Pierre ne travaille plus ici.

Он пожал плечами и вновь повернулся к рабочим.

Джон обескураженно смотрел на все, что происходило вокруг. Нити управления выскользнули, надвигался хаос.

– По-моему, мы поспешили уволить Петра. Дорогая, что теперь делать?..

Мое сердце учащенно забилось. И не от того, что сказал Джон. Уже очень давно во мне спало это чувство – то ли любовь, то ли восхищение мужской красотой. Я восхитилась прекрасным мужским лицом незнакомца – открытым, прямым, строгим, дерзким, волнующим, мужественным… В нем удачно слились воедино настолько разные черты, что создали поистине шедевр. Светло-русые кудри едва касались плеч, ярко-голубые глаза строго смотрели из-под густых бровей, залихвацкие усы подчеркивали мужественность, а стройная высокая фигура заставляла волноваться мое воображение. До сих пор я так и не встретила более красивого мужчину, чем он. Несмотря на всю красоту, я видела и другое. Прекрасные глаза излучали гневный блеск – его явно не радовало происходящее. Мимолетный, оценивающий взгляд скользнул по нам с Джоном. Мой муж ничего не заметил, но я давно научилась определять истинные мысли людей по их взглядам и лицам. А русский красавец наградил нас смесью презрения с вынужденной покорностью. Джон что-то мне говорил, а я стояла как вкопанная, глядя в пустоту, где на заднем плане двигалась его фигура – высокая, сильная, божественная… Однако я быстро взяла себя в руки.

– Это моя вина. Я не слишком хорошо все продумала. Однако я немного говорю по-русски, и потом, может, вам не нужен секретарь?

– Конечно нужен! Мы же тут ничего не знаем! – запаниковал Джон. – Искать секретаря здесь, наверно, ошибка, но он нам точно нужен! – а потом Джон остановился, нахмурился и, прищурившись, взглянул мне прямо в глаза. – Ты знаешь русский? Откуда?

– Одна из няней была русской.

– Ты не рассказывала об этом. Почему?

– Не было необходимости, – я пожала плечами, строя из себя дурочку. – Давай поговорим с этим богатырем, вроде бы он неплохо управляется с рабочими, значит организаторский талант у него есть. Пригласим переводчика.

– Помогать он тоже будет через переводчика?

– I speak English, sir, – фраза была брошена будто невзначай, немного приглушенным голосом, с хрипотцой. Мы оба застыли, причем первым оправился Джон. По телу у меня прокатилась волна дрожи, потом бросило в жар, и, совладав с нахлынувшими эмоциями, я опустила взгляд. Каков наглец! Подслушал наш разговор и без тени сомнений решил выдать себя таким низким образом. Что он о себе возомнил? Самонадеянный, дерзкий – первое, что пришло тогда в голову. Похоже, красавец был полной противоположностью Петру. Если первый хотел блага для рабочих, то таинственный незнакомец управлялся с ними, не щадя. Кто он? Его красота зачаровала меня, сковав все члены. Я, как и подобает хорошей жене, заняла позицию наблюдателя и решила не вмешиваться в мужские дела.

– Что вы сказали? – Джон удивленно посмотрел на нового собеседника. Тот в свою очередь, не отрываясь от работы, повторил сакральную фразу, на этот раз громче:

– Я говорю по-английски, сэр!

– Замечательно! Эээ… Как вас зовут? Я хочу поговорить с вами…

– Меня зовут Иван, сэр… Но эти машины уже распакованы и их нужно установить! – Шум и крики рабочих то и дело заглушали его голос. Знал ли Иван, что говорил с управляющим фабрикой? – Понимаете, сэр, меня нанял представитель компании, владеющей фабрикой. У нас каждая минута на счету, фабрика должна заработать вовремя. У меня четкие инструкции, и если мы не управимся, то меня уволят… Побеседовать готов после рабочего дня, часов в десять, если вас устроит.

– Вообще-то я и есть управляющий фабрикой, и я вас не уволю за задержку!

Кажется, слова Джона только рассмешили Ивана.

– Очень рад за вас, сэр! Проблема в том, что я вижу вас впервые. Нам так и не представили управляющего. Это должен был сделать Петр, но никакого собрания не было.

– Петр не успел… Он здесь больше не работает. Может быть, проведем собрание прямо сейчас сокращенным составом? – Джон взглянул на меня в поисках поддержки, и я качнула головой в знак согласия… Иван же откровенно дерзил, выказывая неуважение, но Джон этого словно не замечал. – У меня с собой бумаги, которые подтверждают мои полномочия.

Иван метнул украдкой взгляд в мою сторону. Обручального кольца на его пальце не было.

Рефлекторно опустив глаза и вовсе отвернувшись, я услышала звучный голос со славянским акцентом:

– Хорошо, сэр. Я все организую…

Джон подошел ко мне. Глаза сияли от радости и нетерпения – он был переполнен энергией. Я никогда не видела таким Джона прежде.

– Не верю, что это происходит наяву, – Джон говорил шепотом, – невероятно! Почему его сразу не сделали нашим секретарем?

Я не ответила, да и Джон ответа вовсе не ждал…

Мужская красота не раз губила меня, а красота Ивана была способна погубить целый мир. Свою работу наш без пяти минут секретарь знал превосходно. Организовать рабочих для него не составило труда. Пара ударов в ладоши, свист для привлечения внимания, и он уже взметнулся над всеми, быстро забравшись на груду коробок. Грузчики, услышав команду, послушно покинули цех, а Иван поспешил к другой двери, откуда привел другую группу рабочих. Именно для них и устраивали собрание. Все встали в полукруг. Несколько слов от Ивана, приглашение Джону взойти на пьедестал из коробок…

Мой муж неумело забрался на импровизированную трибуну, чтобы приветствовать рабочих. Для него это был первый в жизни опыт подобного общения. Обычно все ограничивалось тостом за каким-нибудь обедом, а здесь приходилось держать речь, причем хорошо продуманную. Справится ли Джон? Я присела на одну из коробок за «сценой», наблюдая за происходящим. Рабочие сняли шапки, будто в церкви, и, задрав головы, внимательно слушали. Иван неплохо переводил, исходя из того, что мне удавалось понять. Джон же в свою очередь неловко теребил шляпу, делал паузы, где не следовало, заполняя их пространным мычанием, сглатывал, переступал с ноги на ногу, всем видом выдавая сильное волнение. Его прерывистая речь главным образом рассказывала о компании, которая владела фабрикой. Он говорил о том, какая это прекрасная и успешная компания, сколько рабочих трудится на ее фабриках… Рабочие откровенно скучали. Потом Джон перешел к рассказу о себе. Он не стал говорить, что является баронетом, не упомянул о своем гигантском поместье… Вскользь рассказал, что находится здесь с женой, а в конце выступления начал восхвалять красоту местной природы и гостеприимство людей, которых встретил. Правда, его новые знакомые в России были сплошь местные чиновники, дворяне да владельцы мануфактур, но Джон, конечно, об этом умолчал…

В целом для первой спонтанной речи мой муж выступил неплохо. В конце он пожал руку Ивану, поблагодарил за перевод и под аплодисменты рабочих спустился с «трибуны».

Уходя, Иван метнул в мою сторону странный взгляд, как бы случайно оглянувшись. Мне стало жаль Джона. Я не хотела никому портить жизнь – ни Джону, милому, наивному мальчику, влюбленному в танцы, ни Ивану. В тот миг мне грезилось, что Иван будто заключил пари с самим собой, что добьется моего расположения во чтобы то ни стало. Первая преграда – это Джон. Преграда, которую, при моем желании, можно с легкостью преодолеть…

На следующий день Иван явился рано утром, когда я спала, поэтому новости узнала от Джона. Оказалось, новый секретарь моего мужа дворянских кровей. Так уж сложилось, что детство он провел в отцовском поместье, где его воспитывала английская гувернантка. Вскоре отец обанкротился и умер, оставив сыну лишь долги. Мать Ивана умерла еще при родах. В высшее общество Ивана не принимали в связи с неприятными слухами, касавшимися долгов отца. Он выкручивался, как мог. Хотел даже уехать в столицу, но ввиду финансовых затруднений остался в провинции.

Впоследствии я поняла, почему Иван так злился в день знакомства. Он злился прежде всего на обстоятельства, которые были сильнее его. Застряв где-то между рабочим классом и классом буржуазии, он тяготился подобной жизнью. Мысль о том, что приходится работать как простолюдину, угнетала.

Двойственность натуры проявлялась во всем. Прекрасный английский, недостижимый для большинства рабочих, уживался с умением опустошить графин водки в дешевом кабаке, о чем я однажды услышала от Джона, который сильно расстроился, узнав о подобных фактах. Прекрасные манеры за обеденным столом в нашем доме соседствовали с варварским поведением среди рабочих. Ивану хотелось быть везде своим, но прижиться нигде не получалось. Как-то раз Джон спросил его, что тот думает о Петре.

– Петр – один из тех, на кого стоит равняться. Человек принципа. Немного таких среди нас. Однажды он совершит подвиг… – это был откровенный ответ.

Со временем Иван все больше и больше завоевывал доверие Джона. Особенно это проявилось после нашего первого приема. Тот вечер стал триумфом для нас с Джоном, хотя признаюсь, думала я теперь только об Иване.

Мы с Джоном танцевали, как всегда, подобно богам. Местное общество аплодировало, все требовали танец на бис – еще и еще. Фейерверки освещали ночное небо над небольшим садом, где под звук неумолкающих скрипок мы кружились в умопомрачительном вальсе. Я чувствовала на себе чей-то взгляд, но не могла уловить, кто же так въедливо всматривался в каждое мое движение. Интуиция подсказывала – это был Иван.

Спустя пару дней он застиг меня врасплох в тени яблонь, где я лежала в гамаке, читая «Анну Каренину» на русском, порой с трудом вникая в смысл. Послышался треск веток, я оглянулась, и через мгновение он оказался рядом со мной.

– Вы же не англичанка и не немка, признайтесь мне, – его шепот над ухом заставил меня вздрогнуть, и я не на шутку испугалась. – Вы русская, я прав? – Иван обратился ко мне на русском. – Прошу, откройтесь мне, я никому вас не выдам!

Мы с ним имели родственные души – оба чувствовали себя чужими на этой земле. Правда, по разным причинам. За все мои почти четыреста лет это был первый случай, когда человек подозревал во мне русскую. Врать было бесполезно. Я не могла ему солгать хотя бы по причине подсознательного ощущения родства.

– Вы правы, – почти неслышно пробормотала я. – Только молю, не спрашивайте, почему я это скрываю.

– Клянусь, что не буду, – он прильнул губами к моим рукам и начал жадно целовать пальцы. Я оторопела и не помешала ему. Наконец он взял себя в руки, и наши взгляды встретились.

– Позвольте мне вас любить, – прошептал он, – не сочтите за высокомерие, но я симпатичнее других, я знаю… А еще я знаю, что многие женщины если не все, хотели бы провести со мной хотя бы одну ночь. Но мне не нужны все. Мне нужна самая достойная. Я так долго мучился, пытаясь найти богиню на земле, и я нашел. Не говорите ни слова. Тссс! – он приложил палец к губам. – Я не из тех, кто разрушает браки. Тем более, я вижу, что вы любите мужа. Позвольте любить вас на расстоянии и надеяться на одну ночь – всего одну.

Я была настолько поражена смелостью, уверенностью и высокомерием, с которым Иван оценил свою внешность, что долго не могла найти ответа. Мы молчали какое-то время. Стало темнеть, книга упала на землю. Лучи заходящего солнца, проскользнув меж веток, коснулись его глаз. Иван чуть отодвинулся, но по-прежнему не выпускал моих рук. Стрекот кузнечиков возвещал о жарком завтрашнем дне, где-то вдали квакали лягушки, теплый ветерок тихо шуршал в листве. Иван стоял на коленях подле меня, сидящей в гамаке. Он мог бы легко взять меня прямо тогда, но смиренно ждал ответа. Его взгляд не лгал. Он действительно был из тех людей, кто не разрушает браки, по крайней мере сознательно.

– Почему вы не разрушаете браки? Разве есть чего бояться на пути к счастью? – спросила я, взглянув с вызовом ему в глаза.

– Да, есть чего бояться, – Иван не отвел взгляд. – Кары Божьей. Разве вы клятву на алтаре не давали, что будете верны мужу? Разве тот, кто толкает другого на грех, не становится человеком еще более греховным? Вот поэтому я только смотрю на вас и восхищаюсь. И теплится в груди надежда, что вы тоже посмотрите на меня и не отвергните. А большего я и не прошу! Только надежду. Вы позволите мне надеяться?

Слова больно кольнули в самое сердце. Как это похоже на меня! Сколько раз я нарушала клятву, венчаясь с новыми мужчинами вдали от тех, кого пришлось бросить! Холодок пробежал по спине. Чувство бездонной греховности наполнило сердце, что учащенно забилось от осознания собственной души, погрязшей в нечистотах бытия. У меня не было выбора не грешить, а был ли выход у Ивана?

Я смотрела ему в глаза и видела прожженное лицо повесы. Красив, спору нет, и, должно быть, приметил мои взгляды и знает, что я попалась на крючок… Мое тело тосковало по пылкой страсти, коей Джон не обладал. И здесь прямо передо мной стоял на коленях мужчина – опытный, злой, коллекционирующий свои победы над женщинами. Я видела его насквозь, и, должно быть, девушки из благородных семейств не раз оказывались очарованы им. Ну, что ж… Вызов брошен, возможно, стоит и попробовать. Одним грехом больше, одним меньше, вряд ли меня может что-то спасти… «Каков хитрец, даже Бога приплел, чтобы меня соблазнить. Знает наверняка, что дамы особенно набожны». Я всматривалась в его голубые лживые глаза и видела нетерпение, с которым он ожидал моего «да».

– Вы можете любить меня на расстоянии, я не в силах запретить вам это, – подобрав книгу с земли, я быстро встала. – Как вы узнали, что я русская?

Иван молчал, все еще стоя на коленях.

– Простите меня, – наконец вымолвил он и скрылся в тени деревьев.

За все время, что я знала Ивана, он так и не нарушил обещание – ни разу не спросил меня, почему я живу под иностранным именем. А знала я Ивана вплоть до 1918 года. Как бы я ни любила Джона материнской и сестринской любовью, как бы ни хотела не причинять ему боль, низменные инстинкты манили каждый день, сбивая с истинного пути. Усердные молитвы, бесчисленные попытки отогнать мысли чтением, вязанием, игрой на фортепиано, танцами, пустыми разговорами, играми в теннис – ничто не помогало забыть русского красавца. Соболев отчасти оказался прав – теннис очень подходил для дам высшего общества, страдающих от скуки. Так я познакомилась со своими подругами по «несчастью», коих в этой глубинке оказалось немало.

С течением времени Джон начал отдаляться от меня. Я хотела быть чаще рядом с ним, но путь в мужские кабинеты стал для меня совсем закрыт. «Фабрикой управляют мужчины», – не раз говаривал Джон, гладя меня по голове. Я чувствовала себя одинокой, брошенной и деградирующей в обществе любительниц поиграть в теннис. Стоило немалых трудов опуститься до их уровня и не выдавать себя. Дома Джон все чаще проводил совещания и все меньше уделял мне времени в постели. То он устал, то у него болит голова, то бессонница. Даже танцевать ему хотелось не так часто, как прежде. Проблемы на фабрике? Оставалось только догадываться. Однако по репликам мужа я понимала, что работа с Иваном ладится и он тот секретарь, за которого стоит держаться, в отличие от Петра. Поэтому я мучительно ждала развития событий. Иван был не из тех, кто отказывается от своих слов. Он будет добиваться меня и дальше.

– Иван молодец, иногда я даже завидую ему, – заметил как-то раз Джон, чем крайне удивил. Баронет завидует секретарю? – У него редкий дар быть полезным и нужным и угадывать настроение человека. Я вижу, что рабочие о нем хорошего мнения, несмотря на то что он с ними крайне строг, да и мы с ним тоже работаем комфортно. Все складывается не так и плохо, как казалось после увольнения Петра. Но меня печалит кое-что. У нас до сих пор нет детей, дорогая.

Я ждала этого вопроса и боялась. Зачем мне дети, если придется однажды покинуть семью? Хотя родить Джону ребенка и картинно умереть разве не выход? Обречь младенца на жизнь без матери – сколько таких я уже произвела на свет? Сколько раз они проклинали меня, чувствуя одиночество и злобу на окружающий мир, что смеялся над ними, выращенными без любви и отвергнутыми кормящей грудью? Чем дольше ребенок был со мной, тем тяжелее отрывать его от себя. Но что я могла сделать, связанная оковами внешней молодости… Я не решилась рассказать правду о себе ни одному своему ребенку. Никто никогда не должен узнать о моем бессмертии. Я едва сдержала слезы, когда Джон произнес слова о детях.

– Ты сильно хочешь детей?

– На мне заканчивается род. Если у меня не будет детей, он исчезнет. – Джон погрустнел.

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Катарина, конечно, хочу, разве не ясно?! – Он раздраженно поднялся из кресла и с вызовом посмотрел в глаза. – Признайся – ты предохраняешься?

– Нет, я совсем не предохраняюсь, – я опустила глаза, чувствуя себя провинившимся ребенком. Я пила травы и не хотела детей.

– Значит, будем усердней молиться. Тяжело вдали от дома, к пастору бы сходить, – он опустился в кресло, подпер голову рукой и смотрел куда-то вдаль, думая о своей «тяжкой доле». Наконец, после долгого молчания, Джон присел рядом со мной, обнял, прильнул щекой к щеке и зашептал:

– Я люблю тебя, Катарина. Молись вместе со мной, и у нас будут дети. Будем молиться здесь, ведь ты тоже веришь? И наша вера сильна, а вместе мы ее еще усилим. Мы спасемся, дорогая!

У меня защемило сердце. Он спасется, а я нет. У него будет ребенок, а у меня нет. Он будет счастлив, а я нет. Не в силах сдержать слез, я расплакалась и уткнулась ему в грудь, как маленький ребенок в поисках защиты. Но меня некому было защитить. И от надвигавшейся смерти, и от очередного воскрешения, и от опустошения после трусливого побега. Отчего, пережив все это столько раз, я по-прежнему искала повторения страданий и так же плакала, предвидя свои мучения?..

Джон молился самозабвенно. Утром, днем, вечером. Возможно, его мама тоже сыграла немалую роль. Она писала ему много писем, Бог только знает, о чем. Я тоже молилась. За компанию. Хотелось сделать Джона счастливым, пусть и ценой своего в очередной раз разбитого сердца. Травы я больше не пила.

Наши любовные утехи никогда не отличались разнообразием или пылкостью, а теперь стали еще более прозаичны. Джон вошел в роль быка-осеменителя и занимался любовью технично, быстро и будто только ради зачатия. Радость ушла из движений. Через полгода усердных молитв Джон начал читать их непосредственно перед актом совокупления. И я не могла ему возразить – он бы не понял. Однажды Джон попросил прощения, что грусть разрушила нашу радость, уступив место напряжению и тревожному ожиданию. Но что поделать, как выбраться из пут горестных мыслей, он не знал.

Меж тем Иван продолжал бросать на меня недвусмысленные взгляды. Больше разговоров между нами не было, только пара фраз приветствий. Попытайся я сейчас сделать ему шаг навстречу, то почувствовала бы себя самой последней грешницей.

Время шло, а беременность не наступала. Уверенность в моем здоровье меня не покидала, а вот что там с фертильностью у Джона? Его нервозность передавалась мне, слугам и даже Ивану. Наш дом погрузился во мрак. Джон начал тихо плакать по ночам, а иногда плакал и днем, закрывшись в кабинете. Он не привык быть сильным, все доставалось всегда слишком легко.

Следующий шаг, что я сделала, был тогда наиболее очевидным. По рассказам в моем кружке лаун-тенниса, многие ходили к одной ведунье и знахарке. А почему бы не сходить и мне? Пришлось положиться на мнение скучающих дворянок.

Я принесла фотокарточку Джона, чтобы узнать, сможем ли мы иметь детей. Ведунья положила ее перед собой на стол, зажгла свечи, что-то пошептала, попросила меня положить свою руку рядом с карточкой мужа и разложила карты. Потом достала иголку с вдетой в нее ниткой, и… подвешенная иголка стала крутиться то по часовой, то против часовой стрелки будто сама! Затаив дыхание, я наблюдала за происходящим.

Наконец ведунья закончила «фокус» с иголкой и посмотрела на меня.

– У него бесплодие, детей не будет. Лечиться ко мне он тоже не придет – не верит в лечение, а обычная медицина не поможет. Но даже при благополучном раскладе с ребенком ваш брак распадется. Ты уйдешь от него – ты его не любишь. Я вижу другого мужчину. Дети у тебя будут, но нескоро.

Надо же – не шарлатанка.

Помню, ушла от ведуньи с тяжелым сердцем. Получалось, что для Джона я не смогу сделать и эту малость – подарить наследника.

Джон не разговаривал со мной уже неделю – вечно пропадал на фабрике, где дела теперь шли не так радостно, даже с поддержкой Ивана. Да, мы виделись в спальне, совершая ритуальный акт зачатия, но молчали. Будто и Джон знал, что все впустую, но по инерции или из страха не мог остановиться. Спасти Джона – такой стала цель моей жизни на тот короткий период. К ведунье не пойдет, медицина бессильна, так может, сделать то, чего хочет Иван? Джон будет счастлив возможной беременности, и это то немногое, что я способна ему подарить.

Однако Иван стал реже появляться у нас дома, и если приходил, то они с Джоном закрывались в кабинете. Я же коротала время как могла… Как подобраться к Ивану? Красив, чертяка… Наверняка хотел, чтобы я первая к нему подошла, чтобы прошла через внутреннее унижение, поборола в себе законы приличия и прибежала, стоя на задних лапках…

Помню, как стала украдкой изучать распорядок дня Ивана, спрашивала о нем у прислуги вскользь, так чтобы это не вызвало подозрений.

«Клим, не сказывали сэр Джон, будет ли сегодня Иван?» или «Ивана не было у нас давно, негоже секретарю так относиться к своим обязанностям».

Клим, наш старший лакей, высокий, худой мужчина лет сорока с окладистой бородой, всегда казался степенным и серьезным, но знал все обо всех, а еще его язык иногда становился длиннее, чем следовало. Говорил он на ломаном французском, но понять я его могла, пара слов на русском, пара на французском, и вот мы уже находили общий язык.

– Вы очень внимательны, госпожа. Иван нынче запил. Сэр Джон, говорят, очень сердится, а мужики с фабрики Ивана уважают. Они все кутили в его имении. Оно, правда, ужасно выглядит, ужасно, ля мэзон терибль, трэ вьей э абандонэ, – Клим возмущенно поцокал языком.

Радость затеплилась в моем сердце, но виду я не подала. Написала записку Ивану с просьбой о встрече в близлежащем лесу сегодня в полночь. Я знала, что Джон будет спать в это время, а еще я уговорила мужа тоже написать послание секретарю, хоть Джон и был так рассержен и зол, что не желал видеть Ивана. Таким образом, я оказалась вне подозрений и передала две записки нашему конюху, сказав, что это записки от сэра Джона и владельца фабрики и вручить их нужно лично в руки. Да, негоже замужней женщине отправлять послания холостяку, но счастье Джона было в моих руках. Я не имела права его подвести и была обязана подарить наследника любой ценой.

Осталось ли во мне чувство влюбленности, загоревшееся при первом взгляде на Ивана? Мучительно ожидая наступления ночи, я только и думала о своих чувствах – чувстве долга, любви, страсти… Что влекло меня к Ивану? Только ли жажда спасти Джона, только ли животное желание получить наслаждение?.. Я терялась в догадках – так сложно понимать и говорить о своих чувствах, но легко понимать желания. И желала я тогда только одного – встречи с Иваном.

Наш с Джоном сакральный акт зачатия завершился быстрее обычного. Я давно не получала удовольствия на супружеском ложе, а в тот день все закончилось так скоро, что разочаровало еще сильнее. Мы помолились, задули свечу и легли. Джон подавленно молчал, и молчание это тяжелым грузом передалось мне. Я не могла вымолвить и слова. Темнота окутала комнату, и через некоторое время я услышала мерное сопение.

Полночь была близко. Большая желтая луна освещала дорогу до леса. Я скользила тенью по нашему тихому саду, по огородам за пределами дачи, по полю, что вело прямиком к высоким соснам. На небе россыпью сияли звезды, и ветер был таким теплым и свежим, что я почти не ощущала холода, что бил меня нервной дрожью. Ах, хоть бы никто не увидел, хоть бы Джон ничего не узнал! Я рисковала если не жизнью и честным именем, то счастьем Джона, что стало мне дорого, как может быть дорого счастье ребенка для матери. Идя по полю, я фантазировала, что милый Джон спит ангельским сном… Но может, и тяжелым, неспокойным, и снятся ему будущие дети, а вовсе не деньги, что приносила фабрика, не пустое семейное имение с одинокой матерью, что строчила ему письма… Я бежала на встречу к Ивану, а думала лишь о Джоне, о том, как он будет рад, когда я сообщу о беременности.

Но вот я на краю леса. Малейший шорох обращал на себя внимание, и я напрягалась струной, вслушиваясь в ночь. Ветви шумели, ухала сова. Пальцы не слушались, теребя шаль, что я успела накинуть в последний момент. Миг неизвестности овладел мною. Эй, Иван, где же ты? Ты получил мою записку? Прочел? Забилось твое сердце в ожидании заветной ночи? Что медлил ты тогда? Отчего не пришел раньше меня? Я всматривалась во тьму, жалея, что не имею остроты зрения как у кошки, что не столь быстра и проворна как ящерица, что могла бы проскользнуть незаметной по всем камням и травам и заползти к Ивану сквозь щелку под дверью, а затем превратиться в стройную красавицу иностранку. Ожидание душило меня. Я задыхалась – то ли от страха, что мой план беременности сорвется, то ли за то, что все откроется очень некстати.

С какой стороны придет Иван, я не знала. Адрес его дома мне не был известен, а посему я смотрела по сторонам, переминаясь с ноги на ногу и кутаясь в свою тоненькую шаль, иногда отгоняя комаров. Вдали что-то треснуло. Я заметила темную фигуру в поле. Та быстро приближалась. Никак Иван! Он ловко забрался на пригорок и, опустившись на колени, прильнул к моим ногам.

– Я ждал почти год, – заговорил он, запыхавшимся голосом, – благодарю тебя, благодарю! – Иван вытянулся пружиной, обхватил мое лицо руками и прильнул к губам. Я ощутила вкус и запах алкоголя. Не этого ждала я, совсем не этого… Хотела было попятиться назад, но его хватка была столь крепка, что я не могла и пошевелиться. А может, и могла, но желание мое оказалось не столь сильным. Его горячие руки обжигали лицо, губы опьяняли. Минута сомнений развеялась, и я упала в объятия Ивана. Его горячность и страсть, с которой он целовал мои руки, были так свежи, так желаемы мной на протяжении столь долгого времени, что, вскоре осмелев, я ответила ему тем же. Он схватил меня за талию, повалил на землю и прильнул всем телом. Казалось, Иван обезумел от страсти. Алкоголь подливал огня его чувствам, и он начал меня раздевать.

Слегка оторопев, на этот раз я схватила его руку в попытке остановить, и он, чутко чувствующий меня и понимавший без слов, только и сказал:

– Вы ведь написали записку не просто так. Мой дом далеко, я шел пешком часа два, вам не вернуться будет засветло. Здесь и больше нигде. Возможно, нам не представится больше случая оказаться наедине. Решайтесь, мадам!

И я решилась. Молилась о зачатии ребенка. Отдаваясь Ивану телом, в голове мелькало «лишь бы забеременеть для Джона». О, как я этого хотела! Иван успел познать искусство любви и одаривал меня им во всей полноте. Давно не встречала я столь умудренных опытом любовников, но делать ему комплимент решилась лишь своими ласками. Он не подал виду, что удивлен, но вскоре упал в траву полностью изможденный. Еще и еще. Я хотела этого. Шансы забеременеть с первого раза всегда малы, нужно больше. Я пустила в ход все уловки, все приемы, что успела узнать за свою долгую жизнь, и Ивану не оставалось ничего, как подчиниться зову страсти.

Вдали забрезжил рассвет. Пора идти, пока не прокричали первые петухи.

Ивана я оставила спящим на краю леса, а сама что было сил помчалась домой. Все еще было темно. Рассвет только разгорался. Видел ли кто меня из прислуги? Знать наверняка я не могла. Прокравшись в спальню, я застала Джона спящим. Долго всматривалась в его лицо, думая, что, быть может, уже ношу под сердцем ребенка. Потом легла и забылась крепким сном. Утром меня разбудила служанка, Джон к тому времени уехал на фабрику как обычно, а я, как и подобает леди, поехала играть в лаун-теннис. Все было так, словно ничего не случилось – ни записки, ни встречи в лесу.

С нетерпением я ждала дня, когда будет понятно, беременна я или нет. Сердце ускоряло свой бег, когда я сидела среди яблонь, когда читала, когда ехала куда– то в экипаже, когда слушала чью-то игру на фортепиано или скрипке, когда… смотрела на Джона и мысленно молилась. Время, казалось, замерло, издеваясь надо мной.

Джон стал хуже есть. Иногда по его виду я понимала, что ночью он не спал. Минуты любви случались все реже… Так долго находиться в напряжении, в которое загнал себя Джон, нельзя.

– Если детей не будет, будет ли смысл жизни? – он смотрел на меня заплаканными глазами, словно просил о помощи, спасении и беззвучно вопрошал: «За что нам все это? Почему мы, а не кто-то другой?» – Чувствую, что Бог отвернулся от нас. Хотя нет… Ты все так же цветешь… – Он слегка дотронулся до моих волос. – В чем смысл нашего существования? Зачем мы здесь?

Мы стояли на веранде. Заходящее солнце светило последними кроваво-красными лучами, что проникали в наш маленький и уже совсем не уютный мир сквозь ветви садовых яблонь. Розоватое пятно скользнуло по когда-то ровно белой балке, обнажив теперь на ней трещины. Облупившаяся краска завивалась узкими полосками, образуя кудряшки. Прежде я не замечала этих мелочей, но теперь вдруг разглядела увядание во всей его красе. То здесь, то там ржавые гвозди вылезли из балок и изгибались в поклоне, наклоняя шляпки, чуть поодаль от входной лестницы отцвели лилии, сбросив ненужные лепестки, как кожу, под ноги. Шелест листьев, шлепок, и на лужайке оказалось еще одно яблоко. Яблоки… где гнилые, где белесые от плесени, а где поклеванные птицами, сплели грязно-черный узор прямо перед главным входом. Никому не нужные, они были отвергнуты и зияли коричнево-белыми пятнами. Где я была, что не видела этого уродства? А вслух солгала:

– Смысл есть всегда. Хочешь уехать?

– Не знаю. Странное чувство. Вроде бы я занят и все устроено, ты нашла для себя общество, но… мы потеряли главное – радость жизни. Будто что-то выскользнуло невидимое из рук и его уж не найти… Понимаешь? – Джон смотрел куда-то вдаль…

– Милый Джон, ты губишь себя… У нас будут дети, обещаю… – он не дал договорить, и в его голосе я услышала нотки разочарования.

– Как ты можешь это обещать? Будущее скрыто и неподвластно человеку. Ты еще слишком молода, милая Катарина! Но полно, давай станцуем! – Он через силу улыбнулся, бравируя напускной веселостью, от которой хотелось плакать. Танец казался совсем неуместным тогда, но Джон забежал в дом и позвал меня на второй этаж.

– Уже завожу патефон! Твой любимый вальс, Катарина!

Мы станцевали, а потом еще и еще. Джон принес бутылку вина. Его грусть и усталость сменились игривостью и мальчишеским задором. Он начал флиртовать со мной, заигрывал, целовал… Я уловила суть игры и отвечала тем же – смеялась, пила вино, убегала, давая себя догнать, кокетливо вертела юбкой, примеряла шляпки и хохотала что есть сил над его простыми шутками… Вино – отличный помощник в попытках забыться и убежать от реальности. И я даже забыла, что завтра должно стать известно, беременна я или нет.

Наутро голова болела с похмелья, впервые Джон не поехал утром на фабрику. А вечером я окончательно убедилась, что беременность не наступила. И теперь уже я предложила Джону повторить вчерашнее. Он согласился, и мы вновь танцевали и пили.

Прошел, наверное, еще месяц. Джон перестал с рвением относиться к работе, утратив то ли смысл в ней, то ли саму радость и ценность жизни, предпочитая идти в салон, чтобы поиграть в карты и выпить, или даже приехать в поместье к Ивану, где можно было предаваться еще большим возлияниям. Я испытала настоящее потрясение, когда узнала, что мой любовник и муж теперь вместе пьют. Это не соответствовало образу Джона, который я себе все это время рисовала. Да и Иван был сам на себя не похож – с чего бы русскому богатырю, смерившему нас презрительным взглядом при первой встрече, брататься со своим господином? Я терялась в догадках. Однако в моем присутствии Джон стеснялся пить что-то крепче вина и старался не попадаться на глаза. Стало казаться, что Джон с Иваном что-то скрывают от меня. Оно и понятно, нечего дамам в мужские дела лезть, но тут было что-то другое…

Медленно, но верно наш ритуал с молитвами сошел на нет. Вначале Джон перестал молиться вечером, а я побоялась напомнить, понимая, что непоколебимый фундамент веры дал трещину. Мы не разговаривали на эту тему, но было ясно, что после почти целого года усилий и молитв что-то надорвалось в мировосприятии Джона. Потом уж и утренние молитвы прекратились. Отчасти виновным было похмелье Джона, отчасти мое нежелание возобновлять эти пустые ритуалы.

Я стала думать, как вновь встретиться с Иваном, и было бы хорошо, если б наши встречи стали регулярны, иначе, осчастливить Джона я не смогу. А он спивался на глазах, хоть и не подавал виду, отказывался со мной общаться, танцевать тоже не хотел. «Если он знает, что я ему изменила, то отчего пьет с моим любовником? Или он не знает имени своего соперника?» – тревожные мысли терзали.

Иван встреч не искал. Неужто спор выиграл и забыл обо мне? И тут однажды подвернулся удачный, как мне показалось тогда, случай, чтобы узнать дорогу к нему домой.

«Спасти Джона любой ценой» оказалось не такой уж простой задачей, но в тот осенний вечер, когда Джон отправился к Ивану, дождь лил как из ведра, дорогу развезло, и стало понятно, что муж останется ночевать там. Прекрасно понимая, что Джон вернется в ужасном состоянии, я решила рискнуть и под маской заботливой жены съездить за ним.

Дождавшись утра, я приказала снарядить легкую бричку и, посадив конюха на козлы, отправилась к Ивану. Несмотря на распутицу, лошади быстро нас домчали. Иван не солгал. Дом его оказался не так уж и близко. Да и Клим оказался прав – имение представляло собой удручающее зрелище. От былой роскоши не осталось и следа. Когда-то богатый деревянный двухэтажный дом сейчас дышал на ладан – давно не крашенный, он весь почернел, скособочился, и когда я поднималась по ступенькам, они едва слышно скрипели, будто у них уже не осталось сил даже на это. Тяжелое предчувствие закралось мне в душу… А половицы на веранде вторили своим покосившимся подругам.

Я знала, что Джон что-то скрывал, но что? Сердце мое готово было выпрыгнуть, когда я отворила дверь. Тишина. В лицо дунуло пылью, ощущением сквозняка и общим запустением. С картины маслом на меня смотрела красивая пара – бородатый мужчина средних лет сидел в кресле, а подле него, положив одну руку ему на плечо, стояла кудрявая блондинка, в чьих чертах я узнала Ивана. Рядом висели картины поменьше и фотокарточки в рамках. Но лица были слишком малы, и я не стала далее их рассматривать. Бросилась в глаза запылившаяся детская игрушка. Наездник на лошади, вырезанный из дерева, стоял на маленьком столике рядом с еще такими же как будто безделушками – колокольчиком и резным подсвечником, на котором едва читалось «С Рождеством Христовым». Они выстроились под картиной, и, очевидно, к ним давно никто не притрагивался… Поодаль возвышалась треснувшая ваза. Дорогая, искусно раскрашенная под китайскую, она выделялась на всеобщем сером фоне еще не до конца поблекшими красками. Что-то теплилось здесь, не все еще успело остыть…

Я отвлеклась, заслышав шаги в отдаленных комнатах. Мужские голоса, звон тарелок и рюмок доносились будто из другого мира. Оглядываясь по сторонам в этом чужом и холодном пространстве, мне захотелось уйти, но я сдержалась и пошла к закрытым дверям, чтобы их распахнуть и войти туда, куда меня никто не звал. Предчувствие никогда не обманывало прежде, вот и тогда я знала, что, возможно, это начало конца наших с Джоном отношений.

Усилием воли я толкнула двустворчатые двери. Ответив мне визгливым скрипом, они распахнулись, явив взору просторную столовую. Посередине длинного стола сидел Иван, напротив Джон ко мне спиной. Рядом стоял бедно одетый мужичок, наполняя им рюмки. Иван улыбнулся, но было в его улыбке что-то мерзкое, уничижительное, надменное. Будто он меня ждал и захотел поиздеваться. Джон даже не обернулся и как не бывало продолжал есть и пить, громко отхлебывая вино. Что случилось, милый Джон? Ты ли это?

– Доброе утро, господа, – начала я, робея сделать шаг вперед. Меня никто не пригласил войти, все будто ждали, что я скажу, унижая своим молчанием.

– Доброе утро, мадам! Присаживайтесь! – наконец после долгой паузы Иван поднялся и на правах хозяина предложил сесть во главе стола. Джон даже не посмотрел на меня, он вкладывал силу в свой нож, которым терзал кусок мяса, и со звоном лязгал по тарелке. – Скажу честно, мы с сэром Джоном вас не ждали. Большая неожиданность, что вы приехали в такую даль. Вчера мы зажарили поросенка на вертеле, изволите попробовать? – И, не дожидаясь моего ответа, Иван что-то приказал мужичку, что разливал вино. – А теперь разрешите откланяться, дела-с. Сэр, я на фабрику, все выполню, как вы приказали.

Как притворно это звучало! Будто они вместе и не пили. Иван удалился, закрыв за собой двери. Джон тяжело вздохнул, положил столовые приборы. Его лицо напряглось, губы сжались, словно он хотел что-то сказать и не мог. То ли от того, что чувствовал себя неуютно в моем обществе, то ли не решался бросить мне вызов…

– Вы даже не поприветствуете меня?.. Поедемте домой, милый Джон, – заговорила я, а сама смотрела на кусок свинины в своей тарелке.

– Нет у меня больше дома, – прошептал Джон, и на его глазах я заметила слезы. Пальцы сжали салфетку. – Здесь останусь. И ты знаешь почему. Уходи. Развестись я не смогу, но и видеть тебя сил больше нет. – Его голос постепенно становился все громче, надрывнее. Словно кто-то медленно наливал в чашу терпения огня, и вот она переполнилась и задрожала, рискуя опрокинуться. – Ты воткнула мне нож прямо в спину, когда мы… когда я так хотел ребенка… – Джон задыхался от переполнивших его чувств. Уже было не важно, как он узнал об измене, и не важно, что я хотела ему лишь добра. Все было кончено. Рассказать правду? Да он и не поверит, любой бы не поверил. Джон медленно, но решительно отодвинул стул, остановился, словно размышляя, еще подальше от меня отойти, или можно и с такого расстояния вести разговор, но все же решился на действия и медленно, нарочито отвернувшись от меня, глядя на печь в изразцах, подошел к окну и облокотился на подоконник. В его движениях я видела усталость. Подоконник скрипнул, и Джон отвернулся от меня. Сзади он походил на немощного старика, что оперся о палку после долгой ходьбы. Помятый жилет, расстегнутая и торчащая из брюк рубаха…

– Вернемся домой, а как скрыть позор? Как смотреть в глаза леди Фрэнсис? Хотя ты сможешь, ты же мне смотрела в глаза и мук совести не испытывала. – Его голос едва долетал до меня. – «Смысл есть всегда!» – твои слова. Конечно, кто бы сомневался… А я дурак, принимал это за слова утешения… – Он обреченно мотал головой, будто не в силах поверить, что эта сцена и вправду происходила. – Господь прав, что не позволяет моему роду продолжиться. Мой род не приемлет такого отношения к себе. За что ты так со мной? – он обернулся, и я увидела лицо, искаженное отвращением, болью, глаза полные слез, а между ними две глубокие складки на переносице – он не мог принять мой постыдный поступок. Глядя на Джона, я понимала, что он в состоянии аффекта и будет воспринимать в штыки все, что бы я ни сказала. Его желание было лишь одним – унизить меня, показать и доказать себе самому, насколько низка я и насколько благороден и жертвенен он. Я знала уже наперед его реакцию. Вот я рассказываю правду, вот он смеется над ней и втаптывает в грязь словами, злобно хохоча мне в лицо, прыская самодовольством и хорохорясь от собственной невинности и чувства обманутого мужа.

Тогда я решила сделать то, что было нужно еще раньше – сбежать. Я напишу записку, в которой объясню все как есть, уйду куда-нибудь в лес, убью себя, а потом выкручусь, как это бывало не раз. Деньги на первое время имелись, авось не пропаду… А ты, Джон, вернешься домой вдовцом, что не так позорно, как быть обманутым мужем. Да, муки совести тебя, возможно, будут терзать, но ты оправдаешь себя и скажешь потом «сама виновата», найдешь себе другую, на этот раз шотландку, и будешь счастлив, пока не столкнешься опять с проблемой бездетности…

Я так и не притронулась к поросенку на вертеле, не пригубила вина. В глазах Джона я видела ненависть. Мне ничего не оставалось сделать, кроме как уйти, не закрыв за собой двери. До меня долетали надрывные: «Куда же ты, супруга? – это слово он не говорил, а буквально выплевывал. – Или ты не знаешь, что сказать в свое оправдание?!»

Скрип ступеней вторил голосу Джона, который продолжал выкрикивать оскорбления мне в спину, пока я не села в бричку.

Скелеты яблонь, пожухлая трава и все те же завитушки облупившейся краски встретили меня. Наш дом. Нет, уже ничейный и пустой, что не нужен ни хозяину, ни нам с Джоном. Поднимаясь по лестнице, я видела, как запустение крадучись перебиралось с одной ступеньки на другую. Оно уже захватило коридор, гостевую спальню и скоро постучится в спальню хозяев, будто невзначай, случайно. Но в углах уже белела паутина, чердачное стекло было разбито и скалилось на улицу своими острыми зубьями. Скоро в доме будет жить ветер, все обрушится, сгорит и умрет. Клим со всей прислугой уедут далеко, потому что случится нечто страшное. Сегодня я уйду отсюда навсегда.

Все проходит, и этот период моего существования подошел к концу. Не раздеваясь, я вошла в спальню. Бумага и перо оказались на месте. Поскрипывая, металлическое острие с чернилами следовало за движениями моей руки. Строчка за строчкой ложились на бумагу, слова складывались в предложения, расплываясь за пеленой слез. Закончив писать, я прощальным взглядом обвела комнату, взглянула в узкое серое пространство за окном и решительно вышла. Что мне нужно кроме ножа, теплой одежды да денег на первое время? Пожалуй, больше ничего.

Нет сожалений, угрызений совести и жалости, что сжимала бы сердце. В голове крутились строчки детских стишков и какие-то бессмысленные фразы… Я бежала от реальности и шла не оглядываясь. Глина комьями пристала к обуви, засасывая меня в липкие чавкающие лужи воспоминаний, словно желая удержать, вернуть в прошлое. Нет, со мной этот номер уже не пройдет. Воспоминания смывало дождем, как пыль на окнах. И родится вновь что-то чистое и безупречное… В какой-то миг, словно нырнув головой в омут, я открыла лицо мелкому дождику. Очищение…

Лес гулко шумел. Здесь я совокуплялась с Иваном, а там вдали, за стенами на втором этаже – с Джоном. А теперь вон там, за частоколом из живых деревьев, Катарина Кэмпбелл найдет последнее пристанище. Твердой поступью я шагала вперед, уходя все дальше и дальше от жилых построек, словно хотела, чтобы осенний холодный ветер и дождь скрыли меня. Где-то прокричала чайка. Близко вода. Утопиться, что ли? Давно я не топилась. Но искать воду пришлось бы долго. От добра добра не ищут. Зачем желать иной смерти, если есть известный способ. Я присела на корточки и без особых приготовлений полоснула ножом по запястью. Еще и еще…

Как обычно, я очнулась здоровой и полной сил. Осмотрелась – кругом поле, где-то вдалеке деревня. Дождя не было, только тяжелые серые тучи неспешно плыли, угрожая пролиться ливнем на мое озябшее тело. Теплая одежда исчезла, уступив место легкой сорочке. Неужели они меня похоронили? Сердце бешено забилось. Как нашли так быстро? Неужто прислуга прочла письмо? И деньги, конечно, исчезли. Черт бы побрал этих преданных лакеев! Госпожа не явилась к ужину, и они забили тревогу. Скорей в спальню, скорей читать чужие письма… Это следовало бы предвидеть. О чем я тогда думала? Ах да, детский стишок, что так вертелся на языке, отвлекая от неудобной реальности. Но ничего, полно, Софья, полно… Все образуется, не впервой уже выкарабкиваться из подобных ситуаций, и сейчас выберешься. Выйдешь сухонькой из воды, восстанешь из ада, попугаешь местных набожных крестьян, похихикаешь и посмеешься в полях, да на кладбище покричишь, ох страху-то нагонишь…

Вперед к деревне, скорей, скорей! Я подгоняла себя, словно наездник лошадь. Высокая трава хлестала кнутом по ногам, ветер бил в спину. Так и заболеть можно, и еще раз помереть. Дважды восставшая – местные не выдержат такого чуда. Босые пальцы месили глину, а я еле держалась на ногах, стараясь балансировать на кочках. Медленно, но верно деревня приближалась, и чем ближе я подходила, тем отчетливей понимала, что это чей-то богатый дом. Поместье, окруженное флигелями, домами для прислуги, конюшней, сараями. Правда, все выглядело заброшенным. Домишки кособочились кто на правый, кто на левый бок, дверь сарая, видно наспех и неумело починенная, гуляла на ветру туда-сюда, глухо шлепаясь о косяк и отскакивая, чтобы вновь к нему вернуться. Туда-то мне и надо.

Легко и без усилий преодолев низенький забор, я, не помня себя от холода, вбежала в сарай. Наметанным глазом нашла палку и заперла дверь изнутри. Хоть отдышаться немного. В сарае не было ничего – земляной пол, пустующий насест для кур, поддон для сена, на котором ничего не было… Словно в этом поместье все вымерли или уехали подальше от надвигающейся беды. Вспомнилась эпидемия, монастырь… Я встала на поддон. Ветер бил сквозь щели. В тепло бы мне, чаю бы горячего, а лучше ванну. Что ж они так быстро схоронили меня, невтерпеж им…

Меж тем стало темнеть. Еще чуть подожду, и пойду к флигелю. Авось кто откроет. Хотелось согреться и не умереть еще раз. Хватит с меня. Ноги почти онемели и не слушались. Но усилием воли я выволокла себя из сарая и поковыляла на свет огонька в окошке одного из флигелей. Тук-тук-тук. И еще раз громче. И еще. За дверью будто тишина, но я-то знала, что там кто-то притаился и раздумывает, открывать или нет. Этот кто– то был не избалован нежданными ночными визитами, а может, боялся быть обворованным. Как же – такую халупу вряд ли вор обойдет стороной! Мне хотелось выкрикнуть: «Ну же, открывай!» А потом меня обуяла злость, и я крикнула, что было сил:

– Помогите, замерзаю!

Мой голос показался мне тогда жалким, тщедушным, просящим и заискивающим. Еще немного, и я бы потеряла сознание. Но вот дверь распахнулась. Знакомое лицо, где-то я его видела будто, или мне померещилось?

Маленький сморщенный мужичок переминался с ноги на ногу и, выпучив глаза, застывшим взглядом смотрел на меня. Он не проронил ни слова, только отступил назад и нахмурился. Я вошла. Тепло окутало тело. Как хорошо! Мужичок пялился, потом присел на табурет.

– Матерь Божья, – он перекрестился, и в его очертаниях я узнала Матвея, того самого, который прислуживал за столом у Ивана… Я закрыла дверь, села напротив. Бедняга, каково ему было. Да и мне не легко.

– Заблудилась я, обокрали всю. Согреться бы. Чаю, кров, одежду, а завтра уйду. Слово даю, Христом Богом клянусь, – мой русский оказался лучше, чем я ожидала.

Матвей молчал. Руки веревками свесились вниз, из открытого рта на рубаху капала слюна. Лицо вытянулось, сам он сгорбился, глаза моргали, будто пытаясь прозреть. Он захватил мозолистой рукой воротник в бесплодных попытках его расстегнуть. Неуклюжие пальцы не слушались хозяина, теребили ткань. Мужичок поднялся, опершись о стол, и, ковыляя, пошел в сени. Оглядываться не стал.

Спасибо, что впустил. Жаль, что не смог составить компанию… Обветренный ломоть хлеба на столе пришелся очень кстати. Утолив голод, я поджала ноги под себя, пыталась согреться… Обстановка в передней была убогой – крючки для одежды на стене, полки для обуви, обшарпанный стол и два табурета. На крючках висело одно потертое полупальто да валялись сапоги на полу, и тепла, которое они мне дали, хватило, чтобы я уснула.

Прекрасно понимая, что оказалась в поместье Ивана, уйти оттуда сразу я не могла. Но странным образом меня тогда мало что волновало кроме продрогшего тела. Даже вероятность быть узнанной меркла перед желанием поесть и поспать. Со всем этим я сталкивалась не раз. И если Иван вдруг меня здесь застанет, скажу все как есть, ну, или почти. «Инсценировала смерть, хочу жить с тобой и не вредить милому Джону. Схожу с ума от любви…» Моя дерзость и необычность поступка наверняка охладят пыл русского богатыря и заставят поразмыслить. Презирал ли он меня? Скорее всего, делал вид. Что-то подсказывало, что он был бы не прочь сойтись со мной. А чем черт не шутит! Ведь выход был всегда – в любой момент я могла уйти, но не хотела. Животное желание манило остаться. Я жаждала Ивана снова и снова, мечтала нырнуть в беззаботный океан любви…

И тут его громкий голос обрушился на меня ледяным водопадом, унося из царства Морфея.

– Эй, ты кто?! – проорал он мне в ухо в своей властно-развязной манере и готов был уже выволочь незнакомку из своего флигеля. Но что-то заставило остановиться. Мы встретились взглядами. Я – заспанная и еще толком ничего не понимающая, и он – ошеломленный увиденным. Он сделал шаг назад и застыл в недоумении, а может, в страхе перед сверхъестественным. – Что за чертовщина? Ты кто? – он прищурился, пытаясь раскусить меня. Быстро справился с ситуацией, браво!

– Я – Катарина… Живая… Смерть инсценировала… – выпалила я первое, что пришло мне тогда в голову. Главное, выглядела я наивной и жалкой в том неуклюжем и смешном наряде. Чего только стоили мужские сапоги на моих худых ногах. Но вряд ли Иван смотрел на них, хотя кто знает. Складка на переносице углубилась. Он будто и не боялся теперь, оглядывая меня из– под густых русых бровей. Смотрел настороженно, с долей недоверия. Молчал несколько минут, а потом вдруг рассмеялся. Звонким уродливым эхом разлетелся хохот по сеням. Его запрокинутая голова, ровный ряд зубов… Я вздрогнула. А потом Иван затих. Подернул плечами, будто от холода, и с вызовом взглянул на меня.

– Живая, говоришь?! – взревел он. – Да лучше б ты мертвой была! Ты знаешь, что я пережил? Что пережил Джон? Это что за шутка такая?! – злость застилала его глаза. – Кто ты? Что тебе надо?!

– Быть с тобой. Больше ничего.

Он замотал головой и выбежал из комнаты. Матвей в тот день так и не появился.

Мне оставалось только отвоевать теплую ванну и приличную одежду, а потом бороться за возможность любить и быть любимой, несмотря на смерть и все предрассудки общества.

Я вернулась в дом, из которого когда-то убежала. Тогда вслед мне неслись издевательские насмешки милого Джона. И я была почти уверена, что он уехал. Во– первых, он не смог бы выдержать столь грандиозного потрясения, во-вторых, эти места все время напоминали бы обо мне…

Мои догадки оказались верны. Позже я выяснила, что Джон уехал сразу после моих похорон. Знаю только, что maman вскоре умерла. В 1913 году Джон продал Марчмонт-Хаус. Детей у него не было, новых жен тоже. Он умер в одиночестве в I960 году.

Вот, я оказалась в доме Ивана. Со стены гостиной на меня по-прежнему смотрели красивые изящные лица его родителей. Совсем ничего не изменилось, только дверь в столовую была распахнута. На столе громоздились початые и пустые бутылки, остатки закуски и прочей снеди на тарелках. Поминки или нежданный праздник? Гости разошлись, оставив липкие бокалы, да в прихожей комки грязи на полу… Но я сказала себе, что останусь в этом доме. И не потому, что мне некуда идти, хотя и поэтому тоже, а потому, что я хотела любви – не большой, чистой, настоящей, как в романах, а сильной, дерзкой, открытой и отрывистой, как крик чайки над осенним лесом. Не хотела я быть барыней с кучей слуг, а хотела быть женщиной, у которой есть мужчина. Должно быть, во мне проснулась маленькая девочка, что вдруг одна из всех детей осталась без куска пирога. Я даже расплакалась, лишь на мгновение представив, что могу лишиться Ивана… За всхлипываниями я даже не расслышала, как он вошел и сел позади меня.

– Сумасшедшая, – услышала я его голос. Уже без злости, полный восхищения и удивления с примесью страха. – Ты как это провернула?

Я оглянулась. Он пялился на меня во все глаза, подперев подбородок руками. Его рот закрывали пальцы, а во взгляде смешались дикое удивление и оторопь, что сковывала его, должно быть, сильнее страха.

– Подкупила могильщика. Ночью откопал. А до этого снадобье выпила… Купила у знахарки. Крови потеряла совсем мало… – я выдумывала историю на ходу, в который раз удивляясь своей изворотливости.

– И это чтобы остаться со мной? – его тон отдавал недоверием и все той же оторопью. – Если так, то ты просто больная на голову. Ты сошла с ума, – и он, будто пытаясь себя в этом убедить, закивал.

– Возможно, – уже перестав всхлипывать, ответила я, – но я сошла с ума от любви. Я не знала, что делать, и… Я готова была на все, чтобы быть с тобой.

Иван усмехнулся, но вновь стал серьезным. Откинулся на спинку дивана, скрестил руки на груди и начал внимательно меня рассматривать.

– Звучит как угроза, – наконец произнес он. – Я приготовлю ванну, одежду, а после мы решим, что будем делать дальше.

Первая маленькая победа. Я догадывалась, что мой поступок польстит самолюбию Ивана. Наверняка я не одна, кто совершал безрассудство ради него, но точно первая, кто смог повторить путь Лазаря, чтобы быть с ним. Все складывалось удачней не бывает. Пока я приводила себя в порядок, Иван ожидал моего выхода. Хоть я не могла читать мысли, но догадалась, что в его сознании происходил резкий поворот от озлобления и ужаса к самолюбованию. К тому же он восхищался мной. Вряд ли он предложил бы мне сожительствовать, но мог сделать так, чтобы мы часто виделись.

Так оно и произошло. Он снял для меня маленькую дачу на краю уездного города, где я и поселилась, внушая страх и недоверие окружающим. Иван бывал наездами. Иногда раз в неделю, иногда два, иногда неделями пропадал. Мы толком даже не разговаривали. Просто любили друг друга. Он оставлял деньги и исчезал. Ничего не обещал, ничего не спрашивал, а до разговоров и домыслов, коими бурлил городок, ему не было дела. Подозреваю, он не показывал мне своего истинного к этому отношения, но в глубине души ситуация его забавляла – он снова и снова бросал камни в сложившиеся устои общества. Теперь он мог смело называть себя отщепенцем – не дворянин, не рабочий, зато с женщиной-призраком.

Поначалу меня сторонились на улицах, тыкали пальцем, сбегались посмотреть. А я шла себе и шла, как ни в чем не бывало. Потом поползли слухи, что я вовсе и не умирала, что эти похороны выдумали, что газета наврала, да и Джона никакого не было, да и замужем я не была, и вообще, я просто недавно приехала и очень похожа на какую-то даму, что жила здесь раньше. Слухов было море, и до меня дошли даже самые невероятные. Будто кружок спиритизма хочет пригласить меня на свой сеанс, пообщаться и узнать, а что там после смерти. Мои бывшие подруги по теннису долго не могли определиться, как им теперь относиться ко мне. Но через несколько месяцев, когда наступила очередная весна, они рискнули возобновить со мной отношения, и я получила первое за долгое время приглашение в салон жены предводителя дворянства. Мой статус содержанки такого скользкого типа, как Иван, почему-то их не смущал. Новая волна более свободных отношений стала захлестывать провинциальную интеллигенцию. Поэты, писатели, художники – все хотели быть на острие времени и не могли мне простить, что я смогла их опередить. А томные дамы, смотрящие на мир из своего узкого окна, мечтали хоть глазком взглянуть на тех, кто создавал моду нового времени.

Ивану было безразлично то, что моя популярность росла. Он не ревновал, а будто плыл на своей волне. Однажды он угостил меня папиросой, и я поняла, в чем его секрет.

– Я хочу быть собой, – сказал он однажды, – не дворянином, не рабочим, а просто собой.

– У тебя это получается каждую ночь, что мы вместе, – отвечала я.

– Да, поэтому я все еще здесь. – И он предложил мне закурить. То был не табак, а нечто, к чему у меня вскоре развилось привыкание.

Мой русский улучшался. Через год жизни без Джона я все понимала и читать Толстого стало удовольствием. Иван поражался моим успехам, и в качестве тренировки мы выбирали темы для разговоров и рассуждали часами. Папиросы смогли разговорить нас так, что все ораторы мира наверняка нам завидовали. Мы обсуждали политику, экономику, философию, жизнь простых людей, фантазировали о жизни на далеких звездах, пытаясь осознать свое место во Вселенной. Иван был превосходным собеседником – какое счастье повстречать на пути человека, с которым можно говорить подолгу на любые темы, а можно и молчать днями, чувствуя себя при этом естественно, а главное, видеть, что он тоже наслаждался каждым моментом.

Вопреки моим ожиданиям, Иван танцевал очень плохо и дело это не любил, предпочитая лежать в гамаке лунными ночами. Прогулки по тенистым аллеям тоже были не в его вкусе, а вот прогулки верхом, наоборот, доставляли большое удовольствие. В то время я очень много спала и почти забыла, что такое время, бессмертие и смерть. Иван уходил, и пространство обволакивало меня своей пустотой, укрывало одеялом, задувало свечу и нашептывало на ухо старые сказки из детства, а потом показывало сны, почти как у братьев Люмьер, только лучше – раскрашенные, четкие и реальные.

Мне снились невероятно высокие здания из стекла, повозки без лошадей и я, стоящая высоко, почти у самых облаков. Мне снилось, что я застыла на открытом большом балконе, а под ногами расстилался вечерний город, охватывающий все пространство покуда хватало глаз. Высокие башни громоздились тут и там, внизу двигались подсвеченные повозки без лошадей, а на мне было надето удивительно короткое и облегающее платье сочного вишневого цвета. Единственное, что оказалось знакомым во всей этой чудной обстановке – бокал шампанского в правой руке. Несколько глотков игристого вина заставили испытать так хорошо знакомое чувство расслабленности. От удовольствия мои глаза закрылись, и, сделав глубокий вдох, я ощутила всю полноту жизни. В моем сне у меня не было мыслей – я занималась простым созерцанием окружающего мира, пытаясь осознать себя как часть этого мира. Мне казалось, я, как марионетка, соединена с ним невидимыми нитями. Почти медитативное состояние углублялось звуками расслабляющей музыки, что доносились откуда-то из окон у меня за спиной. «Боже, мир будущего прекрасен! Как приятно быть частью этого мира – вселенной, что постоянно меняется и изменяет меня вместе с собой!»

Цветные сны тогда открыли мне новую главу в жизни. Бесконечное наслаждение после папирос Ивана уносило в далекие миры. Я не видела разницы между сном и явью, а когда все-таки видела, то жадно пыталась записать увиденное, чтобы потом рассказать своему единственному другу. Так мы обменивались нашими грезами – про волшебные машины, повозки без лошадей, экипажи, летающие по воздуху. Наши фантазии были прекрасны. Сколько лет прошло в забытьи, праздном шатании по салонам и сеансам спиритизма, я точно не знаю.

Но однажды Иван явился без волшебных папирос. Он был серьезен, подавлен и даже напуган. Мой организм отчаянно требовал волшебного табака. Тогда я впервые разозлилась на Ивана… впервые за все время, что мы были вместе. Но это его ничуть не смутило.

– Нас шантажируют. Сказали, чтобы я тебе передал – запись в церковной книге о том, что Джон вдовец, сохранилась, отчет об осмотре твоего тела и посмертное фото тоже есть, ну и полицейский отчет для полного набора, – Иван сидел, странно заламывая и выкручивая руки. – Как же хочется курить! – он обхватил голову руками, что, скорее всего, раскалывалась, как и у меня.

– Чем шантажируют и кто? – вмиг я забыла о папиросах.

– Петр – тот самый, на чье место меня тогда взяли. Он теперь глава местных большевиков. Хочет очистить русскую землю от бесов иноземных. Доказать ты ему ничего не сможешь, все карты у него на руках. Просит уехать, а не то на костер пойдем вместе. Ты как ведьма, а я как твой любовник.

– Что за дикость? На костре давно никого не сжигают.

– Это фигура речи, ма шер. Пуля в голову тебя устроит? Или камнями и розгами забить? Тут рядом община староверов. Они сочтут за грех, если отпустят тебя живой.

– Ты предлагаешь прогнуться перед Петром? Перед этим безумцем?! – меня впервые за долгое время захватила ненависть. Вспомнив ужимки Петра, его несносный французский и радение за рабочих, мне захотелось раздавить его подобно муравью, а потом растереть по мостовой, чтобы не осталось даже мокрого места. – Он блефует. Не верю ни одному слову. Просто хочет отомстить, видя чужое счастье.

– Отомстить, конечно, хочет. Только теперь на его стороне власть и сила. Я бы перечить не стал. Ведь хочется еще пожить, полежать в постели с бокалом «Вдовы Клико» и папироской. С тобой полежать. Но… – вдруг он осекся. Будто что-то хотел еще сказать, и не решился. Тут же отвел взгляд, поднялся со стула. Из кармана выудил несколько сложенных и помятых ассигнаций, бросил их на стол. – Волшебный табак купишь на рынке. Я пойду. – Меня оставляли много раз, так что еще одну попытку узнать не составило труда. Им всем так тяжело смотреть в глаза, невыносимо сложно сказать: «Извини, мы больше не увидимся», или «Мы больше не пара», или… Гораздо проще поджать хвост, отвести взгляд и молча удалиться. Ведь все ясно без слов, так к чему эти страдания, зачем смотреть в глаза и что-то объяснять? Когда нету ссор, размолвок и измен, то причины расставаний обычно деньги или нажим родственников, которые не одобряют союза. Кто бы мог подумать, что злым родственником вдруг станет Петр.

Я усмехнулась.

– Надолго уходишь?

– Как получится, – не обернувшись, ответил он.

Тот день я провела дома. На календаре была осень 1917 года.

Что-то происходило в нашей глубинке, но что конкретно, понять было сложно. Не общаясь со знающими людьми, я все новости узнавала из третьих уст на рынке.

Салоны к тому времени позакрывались, а их гостеприимные хозяева уехали. В такой суматохе разве будет дело до какой-то ведьмы? Кружок спиритизма и тот закрылся.

А что Петр? О нем теперь знала любая дворняга. Его революционный настрой, что был виден еще в бытность секретарем Джона, вылился в самую настоящую борьбу. Причем не с помощью законов, стачек или других гуманных методов. Обладая неоспоримым ораторским талантом, он легко собирал толпу, а в конце каждой речи поднимал руку вверх и палил насколько раз в воздух из пистолета, что приводило всех в ликование. Так мне рассказывали, сама Петра на тот момент я не видела.

Опять же, по слухам, Иван уехал. Его имение пустовало уже несколько дней, да девицы его, которых, конечно, было не мало, плакали горючими слезами. И только я не подавала виду, что мне жаль. А внутри скребли кошки. Бросил и ему даже все равно, что со мной будет. Убьют староверы или Петр, какая разница. А была ли любовь? Или только наслаждение? Я сжала ассигнации в кулак, и несколько скупых слез капнули на руку.

Купила еще папирос на рынке. Продержусь какое-то время.

Однажды все закончилось. Так же неожиданно, как началось. Приходили вооруженные люди, спрашивали Ивана, странно, что не меня, но увидев всю картину, смеялись, плевали и уходили. Сам Иван, конечно, не возвращался. Липкое предчувствие чего-то страшного закралось в самую глубину души, сковывая легкие, старавшиеся вдохнуть воздух, пропитанный гарью и предвестием надвигающейся беды. Большая полная женщина, продающая на рынке мясо, сказала, что ее сын примкнул к большевикам и они хотят конфисковать дом предводителя дворянства по указу новой бесовской власти.

«Так вот почему Иван уехал – побоялся конфискации! – пролетело в голове. – Может, он сбежал и не от шантажа…»

– Глядь, люди-то с ума посходили. Как царь отрекся, так анархия. Они-то ж все «белую фею» нюхають, что взять-то с них, грешных? – женщина тяжело вздохнула и, в бессилии что-либо изменить, завернула кусок мяса.

– А что такое «белая фея»?

– Порошок такой. Сыплють на ноготь и вдыхають, а потом ружжо хватають и бегуть. Происки дьявола это все. Отвернулся от нас Господь за грехи наши. Только– то непонятно, кто ж так за всех-то нагрешил? Мы живем, у нас-то все хорошо, все-то по закону Божьему, и тут такое… Не могу понять, отчего так? Ты-то понимаешь?

– Вообще не понимаю, – я взяла завернутое мясо и положила в корзинку. Уходила я тогда с рынка с чувством горечи, опустошения и того самого бессилия, что, кажется, сковало всех, кто мог бы помешать происходившей вакханалии. Неподвластные разуму людские потоки бурлили по улицам нашего захолустья. Мы ведь даже не Москва, а что творилось там, страшно было представить.

Ткацкая фабрика перешла под самоуправление рабочих, иностранные владельцы «отказались» от актива. Теперь всем заправлял Петр. А я почему-то беспокоилась за Ивана. Не стоил он моих переживаний, но, кажется, за столько лет, что мы были вместе, я к нему привязалась…

Несмотря ни на что, я продолжала спать наяву. Жар огня, что готов был смести весь наш уездный городок, убаюкивал меня. Я будто грелась у костра на заснеженной опушке – кругом холод, и голые ветки торчали штыками от «трехлинеек», а у меня тепло, мягко и уютно. Сны того периода отличались особенной яркостью и запомнились более отчетливо, чем повозки без лошадей. В одном из снов я стояла у большой белой простыни, висевшей на стене. На мне была надета узкая, короткая юбка, туфли на высоких каблуках и белая блуза с коротким рукавом. Простыня меняла свой цвет, я что-то рассказывала и поглядывала на какие-то цифры, появляющиеся на простыне. Потом раздались аплодисменты, и ослепительная улыбка озарила мое лицо. Вот совершенно незнакомые люди обступили со всех сторон, что-то спрашивали, кивали. Все очень странно одеты, особенно женщины. Но что поразило меня в том сне, так это реакция мужчин, как будто вульгарность, с которой женщины выставили свои тела, была нормой. Далеко в толпе промелькнуло лицо Ивана. Я резко проснулась, обнаружив себя в маленькой холодной комнате. За окном шел снег. Часы показывали половину первого дня, но какого дня, какого года?

Осознание полной потерянности в пространстве, что впервые со мной произошло за более чем четыреста лет жизни, напугало. Осталось всего две папиросы, а ведь скоро мне опять захочется курить. Денег было совсем чуть-чуть.

Промерзший насквозь дом говорил о том, что спала я довольно долго. Еды не было, кусок мяса, купленный на рынке еще до снега, провонял всю кухню. Сосало под ложечкой. Привычная одежда оказалась велика. Из зеркала на меня смотрело худое, болезненное лицо – синяки под глазами, впалые щеки, ссохшиеся губы в трещинках…

Жадно выпив остатки воды и кое-как нацепив зимнее пальто, я вышла на улицу. Первое, что бросилось в глаза – красный флаг, висевший на углу соседского дома. Со стороны фабрики слышались крики. Я поспешила туда, сама не зная, чего ожидая и чего желая. Предчувствие чего-то страшного не оставляло.

«Только бы узнать, что Иван жив!»

Я перешла на бег.

У фабрики толпился народ, внутрь пускали только рабочих и по пропускам. Завидев меня, один из юных большевиков, облаченный почему-то в царскую военную шинель, но с красной повязкой на рукаве, замахал руками:

– Бабам тут не место! Иди отсюда!

Меня словно пронзило ножом в сердце! Сразу вспомнился монастырь и возвращение из скита. Жизнь издевалась, злобно хохоча. Гадкая мерзкая жизнь расставила капкан, куда я угодила практически вслепую. Голова жутко гудела, страшно хотелось курить. По всем законам жанра внутри фабрики должны были отпевать павших бойцов революции, славных пролетариев, павших в битве за конфискацию усадеб… Ноги слегка задрожали, но я не остановилась.

– Ты глухая? Тут идет набор в Красную гвардию, сюда нельзя!

– Я жена большевика, мне можно! Где тут главный? Его Петром звать.

Молодчик слегка охладил пыл. Стал серьезным и слегка смущенным.

– А вы чьей женой будете? – неожиданно для пролетария перейдя на вы, спросил он с почтением в голосе и тревогой во взгляде, увидев мое почти мумифицированное лицо.

Я рассказала в двух словах про Ивана, но молодчик ничего о нем не знал и ушел внутрь за разъяснениями. Мороз пощипывал щеки и кончики пальцев. Казалось, на запись в гвардию пришло все мужское население городишки и близлежащих деревень. Людской поток не иссякал. Фабрика, которую мы с Джоном когда-то открывали, превратилась в местный оплот большевизма, а теперь и Красной гвардии. Кто бы мог подумать тогда, в 1910 году, какая судьба ждет это с виду обычное здание. Философия невмешательства странным образом сыграла со мной злую шутку. Что-то я сделала не так, где-то оступилась. Виновата ли я в том, что происходило тогда у меня на глазах? Ответа не было, хотя чувство вины норовило срастись с моим сознанием.

Присев на корточки от навалившейся усталости, я поражалась самой себе, откуда берутся силы трезво мыслить и рассуждать. Впрочем, вряд ли сумбур, что роился в голове, можно назвать трезвыми мыслями. Но все же чувство, от которого я так страстно пыталась избавиться, выкуривая одну папиросу за другой, настигло, пройдя сквозь все клубы дыма – я была лишней и чужой на этом празднике жизни, я не понимала, что происходит, и не хотела вникать в новые веяния революционной реальности. А что до дел сердечных, то каждый, кто соприкасался со мной, оставался у разбитого корыта. Никого я не сделала счастливой, никому не дала радости, даже Ивану, раз он так быстро ушел.

Кто-то потряс меня за плечо и отшатнулся от быстрого взгляда обезумевших глаз.

– Где Иван? – резко бросила я. Красногвардеец как вкопанный стоял рядом. Ему не было и восемнадцати, наверно. Едва пробивающаяся борода, торчала редкими волосиками на лице. Шинель с чужого плеча была изрядно велика и неуклюже болталась на нем, как на пугале.

– Не знаю. Петр ждет вас, – его слова немного успокоили меня, и мы прошли в здание.

Вопреки ожиданиям, там было совсем не как в монастыре. Гул людских голосов заглушал шаги. Внутри явно теплее, чем снаружи. Очередь желающих стать новобранцами растянулась до окон с противоположной стороны фабрики, где за пятью столами сидели измученные бойцы Красной гвардии, записывавшие добровольцев. Глаза стоящих в очереди горели нездоровым блеском воодушевления и предвосхищения чего-то прекрасного и великого. Бородатые мужики переговаривались друг с другом, косо поглядывая на меня и мое совсем не пролетарское пальто. Табачный дым, запах алкоголя, псины, грязи и чего-то еще забивался в нос, заставив меня громко чихнуть. Никто не сказал: «Будьте здоровы», все на секунду посмотрели в мою сторону и почти сразу же отвернулись, вернувшись к грезам о грядущих подвигах, которые непременно сделают жизнь прекрасней. Я смотрела на эти лица и думала о том, какой должна быть идея, чтобы захватить людской разум вот так в одночасье. Однако эти мысли быстро исчезли, как только я завидела в тени одного из станков Петра, облокотившегося о стену и зорко наблюдающего за происходящим. Парень, приведший меня в здание, поравнялся с первым человеком в очереди и, взглядом указав на Петра, сообщил, что дальше не пойдет. Петр, завидев меня, улыбнулся, раскинув руки, приглашая то ли к беседе, то ли к объятиям. На нем была потертая тройка с красной повязкой на рукаве. Начищенные до блеска сапоги сияли еще издали, дымок папиросы медленно вился над головой. Я быстро проскочила к нему. Чьи-то громкие голоса пытались меня было остановить, но заглохли, как только поняли, что я миновала вожделенные всеми столы.

Петр не сделал и шагу мне навстречу, не подыскал стул, чтобы дама села, как всегда делал, работая секретарем Джона. Ничто теперь не выдавало в нем того старого Петра, предлагавшего позаботиться о благе для рабочих.

– Какими судьбами, товарищ Кэмпбелл? А я про вас, кстати, думал давеча, – начал он, надменно щурясь. Говорил он по-русски, даже не намекая на то, что способен изъясняться на французском.

– Где Иван? – я начала с места в карьер.

– Отчего вы так грубы, товарищ Кэмпбелл? Я вот хочу про вас в газете написать, а вы мне про Ивана какого– то, – Петр насмешливо усмехнулся.

– Как его найти? – помню, как я повысила голос и почувствовала на спине взгляды чужих глаз. – Я повторяю, где Иван? Или вы желаете поиздеваться?

– Нет, я не из тех, кто издевается над женщинами, я серьезен, как никогда. – Я не понимала, что выражал его голос – то ли издевку, то ли правдивость. Я настолько была истощена и безразлична к внешним проявлениям реальности, что это не имело значения. Петр продолжал: – Оглянитесь вокруг – вы находитесь в первой в мире цивилизованной стране, где победил рабочий класс и скоро воцарится свобода от всех предрассудков и ложных моральных устоев. Все, чем жила Россия, не наше, оно чужое, привезенное такими, как ваш Джон. Здесь и сейчас творится история человечества, вы это осознаете? Вы – соучастница великого перелома. Отчасти вы же в нем и виноваты. Благодаря вам, действию вашего бывшего мужа, благодаря таким, как Соболев, губернатор и прочие надменные и эгоистичные особы, мы получили голодное, злое и требующее возмездия общество. Посмотрите на эти лица, – он указал рукой в сторону очереди, – как думаете, что им нужно? Всего ничего – пара пуль, чтобы всадить в лоб доморощенной буржуазии, наглому офицерству и всем приспешникам монархии. Мы освободимся не только от ненужного пласта людей, мы перестроим сознание тех, кто остался. У нас не будет армии, потому что каждый рабочий и крестьянин в состоянии стать воином, когда отечество в опасности. У нас не будет браков – каждая женщина будет общей, каждый ребенок общим. Однажды мы пройдем голыми маршем по Красной площади, потому что у нас нет ограничений – мы свободные люди свободной страны!.. А теперь взгляните на себя. Вы первая среди всей округи, может и не первая, но та, кто ярче всех преподал нам урок нравственной свободы и равенства в отношениях между мужчиной и женщиной. Я рассказываю про ваши отношения с Иваном и весьма необычное расставание с Джоном – каждый большевик восхищается вами. Вы растоптали семью и брак в буржуазном понимании этих терминов, наплевали на все моральные устои, разлагающие общество. Ни религия, ни смерть, ни всеобщее порицание не сломили жажду свободы и смогли разорвать вековые оковы брачного союза. Вот почему я хочу написать про вас в газете. Вы – олицетворение женщины нового типа, та, с кого все будут брать пример. Я спросил у Ивана, как ему удалось завоевать иностранную аристократку, а он рассказал душещипательную историю о просьбе об одной ночи и о последующей инсценировке смерти. Невероятно! А теперь посмотрите назад, в эту толпу! Вы можете подойти к любому и сказать, что я твоя на одну ночь, а следующую хочу провести вот с тобой, – и они все ваши! Теперь не нужно инсценировать смерть. Зачем вам Иван, товарищ Кэмпбелл, когда у ваших ног тысячи мужчин, жаждущих всего одной ночи?! – Помню, в этот миг глаза Петра ярко сверкали, он сильно разволновался, словно читал речь перед огромной толпой. Сколько страсти было в его словах, сколько безумия! Но он был со мной правдив, как никто и никогда прежде.

– Вы сошли с ума, – прошептала я. Петр усмехнулся.

– Ну, так что? Все еще плачете по Ивану? А ведь он такой же большевик, как и я. У него много женщин помимо вас. Вовсе не потому, что он красавчик, а потому, что полностью перестроил свое сознание. Представляете, человек с дворянским титулом, вступил в Красную гвардию и теперь где-то на улицах Москвы убивает поганых «кадетов» или как их там. Вы тоже встали на путь истинный, и его стоит продолжить. Статья про вас на первой полосе! Заголовок вроде «Вчера враг, сегодня лицо новой России». Звучит, а?!

– Где в Москве найти Ивана? Петр, я говорю серьезно, и с вашей идеологией я не имею ничего общего, более того, я против написания про меня любых статей. Все, что мне нужно – это найти Ивана.

– Хм, деньги тоже не нужны?

– Тоже.

– Лжете. Именно они вам нужны, а не Иван. Ладно, ладно, успокойтесь, – он пошел на попятную, едва я подняла руку. Скорее всего, при соратниках Петр совсем не хотел быть битым женщиной. – Я не могу сказать вам, где Иван, по его просьбе. Это чистая правда. Он просил позаботиться о вас. Вот, забочусь как могу – показываю других мужиков, – он отвернулся.

– Я сама о себе позабочусь, спасибо. Иван сказал что-нибудь еще?

– Да, сказал, что не может жить так дальше и уезжает. Я не знаю, какой смысл он вкладывал в эти слова. Куда бы он ни поехал, любой путь лежит через Москву. Удерживать вас я не стану, но не думаю, что стоит ехать в никуда. Еще вопросы?

– Как добраться до Москвы? – это был мой последний вопрос. Получив исчерпывающий ответ, я вышла из здания фабрики. Тяжелое свинцовое небо слегка касалось колокольни, снег валил густыми хлопьями. Парнишка, проведший меня внутрь, переминался с ноги на ногу и крикнул: «До свидания!» Вряд ли я увижу его вновь, но по привычке ответила тем же. В голове не было мыслей. Мужские фигуры сновали туда-сюда, занимали очередь. Я шла в полузабытьи, превозмогая желание закурить.

Остаток дня я проплакала, вспоминая навсегда ушедшие дни, среди которых были дни, проведенные с Иваном. Он выдумал шантаж, чтобы оправдать передо мной свой отъезд – зачем? Почему?

Как часто это бывает, после слез наступил период раздумья. В отличие от жизней других людей, моя жизнь текла в замедленном темпе. Чтобы стать превосходной танцовщицей, у меня ушло около ста лет периодических занятий, учитывая отсутствие природного таланта, тогда как все смертные, чтобы достигнуть такого же результата, тратили гораздо меньше времени, по понятным причинам. У них просто не было возможности растягивать удовольствия и страдания так долго. Получалось, что мое взросление затянулось на сотни лет…

«Сколько же мне обычных лет? На каком уровне развития я нахожусь, если в четыреста с лишним земных лет меня угораздило стать наркоманкой?»

Тогда я себя ощутила ничтожеством. Казалось, я навсегда застряла в сознании женщины моложе тридцати. Возможно, именно поэтому меня до сих пор тянуло к мужчинам, а вся житейская мудрость, которой я так любила похвастаться перед собой, глядя в зеркало, была не чем иным, как юношеской самоуверенностью в собственной зрелости. Однако опыт есть опыт. Он подсказывал, что не стоит долго предаваться пустым раздумьям – реальная жизнь снаружи, а не внутри.

Этап жизни в подмосковном городке закончился – время было ехать в Москву. Чтобы избавиться от зависимости, пришлось умереть и воскреснуть. На этот раз мое исчезновение никого не взволновало, и все прошло гладко. Когда с зависимостью было покончено, я собрала вещи, написала письмо хозяину дачи, наняла извозчика, и мы отправились в Москву. Всю дорогу я размышляла о своем будущем. Смысл жизни выскальзывал из рук, словно поводья коляски Судьбы, и теперь лошадь несла меня в чистое поле, прямо в сердце метели. Закрыв глаза, я на минуту представила, что будет, если вновь встречу Ивана. Скорее всего, ничего. Он скажет то же, что говорил много раз. Я соглашусь и решу, что лучшим из всех моих поступков будет оставить его в покое. А что случится, если однажды я встречу такого же человека, как и я? Бессмертного и одинокого, истинно мудрого и глупого одновременно, но вместе с тем жаждущего жить и созидать что-то на благо других. Жаждала ли я того же или опять притворялась, надуманно ища смысл своего жалкого существования? Я не знала и не хотела знать.

* * *

Отвлекшись от воспоминаний, я обнаружила себя на выходе из зоны таможенного контроля. Толпу прибывших встречали люди с именными табличками, таксисты, просто знакомые. Меня никто не встречал. Доверившись первому попавшемуся таксисту, я отдала ему чемоданы и налегке проследовала за ним на стоянку. Как и почти сто лет назад, местный «извозчик» знал все обо всем и с радостью готов был поддержать беседу. Он жаловался на толпы понаехавших, на огромные пробки, на то, что еще несколько лет назад жизнь была легче. Предложил довезти до ближайшей станции метро в случае большого скопления машин. Я согласилась, несмотря на усталость. Говорят, что московское метро самое красивое в мире, так почему бы не посмотреть на красоту, ведь эти дни могли быть последними в моей долгой необычной жизни…

Вереница скользящих мимо машин вновь унесла меня в прошлое. Почти сто лет назад извозчик тоже спросил, не хочу ли я выйти на окраине Москвы, правда по совсем иной причине. Тогда на улицах шли бои – где конкретно и насколько сильные, извозчик не знал, но ехать дальше окраин отказался. По дороге нас несколько раз останавливали – проверяли, есть ли оружие. Странное ощущение полной беззащитности и беспомощности захватило меня. Извозчик спрашивал, за кого я – за большевиков или против них, – уверяя, что беспартийный и придерживается взглядов нейтральных, а посему ничего мне не сделает. Я смотрела на него почти пустыми глазами, но охотно согласилась выйти на окраине. Про Ивана Лопухина мой извозчик слышал, но толком ничего не знал. Поиски приходилось начинать с чистого листа. Я решила найти Ивана во что бы то ни стало. По крайней мере смерть мне не грозила.

То, чем ныне занимался Иван, было выше моего понимания. Открытость в отношениях, которую он так легко принял с моей подачи, являлась только первым шагом к жизни вне границ чего-либо. Видения, приходившие в наркотическом забытьи, сделали его не просто мечтателем, а человеком, стремящимся воплотить мечты в реальность.

Я нашла Ивана Лопухина довольно быстро. Его статус оказался не совсем понятным – то ли он большевик, то ли нет, но обе стороны конфликта с ним сдружились, что было неудивительно, учитывая его природное обаяние. Иван больше не курил папирос. Как он избавился от зависимости, для меня все еще загадка, хотя шутливое объяснение про заговор молитвами среди атеистов-большевиков пользовалось популярностью. Он не убивался по поводу судьбы полудворянина-полукрестьянина, а жил полной жизнью. Говоря современным языком, теперь Иван пытался организовать туры в Европу без обратного билета, помогая желающим покинуть и навсегда забыть родину. В его планы входило заработать таким образом денег и уехать самому. Большевикам он говорил, что помогает стране избавиться от ненужных граждан, а оппозиционному лагерю предлагал скрыться от большевиков за «недорого». И самое интересное, в его словах не было лжи – каждый слышал свою правду, и все были довольны. Организационные и управленческие навыки помогли Ивану создать работоспособное предприятие всего за несколько недель. Я появилась как раз во время первого большого наплыва клиентов, под видом той, кому срочно требовалась помощь.

– Не думал, что будешь меня искать. Отлично выглядишь! Молодец, что завязала с папиросами, – он улыбнулся. – Уехать – правильное решение. У тебя не будет проблем, ты ведь вроде иностранка. Билеты, сопровождающие, встречающие – разве оно тебе нужно? Ты же там как рыба в воде.

– Я хочу русский паспорт и с ним выехать. Поехали вместе, – моя просьба слегка его удивила. Предложение, вряд ли. Я знала, что получу отказ, который обострит несбыточное желание стать смертной. Однако я жаждала остроты, ибо только она и придавала вкус жизни.

– Поговорю с ребятами – тебе сделают паспорт, и ты уедешь, став русской, – он никогда не задавал вопросов из любопытства и тогда не спросил, зачем мне это надо. – Насчет поехать вместе… Я осознал, что хочу быть свободным от семьи, обязательств, долгов, постоянной работы и всего остального… Когда я бросил курить, события стали видеться в ином свете. Мой отъезд и надуманный шантаж – это своего рода побег. Я не стал ни дворянином, ни крестьянином или рабочим, а сделался тем, кем всегда был – просто человеком, у которого есть мечты, желания и стремления. Любые ярлыки, навешиваемые на человека, ограничивают его, ставят в рамки общества, поэтому теперь, представляясь незнакомцам, мне доставляет удовольствие говорить, что я никто, потому что таким образом могу быть кем угодно. Я вправе распоряжаться жизнью как хочу, тем более что отец всегда мечтал видеть меня самостоятельным и независимым. Однажды я осознал, что, несмотря на несколько лет счастья в наркотическом бреду, я не чувствовал полноты жизни. Ты и другие женщины, к которым я наведывался время от времени, стали декорациями к пьесе, которую смотришь изо дня в день и знаешь наперед каждое слово. Я рискнул и уехал, чтобы изменить свою жизнь. Как видишь, все получилось, несмотря на бои в центре города. Тут весело, знаешь ли. Да и мой уход отрезвляюще на тебя подействовал – ты выглядишь как при первой нашей встрече. Поэтому не стоит возобновлять отношения. Ты красива, найдешь еще много Иванов. Жизнь со мной не для такой, как ты. Я сам по себе, что уже таит много опасностей, особенно в наше неспокойное время.

Это было мнение зрелого, уверенного в себе мужчины, которое либо принимаешь, либо нет, но уважаешь и считаешься с ним. Паспорт я получила уже в 1918 году. День, когда Иван выдал мне документы для выезда за рубеж по новому паспорту и координаты русской диаспоры в Берлине, стал последним, когда мы увиделись. Ни он, ни я не высказали бурных слов прощания. Иван и его сообщники работали профессионально: паспорт был настоящим – они просто заполнили пустой экземпляр, вписав туда выдуманное имя, и ставили украденные печати. Группы эмигрантов собирались быстро – выезд был назначен на следующий день после получения паспорта. Прощание, если так его можно назвать, прошло почти незаметно. Увы, отказ Ивана не спровоцировал обострение жажды стать смертной. Наоборот, я чувствовала, что пришел новый, совершенно иной этап жизни. Однако заполнить его было нечем. Засосало под ложечкой от ощущения надвигающейся пустоты и очередного периода одиночества, притворства и привыкания к новому имени. Все опять повторялось. Как я и предполагала – лучшая помощь Ивану – оставить его в покое. Человек, живущий сам по себе – не дворянин, не рабочий, не крестьянин, не военный – никто. На прощание я сказала, что буду ждать его в Берлине. Он ничего не ответил, только улыбнулся.

Примерно через полгода Ивана убили в рабочем кабинете за сопротивление новой власти, которая хотела прикрыть его деятельность и добилась своей цели. Печальная новость быстро распространилась среди диаспоры. Телеграмма указала название кладбища на случай, если кто-то решится приехать, чтобы почтить память. Ах, если бы я уговорила Ивана уехать сразу, если бы… Тогда я убедилась в том, что все мои мужчины страдают и умирают исключительно по моей вине. Я не спасла Ивана, разрушила жизнь Джону, а сколько их было еще раньше – не счесть. Клятва, данная в порыве горечи и самобичевания, не нарушена до сих пор: у меня больше не было серьезных отношений с мужчинами и никогда не будет.

И вновь я вернулась в реальность – Москву XXI века. Спускаясь в метро, я представила Ивана в образе хиппи – ему бы пошло, а в голове крутилось название кладбища.

Глава 4

Только выйдя из метро, я наконец смогла разглядеть город, в котором находилась. Была ли я в Москве? Да, смартфон точно определил местонахождение, вплоть до улицы и номеров домов, что стояли рядом. Это не сон. Угловатые здания советского классицизма, широкие улицы, много дорогих машин – первое, что бросилось в глаза.

Минут через пять я добралась до гостиницы, а еще через полчаса заселилась в номер.

В Москве я собиралась навестить могилу Ивана Лопухина, если она сохранилась, или просто побродить по кладбищу, где он захоронен… сходить на собеседования, выбрать себе квартиру, посмотреть на затмение и ждать превращения в смертную – вот лишь часть списка предстоящих дел, записанных в ежедневнике. Но это потом, а войдя в номер…

Я упала на мягкость кровати, белый потолок перед глазами…

От воспоминаний тяжело отделаться, иногда у меня получается, но сегодня не получилось. Хотя мысли, лезшие в голову, скорее можно назвать рассуждениями о несбывшихся мечтах и о сердце, которое когда-то было горячим и любящим, а теперь превратилось в камень… но нет, я все так же горяча, и температура тела опровергнет любое мое мимолетное суждение о своей холодности. Я усмехнулась…

Где-то внутри моего телефона стоял жучок, камера в ноутбуке всегда включена, а специальная программа следила за всеми действиями на экране. На моей карте было достаточно средств, и каждый раз, когда я ей пользовалась, люди в штатском, но с совсем не гражданскими обязанностями, получали сообщение о том, что я оплатила. Есть ли у меня личная жизнь?

А потом я вспомнила, как пыталась стать «обычной» после того, как решилась уйти из лаборатории. Хотела работать, но не находила достаточно мотивации, хотела веселиться, и тоже не имела ни сильного желания, ни внутренних ресурсов для хорошего настроения, ни смысла делать над собой усилия ради мимолетного забытья…

…И вдруг мне встретился Курт.

Тогда я была гражданкой США без определенного рода деятельности. Курт прожигал родительские деньги, относился с презрением к труду, хотя его отец был одним из руководителей огромной фармацевтической корпорации. С Куртом мы рассуждали о нигилизме, баловались легкими наркотиками, ездили на музыкальные фестивали, примкнули к хиппи. К тому времени, чтобы стать одним из них, не надо было протестовать против войны, правительства или чего-то еще. Достаточно распустить длинные волосы, вставить в них цветы, одеться попроще и спеть песню Джона Леннона «Imagine»…

Странное времяпровождение.

Однако Курт вдохнул в меня не только поверхностные атрибуты принадлежности к определенной группе людей, но и то, что можно было бы назвать «жизнью». Мы пропадали на непонятных тусовках, знакомились с другими хиппи, и жизнь мало-помалу перестала казаться мне чем-то однообразным и скучным.

Наученная горькой жизнью в Европе, охваченной «бурой чумой», бегством в Южную Америку, а потом переездом в США и жизнью в застенках лаборатории, я с крайней настороженностью относилась ко всем встречным, даже к Курту, который неожиданно подсел ко мне в одной из закусочных.

На тот момент я не ждала ничего хорошего от людей. Я почти разуверилась в своей способности общаться и получать если не радость, то удовлетворение от беседы. А посему старалась избегать не только большого скопления людей, но и случайных разговоров с незнакомцами. В каждом мне виделся человек спецслужб, в каждом я подозревала тайное желание залезть мне в душу, разгадать истинную природу моей уникальности. После пары фраз, которыми я обменивалась в магазине, киоске или закусочной, мне хотелось спрятаться как можно глубже внутрь себя – ведь больше негде, – чтобы никто и никогда не нашел даже напоминания о моем пребывании на земле.

Так продолжалось довольно долго. Наверняка мне нужен был психотерапевт, только денег на него не было. То, что утяжеляло карман, являлось подачкой от тех самых людей в штатском, а ее хватало только на удовлетворение самых минимальных потребностей.

Пребывая в таком состоянии, я, конечно, не заметила, что один парень пристально за мной наблюдал. Мысль, что я могла нравиться мужчинам и что привлекать внимание можно просто сидя у окна закусочной, ковыряясь вилкой в сомнительного вида еде, была напрочь вытеснена пустотой и страхом.

Курт молча сел напротив, и я помню, что не замечала его какое-то время, но даже заметив, боялась себя проявить. Он тоже робел – как потом рассказал. Он совсем растерялся, ведь был уверен, что я посмотрю на него, как только он подсядет. А когда этого не случилось, не знал, что сказать. Поначалу он решил, что я убита каким-то личным горем, и подумывал уже уйти, но вспомнил, что он же Курт, черт возьми, и еще ни разу не пасовал ни перед одной женщиной.

– Вижу, тебе тяжело, – тихо сказал он, – не думаю, что смогу помочь, но… Тут неподалеку завтра будет музыкальный фестиваль. Если хочешь отвлечься, приглашаю. Есть лишний билет. Я тебя познакомлю со своими друзьями. Ни ночевок, ничего такого. Только музыка и пять хиппи. Будешь шестой? Вечером каждый идет к себе домой, обещаю.

Даже не знаю, что заставило меня вылезти из своей раковины. Возможно, то, что он сказал больше пары обыденных фраз, в которых я не услышала подвоха. «Неужели он честен в своих намерениях?» – подумала я тогда и взглянула на говорившего. Он покорно ждал моей реакции, настороженно поглядывая на меня исподлобья. Было в его позе что-то от недоверчивого нахохлившегося воробья, немного настороженного и будто испуганного. А я хотела заплакать. Его простая фраза «тебе тяжело» била в яблочко, и сдержать слезы стоило неимоверных усилий. Я проглотила накатывающиеся рыдания, и они комом застряли в горле. Все что я смогла тогда сказать, было:

– Согласна.

Так начался мой путь в «обычную» жизнь. Я познакомилась с культурой поздних хиппи, а попросту бездельников, проедавших родительские деньги. По крайней мере те хиппи, которых я узнала, были именно такими.

Не могу сказать, что сразу, но я влилась в маленькое сообщество любителей цветов в волосах. Согласно моей легенде, родители погибли в автокатастрофе, и я неожиданно оказалась предоставлена сама себе. Дальние родственники помогали деньгами, но сами были почти на мели, сестер и братьев у меня не было. Все что осталось – каморка над магазином, которую я снимала благодаря помощи «тетушки». Из родительского дома пришлось съехать.

Новые знакомые не знали, как выразить соболезнования наиболее корректно, и просто решили мне не досаждать, дав время самой во всем разобраться. Курт на правах попечителя просто гладил меня, обнимал и совсем не предпринимал попыток близости, за что я ему крайне благодарна и по сей день.

Однако так не могло продолжаться вечно. Ведь моя сексуальная энергия никуда не исчезла, а только заснула на время. Освоившись в новом «обществе», я поняла, что ребята практиковали свободные и смелые отношения, что как раз было на руку. Мое обещание больше никогда не заниматься плотской любовью жило, и нарушать его я не была намерена. К тому же за время, проведенное вдали от России, мой последний возлюбленный, Иван Лопухин, все сильнее и сильнее превращался в моего идола. Когда-то я поклонялась Богу и верила в Христа, теперь веры хватало только на стремление быть свободной, несмотря ни на что. Пример Ивана произвел на меня слишком сильное впечатление. Единственное, в чем я могла повторить его подвиг, – стать свободной, как он.

Воспоминания о тех временах приходили ко мне яркими мазками. Самые красивые восходы, закаты и самые черные ночи, освещенные всполохами костров, звуками гитар и барабанов. Как-то мне подумалось, что я очутилась в диком первобытном обществе, развлекающем себя плясками вокруг огня, оргиями, воспеванием природы и простым, ничего не требующим существованием, что было невозможно среди людей в городах.

Мы просыпались, шли вдоль дороги или ехали на попутке, а потом спали в палатках под звездами, правда в специальных местах для кемпинга, что немного снижало уровень романтизма для некоторых из нашей шестерки. Меня же все устраивало – я получала новый, ни с чем не сравнимый опыт, который я, было время, отчаялась получить. Ложились в палатку мы по трое и занимались отнюдь не игрой в шахматы. Даже для меня, видавшей на своем веку разные варианты отношений, эти поначалу казались слишком смелыми, но меня уговорили попробовать, и… я втянулась.

Помню, однажды мы на спор играли в дартс на стоянке трейлеров. Проигравший должен был просить милостыню в ближайшем городе и на собранные деньги всех угостить выпивкой. Идти пришлось мне. Вспомнив свои прошлые похождения, я твердой походкой направилась вовсе не к церкви, а к студенческому городку, где, как я думала, накидают в шляпу больше. Оделась как подобает бедным хиппи, а на картонке написала «Мне 18, родители погибли в аварии, дом забрал банк. Помогите».

Сочувствующие студенты смотрели на меня иногда даже с завистью, ведь я была свободна. Кто-то кидал монеты, а кто-то, чтобы загладить свою вину за вид приличного обеспеченного гражданина с живыми родителями, бросал хрустящие купюры. Так я собрала приличную сумму, чем сорвала овации и всеобщее уважение в группе.

Еще одно яркое воспоминание того времени было связано с увлечением восточными практиками. До встречи с культурой хиппи я знала о существовании медитаций, но ожидала их увидеть скорее в Индии, чем там, среди белой молодежи. Однако я ошиблась, чуть ли не в первый раз за последние много лет. На слетах хиппи курили травку или заправлялись кислотой, а потом выходили на связь с космосом. Большинство все же не употребляли наркотики, а специально уходили в себя, надеясь открыть новые миры во вселенной мозга или где-то еще. Больше всего меня удивили первобытные танцы вокруг костра, будто мы переносились на машине времени в далекие времена, куда-нибудь в Африку или Амазонию. Люди впадали в транс и тряслись под ритмичные стуки барабанов, что чем-то мне напомнило свадьбу с Джоном, только там выли волынки и все были немного пьяные. Здесь же люди словно включали внутренний приемник, ловили какую-то волну и полностью отключались от реальности.

Но больше всего меня поразили медитирующие. За свою долгую жизнь я пробовала медитировать, но толком никогда не посвящала себя этому, полагая, что все тайны мира давно уже мной открыты, а спокойствие и умиротворение можно найти, не прибегая к таким методам. Тем не менее маниакальная настойчивость, с которой мои случайные друзья уходили в транс, завораживала, и действо казалось достойно повторения. Наркотики на тот момент меня не интересовали, и порой, устроившись поудобней на траве, где-нибудь в лесу, я погружалась в себя.

Вместе со мной этим занималась и другие. Мы садились друг от друга на некотором расстоянии, кто-то ставил будильник на полчаса, и мы исчезали. Хиппи практиковали групповые медитации, убеждая меня, что это действует сильнее, чем одиночные.

– Постоянная тренировка в группе, и наступит день, когда ты почувствуешь нечто, что сложно описать словами, – поучал меня Курт. – Практикуя медитацию самостоятельно, ты тоже добьешься результата, но на это уйдет больше времени. Нам повезло, что мы все вместе.

Прошло около полугода занятий, но я так ничего и не почувствовала, кроме полного исчезновения мыслей сразу после начала медитации. К тому времени образ жизни хиппи стал мне родным, как будто я нашла давно потерянный дом. Никто никому не завидовал, не обкрадывал, не ревновал, не лгал – все были друзьями. Это напомнило идеи, высказанные Петром, но то, что происходило со мной в Америке, сильно отличалось от опыта в России – здесь все построено было на любви, мире и дружбе, а не на какой-то борьбе и попытках доказать себе и миру свою исключительность.

Казалось, мы будем так жить вечно, не задерживаясь подолгу на одном месте, любя друг друга, тихо уходя внутрь себя и растворяясь в природе. Медитация сперва была просто новым опытом, а потом превратилась в неотъемлемую часть существования. Я забыла, почему этим занималась, будто жизнь немыслима без

тридцати минут молчания, созерцания и концентрации, а то и просто тишины, разливавшейся по телу, наполняя каждую клетку покоем. День ото дня утром и вечером мы практиковали медитацию. Рано или поздно что– то точно пришло бы ко мне.

Звуки природы стихли, уступив место звенящей тишине. Я сидела, облокотившись спиной о широкий ствол дерева. Руки и ноги расслаблены, дыхание ровное и глубокое, глаза закрыты. И тут я осознала, что не чувствую тела. Странное ощущение, переросшее в полет. Я летела, не чувствуя себя, но понимая, что существую. Осознанность была четкой и естественной. Летела где-то в темноте, среди мелькающих абстрактных образов, которые едва задерживались в памяти. В голове никаких мыслей, только наслаждение полетом из ниоткуда в никуда, усиливавшееся легким покачиванием, словно в каюте корабля. «Блаженство разума» – так я назвала те мгновения. Кто-то сильно затряс меня за плечо. Я летала целый час.

С тех пор моя жизнь изменилась. Друзья хиппи поздравили с первым видением. Во время рассказа о полете их глаза вопрошающе смотрели на меня, словно не верили. Курт тогда заметил:

– То, что ты рассказываешь, потрясающе. Никто из хиппи, которых я встречал раньше, не испытывал ничего подобного. Думаю, не стоит об этом распространяться. Если не все хиппи тебя понимают, то обычные люди не поймут тем более. Пусть это будет твоим секретом. У каждого из нас они есть.

Я так и поступила. Странно, что вообще начала рассказывать о полете, ведь на меня это так непохоже. Чувство одиночества среди близких по духу людей со временем нарастало, отчасти от того, что я не могла найти полного понимания с остальными, отчасти потому, что мысли о будущем появлялись настойчиво и постоянно. Конечно, я занималась самообманом. Ничто не длится вечно. Однажды настанет момент, когда хиппи перестанут существовать, а на их место придут другие неформалы. Но дело, как всегда, не в субкультуре как таковой, а в людях, стоящих за каждым абстрактным словом. Мои друзья медленно, но верно покидали уютный мирок.

Когда одна из девушек вдруг забеременела, оказалось, что Курт отец ребенка. Думаю, он принял верное решение – уйти из хиппи и где-то осесть, чтобы начать тихую семейную жизнь – естественное продолжение этой истории. Остальные следовали их примеру. Не каждый находил себе постоянную пару, но все уходили. Одна из тогдашних подруг призналась, что ей надоел неопределенный образ жизни и она хотела бы получить образование. Конечно, дух хиппи и моменты медитации останутся с ней навсегда, но надо уходить. Другая сказала, что ей жаль маму. Та проливала слезы в редкие моменты, когда дочь звонила, чтобы сказать: «Я жива, со мной все в порядке». Одна я готова была продолжать идти в никуда. Помнится, я плакала навзрыд, уткнувшись лицом в мягкий мох и вгрызаясь ногтями в землю от отчаяния и дикого чувства одиночества. Никто не звал меня с собой, у всех были семьи, заботы, усталость от неопределенности. А что было у меня? Только пустота. Пусть из всех хиппи я видела самые причудливые видения…

Мысль вернуться в лабораторию уже давно преследовала меня.

– Что случилось? Я могу чем-то помочь? – сквозь плач, больше походивший на вой, я едва расслышала мягкий мужской голос. Оглянувшись, увидела кудрявого паренька с отросшей щетиной, которую он, видимо, не сбривал из-за прыщей, покрывших лицо.

– Это пройдет, все нормально, – ответила я, хлюпая носом.

– Не заметно. Я тут новенький, вот думаю, остаться с вами или нет. Концерт был классный, да? Какие планы на вечер?

Так я познакомилась со Стивом, который был далек от медитаций, философии хиппи и вообще какой-либо философии. Он пришел, чтобы хорошо провести время и найти девушку. Утешить красивую, рыдающую особу – разве можно найти лучший предлог для знакомства? Потом я поняла, что храбрость Стиву добавляли наркотики, но он был отчаянно мил со мной, и будучи круглой дурой, а может, безнадежным романтиком, я упала в его хрупкие объятия.

Хиппи – бездельники, лишние люди и неудачники, решившие, будто они лучше всех, потому что выступали против войны и считали себя истинно свободными. Однако даже свобода приелась, марши за мир прекратились, а вчерашние герои новостей располнели, попивая пиво на своих верандах, и с грустью вспоминали молодость…

Помню, общаясь со Стивом, я возненавидела хиппи. У Стива все было предельно просто. Его мир состоял из «предков», что зажимали «бабло», и девчонок, на которых это «бабло» тратилось. Еще присутствовали наркотики для поднятия настроения и ненавистная учеба, шедшая раздражающим фоном его размеренной жизни. Стив не понимал, зачем надо носить на голове цветы, путешествовать автостопом и спать в палатках.

– Ты правильно сделала, что ушла от хиппи, – объявил он как-то раз, будучи трезвым. – С ними никакой жизни. Ну вот, ты медитировала, и что с того? Тебе медитация принесла хоть немного денег? Все эти фестивали – рассадник наркотиков. Именно ради них столько народу и приезжает, даже я приехал. Зачем придумывать себе философию? Честно, я не понимаю. Хиппи ставят себя выше остальных, и это отвратительно. Надменные и закрытые, вот какие они. А я простой парень – один из миллионов, и не хочу быть кем-то другим, с философией, высосанной из пальца.

Тогда я согласилась со Стивом. Ощущение в процессе медитаций было интересным, но не более того. Никто из моих друзей хиппи не пожелал поддерживать отношения после распада нашей маленькой ячейки, хотя ни ссор, ни обид не было. Возможно, дело было во мне. Я не смогла по-настоящему сойтись ни с кем из них, но я ведь просила только номер телефона и почтовый адрес для рождественских открыток, не переступая тонкую грань личного пространства.

Теперь мне кажется, что все они хотели забыть это время и меня, как часть периода несбывшихся надежд…

Заныла старая рана.

Меня отвергли, когда я шла к людям с открытым сердцем. Это было сродни подвигу после всех лишений и бегства, что породила война и лаборатория. На миг поверить в людей и получить вместо американских дежурных улыбок стену, за которой никого не найти – это ли не самое жестокое, что могло тогда со мной произойти? Легко сказать «сама виновата» и очень сложно найти силы, чтобы улыбаться и идти дальше в вечность.

Я снова в XXI веке. Размяв тело, я достала ноутбук, подключилась к беспроводной сети, и первое, что решила сделать, – отыскать на карте Лазаревское кладбище, где должен покоиться любимый Иван. Самая первая ссылка по запросу с названием кладбища вела на страницу «Википедии», посвященную этому грустному месту. Статья начиналась сразу с адреса кладбища и переходила к истории. Что ж, кладбище довольно старое, основано аж в 1758 году. Я пробежала глазами несколько строк и… остановилась. Чувство одиночества, которое всегда было со мной, сменилось опустошением и унижением.

Вмиг я стала маленьким ребенком, чей мир рассыпался, как карточный домик, когда отобрали единственную игрушку. Слезы удушающей горечи и озлобленности выступили на глазах. Губы затряслись в унисон с руками, дышать стало тяжело. Меня бросило в жар, частое биение сердца наполнило звуками комнату, и, не выдерживая нахлынувших чувств, я распахнула настежь окно, чтобы хоть немного снять напряжение.

«Нет, только не это… Изверги, мрази, нелюди», – первое, что пришло в голову от жуткого факта ликвидации кладбища.

Статья утверждала, что теперь на месте бывших могил находится детский парк и проезжая часть улицы Сущевский Вал. Это шутка? Разве можно превратить кладбище в детский парк? Я застыла, пытаясь осознать информацию. Получалось, что на костях Ивана и сотен, даже тысяч других людей дети мирно занимались спортом. Да тут и конюшня, и теннисные корты, игровые площадки, поля для мини-футбола, зимой прокладывают лыжную трассу. Меня передернуло.

– Ненавижу! – вырвалось из груди, но кого конкретно я ненавидела, сказать сложно. Грудь невольно защемило, я почувствовала, как повышается давление – сильно заболела голова.

Только что я потеряла одну из причин приезда в Москву. Простое желание навестить могилу любимого человека оказалось неосуществимым. Невероятно! Мне скоро исполнится пятьсот лет, но за эти годы ни одно заветное желание так и не осуществилось. Я казалась себе потерянной не только для общества, но в первую очередь для самой себя. Сердце, похожее на гигантскую черную дыру, не способно любить. Навестить могилу Ивана было не знаком вечной любви, а символом восхищения тем далеким и все же чужим мужчиной и напоминанием себе о человечности, теплившейся глубоко внутри. Не любила я Ивана, как не любила никого из моих мужчин, тем более первого мужа. А теперь все кончено.

Осталась лишь одна надежда – стать смертной после затмения. Встречи, которые были спланированы на завтра и последующие дни, я решила оставить из уважения к простым смертным людям, вроде Курта и Стива.

Люди такого типа зачастую причиняют боль окружающим, но не со зла, а из-за своей простецкой природы, что не дает им как следует подумать над поступками. Можно сказать, что по вине Стива я опять пристрастилась к наркотикам, а можно, что сама этого хотела, ибо была гораздо умнее.

Год впустую здесь, год впустую там, лет десять в забытьи, двадцать в состоянии анабиоза.

А сейчас мне просто надоел анабиоз, хотелось старых ощущений причастности к миру людей – прикосновения мужских губ, общения с ровесниками, с теми, кто выглядит на двадцать пять-тридцать лет, пустых разговоров и бородатых анекдотов, что так скрашивают существование. И хотелось помочь хоть кому-то, кто не умрет и не разрушит свою жизнь после расставания со мной.

Свежий воздух, глубокое дыхание, вода из-под крана – я слегка успокоилась.

Все в мире бренно, даже кладбища не вечны под луной. В конце концов, если бы их не уничтожали, людям было бы уже негде жить, особенно в странах с высокой плотностью населения…

План на завтра составлен.

Здравствуй, имитация жизни!

Чтобы выброшенной на берег рыбой воздух не ловить,

В реке единой Жизни научись без страха плыть.

Точка начала… Ворота конца…

Путь в тысячу ли начинается с шага неспроста.

Глядя в глаза мне, сказал однажды старый маг:

«Чтоб по воде пойти, тебе нужен один… всего один шаг!»

«Пилот». Один шаг

Часть 3

Один шаг

Глава 1

Сегодня, заглянув в глаза Юры, я узнал о еще одном его «действе»: он бросил беременную девушку. Дело было на первом курсе института. Он поступил с ней жестоко, будто это какая-то кукла.

Сколько раз я давал себе обещание не смотреть людям в глаза, но остановиться не было сил. Единственной, на кого сохранялся иммунитет, оказалась Софья. Она работала у нас уже месяц. Примерно столько же времени я работал гораздо усердней и осваивал новый язык программирования. Были и первые успехи, и я мог надеяться на хороший бонус ко дню рождения компании, который случится в эти выходные.

Неделю назад наш офис-менеджер, девица весьма раскованного поведения, объявила, что мы едем на все выходные в один из загородных отелей, где будем наслаждаться очередным «тимбилдингом» и алкогольными возлияниями. О последнем девица умолчала, но по взгляду ее маленьких маслянистых глазок и темному прошлому в лице частых пьянок, можно догадаться, что именно этого она и ждала. Нас решили поселить по двое в номере. Моим соседом стал, нет, не Юра, а еще один рядовой программист, Павел, с кем я до сих пор не обмолвился и парой слов. Не знаю, чем руководствовались люди, составлявшие пары. Видимо, решили всех насильно подружить, не думая о том, что чаще всего это заканчивается отнюдь не дружбой. Из услышанных на кухне разговоров я узнал, что на время корпоратива Софью поселят в номер с новенькой секретаршей, маленькой щуплой девочкой, студенткой второго курса. Сюрпризом для меня это не стало. Девочка была остра на язык и, как я раньше заметил, привлекла внимание Софьи, которая общалась с людьми очень странно и крайне непоследовательно. Только, казалось бы, человек стал ее другом, как она быстро теряла к нему интерес и с легкостью набивалась в «офисные» друзья к кому-то еще. Сердце билось в надежде, что однажды очередь дойдет и до меня.

А пока, находясь в вынужденном одиночестве, я тайно начал наблюдать. Софью невозможно было затмить на совещании, на обеде, в разговоре с глазу на глаз или по телефону. В рабочих вопросах она выглядела самой профессиональностью, настолько, что подчиненным приходилось несладко. Мало кто привык работать в столь интенсивном режиме, ведь при Марине отдел маркетинга больше отдыхал в пятницу вечером, чем работал все предыдущие дни. Теперь же рядовые маркетологи только и делали, что жаловались на новую начальницу, но как-то робко и даже с уважением. «Да, заставляет работать… Да, тяжело… Но это работа, мы понимаем». Странное отношение. Обычно начальников либо любят, либо ненавидят, а если уважают, то исключительно молча. Но теперь чуть ли не каждый сотрудник отдела счел нужным высказаться открыто со сдержанной поддержкой начальнице. Правда, один человек уволился из-за невыносимого графика работы, но это прошло совершенно незаметно и прибавило очков в копилку Софьи. Наблюдать за этой женщиной доставляло мне огромное удовольствие. Не стану скрывать – ее вид и образ, что я дорисовывал во влажных мечтах, создавали напряжение в некоторых частях тела…

Рабочий день делился на до и после встречи с ней, хоть она меня и не замечала. После того обмена короткими фразами на кухне, поговорить нам больше не удалось. Я терялся при одном ее появлении. Сидя не шелохнувшись, наблюдая за ней лишь боковым зрением, я не смел повернуться, даже сказать дежурное «здравствуйте». Юра с завистью провожал ее взглядом, должно быть думая о том, почему его жена старая кошелка, а не прекрасная Софья. Она была слишком хороша для всех мужчин, пялившихся ей вслед. Вероятно, поэтому Софье стали перемывать косточки.

– Да она же фригидная. Вся из себя красивая, деловая, но попробуй к ней подойди. Так себя ведут только фригидные или лесбиянки, – говорил кто-то.

– Не думаю. У нее наверняка кто-то есть, – отвечал другой голос.

– Нету у нее никого, иначе не сидела бы в офисе допоздна.

– Ждет принца на белом коне, идеального мужчину. Такие, слишком красивые, очень странные. Не удивлюсь, если она девственница. – Тут мнения порой сильно разнились.

Подслушивая эти разговоры, я понимал, что мои шансы заполучить Софью на ночь равны почти нулю. Я ведь не разбирался в женщинах. Моя чистая душа хоть и пала в грех вне брака, но не запачкалась им по уши, а теперь вряд ли опустится так же глубоко, как души тех, кто обсуждал сексуальную жизнь Софьи. Греховность окружающих сквозила из всех щелей, и порой приходилось затыкать уши.

Общаться с людьми хотелось все меньше и меньше. Что же такое происходило? Разве не знал я раньше, что на работе все любят сплетничать, что кухня – это рассадник слухов, а святых на земле можно найти разве что в отдаленных монастырях, да и то монахи скорее грехи замаливали, чем занимались богоугодной деятельностью. Но раньше, до обретения дара, такие вещи не были настолько очевидными. Я каждый день всматривался себе в глаза, в надежде найти хоть какое-то сходство со всеми, кто меня окружал, но тщетно. Если бы не Софья, я бы давно уволился. Только она оставалась связующим звеном между мной и миром сослуживцев.

Периоды отчаяния вскоре превратились в одну затянувшуюся депрессию. Мне было скучно от музыки, что когда-то радовала слух, скучны фильмы и шутки, над которыми когда-то смеялся, скучно даже смотреть людям в глаза. Меня теперь не удивляли их греховные падения, скорее это была данность и неизбежность. Вначале я поражался размаху духовной нищеты, теперь же она стала неотъемлемой частью существования, настолько, что встреть я святого, не поверил бы собственным глазам.

Наблюдение за Софьей оказалось своего рода ширмой, за которой можно было спрятать свои истинные намерения и дар. Не смотреть ей в глаза, а только боковым зрением знать, что она рядом, дышит и источает те самые флюиды, что сводят с ума. Вся жизнь сузилась до постоянной работы с периодическими отвлечениями на «А что там делает Софья?» Вечером, лежа в постели, я фантазировал на тему «Как Софья проводит вечер» и представлял ее обнаженной в одиночестве на широкой кровати с бокалом шампанского в руках. Глоток, и капля игристого вина сбежала вниз по губе, подбородку, шее и, наконец, застыла у маленького упругого соска. Я зажмурился, представляя себя, слизывающим эту каплю. Прочь греховные мысли!

За месяц, что я наблюдал и подслушивал за Софьей и коллегами, мне удалось составить ее портрет.

Софья крайне общительна. Однако всегда держит людей на расстоянии.

Умеет нравиться абсолютно каждому. У нее индивидуальный подход к любому.

За месяц работы она ничего толком не рассказала о своей семье, только общие фразы.

Крайне образованна и начитанна. Прекрасно знает историю, говорит на нескольких иностранных языках – точно на английском, французском и китайском. Имеет обширные познания о культуре битников и хиппи, восточной философии и техниках медитаций.

Любит молочный улун и капуччино.

Играет в шахматы, на гитаре, пианино и даже ситаре.

Пользуется одними и теми же духами.

Легко переключается от одного человека к другому. Многие могут сказать, что они с Софьей в теплых отношениях, а вот Софья вряд ли такое кому-то скажет.

Исключительно деловита. Но знает много анекдотов, особенно иностранных.

Одним словом – она крайне интересный собеседник, человек, который к себе притягивает просто своим появлением.

Скрытна, грешна, вероятно больше остальных.

Слишком много работает.

У нее есть тайна. Страшная.

Сегодня вечером я дописал тринадцатый пункт. Пункты 11 и 13 основывались на моих предположениях. Что-то было в ней отрешенное от мира, что-то пугающее и притягательное. Будучи такой совершенной снаружи и обладающей такими познаниями в крайне разных сферах, Софья казалась мне не кем иным, как падшим ангелом, пытающимся скрыть изо всех сил свою истинную природу.

Завтра уже пятница, а значит, что ближайшие выходные пройдут в кругу «дорогих коллег», среди которых будет и Софья.

Немного поразмыслив, я дописал еще один пункт.

Мы с ней похожи.

Глава 2

Пятница началась с того, что все стали обсуждать, кто с кем поселится в отеле. Учитывая, что у многих есть автомобили, руководство решило не утруждаться заказом автобуса, что было вполне логично. Мой сосед по номеру Павел тоже проявил себя, зная, что я за рулем. Это был первый наш разговор за все время работы бок о бок. Еще до появления дара я не отличался общительностью, а Павел и вовсе казался нелюдимым и обиженным на весь мир похлеще меня.

– Привет, – послышался неуверенный голос откуда-то сзади. Я неохотно повернулся, играя роль любезного малого, но исподтишка поглядывал в глаза, чтобы «познакомиться поближе», так теперь я это стал называть.

– Привет, – отозвался я, вглядываясь в маленькие карие глаза, уставившиеся на меня сверху вниз. Павел оказался прекрасным образчиком поговорки «в тихом омуте черти водятся». Очень приятно Павел, теперь буду знать к кому обратиться, чтобы накрутить лайки в соцсетях и обыграть доверчивых пользователей в каком-нибудь глупом конкурсе. Заглянем поглубже, что же вы скрываете, любезный? Меня слегка передернуло.

Павел оказался ни много ни мало, а членом какой– то ультраправой организации. Вот я увидел, как он делал себе на предплечье татуировку с изображением славянской свастики, как брился налысо (волосы уже успели отрасти), как маршировал с такими же, как он, и бросался с яростным криком на бомжа азиатской внешности, бил его ногами, отобрал всю милостыню, что дали сердобольные прохожие.

Я быстро отвел взгляд, изображая большую занятость.

– Чего хотел?

– Ты сможешь меня подвезти до отеля? Нас вместе поселили… вот и познакомимся. – Невинное предложение прозвучало угрожающе. Я не мог ему отказать, по крайней мере предлог быстро найти не получилось, и пришлось согласиться. Теперь известно, чего стоило ожидать от Павла, но учитывая мою славянскую внешность, максимум, на что он отважится – попытается завербовать еще одного боевика правого дела.

Программа празднования не отличалась разнообразием или чем-то новым. Вечером – заселение в отель, в субботу утром ведущие сотрудники компании, включая Софью, представят какие-то доклады, непонятно для чего. После обеда запланирован пресловутый «тимбилдинг»[1], а вечером в восемь часов начнется торжественный ужин. В воскресенье утром – свободное время и отъезд из отеля.

В корпоративном чате меж тем началось оживление. Многие вспомнили о моем существовании, спрашивая, сколько свободных мест у меня в машине. Я знал, что лицемерию нет предела. Меня вдруг полюбили, только я, испытывая противоположные чувства, еще больше разочаровался в людях. Ненавидел ли я лицемеров, так хотевших попасть в мою иномарку экономкласса? Было глупо им отказывать. Из-за Софьи придется задержаться в этой компании на неопределенное время. Главное не уподобиться большинству и стараться не смотреть в глаза без надобности. В итоге, кроме меня и Павла, в машине оказалась бухгалтерия (странно, что у них нет машин в отделе) в полном составе – все трое. Главный бухгалтер мужчина лет сорока и две девушки лет двадцати пяти, о которых я знал, что одна начисляет зарплату, а перед другой надо отчитываться за представительские расходы, если таковые у тебя были. Чем занимался главный бухгалтер, я не имел представления, видел его крайне редко и заглянуть в глаза пока не успел. Девочки ничем особым мне не запомнились. Та, что начисляет зарплату, топила котят в деревне, что в общем для деревни вполне характерно, хоть и бездушно, а другая воровала деньги у родителей с малолетнего возраста, а теперь вытягивала их из кавалеров, которые велись на смазливую мордашку. Что тоже не представляло никакого интереса и рисовало картины из будничной жизни обывателей, считавших себя венцом творения.

Такой премилой компанией мы договорились отправиться в путь к алкогольным возлияниям и радостному «тимбилдингу». Как и полагается в пятницу, после четырех часов дня никто уже не работал. Мимо меня пронесся кто-то с бутылками элитного алкоголя, а кто-то следом тащил пакет с остальным провиантом в виде дешевого пива и закуски типа «рыбка-полосатик», чипсы, фисташки и сухарики. Я старался не смотреть на лица, чтобы не портить настроение, и так упавшее до нуля. Мирные степенные граждане в галстуках и отглаженных рубашках превращались в неуправляемую толпу. За соседней перегородкой уже веселились, открывая «бутылочку винца», как любили они называть это дешевое пойло, напичканное красителями. Словно заправские сомелье, вглядывались они в мутную жидкость, плескавшуюся в пластиковом стакане, и с чувством собственного достоинства, преисполненные гордостью за свое исключительное положение в обществе, пригубляли напиток, нарочито его смакуя. Заметив мой пристальный взгляд в их сторону, один из выпивающих жестом пригласил меня присоединиться, на что я резко ответил отказом, демонстративно уставившись в монитор. В половину пятого мой рабочий телефон дал о себе знать. Главный бухгалтер, явно уже приняв на грудь, спрашивал, когда же я спущусь на стоянку. M-да. Теперь все понятно. Как же я раньше не догадался. Они все решили напиться и использовать меня в качестве водителя. Греховно и низко. Я чуть не разбил телефон, но повесил трубку, лишь хмыкнув сквозь зубы, что уже иду. Пьющие вино тоже собрались и двинулись вниз. Где же Софья? Почему ее нигде не видно?

На стоянке у бизнес-центра все толпились каждый у «своей» машины. Рядом с моей уже стояли Павел, главбух и девочки. Кажется, Паша был единственным трезвым кроме меня. Ах да, этот малый живет по принципу: «Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет». Таков девиз националистов? В тот момент я ненавидел весь мир.

– Уже начали праздновать? – как бы невзначай бросил я.

– Руководство начало, рабочий класс подхватил, – удивительно, но Павел разделял мою ненависть. В его голосе слышалась неприкрытая брезгливость.

– Ну да, рыба гниет с головы, – я не отличался политкорректностью. Мы уже уселись, и я выруливал со стоянки…

– А ты не пьешь? Трезвенник-язвенник? – хихикнула одна из девочек с заднего сиденья.

– С недавних пор завязал. А вы, будущие матери, сколько в день выпиваете? – девочки пожалеют, что сели ко мне в машину.

– Даниил, остынь, – отозвался главбух, – мы едем отдыхать. Руководство разрешило немного выпить, тем более Дмитрий Михайлович сам к нам зашел, сам налил. Оставь девочек в покое, они обычно выпивают чисто символически.

– Завтра вечером посмотрим, – холодно отрезал Павел. Всю оставшуюся дорогу мы молчали, чему я был несказанно рад.

Отношения с коллегами у меня никогда не были хорошими, но после обретения дара испортились окончательно. Нечестивцы чуяли чужака и сторонились как могли, я же реагировал на них, как охотник на вампиров. Павел стал мне симпатичен, несмотря на темное и мерзкое прошлое, а может, и настоящее. Однако не стоило с ним сближаться ни при каких обстоятельствах. Сам Павел, видимо, тоже проникся ко мне уважением и, видимо, пытался прощупать меня на причастность к правым организациям, уже в номере задавая наводящие вопросы. Я старался отвечать дружелюбно, но уклончиво. Переодеваясь, Павел снял рубашку, но на предплечье свастики я не нашел. Там красовался рубец от плохо выведенной татуировки. Решил грешки замолить, праведный?

– Что у тебя с рукой? – я держался легко и непринужденно, как только мог.

– Где? А, здесь? Ерунда, старый ожог, – отмахнулся Павел, направляясь в ванную.

Наш разговор не клеился и потом, когда мы оба приняли душ. Мой сосед пытался завязать беседу, причем крайне глупо. Неужели он и вправду подумал, что я такой же, как он? Спрашивал, не состоял ли я в фанатской организации какого-нибудь футбольного клуба, не участвовал ли в таких-то и таких-то сходках. Оказывается, мое лицо ему напоминало какого-то отморозка. Правда, он его так не назвал, а корректно обозначил словом «фанат».

Ту ночь я не спал, слушая одну и ту же песню Nautilus Pompilius из времен детства.

Я боюсь младенцев, я боюсь мертвецов,

Я ощупываю пальцами свое лицо,

И внутри у меня холодеет от жути

– Неужели я такой же, как все эти люди?

Люди, которые живут надо мной.

Люди, которые живут подо мной.

Люди, которые храпят за стеной.

Люди, которые лежат под землей.

Я отдал бы немало за пару крыльев,

Я отдал бы немало за третий глаз,

За руку, на которой четырнадцать пальцев,

Мне нужен для дыхания другой газ.

Еще я думал, почему на стоянке не было Софьи. Ах, неужели я ее здесь не увижу? Ведь только ради нее, преодолевая страх, отчаяние, депрессию, злобу, перешагивая через себя, я отправился в это мучительное путешествие. Слезы безмолвно катились по щекам, впитываясь в подушку. Жизнь – сущий ад. Я горел в жерле вулкана – один, совершенно беззащитный и почти святой.

Я не изменил утреннему ритуалу и посмотрел в зеркало. Пустота… Мне было невыносимо жаль себя за страдания, выпавшие на мою неокрепшую душу. Почему именно я вижу моральное уродство окружающих, отчего его так много и, должно быть, гораздо больше, чем я могу представить? Одна ночь с Софьей, и я уволюсь.

– Даниил, ты скоро? – Павел постучал в ванную.

– Да, уже выхожу, – отозвался я, вытирая лицо. Таблетка нурофена должна была вернуть меня в чувство, иначе я не смогу высидеть и половину докладов. Телефон за ночь разрядился. Ну и ладно, все равно мне никто не звонит. Еле-еле выбравшись из ванной, одевшись и приведя себя в подобие хорошего вида, я дождался Павла, и мы двинулись на завтрак.

В девять надо собраться в конференц-зале, в одиннадцать короткий перерыв, с часу до двух обед, час свободного времени и в три начало «радости».

Не выспавшиеся после ночи алкогольных возлияний коллеги встретили суровым безразличием. Павел тоже вел себя неприветливо. Скорее всего, понял, что со мной лучше не общаться. Шведский стол в отеле предлагал хлопья на западный манер, холодное молоко, йогурты, яйца, сосиски и какую-то стандартную сырно-колбасную нарезку. Я бросил в тарелку первое, что попалось на глаза – куски хлеба, порционное масло, сыр и пару сосисок. Когда огляделся по сторонам, пришло осознание, что Павел по-тихому от меня слинял, оставив в полном одиночестве. Так даже лучше. Тщательнее пережую еду, что благотворно влияет на пищеварение. Я сел за один из пока еще свободных столов и усердно принялся жевать. В конце концов, люди ходят на завтрак, чтобы есть, а не общаться, поэтому я ел, а не трепался на пустые, никому не нужные темы. Оглядывая боковым зрением окружающее пространство, я заметил, что приходящие коллеги не спешили составить мне компанию и долго искали свободное место, хотя ко мне могли подсесть еще трое. Наконец, кто-то не выдержал, и за спиной послышался цокот женских каблуков. Софья!

– Доброе утро, у вас свободно? – это была не она, от досады я стиснул кулаки.

– Да, конечно, – о, как тяжело играть роль милого парня, Боже спаси меня от этого! Я не знал, куда деваться. Странно, почему я не мог просто встать и по пути в конференц-зал доесть руками сосиску, вытереть руки о штаны, смачно сморкнуться в сторону и, широко расставив ноги, усесться в первом ряду и хлопать через каждую минуту во время выступления директора. Почему я не мог так поступить?! Я молча сидел, уставившись в тарелку.

Мучительный завтрак кончился чьим-то рыком: «Пора в конференц-зал!» Я сел в последнем ряду. В зале уже собралось прилично народу, почти инстинктивно мой взгляд охватил все пространство в поиске Софьи. Ее коралловый пиджак нельзя было спутать ни с чьим другим. Она сидела в первом ряду, готовясь к выступлению. Директор взял микрофон и поднялся на импровизированную сцену – пустое пространство перед висящим большим белым полотном, на которое будут проецироваться презентации. Последние коллеги впопыхах закрыли за собой дверь, и, наконец, когда наступила тишина, Дмитрий Михайлович взял слово. Я не мог понять, что он говорил. Вроде простые слова на знакомом языке, но вместе они не складывались во что-то осмысленное, словно их разделили точками. Ага, слова-то пустые. Пустота, глупость, нелепость. Тяжелый вздох вырвался из груди. Я едва не уснул, сидел подпирая голову руками, упершимися в колени. Окружающие люди сосредоточенно смотрели на фигуру директора, я же смотрел в окно. Мы находились на третьем этаже. Не очень высоко, но вполне достаточно для…

Аплодисменты привели меня в чувство. Я взглянул вперед и увидел на сцене Софью. Быстро отведя взгляд в сторону, чтобы ненароком не заглянуть ей в глаза, я яростно захлопал в ладоши. Неужели я пропустил ее выступление? Но нет, оно только начиналось. Однако даже Софью я был не в силах понять. Причины крылись совсем в другом. Ее совершенство настолько ослепляло, что сосредоточиться на ее словах никак не представлялось возможным. Различные графики и схемы, мелькавшие у нее за спиной производили впечатление картин Да Винчи. Божественно! Внутри меня что-то зажглось. Мгновение, и меня захватил вихрь самых противоречивых чувств. Сложно усидеть на месте, когда только и думаешь, как бы не упустить движение, взгляд, слово… Кровь прилила к голове, стало душно. Софья изящно стояла с лазерной указкой в руках. Ее коралловая юбка чуть выше колен облегала стройные бедра, белая блузка издевательски расстегнута по грудь, бриллианты в ушах сверкали неземным блеском в лучах ламп накаливания. Каждый удар ее каблучков звонким эхом разносился по залу. И было ясно, что все ждали только очередного движения докладчицы, на графики никто не смотрел. Не имея возможности насладиться ее взглядом, я рассматривал черты ее лица – складку губ, скулы, гладкий бархатистый лоб… Меня невольно тянуло заглянуть за ширму зрачков, как будто я находился под натиском провокации. Мне стоило немалых усилий сосредоточиться на переносице, однако поток, притягивающий к глазам, нарастал. Я глубоко вдохнул, чтобы слегка расслабиться, и наконец осознал, что происходит. Из всей кучи лиц, наводнивших зал, Софья смотрела только на меня! Для меня одного рассказывала она свой несуразный пустой доклад, во мне одном нашла отдушину! Я стал ерзать на стуле, чем обратил внимание сидящих рядом. Напряжение нарастало, пальцы слиплись от влаги, что предательски выступала, подмышки медленно превращались в резервуары с соленой жидкостью – я все смотрел на переносицу, на нос, на грудь – куда угодно, лишь бы не в глаза. Софья вынуждала сделать шаг навстречу, буравя взглядом все мое существо, словно бросая вызов возможностям моего дара.

«Увидишь грехи или нет? Не отдамся тебе, пока не посмотришь в глаза», – нагло шептала расстегнутая блузка.

Ноги сами вынесли меня из зала. Не помня себя от напряжения, я ворвался в туалет и сунул лицо под сильную струю холодной воды.

Глава 3

– Даниил неадекватен. Вначале ерзал на стуле, как маленький ребенок, когда сильно хочет писать, а потом пулей вылетел из зала, не дождавшись пяти минут до кофе-брейка, – это было самое милое, что удалось о себе услышать во время обеда.

Доклады прошли мимо меня. Даже не помню, кто выступал, кроме Софьи и директора. Помню только аплодисменты, бесконечные графики и глотки минеральной воды, что помогали не заснуть между перерывами. После официальной части, обеда и часа свободного времени, тянувшегося неимоверно долго, началось то, что я всегда ненавидел больше всего в корпоративной культуре. Мне редко когда хотелось сближаться с людьми, которых я едва знаю. Конечно, создатели развлечений для менеджеров среднего звена подразумевают сплочение и возможность узнать друг друга лучше, однако тот факт, что это было обязательно, портил все впечатление от дружеских братаний с коллегами. Словно я был рабом, а дружба навязывалась хозяином. Насильно мил не будешь. Но всегда находились люди, в том числе и бывшая подруга Марина, которые были в восторге от посиделок в ресторане и другого совместного досуга. Еще до появления дара я старался избегать шумных сборищ, теперь же находиться в гуще событий стало почти невыносимо.

Нас разделили на семь равных команд. Первое задание – выбрать капитана, придумать название команды и девиз. Второе – быстрее всех найти спрятанные по всей территории лесопарковой зоны артефакты. Побеждала команда, отыскавшая больше всего закладок. Путь к ним лежал через подсказки, которые тоже необходимо было найти. Призы победителям обещали «не детские». В моей группе оказались люди, о существовании которых я даже не подозревал. Кто они и что делали в компании, оставалось для меня загадкой. Смотреть в глаза им не было настроения. Все мысли заняты одним: «Что подумает обо мне Софья?» Она успешная, красивая, зачем ей нужен тот, кто даже побоялся посмотреть ей в глаза? Учитывая все то, что говорили обо мне коллеги, со стороны я выглядел тогда слишком странно.

Капитана, название команды и девиз выбрали без меня. Мы получили первую подсказку и направились в лес. Руки в карманы, капюшон на голову… Я рассекал заросли подлеска… Активная часть группы повела остальных куда-то в чащу. Среди криков членов других команд я различил голос Софьи. Кажется, она была капитаном…

Когда мы вышли из леса, то оказались предпоследними и, как результат, с маленьким количеством артефактов. Первой пришла команда Софьи, они же собрали больше всех статуэток. Удивительно, учитывая, что никто не знал их общее количество. Я чувствовал себя ничтожеством по сравнению с ней. Награждение победителей прошло необычайно весело. Софья так радовалась, будто выиграла миллион в твердой валюте. Мне это непонятно. Еще одна Марина? Секс с Дмитрием Михайловичем?

Я пришел в номер, чтобы принять душ и переодеться к ужину. Павел был уже там. Разложив на своей кровати какие-то безделушки, он, улыбаясь, с интересом их разглядывал.

– Что это у тебя такое? – спросил я.

– Призы! Мы же победители.

– Ты был в команде с Софьей?

– Да, завидуешь?

– Чему?

– Ты так на нее пялился, что точно завидуешь. Даже не заметил меня среди победителей.

– Я не пялился.

– Перестань, я тебя понимаю. Софьей невозможно не восхищаться. Она как манекен в витрине дорогого магазина, на который смотришь с улицы, облизываешься и идешь дальше. Жить с такими женщинами невозможно, если она вообще женщина.

– Что ты имеешь в виду?

– Она невероятно красива, очень умна, обладает качествами прирожденного лидера, причем мудрого лидера. Я бы сказал, что ее уровень интеллекта гораздо выше среднестатистического. Эти ребусы и загадки, которые вели к артефактам, она решала так, словно разгадывала их сотый раз в жизни. Но делалось это так деликатно, что многие принимали ее успех за командное достижение. То есть Софья не выпячивает себя, а работает на команду. В итоге у нас в команде все остались довольны, особенно девочки из бухгалтерии. Она им внушила, что они тоже сумели разгадать загадки. Меня сложно провести этими приемами, но я искренне восхищен. Знаешь, я задался вопросом, а можно ли жить с такой дамой?.. Она дама, не женщина, не девушка, а именно дама. Так вот, нельзя с ней жить. Либо ее партнер должен быть очень глупым и тупо ее боготворить, либо он не вынесет натиска интеллекта и психологических уловок, потому что как далеко неглупый человек не привык играть роль безмолвной тени. Одним словом, даме Софье вроде и крупно повезло с внешностью и умом, а вроде и нет. Она одинока как перст, чувствую это… А я неплохо разбираюсь в людях.

– На одну ночь сгодится, как думаешь? – мой вопрос стал неожиданным для самого себя.

– Да, именно на одну ночь. Многие в компании не прочь с ней переспать, только удастся это тому, кто понравится ей, а таких, подозреваю, здесь нет, – Павел усмехнулся.

– В этой комнате или вообще?

– Подумай сам, – Павел быстро сложил безделушки в пакет и пошел завязывать галстук.

Мы чуть не опоздали к началу ужина. Свободных мест осталось аккурат ровно два с краю самого дальнего стола от противоположного конца зала, где как раз сидели директора и другие топ-менеджеры. Столов было тоже семь, как и команд, только сейчас все расселись по своим «компашкам». Принудительно никого не заставляли присоединяться к совершенно незнакомым людям, но мне «повезло» и в этот раз. Мы с Павлом (не знаю его отношение к данным коллегам) оказались за одним столом с сисадмином, его помощником, офис-менеджером, представителями отдела кадров в лице двух девушек и помощниц директора. Все они прекрасно общались друг с другом, частенько заседали на кухне, перешептывались, а за глаза эту милую кампанию называли «змеиным гнездом». Именно они были в фарватере обсуждений сексуальной жизни Софьи и распространения всяческих сплетен. Мы с Павлом появились явно некстати, кто-то из девушек смерил нас презрительным взглядом и поморщился, совершенно не стесняясь.

Официанты засуетились вокруг столов, наполняя бокалы, салаты и легкая закуска уже были на столе. Я отказался от вина, предпочтя налить стакан воды. Павел пил сок, а все остальные – вино. Оживленный разговор, который нарушило наше появление, никак не возобновлялся. Едва возникая, он сразу умолкал. Все уткнулись в тарелки, изредка что-то бормоча соседу. Я не мог найти Софью взглядом, что делало ужин еще более невыносимым. Дмитрий Михайлович произнес пустой, никчемный тост, все встали, чокнулись и продолжили поглощать казенные закуски. После выпитого бокала вина «змеиное гнездо» оживилось.

Я всматривался в лица напротив и видел сплошную гниль, которая едва могла удержаться в сосуде их душ, не выплеснувшись наружу. Еще немного, и все вокруг заполнится едкими высказываниями, суждениями и просто грязными инсинуациями. В одних глазах я прочел ненависть к родному брату, в других таились махинации на прошлом месте работы, в третьих – измена, гордыня, алчность. Стоило ли продолжать? Я отвел глаза, переключив внимание на вполне недурной салат, рулетики из баклажанов и нарезку из слабосоленой семги. После закусок подали горячее, причем можно было выбирать между морепродуктами и говядиной в грибном соусе. Я давился мясом, запивал водой, поглощал рис, тщательно пережевывая каждую порцию. Увлекшись едой настолько, что происходящее вокруг превратилось в параллельную реальность, не слишком соприкасающуюся со мной, я погрузился в мир своих мыслей. В те мгновения мне вспомнилось детство. Счастливая пора, как я думал большую часть жизни. Мой первый поход. Я шел вместе с другом и его родителями по узкой извилистой тропинке, а за спиной чувствовалась тяжесть рюкзака. В руке удочка, которую отец подарил на день рождения. Родители не любили походы, отец не любил рыбалку, а мама не любила готовить. Меня они тоже не любили. Глаза увлажнились при воспоминаниях, и, чтобы не заплакать при всех, связь с реальностью не была полностью порвана, я вышел из зала.

Зал располагался на первом этаже отдельно стоящего коттеджа. Видимо, он был специально построен для проведения торжественных мероприятий. Я вышел на длинную открытую террасу. Фонарь над головой освещал только вход, углы террасы оставались темными, и в одном из них я решил укрыться от остальных. Стрекот кузнечиков наполнил теплый вечер, легкий ветерок тревожил рубашку – идиллия природы смотрела с укором на происходящее в мире людей. Я не смог сдержать слез. Прекрасный вечер, чтобы умереть. Ах, отчего все так, как оно есть? Почему люди не могут быть ангелами на земле? Неужели алчность делает кого-то счастливым? И есть ли место для меня среди таких счастливых и алчных?

Легкий стук каблуков сзади отвлек от грустных дум. Я оглянулся и смог различить темный женский силуэт, протягивающий мне бокал.

– Привет, Даниил, – мягкий голос Софьи звучал неподдельно дружелюбно. В темноте сложно поймать взгляд, здесь будто каждый стоит в своей маске, закрыв полностью лицо и даже тело. Все эмоции только в голосе и движении. Был ли я рад? Ведь это так логично – радоваться тому, о чем долго мечтал. Только я испытал страх, дрожь и почувствовал себя ребенком, к которому подошла красивая девочка из старших классов, чтобы погладить по голове, потому что меня только что побили. Я представлял нашу встречу совсем иначе – более официальной, где-нибудь на кухне в офисе, но не в почти интимной атмосфере затемненной террасы. – Возьмите вина, оно хорошо расслабляет, – Софья подошла еще ближе. Я машинально взял бокал, сам не понимая, что делаю. Язык одеревенел, мысли спутались, остался только взгляд в глубину призрачного образа, где ничего не было видно.

– Я хочу поговорить с тобой, ты не против? – продолжала Софья так легко и непринужденно, что мне казалось происходящее сном.

– Конечно нет, – отвечал я машинально, будто ничего другого не было записано в моей речевой программе. Собеседница сделала глоток вина, и я последовал ее примеру, жадно проглотив сразу полбокала.

– Это хорошо. Если честно, я думала, ты будешь против. Можно начистоту? – Мы стояли у перил террасы, и я заметил, что теперь Софья смотрит в гущу темного леса. Не дождавшись моего ответа, она продолжила: – Ты наблюдаешь за мной, и я знаю почему.

Сердце учащенно забилось. Я закрыл глаза и почувствовал, как улетаю в открытый космос прямо с террасы, оставляя навсегда грешную землю, в надежде слиться со светом звезд. «Она все знает, что же теперь делать?» – мысли хаотично пробивались сквозь корку страха, что нарастала на коже, защищая от всего, что я так хотел получить. «О, Софья, не убивай меня словами, только не сейчас», – я почти плакал «зависнув» среди звезд, представляя идущее от меня чистое ангельское сияние.

– С тобой все в порядке? – ее вопрос заставил вернуться на террасу. Я кивнул, не сообразив, что она может и не различить моего кивка в темноте.

– Если тебе нужна помощь, любая… в общении с коллегами, другие рабочие моменты, и даже не рабочие, я открыта для честного разговора и всегда готова помочь хорошему человеку. Я никому ни о чем не расскажу, будь уверен. Вот мой номер телефона. Если надумаешь, звони, – она пододвинула бумажку к моей руке, лежащей на деревянном ограждении террасы. Я почувствовал легкое прикосновение бумаги и услышал удаляющийся стук каблуков. Схватив бумажку, я быстро положил ее в нагрудный карман рубашки.

«Что она знает? И было ли это предложение заняться сексом?»

Липкий ужас охватил меня… С кем я разговаривал?..

Дьявол во плоти предстал передо мной во всей красе. Стало страшно. Я допил вино и, медленно повернувшись на каблуках, тихо вернулся.

Внутри коттеджа уже началась дискотека. Девушки и несколько парней тряслись под ностальгические песни «Ласкового мая». На столах стояли тарелки с кусками торта, чай и кофе можно было сделать себе самостоятельно. За столами остались немногие, а за моим никто не сидел. Воспользовавшись случаем, я налил себе еще вина. А потом еще и еще. Софья права – вино расслабляет. Люди на дискотеке продолжали визжать и топать, чьи-то постные лица изредка появлялись передо мной, а мне было так хорошо, как давно еще не было. Я заметил, что пил коньяк из горла, когда кто-то отобрал бутылку и попытался меня поднять, подхватив под руки. Я отпихнул незваного гостя, гость оказался упертым малым и, поняв, что не одолеет меня в одиночку, позвал кого-то еще. Две тяжелые накачанные руки схватили меня и выволокли на улицу.

Что было дальше, я помнил слабо. Меня здорово развезло – ведь я давно не пил… Голова под утро жутко раскалывалась. Когда я очнулся, в номере никого не было, часы показывали без десяти двенадцать, а до двенадцати надо освободить номер. Аккуратно застеленная кровать Павла говорила о том, что мой сосед давно ушел, даже не удосужившись меня разбудить. Теперь я еще и пьяница, гроза всех корпоративов. «Что же подумает Софья?» Я все еще был одет во вчерашний наряд для ужина. Рука нащупала заветную бумажку в кармане – остальное не имело значения…

Глава 4

Обратно я ехал в гордом одиночестве. Бумажка с номером телефона жгла сквозь тонкую ткань рубашки, словно была из раскаленного железа. Помятый клочок бумаги – одиннадцать цифр и подпись красивым, почти филигранным почерком «Софья». В то время я был уверен, что никогда не узнаю, кто она такая, если не позвоню. И не смогу ответить на свои вопросы: что она обо мне знает и… какие скелеты в ее шкафу? Осознание того, что в любом случае – позвоню или нет – я буду испытывать душевные терзания, убивало.

Общение с Софьей представляло интерес не столько из-за того, что она мне нравилась, сколько из-за ее необычности и уникальности как человека. Даже Павел восхитился ею. Многие с вожделением поглядывали на нее, но только мне она дала свой телефон. Впрочем, сей факт невозможно проверить, поэтому я мог оказаться очередным наивным мальчиком, попавшимся в сети. Но разве я сам этого не хотел? Что ж, путь открыт, и первый шаг будет очень легким.

На следующий день я набрал заветные одиннадцать цифр. Несколько гудков, и я услышал тихий далекий голос Софьи:

– Ало?

– Здравствуйте, Софья. Это Даниил, и мне нужна помощь.

Она немного помолчала, будто не веря, что разговаривает именно со мной.

– Еще раз привет. Можем встретиться сегодня в кафе, где-нибудь в центре. Я еще не очень хорошо знаю Москву, где здесь готовят хороший кофе?

Я наобум назвал первое не сетевое кафе, которое пришло в голову. Мы условились встретиться через два часа.

В голове было пусто. Неожиданно мне стало все равно, сколько у нее грехов и какие они. Даже если она маньяк-убийца, пусть лучше убьет меня и съест мое сердце. Нервозность накатывала волнами, то заливая с головой, то отпуская, будто прилив и отлив. Я приехал раньше и занял столик в глубине зала, чтобы ненужные уши официантов и посетителей находились подальше от нас. Я попросил сразу два меню и заказал эспрессо, полагая, что это поможет прочистить мозги. Не успели мне принести кофе, как в дальнем конце зала я заметил ее. Она тоже пришла раньше времени – остановилась, стала высматривать меня. Она явно нервничала. Подошла, села. Я уставился в чашку с кофе, должно быть это выглядело по-идиотски, но поднять взгляд было выше моих сил, и я сам не знал почему.

– Привет! Уже взял меню, как мило, спасибо! – я слышал неподдельное удивление в ее голосе. Потом зашелестели страницы. Краем глаза я видел, как Софья водит пальцем по строчкам меню. Она сделала заказ, а я все молчал, как истукан. Ее взгляд скользил по моему лицу. Молчание стало неловким. Я понимал, что должен что-то сказать, а мне хотелось плакать. Опять у меня возникло жуткое ощущение, что я ребенок, на этот раз на приеме у школьного психолога – чуткой и внимательной женщины, которая готова решить все мои проблемы и не скажет ничего родителям, как обещала. Тяжелый вздох вырвался из моей груди. Я отпил кофе и хотел было уже идти, сыпя извинениями, но тут София заговорила.

– Если тебе тяжело говорить… Это нормально. Могу начать я. Спасибо, что позвонил. Не думала, что все случится так быстро. Предлагаю начистоту, ты согласен?

– Да, – шепотом отозвался я.

– Хорошо… Если думаешь, что мое предложение помощи – приглашение заняться сексом, ты не прав. Все, что я сейчас скажу, может показаться странным, но я рискну. Завтра тебя ожидает разговор с начальством. Не думай, что я пришла специально тебя предупредить, ведь я не знала, что ты позвонишь, но еще вчера знала, что такой разговор тебя будет ждать в понедельник. Отчасти он связан с тем, что произошло вчера, отчасти с тем, что происходит в течение последнего времени. Твое поведение изменилось, по крайней мере так говорят, ведь другого твоего поведения я не видела, так как работаю здесь недавно. Но то, что я успела заметить, навело на мысль о серьезной проблеме. Я знаю, подобные вопросы очень личные, но когда они становятся видны невооруженным глазом, проблема требует решения для всеобщего блага. Я не уверена, что начальство будет вникать в твою проблему, скорее просто попросит написать заявление. Компания изменится без тебя, а вот ты – нет. Я не настаиваю ни на чем, просто предлагаю посильную помощь, ты вправе от нее отказаться или, наоборот, поделиться проблемой. – Она умолкла.

От красивой изящной Софьи я ожидал чего угодно, только не этого. Мне казалось, я подниму взгляд и увижу мать Терезу, но так и не решился. Впервые я не знал, что ответить женщине. Был ли я шокирован, смущен или озадачен? Все сразу и ничего по отдельности, только ощущение, что я вновь стал ребенком, усилилось. Теперь я представлял себя на приеме у детского психолога, которому мама поведала про мое плохое поведение в школе. Теперь строгая тетя рассказывала мне, как хорошо поделиться своей проблемой с таким профессионалом, как она. Но разве не тревожил меня вопрос, в чем заключается помощь Софьи? Вместо этого я хотел заглянуть в ее шкаф со скелетами. Повод очень кстати, да и возможность одной ночи еще не потеряна. Следующий шаг к заветной ночи был тяжелее, но совладав с собой, я наконец произнес, глядя куда-то в окно:

– Вы психолог? В чем заключается ваша помощь?

– Я не психолог, но имею определенный жизненный опыт и багаж знаний, который поможет справиться с проблемой. Помощь заключается в попытке понять тебя и показать более благоприятный жизненный путь.

– Почему вы решили мне помочь? Какая вам выгода от этого?

– Большая выгода. Если я не буду помогать людям, то потеряю смысл жизни.

– Почему я, а не кто-то другой?

– Весь мой круг общения – это работа… К тому же тебе и правда нужна помощь, разве нет?

Я усмехнулся с ноткой пренебрежения.

– Должно быть, вы много грешили, если видите смысл жизни в помощи незнакомцам.

– Все относительно, как и понятие греха. Для кого– то я могу быть святой, для кого-то грешницей, так же как и ты.

– Нет, – я резко замотал головой, – либо человек грешник, либо нет. Третьего не дано. Относительность выдумана, чтобы обезопасить свою душонку от терзаний и мук совести. Относительность – не более чем орудие в руках грешника, чтобы замести следы, и тот, кто использует ее в определении греха, – грешник вдвойне, – я вдруг услышал свой необычно металлический голос и высокомерие, с которым произносил каждое слово. Неужели это я говорю? Софья молчала. Смотреть ей в глаза или не смотреть? Волна уверенности захлестывала с головой, и я продолжил монолог: – В отличие от вас я не буду отрицать факта, что я грешник. Вся соль в масштабности падения. А масштабы сегодня таковы, что вряд ли кого-то можно считать святым, особенно если он видит смысл жизни в помощи другим. Возьмите яблоко, половина которого сгнила и стала распространять свои метастазы внутри другой половины. Но снаружи другая сторона яблока выглядит очень аппетитно. И именно эту сторону фотографируют для рекламы. Так же и с людьми. Хорошие намерения лишь прикрытие греховной сущности человека.

Моя обличительная речь закончилась. Я почувствовал, как вырос в собственных глазах. Впервые после обретения дара правда вырвалась наружу. Артерия на шее запульсировала быстрее обычного, и, заведенный осознанием единственной правды на свете, я поднял глаза. Софья смотрела в сторону и загадочно улыбалась.

– Вы слышали, что я сказал?

– Да, – она старалась не смотреть на меня, переведя взгляд сразу на принесенный кофе. – Теперь мне понятно, почему вы так осознанно отдаляете себя от людей. А вы какое яблоко?

Я был поражен. Ни тени смущения, ни тени признания своей греховности и даже допущения того, что я могу оказаться прав. Вопрос звучал, будто я и вправду находился на приеме у психолога – легко и беззаботно. Признаюсь, я растерялся. Дьявол во плоти знает все, да еще специально избегает встречи со мной взглядом.

– Вчера вы сказали, что знаете, по какой причине я за вами наблюдал. И что это за причина? – ответ вопросом на вопрос не самый лучший выход, но я рискнул.

– Мы договорились вести разговор начистоту, а ты уходишь от ответа, – с сожалением вздохнула она. – Вижу, ты не готов к откровенному разговору, поэтому нет смысла в нашем общении. Наверно, я виновата, слишком неожиданно и напористо ворвалась в твою жизнь, прости… Допью кофе и пойду, если не возражаешь.

– Не возражаю, – буркнул я. Она быстро допила кофе, положила на стол деньги и ушла, оставив шлейф утонченного аромата духов. Я долго еще сидел, размышляя над нашей встречей, и поехал домой, лишь когда стало смеркаться.

Глава 5

Софья была права. Как только я подошел к рабочему месту, то обнаружил на столе записку от Сергея:

Зайди, как придешь.

Что ж, разве у меня есть выбор? По дороге к кабинету начальника наконец-то удалось сформулировать ответ на вопрос, какое я яблоко: свежее, ничем не испорченное, без единой червоточинки, но меня не будут фотографировать для рекламы, однако меня обработали защитным средством, которое помогает избежать порчи, таким образом я смогу дольше других оставаться целым и вкусным, хоть и невзрачным снаружи.

Сергей, как обычно, разговаривал по телефону и знаком указал мне место в кресле напротив. Через пару минут, соблаговолив оторваться от трубки, он устремил на меня проницательный взгляд. Смотреть в глаза ему я уже не боялся, скорее наоборот – получал удовольствие.

– Даниил, у меня к тебе серьезный разговор. Сразу хочу сказать, с моей стороны нет ничего личного, ты отличный программист, способный ученик – одним словом, хороший работник. Однако есть люди в компании, и их достаточно много, у которых к тебе есть личные претензии. – Я не отводил взгляд, но мой собеседник не мог прямо посмотреть мне в глаза.

– А почему я тогда разговариваю с вами? – решил я атаковать первым.

– Не понял вопроса, – Сергей прикидывался дурачком в надежде избежать нагнетания обстановки.

– Если ко мне есть претензии у каких-то людей, а не у вас, почему я общаюсь с вами, а не с ними? Вполне логичный вопрос, не так ли? – в глазах напротив замелькали сценки из неблагополучной семейной жизни. Сергею явно с трудом удавалась роль примерного семьянина, а еще я заметил, как он подкатывал к Софье, предлагая затеять что-то грязное против Дмитрия Михайловича. Однако мой начальник с виду был спокоен.

– Логично, Даниил. Все просто – мы на работе, а здесь действуют не законы улицы, а корпоративные правила. Если кого-то что-то не устраивает, он идет к начальству, а начальство делает все возможное для решения проблемы.

– То есть я стал для кого-то проблемой? И мой непосредственный начальник Юра умыл руки?

– Я не говорил слово «проблема» о тебе, я сказал, что к тебе есть претензии. И Юра не обладает достаточными полномочиями, чтобы разрешить ситуацию.

– О'кей. Тем не менее я стал проблемой. Если с вашей точки зрения я хороший работник, то мнение остальных не так уж и важно, я прав?

– В оценке профессионализма, да. Но не стоит забывать, что мы здесь не роботы, а люди, и существуем в коллективе, где могут возникать трения, и это нормально. Речь идет именно о трениях между тобой и группой людей.

– Очень интересно. Я даже не подозреваю, что вы имеете в виду. Если речь о том, что я напился в субботу, то это случилось в первый раз за все мое время работы в компании. Прошу прощения за доставленные неудобства, – улыбнувшись, я пожал плечами, превращая содеянное в невинную шалость.

– Речь не об этом, хотя для кого-то твой поступок стал последней каплей. Скажу честно, у нас в компании нет открытых конфликтов, по крайней мере ты вряд ли их мог заметить раньше. Так это или нет?

– Так, – с этим было сложно поспорить.

– Отлично, тогда, надеюсь, ты поймешь меня правильно. У меня здесь в папке лежит заявление с подписями от сотрудников с просьбой тебя уволить. Его написали в субботу вечером. Тяжело об этом говорить, но это так. Я не могу идти против большинства, хоть ты и хороший работник. Предлагаю написать заявление по собственному желанию. Компания не будет чинить тебе неудобств – ты долго работал на одном месте, работодатели это любят, поэтому быстро найдешь себе другое место, возможно даже получше и с более высокой зарплатой. Думаю, смена обстановки пойдет тебе на пользу. Выход из зоны комфорта и все такое, сам знаешь, – Сергей смотрел в стол, каждое слово давалось неимоверно трудно. Похоже, он оказался впервые в подобной ситуации.

Я ожидал чего угодно, но не этого. Думал, что не угодил Юре, думал, что залил рвотными массами Павла ненароком, но чтобы вот так – я был подавлен и сражен наповал. От былой спеси и надменности не осталось и следа. Грешники меня уничтожили. Мы молчали минут пять. Как и полагается хорошему начальнику, Сергей не давил, не спешил, а тихо и вкрадчиво произнес:

– Это жизнь. Учись принимать удары стойко. Я знаю тебя уже семь лет. Ты отличный парень, и мне искренне жаль, что так происходит. Я хотел поговорить с тобой раньше, но не предполагал, что разговор обернется таким образом. У тебя есть проблемы, и люди это чувствуют.

– Кто эти люди? – наконец я смог сложить звуки в слова, пересилив прилив слез.

– Какая разница, легче тебе не будет.

– А что я им сделал?

– Им не нравится твое поведение.

– А конкретно?

– Давай не усугублять ситуацию. Предлагаю решить вопрос тихо и мирно.

– Это жестоко.

– Хочешь работать на дому? – предложение Сергея звучало вроде искренне, но как подачка бедному родственнику. Я усмехнулся.

– Могли бы предложить и раньше, а не рассказывать про заявление. Ладно, давайте бумагу и ручку, не буду вас мучить своим присутствием.

– Не говори так.

– А как?

– Веди себя достойно, – Сергей откинулся назад, скрестив руки на груди.

– А среди людей, кто подписывал просьбу, есть Софья? – кажется, мой вопрос его удивил.

– Нет, она не подписывала, – и, помолчав, добавил. – Можешь написать заявление и идти домой. Через две недели заберешь трудовую.

Я так и сделал – написал заявление и вышел из кабинета, не сказав ни слова. Было ли это трусостью с моей стороны или нет – не знаю. Какая, собственно, разница, кто поставил подпись под прошением о моем изгнании, разве я не этого хотел, в конце концов? Я получил все, о чем мечтал – возможность общения с Софьей и избавление от общества грешников. Однако на душе скребли кошки. Неужели я все еще то самое социальное существо, которому так необходимо общение, даже пусть и с грешниками?

По пути из кабинета до рабочего места меня окружала тишина и десятки пар глаз, следящих за каждым движением. Надеюсь, с виду я был спокоен. Единственное, чем стоило заняться – почистить компьютер. История посещений сайтов, личные письма на корпоративный ящик – все шло под удаление. Еще один шаг к… Едва уловимый шепот за спиной заставил напрячься. Нелюди злорадствовали, смеялись. Еще немного, и они превратят мою спину в мишень для выстрелов.

Пока удалялись личные файлы с компьютера, я вспомнил, как стал объектом насмешек в детстве. Мне лет пять или шесть, я шел к друзьям и неудачно упал в грязь, запачкав штаны. Не унывая, я продолжил путь. Меня встретили смехом и радостными криками: «Он обкакался!» Тыкали пальцем, причем все. Начал один, остальные подхватили. Я убежал от друзей в слезах, а мама вдобавок отругала за испачканные штаны. Вот такая грустная история. Те дети выросли и стали играть уже по-взрослому. Уволить меня решил кто-то один, харизматичный, популярный, авторитетный, а другие поддержали. Кто же зачинщик?

Наконец, компьютер стал чист, как слеза младенца. Дорога домой открыта. Еще немного, и я буду свободен. Последние шаги сквозь частокол пристальных взглядов отделяли от новой жизни. Не держа в голове ни единой мысли, я шел в неизвестность. Осталась пустота и ни единого сомнения в истинной природе людей. Я тихо затворил за собой дверь и боковым зрением заметил устремленные мне вслед глаза, торчащие над перегородками. Лифт пришел быстро, через пять минут я уже заводил машину и уезжал. Каких-то две недели, и свобода станет окончательной и бесповоротной.

Дорога привела в ту самую «тошниловку», что стала неизменным местом встреч с Лехой, которого на удивление оказалось сложно забыть. В этот ранний час в «тошниловке» никого не было. Заведение только открылось, а я уже выбрал в меню графин с водкой и закуску в виде «Столичного» салата. Что-то ускользало от меня. Наверное, счастье, как у людей из рекламы туалетной бумаги, или чувство веселья от просмотра юмористических программ… Официантка узнала меня.

– Рановато вы сегодня. Где пропадали, где ваш друг?

– Не знаю, – я пожал плечами. – Не хотите со мной выпить? Я угощаю.

– Ой, нет, спасибо. Я на работе. Случилось что?

– Случилось. Водки хочу и салат «Столичный». Именно это и случилось.

– Это весь заказ?

Я кивнул.

– Повторять водку не буду, даже не упрашивайте.

– А коньяк принесете? – я смотрел на нее куда-то в область бровей, думая, а счастлива ли эта женщина, почти всю сознательную жизнь проработавшая официанткой.

– Хитрец какой, – она усмехнулась и ушла.

Водка теплотой разливалась по телу. Салат был ничего, но слишком много майонеза. Я хотел сказать об этом официантке, но не успел, пока она была рядом. Тело расслаблялось, в голове роились хаотичные бессвязные мысли: «Почему я решил напиться? Что будет завтра? И все-таки мы с Софьей похожи». Я закрыл глаза, чувствуя, как уменьшался в размерах и проваливался в мягкость стула, будто состоял из растекающегося желе. Еще немного, и от меня останется мокрое место. Ах, если б уметь превращаться в воду и утечь вниз по трубам, влиться в большую полноводную подземную реку и устремиться на волю в мировой океан, соединившись с миллионами таких же молекул без настоящего, прошлого и будущего. Просто быть и наслаждаться бытием, не прячась от людских глаз, не мучаясь от одиночества и призрачного желания быть с Софьей… Время перетекало с цифры на цифру секундной стрелкой у меня на левой руке, сообщая о своем неумолимом движении вперед. Я завидовал времени. А все остальное вдруг стало безразлично, даже своя судьба. Образ Софьи понемногу таял, становился расплывчатым таинственнотуманным. Клонило в сон. Алкоголь подействовал не так, как я ожидал.

Вести машину в таком состоянии было просто невозможно, ехать на метро я тоже не мог. Памятуя о таксистах, которые обворовывают пьяных пассажиров, оставалось только ждать протрезвения или позвонить кому-то, чтобы забрали. Неумело тыкая в сенсорный экран телефона, я просматривал «контакты» и понимал, что звонить мне совершенно некому. Если ты на обочине жизни, никто не захочет к тебе подойти и будет прав. Я устало выронил телефон, не имея ни малейшего желания что-либо предпринимать. Мечты сбылись: у меня есть телефон Софьи, на работу идти не надо. Кажется, я должен быть счастлив, только бы вновь научиться впадать в состояние счастья. За годы взрослой жизни это умение насовсем исчезло из списка моих навыков. Возможно, я им даже никогда не обладал…

Остаток дня я провел в каком-то сквере или парке – непонятно, где я находился. Дорожка с лавочками и деревьями, разделяющая проезжую часть. На одной из тех лавочек я просидел часов до шести, ожидая, когда же водка выветрится из организма. Я ни о чем не думал, будто поставил себе блок, что думать вредно. Мысленно распевал детские песенки, а в телефоне оказалось несколько примитивных игрушек. Отличный отдых! Телефон разрядился около шести, и нетвердой походкой я направился к метро, оставив машину рядом с «тошниловкой».

Глава 6

Неизбежность одиночества в четырех стенах. Единственное, что утешало – мысли о Софье.

Омерзительные скелеты, которые она, быть может, хранит в шкафу, не потревожат наши отношения – смотреть ей в глаза я не буду, чтобы не разочароваться и не потерять единственного человека, которому не противно со мной общаться. Это казалось нечестно по отношению к себе, к своим идеалам высокой духовности. Мысль уйти в монастырь посещала меня несколько раз, но неуверенность в том, что там я обрету долгожданную духовность и встречу тех, кому не страшно смотреть в глаза, останавливала. Я хотел обсудить это с Софьей, только не знал, хватит ли смелости рассказать и хватит ли у нее жизненного опыта, чтобы понять меня.

Тишину нарушил резкий, громкий звук. Я вздрогнул. Что это? Звук не умолкал и продолжал нудно грохотать. Вслушавшись, я распознал звонок мобильного и стремглав бросился к нему. Сколько времени он молчал, и вот кто-то решился набрать мой номер. Я не поверил глазам – это был Леха. С опаской нажал я на сенсорный экран, чтобы ответить. Что взбрело спьяну ему в голову?

– Але! Данил, ты? Але! – голос на другом конце выражал волнение и даже беспокойство. Сквозь слова прорывался шум улицы и порывы ветра.

– Да, я.

– Тебя плохо слышно! С тобой все в порядке?

– Да, – почти огрызнулся я. С какого бодуна звонит бывший дружок?

– Точно? Твоя тачка у «тошниловки», а ты сам где? Официантка говорит, ты еще вчера ушел. У тебя точно все нормально?

– Моя тачка, где хочу, там и ставлю… Вопросы?

– Вопросов нет, – и сразу послышались гудки. И чего это он звонил? Настораживает такая назойливость, однако.

Часы показывали шесть вечера. Целый день я просидел дома, перебирая во внутренней картотеке мысли, разобранные по ящичкам, полочкам и даже по алфавитному порядку. Представляя стеллажи с мыслями, моя фантазия рисовала огромное здание, похожее на Ленинскую библиотеку, уставленное сверху донизу полками, а внизу почти у самого входа в хранилище стояли низкие деревянные шкафчики с тысячью ящиков, как когда-то в библиотеках до появления компьютеров. В каждом ящике были сотни, даже тысячи карточек с четким описанием мысли, временем возникновения и степенью навязчивости. Каждой карточке присвоен индивидуальный номер, таким образом мысль всегда оставалась уникальной и неповторимой, даже если суть ее вновь возникала в каком-то другом времени. Тогда автоматически проставлялось новое время возникновения, но не замещая старое, а ставилось рядышком, показывая таким образом степень навязчивости. У меня было много навязчивых мыслей, что говорило об определенных предпочтениях. Итак, в чем это выражалось?

Софья

Греховность людей

Алкоголь

Если говорить о времени возникновения, то первые два пункта появились недавно, тогда как последний стал меня занимать лет с четырнадцати. Первый опыт знакомства с алкоголем оказался не самым впечатляющим. Мне лет десять или даже меньше. К нам домой пришли гости. Я давно заметил, что взрослые пили не только сок, а что– то еще, что мне не разрешалось. Когда гости ушли, а мама отнесла рюмки на кухню, я проскользнул туда, чтобы, пока никто не видит, обмакнуть палец в остатки загадочных напитков. Мой мизинец схватил пару капель со дна рюмки и быстренько запустил их в рот. Отвратительно! Как они это пьют? Горькая, обжигающая жидкость не пришлась мне по вкусу. Но лет в четырнадцать, несмотря на первый печальный опыт, тяга к бутылке проснулась с новой силой. И не потому, что я мазохист, а потому что все мальчики в классе хвастались, что пили водку, коньяк, а вино – это для маленьких.

Так, анализируя жизнь со скрупулезностью бухгалтера и логичностью программиста, я больше и больше приходил к выводу о том, что странно, почему я не вижу эти грехи, когда смотрюсь в зеркало. Может, дело в их незначительности?

Или вот еще одно воспоминание. Жаркое лето. Большинство детей разъехались по дачам, морям, лагерям, и только я и еще пара ребят из двора тухли в асфальтовобетонном мешке города. Пока родители работали, я был предоставлен самому себе. Одному из дворовых ребят купили новый велосипед для взрослых, не то что наши малявки. Гордый своим подарком, он выкатил его во двор и нарезал круги вокруг или между домов. Я о таком и мечтать не мог, потому что знал, что «у нас нет денег». Моя просьба была вполне простой и понятной: «Дай покататься». Мальчик отказал, никак это не мотивируя. Тогда я пошел домой, достал кнопки с гвоздями и раскидал их по дорожкам среди двора, пока тот катался где-то за его пределами. Тактика сработала. Очень медленно, но одно из колес начало сдуваться. Кто-то из малышей поранился чуть позже, но то была не моя забота. Так мне тогда казалось…

Я закрыл лицо руками. Не очень приятные воспоминания. Но разве в сознательном возрасте я сделал кому-то плохое? Нет. Будучи взрослым, я желал кому– то зла? Нет…

На столе лежал телефон. Софья была близка и далека одновременно. Еще немного, и мысли о ней свели бы меня с ума. Казалось, они высушивали мозг сильнее, чем алкоголь. Минута колебаний, и чувство горького одиночества не оставило шансов. Просто хотелось поговорить, почувствовать пусть виртуальный, но запах женщины и рассказать, какое я замечательное яблоко… Бархатистый голос сказал: «Але». Я готов был слушать это «Але» столетиями. Она сейчас на работе и не может разговаривать. Перезвонить позже. Я дождался девяти вечера и позвонил, будто верный пес побежал навстречу хозяину…

– Здравствуйте, это Даниил. Вам удобно разговаривать?

– Привет, Даниил. Да, тяжелый денек выдался. И вчера тоже. Тебе интересно, что происходит в компании в связи с твоим уходом?

Неожиданный вопрос.

– Новые ушаты грязи про мою душу? Неудивительно. Представляю, как там все брызжут ядом. Но я совсем не об этом хочу поговорить.

– А я хочу. Потому что все совсем по-другому. Яда в твой адрес нет, но в компании очень напряженная обстановка. И ты должен знать, что люди не так плохи, как могут казаться.

Я усмехнулся.

– Вы слишком наивны. Люди притворяются. – Но теперь мне стало интересно. – Если не затруднит, расскажите.

– Да, постараюсь как можно короче обрисовать ситуацию, время уже позднее. Вчера около двенадцати Дмитрий Михайлович зашел в офис, где ты работал, и, заметив, что тебя нет, спросил у всех, все ли с тобой в порядке. В ответ раздалось неловкое молчание коллег. Гендиректор был не в курсе увольнения и пришел в ярость, что ему никто не ответил. В итоге вышел Сергей и сказал, что ты написал заявление. Они переговорили в кабинете. Произошедшее шокировало Дмитрия Михайловича, и он приказал всем, кто подписал просьбу о твоем увольнении, собраться в переговорной после окончания рабочего дня. Меня, как лицо новое и ничего не подписавшее, попросил быть свидетелем и записать разговор на диктофон. Первый вопрос был: «В чем суть конфликта?» Оказалось, что конфликта как такого не было, хоть тебя никто и не любил и ты всех достал. То есть открытого конфликта не было, но видеть тебя в офисе многие не хотели. Подписывали заявление в субботу вечером в состоянии легкого опьянения. На вопрос, почему не попросили руководство разобраться, ответа не было. Также не было ответа на вопросы: почему не поговорили с тобой, почему пошли на сознательную травлю? Якобы все произошло спонтанно и о последствиях никто не подумал.

– Можно перебить? Как вы можете после этого говорить, что люди не такие уж и плохие?

– Погодите, я еще не закончила. В итоге Дмитрий Михайлович попросил высказаться зачинщика. Вчера он не решился, но на сегодняшнем совещании выступил. Все началось с того, что как только ты напился, Юра не выдержал и излил душу насчет тебя группе коллег. Оказалось, что другие тоже о тебе не лучшего мнения, потом кто-то еще подхватил разговор и так далее. После стремительного обсуждения все пришли к выводу, что ты портишь коллектив, и решили написать такую бумагу. Сейчас, конечно, все раскаиваются в своем поступке, считают его необоснованно жестоким. Наш юрист Катя… Ты же знаешь ее? вызвалась помочь тебе в суде, если у тебя хватит смелости заявить на компанию. Заявление твое пока так и не подписано, по крайней мере я не видела, чтобы Дмитрий Михайлович это делал.

Пока Софья вела монолог, я понял, что заслушался. Не важно, что она говорила, пусть самую несусветную чушь, лишь бы продолжала. Тембр голоса был настолько чист, искренен, что поверить в то, что это милое создание способно на низкие поступки, было выше моих сил. Она замолчала, и приступ неожиданной тоски застал меня врасплох.

– Я не стану заявлять на компанию, не хочу опускаться до их уровня, – наконец выдавил я из себя, лишь бы вызвать ее ответ своей репликой, – а юрист Катя страшный человек, помощи от нее мне не нужно. Мне все равно, что они там делают и думают обо мне. Да, сперва на душе скребли кошки, но, думаю, все, что случается, к лучшему. Правда. Буду работать удаленно, появится шанс уехать туда, где мало людей, всегда тепло и плещется море. Идеальная жизнь, вы не находите?

– Ты зря так про Катю, она замечательная девушка – бесплатно дает консультации подросткам, попавшим в беду, и их родителям. Некоторые дела ведет лично, опять же бесплатно…

– Волк в овечьей шкуре, вот кто она! – не знаю, что на меня нашло, но голос повысился сам собой. На другом конце линии Софья будто вздрогнула. – Сама, будучи подростком, избивала одноклассницу ногами вместе с группой таких же отморозков. Разве не противно?

– Откуда такие сведения?

Ну, вот. Кажется, я прокололся.

– Из достоверных источников.

– Ты уходишь от ответа, как и в прошлый раз. Стоит ли нам продолжать разговор?

– Если я скажу правду, вы сочтете меня сумасшедшим.

– А разве тебе не все равно, что о тебе думают и говорят? Ты только что это сказал.

– Хорошо. Скажу правду. После солнечного затмения я потерял сознание, а когда очнулся, то приобрел сверхъестественный дар видеть в глазах людей их грехи. На своем друге я проверил, насколько правдиво то, что я вижу, и да, это исключительно правдиво. Довольны? Готовы мне и дальше помогать?

Последние вопросы явно звучали с вызовом и издевкой. Я бы не удивился, если б она отключилась, но почему-то она этого не сделала. Я ненавидел свое неумение совладать с эмоциями, свой дар, и от наплыва противоречивых чувств к глазам подступили слезы.

– Невероятно, – наконец произнесла она. – Нам надо срочно встретиться, слышишь меня? Какой-нибудь бар подойдет… Тот, что был рядом с кафе. Прямо сейчас!

Неожиданный поворот.

– Вы это серьезно? Приеду, почему бы и нет.

Глава 7

Наступил вечер. Часы показывали без десяти одиннадцать, когда я переступил порог бара. В зале было накурено, по ушам била музыка, народ сновал туда-сюда. Официантки в мини-юбках юрко лавировали между столами, сияя отбеленными зубами и ярко-красными полными губами. Казалось, все они были стройными близняшками, ростом метр восемьдесят, имели по четыре руки и обладали превосходным чувством равновесия при ходьбе на шпильках.

Близняшка официантки, только в пиджаке, а не в обтягивающей кофточке, провела меня за свободный столик аккурат недалеко от колонок. Справа от меня располагалась барная стойка, чуть левее висел огромный телевизор, на экране которого полуголые тетки трясли своими прелестями в такт музыке. Для начала я заказал несколько стопок текилы. Нужно было расслабиться перед встречей с Софьей.

Внутри все горело, и текила только разожгла огонь еще сильнее. Томительное ожидание неведомого. Неужели я вызываю такой неподдельный интерес или мой женский идеал на самом деле хочет извлечь выгоду из моего дара? А ведь точно, меня можно использовать в корыстных интересах. Да, черт возьми! Я же могу так кучу бабок заработать! И почему это раньше мне не пришло в голову?

Софья появилась крайне неожиданно, когда я пялился на экран телевизора. После двух стопок тетки на экране казались вполне себе ничего, и парочку из них я бы оприходовал.

– Я уже здесь! – крикнула Софья мне в ухо. Я подскочил от неожиданности, но смог удержаться от случайного взгляда в душу. – Теперь я понимаю, почему ты так упорно не смотришь мне в глаза! Забавный у тебя дар!

– Вы что, на слово мне поверили?! Это ужасный дар! – попытки перекричать музыку были едва уловимы.

– Поверила! Мне интересно, что ты увидишь в моих глазах?!

– Проверка на вшивость?!

– Нет, хочу знать, какие я совершила грехи, ты же расскажешь мне?! А ты-то сам какие совершил?

– Если не сбегу и смогу вынести ваше общество после увиденного в глазах, то расскажу, но мне бы не хотелось разочаровываться в вас, поэтому я решил оградить себя от тайн вашей души!.. А что касается меня, то я безгрешен!

– Ух ты! – она засмеялась, но потом почему-то смолкла, задумавшись.

– А вы разве не знаете, какие грехи совершили? Зачем вам я для этого?

– В том-то и дело, что не знаю! Что такое грех, для меня большая загадка! И есть ли он вообще – вопрос, над которым стоит ломать голову не одно столетие!

– Если вы так думаете, то я просто боюсь посмотреть вам в глаза.

– Если ты скажешь мне твое определение греха, то, думаю, что смогу морально тебя подготовить!

– Это шутка? Смеетесь?!

– Вовсе нет! Извини, если обидела, я правда хочу помочь!

Я уткнулся в телевизор. Краем глаза заметил, как Софья написала что-то в карманном блокноте. Вот перевернула листок, потом другой, и, наконец, пододвинула мне блокнот. Я сделал вид, что ничего не замечаю. Она слегка коснулась моего предплечья, и не посмотреть в ее сторону было уже невозможно. Заряд тока пробежал по всему телу. Я ощутил жар и биение сердца. Картинка в телевизоре распалась на фрагменты, несвязанные между собой. Сразу вспомнилась воображаемая сцена, где я слизываю с вожделенной груди каплю шампанского. Софья коснулась меня всего на долю секунды, но прикосновение ощущалось до сих пор. Ее энергия прошла сквозь рубашку, кожу и, смешавшись с кровью, добралась до сердца, лукаво перебирая струны моей чистой пустой души, что так жаждала любви, такой светлой и непорочной. Я на секунду прикрыл глаза от удовольствия, что неожиданно расплылось по телу вместе с прикосновением. Еще немного, и я ощутил сильное возбуждение. Строки в блокноте превратились в последовательность непонятных знаков…

Я уставился на Софью. Прямо в середину ее переносицы, на кончик носа, на складку над губой и светло-розовый блеск, что покрывал изящные губы, потом на шею, ниже и еще ниже… Она что-то спросила у меня, озадаченно глядя мне в глаза. Кажется, я стал не совсем адекватен, и уже в который раз. Обведя глазами зал, вдохнув запах сигарет и, наконец, уловив мелодию, что снова стала меня оглушать, я окончательно вернулся из мимолетных грез на землю. Передо мной был блокнот, страницы которого оказались исписаны ровным, почти филигранным почерком.

Я поверила вам на слово, потому что легко могу отличать, когда мне лгут, а когда говорят правду. К сожалению, мое стремление помочь вылилось в некоторую проблему для вас. Я тоже обладаю определенным сверхъестественным даром. Обо мне знают спецслужбы, мой телефон прослушивается. Теперь они знают о вас тоже. Вам придется с ними общаться, возможно, сотрудничать. Выхода нет. Я не предполагала, что мой невинный вопрос окажется ловушкой. Мне очень жаль. Чем я могу загладить свою вину? Я подозреваю, что нравлюсь вам, как женщина. Мы могли бы стать парой на какой– то короткий срок, например. Большего я не смогу вам предложить – только кратковременные отношения без признаний в любви и каких-либо обязательств. Прошу поверить мне и принять ситуацию, какой бы странной и невероятной она ни казалась.

Я перечитал эти строки несколько раз, осушил еще стопку текилы. Софья заметно погрустнела и потягивала бокал пива. Телевизор теперь демонстрировал белоснежный пляж, пальмы и пару красивых загорелых тел, с разбегу ныряющих в теплое море. Я попал в какой-то другой мир – в мир очень жестокий и реальный, или в чей-то сон, но жутко нелепый и неправдоподобный, какими бывает большинство снов. Мозг отказывался думать. «Вот и сбылась мечта», – пронеслось в голове, и где-то там же в потайных глубинах сознания раздался издевательский злорадный смех: «За все приходится платить…»

– Неужели вы решили меня так жестоко разыграть? Я же вам ничего не сделал такого… – вырвалось у меня. – Пойду… Кстати, какой у вас дар?

– Бессмертие, – ответила она сухо, почти безучастно. Странно, но теперь я слышал ее, несмотря музыку. Горькая усмешка проскользнула по моим губам. Вытащив из бумажника тысячу, я придавил ее стопкой и пошел на выход. Женщина мечты оказалась первосортным дерьмом, как я и предполагал, даже в глаза не нужно смотреть.

Холодный ночной воздух ворвался в легкие. Я поймал бомбилу и поехал домой – слегка пьяный и безразличный ко всему миру и к себе в первую очередь. Я ощутил себя ходячим трупом, зомби, восставшим из ада, и каждый живой человек рисовался мне адской тварью. А может, все неправда? Реальность – словно кукла из папье– маше: стоит только бросить в воду, и она расползется на куски. Может, я никогда не существовал? Ночные огни города твердили обратное: «Ты здесь, ты существуешь, ущипни себя – ты даже не спишь!» Я откинулся назад, вытянув ноги насколько было возможно, и, чтобы отвлечься, стал подпевать песне по радио:

Только рюмка водки на столе.

Ветер плачет за окном,

Тихой болью отзываются во мне

Этой молодой луны крики.[2]

Глава 8

Денег почти не осталось. Я никогда не копил, полагая, что деньги всегда придут, даже если ушли без остатка. Похоже, это было ошибкой, и теперь, сидя у разбитого корыта, оставалось лишь уповать на помощь родителей, с которыми я давно не общался.

На следующий день я осознал, что пытался убежать от действительности всеми доступными способами. «Так вот почему люди начинают пить и употреблять наркотики», – пронеслось в голове. До этого озарения я полночи играл в компьютерную игру детства – убивал фашистов, бродя по каким-то замкам или крепостям. У меня остался старенький ноутбук с парочкой ностальгических игр, которые я запускал в минуты особого отчаяния. Когда все фашисты были убиты уже в который раз, наступило чувство разочарования и опустошенности. Чем бы я ни занимался – начинал читать книгу, смотреть телевизор, бродить по интернету, делать бутерброды, пить сладкий чай, поднимать запылившиеся гантели, – чувство опустошенности накрывало с головой.

Сон не шел, я бродил по квартире туда-сюда, считая до ста, потом обнулял подсчеты и начинал все сначала. Телефонный звонок заставил напрячься. На ярком экране отобразился номер моей бывшей работы. Находясь в замешательстве, я все же ответил, хоть и был готов к самому худшему.

– Даниил? Здравствуйте, это Дмитрий Михайлович. Вам удобно разговаривать? – самый глупый вопрос, который почему-то все стали задавать друг другу в последнее время. Бесит!

– Здравствуйте! Я вас слушаю.

– Даниил, ты очень хороший специалист. От лица всей компании хочу выразить сожаление о произошедшем и попросить прощение за действия сотрудников. Понимаю, вряд ли это загладит вину и восполнит моральный ущерб, который тебе был нанесен, но считаю, что наши сотрудники поступили… непрофессионально.

– Все в порядке, спасибо за звонок, – я хотел отделаться от бывшего босса как можно быстрее.

– Ммм… я должен тебе еще кое-что сказать, наоборот, очень приятное. Нашлась группа… Они написали заявление с просьбой не увольнять тебя. Я поддерживаю их стремление и хочу предложить тебе удаленную работу с сохранением заработной платы. Твоим непосредственным начальником буду я, никому другому подчиняться не будешь. Что скажешь?

– Мне надо подумать, – я был слегка удивлен и правда не знал, что ответить. – А кто эти хорошие люди, если не секрет?

– Я бы не хотел выделять кого-то. Собралось достаточно много подписей. Ты сможешь дать ответ до пятницы?

– Да, – ответил я, хотя потом осознал, что вряд ли мне удастся принять решение так быстро. Хотя к чему размышлять? Конечно, я откажу.

Дмитрий Михайлович был рад услышать мое «да» скорее из финансовых соображений, нежели от искренней радости. Поиск нового квалифицированного сотрудника обойдется компании в приличную сумму, учитывая, что кандидаты проходят вначале жесткий отбор в агентстве по найму персонала, что, естественно, требует оплаты. Обычно программистов ищут долго. Также потребуется время на введение новичка в курс дела – все это лишние траты. Учтивость Дмитрия Михайловича больше не казалась такой человечной, как поначалу. А что касается «хороших» людей, то, вероятно, это просто ложь, раз он не смог назвать ни одной фамилии.

– А кто инициатор сбора подписей в мою защиту, если так можно сказать? Откровенно говоря, все звучит как красивая ложь, чтобы оставить меня в компании, уж извините, – я не смог сдержаться и выдал все, что думал.

– Это не ложь. Хорошо, если это важно для тебя, то инициаторами стали Софья, директор по маркетингу, и Катя, наш юрист. Могу прислать тебе скан заявления.

Отказавшись от этого предложения, я еще раз подтвердил, что позвоню послезавтра – брать слова обратно было крайне неудобно. Волки в овечьих шкурах спасали меня, но ради чего? Я был крайне озадачен. Записка Софьи теперь не вязалась с жестоким розыгрышем, но поверить в ее послание так же сложно, как и при первом прочтении. В комнате становилось душно, я вышел на балкон, вдохнул свежего воздуха, чтобы немного взбодриться. День – самый разгар рабочего времени. Только мамы с колясками и дети, которым так же не повезло, как когда-то и мне, остались среди бетонных джунглей. Прямо перед домом у нас маленькая детская площадка – малыши копошились в песочнице под присмотром мам и бабушек, десятилетки и подростки бегали поодаль, уже считая себя взрослыми для песочниц и качелей, и выкрикивали ругательства, что вызывало негодование старшего поколения.

Я наблюдал за царившей на площадке какофонией из ругани, детских плача и смеха, и невольно думал о том, что вырастет из этих невинных созданий в песочнице. Откуда в них берется столько злости и жестокости уже в пяти-шестилетнем возрасте? Но даже сейчас один полуторагодовалый или двухлетний малыш с особым упорством отнимал игрушку у своего соседа. Мама обиженного ребенка всполошилась и бросилась его защищать. Интересно, а меня кто-нибудь защищал из родителей, когда я оставался один перед произволом ровесников? Нет… Я всегда рассчитывал на себя, а если силы были не равны, то плакал в одиночестве. Так у меня отобрали много игрушек в свое время, а я… мстил. Порой гадко и подло, а порой сдавался… Это же все игры грешников – каждый сам за себя. И бей, бей, бей не переставая, чтобы ненароком не дать противнику времени на передышку и не позволить ему встать. Да, бить лежачего самый верный вариант. Подбежать сзади, накинуть на голову черный пластиковый пакет, повалить на землю и бить тяжелыми ботинками до следов крови на толстой подошве. Юрист Катя выбрала верную тактику…

Я сжал кулаки, и на глаза навернулись слезы злости и ненависти. То ли к себе, то ли к родителям и к мнимым друзьям из вдруг ожившего детства. Я не мог увидеть ничего светлого в жизни ни сейчас, ни раньше, ни тем более завтра. Что лучше – жить среди грешников и их гнилья или?…

Наверное, наступило время обеда. Углубившись в мысли, я не заметил, как площадка опустела.

Я стоял на балконе третьего этажа. Внизу – чистое полотно свежего асфальта, сверху – яркое манящее солнце. Пустые карманы не обременяли, пустые мысли не спасали, пустой взгляд в отражении стекла говорил: «Тебе здесь нечего делать». Я посмотрел вниз, прикинул, что такой высоты достаточно для последнего рывка, и даже не пожалел, что не смог провести одну ночь с женщиной мечты. Все тлен. Тело покрылось испариной, я вцепился в ограждение балкона, пытаясь поднять ногу так, чтобы перелезть на другую сторону. Что-то не получалось. Ограда предательски задрожала, угрожая рухнуть вниз вместе со мной еще до того, как я буду морально к этому готов. Нога опустилась, я в страхе отпрянул назад, прильнув спиной к кирпичной стене. Тяжело вдыхая и выдыхая горячий воздух, что уже ни капли не бодрил, я закрыл глаза, стараясь отвлечь себя и успокоиться. Пустота заполняла меня сверху донизу. Я хотел исчезнуть и не мог. Касание солнечных лучей, звуки улицы – машины, чьи-то неторопливые разговоры, даже теплый кирпич, греющий спину – все выдавало состояние «жизни». Я все еще был живым и ненавидел себя за это. Поджав хвост, как описавшаяся на людях дворняга, мне оставалось только незаметно улизнуть от ярких лучей солнца и манящего асфальта, что так и не дождались кровавой лужицы посреди дороги.

Я дернул ручку балконной двери, но она не поддалась. Дернул еще раз и еще. Это же новый стеклопакет, черт подери! Как же дверь могла захлопнуться?! Я сполз вниз на корточки и заплакал. Судьба замуровала меня, не дав отступить от опрометчивого плана. Ирония заключалась в том, что я очень сильно хотел жить, но только жить как все нормальные люди – без сверхъестественного дара, без каждодневных раздумий над собственной душевной чистотой, без жалкой попытки себя убить, пришедшей в минуту отчаяния перед бессмысленностью существования. Но чтобы так жить, необходимо быть… грешником! Так кто же я? Святой, стремящийся духовно пасть, или такой же грешник, ослепленный иллюзией святости? Я подставил лицо солнечным лучам, те коснулись кожи, я зажмурился и прослезился еще сильнее.

Чувства смешались – я не мог понять, что я, кто я, зачем пытался себя убить. Одно я знал наверняка – я всегда не любил людей. Позже мое отношение переросло в ненависть, даже в брезгливость. И если раньше приходилось с трудом отыскивать мотивы для такого поведения, то, обладая даром, я воочию убедился, что всегда был прав, что мотив ненавидеть окружающих оправдан – они грешники, а я нет. Только вот про саму ненависть-то я и позабыл. Такие дела. Я рассмеялся сквозь слезы. Вопрос «Почему я не вижу свои грехи в отражении глаз?» продолжал мучить меня. Ну и ладно.

– Помогите! – ноги затекли от долгого сидения на корточках, но внутренние силы заставили расправить тело подобно пружине. Я взмыл вверх и прокричал это слово настолько громко, насколько мог. Желание жить, чтобы доказать себе, что я способен занять место красивых и довольных жизнью, перевесило все мыслимые и немыслимые преграды. Я такой же, как и они, ничем не лучше, возможно, хуже. А значит, мое законное место именно там, среди смеющихся, радостных лиц…

Мой голос разнесся диким эхом по маленькому прямоугольному двору – мой дом, дом напротив, старые, еще не снесенные гаражи-ракушки справа и белое неприглядное здание со знаком «высокое напряжение» слева. Ответом была тишина. Я оглядел двор, на который смотрел так много раз. Тут меня должны были принять за своего. Лавочки напротив песочницы пустовали, припаркованные машины безучастно стояли железными глыбами. Но вот показалась женщина средних лет с пакетом из соседнего магазина. Она приближалась, и я, пытаясь, привлечь ее внимание, крикнул, махая руками:

– Извините! Мне нужна помощь, балконная дверь закрылась! – она с удивлением подняла глаза наверх, но по инерции продолжила идти дальше.

– Как я могу вам помочь? – крикнула женщина, скорее от неожиданности, чем из готовности прийти на помощь.

– Позвонить куда-нибудь, в службу спасения!

– У меня нет с собой телефона, – женщина прибавила шаг, делая вид, что спешит. Еще пара секунд, и она скрылась из виду. Ну, ладно – человек человеку волк. Так получайте вы все! И я со всей силы стукнул ногой по двери. Она вздрогнула, но не сдалась. Я изо всех сил заколотил по ней ногами. Вроде я не настолько слаб, или мне кажется? Разбить стекло представлялось не такой простой задачей. Тройной стеклопакет был единственным обновлением отцовской квартиры, на которое я решился. Чтобы зимой не дуло из окон, конечно. А теперь… сделанного не воротишь, и я попробовал пробить стекла локтем. Советское остекление давно бы дрогнуло под моими ударами, но заморская технология стояла намертво, да и пробить три стекла локтем было трудной задачей. Страх сильно порезаться мешал вложить всю силу в удары. Я изрядно вспотел и обозлился на весь мир, что обжигал кожу солнцем, запер меня на балконе и скалился улыбками грешников откуда-то снизу, будто улица олицетворяла собой преисподнюю.

Во время передышки после череды массированных ударов в дверь, на дороге возле дома появился молодой мужчина примерно моего возраста. Модно, дорого одет – зауженные брюки, наверняка кожаные ботинки, рубашка с коротким рукавом навыпуск. В руке дорогой смартфон, даже с третьего этажа я смог догадаться о марке.

– Извините! – закричал я снова. Мужчина поднял голову, нахмурив брови. – Я застрял на балконе, не могли бы вы позвонить в службу спасения?

– Я спешу, у меня встреча, – как бы между прочим отозвался прохожий. В его походке сквозило желание отгородиться от чужой беды. Он буквально отшатнулся от моего дома и прибавил шаг.

Людям нет дела до других. Со своей проблемой ты остаешься один на один, будь ты грешником или святым. Асфальт все так же манил, солнце продолжало светить. И если бы я прыгнул вниз, то ничего не изменилось бы. Женщина с парнем обошли бы труп стороной, скорее всего, вызвали бы скорую, милицию, но миновали бы меня еще быстрее, чем сейчас.

Странно, но руки у меня не опустились. Ощущая себя маленьким человеком, одним из неприметных семи миллиардов землян, я представил себя муравьем, копошащимся в муравейнике. Мимо проходили непостижимые боги, нечаянно давя собратьев муравья, если те попадались на пути. Солнце нещадно палило, высушивая тело, асфальт собирал тепло, усиливая жару. Вот дерьмо! Я пнул дверь со всей силы, но она лишь слегка дрогнула.

Еще одна женщина средних лет с полными сумками медленно шла мимо дома. Попытка не пытка. Мои стандартные фразы заставили ее остановиться. Она показалась мне очень простой и искренне ошеломленной. Пакеты как-то сами выпали из рук, голова, прикрытая платком, повернулась ко мне.

– Ах! – только и вскрикнула женщина. – Вы знаете, у меня нет с собой телефона! – «Женщина, мы живем в двадцать первом веке, я ни за что вам не поверю», – пронеслось у меня в голове, но она продолжала: – Оставлю здесь пакеты, присмотрите за ними, а я позову кого-нибудь на помощь! У дворников наверняка есть лестница! – она мигом исчезла из поля зрения. Вот это да! Дворники! Кому бы пришла мысль в голову звать на помощь дворников, скорее всего азиатов, которые и по-русски-то двух слов связать не могут. Но несмотря на то, что моя просьба выбила женщину из колеи, она действовала наиболее рациональным способом. Не успел я и глазом моргнуть, как она появилась во дворе с двумя загорелыми парнями из среднеазиатских республик. Их вид сразу напомнил реальных пацанов из пародий на мафию 90-х годов – спортивные штаны с вытянутыми коленками, кроссовки, футболка, развязная походка и немного наглый, высокомерный взгляд. Только не хватало толстых золотых цепей и малиновых пиджаков – картина была бы идеальной. Откинув в сторону эти ассоциации, я ждал скорейшего спасения и был готов отдать этим дворникам с лестницей свою месячную зарплату.

– Лестницы нету! – крикнула женщина. – Зато есть телефон, – и она кивнула в сторону одного из парней. Он достал дешевый черный маленький мобильник и помахал им мне, собираясь закинуть его на этаж.

– Огромное спасибо! – Я не верил своим глазам. – Высоко, не долетит, разобьется! – Кажется, дворник не понял меня и ловко бросил телефон. Удивительно, но я поймал! Подняв большой палец вверх, я показал, что все отлично. Ребята стояли внизу, пялясь на меня, женщина заметно волновалась.

– Сколько вы здесь стоите? Вам там голову не напекло? Я иду в детский дом отдавать вещи, здесь есть кое-что, может, накинете? – ее слова заставили меня растеряться. Мне было и вправду жарко, поэтому я не отказался. Один из дворников пытался забросить кофту, но она не долетала. Когда бесплодные попытки были оставлены, я переключил внимание на телефон, пытаясь набрать номер службы спасения. Почему я не звонил родителям, другу Лехе или кому-то еще? Я не помнил номера наизусть – при автоматическом наборе надобность в этом отпадала, а тренировать память запоминанием цифр никогда не входило в мои планы. Единственный номер, который я знал – номер Софьи. Даже дозвониться в МЧС оказалось для меня проблемой – автоответчик упорно повторял, что такого номера не существует. Скорая, полиция, пожарные – эти цифры каждый знает наизусть с детства, а номера новомодных служб спасения, что появились в последнее время, не задерживались в памяти ни на секунду. Мои спасители в лице верующей женщины (чуть позже я заметил на ней длинную черную юбку, ботинки «прощай молодость» и совсем уж невзрачную кофту с коротким рукавом) и дворников-азиатов также не знали номер спасательной службы. У меня оставался только один выход – звонить Софье. Женщине, общение с которой не принесло и минуты радости, женщине, которая инициировала мое возвращение в компанию. Медлить было нельзя – телефон чужой, и люди внизу тратили свое время на меня убогого. Несколько длинных, полных нервного ожидания гудков.

– Ало, – ее голос преодолел пространство, долетев до меня шелковым платком, что нежно коснулся лица.

– Софья, здравствуйте! Это Даниил. У меня проблема… я застрял на балконе, звоню с чужого телефона, не могли бы вы позвонить в службу спасения, адрес, куда ехать, я продиктую.

– Минуту… записываю, – она даже не удивилась. Поразительная женщина. Я продиктовал адрес, тысячу раз извинился и поблагодарил. Метко бросил телефон прямо в руки хозяину, пообещав отблагодарить, как только спущусь вниз. Теперь мое «спасение» зависело от дворников-мусульман, православной женщины и крайне неординарной коллеги по работе. Мог ли я подумать об этом даже полчаса назад?

Вскоре дворники куда-то ушли, женщина же наотрез отказывалась бросать меня одного и сказала, что дождется службы спасения. Солнце стало медленно уходить, спасая меня от теплового удара. Я не знал, как их всех благодарить. И если «спасибо» солнцу я мог передать мысленно, то с остальными такой трюк явно не пройдет. Меня переполняло двойственное чувство. С одной стороны, было отрадно осознавать, что спасение скоро придет, с другой – я понял, что стою так же низко на ступенях духовного развития, как и все остальные. Иначе все это даже не случилось бы. Не стану лукавить – мой острый взгляд не прошел мимо глаз женщины. Хотелось понять, насколько она грешница, хоть с виду она была настоящей православной. Криминала я не увидел, зато нашел частые ссоры с молодым парнем, наверное, сыном, бурные скандалы с мужчиной постарше, скорее всего мужем, слезы, обиды, упреки… Не была она исчадием ада, как могло показаться – дьявол ведь он всегда скрывается под личиной святости. Дворники почему-то меня мало интересовали. Я уже прикинул, сколько дам им денег, а вот как отблагодарить женщину, не знал. Почему она так долго носилась со мной? Этот вопрос не давал покоя. Доброта Софьи также ставила в тупик. Люди слишком добры, чересчур.

Время шло, МЧС пока не появлялся – женщина присела на лавочку и достала тоненькую книжку, почему– то мне подумалось, что с молитвами…

Наконец приехала машина МЧС. На удивление все прошло чинно и гладко – они вырезали замок входной двери, открыли балкон, предъявили счет. Быстро и без лишних слов. Будто случай со мной заурядный. Спасение мое прошло обыденно, по-деловому, молчаливо и даже совсем отстраненно. На миг мне показалось, что спасали и не меня вовсе. Вот так работают люди в моргах, так же режут людей хирурги – словно кукол, а не ближних своих. Какое-то время я стоял посреди комнаты, пересчитывая оставшиеся деньги, потом, вспомнив о данном обещании наградить дворников, спустился вниз.

Входная дверь в квартиру во время заточения на балконе была закрыта на один замок, который и вырезали, и я запер дверь на второй замок, чтобы выйти.

Женщина полумонашка по-прежнему читала тоненькую книжку и, увидев меня, искренне обрадовалась. Стыдно было давать ей денег, поэтому я пригласил ее на чай, сказав, что как только отблагодарю дворников, тотчас вернусь. Дворники не брезговали любым легким заработком и отказываться от денег из чувства приличия не умели, да, видимо, и не хотели. Выхватив у меня из рук тысячную купюру, один из них произнес с акцентом «спасибо». Больше я их не видел.

Глава 9

Женщина не отказалась от чая, но вела себя смиренно, будто в церкви, а не в квартире. Она тихо села в углу моей маленькой грязной кухни и, потупив взгляд, стала молча ожидать, когда вскипит чайник и я наполню чашки кипятком. Из угощения в холодильнике нашлась шоколадка да остатки конфет. Я поставил на стол все, что было. Пауза в нашем разговоре затянулась – о чем говорить с этой незнакомкой?

– Вы, молодой человек, крещеный? – вдруг спросила она.

Я кивнул.

– А когда ходили последний раз в церковь?

– Не помню, – отозвался я. Она понимающе, по– матерински покачала головой.

– То, что с вами произошло, случилось не просто так. Это знак Божий. Сходите в церковь, помолитесь.

Я промолчал.

– А где семья ваша? Или вы совсем один?

– Родители живут отдельно, своей семьи пока у меня нет…

– Ну, ничего, вы еще молоды, вся жизнь впереди, – последние слова она сказала так грустно, что мне сделалось не по себе.

– Спасибо, что выручили, – мне тяжело дались эти слова, но не сказать их я просто не мог.

– Не за что, – буднично отозвалась женщина, – вы извините меня. Общение с вами напомнило мне о сыне, потеряли мы его уж пять лет как. Сейчас живу с дочерью – ей четырнадцать, переходный возраст. Устраивает жуткие сцены. Возмущается, почему у нас до сих пор нет интернета. А я даже не понимаю, зачем он нужен. Вы как к интернету относитесь?

Я пожал плечами.

– Зависит от того, как его использовать. Если тратить время на игры или социальные сети, то для подростка это нехорошо, а если использовать как источник знаний, то интернет отличная вещь. Там можно найти все что угодно – даже есть возможность задать вопрос священнику.

– Даже так?! – она изумленно посмотрела на меня. – Подумать только!

Мы продолжали пить чай, хоть на улице стояла жара. На кухне с плотно задернутыми шторами было комфортно и тепло, от чая не бросало в жар. Мне стало неловко в обществе незнакомки. Тем временем чашки опустели. Женщина съела только пару долек шоколада, старалась не объесть меня и, казалось, вжималась в табуретку, чтобы занимать как можно меньше места… На прощание она еще раз попросила меня сходить в церковь, а я молча кивнул, вновь поблагодарил и закрыл дверь, так и не узнав, как звали мою спасительницу.

Странно или нет, но жажда общения охватила меня, когда ушла незнакомка. Мысли об истинном значении произошедшего пугали, хоть я и не отличался никогда излишней верой в судьбу или в сверхъестественные силы, что помогают или, наоборот, наказывают. Однако теперь я готов был уже верить во что угодно. Все в мире происходило не просто так. Мысль о посещении церкви не оставляла меня – я крещеный православный, так почему бы туда и не зайти, не поставить свечку какому-нибудь святому и не спросить, а кем же являюсь я на самом деле? Что же такого в моей обычной жизни, что гневит или смешит Всевышнего настолько, что он наградил меня даром лицезреть все грехи, кроме своих собственных? Умом постичь это настолько сложно, да и, должно быть, не нужно, по крайней мере сейчас. Я ходил из угла в угол, вертел в руках телефон и твердо знал, что если я не пообщаюсь сегодня хоть с кем-то, то встречу еще один вечер в «тошниловке». Общение – ключ к уходу от проблем реальности, причем без алкоголя.

Рука, держащая телефон, вспотела, пока я вглядывался в черные цифры на белом фоне – номер Софьи. Кто она и почему продолжала упорно меня спасать? Будь другая на ее месте, то даже не взяла бы трубку. Благодарность, смешанная с робостью и даже страхом перед женщиной-загадкой, – вот что я испытывал по отношению к ней в тот момент, и чувство это становилось все сильней и сильней. Я застыл посреди комнаты, пытаясь совладать с чувствами. Есть одно из них, что неизменно гложет всякий раз, как кто-нибудь сделает что-то хорошее. Я чувствовал, что должен отплатить долг Софье. Какой бы странной, прекрасной, грешной, дьявольской или ангельской она ни была, мне, как человеку, стоило ее отблагодарить. Пусть это всего лишь формальность, но одним «спасибо» здесь не отделаешься. В памяти всплыли ее слова в баре: «Хочу знать, какие я совершила грехи, ты же расскажешь мне?!» Что ж, это единственное, чем я мог действительно отблагодарить ее. Все остальное – конфеты, духи, цветы, тысяча «спасибо» и прочие банальности явно не для такой особы, как Софья. Она уникальна, а посему достойна уникальной благодарности. Неужели она и вправду бессмертна? Я усмехнулся этой мысли и на «раз, два, три» нажал зеленый значок вызова. Софья не удивилась моему звонку.

– Давай встретимся, – согласилась она, – можно сегодня.

– Я не могу оставить квартиру, к сожалению.

– Тогда я приеду к тебе, если не возражаешь. – Неожиданный ход. Я опешил.

– Ммм… – замялся было я, но она будто не заметила.

– Сегодня в девять, адрес я знаю, идет?

Ей сложно отказать. Если мне не уготована честь провести с ней хотя бы ночь, то посмотреть в глаза стоит. Пересилить страх и… Какая разница, что я увижу, отношения закончатся в любом случае, что бы там ни было. Долг превыше всего.

– Идет, – ответил я, и почти сразу она отключилась.

До девяти вечера оставалась уйма времени. Я обманывал сам себя – конечно, дело было не в долге. Если я больше не хотел умереть, это не значило, что мои чувства к Софье притупились. Наоборот, они вспыхнули с новой силой, опять унося меня в воображаемый идеальный мир, где Софья с бокалом шампанского возлежала на широком ложе, соблазняя взглядом и обнаженным телом. Зачем ей напрашиваться ко мне? Неужели она хочет того же, что и я? Хотя если верить нашим разговорам, то секс ее не интересовал. Поведение Софьи ставило в тупик. Меж тем минуты летели незаметно. Я успел позабыть про частично взломанную дверь и свое приключение на балконе за домашними хлопотами. Пропылесосил, помыл пол, туалет, протер пыль, разложил вещи по своим местам, и моя унылая конура приобрела более или менее приличный вид. Затем я сбегал в магазин за тортиком к чаю и рискнул потратить большую часть оставшихся денег, заказав еды из ресторана неподалеку. Чем ближе была заветная встреча, тем сильнее я волновался, успев сменить пару рубашек, я сильно нервничал и сильно потел.

Софья оказалась точна, как куранты. Никогда не ждешь, что человек придет ровно в назначенное время – обычно люди появляются чуть раньше или чуть позже. Поэтому Софья застала меня врасплох, когда я разглядывал в зеркале щетину, размышляя, успею ли побриться. Я не смотрел себе в глаза – это бессмысленно, заглянуть ей в глаза тоже не посмел – это страшно. Очаровательна, безукоризненно одета, элегантна и истинно женственна. Уже знакомый аромат духов быстро распространился вокруг. Легкая походка, стук каблуков углублялся в глубь комнаты. Мы не проронили ни слова, но все и так понятно – я не сомневался в этом, стараясь увернуться от ее взгляда и не поддаться невидимым чарам обнять шею и плечи, прильнуть губами к спине и зацеловать до безумия… Вместо этого я замялся на пороге, внимательно рассматривая узоры на диванном покрывале, приняв позу слуги, что ждет указаний от хозяина. Она медленно прошлась к окну и, обернувшись, сказала:

– У тебя уютно. Чувствуется дыхание домашнего очага.

– Вы преувеличиваете. У меня холостяцкая квартира, здесь нет уюта, поверьте. – Я говорил искренне, а вот к чему ложь в ее словах?

– Все познается в сравнении. Когда у человека нет дома, то любая квартира кажется уютной…

Повисла пауза, сменившаяся пустым разговором о том, какая сегодня чудная погода. Я мялся, по-прежнему рассматривая узор на покрывале, не в силах даже поднять взгляд. Сознание уплывало куда-то далеко, растворяясь в звуках ее голоса. Спал ли я или жизнь невзначай преподнесла мне сюрприз, что я не в состоянии поверить в него? Софья не давила, не корила за отсутствие гостеприимства – ведь я не предложил ничего выпить, даже сесть не предложил, только сказал «проходите» и самоустранился, будто и не хозяин. Язык одеревенел. Меня окутывала легкая дымка присутствия чего-то необычного, я потерял даже нить разговора, который она затеяла, чтобы разрядить ситуацию – Софья все-таки ангел или очень хорошо притворялась. Я потел, ждал сам не знаю чего, смотрел в пол и… наслаждался. Софья стала для меня местом силы, к которому тянутся многие, но куда доходят лишь посвященные… И я ощущал себя одним из них.

– Так что же ты хотел обсудить? – вопрос долетел до меня откуда-то издалека, разносясь гулким эхом по комнате. Я утопал в звуках ее голоса. В тот миг воздух показался подобным желе, а ее слова материальными, плотными, застрявшими в пространстве так, что их легко можно взять рукой и рассмотреть вблизи… Слово «встреча» оказалось небесного цвета с запахом жасмина… С трудом возвращаясь к реальности, я проговорил:

– Ничего… Только поблагодарить. Я помню, о чем вы просили – посмотреть вам в глаза. – Не знаю, улыбнулась ли она или нет, но пауза не была долгой. Мне кажется, Софья лишь подождала, не скажу ли я чего-то еще. А я не сказал. Узоры на покрывале сливались в причудливые формы художников-абстракционистов.

– Здорово!.. Я готова!.. Приступим? – Она села на «картину», которую я бы назвал «Незаметный взрыв» – маленький «чпок» на однотонном безмятежном фоне, что начал расползаться яркими мазками по всему холсту-покрывалу. Я сглотнул, ощутив, насколько сильно пересохло в горле.

– Может, чаю? Еще должны привезти еду…

– Не откажусь, – теперь она точно улыбнулась. – Одно другому не мешает – будем пить чай и обсуждать мои грехи, – с этими словами она изящно облокотилась на спинку дивана, окунувшись в пока еще не запятнанный взрывом фон.

Я принес чай с тортом. Чашки наполнились светложелтой ароматной жидкостью. Нет, это был не молочный улун, который она так любит, – обычный дешевый зеленый чай из супермаркета. Мы отведали «божественного» напитка и надкусили свои куски торта. Я – очень осторожно, глядя в тарелку и тщательно разжевывая бисквит, она – с аппетитом.

– Вкусный тортик, – резюмировала Софья. – Однако уже поздно. Я все время пытаюсь поймать твой взгляд, заглянуть тебе в глаза…

– Вы правда бессмертная? – почему вырвалась у меня эта фраза, я и сам бы сказать не смог.

– А ты правда видишь чужие грехи? Начинаю сомневаться.

– Я уже готов, – и с этими словами я сделал, наверно, один из самых главных поступков в своей жизни – переступил через страх. Гонимый чувством долга, нежеланием прослыть трусом, а еще своим словом, которое вроде как честное, я поднял взгляд.

Сложно сказать, что я увидел – то ли свет, преломляющийся в темноте и образующий глубокую дыру, что, конечно, была иллюзией, то ли темноту, разрезаемую светом настолько, что получился длинный узкий туннель в никуда. Я падал в бесконечную нору, совсем как Алиса в Стране чудес, настолько глубокими мне показались глаза Софьи. Узор радужки вокруг зрачка затягивал глубже и глубже. Падение было мимолетным, но самым запоминающимся из всех, что довелось пережить.

Свет, который я видел в конце туннеля, как бы банально это ни звучало, оказался солнечным кругом на фоне идеально голубого неба. Ни единого облачка, только легкий ветерок колыхал верхушки деревьев. Медленно опуская взгляд, я огляделся и прислушался. Чистая нетронутая природа – озеро, кустарники и ивы вдоль берега, щебетание птиц и плеск рыбы, жужжание пчел. Маленький рай напомнил мне затерявшиеся уголки России, не тронутые цивилизацией. Березы, дубы и клены – чуть поодаль виднелся смешанный лес, а на пологом берегу озера в том месте, где кустарники уступили место траве по колено, стоял маленький сруб, настолько крохотный, что там едва ли могли свободно жить два человека. Высота сруба также удивляла – человеку со средним ростом пришлось бы нагнуться, чтобы попасть внутрь – дверь едва доходила мне до груди. Потемневшие от непогоды бревна вносили тень беспокойства в маленький рай. На фоне буйства летнего зноя и дыхания девственной природы они пугали. Маленький сруб зиял черной дырой, вызывая у меня легкую дрожь в коленках.

Оказалось, что мое представление о греховном было ограниченным. Я был готов к чему угодно, начиная от массовых убийств, кончая ссорами из-за пустяков, но увиденное застало врасплох. Скособочившаяся дверь скрипнула, и из темного помещения вышла высокая стройная женщина, облаченная в монашескую рясу. Постояв некоторое время ко мне спиной, видимо обводя взглядом горизонты, она резко развернулась и направилась вдоль озера к лесу. Бледное, исхудалое лицо, ни грамма косметики. Да, это была Софья – совсем другая и та же одновременно. Я мысленно отшатнулся от ее решительного и отчаянного взгляда. Было в нем что-то злое и дерзкое, будто она бросала вызов всему миру.

Но где здесь грех? Что греховного в том, чтобы выйти из сруба на берегу озера и пойти в сторону леса?

Не успела эта мысль промелькнуть в моей голове, как летняя сцена сменилась промозглым осенним днем. Ветер нещадно рвал листья, стволы клонились к земле, где-то вдали слышался волчий вой. Тревожные кадры из фильма ужасов, что знаменуют надвигающуюся опасность. Почти как в кино – торчащие голые ветки с разных сторон, приближавшаяся ночь и, видимо, холод, пронизывающий до костей. Среди безлюдной пустоты где– то вдали замаячила фигура человека. Я жаждал увидеть нечто страшное! Изнеможенная походка, несчастная опиралось о стволы при каждом шаге… Еще немного, и она упала бы. Я приблизился, чтобы рассмотреть ее лицо. Это была Софья! Безучастное, пустое лицо, не выражавшее никаких эмоций. Еще немного, и случится что-то дико безобразное. Она медленно сползала по стволу могучего дуба к земле, даже не пытаясь ухватиться. Лик отчуждения и безразличия к миру и себе прочно укоренился в ней – какая безысходность! И как ей это шло! Я завороженно смотрел на блеснувший в руке клинок. Примерившись к запястью, Софья без тени сожалений и раздумий полоснула собственную плоть. Было в этом действии нечто обыденное – будто довелось ей резать себе вены уже не раз и не два, когда наперед знаешь, что ничего страшного не случится. Кровь брызнула на кочку мха вскоре и из другой руки. Как ловко Софья совершила самоубийство! Расслабившись, она закрыла глаза и тихо, даже не вздохнув, отдалась смерти. Наслаждение разлилось по ее лицу. Смерть освободила ее от земных оков, что связывали тело и душу неведомыми мне мучениями.

Рука обмякла, выронив нож. Легкая улыбка скользнула напоследок. Я увидел, как можно наслаждаться последними вдохами. Но как может она быть мертвой, если я сейчас вижу ее грехи? Попытка самоубийства – свежее пополнение увиденных низостей. Да ведь и я сам совершил подобное!

Картина сменилась опять, и я оказался в маленькой комнатенке. Хоть и не способный ощутить царивший там запах; мне чудилось, что воздух сперт и пропах керосином от лампы на примостившемся в углу столе, за которым сидел с виду молодой человек, сгорбившись над кипой документов. Свет неровно освещал его лицо. Комната казалась настолько маленькой, что я невольно вспомнил сруб на берегу озера, но затем обратил внимание на выцветшие обои, что говорило о месте, обжитом людьми. Потолок был значительно выше, чем у сруба, поодаль стоял старомодный шкаф, а с другой стороны стола еще один стул. Вот и все убранство этого незавидного помещения. Лицо человека толком не удавалось рассмотреть, настолько он был занят бумажной работой. В дверь постучали. Вначале один раз, затем через некоторое время еще два раза и после небольшой паузы еще. Мужчина слегка напрягся и повернул голову в сторону двери, так что я смог увидеть его лицо. От неожиданности я окаменел. На меня смотрел мой близнец! Опешив, я даже не уловил все то, что происходило после. Отныне внимание было приковано только к загадочному незнакомцу. Немного успокоившись, я заметил, что его волосы гораздо светлее моих, а форма носа и губ слегка отличаются… Кто он? Мой дальний родственник, о котором ничего неизвестно? Его одежда выдавала в нем жителя России начала двадцатого века – брюки, заправленные в сапоги гармошкой, и рубашка, каких сейчас и не носят. Керосиновая лампа, баночка с чернилами, стальное перо и яти на бумагах – все говорило о том, что я перенесся в очень давние времена. Лицо незнакомца меж тем напряглось, он что-то оживленно говорил, стараясь не смотреть собеседнице в глаза. А собеседница… Я даже упустил из виду Софью, которая вошла в комнату и села рядом с моим почти двойником. Она была сама элегантность – восхитительна и сексапильна, даже в этом закрытом от шеи до пят наряде. Держалась она достойно – ровная спина, гордый, но участливый и обеспокоенный взгляд, возможно, любящий. Сквозь маску на ее лице пробивалась нежность – да, она была влюблена в незнакомца. Он ерзал на стуле, теребил в руке стальное перо, все время что-то говорил. В конце его монолога она понимающе, но с сожалением кивнула. Еще пара фраз, нарочито деловое прощание, и она ушла. Мужчина долго смотрел в одну точку, утер рукавом скупую слезу…

…и в этот миг меня выбросило из видения.

Глава 10

Молчали мы недолго. Привезли еду, и за суетой поиска денег для оплаты, распаковки блюд и раскладывания их по тарелкам, напряжение, охватившее меня вначале, сменилось разговором, если не оживленным, то вполне сносным для подобной встречи. Я пригласил Софью на кухню и, расположившись за маленьким столом, мы принялись за среднеазиатский ужин. Лагман[3] из этого ресторана был особенно хорош, поэтому уступил его Софье, а сам налег на плов с бараниной. Софья проявила тактичность и сразу ни о чем не спрашивала. К слову сказать, времени на обдумывание и анализ видений совершенно не было и единственное, что тогда я пытался определить: какие грехи Софьи я увидел. Самоубийство вышло на первый план, но два других видения пока оставались для меня загадкой.

– Последний раз это блюдо я ела в Афганистане, – произнесла Софья, наматывая лапшу на вилку.

– В каком веке? – мой вопрос был больше неожиданным для меня самого, чем для Софьи, хотя она тоже удивилась, поведя бровью, но быстро справилась с ситуацией. Нельзя сказать, что я до конца поверил в ее бессмертие, но приняв правила игры, навязываемые мне (я хозяин, а к гостям лучше с почтением, да и выручила меня Софья все-таки), можно было докопаться до истины и раскусить, сидевшую передо мной обворожительную даму. Что действительно скрывалось за тем посланием в блокноте?

– В семнадцатом. Если точнее, я была на территории сегодняшнего Афганистана, которая на тот момент являлась частью Могольской империи.

– И вы, православная монахиня, жили среди мусульман?

– На тот момент я уже носила мусульманское имя и исповедовала ислам.

– Хм, теперь все ясно… Ну или почти все. Я видел три эпизода из вашего прошлого. Первый – как вы отреклись от веры. С вызовом уходили из маленького сруба на берегу озера в монашеской одежде. Это колоссальный грех. Вы предали веру, приход, монастырь. Вера впитывалась с молоком матери и играла очень большую роль для людей в прошлом. Отречься от веры все равно что предать мать, продать душу дьяволу… – Я замолк, ощутив, что тон голоса повысился и эмоции начали захлестывать. Софья слушала внимательно, но ничем не выдала своего отношения к моим словам. – Мне продолжать?

– Да, очень интересно. Что еще?

– Во втором эпизоде была неудачная попытка самоубийства, скорее всего не первая. Вы в лесу перерезали себе вены на запястьях. Безусловно, это тоже грех, и весьма тяжкий. По части грехопадения вы пали гораздо глубже, чем те, кого я видел до вас. Ожидал увидеть что-то страшное, но суть самых страшных грехов в том, что они с виду безобидны. А третий эпизод странный. Там был мужчина, сильно похожий на меня. Он, конечно, красавчик. Я немного похуже, но сходство между нами очевидное. Между вами была какая-то связь, наверное, вы муж и жена? Я видел ваш разговор в маленькой комнате. Там был стол, шкаф и два стула, и еще запомнилась керосиновая лампа. Когда вы ушли, тот мужчина даже уронил слезу… Можно задать вопрос?

Она кивнула, тщательно пережевывая пищу.

– Вы решили мне помогать, потому что я похож на него? Смысл жизни в помощи людям – это только красивые слова, ведь так?

– Мне бы хотелось, чтобы это были красивые слова, но правда в том, что они наполнены для меня глубоким смыслом. На вас кто-то выходил из спецслужб?

– Нет, – ее вопрос вызвал у меня усмешку. – Если все, что было в записке, правда, то им незачем на меня выходить, достаточно поставить прослушку, в том числе и через вас. Взять меня под колпак несложно. Я не обучен хитрым штукам, и бежать мне некуда, да и незачем. Значит, то, что я похож на того мужчину – совпадение, и я вызываю ваш интерес исключительно своей м-м-м… беспомощностью? Это у вас фишка такая?

– Если бы мне было тридцать три года, а не пятьсот, то я бы сильно обиделась… Спасибо, что выполнил мою просьбу. Было занимательно узнать, что ты увидел. Надеюсь, теперь мы спокойно можем расстаться. – Она встала. Спокойствие, излучаемое ею, удивляло. А что, если Софья и впрямь такая старая?

– Извините, если обидел, – пролепетал я, не в силах найти слова в свое оправдание.

– Все в порядке. – Она улыбнулась. – Осознание собственной «святости» и «греховности» окружающих, должно быть, тяжелая ноша. Я искренне сочувствую.

– Спасибо… Но не все так просто, как кажется… И я вам говорил, что считаю себя грешником, – в тот момент я чувствовал себя куском почки, что виден на экране монитора под прицелом аппарата УЗИ. Не обладая даром, что был у меня, Софья била точно в цель, я же не смог до конца понять увиденное в ее глазах – впервые я не мог точно интерпретировать свои видения.

– Я знаю, – она опять улыбнулась. – Спасибо за ужин. Лагман восхитителен. Мне пора, уже поздно, а завтра рано вставать. – С этими словами Софья направилась в коридор, изящно двигая бедрами, что облегала средней длины черная юбка. Строгий деловой костюм казался в тот момент прозрачным. Ровная белая спина, чуть заметные уголки лопаток и линия позвоночника едва просвечивали сквозь бирюзовую блузку, но я видел их живо, как художник, рисующий с натуры. Дикое неуемное желание охватило меня – нарисовать портрет. Вмиг вспомнились занятия в художественной школе, куда я ходил в далеком детстве. Большая любовь и тяга к искусству были забиты увещеваниями родителей, что всерьез этим мальчику заниматься не стоит: математике, физике и компьютерным наукам – да, а искусству – твердое нет. И я попался на эту удочку. На долю секунды сознание унесло меня в те времена, чтобы пробудить в настоящем, когда Софья положила на тумбочку пятьсот рублей.

– Спасибо еще раз за ужин и за то, что исполнил мою просьбу. – Наступила пауза, которую я должен чем-то заполнить – или открыть дверь и попрощаться, или как-то удержать гостью.

– Не за что. Я вас отблагодарил, поэтому денег не нужно… – неуклюже я подвинул купюру в сторону Софьи, рассчитывая, что она заберет ее обратно.

– Твоя благодарность заключалась в изучении моих грехов. А эти деньги я плачу за ужин, поэтому все нормально. Пока! – она дернула дверную ручку. «Остановить Софью любой ценой!» – пульсировало в голове. Дыхание на миг перехватило – я боялся, но хотел быть смелым. Желание овладеть Софьей на ночь никуда не ушло, хоть исполнение желания впоследствии сулило муки. Тогда я не подумал вспомнить о том, что пугало больше всего. Маленький шаг вперед, и моя рука удержала дверь. Софья оглянулась – наши взгляды вновь встретились.

Я смотрел в ее глаза лишь долю секунды. Страха не было и в помине, только решительность удержать женщину, какую встречаешь лишь раз в жизни. За ту долю секунды я вспомнил первую просьбу Софьи, которую до сих пор не смог выполнить. Аромат духов слишком сильно притягивал, взгляд звал и отталкивал одновременно. Что-то шептало мне на ухо о шансе, которого больше не будет, и я, поддавшись, сказал то, что должен был сказать уже давно…

В очередном видении промелькнула совсем иная Софья – женщина из настоящего времени, в строгом костюме, а где-то рядом стоял мужчина, чем-то похожий на меня. Я увидел его со спины, одиноко стоящего в стороне, и уверенность, что это был действительно я, вселила смелость, которой так не доставало для истинной решительности.

Станет ли простой программист Даниил еще одним грехом бессмертной Софьи или нет, меня почему-то не волновало.

– Прежде, чем вы уйдете, я хочу сказать, что готов к откровенному разговору. Помните во время нашей встречи в кафе вы предложили говорить начистоту? Я честно сказал, что видел в ваших глазах, и готов ответить на любые вопросы. Например, о том, что только что увидел… Я., видел нас вдвоем. – Я не тешился глупыми мыслями, что после этих слов Софья бросится мне на шею, но она должна была как минимум задержаться, как максимум остаться на ночь. Высказать предложение нарисовать портрет было следующим шагом. Реакцию Софьи я даже не взялся предугадать и правильно сделал. Не знаю, что выражали ее глаза – когда она говорила, я смотрел на правую бровь.

– Ты уверен, что видишь грехи? Подумай над этим. А мне правда пора. – Она толкнула дверь и, улыбнувшись на прощание, застучала каблуками по лестничной площадке.

Я простоял в замешательстве еще минут десять.

Глава 11

Наступил «дедлайн», как любят говорить на иностранный манер офисные хомячки. Неотвратимость наступления пятницы всегда жила внутри меня в течение долгой недели, когда время предательски замедляло ход, удлиняя рабочие часы. Но теперь, когда я стал свободным, неотвратимость приближения пятницы приобрела жутковатый оттенок. Именно в пятницу надо дать ответ Дмитрию Михайловичу и не заставлять его ждать долго, ведь так поступать неприлично. Внутри меня говорило несколько разных «Я». Одно голосом мамы, о том, что нельзя терять работу в наше тяжелое время, другое голосом Лехи, «а плевать на работу, главное отрыв», третье было облечено в ласковое мурлыканье Софьи (каким я его себе представлял), увлекающее меня посмотреть ей еще раз в глаза и предлагающее помощь. «Бери меня, тебе некогда работать, ведь я помогу», – говорила соблазнительница Софья. Я пока не мог занять ничью сторону, и именно это пугало больше всего. Надо было принять какое-то решение, и слово «надо» безжалостно давило на мою хрупкую психику.

Отрезок времени между прощанием с Софьей и пятничным пробуждением прошел в глубоких раздумьях, прерываемых распитием остатков алкоголя, который был куплен когда-то давно без явной на то нужды. Я всматривался в зеркальное отражение глаз, видел ту же пустоту, что и всегда, но простой до боли вопрос Софьи перевернул все с ног на голову. Теперь я прекрасно понял людей древности, отчего они не могли так долго поверить в то, что Земля вращается вокруг Солнца. Если я не видел грехов, то что я видел? Выходило, у меня не было чего-то, что есть у всех остальных. А значит, мое место опять вне общества, но только не по причине святости. То, что я далеко не святой, уже понятно. Грехи как факты жизни остались в памяти. Значит, пустота олицетворяла нечто другое. Каждый из тех, кому довелось заглянуть в душу, совершил некий поступок: кража секретных документов, секс с директором, избиение одноклассницы, нападение на бездомного из Азии и даже ссора с сыном — люди менялись благодаря этим событиям. Но разве все это не грехи? Глупо полагать, что после убийства человек останется таким, как прежде, как и после обычной ссоры. Я сам стал другим, например, после заточения на балконе, но вряд ли это событие тянет на звание греха.

Мысли надоедливо влетали и вылетали из головы, меняя свой фокус с чего-то обыденного вроде «что съесть на завтрак» на нечто большое и философское, что вдавливало меня в бессмысленность существования. Вначале, опустошенный от возможности неверной интерпретации своего дара, я приуныл, схватившись за

бутылку, но по мере течения времени грешность, святость и прочие высокие материи отступили на второй план. Все казалось призрачным, даже встреча с Софьей и странные, почти безгрешные события из ее прошлой жизни исчезали во время бездумного наблюдения за солнечным зайчиком на стене. Впрочем, я находился в подобном состоянии недолго. Вновь и вновь ко мне приходила мысль о «грехах» Софьи: отречение от монашества и веры, попытка самоубийства и жестокое расставание с мужчиной, которое довело его до слез. Насколько сама Софья изменилась после этих событий, судить невозможно, так как я совершенно не знал эту женщину. Пытаясь успокоиться, я решил проверить гипотезу о том, что видел не обязательно грехи, а события, которые могут быть греховными поступками, а могут и не быть, но события эти влияют на дальнейшую жизнь. И тут вспомнился Леха. Я видел его флиртующим с моей бывшей девушкой Олей, но как это могло повлиять на мою дальнейшую жизнь? Предположим, секса у них действительно не было…

Я быстро набрал Лехин номер с твердым намерением помириться.

– Здорово, – буркнул я, услышав наконец знакомый голос. Леха не сразу взял трубку, видимо, раздумывал стоит ли мне отвечать. – Предлагаю помириться. Что было, то прошло. Как на это смотришь?

– На что конкретно? – Леха даже не поздоровался. – Что было, то прошло. И дружба тоже. Еще вопросы? – Последнюю фразу, кажется, я ему сам когда-то говорил. Главное, дать понять, что я все осознал.

– Я предлагаю помириться, мы же друзья со школы. Много раз уже ссорились, давай все забудем. Я был неправ.

– Интересно, в чем?

– В своем поведении.

– Это все?

– Нет, еще я раскаиваюсь.

– Конечно, я верю. Только вот Оля тебе не говорила про наш секс. Я нашел ее в соцсетях, мы с ней встретились, выпили, обсудили тебя. Если честно, сильно я тогда на нее злился. Что за баба – портит мужскую дружбу враньем. Но нет, не врала девка. Нафига ты-то это придумал? Специально хотел повздорить, а теперь решил замять историю? Не выйдет, чувак. Или ты объяснишь свои приколы, или вали от нас с Олей. Мы, кстати, теперь вместе.

От неожиданности я замер. Почему-то Леха никогда не представлялся мне таким смышленым. Кто был на другом конце провода? Казалось, я знал о нем все, заглянув в глаза, но теперь я слышал знакомый голос совершенно незнакомого человека. Холод отчуждения пробежал по спине. Опять попалось на глаза покрывало в стиле художников-абстракционистов. И вдруг я осознал свое одиночество. Пустота заполнилась одиночеством. Я тихо сидел, съежившись на стуле, и только яркие мазки красок на диване что-то еще значили…

– Поздравляю. Хотел проверить нашу дружбу. Но перемудрил. Мне казалось, что наша дружба очень поверхностна, а ведь мы дружим со школы. Извини, что так вышло. Оле привет.

Леха усмехнулся.

– Наша дружба поверхностна, потому что ты поверхностен. Ты единственный из моих друзей, с кем я тусил и выпивал. Других интересов у тебя ведь нет. Ладно, удачи. Прощай. – Он отключился.

Я был уничтожен. Кто-то невидимый открыл кран с одиночеством и решил меня утопить. Уровень «воды» подступал к горлу, еще чуть-чуть, и я бы захлебнулся. Мокрое лицо, капли на рубашке, соль на губах. А что там насчет дара? Моя новая теория вроде работала. После флирта Оля с Лехой стали встречаться, возможно, тот флирт изменил их жизнь. А возможно, и нет. Кто-то невидимый плеснул в одиночество щепотку отборной злости, что растворялась, окрашивая все пространство в свои кислотные цвета.

Все к лучшему… Дружба с Лехой никогда не была настоящей. Общение, помноженное на бокалы выпитого пива, смех над затертыми приколами да хохот над тупыми комедиями в кино. Больше и вспомнить нечего. Конечно, бывало, мы делились чем-то друг с другом, открывали душу, так сказать, но если вдуматься в смысл того, что было тогда важным для меня, то и вправду получалось, что я поверхностен до безобразия. Я неустанно жаловался на Юру, родителей, девушек – все мешали строить идеальную жизнь, каждый загонял в тиски рутинного быта, душившего детские мечты о счастье. Леха бубнил про лишний вес, своего никчемного брата, невезуху с девушками, работой, нехваткой времени на «отрыв». Обмен тем, что нас беспокоило, обычно заканчивался в «тошниловке». Стало противно. Все раздражало, начиная от попавшегося под руку блокнота, который я швырнул со злости на пол, кончая своим отражением в зеркале. Беззвучно выругавшись, я схватил телефонную трубку и резкими грубыми движениями начал тыкать по кнопкам. Дмитрий Михайлович будет доволен, что я принял его предложение. Ничего, все образуется – и карьерный рост, и новые друзья тоже появятся, и ночь с Софьей обязательно случится. А еще будут красивые картины, проданные за миллионы… Хорошо, погорячился – картин за миллионы, скорее всего, не будет, но я точно не поверхностный!

После разговора с Дмитрием Михайловичем, который оказался коротким и на редкость воодушевляющим, наступила фаза осмысления и спокойствия. Не сказать, что мне стало лучше или я вдруг уверовал в то, что действую правильно. Скорее наоборот – чувства уныния и сомнения закрались глубоко в душу. Я четко осознавал, что испытывал дискомфорт, а грустные мысли о том, что «я вижу в себе пустоту, потому что и вправду легкомысленный человек», причиняла беспокойство. Однако необходимо было разобраться вначале с даром.

Сосредоточившись на поисках его смысла, я вспомнил самые первые погружения в глубины людских душ. Это случилось еще в скорой по дороге в больницу. Медсестра и врач произвели полное впечатление грешников… Но допустим, я всего лишь увидел события их жизни, которые стали причиной изменений, произошедших с этими людьми. Демонстрация бесчисленных проступков просто сообщала факты, но, быть может, благодаря именно им люди как-то изменились. Но как? Я не знал их ни до увиденных событий, ни после. Круг замыкался. Можно думать, гадать на кофейной гуще или таро, но вряд ли я приближусь хоть на йоту к истинному пониманию смысла своего дара. Чтобы успокоиться, необходимо было найти подтверждения из других источников. Я открыл браузер и набрал вопрос.

Странно, почему раньше узнать «что такое грех» не пришло мне в голову. И только благодаря короткому вопросу Софьи появилось желание во всем разобраться. Начать стоило с того, что «грех» понятие религиозное, но прочно укоренившееся в обиходной речи. То, что было в моей голове «грехом», далеко не всегда совпадало с религиозными определениями, причем не только христианскими, посмотреть в которые сперва было наиболее естественным. Будучи светским человеком, тем не менее я отнес отречение от веры к греху, хотя с точки зрения светского общества в этом не было ничего предосудительного. Определение греха, хоть и было универсальным, не удовлетворило и совсем не успокоило. Самое важное – это смысл, который именно я вкладывал в понятие греха, когда видел прошлые поступки людей. Итак, мой вывод после кропотливого изучения десятка страниц религиозных сайтов состоял в том, что, будучи человеком светским, подчиняющимся морально-этическим нормам, принятым в современном российском обществе, я сам создал в своей голове некий список проступков, которые, объединившись, составили сущность греха. Это было понятие, которое сформировал я сам – я не списал его из энциклопедий и не принял на веру то, о чем говорят религиозные деятели. Понятие греховности, как и святости, возникло в моей голове исключительно благодаря жизненному опыту и опыту других людей, с которыми удалось повстречаться и о которых удалось узнать. Широта взглядов или, наоборот, их узость, да еще уверенность в своей правоте завершили картину, и, как следствие, образ «греха» закостенел, пустил корни и вылился в именно то отношение к людским поступкам, которое я демонстрировал.

Чтобы дойти до всего этого, понадобился целый день. Неожиданно я осознал, что я никогда прежде не сидел вот так за компьютером, глядя в одну точку. Думать, анализировать свои мысли и пытаться создать из них целостное полотно, мазок за мазком, неимоверно трудно, но, как оказалось в конце, приятно.

Радость от проделанной работы заключалась в осознании того, что я остался верен себе. У меня было свое мнение о том, что стоило считать грехом, а что нет, и я не отошел от него, прочитав своды заповедей. С чем– то мое мнение совпало, с чем-то нет, но главное свершилось – я осознал, что имею собственный взгляд на мир и очень дорожу этим взглядом. А еще я ответил себе на вопрос: «То, что я вижу, и в самом деле грехи?» Чтобы получить столь долгожданный ответ, пришлось потратить много умственных усилий, но когда я его получил, то не преминул записать самую суть рассуждений:

Когда я смотрю человеку в глаза, то вижу какой-то поступок. Он может быть совершенно разным, начиная от выхода из бревенчатого скита, заканчивая избиением бомжа-азиата. Раньше каждый из этих поступков я трактовал исходя из собственного мировоззрения, из соображений, что такое хорошо, а что такое плохо. Однако мои выводы оказались слишком поверхностными. Все поступки, свидетелем которых я невольно стал, вырваны из жизни, как фраза из текста. На самом деле любой поступок может быть и хорошим, и плохим, в зависимости от того, что было до него и после. Также я находился под влиянием самых первых видений, которые настроили меня заранее негативно воспринимать всех людей, хотя я и до этого не питал к ним особой любви. Первые впечатления принесли волну ненависти даже к родителям, хотя причин ненавидеть их у меня никогда не было. Я же видел события, которые можно по-разному трактовать. Возможно, это ключевые этапы в жизни людей, но я не уверен. Я не знаю истинный смысл этих видений и почему их вижу. Одно можно сказать наверняка – по каким-то причинам о себе самом мне ничего не известно, и как только произойдет обратное, тайна моего дара будет раскрыта. Но если Софья и вправду бессмертна, то она тоже сможет помочь, используя всю свою мудрость, накопленную веками.

Когда я закончил, часы показывали семь вечера. Самое время позвонить родителям – оба уже точно дома и готовятся ужинать. Я осознал, что мне нет прощения. Целый месяц я общался с отцом по СМС, матери так и не осмелился написать. Настал момент, когда не сделать шаг вперед было бы преступлением против самого себя.

Эй, звери-птицы!

Кто меня не знает – это я!

Четыре жизни, схороненный в камне, жду тебя!

По коридорам побегу искать ответ,

Но на этой земле на мой вопрос ответа нет!

Порастет моя земля,

Свежей новой травой,

И когда-нибудь что-то

Вдруг случится со мной!

«Пилот». Четыре жизни

Часть 4

Течение

Глава 1

Потрясающее сходство! С удивлением переводила я взгляд с хорошо сохранившейся черно-белой фотографии на экран монитора. В какой-то миг я было решила, что Иван тоже бессмертен. Через сто лет его прекрасное лицо почти не изменилось. И на всех фотографиях он смотрел куда-то мимо объективов цифровых камер.

Снимок же, который я держала в руке, был постановочным – подперев рукой подбородок, настоящий Иван восседал в модном костюме, который «в прошлой жизни» никогда не носил. Сквозь залихватские усы проглядывала едва различимая улыбка. Даниил, напротив – задумчивый и хмурый, смотрел куда-то в пустоту или себе под ноги. Компания, где я теперь работала, заказала профессионального фотографа, чтобы увековечить ежегодный «тимбилдинг». И теперь около двухсот снимков высокого качества были выложены в корпоративной сети, так что каждый мог без проблем их себе сохранить или даже распечатать. По странной случайности, фотографий Даниила оказалось слишком много. Будучи фотогеничным, он буквально притягивал фотографов. Вот он застыл, выходя из машины, тут стоит за стойкой ресепешна, сидит в конференцзале и, конечно, спешит куда-то во время большой игры по поиску артефактов. Практически везде он выглядел отстраненным и замкнутым, но его образ, видимо, так понравился фотографу, что тот снимал его и снимал. Особенно хорошо получился портрет средним планом: Даниил в капюшоне, фон размыт, а лицо повернуто на три четверти вправо. Волевой серьезный взгляд, именно такой, как у Ивана.

Внешне схожие, но насколько разными были эти мужчины. Если в Иване я видела почти недосягаемый идеал свободы, последнюю любовь того, что в те годы называлось «моя жизнь», то Даниил олицетворял современного маленького человека, и в этом отчасти стал моим отражением. Его поведение теперь было понятно – иметь дар оказалось сущим наказанием. Ему нужно было время, чтобы привыкнуть и понять, как с этим жить. Последнее, конечно, самое сложное, и оттого желание помочь Даниилу усилилось. Еще тогда, не зная истинной причины странного поведения коллеги, но уже видя столь милые сердцу черты, страсть, смешавшись с жалостью, захватила меня полностью. Я же не умерла после затмения – наивная, в мои-то пятьсот лет, – и делать мне было ровным счетом нечего, кроме как притворяться. Общение с Даниилом давало маленький шанс стать собой – немного мудрой, слегка наивной, но женщиной, что хочет помочь собрату по несчастью.

Меж тем, я проанализировала причины провала своих прежних попыток искренней бескорыстной помощи. И как тут не вспомнить цитату Карла Маркса: «Освобождение рабочих должно быть делом самих рабочих». Я усмехнулась. Все очень просто – никто не хотел моей помощи, она никому не была нужна. Возможно, люди не осознавали, что я пыталась им помочь, и расценивали мои действия как угодно, но не как благо. Нельзя помочь человеку, если он сам этого не хочет. Стремился ли Даниил помочь себе? Вероятно, да…

Я всматривалась в его лицо под капюшоном, когда мысли прервались сообщением от Кати по внутреннему чату:

Я на обед. Есть что обсудить. Ты идешь обедать сейчас или позже?

Юрист Катя была одной из тех, кого Даниил сравнил с волком в овечьей шкуре. Мне же нравилось болтать с ней. Таких молодых женщин я не встречала уже давно, а это говорило о том, что для ее столь ранней зрелости были созданы прекрасные условия, которые заключались отнюдь не в хорошем образовании и образцовом воспитании, а в жизненных проблемах и серьезных уроках, что преподнесла ей судьба. Без стресса и падения невозможно достичь прогресса в столь сокровенном и почти незаметном предмете, как личностный и духовный рост. Я верила Даниилу: Катя избила кого-то в детстве. Но это не умаляло ее настоящих заслуг. Если Кате есть что обсудить, значит, стоит к ней прислушаться – слов на ветер она не бросала, хотя любила корчить из себя беспечную тупую блондинку, что порой блестяще ей удавалось.

Мы встретились в коридоре напротив ресепшена и поспешили на первый этаж занять наши любимые места у окна. Ресторанный дворик в бизнес-центре не баловал разнообразием блюд, но предлагал вполне приличное меню за скромные, по московским меркам, деньги. Взяв любимые булочки, по крем-супу из шампиньонов и легкие овощные салаты, мы устроились в дальнем углу, аккурат у самого окошка. Вжившись в роль современной деловой дамы, я не преминула присвоить себе и такие простые женские слабости, как разговоры о косметике, моде и кулинарии. Близость с Катей поначалу пугала меня, но если вживаться в роль, то стоит ли идти до конца? Все кругом считали нас подругами, однако я предпочитала держать Катю на комфортном для себя расстоянии, чтобы наше общение не переросло в настоящую дружбу.

– Я решила уволиться, – как снег на голову обрушила на меня Катя свое признание. – Могу даже объяснить почему. Случай с Даниилом очень показательный. «Неладно что-то в датском королевстве». Можешь не говорить, что при определенных обстоятельствах каждый бы подписал ту кляузу… Но работать рядом с теми, кто это сделал, противно. Буду уходить… – Катя выглядела очень серьезно, и на шутку это совсем не походило, да и зрелые личности такими вещами не шутят. Наверное, ситуация походила на ту, в которую она попала в детстве, когда кого-то побила. Неужели Катя не понимала, что попытка убежать от самой себя обречена на провал? С другой стороны, каждый волен делать что считает нужным, и моя философия невмешательства не должна дрогнуть. Я задумчиво покачала головой:

– Многие сейчас пишут заявления. Кому-то, в свою очередь, сложно работать рядом с теми, кто вернул Даниила. Хотя Дмитрий Михайлович мне сказал, что Даниил теперь будет работать удаленно. Я останусь… Работаю недолго и считаю, что увольняться стоит как раз тем, кто подло поступил.

– Ты, как всегда, права, но, боюсь, тебе будет сложно меня понять. – Катя горько улыбнулась. – Мы с тобой разные – я выросла в спальном районе Москвы среди гаражей вдоль железной дороги, где сильный всегда прав, а ты в буржуазной загранице, где есть психологи для детей, училась в элитной школе… Звучит глупо, но суть именно в этом – у меня совсем другой опыт… И для меня люди вокруг будто все еще играются среди гаражей, а я не хочу всю жизнь проторчать на этой помойке. Я наивно считала, что люди в IT– компаниях лучше по человеческим качествам, а теперь думаю уйти в юридическую фирму и заниматься делами, которые мне интересны, помогать конкретным людям, а не тупо составлять договора и консультировать руководство. Хобби станет работой. Ты как считаешь, стоит вот так, в омут головой?

– Выход из зоны комфорта всегда идет на пользу… Я тебя поддерживаю, подруга, – и я улыбнулась, совершенно искренне и неподдельно, что случалось в последнее время все реже и реже. И все-таки есть плюс от столь внушительного возраста – я научилась разбираться в людях. Будь на моем месте кто-то другой, он мог бы и обидеться или почувствовать себя неуютно от параллелей, которые провела Катя, но я знала, что сказала она так не со зла и вовсе не из зависти к моей приторной легенде о девочке из семьи дипломатов. В ее словах крылась скорее грусть и сердца, щемящая боль то ли о потерянном детстве, то ли о чем-то тяжком, что преследовало ее семью. Катя не выглядела избалованной, наоборот – страсть к нарядам, дорогой косметике и походам по салонам красоты выдавала в ней человека, долгое время всего этого лишенного, кто наконец дорвался до столь вожделенных простых радостей бытия. Еще я размышляла, почему мы так быстро сблизились, и пришла к выводу, что моя новая подруга была так же одинока, как и я. Мы обе притворялись, разница лишь в возрасте. На мгновение мне захотелось открыться, рассказать про себя все-все без утайки – от страданий во время раннего брака без любви и молитв о прибавлении веса, до встречи с Даниилом и его сходстве с Иваном. Но я была не в силах проявлять истинные чувства и эмоции и, можно сказать, на автопилоте отогнала от себя грустные мысли. Меж тем Катя улыбалась мне в ответ. Наш разговор плавно перешел в то русло, которое для меня представляло куда больше интереса – мы заговорили о Данииле.

– Я тут подумала, что было бы интересно защищать в суде интересы Даниила. Но если он остался, то вряд ли станет с кем-то судиться, – с нескрываемым разочарованием поведала подруга.

– А ты бы хотела, чтобы он засудил компанию или Юру с Сергеем? Мне кажется, Даниил не из тех, кто станет подавать в суд. И потом, такая практика не распространена в России. Если бы каждый второй заявлял на соседа, возможно, и Даниил решился бы… – моя наживка оказалась как нельзя кстати, Катя ее удачно проглотила.

– Я согласна, у нас в России люди не знают законов и зачастую страдают. Это одна из причин, почему я стала юристом. Ты права насчет Даниила – я просто выдаю желаемое за действительное. За все три года, что я работаю в компании, он ни разу не произвел впечатления деятельного человека. Хороший программист, но не более. Слышала, что он закончил институт с красным дипломом – такой домашний мальчик, который учился на радость родителям, а жестокая жизнь наказала непонятно за что.

– То есть тебе непонятно, почему с ним так поступили?

– Понятно, конечно. Даниил слишком отдалился от коллектива, стал заносчивым, иногда грубым. Ставил себя выше остальных, хотя поводов для этого не было. С точки зрения обывателя, его стоило наказать. Ведь не каждый знает, что это защитная реакция, что человеку помощь нужна, а они его в грязь сапогом… Самое занятное, что Даниил не всегда был таким. Нет, он не был душой компании, не травил анекдоты, но и не проявлял открытого пренебрежения к людям. Просто приходил, работал, уходил. Общался больше всего с твоей предшественницей Мариной, еще с Юрой, а в основном перебрасывался парой слов с коллегами, не более, и его это устраивало, остальных тоже. Наверное, у них с Юрой произошел конфликт. Даниил уже семь лет в компании, а Юра без году неделя, и его быстро повысили. Но это и понятно, повышают бойких, прытких, одним словом не молчунов, а тех, кто действует, причем зачастую неумно.

Я кивнула.

– Как ты думаешь, мы помогли Даниилу, вернув его в компанию? – спросила я. Этот вопрос тревожил меня. Мысли о том, что помочь можно тому, кто этой помощи просит и сам хочет себе помочь, порой заставляли меня вздрагивать. А если все наши попытки напрасны? Еще один человек в списке тех, кому я навредила? Гложущее чувство зарождалось в сердце и подступало к горлу – мурашки вновь поползли по спине. Мой последний вопрос Даниилу «А ты уверен, что видишь грехи?» должен был подтолкнуть его к осознанию необходимости что– то менять, причем самому. Сомнения всегда заставляли, по крайней мере меня, критически взглянуть на вещи, сделать попытку докопаться до истины. Что произойдет с двойником Ивана? Ощущение, что я поступаю правильно, грело недолго, сомнения, проклятые сомнения, что помогают и убивают, одолевали меня в те минуты…

– Ну конечно! – Катя изумленно посмотрела на меня. – Разве может быть иначе?

– Может, – задумчиво произнесла я, – если человек не просил о помощи. Эта ситуация способна разрушить компанию, ты думала об этом?

– Если честно, нет. Но вряд ли все, кто подписал ту бумагу, уволятся в один день. Руководство этого не допустит, хотя… Ведь они оставили Даниила, а значит, те другие не такие уж ценные кадры… Черт, возможно, ты права… – Катя нахмурилась, допивая капучино.

Мы больше не касались злободневного, и разговор перешел на «светские темы», как это называлось среди сотрудников компании. Все, о чем они узнавали из новостей, блогов или социальных сетей, всегда горячо обсуждалось, несмотря на то что большая часть этих событий совершенно никого не касалась. Так повседневный вакуум заполнялся пустой болтовней. Как долго я еще смогу притворяться? Вожделенные перемены сменялись рутиной – сценарий фильма, который написала я сама. Все герои известны, повороты сюжета банальны, а конец всегда один и тот же – бегство и новая роль. Новизна условная, ведь все роли я исполняла не раз.

Хороший навык – одновременно следить за тем, что происходит вокруг, и думать о чем-то своем. Он помог мне и на этот раз. Мы с Катей мило беседовали, и вряд ли кто-то из наблюдавших за нами смог бы догадаться, что ни тема обсуждения, ни сама Катя меня в тот момент не интересовали. Умение слушать людей и вовремя с ними соглашаться, при необходимости менять выражение лица, были важной составляющей такого вынужденного разговора. Пока моя собеседница излагала мысли по поводу несправедливостей, окружавших со всех сторон, я размышляла, сколько еще смогу продержаться в своем искусном притворстве, какая роль мне уготована дальше и что вообще делать. Осознавая тщетность своего существования, если о подобном вообще можно было говорить, будучи бессмертной, я пришла к выводу, что менять роль следует только после того, как цель настоящей роли будет достигнута. Роль директора по маркетингу отлично шла мне. Философия невмешательства в дела большого мира и одновременно помощь конкретному человеку порождали дилемму. С одной стороны, Софья Пожарская помогала Даниилу, с другой стороны, становилась причиной начала распада компании. Обманчивая внешность псевдо-Ивана манила и медленно сводила с ума.

Сам факт нашей встречи был невероятным событием, причем после солнечного затмения, которое я встретила на улице Сущевский Вал в парке Фестивальный, где, как мне казалось, я смогу хотя бы мысленно приблизиться к Ивану, чьи останки покоились где-то рядом под асфальтом. А на следующей неделе в свой первый рабочий день, когда я только примеряла новую роль и пыжилась изо всех сил, он встретился мне вновь. С разбитым лицом, зажатый комплексами и, как позже выяснилось, обремененный даром, он предстал во всей красе псевдо– Ивана, ошеломив и почти сразив наповал. Не этой ли встречи я искала почти целый век? Долгое время не могла понять, кто Даниил такой и что ему нужно, когда он украдкой провожал меня взглядом, наблюдал исподлобья. А позже случилось минутное помутнение разума, закончившееся короткой беседой на веранде коттеджа, где нас никто не видел и не слышал. Так пусть же целью моей жизни в роли Софьи Ивановны Пожарской станет помощь Даниилу – пусть даже ценой развала компании, что не так плохо, если смотреть на ситуацию под другим углом. Переиначив известную фразу Сталина «Смерть одного человека – трагедия, смерть миллионов – статистика», я вывела для себя очередной жизненный принцип: «Помощь одному человеку – спасение души, помощь многим – абстракция».

Вложив частицу себя в другого человека, ощущаешь как боль, так и радость. Но именно такие отношения найдут отклик и останутся в памяти у обоих, а безадресная помощь безликим гражданам, наоборот, не найдет ни отклика, ни понимания и будет сеять лишь недовольство, постоянно требуя больших благ. Еще сильнее утвердилась я в правоте уже совершенного и была готова протянуть руку Даниилу, когда бы он ни попросил – причем на этот раз совершенно осознанно. Не стоило заниматься самообманом, как бывало не раз, поэтому отрицать, что внешность Даниила была существенной для меня, я не стала. Да, Даниил привлекал меня, более того, имея здоровое молодое тело, трудно удержаться от плотских желаний, посещавших меня с завидной периодичностью. И как бы я ни загружала себя учебой, постигая новое, как бы ни работала допоздна, убежать от обыденных потребностей женской сущности не представлялось возможным. Пусть мои отношения с мужчинами, и с Даниилом в частности, не будут долгими и прочными и вовсе не напоминают семейные фильмы со счастливым концом, это не повод от них отказываться. Я человек, я женщина, и, несмотря ни на что, я тоже хочу быть любимой, потому что, возможно, это единственное приятное ощущение, достойное жизни в пятьсот лет.

Не эгоистка ли я? Так ведь посильную помощь, если о ней будут просить, а главное, принимать, я всегда смогу оказать. Нет во мне ни эгоизма, ни излишней похоти или неудовлетворенности, обиды на прошлое или комплекса неудачницы со стажем в половину тысячелетия. Хотя… Размышляя над этим, я вынырнула в реальность, обнаружив себя у лифта напротив ресепшена. Мы с Катей мило попрощались, пожелав друг другу хорошего дня. Окончание разговора мне совершенно не запомнилось, но Катя светилась улыбкой, а значит, мой навык быть дружелюбной, внимательной и умеющей слушать и при этом размышлять о своем был совершенен.

На рабочем столе появилось несколько новых бумаг, а в чате еще шесть приглашений на обед, причем одно от Дмитрия Михайловича.

Через десять минут после отсутствия ответа он добавил, что просит меня зайти, как только освобожусь. Взгляд мельком скользнул по бумагам. Все три документа были адресованы мне – заявления об увольнении по собственному желанию. Контент-маркетолог, email-маркетолог и дизайнер, который работал в моем отделе, решили покинуть компанию. Они были в списке тех, кто подписал унизительную для Даниила бумагу. Причем никто из уважаемых специалистов толком ничего про Даниила сказать не мог, в связи с тем что никогда с ним тесно не общался. Учитывая, что личная помощница Дмитрия Михайловича Танечка, как он сам ее называл, шпионила за всеми без зазрения совести и все сразу докладывала боссу, то босс уже знал о заявлениях и наверняка хотел обсудить именно их.

Танечка была милым созданием. С виду этакая тургеневская девушка, подкупающая своей наивностью, мечтательностью и отчасти даже простотой. Однако когда она, будучи такой милой и учтивой, неожиданно стала заглядывать в монитор моего компьютера, как бы украдкой и случайно одновременно, ее истинная натура открылась для меня во всем великолепии. Ну, что ж. Я взяла заявления и направилась к боссу. Танино рабочее место располагалось в небольшом закутке слева от кабинета босса. Она была на месте и, завидев меня, улыбнулась.

– Дмитрий Михайлович вас ждет! – сообщила Танечка, хитро сверкая глазами, будто говоря «а я все знаю». Я улыбнулась в ответ и, предварительно постучав, вошла.

Босс вызывал во мне искреннее уважение. Повидав множество людей, я научилась видеть самую суть человека. Про моего нового начальника можно сказать много, начиная с того, что он подталкивал юную и глупую Танечку шпионить за всеми, оказывая ей медвежью услугу, заканчивая хорошей репутацией в деловом сообществе. Ситуация с Даниилом оказалась нестандартной даже для такого прожженного управленца и предпринимателя, как он. И заявления в моей руке красноречиво об этом говорили. Однако Дмитрий Михайлович на удивление был спокоен, или настолько прекрасно маскировал свои чувства, что даже я не смогла разглядеть и каплю волнения в его поведении. Откинувшись в кресле, он поедал бургер из сети быстрого питания, на столе стояла банка с колой, а все бумаги были предварительно собраны в стопку и отодвинуты на безопасное расстояние.

Пододвинув в мою сторону запечатанный бургер, босс жестом предложил сесть и, заметив бумаги в руках, улыбнулся.

– Первые ласточки, – метафорично начал он. – Танечка уже рассказала. Весь офис на ушах. Ты что думаешь?

– Ситуация щекотливая, – ответила я, присаживаясь. – Думаю, будут еще заявления. Если цель избавиться от людей, которые поступают непорядочно, то все в порядке. Если цель максимально качественно выполнять работу и обязательства, и при этом сохранять благоприятный микроклимат в компании, то все плохо. Важно понять, что для нас наиболее важно. В долгосрочной перспективе первое для нас важнее, в краткосрочной – второе.

– Все так. Но всегда чем-то приходится жертвовать. Когда я создавал компанию, то жертвовал личной жизнью. Когда выводил ее на новый уровень, уже жертвовал не только временем, но и некоторыми сотрудниками, которые тормозили развитие. Жертвовал нервами, здоровьем в целом. Просто это та цена, которую приходится платить. У нас нет цели избавиться от людей, которые якобы непорядочные. Наша цель более глобальна – создать компанию, где такие люди не будут приживаться, где они сразу поймут, что им нет места среди нас и у них есть два выхода. Первый – это уйти или даже не приходить, и второй – изменить свое поведение, а лучше не дать отрицательным чертам своего характера себя проявить. И эта цель родилась давно, именно поэтому у нас не было открытых конфликтов вплоть до этого случая. Вина лежит на мне, на Сергее и на Юре. Никто из нас троих не проявил участия, никто не поговорил с Даниилом… Надо просто работать дальше и сделать правильные выводы. А Даниила я сам принимал, и я в нем уверен на все сто, в отличие от многих. Даниил старый проверенный боец, он с нами уже семь лет, это о многом говорит. Поэтому жертвовать им я намерен в самую последнюю очередь. И я очень признателен тебе и Кате за ту позицию, которую вы заняли, и за то, что смогли показать, насколько много замечательных людей здесь работает. Ваш авторитет сильно вырос, в том числе и в моих глазах. – Он искренне улыбнулся. Редко кто из руководителей компании готов признать свою вину. В тот момент Дмитрий Михайлович вызывал восхищение.

– Спасибо… Откровенно говоря, наш поступок, хоть и благородный – мы стремились помочь Даниилу от чистого сердца, – несет в себе риск разрушения компании. Изначально я думала, что вы не решитесь поддержать наши действия, но рада, что ошибалась. Риск в том, что люди могут написать в социальных сетях и форумах много гадостей, вплоть до того, что ты предпочитаешь работать с неуравновешенными людьми, а не с нормальными профессионалами. Я намекаю на образ Даниила в глазах общественности.

– Такой образ есть только у части сотрудников. Согласен, Даниил изменился за последний месяц, но все поправимо. У всех в жизни бывают сложные периоды. В один из таких периодов от меня ушла жена, например. Еще я не общался с матерью пять лет. Такой долгий сложный период. Ну и что? Я замечал, что с Даней творилось что-то неладное, и поручил Сергею помочь Даниилу стать еще более хорошим профессионалом, например, выучить новый язык. Хотели как лучше, получилось как всегда. Хочешь открою секрет?

– Почему бы и нет, – пожала я плечами.

– У Даниила самая высокая зарплата в отделе разработки, за исключением Сергея. Повышал я лично – за преданность компании и профессионализм. Возможно, Юра узнал об этом, правда непонятно, как он это сделал. Ты можешь выяснить?

– Ммм… – я не ожидала такого поворота. Танечка вышла из доверия или она птица мелкого полета для таких дел? Однако вслух я сказала: – С целью очищения компании? У меня впечатление, что вы хотите создать идеальное общество, но идеала не бывает. – В тот момент Дмитрий Михайлович напомнил мне Петра – идеалиста, который не поступался ничем для достижения заветной мечты.

– Я думал, ты разделяешь мои идеи.

– Смотря какие. Точно не разделяю стремление шпионить и выведывать нужную информацию. Я сюда пришла работать и приносить пользу, а не доносить и не сплетничать – это не вяжется с моими ценностями профессионализма и преданности компании. Вы же Даниилу не за шпионство повышали зарплату?

Босс улыбнулся.

– Не за это. Только за шпионство, как ты это называешь, я здесь людей не держу… Я тебя понял, хотя такая специфическая деятельность очень нужна, иначе мы бы тут не выжили… Ладно. – Он жадно опустошил банку колы и ловким движением баскетболиста бросил ее в корзину. – У меня все, – резюмировал босс и дал понять, что мое пребывание в кабинете более нежелательно.

Попрощавшись, я пошла подписывать заявления об увольнении и давать указания отделу кадров о размещении вакансий. Пока я составляла требования к кандидатам, в кабинет заглядывали люди, даже те, с кем я еще не успела толком пообщаться, радушно улыбались и приветствовали, что, несомненно, было очень приятно и вместе с тем удивительно. Босс оказался прав – мой авторитет вырос, хотя и до этого считался достаточно высоким. Сообщения с поддержкой нашего с Катей начинания сыпались во внутреннем чате. С одной стороны, каждый, как это часто бывает, подумал «какое счастье, что я не на месте Даниила», а потом пришла следующая мысль, что «если я окажусь на его месте, меня не бросят, а защитят».

В течение последующих дней я заметила, что PR– служба умело развернула данный инцидент на пользу компании. По крайней мере, эта тема стала главной в корпоративном журнале. Также в сети начали появляться статьи о том, как компания встает на защиту своих сотрудников – будьте уверены, что хорошие отношения в коллективе являются наиважнейшей задачей для всего руководства, более того, мы готовы защищать своих сотрудников от травли на рабочем месте, от сексуальных домогательств и любых нарушений трудового законодательства; работая у нас, вы будете полностью защищены в социальном плане, все наши корпоративы служат сплочению духа и направлены на предотвращение любых внеуставных отношений и ситуаций.

Кейс[4], о котором рассказывала PR-служба, был несколько изменен, например, там не указывалось, сколько сотрудников решили «уволить» коллегу, также не сообщалось имен, дат и не было даже намеков на то, что такой случай имел место в компании. Рассказ стал безликим, но вместе с тем интересным и давал пищу для размышлений. При его чтении, могло сложиться ощущение, что все выдумано и такая ситуация не может сложиться. Правда, чтобы развеять сомнения, пиарщики где-то откопали похожий случай за границей, и посыл компании стал настолько убедительным, что распространился по социальным сетям. Профессионалы IT-рынка и лидеры мнений делились кейсом, который вызывал положительные отклики и комментарии. Это был успех. Кто-то мне сказал, что PR-служба даже созванивалась с Даниилом, пытаясь взять у него интервью, которое они бы анонимно опубликовали. Какой-то комментарий действительно появился, но был ли он выдуман или Даниил ответил PR-службе, я не знала. Наше с ним общение прекратилось так же внезапно, как и началось.

Комментарий человека, подвергшегося травле на рабочем месте, показался мне интересным:

Когда меня поставили перед фактом, что я нежелателен в компании, среди этих, как мне казалось, хороших людей, то первая реакция была шоком, и первый вопрос: «А что я вам сделал?» Возможно, я совершал ошибки – профессиональные или вел себя не так, как кому-то хотелось…

Возможно, я, сам того не подозревая, перешел кому-то дорогу, а этот кто-то оказался харизматичным человеком с даром убеждения. Даже сейчас, спустя какое-то время после случившегося, я настолько расстроен, что не могу найти в себе силы приехать в офис, чтобы оформить документы. И это несмотря на то, что в компании нашлись люди, которые поддержали меня и дали отпор зачинщику. Хочу выразить огромную признательность руководству компании за проявление человечности, за то, что позволили работать дальше.

Моя вера в людей родилась заново.

Глава 2

Риск развала компании, о котором я упомянула боссу, оказался всего лишь фикцией. Когда существует большой запас прочности, умелый PR, как для своих сотрудников, так и для тех, кто хочет пополнить ряды успешного IT-монстра, отбоя от кандидатов на вакантные должности не будет. Анализируя ситуацию, я упустила пиарщиков, чем напомнила себе, что я такой же человек, как и остальные. Радость просчета доставила неимоверное наслаждение. «Я просто человек», – пело все мое существо.

По этому случаю на столе в тот же вечер появилась бутылка хорошего вина. Допивала я ее уже в ванной, утопая в пене под звуки флейты кхлой. Я закрыла глаза и представляла себя кхмерской селянкой, сидящей на пороге своего дома, подносящей к губам милую сердцу кхлой и играющей нежную, медленную мелодию, похожую на шум дождя, покрывающего рисовые плантации. Мне виделся образ кхмерского пейзажа с равниной, залитой водой для выращивания риса, одиноко стоящими пальмами то тут, то там, и горной цепью, виднеющейся синеватой полосой на горизонте. Слышалась местная речь – кто-то радостно крикнул арун суэсдэй[5] лай собак и ржание мула смешивались в причудливую какофонию. Мне чудилась на губах прохлада бамбукового сока и запах большой дымящейся миски риса вперемешку с воловьим жиром. Я представила, как надевала богатую одежду лилового шелка, и все мое сознание переполняло ликование, будто я только что оказалась в царских покоях… Свежесть моря жила в воображении, пение флейты поднимало настроение.

Следующим треком зазвучала сякухати. Еще немного, и я начну писать танка… Сильное чувство единения со всем миром родилось глубоко внутри меня. С каждым вдохом и протяжным звуком сякухати оно росло и заполняло мою сущность.

То я была кхмеркой и смотрела на рисовые поля, то японкой, смотрящей на силуэт Фудзи из своего окна, то индийской женщиной, стирающей белье в реке, то русской помещицей, взирающей в даль заснеженной равнины из своих саней, то современной американкой, стоящей в очереди в Лувр…

Полному расслаблению мешали проникающие в тело запахи средств для ванн – приторные и неестественные. Их искусственность заставила открыть глаза. Я не там, я здесь. Вместо восхитительных пейзажей – стена, обитая кафелем. Холодный свет ламп с потолка высвечивал даже самые мелкие узоры на плитке. Из глаз катились скупые слезы – как жаль, что я как все остальные. Вода медленно приближалась к лицу. Вначале подбородок, затем губы, нос, открытые глаза – наконец я полностью оказалась под водой. Едкая жидкость послужила раздражителем слизистой – жжение почти заставило меня вынырнуть, но удержавшись от этого искушения, я начала игру в смерть. Воображая себя утопленной японской селянкой за неуплаченный налог, я пролежала, пока не стала задыхаться. Что-то не дало «умереть». Очнуться в холодной ванной – не самое лучшее пробуждение.

Промыв глаза и обтеревшись полотенцем, я рухнула на широкую кровать. Скрасить одиночество могли телевизор, интернет и все те же книги. Технический прогресс дал много возможностей оставаться одной и не ощущать одиночества. Я была уверена, что Даниил позвонит, однако телефон молчал. Давно не было так грустно. Моя квартира в центре Москвы, в одном из старых домов дореволюционной постройки, радовала глаз новым ремонтом и дорогой мебелью. Денег оказалось даже с избытком, учитывая благоприятный курс евро и доллара к рублю. Можно было каждый день ходить по магазинам, покупать новые платья, туфли, посещать салоны красоты, СПА-салоны, вечеринки, клубы – одним словом, соответствовать образу успешной деловой дамы. Купить себе машину, нанять водителя, и он стал бы возить меня, например, в аэропорт, откуда билетом бизнес-класса я летала бы на отдых куда захочу. Я могла себе это позволить, но хотела ли?..

Оказалось, Катя свободна в эти выходные, и мы решили, что посвятим время культурному отдыху – я предложила открытую лекцию по философии. Катя казалась мне не настолько поверхностной, чтобы отказаться, но ей это показалось слишком скучным и… фальшивым.

– Люди подумают, что мы пришли туда не ради знаний, а чтобы показать, какие мы умные и все из себя, ну ты поняла меня. Нет… мои подруги не поймут, я же обещала выложить фотки с выходных, – Катя была убедительна.

Что ж, придется притворяться, будто мне ее музеи крайне интересны. Хотя… Исторический музей мог бы стать прекрасной комнатой смеха – сравнивать настоящее, живое прошлое в моих воспоминаниях с тем, что выставляли в музеях, всегда забавно.

Однако у Кати были другие планы. Она захотела показать мне часть детства, которого я была «лишена», когда волею судьбы оказалась оторванной от Родины.

– Разве тебе не хочется узнать, чем жили твои сверстники здесь в конце восьмидесятых и девяностых? Может, за границей и лучше, я не спорю, но у нас тоже было весело, а ты ничего не знаешь об этом. Надо восполнить – ты точно не играла в советские игровые автоматы! А потом сходим на фотовыставку – ты же Россию– то и не видела, а там лучшие фото.

Отказаться оказалось сложнее, чем я думала, ведь Катя очень долго выбирала места, что бы этакого мне показать и не ударить в грязь лицом. Эх, милая Катя, если бы ты знала, что ни один музей не вызовет у меня ни восторга, ни восхищения, да и отголоски советского детства вряд ли развеселят. А выставки фотографий… Даже война, даже смерть, искусно пойманная в объектив, не пробуждали во мне чувств. Все вторично, все видено сотни раз…

Катя с нетерпением ожидала выходных, я же изображала искреннюю радость. Актеры бы мне позавидовали. Наконец, настал день прогулки. Встреча с Катей была назначена на станции метро в центре зала.

Уже находясь в вагоне, я осознала, что мои мысли вовсе не о предстоящей встрече и культурном отдыхе. Даниил получал больше всех, но при этом оставался рядовым программистом. Конечно, Дмитрий Михайлович, как опытный руководитель и знаток человеческих душ (высокопарно, но правдиво, черт возьми), разглядел в нем иные таланты, нежели те, что ассоциируются с карьерным ростом. Всегда есть два пути в строительстве карьеры – вертикальный и горизонтальный. Первый – это повышение в должности с добавлением административных функций, второй – повышение навыков и превращение себя в незаменимого специалиста. Известно, что хороший программист «на вес золота», именно поэтому за Даниила так держалась компания, регулярно повышая ему зарплату. Правда, бедняга этого даже не понял, да ему никто и не объяснил. С грустью покачав головой, я вышла на нужной станции и побрела в сторону центра зала.

Надо сказать, что это были первые выходные в Москве, за исключением дня рождения компании, которые я проводила в «обществе». Осознав свое волнение, я сделала несколько глубоких вдохов и постаралась заняться медитацией для успокоения ума. Меня окружали своды дворца или храма, по чистой случайности впустившие в свои залы поезда и толпы людей. Лепнина и рисунки на потолке создавали ощущение сюрреализма – неужели я в метро? Лица людей казались восковыми, пустыми и не выражающими в большинстве случаев ничего, кроме задумчивости. Многие слушали музыку, те, кто ожидал кого-то, зачастую играли или читали посредством своих смартфонов. Мне вспомнилось, что во времена молодости в похожих ситуациях люди читали про себя молитву.

После таких наблюдений Катина искренняя улыбка сияла для меня в сто раз ярче, чем обычно. Мы чмокнули друг друга в щеки, высказали комплименты по поводу наших нарядов и отправились на улицу в сторону музея. Не знаю, чего я ждала от посещения игральной комнаты, назовем ее так, но оказалось, что там было довольно много народу. Среди толпы виднелись не только ностальгирующие мужчины и женщины средних лет, но даже подростки и пенсионеры. Нам выдали в пластиковом стаканчике пятнадцать советских монет, которые использовали в качестве жетонов, и это был первый раз, когда я лицезрела советские копейки. Однако почти сразу все не заладилось. Катя бросилась к своему любимому «Морскому бою», и, последовав за ней, я обнаружила старенький американский Sea Raider, только с названием на кириллице.

Я хотела кричать от восторга, которого не чувствовала, хотела удивляться и рассказывать об этом целый день, хотела говорить «я вижу это впервые», но не могла. Есть ли вещь на земле, способная меня удивить? Внутри все съежилось, забилось в угол. Вначале захотелось разрыдаться, потом разнести «Морской бой» ко всем чертям и гордо удалиться, будто так все и должно быть. Однако, будучи мастером притворства, я только разочарованно вздохнула. Но предел есть у всего. Заметив человека, похожего на экскурсовода, я в лоб задала вопрос, какие автоматы оригинально советские. Он поначалу удивился, но потом провел меня к «Городкам», а потом к «Репке». Нельзя сказать, что это было слишком оригинально, но признаюсь, отвлечь мозг на некоторое время удалось. Я быстро освоила нехитрый игровой процесс «Городков», и включилось то, что я называла «раздельное сознание». Часть меня была поглощена игрой, другая же, как обычно, размышляла.

Ностальгия привела Катю в игровую комнату, а меня влекла в монастырь, который был превращен во время советской власти в клуб или в прачечную, а теперь пребывал в запустении. Возможно, там я бы покончила с собой в последний раз, оставив тело покоиться на древних обветренных камнях. Жаль, что чувство страха возможной смерти вдруг появилось. Наверное, оттого, что я ничего не достигла, не создала, толком не любила, существовала только ради себя. Но и жить иначе невозможно – удел бессмертных быть в тени, созерцать жизнь, но не участвовать в ней, ибо я вне жизни, как и вне смерти. Я хотела стать смертной, но умереть не сразу, а пожить хотя бы чуть-чуть, глотнуть радостный вкус любви и не подавиться. Отдать себя всю, дать волю истинным желаниям, смотреть в небо и говорить «Спасибо», а не сыпать проклятиями, меняя религию одну за другой. Я хотела принадлежать кому-то или чему-то.

Милые сердцу черты лица – вначале Иван, теперь Даниил. Могла ли я искупить вину перед Иваном, помогая Даниилу? Меня влекло к Даниилу… На миг стало опять страшно. А что, если я влюбилась? Помогать, но как? Ужасная мысль пришла тогда ко мне: «Способна ли я помочь, если сама ищу помощи?»

– Софи, – женский голос вывел меня из небытия, – тебе не надоели «Городки»? Может, в «Баскетбол»? Это игра для двоих!

Катя весело улыбалась – она была счастлива. Удивительно, как простые игры могли делать людей счастливыми. Я согласилась, ведь выхода у меня все равно не было.

Когда монеты-жетоны закончились, удалось вздохнуть с облегчением. Мы вышли на улицу: Катя – полная воодушевления, а я с грустью, что впереди еще фотовыставка. Оставалось надеяться, что экспонаты будут точно уникальными. По пути мы решили зайти выпить кофе. Наше общение с Катей было все-таки поверхностным. Я ощущала это и старалась оставлять все как есть. Но желание подруги оказалось прямо противоположным. Об этом она не замедлила мне сообщить, как только мы сделали заказ.

– Можно спросить у тебя совет личного характера? Ты кажешься мне… опытной, – Катя слегка улыбнулась. Я растерялась от неожиданности, если честно, и слегка нахмурилась, но внутренне уже была готова сказать «да».

– Опытной? Интересно, в чем?

– У тебя интересная и насыщенная жизнь, ты многое знаешь и… Вот, я подумала, что могу спросить совет. Но если ты против, можем поговорить о том, где ты купила такие классные брюки, – мы обе рассмеялись.

– Мы можем обсудить и то, и другое, – заверила я. Кому-то еще нужна помощь, посмотрим, сможет ли мой опыт быть полезным.

– Тогда начнем с моей проблемы, ты не против? – И после моего утвердительного кивка, она продолжила:

– Ты, наверное, догадалась, что все личное у меня связано с парнями, – тяжелый вздох подчеркнул, что у Кати с ними не все гладко. – Мне тридцать, а настоящих, серьезных отношений пока не было. А тут такое дело. Один парень, с которым мы расстались где-то лет пять назад, вдруг объявился и попросил встречи. Мы с ним расстались потому, что я хотела настоящей большой любви с совместным проживанием, свадьбой и прочими атрибутами, а он нет. У нас был секс раз в неделю, иногда несколько раз. Мы встречались на квартире у его друга, тот жил один и выделял нам время побыть вдвоем, а в остальное время ходили в кино, кафе, парки, встречались с общими друзьями. В итоге моя наивность была разбита сообщением о том, что он уезжает учиться за границу. Я сказала, что готова поехать с ним, а он… Дал понять, что это не нужно нам обоим. Конечно, я была в очень подавленном состоянии, мы расстались. И вдруг буквально на прошлой неделе он объявился. Говорит, что хочет новой встречи, понял, что ошибался. Не знаю теперь, как поступить; что бы ты сделала? Эти отношения единственные, которые я считаю почти серьезными…

Внутри стало неуютно. Как бы я поступила, если бы по возвращении в Москву через сто лет нашла живого Ивана, а он мне сказал: «Прости, я ошибался, что не поехал с тобой тогда. Давай опять встречаться»?

– А он писал хотя бы изредка до этого? – спросила я.

– Нет. Но я ведь тоже не писала. Но он пришел первым, просит помощи. Понимаешь, он говорит, что ему тяжело, что у него депрессия. Но сейчас каждый второй в депрессии, – Катя горько усмехнулась. – Я боюсь ошибиться в человеке. Страшно, что он опять «поматросит и бросит». Воспользуется тем, что я доверчивая и одинокая.

– Ты была счастлива с ним?

– Да, и это самое грустное во всей истории. Наверное, я слишком наивна и до сих пор верю в сказки. На тот момент я была совсем неопытна в общении с мужчинами, для счастья мне было достаточно сходить вместе в кино, – Катя грустно улыбнулась, будто оправдываясь за свое счастье. – Извини, что гружу своими проблемами. Давай сменим тему. – Еще немного, и она заплакала бы. У меня возникло чувство щемящей жалости. Странная ситуация, которую я проецировала на себя.

– Нет-нет, все в порядке, – подбодрила я Катю. – Теперь ты набралась опыта и знаешь, что и кто тебе нужен для счастья. Я права?

– Думаю, можно сказать и так. Опыт действительно есть, и понимание, кого бы я хотела видеть рядом, тоже. Правда, за эти пять лет изменилась не только я. Подозреваю, что он тоже стал другим. По сути, это новые отношения с почти незнакомым человеком.

– Этот незнакомец тебе нравится? Ты… влюблена? – последнее слово я произнесла шепотом, как бы в шутку, но в то же время серьезно.

– Пока не знаю, мы же еще не встретились, – Катя приняла мою игру и тоже ответила вполголоса.

Мы опять рассмеялись.

– Бинго! Ты не узнаешь, что чувствуешь к этому незнакомцу и каковы его реальные намерения, пока не встретишься с ним. Остальное – страх и ничем не подкрепленные догадки. Чтобы узнать все наверняка, нужно действовать. Возможно, ты встретишь любовь своей жизни, кто знает.

Катя усмехнулась.

– А как бы ты поступила на моем месте?

– Я бы согласилась. Жизнь состоит не только из маминой любви и красивых пейзажей. Есть и другая, не очень приглядная сторона, которую тоже стоит испытывать, иначе потеряешь вкус к первой. Поэтому, что бы ни произошло на встрече, это тоже опыт, который интересно пережить. Каково это встретить когда-то любимого человека через много лет? Я не знаю и думаю, что хотела бы тоже испытать подобное. Жизнь раскрывается именно в проживании каждого момента, не важно – радостного или грустного. Суть в том, что ты все равно живешь, и любой опыт приносит свою крупинку мудрости. Разве не интересно, что будет, если… ты с ним встретишься? Настолько ли это страшно с рациональной точки зрения?..

Мой монолог слегка удивил Катю. Не ожидала от себя такой экспрессии и потока слов. Не далеко ли я зашла, выдавая мысли мудрецов за свои собственные? Эта тема зацепила за живое – перед глазами мелькал образ бессмертного Ивана, ждущего моего возвращения. Никогда еще не доводилось встречаться повторно с тем же мужчиной почти через сто лет. А если учесть, что за время долгой разлуки он превратился в незнакомца, то ситуация становилась сюрреалистичной. Неужели нашлось нечто новое, еще не испытанное? Жизнь стучалась ко мне в двери. Хороший знак, если учесть, что жизни без смерти не бывает.

Катя молчала, размешивая сахар в латте. Потом мне принесли кофе с пирожным, и разговор переключился на другую тему. Я сосредоточилась на содержимом тарелки. Вспомнился рецепт шотландского пирога, который так нахваливала маменька Джона, а я тогда обязалась наказывать поварам печь его в России… Ныне я выдавала рецепт за свой собственный (как я могла?!). Катя решила испечь пирог завтра же…

Выставка оставила смешанное впечатление. Фотографы постарались, конечно, но если бы их талант применить в Нонг Пуче, было бы более… красочно. Суровая северная природа, куда все живое не слишком-то и стремится, имеет, безусловно, свой шарм… Но я опытная актриса, и моего разочарования Катя не увидела.

Одиночество завтрашнего дня успело поселиться во мне по дороге домой. Номер телефона Даниила попадался на глаза с завидной регулярностью. Но не более.

Глава 3

Недели летели одна за другой. В компании внешне ничего не менялось. Разговоры про Даниила сошли на нет, на их место пришли новые сплетни. Несколько человек уволилось, а кто-то усмехнулся, сказав, что он не виноват в том, что там его подпись. Мол, все немного выпили, с кем не бывает – побузили и забыли. И вроде людям импонировало вначале, что Даниила оставили, но по большому счету всем была безразлична его судьба. Вначале казалось, что теперь сотрудники будут гордится тем, что руководство за них заступится, но вряд ли кто-то думал об этом всерьез. У всех были семьи, развлечения по выходным, другие насущные дела, рабочие обязанности, в конце концов, – поэтому нет времени на пустые думы о высоких материях, которые в карман не положишь… И я понимала людей – гораздо интересней заострять внимание на мелочах, суетиться о насущном, быть в курсе последних новостей. Моя тихая зависть засела глубоко внутри, смешиваясь с печалью и ощущением несокрушимой обыденности дней. Однако следующее событие вывело меня из коматозного состояния.

На рабочую почту пришло лаконичное сообщение от Юры. Он писал коллегам, что сегодня у него последний рабочий день, в связи с чем всех ждут на кухне тортики. Юра не говорил слезливых слов прощания о том, как будет по всем скучать или какими незабываемыми были его дни в компании, никого не обнимал, не приглашал на неофициальную вечеринку, не написал своего телефона для связи или личного электронного адреса. И было вполне понятно почему. Оживления из-за этого электронного письма я также не заметила. Скорее, наоборот – все делали вид, что усердно работают. С Юрой общались в рамках приличий, никто не хамил, но и не проявлял дружелюбия. В последнее время коллеги разговаривали с ним, как если бы знали, что перед ними бывший уголовник. Лично он не сделал никому ничего плохого, но мысль о том, что, вероятно, может, побуждала держаться с таким человеком вежливо, настороженно и на расстоянии вытянутой руки.

Юре улыбались секретари на ресепшене, приветствуя утром, а сразу после его ухода строили гримасы отвращения. Зная общительный и приветливый Юрин характер, я понимала, каково ему было все это терпеть. Однако чувства жалости у меня не возникло, просто я констатировала, что человеку тяжело. Злорадства тоже не появилось, как, например, у Кати.

Разобравшись с приоритетными на сегодня делами, я пошла на кухню за тортиком – почему бы не попить чай с чем-нибудь вкусным. Уже на подходе к кухне стало очевидно, что мне вряд ли кто-то составит компанию. Обычно шумное место сегодня тосковало по веселью и смеху. Тишину нарушал звук от клавиатур и одной дребезжащей лампы. Войдя, как мне тогда казалось, в пустую комнату, я замерла. Юра стоял в одиночестве, прислонившись спиной к стене. Руки скрещены на груди, взгляд устремлен в пол. На столе красовались два аппетитных торта, разрезанных на аккуратные одинаковые кусочки. Быстро справившись с замешательством, я проследовала к столу, налила себе заварку и стала присматриваться к тортикам.

– Какой посоветуешь взять? – спросила я дружелюбно, без намеков на издевку.

Юра отреагировал тем, что собрался было уже уходить.

– Погоди. У тебя сегодня последний день, может, поговорим? – прикрыв дверь, я поставила на стол две тарелки и подала ему чашку. Неожиданное материнское чувство проснулось у меня к этому молодому человеку, который всего лишь сбился с пути.

– Контрольный выстрел в голову? – парировал он, с вызовом глядя в глаза.

– Это твои слова. Я всего лишь хотела понять твои мотивы, – выдержать взгляд после стольких лет тренировок не составило труда.

– Какая тебе разница? Или босс хочет узнать? – Юра смотрел как загнанный зверь, готовый прыгнуть на дуло ружья. Но я не желала зла, мне и в голову не приходило посмеяться, подразнить или унизить его. Как обычно, я хотела помочь. Поддаваясь мимолетному порыву, мой разум срабатывал по одному ему ведомому алгоритму, выдавая порой удивительные для меня самой фразы. Вот и теперь я выдала что-то «на автомате», Юра оцепенел. Повисло молчание.

Что я тогда сказала? Сама испугалась повторить. Только Юра опустился на стул, взял кусок торта и начал механически жевать.

– Я всегда подозревал, что ты ненормальная, – наконец выдал он. – Жаль, что все так вышло. Это было подло… А ты – молодчина. Не буду списывать все на алкоголь, план мести зрел у меня давно. Буду откровенен – Даниил придурок, который умудрился получать самую большую зарплату среди программистов. Думаю, для тебя это не секрет… Ха! До сих пор не понимаю, как он добился такого. Я лез из кожи вон, чтобы прокормить семью, а он кодил втихаря и загребал нехилые бабки. Может, ты знаешь секрет успеха Даниила? Ведь ты тоже часть его успеха, хотя верится с трудом.

– Если что-то у тебя не выходит, ищи проблему в себе, а не пытайся узнать, как чего-то достигли другие. У каждого свой путь. Путь мести и денег не ведет к успеху. Если у Даниила и есть секрет, то он в том, что никакого секрета нет. Человек просто живет и принимает то, что с ним происходит, не пытаясь на это влиять. Честно выполняет свои обязанности, не хамит, не лебезит и не сплетничает. И так на протяжении семи лет. Иногда это ценят.

– Я бы сказал проще – дуракам везет… Счастья вам, голубки, – Юра резко поднялся, бросил недоеденный кусок и вышел. Мое желание помочь опять не поняли и не оценили. Вряд ли Юра будет рассказывать о нашем разговоре всем подряд. Но даже если и так, поверят ли ему?

Теперь меня больше занимала фраза, сказанная необдуманно. Так ли опрометчив был мой поступок? Несколько медитативных упражнений помогли сосредоточиться на своих чувствах и новом самоощущении. Мне стало гораздо лучше. Я вновь ощутила уверенность в себе, силе и спокойствии, что прочно заняли сознание. Впервые за много лет я сказала правду, но не простую банальность, а то, во что реально верила.

Быть голой на виду и чувствовать себя отлично – такое может быть только во время секса или в момент триумфа на сцене. Но жизнь моя – театр одной актрисы, где зрители, сцена, актеры, музыканты, свет, звук и декорации слились воедино и составляли части единого целого. Если я сегодня призналась в любви к человеку, которого ждала почти век, то это кульминация пьесы – до занавеса еще далеко, однако раздался звонок на антракт. Зрители зашелестели юбками и брюками, засеменив к выходу, чтобы купить прохладительных напитков. «Что будет в следующем акте? Какая развязка?» – вопрошали они, перешептываясь в очереди и за столиками. Зародилось смутное ощущение, что в мире есть только я, а все остальное лишь создано исключительно для моего развития, хоть такого долгого, непоступательного, прерывистого.

Случайно обиженные мной люди, опрометчивые поступки и заблуждения, ночи, полные любви и отчаяния, – ни одно мгновение этих пятисот лет все же не было напрасным, если я рискнула сказать правду самой себе, если мне еще интересно, что будет дальше. Найти нечто совершенно новое в череде безликих будней, плеснуть яркой краской на серый асфальт, отыскать зеленый росток, рвущийся к солнцу сквозь толщу бетона…

Я открыла глаза. На кухне по-прежнему никого не было. Тикали часы, дребезжала лампа. Чай остыл. Подлив кипятку в чашку и взяв тарелку с тортом, я направилась в свой кабинет счастливой от осознания, что жизнь, возможно, только начинается. Что-то обязательно произойдет, пусть даже я не умру.

Юрино рабочее место пустовало. Место Даниила тоже. Все были заняты – странно, потому что сегодня пятница и времени уже четыре часа. Когда я вернулась в свой кабинет, первое, что бросилось в глаза – еще несколько новых сообщений в почте. Одно было от Даниила. Неужели он написал только мне? Конечно, я ошиблась – письмо адресовано всем без исключения. Какое совпадение – и Юра, и Даниил сегодня со всеми прощались. Вот что написал двойник Ивана:

Уважаемые коллеги! Сегодня мой последний рабочий день в компании. Этот шаг дался мне нелегко, особенно потому, что здесь работают люди с большой буквы – я смог убедиться в этом сам. Расставаться с теми, для кого человеческая честь и достоинство не пустые слова, тяжело. Я ухожу вовсе не потому, что меня что-то не устраивает, напротив, я очень благодарен коллективу за проявленную человечность и, если бы не определенные обстоятельства, с удовольствием остался бы. Для меня настало время двигаться дальше. Мы вместе прошли долгих семь лет, которые навсегда останутся со мной и, надеюсь, с компанией тоже. В моей жизни наступает новый этап. Я многому научился, работая бок о бок с такими прекрасными специалистами, как вы, – эта школа, я уверен, поможет мне в будущем.

По всем рабочим вопросам вы можете писать мне на этот email, он будет удален только через месяц. По всем другим вопросам сюда: _______

Всем приятных выходных,

Даниил

Чуткое, проникновенное письмо от человека, которого сложно заподозрить в способности писать письма, тем более полные уважения к тем, кто недавно издевался над ним. Мне сложно было понять, сколько здесь притворства, а сколько искренних чувств. Но строчки производили сильное впечатление: словно написавший их человек – умудренный годами, любящий людей, смотрящий вперед без страха, а назад без сожалений, сумевший извлечь уроки из прошлого, чтобы строить новое будущее. Я перечитала письмо несколько раз. Кто же ты, Даниил? И почему не злишься больше на грешников? Отчего вдруг протянул им руку?

С момента нашей последней встречи прошло два месяца. Ты сильно изменился – превратился из запуганного, потерявшегося мальчика в мудрого мужа. И с таким Даниилом было бы крайне интересно встретиться. Поговорить о природе греха, порассуждать о сути дара, поделиться мыслями насчет бессмертия – вот чего мне не хватало. Искренних задушевных философских бесед у камина. А где-то за окном пусть идет снег или дождь – уже стемнело, а мы наполняли бы бокалы вином и смотрели бы молча на огонь. Смотрели бы друг другу в глаза, но не для того, чтобы изучать собеседника, выискивать темные или светлые стороны… Что же произошло с Даниилом за эти два месяца? Отчего он так изменился?

Я надолго задумалась. Мне нравилось думать. Уже много лет мысли не сводили с ума, не опустошали, а наоборот – наполняли живительной силой. Отрадно видеть, как быстро может измениться человек, и еще более радостно осознавать, что моя помощь не потребовалась. Я просто сторонний наблюдатель, который шел сквозь века и подмечал что-то важное как для себя, так и для других. Наконец удалось увидеть масштабные изменения на примере одного человека. Как мало времени ему потребовалось для этого! И как много нужно мне…

Работа звала отвечать на другие письма, но я хотела ответить только Даниилу. Конечно, он все понял, и надобности писать или звонить мне больше у него не было. Нужда в откровенном разговоре отпала. Возможно, это только мои догадки – ведь я сама сказала Кате, что нельзя узнать ничего о намерениях человека до встречи с ним. Как обычно, проявить инициативу для меня ничего не стоит, даже после того, как волшебные слова вырвались наружу. Именно поэтому, не вопреки, а благодаря, я начала писать письмо.

Казалось, мне снова шестнадцать и писала я первый раз в жизни мальчику из соседней деревни, что, конечно, было запрещено и будет жестоко наказано. Однако пережитки прошлого – каменного века – мне уже не страшны, а сегодняшние страшилки – и подавно. Усмехнувшись старым и новым условностям (как известно, заниматься личными делами на работе запрещено), я застучала по клавиатуре, точно зная, что только это мне сейчас и нужно. Ни капли сожаления, никаких угрызений совести, ничего, что могло бы помешать.

В итоге письмо получилось небольшим, но искренним, как раз таким, каким мне хотелось.

Здравствуй, Даниил!

Я, как и все в компании, получила твое прощальное письмо. Очень рада за тебя… рада, что ты смог разобраться со своей жизнью и с той ее стороной, что не давала покоя. Невероятно, как быстро тебе удалось измениться и начать новый этап в жизни. Не буду скрывать – я под впечатлением и очень хочу с тобой встретиться. Мне кажется, нам есть что обсудить. Мой номер телефона ты знаешь.

Софья

Глава 4

Даниил прислал СМС в тот же вечер. Жажда встречи оказалась обоюдной. Не знаю, было ли что-то в желании Даниила увидеть меня кроме любовного притяжения, но мне хотелось далеко не только этого. Мне нужен друг. Человек, с которым возможно делать вместе совершенно разные вещи, начиная от секса, кончая философскими беседами и банальной уборкой дома. С кем легко говорить обо всем на свете и с кем так же легко молчать. Моя фантазия, где мы вместе пили вино у камина, видоизменялась и посещала меня много раз за тот короткий период времени, когда я в терзаниях и сомнениях ждала ответа. То мы плыли на открытой палубе корабля под звездным небом в сопровождении шума волн, то лежали на мягкой, покрытой мхом земле, устремив взгляды вверх вслед за величественными стволами деревьев, то смотрели вдаль, наблюдая, как встречаются и остаются навеки вместе серое небо и заснеженное поле. Везде были мы – молчаливые, все понимающие, лежащие вечными камнями на извилистой дороге бытия. Чаши весов не колебались. Внутри все замерло в предвкушении свидания. Впервые мне посчастливится встретить человека, который был способен хоть на толику понять мое естество. По крайней мере, во мне теплилась надежда на это. Мы договорились, что встретимся завтра же, в том самом кафе, где прошла наша первая встреча вне стен офиса.

Как и в прошлый раз, я пришла второй. Даниил сидел за тем же столиком в глубине зала. Откинувшись на спинку стула, он сложил руки на груди и изучал меню, но я сразу поняла, что это лишь способ скрыть напряжение от лишних глаз. Уже издалека мне бросилась в глаза первая перемена. Его одежда. Что-то в ней изменилось. Не зная его полного гардероба, мне трудно было определить, обновил он его или нет, но стиль стал легким, более живым, добавились краски вместо темных цветов. Элегантные демисезонные ботинки, светло-серые брюки вместо потертых джинсов и розовая рубашка говорили о явных переменах. Мы встретились глазами, будто обычные люди. Прежней скованности и боязни не было и в помине. Что же произошло с тобой, Даниил? Мы смотрели друг на друга продолжительное время, и, наконец, он отвел взгляд. Но не потому, что испугался увиденного – спокойствие не исчезало с его лица, – а потому, что почувствовал себя скорее неудобно подобно простому смертному и решил разрядить атмосферу. Его взгляд был полон любви. Я все сразу поняла и ответила взаимностью, которую легко распознать при должной тренировке. Как и положено влюбленным, что стесняются своих чувств, мы молчали. После того, как заказ был сделан и официант оставил нас, волна облегчения разлилась по моему телу. Улыбка скользнула по моим губам, и Даниил ответил тем же. На миг я увидела Ивана.

– Как дела? – голосовые связки извлекли несколько звуков, но подвел язык. От волнения, кажется, мой русский приобрел более ощутимый акцент, чем раньше.

– Странно. – Образ Ивана исчез за пеленой стеснения, породив неуверенность. – Сложно описать. Можно я нарисую ваш портрет? – Он показался мне школьником, который просит у учителя разрешения выйти посреди урока. Что-то мальчишеское, юное, невинное…

– Неожиданное предложение. Никогда бы не подумала, что ты рисуешь. Это новое увлечение?

– Когда-то в детстве я хорошо рисовал, но потом бросил. Этот последний месяц отходил на курсы, многое вспомнил и готов попробовать. Если хотите, покажу свои картины, должно неплохо получиться. Или вы боитесь позировать?

– Я не говорила, что боюсь. Я согласна, тем более что с приходом камер слежения, социальных сетей и прочих технологий вряд ли так легко можно спрятаться, поэтому, на мой взгляд, картина вполне безобидна – ее хоть можно уничтожить. Ты теперь веришь в мое бессмертие?

– С моей стороны было бы подлостью не верить вам, учитывая мои собственные способности. Можно задать вопрос?

Я кивнула.

– Вы раскаиваетесь в тех поступках, что я увидел?

– Скорее в том, что они вообще произошли. Но, боюсь, я не могла поступить иначе. Жизнь продолжается, – я грустно улыбнулась, и, кажется, Даниил понял мою иронию. А еще его вопрос дал понять, что суть дара теперь не является тайной, что он полностью уверен в его наличии и смысле. – Теперь я задам вопрос, хорошо?

Опять появился Иван. Уверенный, смелый, прямо смотрящий вперед. Готовый ответить на все вопросы и взять ответственность на себя.

– Я вижу, ты познал свой дар, определился с будущим и то, что раньше мучило, теперь ушло. Моя помощь не понадобилась. Почему ты решил со мной встретиться? Зачем тебе рисовать мой портрет? – Это было очень важно для меня. Есть ли смысл питать себя надеждами на обретение настоящего друга, пусть на короткое время, если он не хочет того же? Возможно, Даниилу нужно лишь мое тело, что вполне естественно для мужчины его возраста.

– Портрет значит многое для меня, – откровенный разговор происходил сам собой, никто никого не заставлял изливать душу. Меня тронула готовность идти до конца, удивило отсутствие границ и восхитила непосредственность, с которой Даниил смотрел, чем опять-таки напомнил Ивана. Он предлагал ровно то, что действительно хотел, не пытаясь лгать. Смотрел в глаза и говорил, говорил, говорил… – Я же художник, который на время забыл о своем призвании. Мне хочется творить что– то прекрасное, ощутить причастность к чему-то большему, чем бизнес компании, которая ставит во главу угла прибыль, а по сути – эксплуатацию человеческих страхов. Если задуматься, то большая часть любого бизнеса основана на страхе. Люди не знают, чего хотят, но точно знают, чего боятся – одиночества и смерти, чаще всего. Компания создает и продает антивирусы – эксплуатирует чувство страха за потерю нужной информации и приватности, чувство уязвимости перед большим опасным миром, который априори враждебен по отношению к каждому. С первых секунд появления на свет есть шанс чем-нибудь заразиться, и эти страхи и опасности нарастают как снежный ком по мере того, как мы растем. Антивирусы пьют в таблетках, ставят на компьютеры, возможно, их скоро поставят перед входом в дом, на окна… Впрочем, я отвлекся. Так вот, я не хочу больше быть причастным к эксплуатации человеческих страхов. Нарисовать портрет значит прикоснуться к прекрасному, встать на другой путь, где нет места боязни чего-либо. Помните, я сравнивал людей с яблоками? Мне удалось упасть с ветки и полностью сгнить. Чтобы вырасти в сочное красивое яблоко, придется посеять зернышко заново. Но и оно рискует не проклюнуться, если почву не удобрять. Поэтому для меня портрет сродни культовому обряду. И еще. Я мог бы нарисовать кого угодно, но выбрал вас, – его голос задрожал. Нет, он не намекал на то, как сильно мне повезло, что выбор пал на меня – просто констатировал факт выбора. – Выбрал вас, – продолжал он, справившись с волнением, – по многим причинам. И вы знаете, по каким. Мне до сих пор странно, что вы согласились, и очень странно, что написали мне первая. Я все не мог решиться.

– Так вот почему тебе так неудобно. – Я слегка улыбнулась. – Если ты заметил, то я первая подошла и предложила помощь. Просто мне это сделать легко, в отличие от тебя. Давай расставим все точки над і, пока не зашли слишком далеко.

– Если вы о том, что все краткосрочно, то я готов. – Даниил резко оборвал меня. – В конце концов все проходит.

– Ты хорошо подготовился к нашей встрече. Молодец. – Я не хотела это говорить, но… Речь про важность портрета была отрепетирована, составлена заранее, да и все ответы тоже.

Даниил покраснел, потупил взгляд, откинулся назад, начал чесать ухо. На миг я почувствовала себя объектом, которого решили добиться любой ценой. Ставки очень высоки. И Даниил переигрывал в своем диком желании. Грусть прошла болью сквозь сердце. Будь я дурнушкой, найти друга было бы гораздо проще.

– Да, я подготовился, – тихо проговорил Даниил, – но разве это плохо?

– Тебе что-нибудь нужно от меня помимо секса и портрета?

Он молчал минут пять. За это время принесли заказ, и я переключила внимание на еду и кофе. Несмотря ни на что, я поглядывала на Ивана-Даниила украдкой, замечая внутреннюю борьбу и то, с каким трудом пытался подобрать он правильные слова. Обычный человек, вступая в отношения, вряд ли задумывается над тем, что они временны. Людям свойственно строить планы, забывая о неминуемой смерти, что уж говорить о неизбежном расставании. Но сейчас мы заранее провели черту, после которой настанет новая неизвестность. И черта эта пролегала очень близко – вот-вот мы ее переступим, так и не вкусив сладости уединения. Тишина внутри прервалась звуком мужского голоса.

– Мы же говорим откровенно, поэтому я скажу, что мне нужно много чего, но я не знаю, успеете ли вы мне это дать и смогу ли я отдать что-то взамен. Вы же мудры, все знаете, а мне только двадцать девять, и кроме этого тела у меня ничего нет. Знания мои скудны, навыки тоже. Вы мне нужны больше, чем я вам. И это правда… – Он смотрел в окно, говорил тихо, еле сдерживая слезы. Теперь получалось, что я выступала в роли той, кому нужно молодое тело, кого стоило бояться и не подпускать к себе. Мы оба сомневались и страшились одного и того же – быть отвергнутыми. А причина была тоже одна – недоверие. Странно, откуда ему взяться у меня, однако чем старше становишься, тем сложнее заводить друзей и вступать в истинно близкие отношения. Кажется, я говорила это себе и четыреста лет назад, и триста, и даже двести. Казалось, что вся жизнь состояла из отрезков сон-бодрствование, где последнее омрачалось каждый раз наблюдением за одними и теми же людьми и их глупыми поступками, и только сон спасал от головокружения. Будто я стояла в центре карусели, безмолвно наблюдая за проскакивающими силуэтами. Все уже было по сотне раз, вот и теперь стена недоверия и отчужденности от мира вырастала передо мной снова. Грустно и страшно одиноко. Как бы Даниил ни был похож на Ивана, как бы ни любил меня искренне и нежно, он оставался умирать, а я продолжала свой путь длиною в бесконечность. Горькая зависть нахлынула, и я сжала вилку. Страстное желание вонзить ее зубья себе в шею вызвало короткую фантазию. Сквозь пробитую артерию хлещет кровь, заливая стол. Даниил сидит в шоке, люди с криками выбегают из кафе, начинается паника… Самообладание всегда перевешивает, ведь мне не тридцать три года и даже не девяносто три.

– Ты ошибаешься, если думаешь, что я смотрю на возраст, наличие денег и недвижимости и каких-то навыков, когда выбираю людей для общения, – наконец произнесла я. – Такое общение подобно бизнесу, который эксплуатирует людские страхи и слабости, как ты сам подметил. Важно другое – нужен человек, готовый понять, с кем можно поговорить, как мы сейчас. Что– то неуловимо и невыразимо важное для двоих должно присутствовать, и тогда случается настоящее общение, и секс здесь совершено ни при чем. Ты прекрасно знаешь, что наличие секса не утверждает наличие общения. Мне тоже нужно многое. Грустный момент в том, что тебе это может дать еще кто-то, а мне навряд ли. Чего бы тебе хотелось от наших коротких отношений?

– Искренности, уважения… Чтобы все было по– настоящему, чтобы… – он осекся, теребя скатерть. – А разве я могу что-то вам дать? – Мы встретились глазами.

– Я думаю, да. Ты первый со сверхъестественным даром, кого я встретила. Не имею в виду магов, мистиков и прочих. А простых людей, с которыми произошло нечто, и теперь они не знают, как с этим жить. Поэтому ты можешь меня хотя бы понять – ты единственный, кому я открылась, не считая спецслужб. Но у последних нет дара – для них я всего лишь еще одна диковинка, которую стоит держать на коротком поводке.

Он покачал головой.

– Ну, так что насчет портрета? Вы придете позировать?

– Конечно, приду, – ия улыбнулась.

Остаток встречи прошел на удивление легко. Мы обсудили последние офисные новости. Я специально не касалась серьезных тем, ведь поболтать ни о чем иногда бывает полезно. Мне стало интересно задать простые, ничего не значащие вопросы, вроде «какую музыку любишь», «какие фильмы смотришь» и тому подобное. Мои вкусы не сильно изменились за истекшее время, и я, как и большинство людей, предпочитала музыку своей молодости. Только для кого-то это ABBA, а для меня инструментальные композиции с преимущественно народными инструментами. Жанр «фолк» или «этника», «world music» сопровождал меня по жизни. Современные музыкальные тенденции не то чтобы мною игнорировались, ведь я слушала радио, читала новости и периодически заходила на Youtube, но не воспринимала их близко к сердцу. Свежие мелодии с ревом гитар или синтезаторами, речитативом или мелодичным вокалом оставляли равнодушной, не давая развернуться воображению, будто сажали в клетку начала двадцать первого века, который для меня был чужим. И только этника, порой разбавляемая классикой, зажигала внутренний огонек. Иван, будучи в культурном плане продуктом начала века двадцатого, любил романсы, народные и, что самое интересное, цыганские песни. Вкус его «двойника» оказался совершенно другим, что немудрено. Даниил предпочитал агрессивную тяжелую музыку как на русском, так и на английском языке. Правда, иногда слушал старенькое из девяностых, что обобщил словами «русский рок», или классику мировой рок-музыки, к которой приобщил его когда-то отец. Что касается фильмов, то мы смогли поговорить на равных, ведь кинематограф – искусство довольно молодое. Не могу сказать, что Даниил оказался знатоком кино или большим ценителем его, именно как искусства. Он воспринимал фильмы подобно дешевому развлечению, что всегда доступно и способно отвлечь. Хотя отдавал должное операторской работе, ведь композиция очень важна в визуальных видах искусства, таких как живопись и фотография. Любимый фильм сразу назвать он не смог, сказав, что никогда не задумывался над этим, и привел в сравнение бургеры. Конечно, можно выделить самый вкусный из них, но он все равно останется всего лишь бургером. Так и с фильмами. Я возражала, утверждая, что кино может быть высоким искусством, неся идеалы человечности, философию, а истории, рассказанные в некоторых фильмах, стоило бы познать каждому, и тогда… Впрочем, это всего лишь мое субъективное мнение, как сказал Даниил, и, конечно, он был прав. Фильмы, о которых я говорила, Иван-Даниил окрестил заумными, претенциозными и лишенными близости с простыми людьми. О моем любимом режиссере Ким Ки Дуке он ничего не слышал.

Расплатившись, мы вышли на улицу. Уже темнело, время возвращаться домой. Огни клубов и питейных заведений только зажигались, заманивая к себе. Я огляделась по сторонам. Толпы молодежи сновали туда-сюда, холеные женщины и мужчины заходили в дорогие рестораны и магазины – жизнь кипела.

– Вы любите танцевать? – вдруг спросил Даниил, глядя на вывеску одного клуба, обещавшего выступление каких-то ди-джеев этой ночью. Мне вспомнились танцы с Джоном и тот факт, что после я толком и не танцевала. Мой ответ был пожатием плеч. – Помните, я сказал, что хочу, чтобы все было по-настоящему. Я так давно не танцевал с девушкой, что очень хочу вас пригласить провести эту ночь в клубе.

– Ну, приглашай, – я почему-то засмеялась. Даниил все еще меня стеснялся и так отчаянно боролся со стеснением, что мои чувства граничили с жалостью и нежностью, когда он обращался ко мне «на вы». – Кажется, я еще месяца два назад предложила перейти на ты.

– Точно, – он улыбнулся, немного осмелел и взглянул на меня. – Ты пойдешь со мной в клуб?

Я согласилась, точно зная, что это не «по-настоящему», что это короткая игра, которая однажды закончится, как заканчивается все, кроме моей жизни. Даниил тоже был в курсе, знал, что это самообман, хотя… Для него, возможно, такое времяпрепровождение действительно настоящее, а не поддельное – другого он может и не знать.

Мы углубились в зал, куда уже начал набиваться народ. Клубы кальянного дыма. Музыка била по ушам. Снующие люди. Найдя столик в некотором отдалении от танцпола, мы сели. Я знала, что все происходящее с нами тогда знаменовало начало отношений – не важно, коротких или долгих, – которые резко оборвутся, сделав несчастными обоих. Со мной так было много раз, но почему-то неминуемый конец не отпугивал, а притягивал. Хотелось страданий, хотелось испытывать всю палитру чувств без наигранности. Даниил искренен в своем стремлении познать и меня, и мое тело. А начать познание с танца казалось прекрасным ходом. Из-за громкой музыки мы почти не разговаривали, ограничившись «да», «нет» и чем-то подобным. А из-за приглушенного и в то же время ярко вспыхивающего света приходилось то всматриваться друг в друга, то щуриться. Игра света и тени, звука и тишины… После пары коктейлей Даниил осмелел и взял меня за руку. Он был плохим танцором, но казался хорош в своей непосредственности и чистоте. Я смотрела в его глаза и неотрывно думала о конце, ждущем нас совсем скоро. Для мальчика Даниила все только начиналось, а для меня уже заканчивалось. Опять я поддалась чарам любви и тоски по мужскому телу, опять меня ждали слезы и побег в неизвестность.

Мы вышли из клуба в пять утра воскресенья. Последние часы провели, наслаждаясь кальяном. Казалось, за всю ночь мы не проронили ни слова. Даже теперь Даниил молчал. Его глаза светились счастьем, усталостью и невыразимой радостью, торжеством мужской природы, что смогла покорить такую, как я. Он явно был горд собой. Метро оказалось уже открытым. На прощание мы подержали друг друга за руки, улыбнулись: Даниил от восхищения, а я, переполненная простыми человеческими чувствами, – и прежде, чем совсем разойтись в разные стороны, он сказал:

– Спасибо за вечер и ночь. Начнем портрет сегодня?

– Начнем, – мне было уже все равно. Я плыла по течению, уносящему в пучину страстей, а затем засасывающему в водоворот одиночества.

Мы условились, что как только я высплюсь, то позвоню и приеду к Даниилу.

Глава 5

Я плохо спала. Все думала, как Даниил сумел так быстро понять суть своего дара и изменить свое отношение к жизни и людям. Человек-загадка. То, что мучило меня и продолжает мучить, прошло у него за каких-то жалких два месяца. Быть может, его метод спасет и меня?..

Квартира изменилась. На месте старого советского серванта стоял диван, аккурат рядом с окном, так что натурщицу, коей должна была выступить я, освещал бы естественный свет. Напротив стояли мольберт и небольшой стол, заваленный красками, карандашами, пастелью, сангиной и углем. Бросилось в глаза большое количество мастихинов. В углу прислонились к стене новые холсты и пачки бумаги. Все ждало моего появления. В квартире стало просторно, легче дышать, и было ли это обусловлено открытой форточкой или моим впечатлением от перемен, не представлялось возможным определить.

Кажется, Даниил не сомкнул глаз, а если и сомкнул, то не более чем на пару часов. Его возбуждение передалось и мне. Он не распылялся на пустую болтовню, а сразу приступил к делу, указав, куда сесть.

Какое-то время мы молчали. Будто я для него совсем чужой человек и не было той ночи в клубе, а он для меня всего лишь незнакомый художник. Вглядываясь в Даниила боковым зрением – мое лицо было повернуто к окну по замыслу художника, – я наблюдала мыслительный процесс творца – конечно, тут превалировала сосредоточенность на работе, полное посвящение ей себя, но было и еще что-то – обдумывание того, как со мной общаться, какие вопросы задать, как выбраться из ловушки неловкой паузы. Я могла бы сделать первый шаг, похвалив перестановку, или сказать что-то про вчерашний вечер, но не хотела перерыва – ждала, когда художник найдет в себе силы взять разговор в свои руки.

– Я вчера долго изучал твое лицо. Хотелось рисовать прямо в клубе. Это был бы очень необычный портрет. Темный, но лицо и тело высветили бы разноцветные блики. Там была бы сексуальность, немного алкоголя, дым и какие-то фигуры на заднем фоне. А ты была бы задумчива, будто сидишь одна в лесу. Сейчас мне сложно передать те эмоции, поэтому портрет будет другим.

– А каким другим?

– Поживем – увидим. Классика не самый мой любимый стиль. Тянет туда, где нет правил. Хочется показать на портрете связь времен, сделать что-то необычное. Расскажешь, каково это быть бессмертной? Что запомнилось за всю жизнь больше всего? С какими известными людьми ты общалась? Хочется спросить о многом. Ха, и всей жизни не хватит, чтобы расспросить тебя!

– Боюсь, хватит всего лишь дня, – грустно отозвалась я на его мальчишескую веселость. – Мы продолжаем играть в откровенность? Если да, то даже пары часов будет достаточно, чтобы узнать все о моей жизни. Как бы грустно или весело для тебя это ни звучало.

– Стоп, даже те, кому семьдесят или восемьдесят, могут долго рассказывать. Мне кажется, ты способна написать автобиографию потолще, чем «Война и мир». Неужели жизнь такая скучная и однообразная? Или ты спала лет триста, а потом вылезла из гроба?

– Нет, все гораздо прозаичней. И да, жизнь действительно не захватывающее приключение, а простая рутинная работа, как если бы штамповку чего-то можно было бы назвать жизнью, то она выглядела бы именно так. Бесконечная, бессмысленная, монотонная.

Приключения бывают только в книгах. Серость будней же сквозит из каждого дня, и я объясню почему. Можно выпивать, танцевать, как мы вчера, вкушать другие наслаждения, менять партнеров, но в один прекрасный момент и это становится рутиной. Даже самые яркие впечатления меркнут, когда ты испытываешь их каждый день. Представь, что ты регулярно танцуешь по ночам и каждую ночь у тебя новая девушка. Скоро ты узнаешь о девушках все, и новая дама не будет таковой казаться. Ты посмотришь на нее, а в голове прозвучат ее первые слова, и, о чудо, она повторит за твоими мыслями. Ну, а танец – должно быть, ты придумал его, поэтому так хорошо двигаешься, но теперь он не будет доставлять того наплыва эмоций, как раньше. И алкоголь, и кальянный дым, и сам звук музыки опротивит настолько, что тот клуб превратится в ад. Но если представить, что клуб равен жизни, от которой ты не можешь избавиться, то и сама жизнь станет адом. Вот каково быть бессмертной. – Мой голос был тихим, спокойным. Сидя повернутой к окну, я не могла видеть реакцию Даниила. Он молчал. Тишину нарушал звук то ли карандаша, то ли пастели, или это так скрипел мастихин. Рабочий процесс не прерывался.

– Я назову картину «Женщина в аду». И давно тебе кажется, что ты перешла девятый круг? – Он спросил как бы между делом, как будто я говорила банальные вещи, что сходила вчера в кино, а он интересовался, понравилось ли мне. Его тон и смутил, и насторожил. Так мог спрашивать человек, для которого мои слова не являлись открытием. Само собой разумеющаяся действительность, что жизнь – это ад, казалось, давно знакома ему, и он с ней смирился и стал подтрунивать, переборол, а теперь смотрел в прошлое с усмешкой.

– Давно. С тех самых пор, когда окончательно поняла, что не могу избавиться от своего дара. Думаю, тогда мне было лет сто, – ответила я со всей серьезностью.

– А вчера тоже был ад? Мне казалось, нам было хорошо вдвоем, и никакого ада в помине…

– Ты прав, вчера было хорошо. Но то, о чем я говорю, – поток. Иногда он замедляет свой ход, становится ровным, без порогов, однако его путь мне известен наперед. Полоса затишья сменится, и этого не избежать, а потом новая тихая заводь. Ведь ад – это не полчища чертей, не лава, льющаяся через край, это состояние постоянства круговорота событий, которые бессмысленны по своей природе и зачастую одинаковы. Вчера все и правда было особенным, потому что ты особенный, и других причин нет. Ни кафе, ни клуб, ни музыка, ни танцы – ничто из этого не достойно внимания. Я видела столько кафе, слышала столько музыки, танцевала

так много, что повторение всего этого вызывает грусть, порой со слезами на глазах.

– Извини, – работа вдруг остановилась. – Я хотел как лучше. Даже не предполагал, что тебе грустно, – по звуку, он положил свой инструмент, а я не могла отвести взгляда от серого неба в квадрате форточки. Еще чуть-чуть, и слезы хлынули бы из глаз. Хотелось плакать навзрыд, уткнуться в подушку, и чтобы кто-то погладил по спине. Как давно меня никто не гладил…

– Нет-нет, вчера все было замечательно! – спохватилась я. – Про грусть это я в общем, а вчера была частность. Давай теперь о тебе. Мне крайне интересно, как ты справился со своим даром? Как понял, что он действительно значит?

– Я пожил с родителями какое-то время, узнал их версию того, что увидел в их глазах. И уже потом понял смысл моего дара. Теперь смотреть в глаза совсем не страшно, когда видишь там хоть что-то. Позже я стал и у себя в глазах кое-что видеть. Могу сказать, что чувствую себя значительно лучше. Появились друзья, ты появилась. – То, о чем он говорил, уже не являло для него проблемы и могло быть опущено. Более того, Даниил как будто не считал подробности достойными внимания – было и прошло. То, что интересовало меня так сильно, для него не представляло уже ничего нового, а возможно, он просто не хотел говорить.

– Звучит обыденно, как сходить в магазин за хлебом. А ведь речь идет о даре свыше. Он настолько никчемен? – не унималась я.

– Напротив. Просто нет смысла об этом говорить. Если вкратце, то вывод, который я сделал, – мир и люди прекрасны, особенно в душе. Каждый человек, которого мы видим, – это уникальная душа, что ищет, страдает, совершает ошибки, но остается человеком. Семя прекрасного живет в каждом, и именно его я вижу. Но ты же бессмертна, тебе эта истина известна уже давно.

– Известна, только это часть истины – семя Зла также живет в каждом, и об этом никогда не стоит забывать. А еще о том, что все относительно, и Добра, и Зла не существует.

– Угу, – пробормотал он, углубившись в работу над портретом.

Мы молчали. Так прошло минут тридцать. Ощущение странности не покидало. Я находилась не в своей тарелке. Моя помощь настолько сильно не требовалась, что впору самой о ней просить. Удивительно, что Даниила не занимал более его дар, что ему не хотелось поделиться сокровенным, а наличие дара и успех совладания с ним безусловно таковым являлся. А еще непонятно, отчего он так пренебрежительно относился к своему прошлому. Он все понял и решил, что тот отрезок жизни стоит вычеркнуть, или находился еще в процессе его переосмысления? Вдруг работа остановилась, и я почувствовала на себе взгляд.

– Ты сказала, что живешь в аду. Выходит, планета Земля – это ад, или только твоя жизнь является адом? – Он спросил со всей серьезностью исследователя, решившего покопаться в особо интересном случае из практики. Но ведь я такая и есть. Что мне стоит ответить, в конце концов?

– Интересный вопрос. Если жизнь определить как постоянный поток меняющихся похожих событий, которые известны наперед, и невозможность выбраться из этого порочного круга, то жизнь представляется адом. Причем вне зависимости от происходящих событий – секс, алкоголь, встречи с друзьями или ссоры и различные страдания могут в равной степени опостылить, даже чередуясь. Однако большинство людей не задумывается об этом, потому что их жизнь коротка. Нет времени сидеть и размышлять, живешь ты в аду или в раю. Также люди обычно концентрируются на чем-то одном – либо вспоминают плохое из прошлого, и тогда точно попадают в ловушку повседневного ада, или помнят только хорошее, но если его не приумножать в настоящем, то такие воспоминания ничем не лучше. Поэтому да, планета Земля – это ад. Жизнь лишена смысла, события одинаковы из века в век, вереница рождений и смертей видится мне застывшим кадром на кинопленке. Мы все здесь как белки в колесе. И мне это видно гораздо лучше, чем другим, потому что есть время подумать, понаблюдать и отметить про себя, что меняются разве что технологии, а все остальное стоит на месте, на протяжении столетий. Разве это не ад?

– Но ведь люди прекрасны…

– Никто не спорит, но они все равно в аду. Я уже сказала, что люди двойственные существа, как и все остальное, впрочем. Поэтому взгляд на жизнь можно изменить, посчитав ее за рай. В этом случае я определяю «жизнь» как наличие безграничных возможностей для бесконечного развития и познания, причем не только с материалистической точки зрения в виде накопления несметных богатств, но и с духовной – добровольный выбор в пользу созидания, эволюции личных качеств, бескорыстных поступков, дающих разнообразные блага миру…

И тогда жизнь действительно представляется прекрасным отрезком времени, когда человек способен эволюционировать от австралопитека до истинного homo sapiens. Но даже в этом случае невозможно избежать страданий, нельзя уйти от повторяющихся событий и внутренних поисков и терзаний. Если мы говорим о конкретно моей жизни, то ей не суждено стать даже мнимым раем, потому что я не принадлежу к миру людей в обычном понимании. Для меня нет смерти, а смерть невозможна без жизни. Я существую, не живу, и мне нельзя вмешиваться в дела мира. Я просто сторонний наблюдатель, почти приведение, только облаченное в плоть.

Мой монолог показался мне слишком пафосным, наигранным. Даниил совсем притих, пытаясь переварить то, что я вывалила на него. Вряд ли он ожидал такого. Но мне надо было высказаться хоть кому-то, ведь себе самой говорить одно и то же изо дня в день начинает надоедать.

– Предлагаю на сегодня закончить, – наконец выдавил Даниил. – Ты философ, не меньше, а значит, выбрала духовный путь, – ион мягко улыбнулся.

– Я ничего не выбирала. То, что я сказала, всего лишь мои наблюдения.

– Ладно, сменим тему, – он составил холст и прислонил его рисунком к стене. – Пока не готово. Покажу, когда закончу. А ты всегда серьезная и на вопросы отвечаешь длинными книжными рассуждениями? – бьюсь об заклад, Даниил насмехался надо мной.

– Когда-то я и читать толком не умела, кроме дома и церкви вообще никуда не ходила. Поэтому не всегда серьезная, иногда могу вспомнить молодость. – Я тоже тихонько посмеивалась, поняв, что мой длинный пассаж был не к месту.

– Значит, ты и сейчас ходишь в церковь? – Даниил не смеялся.

– Я образно выразилась. В церковь не хожу давно, переросла.

– Как игру в прятки? Перерасти можно детские забавы, но чтобы так говорили про церковь, я слышу первый раз.

– Я была набожной, была монашкой, меняла религии. Теперь я свободная женщина. С течением времени учишься зрить в корень, а религия сама по себе лишь инструмент… Не хочу скатиться в длинный книжный разговор, но, наверное, ты подметил верно. Мне трудно быть простой, веселой, озорной и говорить ничего не значащие слова. Я так не умею. Хотя, бывает, притворяюсь и обсуждаю всякие женские штучки – косметику, одежду, но в глубине души мне это неинтересно.

– А что интересно?

– Как ты смог справиться со своим даром и как быстро изменился до неузнаваемости? Но я вижу, ты не хочешь обсуждать эту тему… – Полагая, что он подхватит все же разговор, я замолчала. Даниил тоже молчал, долго о чем-то раздумывая.

Мы вышли на кухню, сели пить чай. От вчерашнего налета романтики не осталось и следа. Все было обставлено чинно и благородно, ни намека на дальнейшие отношения. Иван-Даниил грустил. Он казался разочарованным ответами, и помочь ему стать веселее было не в моих силах. Я не предлагала пойти со мной к алтарю, не тащила в постель, не врала и не притворялась в своих желаниях, которые крайне далеки от обыденной жизни и представлений простого смертного человека, коим Даниил все же являлся, хоть и обладал даром. История, которую мой несостоявшийся любовник или друг умалчивал, лежала на поверхности, и не понять ее, имея мой жизненный опыт, было бы крайне не сложно.

Весы качнулись в другую сторону. Сначала люди казались напрочь гнилыми яблоками в сверкающей кожуре, теперь наоборот – сочными плодами под испорченной поверхностью. Такое случается – одни иллюзии заменяют другие. Но истина, как всегда, посередине, и требуется время, чтобы осознать это и стать по-настоящему взрослым. Я не вписывалась в рамки, которые создал себе Даниил – не грешница, не святая, а что-то между ними, живущая в собственном аду, что делало наше общение затруднительным. Я здесь, а он там.

И пока мы в разных вселенных, нашим путям не сойтись. Прекрасное лицо и тело напротив были желанны мною как никогда. Слезы подступали уже в который раз. Еще одно разочарование, еще одна промашка. Одной больше, одной меньше – для меня не имело значения.

– Предположим, я расскажу тебе свою историю очень подробно. Что тебя будет интересовать потом? – Даниил смотрел прямо в глаза.

– Как же все-таки стать смертной? Это меня и сейчас интересует.

– Это весь список?

– Да.

Он отвел взгляд и покачал головой. Я ушла, допив чай – молочный улун, мой любимый. Наверняка приготовил специально для меня. А я даже не сказала «спасибо».

Глава 6

Приехав домой, я отправила сообщение:

Ты ведь хотел искренности в отношениях, я была искренна. Извини, если не оправдываю ожиданий. Но это я настоящая, такая, какая есть.

Вместо ответа он попросил приехать, когда будет свободное время – портрет стоило закончить.

Наша следующая встреча состоялась в среду, через полторы недели. Мне удалось вырваться в семь вечера, что было очень рано, учитывая обычай сидеть в офисе допоздна. Я была уверена в том, что Даниил выполнит мою просьбу и расскажет свою историю.

– Я до сих пор не поблагодарил тебя. Помнишь, ты как-то спросила на прощание, вижу ли я действительно грехи. И да, я действительно их видел. Но тот вопрос посеял зерно сомнения, и, благодаря ему, мне посчастливилось открыть для себя жизнь с совершенно другой стороны. Кто для нас самые близкие люди? – задался он вопросом, видимо забыв или не осознавая, что у меня давно нет близких людей. Слегка кольнуло сердце, но я стойко выслушала его рассказ. Чувство отчужденности от мира сего захлестнуло меня с новой силой.

– Родители, – продолжал Даниил, – как бы мы к ним ни относились, как бы ни были далеки, как нам кажется, но они дали нам жизнь, решились стать родителями, и вот мы здесь. На тот момент я не общался с ними продолжительное время из-за ужасной мысли, что они меня никогда не любили. Я нежеланный ребенок – то, что я увидел в глазах отца, передалось и детским воспоминаниям. Все, что вспоминал, соотносил с увиденным… И мне стало казаться, что меня отвергали и после рождения. Но ведь родители дали мне все, что могли, воспитали, научили чему-то, и я решился на откровенный разговор. Почему же так – если не хотели, то зачем отказались от аборта, зачем мучили в детстве? Мои вопросы сильно ранили родителей. Оказалось, что мама жила на успокоительных. И когда я узнал правду, вначале даже возненавидел себя, не знал, как просить прощения и что сделать, чтобы загладить вину… Действительно, родители, будучи молодыми, без жилья, без заработков, а мама вообще была студенткой, не знали, как поступить, когда оказалось, что у них будет ребенок. Хотели сделать аборт, но не потому, что не хотели меня, а потому, что были просто не готовы стать родителями – ведь я появился, не спросив их разрешения. Им было тяжело. От аборта их отговорили взрослые, напугав последствиями для маминого здоровья, и потом, дети – это всегда здорово, по крайней мере так говорили. Для мамы ситуация оказалась очень тяжелой – вчера она беззаботно бегала в кино и на свидания, а сегодня пришлось садиться на диету и готовиться к родам и материнству. Отец же просто не понимал, как поступить – жениться он не то чтобы не хотел, но не думал, что придется делать предложение в таких условиях. Молодость, неопытность – все давало о себе знать… И вот я появился на свет и разом заставил родителей повзрослеть, преподнес им множество жизненных уроков, выработал у них доселе неизвестные качества, помог испытать всю гамму эмоций. Другими словами, я сплотил их, сделал настоящей семьей, а они постепенно обрели радость родительства и, не побоюсь этого слова – «мудрость». То, что мне казалось отторжением, было необходимостью, воспитательной мерой, а иногда и банальным отсутствием денег. Водители не отличались большой зарплатой, а в 90-е годы, что пришлись на мое осознанное детство, было нелегко многим. Родители признали, что хотели сделать аборт, но благодарят всех, кто помог им сделать правильный выбор, и уже не представляют своей жизни без меня. Именно раскаяние в желании избавиться от ребенка, от будущего меня, и являлось главным постыдным фактом в их жизни. Они признались в этом, не сумев сдержать слез. После столь откровенного разговора суть дара открылась с другой стороны. Я увидел людей иными – меняющимися в лучшую сторону, стремящимися к добру благодаря ошибкам прошлого. Но ничего не произошло бы, если бы не твой простой и важный вопрос, посеявший зерно сомнения. Спасибо за помощь, – он смущенно улыбнулся.

Радость и грусть слились воедино. Радостно оттого, что меня поблагодарили, причем искренно, а грустно – потому что в очередной раз ощутила себя неполноценной. Да, мечта столетий исполнилась – помощь нашла своего адресата, но эйфории не наблюдалось, напротив – пустота. То был один из немногих случаев, когда не находились слова, и мой ответ оказался до боли банальным:

– Не за что. Я рада, что смогла тебе помочь. – Только радость моя стояла комом в горле, не в силах вырваться наружу. Миссия жизни выполнена – можно умирать с легкой душой и ощущением, что ад наконец-то закончится. Скорей бы! Моя неполноценность исчезнет вместе со мной – отсутствие семьи, друзей, дома, все эти маленькие радости – вместе обедать, ругаться, мириться, прощать, обижаться вновь и плакать на похоронах и свадьбах – не будут преследовать в ночных кошмарах, не заставят больше чувствовать себя ущербной. Даже Даниил, и тот теперь семейный и, кажется, обмолвился вчера про друзей.

– Жизнь наладилась – это главное. У тебя даже появились друзья. Расскажешь, откуда, кто они? – Я молча завидовала, поражалась и вновь чувствовала одиночество. А Даниил рисовал и отвечал на мой вопрос.

– Я познакомился с отличными ребятами на курсах. Ты знаешь, с возрастом трудно найти себе друзей – все дружат со двора, школы, института, реже с работы. Но я открыл для себя новый способ поиска друзей – это клубы по интересам. Мы не связаны работой, только чистым творчеством, причем мы новички, и у нас нету зависти и соперничества, присутствующих в среде профессионалов. Поэтому мы быстро сблизились. Мы рисовали друг друга, вместе играли в боулинг, ездили на пикник, успели искупаться даже. Для меня это совершенно новый опыт. И ребята, конечно, не святые, но я увидел, что каждый из них личность, раз смог преодолеть трудности прошлого и прийти на курсы за развитием. Вот такая история.

– И ты правда считаешь их друзьями?

– Я знаю, что они способны на очень неприглядные поступки, но главное – принятие ошибок и сожаление о них, раскаяние. С такими людьми я готов общаться и называть их своими друзьями.

– А со мной готов?

– Сложно дружить, если ты мне нравишься как женщина, но и быть с тобой как с женщиной тоже сложно. Ты просто хороший человек, разве не так?

– Со стороны виднее. А почему со мной сложно? Тебя смущают разговоры про ад?

– Вовсе нет, я и сам жил в аду какое-то время, это мне понятно. Но я теряюсь в общении с тобой, ведь ты знаешь все слова наперед, относишься к мужчинам и отношениям, как к одной из тех предсказуемых частей жизни, что делает ее адом. У тебя все просчитано вплоть до нашего расставания, ты просто делаешь из этого игру, которую прошла тысячу раз. И я не вижу смысла в ней участвовать. Для меня жизнь – захватывающее приключение, а встреча новых людей – праздник. С тобой интересно, но не более. Спасибо за откровенность, теперь я тоже откровенен, и мне даже больно, что все так получается. А портрет я все равно закончу, – и он натужно улыбнулся, с трудом скрывая напряжение, желая показать, что для него наш разговор обычное дело.

– Ты не хочешь даже одной ночи? – спросила я, видя перед собой Ивана. Ведь они с Даниилом почти наверняка дальние родственники. Он ответит «нет», я знала, но все равно спросила, будто это могло хоть что-то изменить.

– Раньше хотел, теперь уже нет. Я влюбился в образ, который слишком отличается от реальности. Да, я предполагал, что ты большая грешница, можно сказать, дьяволица, но одна ночь с такой, как ты, стоит тысячи ночей со всеми остальными. Было в моем желании что-то животное и первобытное от альфа-самца, спавшего внутри меня. Никто в офисе не может быть с тобой, а вот я могу, и пусть все тогда утрутся и обзавидуются. Желание обрести твое прекрасное тело вовсе не было любовью, и теперь я это понимаю. Любовь гораздо больше, чем секс. Если мне будет нужна женщина, я заплачу деньги – так честнее. А обманывать и себя, и тебя не хочу. Сейчас я надеялся на отношения не на одну ночь, но, повторюсь, теперь не представляю, как с тобой общаться. Подозреваю, что и этот мой ответ ты знала наперед.

Я покачала головой. Моя помощь оказалась такой простой, не требующей никаких усилий, а результат настолько сильным, что становилось ясно – человек помог себе сам, главное – хотел. Один вопрос сотворил чудо – завел двигатель, а дальше водитель сам направил машину, куда нужно.

– Спасибо за откровенность, это дорогого стоит. Когда закончишь портрет? Этого я точно знать наперед не могу, – не знаю, как, но я смогла улыбнуться, должно быть той самой улыбкой, что так пленит мужчин, потому что Даниил смутился и отвел взгляд.

– Надеюсь, скоро, но меня подводит техника. Не все, что задумал, пока могу воплотить на холсте. Давай напрямую – какими ты видишь наши отношения? – Он не хотел уходить от главной темы разговора, почти как я хотела узнать его историю обретения себя.

– Редкая переписка? А зачем тебе вообще отношения со мной? Я давно одна, слишком давно, чтобы стать хорошей женой, а тебе нужна именно жена, а не девочка на час. Дружить со мной, как ты подметил, невозможно, жить вместе – тоже. Любовь на одну ночь тебе не нужна. Наступит день, и я уеду отсюда, сменю имя, род деятельности, прическу и стиль одежды. Стану просто другой и буду отлично выражать мысли на иностранном языке, сойдя за свою. Наши отношения естественно оборвутся, потому что мужчин из России не будет в сценарии новой жизни. Я буду помнить наш танец, встречи в кафе и баре, разговор на веранде, твой взгляд во время моего выступления и, конечно, эти наши беседы – все навсегда останется со мной и будет жить до тех пор, пока жива я, а это, возможно, продлится вечность. Поэтому я вижу наши отношения как платонические, любовь и страсть в воображении и воспоминаниях, что могут вызвать светлую печаль во время дождя или при виде падающей звезды. Когда-нибудь я отыщу твою могилу, если кладбище к тому времени не сравняют с землей и не построят на его месте новый торговый центр. Положу на могилу цветы и про себя скажу: «Здравствуй, Даниил! Как жаль, что мы не смогли насладиться даже одной ночью. Но ты был прав – со мной сложно. Вернись на Землю своим двойником, и пусть я встречу тебя лет через сто». А если не найду могилу, то пройдусь по местам наших встреч – если повезет, закажу несколько стопок текилы, как ты в баре, попрошу ди-джея поставить ту самую или похожую музыку и станцую белый танец, представляя тебя на месте нового кавалера. Ах да – портрет, нарисованный тобой, всегда будет со мной…

Даниил молчал, усердно изображая полную погруженность в работу. Должно быть, он тронут до глубины души. Но то говорило сердце, не разум. Я бы никогда не простила себе, если бы поступила иначе. Что-то сильное повлекло меня к нему и уже через мгновение наши уста слились в крепком поцелуе. От неожиданности Даниил застыл, и вся инициатива легла на меня. Но, как известно, я из тех, кто всегда ведет, а значит, выигрывает. Наши позы казались мне неестественными в тот момент. Я нагнулась к нему через стол, заваленный красками, а он так и застыл, чуть отклонился в мою сторону. Его робость передалась вдруг и мне, и мы застыли вместе, не в силах разомкнуть губы. Два изваяния, что боялись и притягивались друг к другу. Сердца бились вразнобой, глаза открыты – я не решалась сделать что-либо еще, ибо понимала – второго поцелуя не будет никогда, так пусть этот миг длится как можно дольше, а сладостный обман, который я внушила себе, никогда не кончится. Я знала все наперед, но нырнула в пучину страсти без оглядки. Поцелуй обжигал губы сильнее огня и кислоты. Я растворилась и исчезла, чтобы вновь вернуться обновленной и полной сил для нового витка жизни, который будет другим, но все тем же самым.

Он первым отпрянул от меня. И я ушла, чувствуя, что никогда его больше не увижу.

На следующий день он прислал короткое сообщение:

Друзья по переписке – хорошая идея, я согласен. Мой e-mail ты знаешь.

Свободный диаблеро,

Маг-перевертыш вечный,

Любви волшебный оборотень,

Зеркальный василиск.

Ты был всегда свободен,

Ты был всегда причиною,

Того, что вкруг тебя живет,

И ты же был тот риск,

Что иногда себя

Ты сам же забываешь,

И адом мир становится,

В котором ты живешь.

В обмане засыпая,

Твой дух теряет память,

О том, что ты – и есть тот Свет,

Которого ты ждешь.

Илья Кнабенгоф. Диаблеро

Часть 5

Начало

Глава 1

Софья всегда была рядом, хоть и незримо. Закончив портрет, я отправил его по почте, на адрес, который она указала – куда-то в Южную Америку. С нашей последней встречи прошел месяц, и я случайно узнал из корпоративной переписки, что еще приходила изредка на мой электронный адрес, что Софья по непонятным причинам уволилась. Во всем винили хедхантеров и нереально завышенные зарплаты – гадали, кто мог ее переманить – то ли государство, то ли крупная международная корпорация. Возможно, она работает в разведке? Читая полушутливую переписку, я невольно улыбался, грустно вздыхая.

Тем временем жизнь обрела новые формы. Скучать и сожалеть о том, что наговорил Софье, что не остановил, когда она уходила, было некогда. После нашего расставания я понял, что мне чертовски не хватало общения – хотелось рисовать в компании друзей где-нибудь на природе и сменить жанр портрета на пейзаж. Воображение создавало идеальные в моем понимании картины – расплывчатые контуры моста сквозь залитое дождем окно, одинокое строение, врезанное в берега маленького ручейка и прогнувшееся под одинокой фигурой человека, стоящего на нем…

Одна из девушек, с которыми я успел познакомиться на курсах, стала особенно мне близка. Ее звали Надя, и у нее было отличное чувство юмора, потрясающая техника живописи и нечто притягательное, помимо миловидного открытого лица. В прошлом она любила зло шутить, подливая спирт в пиво, устраивала маленькие взрывы в школе (когда-то любила химию) и всячески хамила учителям, что не могли найти на нее управу. Но это скорее баловство, детские шалости, за которые тем не менее сейчас стыдно. Главное, что мне в ней понравилось, раскаяние в том, что она упорно ругалась с родителями, которые запрещали ей заниматься то химическими опытами, то рисованием, то разведением собак. Заглянув Наде в глаза, я почувствовал родственную душу и понял, почему она здесь, среди тех, кто нашел пристанище на курсах. После расставания с Софьей я не медлил и минуты, а сразу позвонил, ведь иначе не мог поступить. И пусть помада Софьи была еще на губах, а горечь нашего расставания бередила сердце, приветливый голос Нади оживлял и заставлял думать только о хорошем. Однако будущего с Софьей нет и быть не может, как бы я ни хотел ей помочь, но это выше моих сил.

Я чувствовал, что мы никогда больше не увидимся, хотя верил, что она отыщет мою могилу. Никто прежде не говорил мне таких высокопарных красивых слов, как в день нашей последней встречи, но они звучали не слащаво, а искренне, трогательно и до боли правдиво. Мог ли я бросить человека, который мне помог? С моим новым мировоззрением – нет. Но все, что я мог подарить Софье – ощущение ада, в котором она жила уже много лет.

Таким образом моя жизнь разделилась на две части – одна веселая, красивая, творческая, полная любви к женщине и искусству, работе программиста и освоению новой для себя профессии учителя, а вторая – немного грустная в письмах к Софье. Она удивлялась тому, что я рассказывал о своей жизни, и все еще пыталась узнать секрет успеха.

«Хочешь стать учителем? – писала она, недоумевая. – Ты будешь учить программированию студентов? Только практика и совсем немного теории, собственный курс. Так, а как ты собираешься раскручиваться, уже знаешь? А рисование? В твоей жизни все вроде бы и предсказуемо, или ты специально сочиняешь для меня эти небылицы, чтобы убедить, насколько чуден мир? Премного благодарна, что стараешься, но оно того не стоит. Моя жизнь вполне удалась. Я, кстати, опять американка, работаю в международной корпорации, подтягиваю испанский. Давно не была в Южной Америке – Анды прекрасны. А портрет висит в спальне. Каждый раз, просыпаясь, вспоминаю о тебе».

«Да, буду учить программированию, – отвечал я. – Первое занятие бесплатное, второе и последующие уже за деньги. В общем, я посоветовался с маркетологами – надо делать и онлайн курс, и оффлайн. Люди разные бывают – кому-то можно и без общения, кому-то оно необходимо. Рисую в свободное время по велению души и совсем не хочу зарабатывать этим деньги, иначе исчезнет вся романтика. Насчет предсказуемости в жизни не знаю – я делаю то, что подсказывает сердце, то, чего я действительно хочу, и не иду на поводу ни у общественного мнения, ни у родителей. Мир и вправду чудесен, если бы ты открыла глаза и хоть ненадолго примерила костюм обычной женщины, а не той, что знает все-все про людей и жизнь. Счастье кроется в простоте. Анды – это здорово, но Северный Кавказ ничуть не хуже. Ценить стоит то, что у тебя есть, и не пытаться от себя убежать… Хотя мои слова, должно быть, пусты и банальны – ты же все знаешь. Прости. Я иногда забываю, что у тебя нет дома в традиционном понимании, но почему бы тебе не позаботиться о том, чтобы его создать? Иметь дом, не дом в смысле строения, а в смысле уютного уголка, где все знакомое и тебя ждет, – самое чудесное, что только может быть. Ты же понимаешь, что я имею в виду? Постарайся создать для себя уютный уголок, я уверен, это принесет немного счастья.»

«Ты прав – твои письма банальны. Это я про счастье. Могу поздравить тебя – ты прошел маленькое испытание и вышел из него чуть опытнее, а значит, мудрее. Но разве могу я вычеркнуть из памяти свой вековой опыт? Увы, нет. Когда-то горечь по отсутствию дома преследовала меня, теперь же вся планета мой дом, а каждый, кому нужна помощь, будет мне близким человеком. Иногда я думаю, что люблю весь мир, но это несерьезно, скорее просто люблю наш милый ад. Мой мир ад, но я люблю его…»

Шло время…

Стуча пальцами по клавиатуре, рассказывая о буднях и выходных, философствуя и дурачась, я жил в письмах Софье, следил за ее настроением, представлял иногда с бокалом шампанского в руке, лежащей на широкой кровати, и смиренно улыбался, потому что знал, что теперь у меня есть жена…

Мы с Надей расписались вот уже три года назад. Сейчас она беременна. У нас будет девочка. Мой курс программирования пользовался популярностью. За это время мною было пройдено несколько курсов ораторского мастерства, и преподавание пошло в гору. А Надиных портретов я успел нарисовать штук десять.

И все это благодаря Софье.

Надя знала, что у меня есть подруга по переписке из Чили, и ничуть не считала это странным, ведь нужно практиковать иностранные языки, да и Чили страна экзотическая, далекая – тут у многих возникнет интерес. Поэтому наше общение с Софьей всегда было легким и открытым, без утаек, точно так же, как и с Надей. О том, что я женюсь, первой узнала именно Софья. Она же первой увидела нарисованные мною портреты, давала житейские советы и всегда точно предсказывала поведение людей в разных, описываемых мной ситуациях. У меня появился личный пророк, что вначале даже забавляло, но потом я осознал, что злоупотреблял знаниями Софьи о поведении людей, отплачивая очевидными «мудростями», вызывающими у нее лишь улыбку. Наше общение было неравнозначным, и она не могла этого не понимать.

При взгляде на Надю мне казалось, что жизнь неимоверно благосклонна ко мне…

Жизнь текла как и прежде, становясь с каждым днем все насыщенней. Вот сегодня я провел сотое очное занятие, получил сертификат еще одного курса ораторского мастерства, выступив эмоционально и захватив внимание зала.

Недавно мы с друзьями выбрались на природу и рисовали талые воды вокруг деревьев и солнечные блики на льду. Летом я пошел в поход и варил уху из только что выловленной рыбы, спал в палатке и любовался потрясающими пейзажами, открывающимися с места ночлега. Надя тоже обожала походы. Среди тех, кто с нами ходил, был парень Коля, отлично игравший на гитаре. Он пел старые песни из детства и юности – бессмертные хиты, которые все подхватывали, даже те, кто толком и не знал слов.

Впервые в жизни я смог почувствовать себя частью общества. Глядя вглубь людей, я проникался к ним искренней симпатией, и не было никого, кто мог бы вызвать у меня отторжение. Был ли я сам им интересен так же, как они мне? Сложно сказать, но после прохождения курсов стало легче увлекательно рассказывать даже самые заурядные истории из жизни, что несомненно помогало влиться в любой коллектив. Одно время я учил наизусть анекдоты, чтобы казаться человеком с чувством юмора и искрометным шутником, но получалось неловко, и я бросил эту затею. Потом сосредоточился на рассказах о любимых компьютерных играх и других хобби, что оказалось более естественно для меня. Наде нравились те же самые игры, и мы подолгу могли играть вдвоем разными героями, но всегда играли вместе против компьютера.

Вот, она жизнь – такая простая и да, однообразная. Ни погонь, ни перестрелок, ни даже урагана за окном. Все очень тихо и обыденно, скучно до смерти. Но я влюбился в свой маленький мир, так же, как и Софья полюбила наш огромный ад. Полюбил тишину каждого утра и сопение Нади под боком, дешевый черный чай в пакетиках, почти пустой холодильник, из которого можно добыть разве что пару яиц для завтрака, полюбил пыль на подоконнике и телевизоре, длинные зимние ночи и уютный плед, согревающий нас двоих… В каждой мелочи я находил сладость бытия, в каждом слове – проявление заботы и любви. Мои розовые очки так нравились мне, что почти невероятными казались времена отчужденности от мира и ненависти к грешникам, коими я клеймил всех и вся. Что было со мной? Софья говорила, что это – рост моей личности, который не бывает без испытаний горем и страданиями – болезнями, скорбью или иными трудностями. Каждый человек сталкивается с этим, а то, каким он выходит из ситуации – растет или деградирует, – зависит полностью от него. С ее точки зрения, я изменился, но вот, вырос ли – она до сих пор не знала. Меня кидало из одной крайности в другую, что не всегда отражает действительность, о чем Софья постоянно напоминала.

«Наверняка твоя Надя не идеальна, а друзья посредственны. Ты перестал замечать темную сторону людей, – писала она. – Очнись, пока не поздно.

Надеюсь, ты не позволишь обвести себя вокруг пальца, не будь слишком доверчивым».

А я и не был, хотя очень хотелось. Порою мне приходили мысли не запирать квартиру, а если и запирать, то класть ключ под коврик, чтобы друзья всегда могли зайти на чашку чая, даже если меня нет дома. Хотелось идти куда глаза глядят и обнимать первых встречных. Так я даже смог осуществить это желание, приняв участие во флэшмобе в центре Москвы. Люди шли и просто обнимали незнакомцев. Вначале страшно, а потом, когда заметил приветливые взгляды, стал посмелее и обнимал всех подряд, начиная от дворника, кончая не говорящими по-русски иностранцами.

Но все проходит. Увлечение и преклонение перед людьми, их глубокой и сильной натурой постепенно угасло. На смену пришла проза жизни, о которой я тоже рассказывал Софье. Ее ответы всегда казались странными, наводящими на мысль, что она, возможно, любит меня или не может забыть Ивана, а я чудным образом попался под руку.

«Рождение ребенка – это всегда эмоционально сильный период для мужчины, если он ждал и хотел этого события, – писала она, – поэтому не вижу ничего сверхъестественного в твоем эмоциональном подъеме. Успокойся и постарайся понять, что быть родителем – это огромная ответственность, которую, возможно, ты еще не осознал. Осознание ведет к зрелости. Да, тебе кажется, что ты совсем взрослый, но ребенок преподаст тебе уроки жизни, к которым ты не всегда будешь готов. Вот, ты пишешь мне эти письма, а зачем? Лучше бы мы не переписывались. Я и так знаю, что тебя ждет дальше – карьерный успех, роль хорошего отца, мудрость к старости и тихая смерть. Такие, как ты, проживают удивительно гармоничную жизнь. Прости, но не могу не сказать – мне больно читать твои письма. С одной стороны, я радуюсь за тебя, а с другой – мне больно, что не я разделяю с тобой эти моменты. Мы были бы идеальной парой. Очень часто я лежу на холодной кровати, играя в смерть – лежу неподвижно долго, глядя в белый потолок, что представляю простыней, покрывшей тело, а потом резкая мысль, что мы расстались, врезается в мозг и не может отпустить. Но я не сдаюсь – переключаюсь на что-то другое – на работу, хобби, друзей. Испанский стал уже почти родным языком. Теперь возник интерес к португальскому, благо Бразилия рядом. Портрет, нарисованный тобой, как всегда перед моими глазами…»

«Я могу не писать, ничего не рассказывать. Но жизнь продолжается и меняется, моя в том числе. За время переписки ты стала мне особенно близка. Но ты сама выбрала свой путь, сама решила, что наши отношения невозможны, так что винить некого. Я счастлив в браке и желаю тебе того же. Чего ты боишься?..»

Глава 2

Кажется, я уснул на лет десять. Нет, я не спал, не впадал в летаргический сон, но жизнь стала настолько прекрасной и на удивление ровной, что я не верил происходящему. Конечно, все было не так гладко, как я порой рисовал в идеальных мечтах, но и то, что случалось, говорило мне: «Ты живешь полной жизнью, ты дышишь». Переписка с Софьей перестала занимать так сильно, как раньше. Софья постепенно стерлась из жизни реальной и переместилась в жизнь виртуальную, став всего лишь строчками на экране, на которые я не всегда тотчас же отвечал, даже наоборот – отвечал редко.

За десятилетний долгий сон реальность преобразилась. У меня родилась вторая дочь, и я сменил род деятельности. Если первый поворот судьбы был не таким уж нелогичным, если поглядеть со стороны, то со вторым я долго сомневался и взвешивал все за и против. Сменить профессию, когда тебе уже за тридцать, способны далеко не все, поэтому решение далось крайне тяжело. Однако у него были свои предпосылки. Став учителем программирования и зарабатывая неплохие деньги, я осознал, что люди приходили ко мне не только за тем, как начать «кодить» на Php. На вводном занятии я коротко рассказывал о себе, и многие задавались вопросом, как я смог уйти из компании и начать свое дело, как удалось понять, что преподаванием стоит заниматься, что помогло и так далее. Стоит сказать, что люди, приходящие учиться программированию с нуля, были в основном не зелеными студентами, а уже людьми с определенным жизненным багажом, со своими разочарованиями, которые привели к неизбежности изменений в жизни. Ко мне приходили за жизненными уроками, за силой воли, за верой в себя. Вначале это удивило, если учесть, сколько нелицеприятных сцен повидал я в глазах своих учеников. Их можно было разделить на два типа: тех, кто хотел освоить новую профессию ради денег, потому что программисты якобы много зарабатывают, и тех, кто давно хотел, но руки не доходили, а программирование всегда оставалось любимым хобби – так почему бы на нем не заработать. И те, и другие часто приходили после увольнения с предыдущей работы, но некоторые осваивали новое ремесло параллельно.

Я рассказывал, что мог, обходя стороной свой дар, о котором не знал никто, кроме Софьи. Даже Надя никогда ни о чем не догадывалась. Так вот, рассказ о том, как я работал семь лет, мечтая о повышении, как повысили новенького, как потом меня грузили задачами, не входящими в мою компетенцию и в итоге уволили, но попросили остаться, стал хитом. Люди слушали с раскрытыми ртами, порой забывая о программировании и истинной причине, по которой заплатили мне деньги. А дальше больше. Однажды мне написал человек, сказавший, что хотел бы встретиться и обсудить возможные варианты развития его карьеры, так как я обладал опытом не только программиста, но и того, кто сумел в корне изменить свою жизнь. Посоветовавшись с Надей, я принял решение попробовать, но не брать за встречу ничего. «Клиент» слушал внимательно, кое-что записал и сделал вывод, которого я совсем не ожидал – он решил воплощать мои советы в жизнь, а в процессе использовать меня в качестве наставника. Мне никогда не пришло бы в голову стать ментором, но сами люди хотели этого. То ли курсы ораторского мастерства не пропали даром и моя блеклая история жизни преобразилась, то ли в скудном опыте действительно крылось нечто не столько цепляющее людей, сколько полезное и применимое на практике в других жизненных ситуациях. Отныне я стал называть себя модным словом «коуч», а преподаванию уделять все меньше и меньше времени.

С тем первым клиентом мы общались очень долго. Волей-неволей вспоминалась Софья – вот кем она могла бы себя реализовать – коучем, наставником всех и вся, именно к таким приходят люди за помощью или советом, как выйти на лучший жизненный уровень. Работа один на один, очень адресная и точечная помощь, которую невозможно недооценить. Вспомнив о Софье, я в тот же вечер написал ей письмо, в котором не скрывал удивления, как такая простая идея до сих пор не пришла ей в голову. Конечно, она приходила.

«Дорогой Даниил, я тронута твоей заботой о моем бесславном будущем. Ты единственный, кто способен на это. Думаю, ты сделал правильный выбор – учитель успеха, вот, кто ты на самом деле. Думаю, я смогла бы многим помочь, если бы имела возможность рассказывать свою историю, не боясь оказаться за решеткой психбольницы или, того хуже, в тайной тюрьме какой-нибудь спецслужбы. В моем положении бояться нечего, скажешь ты. Однако если бы ты оказался на моем месте, то так бы не говорил. Я под колпаком больших братьев. Их много. И потом моя философия невмешательства сильна как никогда. Если я пойму, что стала смертной, то, возможно, все изменится. На все воля Божья».

Впервые за долгие годы нашего общения Софья упомянула Бога. Мы не касались этой темы, хотя узнать, каково менять религии, было крайне интересно, но наши разговоры всегда крутились вокруг насущных жизненных проблем и философских идей, что эти проблемы порождали. Бог присутствовал незримо, особенно после роковой встречи с женщиной-полумонашкой, рискнувшей спасти меня с балкона. Софья не спрашивала, а я никогда не рассказывал, что та встреча заставила меня зайти в церковь и прочитать Евангелия, а также некоторые жития святых и Библию. Правда, стоит оговориться, что Евангелия я прочел в переводе Льва Толстого, что оставило неизгладимый след на моей тогда только что проснувшейся душе. Я не стал воцерковленным, но пообщался со священниками и сделал свои выводы касательно религии. Этот опыт обогатил, дал новые знания и пищу для размышлений. Раз Софья упомянула Бога, я не постеснялся затронуть эту тему в нашей беседе.

«Ты покорилась воле Бога? Что ты имеешь в виду? Не кажется ли тебе, что Бог – это все то хорошее, что есть в человеке, что видно другим людям? Или ты считаешь, что Бог – это дядя на небе и он ждет, что ты изменишь свой образ жизни и философию, или страшно тебя наказывает за какие-то неясные грехи? Что ты думаешь?»

«Я так долго думала на эту тему в течение последних лет эдак четырехсот, что сейчас не в состоянии воспринимать новые идеи, правда. Сижу и не знаю, что тебе сказать. Я просто покорилась тому, что происходит, и перестала винить кого-то или что-то, себя в том числе. Бога приплетать – последнее дело. Я чувствую усталость от попыток все объяснить и понять – пусть жизнь идет, как ей угодно, пусть случаются совпадения, цепочки действий, которые приводят к какому– то потрясающему или страшному результату, а тот, в свою очередь, оказывает влияние на кого– то. И так до бесконечности. Весь мир связан действиями, событиями, совпадениями, результатами и влиянием, поэтому докопаться до истины, что же стало первопричиной чего-то, глупо и бесполезно. Только подумаешь, что найден источник всех зол, а у него тоже есть причина, а у той тоже – и так до начала времен. Это подобно бесконечной катушке с нитками – маленькое волшебство посреди обыденности. Я могу меняться или не меняться, усваивать новые уроки или забывать старые, познавать и примерять на себя разные философские течения или придумывать свои – свобода выбора главное богатство, что есть у человека. И глупо думать, что ты делаешь это ради чего-то или кого-то – в конечном счете твои действия оказывают влияние только на тебя и на близких людей, все остальное шелуха. Разговоры о Боге прекрасны. Под покорностью Ему я понимаю именно то, что сказала выше – принимать с радостью и благодарностью все, что происходит, без попыток понять почему, за что, зачем и так далее. Пережив несколько волн атеизма и раболепной веры, я успокоилась. Теперь мое мировоззрение говорит, что если обстоятельства сложатся таким образом, что мне придется меняться, я изменюсь, но делать это специально из соображений угодить Богу или кому-то еще не считаю нужным, ибо я не знаю, чего от меня хочет Бог, если вообще чего-то хочет и существует. Ну, а твоя мысль по поводу Бога, что есть в каждом, не нова. Это долгий разговор, ты затронул больную тему. Расскажи лучше о своих планах на жизнь, возможно, я смогу что-то посоветовать».

«Ты хочешь уйти от очень важного вопроса, который мы до сих пор не затрагивали. Ведь я тоже размышлял, зачем мне этот дар и почему я, а не кто-то другой. Я общался со священниками, не выдавая себя, говоря намеками… Читал умные книги, даже советовался с женой, обозначая абстрактный предмет – ну, например, почему с нами происходит то, что происходит. Главное, что я вынес – вселенная, природа или Бог, вставь нужное слово, заботится о нас. Что бы ни происходило, всегда

можно и нужно вынести частичку мудрости, стать лучше, чем ты был день или два назад – внутренняя эволюция, так я окрестил жизненный путь. И если у тебя так много знаний и опыта, отчего не поделиться с теми, кто их ищет? Иначе в чем смысл твоей жизни? Ты помогла мне, но… для вечности этого мало, слишком мало, непозволительно мало. Это всего лишь мои мысли. Я, как и раньше, хочу помочь. Надеюсь, ты не обижаешься».

Она не отвечала долго. Я даже забыл, что ждал ответа. Мою жизнь занимали работа и семья, и сидеть, размышляя о Софье, вздыхая, проверять почту – на это времени не было. Не буду скрытничать – я проверял почту часто, просматривал сообщения на нескольких страницах, думая, а вдруг пропустил письмо, но нет. Жизнь шла своим чередом. Я набрал новых клиентов, общался с ними в кафе, через интернет, и с каждым разом чувствовал себя увереннее, мудрее и… грустнее.

Со стороны казалось, что все легко, да и мне думалось, что ничего сложного нет в моей деятельности – должно быть, я и вправду любил свое дело.

Но грусть не отпускала. Ко мне приходили люди с примерно одинаковым набором проблем – как устроить карьеру и личную жизнь, как совместить эти две, казалось бы, несовместимых стези, особенно если есть или точно будет ребенок. Людей мало что занимало помимо этого, и мне становилось скучно от обыденности проблем, с которыми приходилось сталкиваться. Жизнь неимоверно сужалась, не оставляя ни тени юношеского задора и детской улыбки. Клиенты выглядели настолько серьезными, деловыми и жаждущими достигнуть выдающихся результатов, что становилось невольно смешно от однообразия масок, которые надевали столь уважаемые люди. Но я был таким же, как они, и подобно им стремился создать или уже создал свой маленький рай, тот самый, что нарисован как цель жизни в понимании традиционного уклада нашего общества, что навязывается всем с пеленок. Следя за чередой меняющихся людей, платящих мне деньги, и видя их однообразие, я не мог не думать о Софье, для которой вот это все давно уже превратилось в «любимый ад». И если мне в сорок лет все стало надоедать, то что говорить о ней – вот уж действительно проклятие.

Говорят, что мысли материальны, и периодические думы о Софье превратились в письмо от нее. К тому времени с последней весточки от нее прошел год.

«Ты пишешь, что моя помощь тебе слишком мала для вечности, но кто ты такой, чтобы знать и судить, что для вечности много, а что мало? Я помогла тебе, теперь ты помогаешь другим – цепочка неразрывна. И как знать, что перевесит на чашах весов – моя помощь одному человеку или твоя многим. Рад ли ты новой работе?»

«Теперь уже нет. Люди хотят устроить свою жизнь и ищут готовые схемы, чтобы самим не думать и не мучиться. Я даю им советы, но мне кажется, они их не применяют, а приходят ко мне прокрастинировать дальше, но с ощущением важности момента. Первые клиенты были стоящими, а массовость убивает продукт, если мои рассказы можно назвать продуктом. И это уже не помощь – я выкачиваю из людей деньги, – так я писал уже через год. – Почему ты долго не отвечала? Умирала– воскресала? Переезжала? Меняла личность?»

«Да, было дело. Я сейчас в Канаде. Ты бы хотел меня увидеть? Я вышла замуж, стала другой, изменилась в корне. Больше рассказывать не буду, приезжай».

В этих фразах я насчитал четыре ошибки – много, учитывая склонность Софьи не забывать языки и периодически освежать свои знания. Все это время мы общались на русском, и с ее стороны, по крайней мере на письме, ошибок не наблюдалось. Неужели она не практиковала русский язык целый год?..

«Рад, что ты решилась на перемены в жизни. Наконец-то почувствуешь, что значит быть обычной женщиной. Мне кажется, это лучшая новость, которую я получал за последние десять лет. Но меня огорчает количество ошибок, допущенных в столь маленьком тексте. Ты забываешь русский язык, что, конечно, логично, ведь по-русски ты общалась только со мной, а наш язык нельзя назвать простым, но…»

Я не знал, что писать дальше. Я не хотел приезжать, зачем она приглашала меня?

«…Видимо, ты правда изменилась, – продолжил я, – и что касается встречи, то тебе проще приехать ко мне, чем наоборот. У меня семья, да еще получать канадскую визу. И к чему эта встреча? Я желаю тебе счастья. Будь собой, а не кем– то другим, и все будет хорошо».

Эти ошибки как будто отдалили нас. Вышла замуж, целый год занималась собой, не находя время ответить мне, потому что я тот самый парень из прошлого, который тянет назад, не дает сил сделать шаг вперед и бередит старые воспоминания о том, чего не могло быть. А там, в другой далекой стране, появился кто-то новый, возможно обладающий каким-то даром, более красивый и интересный, начитанный, такой же бессмертный, как она, блуждающий по закоулкам времени. Им вместе радостно плыть по раскаленной лаве бытия, смотреть друг другу в глаза и знать, что они не одни на белом свете. Со мной бы так не получилось, хотя теперь я почти не обращал внимания на то, что видел в глазах других людей. Ревновал ли я? Отчасти да. Захотелось посмотреть на мужа Софьи. Кто же он такой? Как ему удалось растопить вековой лед безразличия и знания всего, что будет? Я не находил себе места. Странно все это. У меня ведь такая идеальная жизнь, и нельзя сказать, что мои пожелания счастья Софье неискренни. Они всегда шли от сердца. До сегодняшнего дня. Прежде я жалел Софью и знал, что мои слова останутся всего лишь символами на мониторе. Они не проникнут в душу, не заставят действовать решительно – ведь они банальны. Я не мог дать Софье ничего нового, наше общение зиждилось на моей похожести на Ивана, чья харизма настолько восхищала и пленила ее, что иногда я начинал ревновать к призраку из прошлого. Теперь же необходимость во мне отпала. Место Ивана-Даниила занял кто-то третий. Незнакомец столь хорош, что не сравнится ни с кем из смертных, если он вообще из нашей когорты.

Должно быть, Софья решила попрощаться. Переписку, возможно, будет сложно скрывать, да и смысл в ней терялся. У меня давно своя жизнь, у нее теперь своя. Я находился в состоянии, когда теряешь нечто, что по определению твое. Шок. Удивление. Отказ верить в эти простые слова: «Я вышла замуж». То, что всегда было моим – тайна бессмертия, картина над кроватью, письмо, мысли обо мне, – все стало вмиг чужим. Да, она не писала по году, но Софья не из тех, о ком нужно волноваться – ее не собьет насмерть машина, не зарежет маньяк, она не оступится у обрыва. Все, что ей грозило – это очередная депрессия, новая личность, смена места жительства, смерть на пару дней. Так о чем волноваться? Я твердо был уверен, что однажды получу от нее письмо, потому что других близких людей у нее просто нет. Она одинока, несчастна и прекрасна среди бушующих страстей и стихий мира. Она пустила в свои потайные шкафы меня одного, доверила тайну, сделала из меня единственного и неповторимого, пусть и в маске Ивана. Но вдруг откуда ни возьмись появился другой. С какой он планеты? Он точно не человек, он хуже, гораздо хуже.

Я поймал себя на мысли, будто Софья моя собственность…

Глава 3

Больше всего мне теперь хотелось посмотреть Софье в глаза. Она наверняка на это рассчитывала, – чтобы заманить меня в Канаду. Что же ее подтолкнуло для столь решительных перемен?

Впервые за долгое время я почувствовал вкус к жизни. Ни работа, когда-то вдохновлявшая, ни люди, казавшиеся вначале исчадиями ада, а потом превратившиеся в полусвятых, ни радость женитьбы и появления на свет детей и участие в их развитии и воспитании – ничто более не устраивало меня. Я сам придумывал себе развлечения – и если в детстве это могла быть настольная игра, то теперь это стала новая работа и набор все большего и большего количества клиентов. Перечитав свое письмо Софье, я ужаснулся, осознав себя обычным человеком, который тщетно тратил бесценное время своей жизни. Старость, консерватизм, лень и привычка к хорошей зажиточной жизни превратили меня в сноба и брюзгу. Все вокруг казалось приторным и до боли знакомым. Бедная Софья. Как же ей тяжело. Быть может, она нашла

способ избежать всего этого, узнала секрет вечной радости и жаждет со мной поделиться? Зачем ей нужен я – человек примечательный лишь тем, что похож на Ивана Лопухина, да странным, особо не применимым даром?

Чем дольше я размышлял, тем сильнее хотелось поехать в Канаду. Маленькое приключение на заре старости. Хотя сорок лет не тот возраст, когда стоит считать себя стариком, но внутри меня уже жил и кряхтел тот самый дед, мой внутренний двойник, что вздумал постареть раньше своего биологического скафандра. Жажда новизны и смены обстановки переборола внутренние сомнения, и я решился на поездку.

Первый крупный обман в моей семейной жизни прошел гладко. Иногда я ездил на встречи с клиентами в другие города, а так как бизнес рос, то почему бы не отправиться за рубеж. Русская диаспора многочисленна и разбросана по всему миру, так что командировка в Канаду не вызвала удивления у жены. Теперь очередь была за Софьей. Ее письмо отчасти раскрывало завесу тайны и еще больше будоражило воображение.

«Спасибо за пожелание счастья, Даниил, – иногда меня бесила ее нарочитая вежливость, и я никогда не мог понять, написано ли это от чистого сердца или потому, что так принято в приличном обществе. Вот и теперь, первое предложение письма вызвало раздражающую изжогу. – Надеюсь, ты написал это от чистого сердца. – Я улыбнулся. Должно быть, Софья испытывала чувства, схожие с моими. И как тут не удивиться тому, насколько мы похожи. – Ты спрашиваешь: зачем нам встречаться? Я и сама не знаю. Но чувствую, что хочу проститься. Просто сказать: „Прощай“, расплакаться в платок, утереть нос перед вылетом твоего рейса в Москву, стоять, провожая твой самолет до тех пор, пока он не скроется в облаках, а потом взять такси и ехать, стирая размазанную тушь со щек. Какая-то сцена из фильма, ты не находишь? Но мне правда этого хочется. Потому что ты часть прошлого, которое я не могу забыть, а очень надо. Возможно, этот ритуал поможет справиться с навязчивыми воспоминаниями и фантазиями о том, что могло бы случиться.

Жизнь круто изменилась, а я будто все та же, что и в шестнадцатом веке, что и в веке двадцатом. Появилась новая возможность начать с чистого листа, и это не только новый паспорт, другая страна и так далее. Что-то еще, о чем я очень хочу тебе рассказать, но пока не могу. Надеюсь, у меня хватит смелости сделать это при личной встрече, а сейчас руки дрожат. Я и сама не в силах себе признаться, что происходит. Вот, сижу, а за стеной спит мой муж. И я скоро пойду к нему. Но портрет все еще висит, и каждое утро первое, что я вижу, это он.

Знаю, ты приедешь. У тебя нет выбора. Я же помогла тебе. Единственная и неповторимая, дьявольски красивая, умная, шикарная женщина помогла только тебе одному. Радуйся, потому что пока больше я никому так и не помогла. Извини, что пишу по-английски – хочу забыть русский язык. И у меня хорошо получается…»

Холодок пробежал по спине. Неужели она умрет? Знать бы наверняка…

Оформление туристической визы заняло некоторое время. Страх, что мне ее не дадут, был сильнее страха за детей, по крайней мере в тот период. Жизнь распалась на до и после.

Что ждало меня в Канаде? Слезливое прощание и обещания слать друг другу открытки и подарки по праздникам и дням рождения? Или молчаливая встреча в кафе, робкие взгляды исподлобья, а потом поездка в аэропорт, объятия напоследок и последний взгляд, преисполненный всей невысказанной любови, что томилась в нас двоих. Радость предстоящей встречи заглушали мысли. Шум в голове не стихал, даже когда я оказался в Канаде.

Меня никто не встречал. Получив багаж, я взял такси и поехал в гостиницу. Первую СМС отправил жене. Да, все-таки ей, потому что мне есть куда возвращаться, и там в далекой Москве меня ждут и любят. Я написал, что благополучно прилетел, получил багаж и еду в такси. Чистая правда. Встреча с клиентом назначена на завтра. Что тоже правда. Софья настолько великодушна, что не спешила в мои объятия, а предпочитала увидеть меня отдохнувшим и полным сил на следующий день.

Сразу после душа отправился искать кафе. Оттава не смогла соперничать с мыслями о предстоящей встрече, но город практически совсем не остался в памяти. На ресепшене девушка говорила что-то про Парламентский холм, развод караула, канал Ридо и рынок Байвард…

Ровные прямые широкие улицы со свободно расставленными домами, не слишком высокими, но и не низкими, встречали меня приветливо.

А потом я поймал себя на мысли о том, что боюсь потерять Софью как друга, неуловимого, невидимого духовника, которому мог рассказать самое сокровенное – мысли, желания, радости и горести, коих накопилось немало за целые десять лет нашей переписки. Оттава стала местом нашей последней встречи, местом расставания и угасания странных, ни на что не похожих отношений.

Кто же мне Софья? Платоническая возлюбленная, друг– философ или просто несбывшаяся мечта на одну ночь?

Перебирая в голове все возможные варианты, я обнаружил себя в кафе листающим меню и тыкающим в первое попавшееся блюдо со знакомым словом «chicken». Мой выбор был не осознан, но разве есть мне сейчас дело до осознанности в еде, когда впереди ждет тяжкое бремя расставания.

Мне стоило быть радостным, ведь мы увидимся после стольких лет. Как я ни старался, но выжать из себя подобие улыбки при мысли о предстоящей встрече не получалось. Огромная чужая мужская тень легла между нами. Кто он, откуда, зачем ей вообще муж? Блуждающие мысли не давали покоя. Не в силах совладать с ними, после обеда я все-таки направился осмотреть город, чтобы отвлечься и пусть на мгновение забыть о причине нахождения в далекой и казавшейся холодной и бездушной стране. Нет, здесь тоже светило солнце и облака рисовали причудливые узоры, как бывало с самого детства, даже асфальт оказался знакомого цвета, и марки машин все те же, люди такие же. Только внутри меня все сжалось. Я смотрел на солнечный диск, щурился, и глаза слезились. Нет там затмения и никогда прежде не было. Все сон, мрачный, длинный и прерывистый. Только проснешься, как опять накрывает мгла тревожной дремы с мазками снов, что расплывались при первом проблеске солнца.

Я уставился на огненный диск в небе, чтобы оправдать слезы. Показать мимо проходящим людям, что мой плач не дань слабости или горьким мыслям в такой солнечный и погожий денек, а всего лишь болезненная реакция на яркий свет.

Передо мной предстало во всей красе и величественности здание парламента. Туда даже пускали бесплатно, и я рискнул встать в очередь. Время медленно тянулось из-за вновь набежавших мыслей. Они – словно неконтролируемая волна, которую созерцаешь, стоя на берегу. Такая волна накатывает, лижет ноги и убегает обратно в пучину, чтобы вернуться с новой силой. Неожиданно мне стало холодно и противно мокро от воображаемых брызг.

Я не хотел расставаться с Софьей, не успев встретиться.

Страх неизвестности не покидал. Ощущение, будто я перед экзаменом – все внутренние органы сжались и замерли, кроме сердца, которое, наверное, выдавало сто двадцать ударов в минуту. Раскалывалась голова, потели руки и захотелось в туалет. Не выдержав внутреннего напряжения, я покинул очередь и быстро пошел к себе в гостиницу.

Софья должна прийти завтра в лобби к десяти утра. Надеюсь, придет одна, но если нет, убегать не буду – покажу себя с наилучшей стороны. Я приветлив, галантен, вежлив и учтив. Пусть об этом узнает и муж Софьи.

Не спалось. Телевизор показывал примерно то же самое, что и в России – новости, спорт, погоду, какое-то шоу и телесериал. Чтение книги и просмотр любимых сайтов, свежий воздух – ничто не помогало уснуть. Но мне необходим отдых. Смена часовых поясов неблагоприятно скажется на самочувствии, а тут еще бессонница. Я старался ни о чем не думать – «играл в смерть», как рассказывала Софья. Неподвижно лежал, глядя в одну точку без мыслей, и, о чудо, – это помогло. Уснул, правда, далеко за полночь, поэтому раннее пробуждение, а я просил на ресепшене разбудить меня рано, оказалось тяжелым. После звонил будильник, включился телевизор – одним словом, все возможные способы пробуждения были мною задействованы.

Завтрак в гостинице показался скудным. Какие-то булочки с джемом, чай-кофе, тосты да сыр с ветчиной. Ни каши, ни даже яичницы, к которым так сильно привык. Пришлось съесть порядочное число тостов, чтобы набить желудок. Меж тем часы показывали девять пятьдесят. Сказать, что я не волновался, значит ничего не сказать. Я ел скорее не оттого, что был голоден, а потому что это необходимо. Чувство голода всегда пропадало во время переживаний. Поэтому я так часто сильно худел, а потом мучился с набором веса, чем всегда расстраивал мать.

Закончив завтрак, медленным шагом с нарочито никуда не спешащим видом, я отправился в лобби. У большого светлого окна стояли кресла и столик – именно там, мне показалось, ожидание будет не таким томительным. Жизнь кипела за окном. С течением времени я привык не обращать внимания на происходящее вокруг, не смотреть людям в глаза, а сосредотачиваться на себе. Вот и сейчас внимание ушло вглубь – каждый удар сердца отдавался в ушах. Устав от мыслей, я направил внимание на причудливые линии, которые нарисовала сама природа на деревянном столе. Годичные кольца расплылись по столешнице в таинственный оккультный рисунок, и теперь мое подсознание с помощью воображения пыталось сопоставить увиденное с хранящимися в памяти формами.

Змеи – множество змей извивались и корчились прямо передо мной. Потом они медленно превращались в шрамы на теле стола… И тут я услышал легкие неспешные шаги. Она расположилась напротив…

Глава 4

– Привет! Как дела? – дежурные фразы на английском звучали приветливо и естественно. Передо мной сидела женщина – далекая и близкая одновременно. Несмотря на знакомое лицо, изменения коснулись всего остального – взгляда, одежды, макияжа, и самое главное – на безымянном пальце левой руки красовалось обручальное кольцо с бриллиантом. Теперь Софья не носила каблуки и юбки – скромный брючный костюм, туфли-лодочки, водолазка вместо открытой блузки. Короткая стрижка вместо длинных, подобранных наверх волос, почти незаметный макияж, а взгляд – более теплый и человечный, без налета неприступности и дьявольщины. Если бы я увидел Софью первый раз в жизни, то не раздумывая сказал, что она офисный работник, представительница среднего класса, обычная замужняя женщина, и никак не русская. Да и раньше за русскую я бы ее не признал. Суммируя все перемены, произошедшие за десять лет, можно сказать, что Софья стала проще. К ней можно было подойти на дискотеке, ее не сложно пригласить пообедать на работе – и это несмотря на замужество. Единственно, что меня действительно расстроило – отсутствие привычного запаха духов.

– Привет! Дела отлично, как ты?

Я отвечал дежурными фразами. Сложно было импровизировать, да и зачем?

– Тоже отлично.

Софья улыбалась.

– Спасибо, что приехал. Предлагаю пойти в парк, там меньше народу.

Мы шли молча. Впервые за долгое время моего общения с людьми не находилось темы для разговора, хотя она была на поверхности. Словно читая мысли (может, она и вправду их читала?), Софья прервала неловкую паузу.

– Вижу, тебе неуютно… Не терпится узнать, почему я тебя пригласила? Давай поговорим пока на отвлеченные темы, чтобы немного расслабиться.

– Согласен. Давай на русском?

– Не-е-е-ет, – она улыбнулась, подмигивая. – Не порть мне канадскую легенду: согласно ей, я не знаю иностранных языков. Итак, рассказывай, каково это быть женатым и иметь двух детей? Кстати, отлично выглядишь, немного уставший, но в остальном красавец– мужчина!

– Спасибо… – собственное косноязычие на английском слегка раздражало, но я продолжал: – Думаю, ты знаешь ответ – ты ведь тоже когда-то была замужем, имела детей и была простым смертным человеком, я в этом почти уверен. Мой опыт, конечно, отличается от твоего, но суть осталась той же – любовь, ответственность, беспокойство… Я бы не хотел говорить о себе, это ведь скучно, давай о тебе?

– Не-а, говорить о тебе крайне интересно. Я долго думала, как ты смог так быстро измениться. Но теперь, я знаю ответ. Впрочем… отвлеченные темы хороши, но не с тобой, поэтому сразу скажу, зачем я тебя позвала. Сказать «спасибо». Спасибо.

Она улыбнулась, глядя мне прямо в глаза, и в ее взгляде я не видел ни страшных или странных событий прошлого, ни сцен злобы и раздражения, ни унижений близких, ничего того, что стало привычной картиной мира за эти годы обладания даром – в глазах я почувствовал нечто неземное, что-то теплое, мягкое, нежное, почти любовь, но не ту, что бывает между мужчиной и женщиной, а любовь милой сердцу сестры или матери, которые смотрят на тебя с умилением, не требуя ничего взамен, а наслаждаясь одним твоим присутствием и благодаря высшие силы только за факт твоего существования. Почему «почти любовь», а не любовь настоящая мне увиделась? Наверное, потому, что такую любовь не ожидаешь встретить, а когда видишь, то начинаешь сомневаться, она ли это, не обман ли зрения, не мираж ли. Как легко поверить в чудовищную натуру человека и как сложно представить его духовным созданием!

Увы, я воспринимал Софью как постороннюю. Даже ее лучистая любовь, лившаяся на меня потоком, лишь удивила, но не более. В тот момент я ощутил смущение, у меня возникло ощущение, что я недостоин получить такой подарок, и оттого я почувствовал себя еще более неуютно. Мне нечем было отплатить взгляду материнской любви, как и нечего было произнести, кроме выдоха удивления.

– Тебя редко благодарят? Или ты увидел что-то неприличное в моем взгляде? – в ее голосе не было попытки подколоть, от чего я окончательно смутился.

– Нет. Просто не понимаю, за что ты говоришь мне «спасибо».

– Знаешь, всегда по жизни рядом нужен человек, который иногда будет говорить простые истины. Например, ты засиделся за компьютером допоздна, а он напоминает, что пора спать. А если ты куришь, он придет и скажет – курить вредно, одумайся. Но тебе известны эти истины – мама с рождения говорила, что курить вредно, ну а вести ночной образ жизни – прямой путь в дурку. Однако знать и претворять знания в жизнь, превращать их в действия – разные вещи. Человек может быть хорошим психологом, помогать другим выйти из депрессии, но оказаться не в состоянии помочь самому себе. Вот для этого и нужен кто-то рядом, кто будет напоминать, что дышать свежим воздухом лучше, чем загазованным. И таким человеком был ты. Последние десять лет ты писал мне, желал человеческого счастья и подавал пример своей жизнью. Это сработало.

– Я рад, – пытался выдавить я улыбку. – А как же представление о жизни как об аде?

– Оно изменилось. Во многом благодаря мужу, с которым хочу тебя познакомить. Будучи смертным, он достиг неимоверных высот мудрости и духовности. Это не может не произвести впечатления – одно общение с ним делает тебя чище. Ты не можешь повысить голос при нем, не можешь кого-то оскорбить или подумать уничижительно. Потрясающе, не правда ли?

– Да! – с жаром отозвался я.

Между тем мы вошли в парк. Чистая извилистая дорожка уводила вглубь искусственного леса. Кроны деревьев укрывали от палящего солнца, и мы медленно шли, наслаждаясь свежестью и прохладой. Софья была настолько расслаблена, так владела собой, вдыхая запах свежескошенной травы, что мне поневоле пришлось последовать ее примеру. Мои предположения сбывались – он крайне необычный, хоть и смертный.

– В одном из своих писем ты написала, что все может измениться, если ты станешь смертной… – я решился задать вопрос, что не давал покоя, исключительно с целью скрыть раздражение и невозможность отказать во встрече с новым человеком в жизни Софьи. Набрав полную грудь воздуха, она задержала дыхание, глядя наверх, где сквозь плотную листву проникал солнечный свет и виднелись пятна голубого неба. Софья молчала. Наконец губы разжались – она тяжело вздохнула и, глядя на сей раз вперед, произнесла:

– Не знаю. Проблема смерти меня не отпускает. Мой муж говорит, что мы все бессмертны. Я познала буддизм, индуизм, христианство и ислам, но представление моего мужа о бессмертии души совсем необычное, мистическое, эзотерическое. Для обывателя, да, я стала смертной – у меня появились седые волосы, правда я их уже закрасила. Но муж говорит, что мы настолько живые, насколько жив свет самых далеких звезд, даже если звезда умирает, ее прощальная вспышка дарит потрясающей яркости и мощности свет – так и мы живы и будем жить вечно, покуда наш свет… Ах, это просто бред, ты не находишь? Он меня удивил не своими взглядами, а тем, что они так сильно развиты и настолько глубоки, как будто ему пришлось жить где-то рядом со мной на протяжении столетий – он ходил за мной, делал то же, что и я, менял религии, слушал учителей, был учеником и учителем, страдал и радовался, молился и гневался на небо, но между тем познавал, впитывал и облачал знания в уникальную форму, присущую только ему, чтобы потом давать знания порциями всем, кто бы ни пожелал. Я вспомнила твое предложение мне стать коучем, когда первый раз увидела будущего мужа. А он-то и есть самый настоящий коуч, только не в материальном смысле, а в духовной плоскости. Его знания объединили все религии, всю мудрость мира – я никто по сравнению с ним, хоть он и поражен мною, но его таланты, чуткость и любовь к людям такие настоящие и сияющие, что не любить его, не следовать за ним невозможно.

Я молчал.

– Прости, отвлеклась. Так вот, о смерти. Да, я смертна. Я уже это говорила? Моего мужа зовут Сударшан, он духовный учитель и знает так много, что может показаться бессмертным, который последнюю тысячу лет сидел над книгами. Конечно, я преувеличиваю, но… мое восхищение не знает предела. Пообщавшись с ним, я вспомнила твои слова о простом женском счастье, которого так не хватает. Страх пронизывал меня, испепелял, нерешительность пустила корни в самое сердце. Понимая, что я наконец-то встретила человека, с которым готова создать домашний очаг и уют, и осознавая, что однажды придется его покинуть, я колебалась. Сударшан не торопил меня, не спрашивал ни о чем – просто улыбался, дарил свою любовь, жил и учил подле меня. А однажды сделал предложение руки и сердца, добавив, что я довольно настрадалась и пора найти покой – без страха, скорби, сожалений, слез и дум о скорейшей смерти, ведь я бессмертна, даже находясь на смертном одре… А познакомить вас я хочу, потому что тебе эта встреча поможет. Сударшан очень высокого мнения о тебе – мой потрет твоей работы крайне ему симпатичен.

Впервые я ощутил прочную стену между мной и Софьей. Все ее существо выражало глубокое почтение перед неведомым Сударшаном. Должно быть, он намного старше нас и прошел долгий путь, раз постиг мудрость – да, он явно старше Софьи, раз она готова пасть пред ним на колени. Мне не с кем соперничать в борьбе за сердце бессмертной. Оно принадлежало даже не Сударшану, а какой-то неведомой истине, чьим носителем он является. Я мог бы подумать в тот момент про зловещие секты, заманивающие наивных в свои крепкие объятия, но знал свою собеседницу; оставалось только одно – истинное преклонение перед талантом, мудростью и вечностью, что совместил в себе неизвестный мне человек с экзотическим именем.

– Если не знаешь, что сказать, можешь молчать. Не утруждай себя поисками ответа, пусть все будет естественно, – Софья улыбнулась так мягко и тепло, что я смутился еще больше. Но вместе с тем чувствовал себя не зажатым, а просто не знающим, как реагировать на столь обескураживающее откровение.

– Сударшан тоже художник, раз ему нравится портрет? – наконец поинтересовался я.

– И да, и нет. Да, потому что каждый человек является творцом и художником своей жизни, а нет, потому что он, по крайней мере при мне, не рисовал картин, подобно тебе. Но это отнюдь не значит, что его вкус и опыт не могут различить за слоем красок на холсте ищущую и чистую натуру создателя. Ему симпатичен прежде всего ты, а не твоя картина.

– Как же смог он узнать меня только по слою краски?

– Этот вопрос ты сможешь задать ему лично, когда мы встретимся.

– Он тоже бессмертный, как и ты?

– Нет, ты очень невнимателен. Я смертна, уже смертна. – Софья засмеялась. Было в ее смехе что-то наигранное, неживое, будто она сама не верила своим словам, будто хотела скрыть свое разочарование произошедшим, и вместе с тем представить смертность как само собой разумеющееся свойство. – Понимаю, о чем ты. Сударшан никогда не испытывал того, что довелось мне – он обычный смертный и необычный одновременно. Все в мире имеет двойственную природу. Сударшан необычен тем, что с детства знал то, к чему я шла веками. И откуда у него это знание, я до сих пор не могу взять в толк. Одним требуется полтысячелетия, чтобы сделать шаг, а другим – всего лишь мгновение…

Она умолкла.

– Боюсь, что разочарую твоего мужа. Я уже писал тебе, что несчастлив, что моя помощь людям не так уж прекрасна, как я ее себе рисовал одно время. Я всего лишь зарабатываю деньги, а твой муж, видимо, духовный учитель, служит в храме или проповедует. Я приехал увидеться прежде всего с тобой, мне было важно услышать твой голос, увидеть тебя вновь и проститься… Здорово, что кто-то мне еще симпатизирует, но время для духовных поисков ушло. Для тебя, как для бессмертной, или как для той, что была ею очень долгое время, встреча Учителя действительно важна. Она даст новый импульс для осмысленной жизни, который спасает от внутреннего затворничества, покажет, насколько прекрасна обыденность – эти серые будни, наполненные заботой и любовью к ближнему, иногда тревогами и однотипным трудом. Так живет большая часть людей… Простое женское счастье можно обрести у плиты, вопреки стандартам двадцать первого века. Именно это я и хотел донести до тебя, желая счастья и обретения дома, куда хочется возвращаться каждый день, а не менять его, как прохудившиеся перчатки, только потому, что надоело жить конкретно в этом месте, и покидать его без скупой слезы расставания с важным отрезком бытия. Во всем твоем существовании сквозил холод, жажда смерти, слепота, что создала милый ад. Теперь я вижу – ты счастлива. Неважно, кто и как помог тебе, главное – результат. Мне не нужен Учитель, я не чувствую в этом потребности. Поэтому встреча с Сударшаном будет подобна другим, с той лишь разницей, что он твой муж. Смотреть в глаза другим мне уже не интересно. Ты знаешь, главное в человеке не то, что его изменило, а само изменение и его результат. Какая разница – хотел кто-то совершить самоубийство или нет, бил кого-то ногами, оскорблял или рос в семье священника и выучил наизусть все молитвы? Для меня теперь основное в каждом встречном его настоящее. Что он делает, думает, говорит именно сейчас. Прошлое интересно разве что психологам и биографам, а мне, человеку, который помогает ставить людям цели и достигать их, важен лишь текущий момент… С этой точки зрения тебе и Сударшану помощь не требуется, – я улыбнулся. – Вы достигли самого главного – счастья в повседневности.

Заметь, как ты изменилась со времени работы в Москве. Ни макияжа, ни красивой дорогой одежды, ни тех запоминающихся духов. Все в тебе говорит о простоте и открытости, а раньше – о сложности и недоступности… Но молочный улун ты все так же пьешь, я прав?

– Ха-ха, – Софья рассмеялась. – Прямо в десятку! Обожаю молочный улун! Ты говорил с позиции коуча, но разве тебе самому не нужен Учитель? Ведь это ты говоришь, что несчастен, причем, видимо, в повседневной жизни, ведь работа – ее неотъемлемая часть. И Сударшан вовсе не проповедует. У него свой бизнес – автомастерская. У него всегда очередь на запись, по большей части потому, что люди приходят с ним общаться, а ремонт машины лишь повод. Конечно, ты взрослый человек, тебе решать, нужен совет или нет. Возможно, тебя смущает, что Сударшан мой муж?

– Скорее да, чем нет. Мне неуютно общаться с мужчиной женщины, к которой я питал определенные чувства… Вижу, что вы с Сударшаном достойны друг друга. И тем не менее, он проповедует, причем довольно интересным способом – приди чинить машину, узнаешь смысл жизни, – необычно. Замечу, что ни капли не смеюсь. Вы оба выдающиеся личности, и я абсолютно спокоен теперь за тебя смертную – ты под надежной защитой. Хотя… может, это все самообман? – и я едва заметно улыбнулся.

– Нет – это любовь. – Софья была серьезна, и я поверил ей – поверил тому, что она считала свои чувства истинными. – Прежде, чем ехать сюда, ты же задавал себе вопросы коуча? Вроде – какая цель этой поездки? Что даст достижение цели? Или… зачем мне нужна эта встреча?

– Хочешь узнать ответы? – неожиданно тень от деревьев кончилась, и дорожка вывела нас к пруду, окруженному скамейками, ларьками с мороженым и праздно прогуливающимися людьми. Я купил мороженое, и, пока мы молчали, съел добрую половину.

– Пожалуй, нет. Раз Учитель тебе не нужен – ты полностью самодостаточная и зрелая личность, пусть и несчастная. Я могу угадать. Цель поездки – проститься с прошлым в моем лице. И наша встреча тебе нужна только для того, чтобы убедиться еще раз, что ты все сделал правильно. Я права?

– Нет, – я доел мороженое и довольный обтирал руки влажной салфеткой. – Даже насчет Учителя ты не права. Как написано в одной книге, дословно не помню, никто тебе не друг, никто тебе не враг, но каждый встречный – великий учитель. В этой же книге есть еще одна мысль, которая мне нравится. Когда человек встречает кого-то, то надо думать «что я могу дать встречному» и давать это – пускай только улыбку, но искреннюю. Думать, что можно взять и чему-то научиться у встречного – подход исключительно эгоистичный, ставший мне чуждым за последнее время. Поэтому встречаться с тем, кого другие и, видимо, он сам именуют учителем, не считаю нужным: дать ему я ничего не смогу – ведь он привык отдавать, а сознательно принимать прописные истины от гуру я тоже не готов. Любые самые серьезные изменения в жизни человека происходят внутри. Разве кому-то было видно, как менялись мои убеждения? Разве кто-то увидел, как ты изменила свою философию невмешательства? То-то и оно – об этом знаешь только ты, если никому не рассказывать. Вся трансформация происходит глубоко, незаметно для окружающих – так и приходит мудрость. Человек достигает ее сам, учась у жизни, а не у навязанных авторитетов извне. Можно долго философствовать и вести разговоры, которые будут удерживать внимание толпы, но если человеку не предпринимать никаких действий, то грош цена этим разговорам. Да и не нужны они. Тот, кто чего-то достиг – действовал. При всем уважении к Сударшану – он не мой учитель. Мой учитель – жизнь в ее многообразии, свобода выбора, что готовит мне множество новых открытий, до которых я хочу дойти сам, по крайней мере на сегодняшний день. А приехал я, чтобы помочь тебе. Скажу честно – ревновал к мужу, и сейчас ревную, и… это одна из причин по которой тоже не хочу его видеть. Гнилое это чувство ревность, я знаю. Но ты просила приехать. Я твой друг по переписке из прошлой жизни, который очень хочет отблагодарить за оказанную помощь. И вот я здесь. Кстати, можем не прощаться. Продолжать переписываться, обмениваться фотографиями. К чему расставания, если только объединившись можно чего-то достичь? Ты согласна?

– А из какой книги твои цитаты? – Софья не ответила на вопрос.

– Эта книга не переведена с русского, а ты говоришь только по-английски.

– Ты смеешься… Ну, как знаешь. Не самое удачное время, чтобы доказать свое превосходство перед когда– то бессмертной и ее мужем-Учителем.

– Нет, я совсем не смеюсь, это все правда, ты что, обиделась? Ты же знаешь все и все фразы наперед…

– Замолчи, – ее глаза увлажнились, но в голосе не было озлобленности, только грусть. Растерянность накрыла меня с головой. Что-то пошло не так. Я видел Софью в последний раз в своей жизни. Щемящее чувство сжало сердце, дыхание давалось с трудом. Нужно было срочно исправлять ситуацию, говорить, не молчать. Стая белых лебедей торжественно проплывала мимо.

– Ты не играешь, ты хочешь тоже помочь, прости. Наверное, я слишком увлекся собой, забыв про такт. Но все, что я сказал – правда, мне нечего стыдиться. Признаю, мог быть резок и… английский не мой родной язык.

– Самое лучшее оправдание. Да, я не играю, не знаю всего и не угадываю фразы наперед. Я всего лишь хотела искренне тебе помочь, а получилось, что получилось. – Она отвернулась, и я уже не видел ее лица. Лебеди все так же грациозно осматривали свои владения, прилетели бабочки и стрекозы. Легкий ветерок устроил рябь на поверхности пруда. Как хороша природа!

– Извини, я не просил помощи, отчасти поэтому в штыки воспринял Сударшана… – ответил я, не отрывая взгляда от водной глади.

В молчании обошли мы пруд кругом. Софья свернула на одну из дорожек – указатель вел к выходу.

– А я рад, что ты обиделась. Раньше тебе было бы все равно, а теперь – живые эмоции. Это здорово! – Я старался быть веселым. – Авторитет твоего мужа оспаривать я не собираюсь. Если ты это так поняла, прошу меня простить…

– Нет, что ты! – перебила меня она. – Я осознала невозможность больше тебе помогать, невозможность вернуть прошлое, где ты слепой мышонок, заблудившийся между трех сосен, а я мудрая, грустная, одинокая, жаждущая молодого тела и отвергающая его одновременно. Ты изменился, а я даже не смогла этого понять из писем. Впору говорить, что это мне нужно проститься с прошлым в твоем лице. И наша встреча МНЕ нужна была только для того, чтобы убедиться еще раз, что Я все сделала правильно.

Мы шли молча. Софья сильная. И смелая. Признание в своем несовершенстве от человека возрастом более пятисот лет бесценно. Лишь я удостоился такой чести. Грусть и жалость наполнили меня. Хотелось приободрить, обнять и сказать что-то вроде:

«Конечно, ты все сделала правильно. У тебя муж, работа, стабильная смертная жизнь, о чем еще можно мечтать? Далеко не каждый живет с духовным учителем – тебе повезло вдвойне. Умереть рядом с таким человеком или, наоборот, класть на могилу ему цветы – прекрасно. Ты же знаешь, что смерти нет, и Сударшан так говорит, поэтому вы встретитесь только в другом воплощении…»

Но я промолчал. Чувство горькой утраты охватило меня. Не знаю, о чем думала Софья, но мне почудилось, будто теперь Сударшан потерял свой блеск в ее глазах, а я, наоборот, засиял. Стоило ли мне гордиться тем, что смог превзойти столь древнюю и мудрую особу, как Софья? Да и превзошел ли я ее?

– Все меняется, – ответил я, – и мы тоже. Конечно, я уже не слепой мышонок. Я всего лишь я. Теперь мне нравится помогать людям даже больше, чем они подозревают. А чувство неудовлетворенности работой пройдет, как прошла ненависть к людям и страх перед тобой. В итоге я такой же, как и остальные – не лучше и не хуже. – Я улыбнулся, и она ответила той самой роскошной улыбкой, которая некогда меня пленила. – А если что– то не ладится, то знай – я на расстоянии доставленного сообщения. Помощь прибудет незамедлительно.

Она покачала головой.

– Я принимаю твою помощь и благодарность. Давай меняться ролями – это интересно. Ты больше меня знаешь о мире смертных. Порой здесь чувствую себя не в своей тарелке. Глупо звучит, но иногда мне кажется, что я была в летаргическом сне, проснулась и вылезла на улицу одетой по моде царской России – а тут XXI век и Канада. Со мной однажды такое было, только в веке XX. Я проспала Октябрьскую революцию и шла, отшатываясь от красных флагов, совершенно не понимая, что происходило. Сейчас такое же чувство – что в общении с тобой, что в каждодневной жизни. Раньше все было просто – я могла покурить, напиться, перерезать вены, сменить личность, а теперь нельзя. Будто попала в клетку, где прутья под высоким напряжением и внутри капканы. Жизнь конечна и пугает своей законченностью. Меня преследует чувство, что нужно быстрей делать все и сразу, а еще невыразимая тоска по утраченной невинности мироощущения, потому что на ее месте теперь ничего нет. Меня бросает из стороны в сторону – то вышла замуж, то нашла новую работу, то опять сижу медитирую и вспоминаю забытые молитвы, то пишу тебе письмо с просьбой приехать, то думаю о материнстве. И не знаю, куда меня несет среди этого хаоса, не могу понять, что верно, а что нет, где искать ориентиры. Если бы не Сударшан, я бы погибла.

Мы вышли из парка. Мимо проехали велосипедисты, налетел ветер, и я посмотрел в небо. Очертания облаков и лучей солнца заставили улыбнуться. Куда бы я ни шел, меня встречали все те же спутники – небо и солнце, ветер и вода, дождь и снег, городской шум и запах свежего хлеба…

Я вмешиваюсь в чужие жизни – но с разрешения их хозяев и за определенную плату. Я ценю свою семью превыше всего, я люблю путешествовать, рисовать и петь в душе. Мне просто хорошо, даже если работа разочаровала. Она не может повлиять на цельность мировосприятия, где люди друг другу братья. Но вслух я сказал:

– Знаешь, я навел справки о своих предках. Одна из моих прабабушек родилась в 1918 году, точная дата неизвестна, отцовство не установлено. Наверное, твой Иван мой дальний родственник, учитывая наше поразительное сходство. Я к тому, что куда бы ты ни шла, тебя будет встречать одно и то же, пока ты не завершишь с этим отношения. Я порвал со страхом и ненавистью к людям, и теперь живу среди них счастливо. Как только мы завершим наши отношения, ты тоже найдешь свое счастье. Я не имею в виду разрыв общения, а принятие того, что мы изменились и нам теперь не по пути. Нет смысла искать встреч, нет смысла искать кого-то другого. Когда я смотрел в твои глаза, то порой видел монашку, которая пыталась покончить с собой, но сейчас ты замужняя женщина из среднего класса, гражданка Канады, которая хочет найти свой путь в жизни. А я никогда не был Иваном, хоть и внешне похож на него…

– Герой, – она улыбнулась.

– Это не смешно.

– Я серьезно…

– Поверхностное суждение. Поверь, людей, стремящихся идти таким путем, гораздо больше, чем ты думаешь. Те, кто приходит ко мне на коуч-сессию, например, одни из них. Они хотят большего, чем им может предложить образование, курсы и кружки по медитации.

– И как ты к этому пришел? Не могу поверить, что когда-то ты был другим.

Мы шли по улице и незаметно для меня вернулись к моему отелю. Пришло время расстаться навсегда. Горечь не то слово, которым можно было бы описать мои чувства, но оно будет близким к тому, что я тогда испытал. Горечь утраты времени, что было так бездумно потрачено на все эти долгие невыносимые пятьсот лет. Только сейчас, глядя на Софью, я увидел ее ребенком, неоперившимся птенцом, который только вылез из гнезда и бродит среди непроходимой чащи. Но кто я такой, чтобы судить ее? А Софья все так же молода и прекрасна, а посему ее ждет увлекательное путешествие длинною в вечность…

Мысли сумбурно сменяли друг друга. В голове проскочило желание сфотографировать Софью на память, пригласить ее в номер или просто посидеть в баре, как когда-то. Однако мы прошли в лобби, где я четко осознал, что и сегодня, и всю оставшуюся жизнь мы больше никогда не увидим друг друга.

– Приход к чему-то новому не бывает одномоментным. Все происходит постепенно. Я же работаю коучем недавно. До этого был учителем программирования… Сударшан лучше ответит на твой вопрос. Он ведь не с рождения наставляет людей на путь истинный. Спроси у него. И потом, то, что происходит с одним человеком, другому вообще не нужно. У каждого свой путь. Банальные вещи говорю, ты же все знаешь…

Она усмехнулась, покачала головой. И тут я понял, что ее вопрос не требовал ответа. Спрашивала она скорее себя саму, а меня читала как открытую книгу. Софья знала все гораздо лучше меня. И то, что я изменился, и то, что любовь к Сударшану, скорее всего, надуманна, и то, зачем мы встретились, и даже то, что ее ждет.

– Прощай. Будем переписываться, – весело сказала она.

– Будем. А спецслужбы читают твою переписку?

– Конечно. И следят через камеру в мобильном телефоне и через него же прослушивают. Двадцать первый век все-таки. – Я слышал иронию в ее голосе.

– Тогда тем более стоит переписываться. Прощай. – Мы пожали руки, как деловые партнеры, и я нажал на кнопку лифта. Последнее, что помню – долгий взгляд в глаза, где видел Софью веселой, прекрасно танцующей с молодым рыжеволосым мужчиной.

Глава 5

Иногда мне казалось, что Софья – часть меня. Неизвестная, притягательная, мудрая и глупая одновременно, блуждающая, как Земля вокруг Солнца – такого манящего и вечно далекого. Мог ли я стать для нее Солнцем? Я рассуждал об этом во время рейса Оттава – Москва, воткнув беруши и прикрыв глаза. В голове возникали старые образы вожделенной недосягаемой женщины. То она стояла рядом, танцуя, то казалась холодной и дьявольски притворной в интерьерах офисного центра. Ее идеальная фигура, роскошные дорогие наряды, прически мелькали в моих грезах. И все это было пронизано утонченным запахом ее духов. Мне снилось, да, это был именно сон, что мы вместе гуляли по парку Горького вдоль Москва-реки. Наши руки соприкасались, ветер обдувал лица… И тут яркое летнее солнце вдруг быстро скрылось, выпустив темноту, которую разрезали лучи, пробиваясь сквозь круг наплывшей луны. И этот миг чувство, что вот-вот вновь появится светило, неожиданно застыло. Луна замерла

посреди неба, а лучи солнца все так же неистово вырывались каймой из-под тяжести навалившегося спутника Земли. В растерянности и полном ужасе взирали мы на эту картину. Вспышки солнечных лучей, будто свет фар от проезжающей в темноте машины, озаряли лицо Софьи, устремленное вверх. Глаза, вытаращенные от дикого первородного страха, молили небо вернуть нам солнце, дать жизни еще один шанс исправить ошибки и начать все сначала. Я сжал руку Софьи сильнее, едва сдерживая порыв убежать и стараясь быть верным товарищем, тоже смотрел наверх. Солнце блистало за непроницаемой стеной, являясь предвестником беды. Время остановилось. Отовсюду слышались стоны и плач, дикие вопли людей, впавших в истерику, причитания и молитвы. Наши лица все так же были обращены к страшной и прекрасной картине. Перекрикивая людской вой Софья обратилась ко мне:

– Мы снова у черты – нам нет спасенья, как и много лет назад, так и столетия после. Дыши глубоко и часто, стучи в барабан, танцуй вокруг костра, и тебе откроются тайны вечности. – Она смотрела на меня, и в ее глазах отражался высокий костер.

Я обернулся, и поток людей внезапно разделил нас. Откуда-то появились лешие, русалки, импозантные греческие боги, люди с головами животных и даже святые с золотыми нимбами. Вся эта разношерстная толпа гудела, выла, неслась к костру, что взвивался до небес, озаряя все вокруг ярче солнца. Софья осталась где-то в темноте – я мог удерживать ее взгляд какое-то время, но быстро потерял из виду. Толпа несла меня к огню, вокруг которого бурлили массы людей и мифических созданий. Силясь исполнить совет Софьи, я собрал все силы и начал танцевать – дико и безудержно, так, что стоявший рядом собако-человек одобряюще захлопал в ладоши. Я дышал глубоко и часто, беспорядочно двигая всеми частями тела, мысленно представляя ритмичный бой барабана. Толпа сбивала меня с ритма, но я все равно танцевал. Искры костра иногда долетали, обжигая кожу, но дыхание учащалось, как будто назло боли. Извиваясь в ритуальном танце вокруг костра, я видел диковинные морды чудовищ, начавших вылезать из-под земли, словно дождались момента прибытия вселенского ада. Склизкие, противные обезображенные лица, несущие в себе страх первобытных племен, окружали со всех сторон. Вот одноглазое безротое создание с огромным носом и длинными костлявыми пальцами вперилось в меня, желая захватить в свои цепкие объятия. Но мой дьявольский пляс спасал – ноги сами несли меня по кругу. Энергия восставшей луны вселилась в мое тело и уводила из лап тошнотворных страшилищ. Вот другое – трехрукое, с маленькой головой относительно туловища, но длинными острыми зубами наподобие лезвий, оскалило пасть прямо передо мной. И вновь меня унесло, на сей раз туда, где толпились человеко– собаки, человеко-быки и пара мифических единорогов. Их спокойствие поразило на секунду, но через миг меня уж не было рядом. Перед глазами мелькали добрые женские лица, а на следующем круге я замечал, как доброта оказывалась маской и под миловидностью оказывалась злобная ухмылка. Между тем чудища все прибывали. Земля разверзлась, выпуская наружу новых жителей преисподней. Рогатое создание с доброй улыбкой и остренькой бородой подтанцовывало мне, бросая под ноги длинные шипы. «О, энергия луны, как ты спасительна», – думал я, когда ноги мои сами обегали ловушки. Мрак и смрад из-под земли так сгустились, что невозможно было поднять голову, чтобы узреть солнце. «Ах, когда же откроется истина?» – задавался я вопросом, чуть не падая от усталости.

Вдруг стало светлеть, а я все танцевал, постепенно замедляясь. Костер угасал, но никто из пришлых не исчезал – русалки покачивались на волнах реки, лешие сторожили Нескучный сад, святые молча взирали за происходящим. Люди со звериными головами продолжали кучковаться, омерзительные создания сползали в расщелину, пятились, злобно ухмыляясь, но все же морды их торчали над асфальтом, а глаза шарили по земле, давая понять, что чудища готовы выпрыгнуть в любой миг. Барабан затихал в голове, мои ноги тяжелели, руки опускались, тело медленно выпрямлялось, и первый луч солнца коснулся лица.

Я искал в толпе Софью и не мог найти. Люди мало– помалу разбрелись кто куда. Казалось, затмения не было и в помине. Костер догорел, а злобные морды все выглядывали из-под земли, но теперь я их не боялся.

«Где же вы, тайны вечности?» – вопрошал я себя. Мир стал таким же, как и прежде. Однако присутствие русалок, святых и нежити добавляло ему изюминку. Все опять спешили на работу, вновь загудели машины, по реке проплыл первый речной трамвайчик. Солнце грело, небо открылось всем, даже тем, кто никогда на него не смотрел. У каждого появился новый шанс, и у меня тоже.

Затерявшись в метро, я плюхнулся на мягкое сиденье вагона и уснул. Тот сон во сне – сладкий и безмятежный, будто ничего не было до и ничего не будет после, прервался оглушительным хлопком. Глядя на себя со стороны, сложно было поверить в реальность происходящего, пусть это всего лишь и сон. Волна сокрушительной силы, исходящая из-под одного из сидений вмиг разворотила вагон и людей. Окровавленные куски тел разлетелись в разные стороны. Мое уже безжизненное изуродованное тело валялось под грудой пластиковой обивки и ряда сидений. В соседних вагонах люди сбились в противоположные концы от эпицентра взрыва, а поезд все летел вперед. Я наблюдал панику, застывший ужас в глазах, непонимание, незнание, что делать и как быть. «А как же новый шанс? Ведь он есть у всех, кто увидел небо! Даже у зверолюдей есть возможность стать или людьми, или зверями, а у святых – спуститься вновь на землю, а как же я? Мой шанс создать что-то новое и прекрасное, что принесет пользу хотя бы одному человеку? Какая несправедливость! Я так много не успел, не рассказал, не увидел. Мне очень нужно быть живым, очень нужно!»

– Мужчина, просыпайтесь! – голос сквозь пелену забвения вытаскивал меня на сторону яви. – Мы скоро приземляемся, пристегните ремень, приведите кресло в вертикальное положение.

Послушно следуя указаниям стюардессы, я наконец проснулся. По спине пробежал холодок. Я живой. Самолет успешно приземлился в Шереметьево.

Началась рутина – паспортный контроль, получение багажа, покупка билета на электричку в Москву. Раньше я грустил в очереди, а теперь набрасывал план на завтрашний день. Составил расписание, позвонил клиентам. Жизнь заиграла новыми красками. Это был всего лишь сон, но насколько он был правдив – использовать дар на благо людям, разве не этого ждала жизнь от меня? Вот он, маленький шанс на что-то лучшее. Заработать денег трудом – лишь малая часть того, зачем вообще нужно трудиться. Зыбкий росток счастья проклюнулся на почве разочарований.

И у Софьи тоже есть шансы. Каждый день, каждый миг, каждую минуту можно изменить то, на что не хватило сил за последние пятьсот лет. Я сразу написал ей об этом, и был несказанно рад, что являюсь тем самым человеком, кто напоминает кому-то простые истины.

Примечания

1

Командообразование, или тимбилдинг (англ, team building – построение команды) – термин, обычно используемый в контексте бизнеса и применяемый к широкому диапазону действий для создания и повышения эффективности работы команды.

2

Григорий Лепс. «Только рюмка водки на столе» Примеч. ред.)

3

Популярное среднеазиатское и китайское блюдо, особенно в провинциях Ганьсу и Цинхай. Лагман готовится из мяса, овощей и тянутой длинной лапши. Лапшу тянут особым способом: раскручивая кусок теста наподобие детской скакалки, вытягивают его в моток лапши. При большом количестве бульона лагман похож на суп, при других способах приготовления – как лапша с подливой и сложной начинкой. Из овощей в основном при приготовлении используют перец, баклажаны, фасоль, редьку, лук, морковь, засоленный стручковый перец, жусай, в качестве приправы добавляют лазжан. В лагман добавляются пряности и зелень. Есть различные виды лагмана: гуйру, сюоюжоу, гоюжоу, босо и др.

4

Бизнес-кейс – подобранный материал, отражающий какую-либо сложную ситуацию в бизнесе (часто реальную, но иногда и выдуманную), которая требует от руководящего звена принятия управленческих решений.

5

Доброе утро (кхмерск.).

Content

Анна Сахновская
Одна среди людей

Часть 1 Дар

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть 2 Проклятие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть 3 Один шаг

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть 4 Течение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть 5 Начало

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Примечания