Вайнен Ричард

Долгий '68: Радикальный протест и его враги

Введение

Эта книга посвящена «68-му», под которым я понимаю всю совокупность радикальных движений и восстаний конца 1960-х — начала 1970-х, а не просто события одного конкретного года. 68-й близок и далек одновременно. Песни той эпохи по-прежнему звучат в супермаркетах, а слоганы иногда всплывают в рекламе, но многие активисты той поры уже давно на пенсии; кстати, само получение пенсии часто оказывалось проблемой для тех, кто много лет провел за пределами установленной экономической системы. «Ветераны» (термин, который теперь уже не кажется настолько ироничным, каким он казался раньше) болезненно переживают то, как изменился мир. Проводя кастинг для фильма «Что-то в воздухе», посвященного событиям, связанным с 68-м, Оливье Ассайас был озадачен тем, что молодых актеров больше интересует одежда, нежели политика. По его словам, участников кастинга объединяла общая привязанность к одному и тому же гелю для волос^1.

Целые горные хребты исчезли с политического ландшафта. Изображения председателя Мао сейчас в основном остались только на банкнотах. Распад Советского Союза стал настоящим потрясением как для ортодоксальных коммунистов, так и для троцкистских групп, которые различали друг друга в зависимости от того, по каким позициям они критиковали СССР. Рабочий класс, который когда-то интересовал левых студентов, изменился до неузнаваемости. Даниэль Рондо, копаясь в 1980-е в своем маоистском прошлом, встретил старого приятеля. Тот сказал ему, что возвращение в Париж в середине 1970-х, после того как их политическая группировка самораспустилась, по ощущениям напоминало «поход в музей». Сам Рондо вернулся в Лотарингию, индустриальную зону, где в начале 1970-х занимался политической агитацией. Но и эти края было не узнать — все старые заводы были снесены^2. Посетитель Кентского университета, расположенного в окрестностях английского Кентербери, увидит те же самые корпуса 1960-х, разве что дополненные зданием колледжа, названного в честь Кейнса. Но кто сейчас поверит, что когда-то в здешней округе располагались угольные шахты и что кентские шахтеры были особенно боевиты в забастовках начала 1970-х?

Иногда период с середины 1960-х и до конца 1970-х выглядит просто дивным сном (или ночным кошмаром), от которого участники постепенно приходят в себя. Элеанор Штейн родилась в 1946 году. Она была дочерью коммунистов, а за ее родителями Федеральное бюро расследований следило с начала 1940-х, но на ранних этапах ее жизнь была вполне обычной. Когда она в 1964 году выходила замуж за Джону Раскина, жених был в строгом костюме, а пара танцевала под песню Beatles. Однако на фотографии, сделанной всего через пять лет, Элеанор запечатлена с прической афро и вскинутым вверх кулаком. Еще через пять лет Джона Раскин не знал, где находится его жена. Их брак рухнул, не выдержав бурных водоворотов сексуального и политического освобождения. Она была в бегах вместе с подпольщиками из группы «Синоптики» (Weather Underground) — пряталась в маленькой квартирке в Нью-Йорке и жила на одном рисе и вьетнамском рыбном соусе, который так полюбился радикалам. Она встречалась с Джеффом Джонсом, но, расставшись с ним, одна родила их общего сына, названного вьетнамским именем — в честь одного из партизанских командиров. Тем не менее к тому времени, когда ФБР вышло на ее след в 1981 году, Джефф и Элеанор снова воссоединились, проживая под чужими именами и воспитывая своего ребенка теми методами, которые любая молодая пара пятнадцать лет назад сочла бы вполне конвенциональными. Когда Элеанор вышла из тюрьмы, она вернулась в свою школу права, став со временем помощником судьи со специализацией в административном праве^3.

Эта книга — попытка воссоздать мир, который появился в конце 1960-х и почти исчез к началу 1970-х годов. Определить «68-й» довольно сложно, и разнообразным подходам к этому вопросу я посвящаю следующую главу. Тем не менее несколько простых пунктов можно обозначить уже сейчас. Во-первых, я различаю просто «1968» и «долгий 68-й». Под первым я понимаю конкретный год, насыщенный событиями, а под вторым — множество движений и процессов, которые были связаны с 1968-м или достигли на тот момент своего пика, но активность которых не вмещается в рамки единственного календарного года. В основном меня интересуют события конца 1960-х — начала 1970-х, но иногда я обращаюсь и к более ранним или поздним вехам, особенно говоря об Америке. Кроме того, после 68-го его активные участники никуда не исчезли, а небольшая часть из них приобрела максимальное влияние ближе к концу XX века. Таким образом, 68-й растягивается на несколько десятилетий.

По крайней мере в одном важном аспекте мой подход может показаться странным и даже противоречащим фокусировке на «долгом 68-м». Дело в том, что на меня повлияли исследования французских историков, посвященные тому, что они называют «les années soixante-huit» — «шестьдесят восьмые годы». Под этим понимается нечто близкое тому, что я определяю как «долгий 68-й». Их усилия по «децентровке» интересующей нас даты сопровождаются попытками «децентрировать» и саму Францию того времени, подчеркивая роль провинций в противовес Парижу. Однако постепенно я сделал вывод о том, что подход, основанный на «шестьдесят восьмых годах», иногда более применим к другим странам, чем к самой Франции. К сожалению, некоторые важные аспекты французского опыта он вообще оставляет без внимания. Я вполне понимаю энтузиазм французских историков, стремящихся уйти от избитого взгляда, сфокусированного на столичном бульваре Сен-Мишель, и расширить диапазон своего анализа. С этим подходом отчасти связано и стремление отстоять важность 68-го вопреки тем, кто провозглашает его незначительным — и я поддерживаю это намерение. Тем не менее мне кажется, что французские историки пали жертвами собственной оригинальности и изощренности, поскольку в итоге они не уделяют достаточного внимания майско-июньским событиям в самой Франции и особенно в Париже, когда на демонстрации выходили десятки и сотни тысяч людей и почти десять миллионов рабочих участвовали в забастовках. Даже самые радикальные активисты 1970-х позже объясняли свои действия, ссылаясь на драму 68-го. Один из них вспоминал: «За месяц мы научились большему, чем они [учителя] дали нам за семь лет»4. По этой причине глава, посвященная Франции, опирается на подход, который кому-то может показаться традиционным: она почти полностью концентрируется на 1968-м, и особенно на двух месяцах этого года, делая упор на события в Париже. Я признаю, что и французский 68-й необходимо рассматривать в более продолжительном временнóм промежутке и более широком географическом контексте, но, по-моему, лучше это было сделать в отдельных тематических главах. Это, кстати, подтверждает, что я всерьез воспринимаю идеи французских историков, которые предлагают помещать события во Франции в общий международный контекст.

Сравнительный подход, используемый в этой книге, местами может противоречить недавним исследованиям. Многие историки, занимаясь 1968-м, преуменьшают значение национальных особенностей или затушевывают их — то ли из-за того, что находятся под влиянием «транснациональных» подходов, сфокусированных на связях между странами, то ли просто из-за того, что оспаривают клишированные способы национального самовосприятия. Сравнительная перспектива, однако, демонстрирует, что привычные клише порой имеют под собой реальные основания. Так, американские историки в недавних исследованиях попытались оспорить представление, согласно которому возникновение движения «Студенты за демократическое общество» (Students for a Democratic Society) было отмечено «невинным» оптимизмом, который улетучился из-за насилия, сопровождавшего 1968 год. Дело, однако, в том, что, по сравнению с большинством западноевропейских студентов-радикалов, их американские единомышленники начала 1960-х действительно были невинными, а конец того же десятилетия в США действительно был жестоким временем. Точно так же некоторые немецкие историки сейчас опровергают концепцию, согласно которой рабочие не играли никакой роли в волнениях конца 1960-х^5. Но сравнение с другими странами указывает, что немецкие рабочие на самом деле были менее радикальными, чем их единомышленники по всему миру. В то время как майские и июньские забастовки 1968 года во Франции были столь масштабными, что правительство не могло сосчитать их участников, в Германии того периода забастовки оставались столь редкими, что Международная организация труда даже не озаботилась их фиксацией.

Что касается географического охвата, то эта книга сосредоточена на демократических государствах индустриального Запада. Опять же я понимаю, что такая интерпретация 68-го может показаться проблематичной, поскольку важные события этого периода часто происходили за пределами Западной Европы и Северной Америки. «Пражская весна» и ее разгром, война во Вьетнаме, китайская «культурная революция», жестокое подавление протестов на фоне Олимпийских игр в Мехико — во всех этих событиях для миллионов людей решались вопросы жизни и смерти. И, разумеется, в плане пролития крови и грандиозности катаклизмов они нередко были заметнее того, что делалось на индустриальном Западе. Как раз по этой причине я не рискую объединять все эти истории в единую картину, признаваясь одновременно и в том, что мне явно не хватило бы познаний, попытайся я сделать это. Моя интерпретация 68-го распространяется только на благополучные страны, в которых объектами радикальных протестов стали демократически избранные правительства. Даже те из европейских и североамериканских активистов, которые провели время за пределами Запада — и, возможно, они в первую очередь, — признавали, что в их родных странах 68-й имел свои особенности. Луиза Пассерини, посетившая в конце 1960-х годов Кению, Мозамбик, Замбию и Египет, позже признавала: «Пока я разъезжала по "третьему миру", 1968-й разворачивался в странах "первого мира"»6. Конфликты в Азии, Латинской Америке и Восточной Европе попадают в поле моего зрения только в той степени — иногда, кстати, весьма значительной, — в какой происходящее там действительно или предположительно влияло на события в Западной Европе или Северной Америке.

Я посвятил отдельные главы Соединенным Штатам, Франции, Германии и Великобритании. Америка важна отчасти потому, что она была самой могущественной среди западных демократий. Протестующие в других местах нередко наблюдали за ней с большим вниманием — не только из-за того, что относились к ее правительству с ненавистью, но и потому, что пытались подражать американской «контркультуре». Америка иллюстрирует одну из частных версий 68-го — ту, для которой характерны небывалый подъем массовых движений в 1960-е и столь же глубокий их упадок в 1970-е, включавший, помимо прочего, разрыв между студенческим движением и рабочим классом. Безусловно важна Франция, поскольку именно на нее в 1968 году смотрел весь мир. Кроме того, она представляла интересную антитезу Америке благодаря альянсу, который сложился здесь между рабочими и студентами. Важность Германии обусловлена тем, что ее версия 68-го довольно часто — хотя лично я считаю такой подход ошибочным, — рассматривается как порождение нацистского прошлого 1930-х и/или предчувствие террористического будущего 1970-х. Наконец, Великобритания представляет другую разновидность 68-го — ту, что обрела кульминацию в 1970-е годы и в которой рабочие сыграли выдающуюся роль.

Эта книга главным образом обобщает исследования, предпринятые другими людьми. Несмотря на то что мне пришлось немного позаниматься архивной работой в Великобритании и во Франции, в основном я опирался на вторичные источники и те немногие первичные, которые уже опубликованы. В случае 68-го различие между двумя этими типами источников остается непривычно размытым, потому что многие из специалистов сами были «включенными наблюдателями» описываемых ими событий. Не все авторы, свидетельства которых я использовал, согласятся с моей интерпретацией их трудов. Участники «долгого 68-го» нередко возмущаются, когда кто-то другой рассказывает «их историю». Я понимаю, что изыскания в области современной истории часто кажутся странными для тех, кто сам проживал описываемые историками события. Тем не менее не вижу причины, по которой непосредственные участники 68-го должны претендовать на особое право — право избежать холодного скальпеля исторического анализа. Кроме того, в этой книге предпринимается попытка интегрировать 68-й в широкий контекст политической истории большого временнóго периода. В ней утверждается, что один из способов понять 68-й предполагает изучение также и тех, кто противостоял протестам или пытался так или иначе ими управлять — в правительствах, профсоюзах и традиционных политических партиях.

Глава 1

Слова и «вещь»: определение 68-го

«Красота — на улице» — плакат 68-го

Консерватор Энох Пауэлл был ключевой фигурой британского 68-го. В апреле того года он обрушился на «цветных» иммигрантов в публичном выступлении, которое назвали «речью о реках крови», и с тех пор его появление в университетах неизменно вызывало возмущение со стороны студентов. Однако позиция Пауэлла была отнюдь не однозначной. Его антиамериканизм был поистине неистовым, а отношение к вьетнамской войне скорее напоминало взгляды его заклятых врагов. Поклонники часто писали письма Пауэллу, но он не всегда соглашался с их идеями. Один из его корреспондентов, например, был уверен, что массовое появление китайских ресторанов в английских деревнях — это прикрытие для проникновения маоизма, но политик не разделял такое мнение^1. А когда Пауэллу написала обеспокоенная мать, обнаружившая у дочери журнал Honey со статьей о девушке, которая познакомилась с сексом, наркотиками и левыми идеями в коммуне Wild Blue Yonder, он осторожно предположил, что статья могла быть ироничной^2. Некоторые послания политик складывал в коробки, маркированные ярлычками «Безумцы», но зато письма, связанные с контркультурой, студенческим радикализмом и властью профсоюзов, помещал в отдельную папку, названную просто — «Вещь».

Многие разделяли ощущение Пауэлла: таким людям казалось, что они способны распознавать определенный тип радикальных идей, но не умеют выразить это понимание в словах. У сторонников 68-го и их противников было любопытное сходство: они определяли себя через тех, кому противостояли (или через тех, кто противостоит им), а не через то, что ими отстаивалось. Стюарту Холлу, скорее всего, нашлось бы место в пауэлловской папке «Вещь». Это был чернокожий теоретик культуры, который в 1968 году участвовал в студенческом захвате Бирмингемского университета; французские консерваторы посчитали бы, что такой человек отмечен «мышлением 68-го» (la pensée 68). В 1979 году Холл определил тэтчеризм как оппозицию «радикальным движениям и политическим всплескам 1960-х, для которых "1968" является удобным, но не вполне адекватным обозначением»3. В апреле 1965 года, под занавес демонстрации против вьетнамской войны, Пол Поттер, лидер организации «Студенты за демократическое общество», произнес речь. Он призвал собравшихся «назвать эту систему по имени» — определиться, против кого они сражаются. Некоторые предположили, что имеется в виду капитализм, но сам Поттер не использовал это слово. Подобно Пауэллу и Холлу, он, по-видимому, полагал, что собственные ценности лучше определять через их противоположность. Позже он скажет: «Слово, которое мы ищем… должно именовать не только "систему", но и нас самих»4.

Слова — в памфлетах, речах, лозунгах, граффити — в 68-м были очень важны. Французский историк писал: «Революция? Май 68-го был лишь одним из слов, и оно стало первейшим потому, что обществу, по выражению [богослова XVII века] Боссюэ, надоело все время подчиняться»5. В 68-м некоторые считали, что уход от формальности в самовыражении уже есть политический акт. Когда Мишель Рокар, родившийся в 1930 году, в 1968-м пытался убедить Пьера Мендес-Франса, родившегося в 1907 году, выступить на митинге, он предлагал перевести речь последнего на «диалект мая 68-го»6. Журналисты альтернативной прессы в Великобритании и США широко использовали в своей работе язык улиц: такие словечки, как «легавый», «менты», «загребли», были для них типичными. В континентальной Европе использование английских (или американских) выражений становилось признаком радикалов. Француз Режи Дебрэ, относившийся к своему поколению soixante-huitards с едким презрением, заявлял, что старый коммунистический журнал Cahiers du Communisme издается на французском, но тем, кто хочет читать газету Libération, основанную после 1968 года, «нужно знать американский»7. Немецкие левые радикалы разговаривали на смеси «берлинского диалекта, американского сленга и жаргона общественных наук»8. В то же время политические теории иногда обсуждались и на таком языке, который казался намеренно запутанным. Журналист одной подпольной газеты жаловался, что маоистская Прогрессивная рабочая партия (Progressive Labour Party) «живет словно в Средиземье Толкина, где марксистско-ленинские хоббиты и орки пользуются руническим языком, понятным только им самим»9.

В 68-м даже самые простые слова становились политически окрашенными. Слово «студент» звучало отовсюду, даже несмотря на то, что в организациях, использовавших его в названии — таких, как «Студенты за демократическое общество» в США или Социалистический союз немецких студентов (Sozialistischer Deutscher Studentenbund) в Германии, — было много тех, кто уже давно покинул университетскую скамью. В Великобритании это слово подразумевало передовую современность и резко контрастировало со словом «учащийся» (undergraduate). Ричард Кроссман, лейбористский министр труда, бывший профессор Оксфорда и ярый противник молодежных движений, в марте 1968 года писал, что проблема «старых университетов» в том, что в них «все сделались студентами, а учащихся не осталось вовсе»10.

Слова, которые задавали смысл 68-го — «мультиверситет», «контркультура» — зачастую были придуманы в 1960-х. Некоторым левым активистам казалось, что они впервые дают имена определенным «вещам». Английская феминистка Шейла Роуботам вспоминала о своем американском друге: «Генри придумал термин для обозначения беспокоивших нас проблем: он назвал их "мужским шовинизмом"»11. Слово «гей» уже давно использовалось мужчинами-гомосексуалами, но в начале 1970-х оно приобрело новые политические коннотации. Исследовательница, которая в 1990-е проводила интервью с ветеранами созданного в 1971 году британского Фронта освобождения геев (Gay Liberation Front), отмечала, что эти люди выросли во времена, когда слово «гомофил» (homophile) было наиболее безопасным термином для обозначения своей сексуальной ориентации. Респонденты вздрагивали, когда она употребляла слово «квир» (queer), привычное для активистов ее поколения^12.

В 1961 году Микаэль Шуманн, член левой немецкой студенческой ассоциации, заявил: «Мы часть движения, которое возникло в Англии под именем "New Left", а во Франции называется "Nouvelle Gauche"»13. То же понятие «новые левые» использовалось и в США: в 1966 году вестник организации «Студенты за демократическое общество» получил название New Left Notes — «Новые левые тетради». Показательно, что один из студенческих лидеров считал, что «новые» и «старые» американские левые различаются по языку: «Старые левые назвали бы это противоречием, но указанный парадокс был, скорее, интеллектуальным новшеством, а не объективным конфликтом»14. Социолог Чарльз Райт Миллс, который вдохновлялся студенческим движением в США, изложил свои взгляды в «письме "новым левым"», на деле отправленном в английский журнал New Left Review. Однако повсеместное употребление термина «новые левые» отчасти было связано и с тем, что он охватывал множество самых разных явлений. Отчет ЦРУ резюмировал это следующим образом:

«Те, кого условно называют "новыми левыми", на самом деле имеют мало общего друг с другом. Их объединяет лишь то, что они многим обязаны таким авторам, как американский социолог Чарльз Райт Миллс, философ-гегельянец Герберт Маркузе и ныне покойный чернокожий психиатр Франц Фанон. <…> Сам по себе термин "новые левые" не несет особого смысла — его можно использовать для обособления современных молодых радикалов от группировок коммунистов-социалистов межвоенного периода. Этим термином обозначают совокупность разрозненных и аморфных местных групп с неопределенным или постоянно меняющимся руководством и эклектичными программами <…> [За ним стоит] смесь анархизма, утопического социализма и глубокой вовлеченности в жизнь общества»15.

Понятие «68-й» не очень-то часто использовали в самом 1968-м. Те, кто тогда надеялся на революционные изменения, воспринимали современность как прелюдию к чему-то более драматичному. Некоторые французские революционеры летом 1968 года даже перестали платить налоги: пока судебные приставы не начали описывать их мебель, они верили, что буржуазный строй вот-вот падет. Возможно, Франция начала говорить о «68-м» раньше других из-за того, что сразу после напряженной драмы мая 1968 года наступил период затишья. Пьер Граппин, декан университета в Нантере, в конце того года бежал от студенческих волнений в США. Вернувшись, он обнаружил «мир, в котором май 68-го превратился в миф, направляющий людей»16. Революционеры повсеместно смотрели в будущее. Где-то в 1970-м или 1971-м группа итальянских активистов, предположительно после принятия наркотиков, устроила спиритический сеанс, в ходе которого они вызвали дух Франца Фанона и поинтересовались, когда же произойдет революция. Обозначенный призраком 1984 год разочаровал активистов — они не хотели ждать так долго^17. Выражения вроде «человек 68-го» или «soixante-huitard» предполагали прошедшее время — нечто, что уже завершилось.

В 68-м некоторые вели себя так, будто необходимость давать определения уже оказывалась актом принуждения. Американское пособие для тех, кто хотел основать коммуну, рекомендовало: «Вероятно, вам лучше никак не называть себя… поскольку тогда на вас будут выходить только проверенные люди»18. В 1968 году во время суда над франкфуртскими демонстрантами адвокат назвал их самопровозглашенной «внепарламентской оппозицией». Реагируя на эти слова, франко-германский студенческий лидер Даниэль Кон-Бендит, вскочив с места, заявил, что только «студенческий парламент» имеет право решать, кто принадлежит к внепарламентской оппозиции, а кто нет^19.

На деле «люди 68-го» и Кон-Бендит, в частности, все-таки позволяли классифицировать себя. Их заявления широко циркулировали в кругу друзей. Кон-Бендит опубликовал книгу «Мы так сильно любили революцию»20, а американское издание автобиографии Тома Хайдена вышло под названием «Воссоединение». Впрочем, нам не стоит полагаться на воспоминания известных деятелей 68-го, ибо их уверенные и красноречивые свидетельства не всегда надежны. В конце 2016 года Кон-Бендит дал интервью для радио, где упоминал о своей встрече с Сартром, состоявшейся в 1968 году. По словам революционера, философ тогда выглядел напуганным. Разумеется, сам Сартр описывал эту встречу иначе^21. Кон-Бендит также утверждал, что в 1968 году студенты-«гошисты» изгнали из Нантера лидера коммунистов Роже Гароди, хотя на самом деле это был Пьер Жукен.

Ключевые фигуры 68-го нередко уже тогда осознавали себя субъектами исторического процесса. Они понимали, что впоследствии их поступки и мысли будут изучать историки. Итальянская повстанческая группировка «Передний край» (Prima Linea) самораспустилась в 1983 году отчасти ради того, чтобы дать своим членам возможность «полностью реконструировать историю организации, ее возникновение и развитие, цели и деятельность, не позволив другим запечатлеть пройденный путь»22. Прежде чем уйти в подполье и создать группировку «Синоптики» (Weathermen), участники организации «Студенты за демократическое общество» в феврале 1970 года совершили в Чикаго одну из своих последних акций: они связались с членом Исторического общества штата Висконсин, который вскоре приехал на фургоне, чтобы забрать архивы организации^23. В Париже две группы историков, которые симпатизировали студенческим движениям, собирали документы, относящиеся к протестам мая 1968 года^24.

Профессия историка была тесно связана с 68-м, и сама эта связь сейчас стала объектом исследования^25. Многие историки — дети послевоенного беби-бума и подъема университетов — в 68-м были на пороге своей академической карьеры. Иногда они считали, как выразился Джефф Эли, что политические обязательства «сподвигли их стать историками»: «Возникновение социальной истории стало возможным благодаря новому политическому контексту, заданному 1968 годом»26. Француз Марк Эргон решил бросить исследования Средиземноморья в наполеоновскую эпоху, предпочитая не писать историю, а творить ее как революционер и член Объединенной социалистической партии (Parti Socialiste Unifié). Впрочем, другие — Гарет Стидман Джонс и Шейла Роуботам в Великобритании или Али Гёц в Германии — считали политику и исторические исследования тесно взаимосвязанными. В файлах лондонской полиции, посвященных молодым американским радикалам, можно встретить немало имен будущих исследователей-историков: Роберт Бреннер позже стал профессором истории в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, а Линда Гордон начала преподавать ту же науку в Нью-Йоркском университете. Сьюзен Зейгер, которая публиковалась в лондонской подпольной прессе под псевдонимом Сьюзи Творожок (Susie Creamcheese), теперь занимается исследованиями по истории женщин^27.

Но есть один интересный момент. Больше всего «людей 68-го» восхищали историки старшего поколения — Эрик Хобсбаум, Эдвард Томпсон и Фернан Бродель, родившиеся в 1917-м, 1924-м и 1902 годах соответственно. С последним, впрочем, все было не так просто, ведь Бродель был консерватором и даже написал восторженное письмо Шарлю де Голлю^28, но в 1968 году его возмутило наступление на академические свободы^29. Хобсбаум и Томпсон больше сопереживали молодежному протесту, но все равно не чувствовали своего родства с ним. Политически и интеллектуально они принадлежали к традиции, придающей большое значение структуре, строгости и интеллектуальной отстраненности. Хобсбаума удивило то, что радикалы в Беркли и Париже придавали такое большое значение его работе «Простые бунтовщики» (Primitive Rebels), написанной в 1959 году. В этой книге он пытался объяснить «дополитические» формы неповиновения, но не предполагал, что кто-то решит использовать их в современном мире^30. Томпсон полушутя писал, что в будущем студентам-радикалам пошло бы на пользу перевоспитание «в какой-нибудь дисциплинированной организации вроде Корпуса подготовки офицеров запаса или Коммунистической партии Великобритании»31.

Возможно, пропасть между «людьми 68-го» и историками старшего поколения, которыми те восхищались, отчасти связана с тем, что первые придавали гигантское значение субъективному опыту, в особенности своему собственному. То же обстоятельство способно объяснить разрыв между «людьми 68-го» и историками младшего поколения, которые изучают эти события сейчас. Трое детей участников 68-го — Жюли Пажис и Виржини Линхарт из Франции, а также София Серенелли из Италии — отмечали, что современники их родителей зачастую соглашались на интервью только на собственных условиях. Презирая понятие имущества, они тем не менее настаивали на «праве собственности» на свои истории. Так, один из респондентов Пажис написал в опросном листе: «Вы думаете, что нас можно распихать по папкам и изучить при помощи статистики… Но лично я сделал единственно правильный выбор, позволяющий оставаться самим собой: надо всегда быть свободным и не зависящим ни от кого»32.

Устные истории, особенно значимые для изучения 68-го, усиливают ощущение того, что участники тех событий действительно имеют право на собственный нарратив. Они часто принадлежат к одному сообществу и являются авторами письменных мемуаров; например, ветеран организации «Студенты за демократическое общество» сухо отвечал историку, который опрашивал его в 1997 году, что он остался «одним из немногих активистов, кто не написал мемуары»33. Результатом стал обширный массив подтверждающих друг друга воспоминаний, подготовленный одними и теми же людьми. «Люди 68-го» питают особую слабость к автобиографиям. Некоторые из них политически взрослели в кругах, где индивидуальным историям приписывалось особое значение: именно там формировались самокритичные автобиографии французских коммунистов (autocritique) и молодых католиков, состоявших в церковных молодежных движениях (révision de vie). По замечанию Жюли Пажис, последующая популярность психоанализа в рядах бывших активистов лишь подтверждает то, что они всегда с трепетом относились к фиксации событий собственной жизни^34.

Историки, занимающиеся 1968-м, на редкость деликатны в суждениях. Возможно, дело в необыкновенной напористости и красноречивости изучаемой ими группы — или же они считают, что в данном случае поучающая олимпийская невозмутимость просто неуместна. Как бы то ни было, исследователи устной истории часто приводят отрывки из интервью, не вписывая их в более широкий контекст, что можно было бы сделать при помощи письменных источников или устных свидетельств других людей. Иногда даже упоминание самых банальных фактов воспринимается как насилие над субъективностью. Возьмем, например, работу Николя Даума, в которой он изучает «безымянных soixante-huitards» — своих товарищей по парижской дискуссионной группе 1968–1972 годов. Каждое подготовленное им интервью выделено в отдельную главу, которой, однако, не предшествуют привычная в таких случаях биографическая справка или описание героя. Такие детали, как дата рождения, профессия и семейное положение, если и упоминаются, то только в самих интервью. Лишь когда один из опрошенных использовал в беседе слова «наша семья», Даум отметил в примечании, что тот приходится ему дальним родственником^35.

Порой сами историки наглядно показывают, почему не стоит полностью полагаться на личные свидетельства о 68-м. Как-то раз некий профсоюзный активист, интервьюируемый более молодыми коллегами, предоставил им красочный отчет о том, что он пережил во Франции в мае 1968 года. Позже, однако, он связался со своими интервьюерами и смущенно объяснил им, что обнаружил свой старый ежедневник, согласно записям которого в мае 1968-го он находился в Италии. Респондент предположил, что в то время мог отменить поездку, но особой уверенности у него уже не было^36.

К моменту публикации в 1991 году своих мемуаров Анни Крижель уже начала осуждать 1968-й, отзываясь о студенческих волнениях с пренебрежением и насмешкой. При этом она отмечала, что требования активистов в Реймсском университете, где она преподавала в 1968 году, были умереннее и реалистичнее, чем у их единомышленников в Нантере, где она получила должность в 1969-м. Перед Нантером она побывала в Беркли, и это вообще был «дурной сон»: университет напугал ее не только «позитивной дискриминацией» и «женскими исследованиями» (women's studies), но также сворами собак, брошенных студентами в конце семестра и, по ее утверждениям, пожиравших друг друга^37. Сообщения Крижель решительно отличаются от воспоминаний коллег, включая ее родного брата^38. В качестве примера можно сослаться на Поля Вена и Мориса Агюлона, современников Крижель, преподававших в Университете Экс-ан-Прованса. По словам первого, в 68-м студенты протестовали против буржуазного образа жизни, а Шарль де Голль, которого считали «старомодным и смешным»39, их не сильно интересовал. Второй, напротив, утверждал, что у движения были конкретные и довольно умеренные требования: молодежь хотела добиться университетской реформы и отправить в отставку де Голля^40.

По-видимому, едва ли стоит безоговорочно ориентироваться на свидетельства только непосредственных участников революционных потрясений. Воинственный дух того времени сказался даже на тех, чье отношение к майским событиям было неоднозначным. История режиссера Луи Маля демонстрирует, насколько разными могли быть пути «людей 68-го». Он тоже был напрямую причастен к 1968-му, поскольку входил в жюри Каннского фестиваля, ушедшего в отставку в знак солидарности с протестующими студентами. После возвращения в Париж Маль оказался в центре уличных боев полиции с протестующими. Более того, еще в 1965 году он снял фильм «Вива, Мария!», который воодушевлял немецких левых: посмотревший эту картину студенческий лидер Руди Дучке утверждал, что революционеры делятся на тех, кто похож на героиню Бриджит Бардо, и тех, кто напоминает героиню Жанны Моро. В 1974 году Маль снял фильм «Лакомб Люсьен», который отражал умонастроение «людей 68-го» в своей интерпретации немецкой оккупации Франции, подрывая стереотипный образ Сопротивления. В 1968 году Маль уже был известным режиссером, хотя ему только исполнилось тридцать шесть. У него были сложные отношения с политикой, потому что его часто восхищали персонажи из лагеря крайне правых — например, Дриё ла Рошель. Наконец, в 1990 году он снял «Милу в мае»: фильм, который высмеивал события 1968 года, изображая их с точки зрения эксцентричной семьи провинциальных буржуа. В свою очередь, Мишель Пикколи, который играл в нем разочарованного мужчину средних лет, рассказывал, что в 1968 году он намеревался оставить актерскую карьеру, чтобы полностью посвятить себя революционной деятельности^41.

Наиболее заметно события 68-го повлияли на рабочий класс — по крайней мере, в Европе. В конце 1960-х рабочие во Франции, Италии и Великобритании устраивали забастовки и часто объединялись с другими активистами. Студенты-радикалы с энтузиазмом вовлекали рабочих в свои акции, но даже во время сравнительно коротких стачечных эпизодов рабочие редко воспринимали себя как политических активистов и «людей 68-го». Кроме того, они гораздо реже писали мемуары, чем активисты из среднего класса. Можно утверждать, что своей писательской активностью представители среднего класса затмили опыт рабочих. Характерный пример — жизнь французского интеллектуала-маоиста Робера Линара. Осенью 1968 года он ушел из Высшей нормальной школы и устроился работать на завод Citroёn. Линар хотел помочь рабочим организовать собственную революцию. Описывая свой опыт, он пытался избавиться от присущего автобиографиям самооправдания: «Буржуазия воображает, что она обладает монополией на личные истории… Но у нее всего-навсего есть монополия на публичное высказывание, и не более того»42. Тем не менее, хотел того Линар или нет, наибольшее внимание привлекла именно его личная жизнь, психические проблемы, развод и попытка суицида, а не сами интересовавшие его рабочие. Об этом рассказывали его старые друзья, дочь и сестра Даниэль, которая сама занималась исследованиями событий 1968 года^43.

О студентах 68-го рассказывают словами, зачастую их собственными, но рабочих помнят по фотографиям. Забастовки и захваты фабрик часто оказывались в центре внимания публики благодаря тому, что съемочные группы могли их запечатлеть. При этом зрители мало что могли узнать об отдельных людях на экране. В 1996 году Эрве Ле Ру, родившийся в 1958 году, снял фильм «Реприза», снабдив его подзаголовком — «Путешествие к сердцу рабочего класса». Он использовал материалы незаконченного фильма 1968 года, который рассказывал о возвращении сотрудников фабрики по производству батареек Wonder в Сент-Уэне к работе после забастовки. В одном из эпизодов фильма женщина плачет и говорит: «Я не вернусь, ноги моей больше не будет в этой тюрьме, это слишком отвратительно». Эти кадры попали во многие документальные фильмы, и Ле Ру решил найти эту женщину. Ему это не удалось. Он выяснил, что она вышла замуж, родила дочь и ушла с фабрики, но установить ее имя не получилось^44.

Неожиданным образом 68-й затронул даже обеспеченных людей — например, Уильяма Вальдегрейва. Он родился в 1946 году и был одним из студенческих лидеров 68-го — хотя и в рафинированном мире Оксфордского союза. Он гордился сходством с Бобом Диланом и постоянно смешивал личное и политическое, что было вполне в духе времени: например, он вспоминал, что узнал о смерти Роберта Кеннеди, находясь в постели с девушкой. В 1969–1970 годах он учился в Гарварде по обмену, и однажды полицейские жестоко избили его только за то, что он оказался слишком близко к демонстрации «Синоптиков»45. Вальдегрейв написал письмо в The Times, осуждая поведение полицейских; по его словам, такое происшествие шокировало бы жителей континентальной Великобритании, чего он не решился бы сказать о североирландцах, имевших дело со спецподразделением ольстерской полиции B-Specials^46.

Записи Вальдегрейва конца 1960-х создают впечатление, что он был студентом-радикалом. На самом деле он был амбициозным консервативным политиком. В 1968 году он, занимая пост президента Оксфордского союза, пригласил Квентина Хогга — тори, который терпеть не мог левое движение, — принять участие в дебатах под заголовком «Этому дому не стыдно за Британскую империю»47. В 1970-х Вальдегрейв был членом секретного комитета, который обсуждал пути возможного восстановления «власти правительства». Однажды он спросил у товарищей, насколько легко организовать в Великобритании демонстрации в поддержку существующего режима вроде тех, что устраивали голлисты в Париже в конце мая 1968 года^48. Кроме Вальдегрейва были и другие консерваторы, в некотором смысле сочувствующие 68-му. Джон Скарлетт, ставший впоследствии дипломатом и руководителем британского Объединенного разведывательного комитета, в 1968 году учился в Оксфорде. Как «консерватор, не согласный с американской позицией по поводу войны во Вьетнаме и вместе с тем не испытывающий особого сочувствия к Вьетконгу», он писал в The Times, критикуя «неоправданно жестокие» действия полиции в отношении антивоенных демонстраций, в которых сам участвовал^49.

Кто-то может возразить, что, рассматривая британских консерваторов в качестве «людей 68-го», мы расширяем это понятие до полной потери смысла. Однако важно помнить, что студенты Лондонской школы экономики, которая была эпицентром британского 1968-го, в том же году выбрали консерватора Питера Уотерстона президентом своего студенческого совета, причем его отношения с радикально настроенными студентами складывались гораздо лучше, чем у предшественника-лейбориста^50. В целом же в протестах 68-го иногда участвовали и правые. Немецкие студенты, которые поддерживали христианских демократов, устроили свой собственный 68-й, не проявляя какой-либо враждебности по отношению к протестам левых^51. В Италии некоторые праворадикалы совместно со студентами противостояли властям^52. Правые во Франции (все еще не изжившие горечь от утраты Алжира) заявляли, что все враги де Голля — их друзья. При этом юные голлисты из числа тех, кто всерьез относился к риторике социальных реформ, также сочувствовали протестам 68-го. В начале мая 1968 года член голлистского Прогрессивного фронта (Front du Progrès) повесил на стену фотографию Че Гевары с подписью: «Де Голль такой же бунтарь, как и я»53. Некоторые консервативные политики — к примеру, тот же Пауэлл в Великобритании или Джордж Уоллес в США, — враждебно относясь к самим протестным акциям, разделяли антисистемный настрой их организаторов.

У 68-го очень много аспектов. Его изучали под столь многочисленными углами зрения, что, работая только с одной гранью, можно с легкостью упустить остальные. Возьмем, например, недавний бум исследований, посвященных религиозным предпосылкам политического радикализма конца 1960-х. Благодаря ему мы узнали, что Том Корнелл, возглавлявший протесты против вьетнамской войны во второй половине 1960-х, так усердно добивался включения антивоенной декларации в итоговые документы Второго Ватиканского собора, что один из епископов назвал его «невидимым членом собора»54; что французский монах-доминиканец Поль Бланкар помогал Фиделю Кастро составлять речь для заключительной церемонии Культурного конгресса в Гаване в январе 1968 года^55; что протестантская церковь во французском Монтрё и вовсе превратилась в политический центр. Однако стоит помнить, что этот процесс был неоднородным^56. Те люди, которые по-прежнему считали себя религиозными, отличались от тех, кто порвал с религиозным воспитанием. Переосмыслившие свою религию — например, католические священники, вступавшие в браки, — отличались от политических радикалов, придерживавшихся прежних религиозных норм. В этом контексте уместно вспомнить монахиню из романа Дэвида Лоджа «Как далеко вы готовы зайти?» (How Far Can You Go?, 1980), которая, участвуя в антивоенных демонстрациях в Калифорнии, полагает, что кличка «мамочка», которую демонстранты присвоили полицейским, применима и к настоятельнице ее монастыря.

Тем не менее носители религиозного сознания составляли среди «людей 68-го» явное меньшинство. В основном активисты считали себя неверующими — так, заметную роль во Франции и Америке играли секуляризованные евреи, — а некоторые и вовсе выступали против религии. После того как волна протестов пошла на убыль, группа прогрессивных католиков попыталась учредить коммуну нового типа в деревне Кадне, но другие «люди 68-го», жившие по соседству, встретили их с раздражением^57. В любом случае, среди левых было немного религиозных людей, тем более что, реагируя на политический радикализм 1960-х, верующие начали симпатизировать правым^58. Даже интерес европейцев к восточному мистицизму не всегда говорил о приверженности контркультурным течениям: известно, что Кристмас Хамфрис, самый видный буддист Великобритании, председательствовал на суде над мятежными студентами в 1969 году^59.

Как же тогда определить 68-й? Несомненно, в нем было несколько составляющих: поколенческая — бунт молодых против старых; политическая — бунт против милитаризма, капитализма и господства США; культурная — бунт за утверждение рок-музыки и нового образа жизни. Иногда эти компоненты были взаимосвязанными, а иногда нет. 68-й зачастую подрывал существовавшие структуры или действовал в обход их. Спонтанное было важнее организованного. Массовые митинги и сидячие забастовки заменили формальные собрания. Несанкционированные стачки, захваты заводов и попытки учредить рабочие кооперативы бросали вызов как профсоюзам, так и работодателям. Иногда казалось, что 68-й подрывал сам себя. Движения начала 1970-х, которые боролись за эмансипацию женщин, освобождение геев и лесбиянок, а также организации, обратившиеся к вооруженным методам борьбы, были, как представляется, не только идейным продолжением 68-го, но и отрицанием некоторых его сторон.

Когда был 68-й?

Один музыковед предположил, что «68-й», подобно «барокко», — термин, относящийся, скорее, к стилю, чем к периоду. Между прочим, музыка барокко приобрела особую популярность как раз после 68-го: отчасти это было связано с тем, что стала выше цениться «подлинность», которая ассоциировалась с использованием настоящих музыкальных инструментов^60. Вопрос о хронологических рамках 68-го особенно важен для Франции, где основное место в коллективной памяти занимает единственный год (1968) и даже единственный месяц (май), когда происходили наиболее драматичные события. К сороковой годовщине парижских событий газета Le Monde напечатала карикатуру, на которой растерянный мужчина в книжном магазине задавал вопрос: «А про июнь 68-го у вас совсем ничего нет?» («Vous n'avez pas quelque chose sur juin 68?»). При этом именно французские историки наиболее разносторонне изучали 68-й, полагая, что корни этого феномена уходят глубоко в прошлое, а последствия будут еще долго напоминать о себе. Возможно, это было обусловлено их желанием избежать ограничений, к которым ведет изучение одного города в один месяц одного года. В 1980-е они ввели в оборот выражение «68-е годы», обычно используя его для обозначения периода с 1962-го, когда завершилась война в Алжире, и до 1981-го, когда начался первый президентский срок Франсуа Миттерана.

Любопытно, что термин «68-е годы», изначально придуманный для Франции, возможно, представляется еще более пригодным для изучения других стран. Имея в виду всю напряженность французской драмы, можно подумать, что в остальном мире в начале лета 1968 года было относительно спокойно. Но картина изменится, если мы раздвинем хронологические рамки. Некоторые считают, что эпоха европейских протестов началась в конце 1960-х и продолжалась по крайней мере до португальской революции 1974-го. В Германии студенческие протесты достигли пика раньше, в 1967 году, зато вооруженное политическое насилие вспыхнуло только в следующем десятилетии. Греция находилась под властью военной диктатуры с 1967 по 1974 год — в отношении этой страны историки говорят о «преддверии 68-го» (pre-1968), которое отчасти спровоцировало переворот, или о «затянувшемся 68-м», который способствовал падению режима^61. А итальянцы часто упоминают «горячую осень» 1969 года, когда повсеместные забастовки запустили новый цикл протестов.

Хронологические рамки важны, поскольку интерпретация 68-го отчасти зависит от того, где нам видится его завершение. Как написал один политолог, «итальянский 1968-й завершился с выборами 1976 года». Другие исследователи усмотрели последний аккорд долгого 68-го в «движении 1977 года», развернувшемся в городах северной Италии^62. Если же, остановив часы на отметке «1968», говорить о Германии, то придется констатировать, что здешнее студенческое движение к тому моменту распалось; притормозив на осени 1977 года, мы выясним, что террор явился главным результатом 68-го; если, наконец, продвинуться еще на десять или двадцать лет вперед, то обнаружится, что 68-й в итоге породил немецкую Партию зеленых и демократическую политику нового типа.

Где был 68-й?

В 1968 году протест захлестнул весь мир. Его проявления британские дипломаты описывали в том иронично-снисходительном тоне, какой обычно приберегался ими для описания несчастий других государств. Родрик Брейтвейт, довольно богемная фигура, по меркам британского министерства иностранных дел, сообщал из Рима, что он «вместе с друзьями из "Студенческого движения" (Movimento Studentesco) посетил захваченный студентами Римский университет, чтобы послушать выступление Джеймса Боггса, американского активиста из организации "Власть черным" (Black Power)». По словам дипломата, южный акцент Боггса был настолько неразборчивым, что публике «так и не удалось понять, до какой степени американскому гостю безразлично белое революционное движение»63. А когда Исландия была парализована всеобщей забастовкой, британский посол объяснил ее «низким уловом сельди»64. Как говорил один из делегатов Конференции стран Содружества, протесты в то время не затронули разве что Западную Австралию^65.

Многие считают, что 68-й преодолевал и, возможно, разрушал государственные границы. Полицейское начальство и консервативные политики полагали, что за беспорядками в их странах стоит «международный заговор». Энох Пауэлл был одним из немногих консерваторов, кто скептически относился к подобным идеям. Одному из своих поклонников Пауэлл писал, что организация «маленького локального заговора» всегда казалась ему сложным делом^66. Раймон Марселлин, министр внутренних дел Франции, написал книгу о связях между различными протестными движениями^67. А Бернский клуб, который в 1970-е координировал антитеррористические действия европейских правительств, был создан в 1968 году именно для борьбы с «молодежными протестами»68.

Конспирологи, как правило, связывали протесты с интригами левых организаций, которые предположительно поддерживались Советским Союзом и Китаем. Голлисты во Франции, довольные тем, что внешняя политика их страны не вполне вписывалась в дихотомию холодной войны, иногда выдвигали и более экстравагантные теории. Британские дипломаты периодически задавались вопросом, не подозревают ли голлисты их в поддержке протестов. Один из работников британского министерства иностранных дел передавал слова генерального секретаря голлистской партии:

«По его утверждению, Франция стала жертвой международного заговора. Он считает, что в этом замешаны несколько держав, причем нас, как представляется, тоже подозревают. Когда его просят назвать конкретные страны, он упоминает Израиль и США. Он уверен, что они хотят избавиться от де Голля»69. В мае 1968 года британский посол выезжал во французскую провинцию. Он сообщил, что за пределами Парижа многие верят, что студенты-агитаторы были подготовлены в Берне и Амстердаме. Лондон при этом, к радости дипломата, оставался вне подозрений^70.

В своих лозунгах студенты-радикалы представляли себя частью широкого международного движения «Париж, Берлин и Рим, вместе победим!». Некоторые радикалы чувствовали себя чужаками в родной стране. Боб Мозес, родившийся в Гарлеме и состоявший в Студенческом координационном комитете ненасильственных действий (Student Non-Violent Co-Ordinating Committee), отправился на Юг, чтобы помочь движению за гражданские права. Он писал: «Когда ты оказываешься в Миссисипи, остальная Америка кажется нереальной; а когда ты в остальной Америке, нереальным кажется уже Миссисипи». К концу 1960-х, особенно во времена вьетнамской войны, другие активисты активно выражали неприязнь к собственной стране. Джерри Рубин, член Международной молодежной партии (Youth International Party), нарочито искажая название своей страны, писал: «В Америке я сирота — ну и хер с ней» («I am an orphan of Amerika. Fuck Amerika»)71. Неправильное написание само по себе было политическим жестом. Чернокожие радикалы иногда писали название с тремя k — «Amerikkka». Вероятно, для потомков еврейских иммигрантов вроде Рубина немецкий вариант «Amerika» имел особое значение: он отсылал к трансатлантическим рейсам «Hamburg — Amerika», на которых их предки попадали в столь желанную для них страну. В Великобритании неприятие «английскости» (Englishness) тоже часто воспринималось как признак радикализма, хотя многие левые не могли при этом не заметить, что главными выразителями английских ценностей (и ярыми оппонентами 68-го) были еврейские интеллектуалы из Восточной Европы, например Исайя Берлин.

Протесты часто были интернациональными. В мае 1968 года студенты захватили здание Британского института в Париже. Британские власти так и не смогли определить, кто преобладает среди активистов — французы, англичане или вообще выходцы из других стран. Директор института потом с досадой отмечал, что ему выставили крупный счет за телефонные звонки в Мексику, сделанные во время захвата^72. Посольства тоже были мишенями протестующих, хотя иногда они становились и площадками для импровизированных международных контактов. Сержант морской пехоты, который охранял посольство США в Лондоне, побеседовав с двумя активистами британской «Власти черным», позже сообщал полиции: «Я наговорил им всякого бессмысленного дерьма, но старался быть более или менее вежливым»73.

По подсчетам ЦРУ, в 1967–1968 годах в США обучались 90 тысяч иностранных студентов; при этом 80 тысяч американских студентов в тот же период учились за рубежом. Иногда даже коротких поездок за границу — о которых вспоминали в самых ярких красках, — было достаточно, чтобы молодой человек почувствовал себя чужим в родной культуре. Гарет Стидман Джонс, позднее ставший активным пропонентом студенческой власти, после ухода из Школы Святого Павла провел десять месяцев в Париже:

«Я вернулся в Оксфорд в октябре 1961 года. Курил сигареты Gitanes и носил лучшее из того, что можно было найти в парижских магазинах. Пребывание во Франции укрепило меня, подобно многим моим друзьям той поры, в мысли о том, что Великобритания — старорежимная страна, которой управляют наследственные пэры, все еще цепляющиеся за ветхие атрибуты эдвардианского аристократизма»74.

Молодых французов в Великобритании было больше, чем их сверстников-англичан во Франции. В июле 1968 года 100 тысяч французов, в основном подростков, посещали языковые курсы в Великобритании^75. Они редко оказывались носителями радикальных идей — как полагают некоторые, буржуазные родители просто были рады увезти детей подальше от лицейских комитетов (comités d'action lycéens), отправив их в какой-нибудь спокойный прибрежный городок Великобритании — но такие путешествия все равно могли спровоцировать самые непредсказуемые размышления. Ги Хокенгхейм, позже основавший Гомосексуальный фронт революционного действия (Front Homosexuel d'Action Révolutionnaire), вспоминал, как в двенадцать лет изучал язык, проживая в рабочей семье в Шорхэм-бай-Си, где «было принято обедать в шесть», а «на завтрак подавалась красная фасоль на хлебном тосте»76.

Путешествовала не только молодежь. Герберт Маркузе, немецкий философ еврейского происхождения, который родился в 1898 году и переехал в США во время Второй мировой войны, в 1968 году возглавлял кафедру в Калифорнийском университете. Именно он вдохновил Анджелу Дэвис отправиться на учебу во Франкфурт. В мае 1968 года Маркузе ненадолго оказался в Париже — как раз в то время, когда лидер коммунистов Жорж Марше разоблачал его пагубное влияние на молодежь. В феврале 1969 года Ричард Никсон встречался с британским кабинетом министров, и когда Ричард Кроссман сделал очередную характерную для него апокалипсическую ремарку, президент заметил: «Почему бы нам не поменяться: вы нам Кроссмана, а мы вам Маркузе?»77.

Иногда национальная принадлежность ассоциировалась с политическими взглядами. Когда французских коммунистов называли «итальянцами», этим хотели подчеркнуть либо влияние, оказанное на них работами Антонио Грамши, либо их большую, чем у авторитарного партийного руководства, открытость к реформам. Европейских маоистов именовали «китайцами», хотя далеко не все из них безоговорочно восхищались Китаем времен Мао. Наконец, «американцами» или «калифорнийцами» часто называли тех, кого, в отличие от европейских современников, больше интересовало изменение образа жизни, а не политические теории. Колин Крауч упоминал об этом, рассказывая о своих однокурсниках из Лондонской школы экономики:

«Обращало на себя внимание расхождение между марксистами старой закалки, заинтересованными в дальнейшем развитии моделей прямого действия, и анархистами, либертарианцами, американцами, интересовавшимися созданием нового общества»78.

Интересно, что и контрреволюцию зачастую описывали в терминах межнациональных сравнений. Французский политолог Морис Дюверже называл законодательство, запрещающее определенные политические партии, «греческим»: он ассоциировал его с диктатурой греческих «черных полковников». А Гастон Деффер, социалист и мэр Марселя, делился своими опасениями по поводу установления «греческой диктатуры» во Франции^79.

Кое-кто из европейских левых принимал участие в партизанской войне в Латинской Америке. Мишель Фирк родилась во Франции в 1937 году. Ее, как и многих французских евреев того поколения, преследовали воспоминания о Второй мировой войне. Фирк присоединилась к партизанам в Гватемале и покончила с собой в 1969 году после того, как ее взяли в плен солдаты правительственных войск^80. Режи Дебрэ схватили в Боливии в 1967 году после встречи с Че Геварой, хотя повоевать вместе им не довелось. Суд над Дебрэ сплотил в причудливом международном альянсе немца Лотара Менне, англичанина Робина Блэкберна, ирландского аристократа Перри Андерсона и Тарика Али — единственного обладателя пакистанского паспорта, которого когда-либо видели боливийские власти. Все эти люди пытались добиться освобождения Дебрэ из-под стражи.

И Режи Дебрэ, и Че Гевара бывали на революционной Кубе, которая в 68-м стала центром притяжения для радикалов. Важным преимуществом этой коммунистической страны было то, что она не ассоциировалась с советской ортодоксией, по крайней мере, на первый взгляд. В 1966 году, принимая конференцию Организации солидарности народов Азии, Африки и Латинской Америки, Куба заявила о стремлении объединить прогрессивные движения планеты. Пример Алжира, однако, показывает, что взаимоотношения между радикалами западных стран и «третьим миром» складывались не просто. События 1968 года во Франции были напрямую связаны с алжирской войной 1954–1962 годов, хотя восставшие студенты, в отличие от рабочих или голлистских министров, вряд ли помнили о ее сражениях. После обретения Алжиром независимости итальянский режиссер Джилло Понтекорво при поддержке алжирского правительства снял фильм «Битва за Алжир», вышедший в прокат в 1966 году. Это был международный проект, в котором участвовали не только алжирские и французские актеры, но и пестрая публика со стороны. Например, одного из легионеров сыграл бродячий английский джазовый музыкант, случайно подвернувшийся съемочной группе. Фильм долгие годы был запрещен во Франции, но это не помешало ему оказать сильное влияние на британских и американских радикалов.

Многие активисты — так называемые «красноногие» (pieds-rouges) — поехали в Алжир после того, как он получил независимость в 1962 году. Именно в алжирском молодежном лагере Тьенно Грумбах впервые встретил некоторых из тех маоистов и троцкистов, с которыми он взаимодействовал во Франции в 1968 году. Позже Алжир стал убежищем для беглецов из США — таких, как Элдридж Кливер, активист «Черных пантер», или Тимоти Лири, пропагандист ЛСД, сбежавший из калифорнийской тюрьмы с помощью «Синоптиков». Однако к тому времени многие европейские левые были разочарованы авторитарными чертами нового государства. Переворот, осуществленный Хуари Бумедьеном в 1965 году, заставил многих «красноногих» покинуть Алжир^81.

Учитывая все вышесказанное, 68-й, по крайней мере в его западноевропейской и североамериканской версии, не обязательно трактовать как часть «транснациональной» или «глобальной» истории. Контакты между разными странами — особенно между демократическими государствами Запада и остальным миром — были, скорее, кажущимися, а не реальными. Более того, в 1968 году они пошли на убыль. «Тропа хиппи», простиравшаяся через всю Азию, вела обкуренных западных подростков по единственному и вполне четкому маршруту: от популярного среди битников стамбульского ресторана Pudding Shop до пляжей Гоа. Китайская «культурная революция», казавшаяся некоторым на Западе столь привлекательной, усложнила поездки в страну. Но даже если кому-то и удавалось попасть в Китай, понять, что там происходит, было очень сложно.

В своих поездках по миру левые активисты почти не взаимодействовали с местным населением, не слишком отличаясь от обычных туристов. Тарик Али, который в свободное от революционной деятельности время писал путевые очерки для модного лондонского журнала, любил использовать выражения типа «Прага — город на все времена года». Между тем как раз Прага ярко демонстрировала ограниченность международных обменов в 68-м. Да, Пражская весна совпала с пиком протестных настроений на Западе, а многие западные студенты сочувствовали своим пражским сверстникам. Однако внешнее сходство между происходящим там и здесь следует считать обманчивым. Делая остановку в Праге по пути в Северный Вьетнам, Том Хайден завязал короткий роман с чешской девушкой. Общая атмосфера Чехословакии напомнила ему Беркли, но политическая «начинка» была совсем иной. В частности, Хайден обнаружил, что его возлюбленная, как и многие чешские интеллектуалы, считала, что правящий режим генерирует только ложь. Следовательно, заключала она, американское вторжение в коммунистический Вьетнам может оказаться не таким уж и плохим делом^82.

Чех Ян Каван был одним из тех студенческих лидеров, кто вместе с Тариком Али, Даниэлем Кон-Бендитом и Карлом-Дитрихом Вольфом участвовал в телевизионной программе BBC, посвященной волнениям 1968 года. При этом та относительная легкость, с которой он смог обратиться к западной аудитории и покинуть страну после вторжения советских танков, объяснялась исключительно тем, что юноша родился в Лондоне, а его мать была англичанкой. Один из биографов Вацлава Гавела, самого известного чешского «человека 68-го», описывал, как тот 13 мая 1968 года оказался в Париже по пути в Нью-Йорк. У него была назначена встреча с эмигрантом Павелом Тигридом в парижском аэропорту. У Гавела не было французской визы, но в тот день персонал аэропорта и сотрудники таможни присоединились к всеобщей забастовке, так что он без проблем проник в страну:

«Барьеры между Востоком и Западом рухнули… Границы потеряли значение. Паспорта устарели. Слежка была всего лишь пустым словом. Никто не задавал вопросов. Стерлись различия между гражданином страны и иностранцем, своим и чужим. Все были равны»83.

История замечательная, но, увы, все было не так. К 13 мая Гавел уже три недели как находился в Нью-Йорке^84.

Риторика глобальных связей порой прикрывала местническую наивность некоторых решений и поступков. Австралиец Ричард Невилл добирался до своей сестры Джилл, живущей в Лондоне, автостопом. Проехав полпланеты, он тем не менее весьма слабо ориентировался в политике. По его воспоминаниям, на демонстрации 1969 года против вьетнамской войны они с девушкой «были так озадачены обилием левацких групп, что присоединились к колонне австралийских экспатов, шедших под национальным флагом». Невилл, по-прежнему сентиментально относившийся к родине, очень огорчился, когда Жермен Грир схватила и подожгла этот флаг^85.

Действительно, в 68-м национальные особенности нередко напоминали о себе. Некоторые радикалы активно продвигали свою национальную культуру: так было, например, во Франции, где активисты были буквально одержимы французской революционной традицией. Аналогичным образом и американские левые настаивали на преемственности своего движения с местными формами радикализма, воспринимая это как альтернативу интернациональному марксизму. Даже те жесты, которые внешне выглядели как бунт против нации, иногда облекались в отчетливо национальные формы. Французские демонстранты, скандировавшие «Все мы — немецкие евреи» («Nous sommes tous les juifs allemands»), имели в виду период оккупации Франции; они враждебно относились к течениям, связанным с коллаборационизмом и с энтузиазмом воспринимали все то, что ассоциировалось с Сопротивлением. Точно так же и у немецких радикалов были специфически немецкие причины отвергать часть своего прошлого.

«Люди 68-го» проявляли повышенный интерес к судьбам сообществ, которые были меньше, чем национальное государство. Регионализм играл важную роль в западной Франции, особенно в Бретани. В Северной Ирландии столкнулись друг с другом католики, стремившиеся порвать с Соединенным Королевством, и протестанты, которые хотели отстоять свой особый статус в стране. Фронт освобождения Квебека (Front de Libération du Québec) выступал против господства англоговорящих элит в Канаде, хотя не все члены этой организации были франкофонами или вообще канадцами. Фронт морально, а периодически и материально, поддерживал американских и французских радикалов, пока его лидерам не пришлось бежать на Кубу. Интересно, что Фронт расходился с Шарлем де Голлем в понимании антиимпериализма — несмотря на то, что французский президент в 1967 году восславил «свободный Квебек», а 1968 год начал с выражения добрых пожеланий французскому населению Канады. В Бельгии Лувенский университет оказался в центре борьбы студентов, отстаивающих равный статус фламандского языка.

Даже идеи, имевшие на первый взгляд универсальную значимость, могли менять смысл, пересекая границы. «Персонализм» католического философа Эммануэля Мунье, вероятно, в глазах американских молодых людей выглядел более радикально, чем в восприятии их французских сверстников — во Франции католическая церковь традиционно ассоциировалась с правыми силами. Сходным образом и членство в коммунистической партии имело разное значение для европейцев — особенно тех, кто помнил сталинизм, — и американцев. Француз Эдгар Морен, разочаровавшийся в коммунизме, в 1959 году написал работу «Самокритика». Он восхищался чернокожей американской активисткой Анджелой Дэвис, но ее решение вступить в Коммунистическую партию США вызвало у него «знакомое и мучительное ощущение лицемерия»86.

Жан-Поля Сартра и Альбера Камю очень по-разному воспринимали на противоположных берегах Атлантики. В 1960-е, после того как структурализм вытеснил экзистенциализм из интеллектуальной моды, многим казалось, что Сартр перестал быть значимой фигурой. Однако философу удалось вернуть себе былую известность во время студенческих бунтов 1968 года. Его призывы к политической ангажированности звучали тогда очень своевременно. Важным преимуществом Сартра было и то, что он физически присутствовал в Латинском квартале. Что же касается Камю, погибшего в автокатастрофе в 1960 году, то его идеи не сыграли особой роли в волнениях 68-го во Франции. Кроме того, репутация Камю среди французских левых уже давно была подорвана его нежеланием осудить действия правительства Франции в ходе алжирской войны и ядовитыми нападками на его философские идеи со стороны Франсиса Жансона, протеже Сартра, в журнале Les Temps Modernes.

В США все было наоборот. Сартр почти не привлекал тех, кто не интересовался континентальной философией. Камю же, напротив, нравился англосаксонской молодежи. Он, в отличие от Сартра, был хорош собой, а ранняя смерть гарантировала ему вечную молодость — как Джеймсу Дину и Джону Кеннеди. Тексты Камю были яснее, а их мораль — очевиднее. Джон Герасси, сын одного из друзей Сартра, переехавший в США, в аспирантуре Колумбийского университета начал изучать противостояние Камю и Сартра, но вскоре оставил эту затею. Впоследствии он объяснял Сартру: «Я бы никогда не получил докторскую степень в США, критикуя Камю»87. Молодые американцы были склонны усматривать в экзистенциализме Камю религиозные коннотации. Если в Великобритании повесть «Посторонний» (L'Étranger) вышла под названием «Чужак» (The Outsider), то в США ей дали название «Пришелец» (The Stranger), что намекало на библейские мотивы. В 1968 году в Америке было продано 300 тысяч экземпляров этой книги^88.

В конце 1960-х в США оживился и интерес к Сартру. В основном это было вызвано тем, что активисты организации «Власть черным» читали его предисловие к работе Франца Фанона «Проклятьем заклейменные». Эта книга, в свою очередь, сама была плодом сложного транснационального обмена. Фанон родился на Мартинике, образование получил во Франции, а книгу написал во время обучения алжирских активистов в Тунисе. На его представления о расе отчасти повлияли работы Честера Хаймса — афроамериканца, который жил в Париже и писал крутые детективы о жизни в Нью-Йорке.

Как уже отмечалось во введении, в этой книге рассказывается о западных демократических государствах и о «долгом 68-м», который тянется с начала 1960-х до неопределенной точки в 1970-х. Впрочем, у этой работы нет даже нечетких рамок. Изучая 68-й, нельзя игнорировать события конца 1990-х, когда некоторые бывшие активисты — Йошка Фишер, Билл Клинтон, Джек Стро — взошли на вершины власти. Если говорить о географии, то очень трудно отделить Западную Европу и Америку от остального мира. Даже Китай оказывал влияние на западный 68-й. У маоистов на Западе могло быть довольно абстрактное представление о «культурной революции», но британские чиновники напрямую сталкивались с ее последствиями в Гонконге и прилегающих к нему Новых территориях^89.

Последнее и, возможно, самое важное — я считаю, что 68-й невозможно изучать в отрыве от того, что называется «общей политической историей» (mainstream political history). Некоторые «люди 68-го» игнорировали конвенциональную политику, зачастую сводя ее к поверхностным абстракциям вроде «фашизма», «империализма», «власти». По словам Колина Крауча, позиция его однокурсников, считавших, что захват британского университета есть законный акт несогласия с американской внешней политикой, объяснялась простым обстоятельством: «Для крайне левых не существовало отдельных "властей", была лишь одна нерасчлененная и монолитная "власть"»90.

Но, как бы того ни хотелось противоборствующим сторонам, четкого разделения никогда не существовало. Радикализм конца 1960-х зачастую оказывался результатом реформаторских настроений начала десятилетия. Позднее, в 1970-е, он иногда снова возвращался в более спокойное русло — как в политических, так и в трудовых отношениях. Причем я отнюдь не считаю, что «люди 68-го» кому-то продались или стали жертвами манипуляций со стороны системы. По-моему, долгосрочное значение 68-го обусловлено именно тем, что он теснейшим образом взаимодействовал с «большой» политикой.

Глава 2

Поколение 68-го

Мы — представители поколения, выросшего в относительном комфорте, ныне обосновавшегося в университетах и с тревогой взирающего на мир, который достанется нам в наследство.

Порт-Гуронская декларация организации «Студенты за демократическое общество», 1962 год

Поколение. Я навсегда поклялся больше не произносить это слово… Не хочу быть частью того сгустка разочарования и кумовства, который начал ощущать собственную самобытность только в массовом предательстве, принесенном зрелостью.

Ги Хокенгхейм, активист 68-го, критикуя своих современников в 1986 году1

Это они [матери] виноваты в том, что их дети выросли такими ужасными.

Нэнси Митфорд во время студенческих беспорядков в Париже, 12 мая 1968 года2

Члены организации «Студенты за демократическое общество», Индиана, сентябрь 1964 года

Термин «поколение» часто использовали на протяжении «долгого 68-го». Джек Вайнберг, участвуя в студенческой демонстрации в Беркли в 1964 году, скандировал: «Не доверяй никому старше тридцати». Тот факт, что политическое возмущение зачастую вспыхивает именно в те моменты, когда двадцатилетние начинают составлять заметную часть населения, а фоном этого недовольства служит распространение образования и «молодежной культуры», представляется крайне важным. Но все же его подлинное значение гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. На уникальную поколенческую идентичность начинали претендовать уже те, кто родился во время Второй мировой войны или даже до ее начала. Том Хайден, который составил Порт-Гуронскую декларацию (см. главу 4), родился в 1939 году, а Джек Вайнберг — в 1940-м. Кстати, последний из них в 1964 году в Беркли на самом деле критиковал «старых левых», а не старшее поколение как таковое.

В 1960-е нередко бывало так, что «поколенческая пропасть» в политике разделяла близких по возрасту людей. Майкл Харрингтон, американский социалист и общественный обозреватель, участвуя в конференции, на которой была принята Порт-Гуронская декларация, поссорился там с младшими товарищами, в частности, с Хайденом. Позже он извинился за «истерику среднего возраста», добавив, что в критике в свой адрес усмотрел «эдиповы наскоки на фигуру отца». Между тем в момент этой ссоры Харрингтону было всего тридцать четыре года^3. По-видимому, для его ровесников, только вступивших в полосу средних лет, столкновение со студенческим радикализмом оказывалось болезненным напоминанием о собственном возрасте. В 1967 году, вскоре после своего звездного появления на лондонской конференции «Диалектика освобождения», британский психиатр Рональд Дэвид Лэйнг сокрушался на страницах своего дневника о приближающемся сорокалетии. По его словам, эта веха будет означать «превращение Икара в Дедала, Эдипа в Лая, enfant terrible в ветхого старца»4.

Довольно большое число радикалов конца 1960-х вообще не отличалось молодостью. Мария Джолас возглавляла живущих в Париже американцев, не согласных с войной во Вьетнаме. Она перевела на английский документы о парижских протестах 1968-го, которые собрал ее друг Пьер Видаль-Наке, родившийся в 1930 году^5. Интересно, что сама Джолас появилась на свет в богатой семье из Кентукки в 1893 году. Начиная с 1920-х она в основном проживала во Франции и одно время даже занимала дом в Коломбе-ле-Дёз-Эглиз, который потом стал известной загородной резиденцией де Голля^6. Леди Доротея Хэд, отцом которой был граф Шефтсбери, а мужем — политик-тори, родилась в 1907 году. Во время вьетнамской войны она решительно поддерживала левых и однажды даже специально появилась на заседании Оксфордского союза, чтобы помешать мужу и сыну выступить там против подготавливаемой антиамериканской резолюции. Если кто-то определял себя в качестве «студенческого лидера», это вовсе не означало, что такой человек имеет отношение к университету; кроме того, в рядах подобных деятелей наблюдался значительный возрастной разнобой. Помимо Тома Хайдена, «Студентов за демократическое общество» возглавляли Тодд Гитлин, Карл Оглсби и Бернардин Дорн, родившиеся в 1943-м, 1935-м и 1942-м. А те из лидеров этой организации, кто — как, например, Майк Шпигель или Марк Родд, — родился после Второй мировой войны, даже в конце 1960-х составляли явное меньшинство.

С другой стороны, среди «людей 68-го» имелось много тех, кто был еще слишком молод для университета. Высокая концентрация в Париже элитных лицеев, тесно связанных не только между собой, но и с университетами, оборачивалась тем, что школьники, родившиеся в начале 1950-х — как, например, Николя Баби из Альянса революционных марксистов (Alliance Marxiste Révolutionnaire) — тоже втягивались в студенческое восстание, начав с 1967 года формировать комитеты лицеистов. В Соединенных Штатах старшеклассники иногда были не менее радикальными, чем сами студенты, особенно после 1968 года. Так, в 1970-м Гаел Грэхэм в знак протеста против вторжения США в Камбоджу разорвала американский флаг, причем сжечь его она не могла только потому, что ей было двенадцать лет, а родители не разрешали пользоваться спичками. Согласно данным американского Конгресса, в 1968 году в 18 % средних школ США происходили беспорядки, а в следующем году этот показатель вырос до 40 %7. В Италии в конце 1960-х и начале 1970-х в школах было зафиксировано 270 протестных акций, а в университетах — лишь 143. В школы протестная волна пришла позже, чем в высшие учебные заведения, пик беспорядков в которых пришелся на 1967–1969 годы. Но в более поздний период, как представляется, ряды террористических группировок активнее пополняли люди, вставшие на радикальные позиции уже в школе, а не в университете^8.

В 1968 году некоторые активисты выдвигали теорию, согласно которой молодежь (в первую очередь студенты) должна стать «авангардом», обеспечивающим революционное руководство рабочим классом, не умеющим делать это самостоятельно. Другие же, опираясь на многочисленность и относительную обездоленность студенчества, говорили о том, что студентов и самих можно рассматривать в качестве особого класса. Впрочем, большинство по-прежнему воспринимало молодость с возрастных, а не социально-классовых позиций. Ознакомившись в 1966 году с докладом о «молодежи», Шарль де Голль прокомментировал его так:

«Не стоит относиться к молодежи как к отдельной категории. Сначала вы молоды, а потом взрослеете. Они останутся молодыми до тех пор, пока этому будут благоприятствовать жизненные обстоятельства, но отдельной социальной категорией не станут. Это просто французы, начинающие жить, и ничего особенного в них нет»9. А Франсуа Миттеран, общаясь в 1968 году с группой студенческих лидеров, выразился еще более лаконично: «Молодость проходит быстро. Старыми вы будете гораздо дольше»10.

Даже относительно молодые люди, участвовавшие в протестах 1968 года, иногда с недоверием относились к мысли о том, что поколенческие границы главнее идеологических или классовых. Такая позиция была распространена, в частности, во Франции, где студенческие активисты считали себя частью революционной традиции, восходящей к Сопротивлению или даже к XIX веку. Они полагали, что поколенческие трактовки опошляют их протест и лишают его политического содержания. Левый социолог Жюльет Манс, родившаяся в 1937 году, писала вскоре после событий 68-го: «Вопреки заверениям некоторых "теоретиков", этот бунт был… серьезным политическим потрясением, а не конфликтом поколений и не рождением нового общественного класса, состоящего сплошь из молодежи и студентов»11.

Американские черные активисты, окружавшие Анджелу Дэвис, также в основном были очень молодыми людьми. Сама Дэвис родилась в 1944 году. Джонатану Джексону, который пытался освободить своего старшего брата из тюрьмы при помощи пистолета, принадлежавшего Дэвис, было всего семнадцать, когда в 1970-м его застрелили полицейские. Однако для Дэвис раса и класс были важнее возраста, поскольку она остро ощущала межпоколенческие узы, связывающие ее с пережившим угнетение поколением стариков. В первую очередь это касалось бабушки Анджелы, которая родилась спустя несколько лет после освобождения рабов на американском Юге и умерла, когда активистке было двенадцать лет.

В конце 1960-х трактовки того, кого именно называть «молодежью», постоянно менялись. В 1967 году в Великобритании доклад «комитета Лейти» рекомендовал снизить возраст совершеннолетия, гарантирующий все права взрослого человека, с двадцати одного года до восемнадцати лет, что и было сделано в 1970 году. В том же году в Западной Германии разрешили голосовать с восемнадцати лет вместо двадцати одного года. Аналогичные изменения в тот период состоялись и в других странах: в США в 1971-м, во Франции в 1974-м и в Италии в 1975-м. Социальные сдвиги — такие, как повышение порога окончания школы, — сместили границы между детством и взрослой жизнью.

Долгий 68-й изменил восприятие людьми собственного возраста. Само публичное предъявление даты рождения могло превратиться в политический акт. Когда в ходе судебного разбирательства о подстрекательстве к беспорядкам в Чикаго Эбби Хоффмана, родившегося в 1936 году, спросили, сколько ему лет, он ответил в том духе, который был характерен для американской контркультуры 1968-го. Парень утверждал, что родился в 1960 году: «Духовно я дитя 1960-х». Когда немцу Торвальду Проллу, родившемуся в 1941-м, задали тот же вопрос на процессе о поджоге универмага в 1968 году, он дал ответ, который свидетельствовал о глубочайшей связи европейских «людей 68-го» со старой политической традицией: по его словам, он появился на свет в 1789-м — в год Великой французской революции^12.

Женщины особенно четко осознавали, что биологический возраст уже не играет той роли, какую он играл во времена их родителей. Шейла Роуботам писала о себе в 1968 году:

«Мне было около двадцати пяти, вот-вот предстояло пересечь черту, после которой, как представлялось еще пару лет назад, окончательно становишься взрослой. Но я совсем не чувствовала себя взрослой. Мы прошли все указатели, и ничего не произошло»13.

Луиза Пассерини, родившаяся в 1941 году, вопрошала, имея в виду в основном Италию: «У скольких людей, которые родились с конца 1930-х по начало 1950-х, был свой 1968-й?» Пассерини делила «людей 68-го» на три группы: учившихся в университете, успевших покинуть студенческую скамью и устроиться на работу, еще сидевших за школьной партой. При этом она добавляла, что биологический возраст влиял на аффилиацию прежде всего тех, кто появился на свет после 1950 года, то есть приобщался к студенческим протестам, еще оставаясь в школе^14. У товарищей Пассерини по университету и у их союзников-рабочих были разные представления о возрасте. К двадцати шести годам итальянский трудящийся обычно имел за плечами лет двенадцать оплачиваемого труда и несколько лет состоял в браке. Если это был мужчина, то он, вероятно, уже отслужил в армии, а если женщина, то у нее, скорее всего, уже были дети. Роуботам сама ощутила эту разницу в восприятии возраста, когда в начале 1970-х попыталась организовать протест уборщиц. Ее новые подруги — женщины из самой неблагополучной части рабочего класса — были тридцати- или сорокалетними, но «выглядели гораздо старше»15. Даже рабочие, участвовавшие в забастовках 68-го, далеко не все были молодыми. Согласно больничным записям, только троим из двадцати рабочих завода Peugeot в Сошо, обратившихся за медицинской помощью после стычек с полицией, было меньше двадцати пяти лет, а семеро из них родились в 1928 году или раньше^16.

Активистская деятельность сама по себе иногда втягивала радикалов в то, что консерваторы называли затянувшейся юностью — в период, отмеченный сбоем традиционных обрядов инициации. Выходец из рабочего класса, который родился в 1940-м, выпадал из традиционного ритма жизни, если не мог пройти медицинскую проверку на пригодность к военной службе в конце 1950-х. В начале 1968 года психолог посоветовал бы ему «повзрослеть», а когда он, возможно, пытался сделать это, студенческие беспорядки опять переворачивали все с ног на голову. В конце концов, он поступал на новый факультет в Университете Париж VIII в Венсене, который был создан soixante-huitards как раз для людей без квалификаций. Такой персонаж мог оставаться студентом, даже если ему было далеко за тридцать^17.

Некоторые историки разбивают поколение 68-го на отдельные «когорты». В Швейцарии в 1967 году 70 % радикальных активистов были моложе двадцати пяти лет. Между 1968 и 1970 годами этот показатель упал до 62 %, вероятно, из-за того, что активисты повзрослели. Однако в 1971–1973 годах он снова подрос до 75 %. Скорее всего, это произошло из-за того, что волнения 1968 года радикализовали новые группы молодежи. Однако между 1974-м и 1976-м снова был зафиксирован спад — до 54 %18.

Некоторые участники событий 68-го со временем все охотнее начинали идентифицировать себя в поколенческих терминах. Иногда их восприятие собственной жизни менялось под влиянием того, как их изображали другие. Определенная «аполитичность» того поколения — или, точнее, отсутствие у него очевидных связей с крайне левой политикой — поначалу отталкивала «людей 68-го», но позднее, напротив, стала казаться им чем-то вполне приемлемым. Даже те, кто отошел от политических убеждений молодости, по-прежнему ассоциировали себя с обобщающим образом своего поколения. Например, Даниэль Кон-Бендит с каждым годом делал все больший акцент на том, что он принадлежит к «поколению 68-го». И это объяснимо, поскольку ему нужно было подчеркнуть свою последовательность в тот период, когда, совершив политический кульбит, он вдруг включился в электоральную политику. В Германии, где после 1968 года радикализм распался на множество течений, к понятию поколения обращались ради хотя бы внешнего восстановления единства и взаимоуважения в левой среде. Так, Клаус Хартунг, бывший студенческий активист, начал говорить о «поколении 68-го» в 1978 году, когда пытался объединить часть левых сил^19.

Беби-бум и старшее поколение

Поколенческие трактовки 68-го тесно связаны с понятием послевоенного беби-бума. После 1945 года, когда мужчины вернулись домой с фронтов, показатели рождаемости резко подскочили как в Северной Америке, так и в большей части Западной Европы. В Германии и Италии, однако, дела обстояли иначе. В этих странах рождаемость росла раньше, в 1930-е, отчасти из-за того, что политика государства была направлена на ее повышение. В Германии нацизм и война сформировали особенно сложную модель поколенческого размежевания (см. главу 6).

Послевоенный беби-бум целесообразно рассматривать в свете тех событий, которые ему предшествовали. Страны, его пережившие, — а именно Великобритания, Франция и США — в 1930-е испытали заметное снижение рождаемости, вызванное экономической депрессией. Родившийся в 1936 году французский историк Жан-Мари Берсе отмечал, что у беби-бумеров была юность, «совершенно непохожая на юность нашего поколения». По свидетельству Берсе, он и его современники испытывали трепет перед старшими, по крайней мере отчасти вызванный тем, что взрослые в те времена заметно превосходили их числом^20. Появившихся на свет в 1930-е постоянно преследовали воспоминания о безработице и лишениях, которые омрачили их детство. Они ценили безопасность и с пониманием относились к рутинной регулярности — в отличие от тех, кто, будучи на несколько лет моложе, считал ее тяжким бременем. В 1950 году социологи, опрашивавшие группу британцев 1932 года рождения, с удивлением обнаружили, что многие из их восемнадцатилетних респондентов уже устроились на постоянную работу и собираются оставаться на своем месте всю жизнь^21. Разумеется, это не значит, что рожденные в 1930-е годы враждебно относились к 68-му: напротив, многие из них, в первую очередь молодые преподаватели университетов, сочувствовали протестам. Однако привычные роли здесь явно поменялись. Сорокалетние в 1968 году чаще были ведомыми, чем ведущими: смелость молодого поколения вызывала у них смесь ужаса и восхищения.

Но далеко не все молодые радикалы в 1960-е определяли себя через конфликт со старшим поколением. Наоборот, некоторые считали, что принадлежат к политической традиции, корни которой связывают их с прошлым. Серж Жюли родился в 1942 году, но свой активистский опыт отсчитывал с демонстраций, организованных коммунистами против конституции де Голля в 1958-м. Он посещал лицей Тюрго и считал своих педагогов пропагандистами подрывных идей, а не адептами политической ортодоксии. Сильное влияние, в частности, на него оказал Пьер Хальбвакс, который позже сыграл заметную роль в кампании по защите активистов, арестованных в ходе протестов 1968-го. Хальбваксу, родившемуся в 1916 году, было около сорока, когда Жюли учился у него. Стоит также отметить, что во время оккупации он вместе со своим отцом, историком Морисом Хальбваксом, родившимся в 1877 году, был депортирован коллаборационистскими властями. Причиной послужил их публичный протест против казни вишистами Виктора Баша, приходившегося тестем Морису и дедом Пьеру. И Баш, и Хальбваксы отстаивали радикализм, проистекавший из дрейфусарских кампаний конца XIX века.

Кинорежиссер Ромен Гупиль родился в 1951 году, но даже он не считал протесты 1960-х восстанием против конформизма 1950-х. Наоборот, Гупиль заявлял, что «невозможно понять 1968 год, если не принять во внимание предшествовавшую ему мобилизацию, которая подпитывалась антиколониальными настроениями». Свое собственное политическое пробуждение он относил к четырнадцати или пятнадцати годам. При этом Гупиль добавлял, что считал себя наследником более ранней традиции: «Я мыслил категориями 1870-го» (то есть года Парижской коммуны). Он отделял политический авангард, к которому принадлежал, от поколения беби-бумеров, воспитанного на «карманных деньгах, чартерных рейсах и рок-музыке» и «одержимого стремлением к сексуальному освобождению»22.

После 1968 года порой утверждалось, что беби-бумеры росли в условиях, способствовавших вседозволенности и бунтарству. Социолог Дэвид Рисмен, далекий от консерватизма, называл тем не менее радикалов 1960-х годов «избалованными детьми», добавляя, что «из-за этого они ожидали, что их требования всегда будут выполняться незамедлительно»23. Спиро Агню, в 1969 году ставший вице-президентом США, возлагал ответственность за это на доктора Бенджамина Спока, уроженца 1903 года, чья книга «Ребенок и уход за ним», впервые изданная в 1946-м, якобы способствовала «разболтанности» в воспитании детей. Но та интерпретация Спока, на которую нападали консерваторы, была, скорее, следствием 1968 года, а не его причиной. Да, Спок участвовал в антивоенном движении, а в 1972 году баллотировался на пост президента в качестве радикального кандидата, но в его послевоенных взглядах на воспитание детей радикализм отсутствует. Идеи популярного доктора в основном держались на «здравом смысле», под которым понимались методы и способы воспитания, использовавшиеся матерями еще до Второй мировой войны. Некий английский профессор объяснял студенческие протесты конца 1960-х «заповедью "не смей пороть", сформулированной доктором Споком»24, но неувязка в том, что в Великобритании знаменитая работа Спока впервые вышла только в 1954 году: иначе говоря, дети родителей, которые читали книгу Спока, поступили бы в университеты только в 1972-м.

И несколько слов в той же связи о континентальной Европе. Немецкая студенческая активистка, родившаяся, кстати, в 1945 году в семье врача, который сотрудничал с СС, позже выяснила, что женщина-акушер, помогавшая ей появиться на свет, трудилась в концлагере Равенсбрюк^25. Пьер Гольдман родился 22 июня 1944 года в лионском госпитале, в который его мать, польская еврейка и участница Сопротивления, попала под чужим именем. Впоследствии он утверждал, что в его люльке прятали оружие^26. Понятно, что, с какими бы проблемами эти люди ни столкнулись в детстве, едва ли либеральное отношение родителей к воспитанию было одной из них.

Дух пригорода

В Северной Америке послевоенный беби-бум сопровождался масштабным жилищным строительством. К 1946 году впервые в истории бóльшая часть белого населения США обзавелась собственным жильем. Значительное количество новых домов находилось в пригородах, население которых между 1950-м и 1970 годами выросло с 36 до 74 миллионов человек^27. Экспансия людей в пригороды стала результатом свободного доступа к новой земле и технологических перемен. Дома теперь строились быстро, а автомобили облегчили путь на работу. Расширению пригородных зон способствовало не только лоббирование со стороны дорожно-строительных компаний, но и распространенное убеждение в том, что рассредоточенному населению легче выжить в случае атомной атаки. Перемещение людских масс в пригороды одновременно выступало как причиной, так и следствием увеличения числа нуклеарных семей. Родители искали жилье, созданное специально под них и их детей, что зачастую заставляло их покидать своих собственных ближайших родственников. Таким образом, дети росли в районах, где проживали только два поколения: они сами и их родители.

Роман Чарльза Уэбба «Выпускник» (The Graduate, 1963), рассказывающий о молодом человеке, который завязывает отношения с женщиной, годящейся ему в матери, и одновременно без особого энтузиазма раздумывает над поступлением в магистратуру, можно считать воплощением разочарований, постигших молодежь из пригородов. История обрела новое звучание, когда в 1967 году послужила сценарием для одноименного фильма; в те времена поступление в магистратуру стало одним из способов избежать службы во Вьетнаме, а Дастин Хоффман, звезда картины, водил дружбу с левыми радикалами.

Пригородное детство укрепляло тот тип поколенческого сознания, для которого было характерно неприятие «ценностей пригорода». Для некоторых американских радикалов, выходцев из среднего класса, сам переезд в город, особенно в районы вроде Хейт-Эшбери в Сан-Франциско, которые ассоциировались с упадком городской среды и расовым смешением, уже был формой поколенческого бунта. А после 1968 года многие радикально настроенные молодые американцы бежали от конформизма пригородов в сельские сообщества.

В Европе нехватка жилья, обусловленная разрушениями военных лет, заметно влияла на детство тех, кто рос в 1950-е годы. В Великобритании, однако, субурбанизация начала проявлять себя еще до 1939 года. Некоторые британские радикалы, как и их американские единомышленники, определяли себя через отторжение пригородов и неприятие их духа. Но в континентальной Европе средний класс по-прежнему оставался преимущественно городским. Во Франции, например, коннотации слова «banlieue», буквально переводимого как «пригород», оказывались иными. Французские города, в особенности Париж, были окружены кольцом заводов и рабочими районами, которые появились вместе с предприятиями. Беднейшее население обычно концентрировалось в трущобах-бидонвилях (bidonvilles) на окраинах городов; по имеющимся данным, в 1966 году вокруг французской столицы жило 48 тысяч таких людей. Наиболее известным бидонвилем был Нантер, располагавшийся на западе Парижа. В начале ХХ века его основали старьевщики, а с конца 1940-х там стали селиться алжирцы, поначалу одинокие мужчины, приезжавшие на работу во Францию. К середине 1960-х на пустыре площадью в двадцать один гектар проживали уже 10 тысяч человек, причем североафриканцы жили в западной его части, а португальцы — в восточной^28. Нантер был домом и для других непохожих друг на друга сообществ. Имелись, например, рабочие-французы, которые с 1935 года неизменно избирали здешним мэром коммуниста. Со временем там появились и студенты нового университета, построенного в Нантере в 1964 году (Университет Париж Х). Земляные отвалы, образовавшиеся в процессе строительства кампуса, на время скрыли раскинувшиеся вокруг трущобы. Большинство студентов перебирались сюда из городов, в первую очередь из столицы; им предстояло открыть для себя «пригород», в котором не было аккуратно подстриженных газонов и никто не мыл машины по воскресеньям.

Армейский призыв

Перед юношами в большинстве стран маячила перспектива обязательной военной службы. Великобритания, правда, отменила службу по призыву к 1963 году, и поэтому британская молодежная культура 1960-х иногда казалась явно антимилитаристской. Неприязнь к власти, демонстрируемая некоторыми из тех, кто заметно повлиял на британскую контркультуру — здесь можно упомянуть, например, диджея Джона Пила, менеджера группы The Who Кита Ламберта или торговца произведениями искусства Роберта Фрэзера, известного среди близких друзей как «безбашенный Боб», — была в значительной мере обусловлена тем, что им довелось служить в армии на излете имперской эпохи.

Наиболее жаркие политические споры вопрос призыва вызывал в США (см. главу 4). При этом в большинстве европейских стран, включая и Швецию, где многие молодые американцы прятались от армии, число призывников относительно общей численности населения было даже выше, чем в Америке. Служба в армии могла быть неприятным опытом, несмотря на то что европейским солдатам конца 1960-х почти не приходилось воевать. Когда в 1962 году французских студентов попросили назвать несколько вещей, вызывающих у них наибольшее беспокойство, 16 % опрошенных (13 % в Париже и 17 % в провинциях) назвали именно службу в армии^29. Уклонение от призыва иногда оказывалось составляющей политического радикализма. Руди Дучке, лидер немецких студентов, отказался служить в восточногерманской армии и тем самым закрыл себе дорогу в университет; получить высшее образование он смог, только перебравшись на Запад. Непроясненный национальный статус (см. главу 5) Даниэля Кон-Бендита отчасти объяснялся его стремлением избежать воинской повинности. Его семья была жертвой нацистского режима, и это освобождало его от службы в ФРГ, но он подлежал призыву как французский гражданин. Студенты в континентальной Европе, даже если им не удавалось уклониться от призыва, могли получить отсрочку: здесь, кстати, кроется одно из объяснений того, почему у представителей среднего класса и рабочего класса сложились разные представления о том, когда именно начинается взрослая жизнь. Робер Линар, французский интеллектуал-маоист, родившийся в 1944 году, стремился обрести «пролетарскую» идентичность, и поэтому, устраиваясь осенью 1968 года на автомобильный завод, приписал себе военную карьеру своего товарища-рабочего^30. При этом сам Линар пошел служить только после увольнения с предприятия, когда ему уже исполнилось двадцать пять. В отличие от студентов, большая часть рабочих, которые участвовали в забастовках 1968 года во Франции, уже отслужила в армии. Исключение составляли только эмигранты, иногда уехавшие из родных стран, чтобы тоже избежать призыва^31.

Молодые люди, состоявшие на действительной службе, сформировали уникальную прослойку молодежи, которая почти полностью была исключена из протестов 1968 года. В Голландии в 1966 году был создан профсоюз призывников, но в других странах политические организации военнослужащих были запрещены. Во Франции известен случай, когда активист «Революционной коммунистической молодежи» (Jeunesse Communiste Révolutionnaire) подстрекал своих товарищей в казармах Мюцига «брататься с рабочими», чтобы совместно «радоваться, любить и созидать», но в целом во французской армии практически не было солдатских волнений^32. После студенческих демонстраций 1968 года власти объявили о намерении лишить отсрочки от призыва тех, кто активно участвовал в протестах; и действительно, уже с 1970 года получить отсрочку стало сложнее. Обязательная военная служба создавала революционным движениям определенные проблемы, особенно во Франции, где левые традиционно защищали концепцию «вооруженного народа». В частности, троцкистская «Коммунистическая лига» (Ligue Communiste) заявляла, что «служба в армии и умение обращаться с современным оружием необходимы для настоящего революционера, и поэтому их надо распространить на всех молодых людей»33. Но молодежь, что неудивительно, редко разделяла этот милитаристский энтузиазм. Напротив, студенты угрожали: «Отмéните одно основание для отсрочки — захватим факультет; отмéните десять — взорвем министерство»34.

В начале 1960-х армейскому начальству редко приходилось сталкиваться с сопротивлением, но в 1970-е ситуация изменилась. Во Франции в некоторых подразделениях появились солдатские комитеты. Одновременно составлялись петиции, в которых опротестовывались условия призыва. Андрэ Кривин, лидер протестов 1968-го, во время прохождения армейской службы смог принять участие в выборах 1969 года. Тем не менее политическая агитация в рядах призывников никогда не составляла большой проблемы для французских вооруженных сил. Представители среднего класса, которые относительно поздно шли служить в армию, предварительно позанимавшись политической деятельностью в университете, в основном видели в своей армейской жизни причину быть настороже, а не повод для развертывания политической работы. Дело в том, что в казармах они встречали сослуживцев, которые были помоложе и попроще. Как говорил парижанин о своих армейских товарищах, «для большинства из них мая 68-го как будто бы и не было»35. Кроме того, они сталкивались и с профессиональными солдатами, которые были старше и относились к призывникам с пренебрежением и насмешкой. Жан-Даниэль Бенар был отправлен в спецподразделение, где старшие по званию обещали научить его делать «настоящий коктейль Молотова»36. После 1968 года, однако, представителей среднего класса в армии стало гораздо меньше. В частности, во Франции власти негласно добивались того, чтобы студенты-радикалы «проваливались» на призывной медкомиссии. Что еще важнее, европейские государства, которые прежде почти не воспринимали политические возражения против армейского призыва, после 1968 года начали принимать отказы по соображениям совести или же предлагать альтернативные виды службы для тех, кто не хотел носить оружие.

«Молодежная культура»

На протяжении первых двух послевоенных десятилетий слово «молодежь» ассоциировалось, скорее, с послушанием, чем с бунтарством. Особенно усердно воспитанием молодежи занималась католическая церковь. Иногда, в частности в Италии, члены молодежных католических организаций уходили к левым, но изначальной целью религиозных структур было все же продвижение ценностей чистого конформизма.

Если бы у западного политика в начале 1960-х спросили, какое слово у него ассоциируется с молодежью, то он, вероятнее всего, назвал бы слово «спорт». За этим предположением стояло распространенное убеждение в том, что занятия спортом дисциплинируют молодых людей и вырабатывают у них такие полезные навыки, как способность подчиняться правилам и играть в команде. Но во второй половине десятилетия все начало меняться. Телевидение принесло в спорт деньги, а это изменило отношение к любительскому спорту, в котором прежде царили «джентльменские правила». Боксер Мухаммед Али и теннисист Артур Эш (второй — более сдержанно) вынесли расовый вопрос на спортивные арены^37. В Великобритании противники апартеида устраивали акции протеста на площадках, где выступали команды Южно-Африканской Республики по регби или крикету.

Зимняя олимпиада в Гренобле в начале 1968 года стала последним соревнованием, на котором консервативные политики восхищались спортивными подвигами юношей и девушек, встающих при звуках национального гимна и не получающих финансового вознаграждения за свои успехи. В 1968 году голлисты, восстанавливая контроль над страной после студенческих бунтов, использовали французскую олимпийскую чемпионку по лыжам Мариэль Гуашель как главного оратора на своих митингах^38. Но уже через шесть месяцев, на летней Олимпиаде в Мексике, атмосфера была совершенно иной. Правительство этой страны жестоко подавило выступления против колоссальных расходов на строительство олимпийских объектов, а некоторые победители, стоя на пьедестале почета, вскидывали вверх сжатую в кулак руку, как это делали представители движения «Власть черным».

Студенческие протесты в Париже начались с конфликта между двумя связанными со спортом концепциями «молодежи». Франсуа Миссофф, министр по делам молодежи и спорта, родившийся в 1919 году и воспитанный в суровом мире юношеских лагерей правительства Виши, предложил двадцатидвухлетнему Даниэлю Кон-Бендиту вволю поплавать в новеньком бассейне университета в Нантере, используя это как способ разрешения студенческих «сексуальных проблем», на которые тот жаловался. Кстати, захват нью-йоркскими студентами Колумбийского университета тоже начался со спора вокруг спортзала: студентов возмутило то, что при строительстве не были учтены интересы жителей Гарлема, где предполагалось разместить новый спортивный объект. В глазах противников студенческих протестов конца 1960-х старомодные университетские атлеты играли роль, похожую на роль казаков в фантазиях «белого» русского дворянства. Они с упоением описывали избиения демонстрантов регбистами или бейсболистами. Впрочем, с политическими взглядами игроков в американский футбол — особенно чернокожих, попавших в белые университеты благодаря спортивным стипендиям, — все было не так просто. Например, Бен Дэвис, родной брат активистки Анджелы Дэвис, без особого стеснения играл за «Cleveland Browns».

Но самые важные новации, которые переживала молодежная культура в конце 1960-х, были обусловлены меняющимся значением поп-музыки. Прежде всего сократился разрыв между плебейской популярной музыкой и студенческой версией буржуазной высокой культуры. Как писал тогда разгневанный английский профессор, «"поп-культуру", как явный вызов стандартам и ценностям людей среднего возраста, в университетском контексте приходится рассматривать как проявление студенческого протеста»39. Связь между широкой молодежной культурой и политическим, в особенности студенческим, радикализмом была наиболее тесной в США. Многие рок-звезды окончили колледжи и происходили из привилегированных слоев общества. Отец Джимми Моррисона был адмиралом. Грейс Слик из группы Jefferson Airplane училась вместе с одной из дочерей Ричарда Никсона и однажды даже была приглашена на прием в Белый дом. Девушка намеревалась добавить галлюциногены в напиток Никсона, но секретная служба вовремя исключила ее из списка гостей. Когда «чикагская семерка» предстала перед судом по обвинению в беспорядках во время съезда Демократической партии в 1968 году (см. главу 4), адвокат, пытаясь вычислить присяжных, не питающих сочувствия к подсудимым, задавал членам жюри вопрос: «А вы слышали о группе Jefferson Airplane?»

В Великобритании, которая в некоторых отношениях была подлинным эпицентром рок-культуры конца 1960-х, известные рок-группы (или коллективы, пытавшиеся стать таковыми) были исключены из университетского мира, принадлежавшего среднему классу. Мик Джаггер был сыном школьного учителя, и он редко упоминал о своем непродолжительном пребывании в Лондонской школе экономики. Во многих работах о 68-м упоминается фраза «Поговорим о моем поколении» («Talkin' 'bout my Generation»), взятая из песни The Who 1965 года, но эту группу в основном слушали «моды» — представители рабочей молодежи, гордившиеся своим чувством стиля в одежде и противопоставлявшие себя как студентам-радикалам, так и американской контркультуре. В 1969 году музыканты The Who, выторговав для себя солидный гонорар, выступали на фестивале в Вудстоке. Но когда Эбби Хоффман, член Молодежной международной партии, забрался на сцену во время их выступления, чтобы произнести политическую речь, Пит Таунсенд, гитарист и автор песен The Who, предложил ему «свалить отсюда на хер».

Спорадические столкновения популярной музыки с политикой в Великобритании создавали превратное впечатление о том, будто бы между ними тоже существует тесная связь. Действительно, Джон Леннон давал интервью Тарику Али для радикальной газеты Black Dwarf, но при этом политические воззрения Леннона оставались весьма туманными — среди прочего, об этом свидетельствовали два разных текста, написанные им к песне о Мао. Жан-Люк Годар, бывший тогда маоистом, в 1968 году делал фильм о том, как группа Rolling Stones записывает трек «Sympathy for the Devil», но это вовсе не означает, что члены группы разделяли взгляды Годара. Их временный переезд во Францию был всего лишь попыткой уйти от уплаты британских налогов, а не актом солидарности с маоистами из «Пролетарской левой» (Gauche Prolétarienne)40. Эпизодические заигрывания Мика Джаггера с радикальными идеями побудили организацию «Черные пантеры» (Black Panthers) обратиться к нему за поддержкой, а когда артист ответил отказом, активисты начали угрожать ему во время американских гастролей Rolling Stones 1969 года. Тина Тёрнер, которая выросла в более суровых условиях, чем Джаггер, предложила ему собственных вооруженных телохранителей^41.

В рок-песнях почти не было политических коннотаций: они встречались даже реже, чем в фолк-музыке 1950-х. Бóльшая часть музыкальной индустрии была до смешного аполитичной. Журнал Melody Maker упомянул о вторжении стран Варшавского договора в Чехословакию в августе 1968 года только для того, чтобы сообщить об отмене гастрольного тура группы Fluff^42. Некоторые песни — например «Won't Get Fooled Again» группы The Who или «Street Fighting Man» группы Rolling Stones — выражали разочарование в революционных инициативах. В континентальной Европе хитом лета 1968 года стала песня «Tears and Rain» Демиса Руссоса: во Франции у трека не нашлось соперников, потому что сразу после релиза работники фабрики грампластинок объявили о забастовке.

Коммунисты не любили рок-музыку, так как считали ее потребительским импортом из США. Именно члены британской компартии подвергли обструкции Боба Дилана после того, как он, размахивая электрогитарой в манчестерском «Зале свободной торговли», объявил о своем переходе от фолка к року. Порой западные марксисты, порвавшие с ортодоксальным московским коммунизмом, становились даже бóльшими пуританами в отношении рок-музыки и молодежной потребительской культуры, чем Москва. Когда французские маоисты, надеясь заново разжечь пожар революции, после 1968 года пошли работать на заводы, молодые коллеги смеялись над их попытками имитировать стиль жизни рабочего класса, сведения о котором они, похоже, черпали из фильмов с участием Жана Габена. В то время «фабричная молодежь уже носила сережки в ушах и длинные волосы». Одна из маоисток выглядела настолько «благопристойно», что коллеги прозвали ее Наной. При этом они имели в виду не героиню Эмиля Золя, а Нану Маскури — греческую певицу в очках^43.

Сопоставление Франции и Америки демонстрирует пропасть между стилем и содержанием, присущую политическим аспектам популярной музыки. Американская музыка звучала революционно, но она редко взаимодействовала с политикой напрямую. С одной стороны, попытки французских исполнителей подражать американской контркультуре оказывались болезненными — хорошим примером здесь может послужить песня «Jésus Christ est un hippie», которую в 1970 году исполнил Джонни Холлидей. С другой стороны, значительная часть французской популярной музыки была связана с музыкальной традицией, предшествовавшей року; эти песни звучали «старомодно», даже если в них поднимались радикальные политические темы. Доминик Гранж — участница маоистской группировки «Пролетарская левая», на время ушедшая в подполье в начале 1970-х, — исполняла именно такую музыку^44. Наиболее заметной антивоенной песней послевоенных лет стала песня «Le Déserteur», сочиненная Борисом Вианом в 1954 году во время войны в Индокитае. Лео Ферре исполнил ее во время войны в Алжире, а Джоан Баэз — во время американского вторжения во Вьетнам.

Мода и музыкальные вкусы могли не только объединять, но и разделять молодежь, и те, кто считал себя ее лидерами, зачастую вовлекались в нечто вроде гражданской войны, которая велась внутри молодого поколения. В США банды мотоциклистов — прежде всего «Ангелы ада» (The Hell Angels) — представляли один из пластов молодежной культуры, начиная с 1950-х. В основном подобные банды, если и придерживались каких-то политических взглядов, то относили себя к правым, отличаясь склонностью к насилию. В декабре 1969 года «Ангелам ада» предложили «обеспечить безопасность» в ходе Альтамонтского рок-фестиваля. Во время концерта, когда Rolling Stones исполняли «Sympathy for the Devil», члены этой группировки зарезали чернокожего подростка.

Английские «Ангелы ада» были не столь жестокими, как их американские единомышленники, но и «детьми цветов» их назвать трудно. Скинхеды — парни из рабочего класса, сочетавшие любовь к черной музыке со склонностью к насилию и коротко стрижеными волосами, — были прямой противоположностью хиппи^45. Бывшие студенты-сквоттеры, основавшие общину в доме 144 по улице Пикадилли в Лондоне, стремились, по их словам, «создать единую коммуну из различных элементов района Пикадилли, чтобы сначала организовать эффективный отпор легавым, а затем отвоевать территорию для собственных надобностей». Но этот план не удалось реализовать, поскольку на них напали местные «Ангелы ада» и скинхеды. Представитель коммуны, бывший студент Кембриджа, желая выгородить себя, указывал на свои синяки и вопрошал у полицейских: «Посудите сами, будь я их лидером, разве меня бы так избили?»46.

Политика и родители

Иногда студенческий протест не разобщал, а объединял детей и родителей. Эдуар Балладюр, в 1968-м работавший в канцелярии французского премьер-министра, написал небольшое автобиографическое произведение, где изобразил себя молодым человеком по имени Франсуа, студентом Нантера. Рамель, его отец, «ничего не навязывал и, следовательно, ни во что не вмешивался». Рамель вполне привык к регулярным и упорядоченным демонстрациям левых, но после завершения войны в Алжире сам уже не испытывал склонности к протестам. Для Рамеля и других родителей-буржуа все изменилось после того, как ночью 12 мая 1968 года полиция атаковала студентов: «Прежде отцы не могли позволить себе быть отцами, боясь показаться нелепыми или бестактными. Но теперь они внезапно и жестко вновь обрели отцовство… Необходимость защитить детей, которым угрожала опасность, затмила собой все»47.

В других случаях озлобленность молодых радикалов отчасти, по крайней мере, проистекала из их негодования на собственных родителей. Именно это происходило с детьми бывших нацистов в Западной Германии (см. главу 6) и кое-где в Америке. Джефф Шеро Найтбирд вырос в Техасе, а его отец был полковником запаса ВВС. Вступление в организацию «Студенты за демократическое общество» означало для него безусловный разрыв с семьей: это было похоже на «присоединение к христианской секте» в Древнем Риме^48. Однако таких примеров было немного. Даже те американские политики, которые вели войну во Вьетнаме, были в основном демократами, а некоторые из них и вовсе считали себя либералами. Когда их дети присоединялись к антивоенному движению, гнев с обеих сторон был столь велик, что мог порой обернуться реальным заболеванием. Тем не менее отношения между отцами и детьми — иногда посредниками в них выступали матери, которые сами не одобряли войну, — редко разрывались окончательно и бесповоротно. Стэнли Ресо был министром армии США; но его сын, приехав в Вашингтон на антивоенную демонстрацию, накануне ночевал в семейном доме, причем вместе с друзьями. Когда в 1966 году антивоенные активисты пикетировали загородный дом министра обороны Роберта Макнамары, его семнадцатилетний сын Крейг вышел поговорить с ними. Он хотел выразить свое сочувствие их делу, но одновременно надеялся «смягчить ситуацию» для отца^49.

В целом родители студентов-радикалов зачастую сами были левыми или, по крайней мере, «либералами». Так, отцы и матери большинства студентов Лондонской школы экономики, поддерживавших протесты, на выборах неизменно голосовали за левых. На ситуацию, кстати, любопытно было бы взглянуть под фрейдистским углом вековечного конфликта отца и сына, поскольку наблюдалась очевидная корреляция между политическими взглядами матерей и их детей-активистов^50. Та же тенденция прослеживается и в случае с молодыми людьми из Бостона, отказавшимися служить. Среди их отцов 54 % поддерживали Демократическую партию, а 35,7 % были либеральными демократами; среди матерей сторонницы демократов составляли 83,8 %, а либеральными демократками были 39,7 %51. Иногда матери, задетые первыми импульсами борьбы за освобождение женщин, начинали выступать против властей в той же манере, что и их недовольные дети. В Швейцарии дочь ортодоксальных коммунистов, вступив в троцкистскую Лигу марксистов-революционеров (Ligue Marxiste Révolutionnaire), вдруг с удивлением обнаружила, что ее мать стала членом еще более радикальной маоистской группы «Перелом» (Rupture)52.

В лихорадочной обстановке 1968 года, когда даже социал-демократию подчас записывали в лагерь крайне правых, родители-левоцентристы разделяли взгляды своих детей отнюдь не во всем. Однако они поддерживали право детей на протест, даже если методы реализации этого права им не нравились. В Великобритании борьба с руководством художественных школ, в которых протесты подавлялись особенно жестко, нередко возглавлялась самими родителями. Само наличие отца и матери, просто ставивших под сомнение существующую власть, уже могло подтолкнуть ребенка к радикализму. По словам Генри Киссинджера, неистово обличавшие его студенты «воспитывались скептиками, релятивистами и психиатрами»53.

Иногда семейные узы полностью нивелировали политические различия. Норберто Боббио, ведущему ученому Туринского университета, пришлось иметь дело со студенческим захватом его вуза. Надо сказать, что, будучи демократическим социалистом и приверженцем верховенства права, Боббио не имел с протестующими почти ничего общего, но при этом на протяжении всей акции он поддерживал прекрасные отношения с сыном, который тоже участвовал в захвате. Пьеру Мендес-Франсу в 1968 году было слегка за шестьдесят, и он к тому времени был состоявшимся политиком, что вовсе не мешало его добрым отношениям с племянником-маоистом Тьенно Грумбахом. Даже министр обороны Великобритании Денис Хили, который порой настолько бурно выражал свою враждебность к студенческим демонстрациям, что полицейским кордонам приходилось защищать не его от бунтующего студенчества, а наоборот, оставался близок со своим семнадцатилетним сыном, который в 1968 году участвовал в парижских протестах.

Как представляется, ключевым вопросом тогда было не то, разделяют ли представители старшего поколения те или иные идеи своих детей, а то, были ли они готовы с одобрением относиться к прогрессу и инакомыслию как к таковым. Многие левоцентристы, находящиеся в средних летах, поддерживали как первое, так и второе. Даже Эдвард Хит, лидер британской Консервативной партии и воплощение записного конформизма, напоминал, что и он в студенческой молодости ходил на демонстрации против фашизма и в поддержку республиканской Испании.

Детям коммунистов в 68-м была отведена особая роль, но в Европе и США она исполнялась по-разному. В Америке они прочно унаследовали левую культуру, однако подобные «малыши в красных подгузниках» зачастую смотрели на родителей с некоторым снисхождением. Тем, кто вырос в сравнительно терпимой обстановке 1960-х, было трудно понять весь ужас маккартизма: они без стеснения винили старших, которых расследование «антиамериканской деятельности» скомпрометировало или вынудило скрываться.

В Европе же отношения между коммунистическими партиями и студенческим движением были глубоко враждебными. Ортодоксальные коммунисты не любили или не понимали молодежную культуру, а молодые радикалы 68-го не питали симпатий к тем партиям, которые сохраняли лояльность Москве. Впрочем, на личностном уровне коммунисты и их дети в основном относились друг к другу со сдержанным уважением. В 1968 году, когда Иву Коэну было девятнадцать, он устроился на завод Peugeot, чтобы пропагандировать маоизм. Позднее ему стало известно, что отец — член ортодоксальной Французской коммунистической партии — просил своих товарищей из коммунистического профсоюза обходиться с Ивом помягче, «потому что он искренний человек»54. Дети европейских коммунистов ассоциировали убеждения родителей с интернациональными бригадами или сопротивлением нацизму, а не с уклончивыми ссылками на пятую поправку к Конституции США. Кроме того, даже преданные своему делу коммунисты старшего поколения довольно редко без оговорок принимали ортодоксию, которую сами пропагандировали. Этим людям пришлось пережить весьма резкие зигзаги во взаимоотношениях Советского Союза и их собственных партий. Коммунисты средних лет помнили пакт Гитлера и Сталина, конфликт и примирение Югославии и СССР и дни, когда Мао сидел по правую руку от Сталина.

Фил Коэн, родившийся в 1949-м, вспоминал книжный шкаф отца-коммуниста. Ленин располагался на самом верху, а Маркс и Сталин — полкой ниже. Причем Сталин, несомненно, сохранил свое место даже после того, как Хрущёв разоблачил его в 1956 году. Еще ниже размещался Мао, чье место не изменилось и после китайско-советского разрыва. Наконец, в самом низу был Троцкий. Коэн-старший осуждал Троцкого, но книги все равно не выкидывал. Когда Коэн-сын вступил в троцкистскую Международную марксистскую группу (International Marxist Group), совершив «предательство, о котором в приличном обществе даже нельзя было упоминать», родители все-таки не отреклись от него. Майкл Розен, тоже сын-троцкист, выросший в семье правоверных коммунистов, так подытоживал политическую жизнь своей семьи: «Что касается споров с родителями, то это было единство в действии — в своих поступках я оставался единодушным с ними. Например, когда меня арестовали на Гросвенор-сквер [во время демонстрации против войны во Вьетнаме], никто, кроме отца, не приехал вытаскивать меня в два часа ночи… Он мог что угодно думать о моих взглядах, но в целом, по его мнению, я все делал правильно»55.

Глава 3

Университеты

Их главный враг — сама властная структура Соединенных Штатов. В университете они видят часть этой структуры.

Консервативно настроенный студент об оккупации Колумбийского университета, 1968 год1.

Малкольм Икс с членами Оксфордского союза, 1964 год

В «долгом 68-м» университеты были наиболее политизированными пространствами из числа тех, где проявляла себя поколенческая идентичность. Некоторые кампусы — например Калифорнийский университет в Беркли, Университет Париж X — Нантер, британский Эссекский университет или берлинский Свободный университет — стали синонимами политического радикализма. Захват университетских зданий стал повседневным явлением, которое связывали с более широкими протестами, напрямую не затрагивающими университетские проблемы. Коллективные обсуждения политически значимых тем, например вьетнамской войны, также превратились в рядовые события. Звучали предложения избавиться от экзаменов или упразднить различия между преподавателями и студентами. В Соединенных Штатах студенты требовали, а иногда и сами «запускали» новые академические курсы — такие, например, как Black Studies. В английском Бирмингеме так называемый «свободный университет» афишировал лекции по предметам типа рабочего контроля, психоделики, теории и практики альтернативных институтов^2. В Лондоне «анти-университет» предлагал слушателям курсы мыслителей вроде психолога Рональда Дэвида Лэйнга^3.

Послевоенная экспансия

В конце 1960-х в западных странах в университетах училось больше людей, чем когда-либо прежде. Это превратило студенчество в важную политическую группу. Ее отчужденность от остального общества в сочетании с избыточной численностью, которые были обусловлены быстрой экспансией университетов, вносили вклад в общий потенциал назревавшего недовольства. Американские университеты, и без того огромные, после 1945 года сделались еще больше из-за принятия «билля о солдатах», гарантировавшего ветеранам только что завершившейся войны субсидии для получения высшего образования. Пик расширения был достигнут в 1960-е. К 1970 году в американских университетах учились около 8 миллионов студентов, треть из которых начинала обучение в возрасте от восемнадцати до двадцати двух лет.

Президенты американских университетов, нередко получавшие свои должности от попечительских советов, состоящих из местных бизнесменов, начали рассуждать о своих вузах со все большей амбициозностью. В 1963 году Кларк Керр, президент Калифорнийского университета, который к тому моменту представлял собой огромную сеть, включавшую, среди прочего, кампусы в Беркли и Лос-Анджелесе, выдвинул понятие «мультиверситета» — образовательного учреждения, призванного сочетать множество академических функций. «То, что железные дороги сделали для второй половины прошлого века, а автомобили — для первой половины текущего века, может быть совершено индустрией знаний для второй половины нашего столетия», — говорил он.

Джон Ханна, специалист по птицеводству, стал президентом Мичиганского университета в 1941 году, когда тот еще оставался сельскохозяйственным колледжем. После войны учебное заведение стало быстро развиваться, и с 1950 по 1965 год количество его преподавателей увеличилось с 900 до 1900 человек. Ханна мечтал создать к 1970 году крупнейший в мире кампус для 100 тысяч студентов. Расширение университета обосновывалось аргументами, которые вскоре покажутся многим студентам возмутительными. По словам Керра, «для сохранения нашей страны и нашего образа жизни университеты важны ничуть не меньше, чем сверхзвуковые бомбардировщики, ядерные подводные лодки и межконтинентальные баллистические ракеты».

Британские университеты принимали меньше студентов и поэтому здесь экспансия 1960-х начиналась с более низкой базы: в 1969 году профессор философии в Бирмингемском университете сетовал на то, что количество студентов, специализирующихся на его кафедре, выросло с трех до двадцати трех^4. По слухам, глава другой философской кафедры пытался ограничивать прием новых студентов, настаивая на том, что все зачисленные должны уметь читать ключевые философские работы на языке оригиналов: древнегреческом, латинском, французском и немецком^5.

«Доклад Роббинса», опубликованный в 1963 году, задал формальную рамку для дальнейшего развития британских университетов, сопоставляя этот процесс с университетской экспансией в других западных странах. Будучи экономистом, Роббинс собрал воедино статистическую информацию об уровнях рождаемости, экономическом спросе и затратах, а также данные по социологии образования, показав, что детям из бедных семей отказывают в доступе к знаниям, от которых они в первую очередь могли бы получить пользу. Доклад был хорошим примером технократического подхода к общественной жизни, против которого некоторые студенты станут протестовать уже через несколько лет.

Роббинс предлагал развивать высшее образование, открывая новые университеты, вскоре, кстати, из-за своей модернистской архитектуры прозванные «стекляшками». В других странах создание новых университетов шло медленнее, несмотря на то что общее число студенчества зачастую было выше. Новые университеты строили и французы: самым примечательным из них стал Университет Париж X — Нантер, который открылся в 1964 году. В 1962 году учредили Трентский университет в Италии. В 1969 году в Германии был основан Билефельдский университет — как раз вовремя, чтобы помочь справиться с запоздалым послевоенным беби-бумом.

Соединенные Штаты открыто или неявно задавали образец университетской экспансии 1960-х годов. Пионерами здесь выступали наиболее известные американские университеты. Когда английский историк Барри Саппл, ранее преподававший в Гарвардском университете и Университете Макгилла в Монреале, получил работу в Сассекском университете в 1962 году, он даже организовал в День благодарения ужин для «поклонников кампуса американского типа»6. Восхищение американскими университетами было относительно новым явлением. Английский историк Алан Тейлор, родившийся в 1906 году, никогда не бывал в США; он не мог понять, кого вообще может заинтересовать страна, не имеющая «ни кухни, ни архитектуры, ни истории». Но ученые поколения, начинавшего карьеру после Второй мировой войны, зачастую думали иначе. Ведь американские университеты обрели подлинную интеллектуальную мощь, пристроив у себя еврейских ученых, спасавшихся от нацизма. Кроме того, США к тому моменту щедро финансировали научные исследования. Успешные ученые, такие, как Фернан Бродель из Франции и даже коммунист Эрик Хобсбаум из Великобритании, получали гранты от Фонда Рокфеллера.

Можно ли сказать, что послевоенные университеты страдали от «перенаселения»? Действительно, в большинстве западных стран финансирование высшего образования было относительно щедрым и студентами могли становиться многие. Но на деле в первые несколько лет британские университеты-«стекляшки», например, фактически пустовали. Первый вице-канцлер Эссекского университета планировал принять до 20 тысяч студентов: он попросил проектировщика кампуса предусмотреть 8 тысяч парковочных мест. На практике, однако, число обучавшихся в этом вузе долгое время не превышало 5 тысяч. Когда другим студентам рассказывали о подобных случаях, они порой скрежетали зубами. Дело в том, что учившиеся в старых городских институциях — а к таковым до завершения 1968-го относилось большинство университетов континентальной Европы — на себе ощущали, что в библиотеки и лекционные аудитории набивается все больше их товарищей. Чем меньше студентов проживали дома, тем более основательной делалась их зависимость от жилья и питания, предусматриваемых университетом. Некоторые студенческие протесты конца 1960-х начинались с банальных жалоб на качество еды в университетских столовых. Студентов также раздражало отсутствие тех, кто должен был бы, по идее, их обучать. Лучшие профессора нередко находили более интересные способы времяпровождения, чем ведение занятий в собственных университетах. В 1974 году Бернар Донохью стал советником Гарольда Вильсона, политика, которого особенно невзлюбили студенты-радикалы. Позже он писал:

«В то время я был преподавателем [в Лондонской школе экономики], а это означало, что даже в середине семестра, проявляя должную энергию, можно было найти много свободного времени… Никто из моих академических коллег, многие из которых в те блаженные времена следовали тому же правилу и лишь изредка появлялись в университете, не догадывался о том, что мне иногда по шестнадцать часов приходится работать в предвыборном штабе»7.

Характерно, что в мае 1968 года, когда в Париже разразились студенческие протесты, с осуждением встретивший их профессор Сорбонны Раймон Арон выступал перед нью-йоркскими банкирами.

Вариации высшего образования

Студенческая культура имела свои особенности в каждой стране. В Соединенных Штатах некоторые университеты были городами-государствами со своими радиостанциями, газетами и, что хуже, даже собственными полицейскими подразделениями. Студенты, настоящие или когда-то ставшие таковыми, могли обретаться в огромных кампусах долгие годы: например, Алан Хабер, который родился в 1936 году и стал первым президентом организации «Студенты за демократическое общество» в 1960 году, был зачислен в Мичиганский университет в 1954-м, а первую ученую степень получил только в 1965-м. В континентальной Европе открытая приемная политика размывала университетские границы. Студенты часто проваливали экзамены, если вообще на них появлялись, так что обучение занимало больше времени, чем предполагалось, если вообще доходило до выпуска. Некоторые европейцы, как, например, Йошка Фишер из Франкфурта, обитали на университетской периферии: они посещали демонстрации и изредка появлялись на лекциях, официально не значась в списках. Высокие показатели несданных экзаменов и отчислений вызывали недовольство в университетах континентальной Европы. Они также способствовали формированию активистских кадров, которые посвящали политической деятельности, по крайней мере, столько же времени, сколько и учебе.

Социальные предпосылки студенческих протестов

После 1968 года были выдвинуты две различные теории, объясняющие соотношение между студенческими протестами и академическими привилегиями. Изучавшие эту тему в Великобритании и Соединенных Штатах пришли к заключению, что протесты были характерны в первую очередь для институций, отличавшихся академической требовательностью и выраженным упором на исследовательскую деятельность. Лондонская школа экономики — один из таких примеров, наряду с Калифорнийским университетом в Беркли, Мичиганским университетом и Висконсинским университетом в Мэдисоне. Количество студенческих демонстраций в Гарвардском университете в каждом отдельном семестре в 1960-е годы превышало совокупное количество протестов, состоявшихся в Мидлэндском лютеранском колледже в Небраске за все это десятилетие^8. Также выяснилось, что с большей вероятностью в протестах участвовали студенты, отличавшиеся высокой академической успеваемостью. Исследование, охватившее студентов, которые были вовлечены в протесты в Эссекском университете в 1968 году, выявило, что их оценки были выше средних — открытие, весьма удивительное в свете того, сколько времени у них отнимали сами протестные акции^9.

Два французских социолога, Пьер Бурдьё и Раймон Будон, предложили альтернативную интерпретацию. По их мнению, ядро протестующих составили выходцы из благополучных семей, имеющие весьма средние показатели академической успеваемости; именно такие студенты считали, что слишком широкое распространение университетского образования снижает экономическую ценность их квалификаций. Особенно болезненно подобная девальвация сказывалась на тех, кто изучал социологию — предмет, который в наибольшей степени ассоциировался с протестами 68-го^10.

За этими интерпретациями могут стоять реальные различия между ситуацией во Франции и в англосаксонских странах. Тот факт, что социология пользовалась популярностью во французских университетах, не придававших особого значения академической селекции, снижал ценность ученых степеней по социологии; но тот же самый факт ее востребованности в более разборчивых британских университетах означал нечто иное, а именно то, что к социологическому образованию допускались лишь самые квалифицированные студенты. Кроме того, в Великобритании и Америке особым престижем пользовались крупные исследовательские учебные заведения, а ученые, которые позже изучали студенческие протесты, зачастую оказывались выпускниками и/или преподавателями этих институций. Британские специалисты из Лондонской школы экономики, обосновывая тезис о том, что студенческие протесты были связаны с «элитными» университетами, опирались на американские наработки — данное обстоятельство является хорошим примером американизации академической жизни^11.

По контрасту с этим во Франции особым престижем пользовались «высшие школы» (grandes écoles), которые, несмотря на название, были довольно миниатюрными учреждениями (см. главу 5). И Бурдьё, и Будон были выпускниками Высшей нормальной школы (École Normale Supérieure) — весьма знаменитой, но очень маленькой. В отличие от французских университетов, «высшие школы» подвергали абитуриентов жестким вступительным экзаменам. Тот, кто оценивал образовательную систему Франции с этих олимпийских высот, действительно мог заключить, что подавляющее большинство французских студентов составляли академические посредственности.

Однако обе изложенные интерпретации подвергались критике. Если говорить о британских и американских университетах, то совсем неудивительно, что протесты в престижных вузах привлекали больше внимания, чем беспорядки в малознакомых учебных заведениях, находящихся вдали от больших городов. Многие авторы, писавшие о студенческих протестах, попросту игнорировали институции, с которыми они не были знакомы, — в контексте Соединенных Штатов это означало, что акции в небольших колледжах на Юге почти не освещались. Это позволило одному из социологов поставить работу своих коллег под сомнение: по его словам, «получается, что их выводы достоверны только в отношении публичных институций, имеющих хотя бы небольшой процент белых студентов»12.

Но радикальные движения возникали и в тех учебных заведениях, которые отнюдь не были привилегированными — например в Университете штата Нью-Йорк в Буффало, Университете штата Мичиган и государственном Кентском университете в штате Огайо. В Великобритании самые острые конфликты, то есть те, которые провоцировали наиболее агрессивную реакцию со стороны властей, происходили вообще не в университетах, а в художественных колледжах, особенно в Колледже искусств Хорнси в Лондоне и Гилфордской школе актерского мастерства в графстве Суррей. Правила академической свободы, которые регулировали университетскую жизнь, в заведениях этого типа не предоставляли никакой защиты недовольным, а руководители колледжей были подотчетны муниципальным политикам из местных советов по образованию, а не университетским советам управляющих. Например, директор Гилфордской школы актерского мастерства, столкнувшись с протестами, попросту уволил 42 штатных и внештатных сотрудника^13.

Если говорить о Франции, то многие современные исследователи, в особенности soixante-huitards или их дети, отрицают, что протестующие 1968 года всего лишь реагировали на ослабление собственных социальных позиций^14. По их словам, напротив, многие недовольные происходили из весьма скромных семей и поднимались как раз благодаря полученному образованию. Если же они и сталкивались с нищетой или безработицей, то это чаще было следствием, а не причиной того, что они делали в 68-м. Стоит также иметь в виду, что и многие ключевые фигуры того времени отказывались объяснять потрясения 68-го ссылками на социальную или образовательную деградацию молодых выходцев из буржуазной среды. Например, супруга Шарля де Голля настаивала на том, что за ажиотажем во французских университетах стояли не буржуа, а парвеню, которые в массовом порядке пошли в университеты, не обладая культурным багажом, накапливаемым столетиями^15. Аналогическое объяснение событий в своей стране выдвинул и британский министр Ричард Кроссман: «Мы слишком раздули наше студенчество, открыв университеты для людей, не принадлежащих к среднему классу или не имеющих книжного воспитания (bookish background)»16.

Между тем истина состоит в том, что социальные причины студенческих протестов невозможно свести к какому-то единственному фактору. По мере того как протестная волна поднималась, она зачастую накрывала и не слишком престижные институции с менее привилегированными студентами: этим, кстати, объясняется та значимость, какую в США постепенно приобрели «радикалы из прерий» — студенты из университетов Среднего Запада (см. главу 4), а в Великобритании — учащиеся технических вузов, оттеснившие студентов университетов на второй план (см. главу 7). Даже в каждой отдельной стране протесты иной раз поддерживались неоднородными коалициями различных классов и интересов. Бывали случаи, когда само соприкосновение людей абсолютно разного социального происхождения будоражило университеты; в Великобритании сын водителя грузовика, позже осужденный за подготовку взрывов «Злой бригады» (Angry Brigade), во время учебы, как выяснилось, жил в общежитии по соседству с наследником престола. Акцент на социальной мобильности, которую ассоциируют с 68-м, также обманчив, поскольку делающие его игнорируют сохранявшееся в рядах активистов размежевание, обусловленное различными степенями привилегированности. По крайней мере, в Америке многие студенческие радикалы — в особенности самые активные, которые участвовали в зарождении движений, — вышли из относительно привилегированной среды, хотя эти привилегии и были весьма специфическими. Их родители чаще всего трудились в тех сферах — среди них право, медицина или университетское преподавание, — где образовательные квалификации изначально ценились. Примечательно, что матери в этих семьях работали чаще, чем в большинстве семей среднего класса. По мере своего расширения протестные движения вбирали все больше людей скромного происхождения, но и они зачастую были из семей, где образование уважалось^17

Кроме того, интерпретации протестов под углом социальной мобильности исходят из статичных трактовок общества. На самом же деле большинство западных обществ в конце 1960-х стремительно менялось. Эти перемены создавали новые возможности для выпускников. Степень по социологии, вызывавшая столь горькие сетования, нередко позволяла работать в образовательной системе, которая быстро расширялась. Бурление, вызванное студенческими протестами, само провоцировало общественные сдвиги, влекшие за собой ухудшение открывавшихся перед выпускниками экономических перспектив. Студенты, которые бросали университет, игнорировали учебу или получали судимость, тем самым ограничивали доступный для них спектр занятости, но чаще всего они предвидели такой результат или даже желали его. Причем из политической нестабильности порой можно было извлечь и пользу. Работа в альтернативной прессе привела многих бывших революционеров в журналистику. Одно из неожиданных и долгосрочных последствий, вызванных забастовками 1968 года во Франции, заключалось в том, что студентов начали оценивать менее формализованными и не столь строгими методами. Многим из тех, кто родился в конце 1940-х, поступление в университет и, следовательно, обретение устойчивого социального положения давались гораздо легче, чем прежде. По оценкам экономистов, будущие зарплаты тех, кого это затронуло, выросли в среднем на 2–3 %18.

Новые дисциплины

Традиционно в европейском научном сообществе очень ценилась «ученость» (scholarship), которая означала обретение все более утонченного и изощренного понимания уже знакомых вещей. Культ учености поддерживался почтительным отношением к старинным текстам, классическим языкам и достижениям великих людей. Британский парламентарий-тори, убежденный в том, что «отличительной чертой подлинной учености выступает кротость», объяснял беспорядки в Эссекском университете тем, что студенты перестали гордиться «достижениями последних трех тысяч лет»19.

Причем принадлежность к академической среде отнюдь не всегда базировалась исключительно на научных публикациях. В Великобритании, например, карьеры строились прежде всего на великолепных результатах, полученных в ходе экзаменационных испытаний, поэтому многие ученые полагали, что их главная забота — готовить студентов к таким экзаменам. Первым шагом к академической карьере во Франции был невероятно сложный экзамен на степень агреже (agrégation), а самое престижное французское учреждение высшего образования — Высшая нормальная школа — было ориентировано как раз на подготовку молодых людей к этому экзамену. Луи Альтюссер был самым видным марксистским теоретиком во Франции того времени, но в Высшей нормальной школе его использовали именно в качестве репетитора (répétiteur) — экзаменационного наставника.

Со временем, однако, «ученость» начала вытесняться «исследованиями», предполагавшими расширение границ научного познания. Изменения влекли за собой и новый профессиональный подход к академической карьере. Комментируя после 1968 года взаимосвязь между социальными наукам и протестными движениями, два радикальных французских социолога обратили внимание на ту роль, которую в этой смычке играли «всемогущие» профессиональные ассоциации, ежегодные конференции, собиравшие по «две или три тысячи участников», и «железное правило: публикуйся или уходи»20. Наиболее широко слово «исследования» использовалось теми, кто занимался естественными науками. Американское правительство активно поощряло научные разработки — среди прочего из-за опасений того, что Советский Союз может стать лидером на этом поприще. Проектировщики европейской политики в области образования были также заинтересованы в поддержке науки — отчасти потому, что она, по их мнению, способна стимулировать экономический рост. В частности, Роббинс был убежден в том, что экспансия университетов должна означать прежде всего появление новых факультетов, осваивающих новаторские научные направления. Эссекский университет — британский вуз, наиболее дерзко претендующий на инновационность, — изначально заявлял о намерении стать «британским аналогом Массачусетского технологического института».

На деле экспансия университетов сопровождалась явлением, которое в британских официальных докладах было названо «поворотом к искусствам» (swing to the arts). Все меньшее количество детей изучали в школе естественные и математические дисциплины. Возможно, достигнутое к тому моменту экономическое благополучие позволяло не слишком беспокоиться о получении навыков, пользующихся очевидным спросом на рынке труда. Во Франции доля учащихся, посвятивших себя изучению гуманитарных наук, в конце 1960-х резко увеличилась. Национальный экономический план исходил из того, что естественными науками должен заниматься каждый третий студент, но к концу 1968/1969 академического года их изучала только пятая часть студентов^21.

Одновременно язык точных наук все более активно внедрялся и в прочие дисциплины. Ученые-гуманитарии теперь подчеркивали важность объективности и теоретической строгости, а исследовательскую работу ставили выше прежней учености. Их жизни начинали вращаться вокруг «исследовательских институтов», «научных лабораторий» и поисков крупных грантов. В романе Дэвида Лоджа «Академический обмен» (Changing Places), написанном в 1969 году, англичанин Филипп Лоу, любитель чтения, не способный завершить диссертацию и порой размышляющий над тем, чтобы опубликовать собственноручно составленные им экзаменационные вопросы, поскольку это и есть его наиболее важный вклад в науку, олицетворяет старомодную ученость, в то время как американец Моррис Цапп, к сорокалетию опубликовавший шесть книг и мечтающий проанализировать романы Джейн Остен, которую сам он считает «занозой в заднице», с использованием всех возможных теоретических подходов и методов, — прообраз исследователя нового типа.

Этот новый тип предпочитал крупные и коллективные исследовательские проекты и работу с аспирантами преподаванию, адресованному обычным студентам. Появление компьютеров породило жаркие дискуссии среди гуманитариев, которые усмотрели в новой технике возможность приблизиться к стандартам естественных наук. В 1962 году Фрэнк Рэймонд Ливис, литературовед из Кембриджа, подверг ожесточенной атаке Чарльза Перси Сноу, писателя и защитника естественно-научного образования, утверждая, что его романы как будто бы сочинялись «электронным мозгом» (Ливис нарочито использовал архаичный термин, обозначавший компьютер). Но всего через несколько лет многие заговорили о том, что компьютеры, возможно, и вправду смогут писать книги. А французский историк Эммануэль Ле Руа Ладюри в 1968 году провозгласил, что ученому, занимающемуся исторической наукой в будущем, «предстоит либо стать программистом, либо остаться никем».

Кроме того, 1960-е были отмечены экспансией «социальных наук». В 1968 году количество британских студентов, которые изучали социологию, впервые превысило число их товарищей, изучавших право или экономику. По числу абитуриентов эта специальность теперь уступала только медицине^22. Для Великобритании социология была новой дисциплиной, а в старейших британских университетах ее вообще никогда не преподавали. Во Франции, Германии и Италии с социологическим образованием дело обстояло получше, но здесь социологию преподносили весьма абстрактно и спекулятивно. Заметным новшеством для социологии 1960-х стало наращивание эмпирической работы, основанной на опросах, полевых исследованиях и статистических данных. Социология старалась представить себя в качестве «полезной» дисциплины, которая способна снабжать политиков конкретными рекомендациями, базирующимися на объективной и «аполитичной» информации. Социологи предлагали подкрепляемые доказательствами суждения практически по любым темам, включая даже — к концу десятилетия — вспышки студенческого недовольства на их собственных факультетах.

В значительной своей доле наиболее шумные и недовольные студенты обучались именно на факультетах социальных наук. В Калифорнийском университете в Беркли в 1965 году наиболее высокая поддержка «Движения за свободу слова» (Free Speech Movement) наблюдалась среди специализировавшихся в общественных дисциплинах, а самая низкая — среди изучавших бизнес, инженерное дело и архитектуру (75 % и 42 % соответственно)23. В Лондонской школе экономики на долю студентов-социологов и студентов-антропологов приходилось всего 17 % списочного состава, но при этом они составляли 34 % тех, кто поддерживал студенческие «сидячие забастовки»24.

Политические баталии в кампусах порой сталкивали между собой представителей разных дисциплин. Адепты социальных наук, считавшиеся радикалами, видели в своих коллегах-физиках и особенно инженерах законченных реакционеров. Иногда в основе этой враждебности лежали специфические связи между научными разработками и военными заказами. Взаимодействие подобного типа было особенно важным для Америки. К 1968 году американские университеты тратили на научные исследования 3 миллиарда долларов, 70 % которых поступали из федеральных фондов, а свыше половины имели отношение к оборонным нуждам^25. Ни одна западная страна не обладала таким же военным бюджетом, как США, но при этом в Великобритании тоже протестовали — в частности, в Эссекском университете, когда туда пригласили спикеров из Портон-Дауна, британского исследовательского центра, занимающегося химическим оружием. В англосаксонских странах студенты, изучавшие естественные и технические науки, вообще оставались более консервативными по своим политическим взглядам, чем основная масса студентов; возможно, это усугублялось тем фактом, что их исследования проходили в более жестком режиме, не оставлявшем времени на участие в демонстрациях. Администрация Бирмингемского университета обнаружила, что градус радикализма в кампусе можно снижать довольно простым способом: достаточно отменить лекции у инженеров, освобождая тем самым большое количество студентов, готовых идти на «генеральные ассамблеи», созываемые активистами, и голосующих там против выдвигаемых левыми инициатив^26. Во Франции же естественные науки реже ассоциировали с консерватизмом, что объяснялось целым рядом причин. Во-первых, на местных ученых могла влиять сартровская идея ангажированного интеллектуала; во-вторых, французские технологии не использовались для преумножения американской военной мощи; наконец, в-третьих, условия труда большинства французских ученых были похуже, чем у их коллег из Великобритании и Соединенных Штатов.

Иногда ожесточенные конфликты вспыхивали внутри факультетов. В частности, студенты-социологи зачастую вымещали свое раздражение на собственных преподавателях. Уязвленный этим доцент Чикагского университета, разделявший, кстати, либеральные убеждения, писал: «Профессия социолога превратилась в поле наиболее неистовых атак со стороны студенческих активистов»27. По его словам, лидер студенческой группировки в его собственном университете выражал стремление «уничтожить социологический факультет, мотивируя это тем, что речи его профессоров — сплошное дерьмо»28.

Студенты-социологи утверждали, что их дисциплина запятнана связями с капиталистической системой и государственной властью. Из-за того, что социологические исследования нередко заказывались корпорациями и правительствами, дисциплина все чаще обращалась к специализированной и эмпирической работе. Социальные исследователи выступали консультантами тех, кто формировал американскую политику в Латинской Америке и Юго-Восточной Азии. Подобные факты позволяли интерпретировать ее, как выразился один французский критик, в качестве составной части «военно-промышленно-академического комплекса»29, несмотря даже на то, что антропологи, которые работали под эгидой американского правительства во Вьетнаме, довольно рано пришли к выводу, что поддержка южновьетнамского режима была ошибкой.

Однако сама по себе взаимосвязь между социологией и властью не объясняет студенческих протестов. Даже предельно самоуверенный социолог согласился бы, вероятно, с тем, что для Пентагона ядерная физика гораздо важнее социологических исследований — однако студенты-физики были менее склонны протестовать, чем студенты-социологи. Кроме того, вопреки политической неприязни к социологии, все больше студентов продолжали выбирать ее в качестве своей специальности.

Возможно, радикальный настрой студентов, изучающих общественные науки, по крайней мере отчасти проистекал из тех самых надежд, которые связывались с этими дисциплинами в связи с их масштабной экспансией. Некоторые студенты-радикалы увлекались технократическим видением социальных наук в гораздо большей степени, чем сами они готовы были признавать впоследствии. Даниэль Кон-Бендит, например, хотел заниматься образовательной политикой, но затем осознал, что ему не хватает математических способностей для того, чтобы проводить статистический анализ. Студенты-социологи, которые до университета с выбранной ими дисциплиной практически не сталкивались, зачастую были разочарованы теми специализированными предметами, которые им приходилось осваивать. Между тем преподаватели социальных наук обычно считали себя людьми с прогрессивными политическими взглядами. Они были убеждены, что главная задача их дисциплины заключается в том, чтобы подвергать сомнению устоявшиеся взгляды и нормы. Настоящих марксистов среди них было мало, но тем не менее они относились к Марксу серьезно в то время, когда коллеги с других факультетов его почти не воспринимали. Впрочем, как бы то ни было, ученые-общественники пытались скорее усовершенствовать работу западных капиталистических обществ, нежели ниспровергнуть существующий порядок. Французский социолог Мишель Крозье утверждал, что Франция была «заблокированным обществом», парализованным собственной бюрократией. В его глазах подлинная разница между существующими индустриальными обществами задавалась противостоянием «модернизаторов» и «консерваторов», а не левых и правых. По мере того как студенческий радикализм в конце 1960-х годов становился все более левым, поддержка, которую академические социологи оказывали технократической модернизации, делала их все более уязвимыми для нападок и критики. Преподаватели, считавшие себя критиками существующего строя, теперь осуждались студентами, полагавшими, что любая реформа или «модернизация» влечет за собой сговор с властью.

Существовали и более серьезные причины для внутреннего разлада на факультетах социальных наук. Дело в том, что эти дисциплины в наибольшей степени были развиты в США. Как заявил однажды профессор социологического факультета Чикагского университета, его дисциплина, наряду с джазом и современным танцем, представляет собой основной вклад Америки в мировую культуру^30. Европейские ученые-обществоведы находились под воздействием американских текстов, а наиболее выдающиеся из них и под влиянием своих визитов в Соединенные Штаты. Эти обстоятельства возмущали студентов, настроенных антиамерикански. Радикалы из Университета Париж X в Нантере писали с горечью: «Вся современная социология Франции импортирована из США с задержкой в несколько лет. Каждому известно, что наиболее почитаемы у нас те социологи, которые особо тщательно следят за американскими публикациями»31. Авторы этих строк были бы возмущены еще больше, если бы только знали, что один из главных объектов их нападок — а именно, Мишель Крозье — только что посетил конференцию, созванную Макджорджем Банди, бывшим советником президента США по национальной безопасности. На мероприятии, которое проводилось по личному указанию Линдона Джонсона, обсуждались планы учреждения Института Восток — Запад, которому предстояло объединить западных и советских специалистов для совместного изучения социальных проблем^32.

Молодым радикалам не просто не нравились конкретные контакты ученых с политическими или военными структурами: они отвергали саму господствующую тональность социальных наук. Им были не по душе присущие этим наукам «идеология нейтральности» и убеждение в том, что социальные проблемы можно разрешить без кардинального преобразования всего общества. Функционализм гарвардского социолога Талкотта Парсонса, по мнению которого «зрелые» общества способны работать без сбоев, стал предметом особого негодования. Фил Коэн, который неоднократно менял специальность перед тем, как вообще бросить университет, являл собой крайний пример академического разочарования. Он даже планировал ворваться в библиотеку Лондонской школы экономики и демонстративно склеить страницы в какой-нибудь книге Парсонса, иллюстрируя тем самым «склеивание практик» (congealment of praxis)33.

Кое-кто из либеральных преподавателей социологии понимал, что именно те качества, которые казались им наиболее ценными — объективность и ясность, — могут отчасти выступать причиной беспокойства их учеников. Мишель Крозье, вернувшись во Францию из Гарвардского университета в 1967 году, получил профессорскую должность в Нантере. Он хотел использовать американский стиль в преподавании, а также внедрить американские методы в прикладных исследованиях. Как-то после лекции один студент похвалил его за ясность в изложении материала, противопоставив Алену Турену, молодому социологу, с большей симпатией относившемуся к студенческим протестам. Но, отметив, что Турена временами сложно понять, а порой тот вообще себе противоречит, студент вдруг заколебался и добавил: «Правда, в конечном счете мне это даже больше нравится, поскольку это мотивирует». Крозье был разочарован, но студенческую ремарку понял. Студентов нужно было «заставлять мечтать», причем во Франции «парадоксальным образом людей заставляют мечтать посредством абстракций, через бегство от реальности»34.

Аспиранты

Радикализации университетов способствовало и развитие аспирантуры. Оно привело к появлению студенческих кадров, которые оставались в университете достаточно долго для того, чтобы успеть создать политические движения. «Ассоциация младших преподавателей» (Teaching Assistants Association) была учреждена в Висконсинском университете в 1966 году для того, чтобы защищать права учащихся, которые зарабатывали на жизнь преподаванием, но довольно скоро от вопросов материальной уязвимости своих членов она перешла к более широким темам, включая расовую проблему и войну во Вьетнаме. Аспирантская жизнь была свободна от неудобных обязательств вроде сдачи экзаменов. Ее размеренный темп можно проиллюстрировать острóтой из романа Джона Ирвинга «Мир глазами Гарпа» (The World According to Garp, 1978), действие которого происходит в основном в 1960-х: «Аспирантура была тем местом, где студенты постепенно осознавали, что им больше не хочется учиться». В 1960-е аспирантура получила широкое распространение. Это было особенно заметно в США — отчасти из-за продолжающейся институционализации научных исследований, а отчасти из-за того, что обучение в аспирантуре позволяло избежать отправки во Вьетнам. Идея аспирантуры, как и большинство американских инноваций в образовательной сфере, была усвоена в Великобритании и континентальной Европе. Когда судили студенческих активистов, штурмовавших административное здание Лондонского университета — в основном американцев, которые обучались по аспирантским программам, — их адвокат шутливо заметил, что «аспирантов в Соединенных Штатах хоть пруд пруди»35.

Профессора и их враги

Против кого выступали студенты? Иногда объектами враждебности становились их собственные преподаватели, которых упрекали в авторитаризме и причастности к властным структурам. В свою очередь, профессора порой с таким же неприятием относились к студенческим активистам, в которых они видели угрозу основополагающим ценностям университетской жизни — порядку, спокойствию и взвешенной дискуссии. Несмотря на то что студенты зачастую клеймили своих врагов как «фашистов», их самыми резкими критиками оказывались еврейские профессора — Александр Гершенкрон, Раймон Арон, Теодор Адорно, которые, в силу возраста, обладали личными воспоминаниями о нацизме.

Тем не менее борьба в университетах никогда не была просто конфликтом поколений и никогда не приводила к жесткому обособлению преподавателей от студентов. Многие ученые в 68-м сохраняли добрые отношения со своими студентами или заявляли о своем нейтралитете в борьбе между студенчеством и «университетом» — в некоторых ситуациях разбухший штат профессиональных администраторов академического процесса обеспечивал студентам и преподавателям общего врага. Во время оккупации Колумбийского университета в Нью-Йорке в 1968 году студенты обозначали свою политическую принадлежность цветными нарукавными повязками, но преподаватели носили белые повязки. Лишь немногие профессора поддерживали или отвергали студенческие протесты целиком и полностью. Некоторым довелось сыграть весьма неожиданные роли. Например, историки Родни Хилтон и Джон Сэвилл, бывшие коммунисты, которым было где-то за пятьдесят, действовали как посредники между протестующими студентами и университетской администрацией в Бирмингемском университете и Халлском университете. Рене Ремон, видный историк из Нантера, придерживавшийся относительно консервативных взглядов, позже отмечал, что и сам в каком-то смысле был «человеком 68-го», поскольку приветствовал возможность реформирования своего университета.

Иногда между студентами-радикалами и профессорами возникала настоящая симпатия. Китаист и историк науки Джозеф Нидэм получил магистерскую степень в одном из самых консервативных кембриджских колледжей, но это не мешало ему состоять в объединении «Социалисты в высшем образовании» (Socialists in Higher Education), участники которого стремились к «критической дестабилизации системы»36. Родившийся в 1933 году Антонио Негри, профессор социологии в Болонском университете, был лидером радикальной марксистской группы «Борьба продолжается» (Lotta Continua). Позже его привлекали к ответственности в качестве идейного вдохновителя террористических атак «Красных бригад»; кроме того, итальянские власти обличили его как наиболее видного из «дурных педагогов» — само появление подобного термина говорило о том, что некоторые итальянские студенты слишком внимательно прислушивались к своим профессорам. Кому-то из ученых приходилось вести двойную жизнь, стирающую границы между академическим авторитетом и студенческим восстанием. Джона Раскин ночами участвовал в студенческой оккупации Колумбийского университета, но в дневное время возвращался в свой Университет Стоуни-Брук, чтобы провести собственные занятия. Он был доктором Раскином для студентов, Джоной — для коллег и «Джомо» — для читателей его статей в подпольной прессе^37.

Как бы то ни было, распространение высшего образования в послевоенный период размыло границы между педагогами и студентами. Частично это было обусловлено тем, что экспансия университетов сопровождалась увеличением доли молодежи в профессорско-преподавательском составе. При этом, правда, даже среди ученых примерно одного возраста сохранялись строгие различия, проистекавшие из того, насколько быстро каждый из них поднимался по академической лестнице. Родившийся в 1929 году Барри Саппл в 1968-м был заместителем проректора Сассекского университета и отвечал за сдерживание студенческих протестов. Стюарт Холл, который был на три года моложе Саппла, занимал более низкую позицию, считаясь, однако, наиболее видным ученым из числа тех, кто поддержал протесты британских студентов. В Соединенных Штатах преподавательская профессия подразделялась на тех, кто занимал постоянную позицию (tenure), и тех, кто ее не имел. Во Франции, Германии и Италии от молодых научных сотрудников, зачастую работавших по временным контрактам, ожидалась нарочитая демонстрация уважения к профессорам, которые управляли их карьерным продвижением. Количество таких молодых сотрудников увеличивалось по мере расширения университетов в 1960-е годы, причем наибольший прирост наблюдался в специальностях, которые, подобно социологии, развивались быстрее остальных. Иначе говоря, 1968-й в равной степени был бунтом не только студентов против своих преподавателей, но и ассистентов против своих профессоров.

Противники студенческих протестов нередко видели в них разгул дикого мещанства, угрожающий как самой учености, так и академическому авторитету. Десакрализация книги была важнейшей составляющей 68-го. Гвидо Виале, харизматичная фигура среди левого студенчества Турина, говорил, что книги «столь же плохи, как и профессора»38. Страх того, что университетские библиотеки могут пострадать от беспорядков, для некоторых ученых превратился в навязчивую идею: например, Дэвид Ландес из Гарвардского университета говорил, что готов стрелять в студентов, если они все-таки атакуют библиотеки^39.

И тем не менее студенты-радикалы иногда демонстрировали трогательную привязанность к писаному слову. Члены одной датской коммуны признавались в том, что книги являются для них той формой частной собственности, от которой очень трудно отказаться^40. На протяжении нескольких лет после отчисления из университета политический активист и лидер лондонского сквота Фил Коэн находил уединение в читальном зале Британского музея, а в качестве подзаголовка к своим мемуарам он выбрал слова «Библиофил-радикал». Подбирая потенциальных рекрутов для организации «Студенты за демократическое общество», Джордж Броси из Карлтон-колледжа в Миннесоте проверял библиотечные формуляры: он знал, что определенные книги читают в основном люди с левыми взглядами^41. В 68-м само право доступа в библиотеки иногда превращалось в политическое требование. Студенты Трентского университета в Италии хотели получить от администрации «библиотеку в американском стиле… по максимуму реализующую отношения человека и книги: никаких посредников, все книги на открытых стеллажах и на расстоянии вытянутой руки»42.

Бывало и так, что в 68-м ученые испытывали удивлявшее самих их ощущение обновления — своеобразное второе дыхание. Дидье Анзье из университета в Нантере писал: «Мои студенты чувствовали, что я, погруженный в рутину, не слишком интересуюсь ими. Им надоела моя скука, а я изнемогал от того, что скучали они. Но в то время [в период майского восстания 1968 года] университет вновь заинтересовал меня»43. Даже Барри Саппл, стоявший на страже порядка в Сассекском университете, признавал, что получал заряд энтузиазма от той драмы, которая разворачивалась у него на глазах.

Несмотря на используемую студентами зловещую риторику, бóльшую часть их требований университеты вполне могли удовлетворить. И действительно, студенческие протесты зачастую озарялись неожиданными вспышками консенсуса. В Нантере студенты-радикалы вошли в состав комиссий, созданных для обсуждения назревших перемен в преподавании. При этом даже самые решительные новшества 68-го оборачивались порой вполне умеренными результатами. Эдгар Фор, хитроумный политик-центрист, который стал министром образования после майских событий во Франции, помог создать новый университетский кампус в Венсене, который располагался в блочных корпусах и открылся в 1969 году. Это место стало настоящим интеллектуальным домом для радикальных мыслителей — таких, как Мишель Фуко. Кроме того, здесь принимали студентов, у которых отсутствовали общепринятые квалификации. Как, вероятно, и ожидал Фор, в долгосрочной перспективе страсти улеглись даже здесь — отчасти из-за того, что в этом парижском университете учились относительно взрослые студенты из рабочих семей, ожидания которых от приобретения образования оказались весьма стандартными^44.

Несмотря на то что некоторые студенты в ходе протестов 68-го или после них покинули университеты ради того, чтобы устроиться на заводы, стать профессиональными активистами или даже уйти в подполье, гораздо больше было тех, кто остался на студенческой скамье или вернулся в свои вузы позднее. В 2006 году Том Хайден наконец-то опубликовал свою магистерскую диссертацию, которую начал писать в начале 1960-х^45. Гвидо Виале, который в 1968 году призывал к уничтожению книг, стал, подобно другим, социологом. Исследование, посвященное американским радикалам 1960-х, свидетельствует, что через тридцать лет 17 % из проанализированной выборки оказались профессорами^46. Изучавший радикалов 1960-х годов и симпатизировавший им Дик Флакс, который до начала социологической карьеры сам был членом организации «Студенты за демократическое общество», приходит к следующему выводу: «Академия сделалась одной из немногих институциональных площадок, где бывшие студенческие активисты могли рассчитывать на какие-то перспективы роста и экономическую стабильность, в то же время не чувствуя необходимости жертвовать своими убеждениями»47.

Глава 4

Соединенные Штаты Америки

Линдон Джонсон (который вскоре станет ненавистным для радикальных левых) с Робертом Кеннеди (которым вскоре некоторые левые начнут восхищаться)

Соединенные Штаты сыграли в «долгом 68-м» решающую роль. Внешняя политика американского правительства — особенно в Индокитае — вызывала ненависть по всему миру, но одновременно Америка задавала тон для протестных движений в западных странах. Важное значение в этом имел временнóй фактор. Те разновидности протестных движений, которые стали столь привычными к концу 1960-х годов, в США нередко появлялись на несколько лет раньше — произрастая, например, из движения за гражданские права. Тем не менее к концу 1960-х и особенно в самом 1968-м веру в Америку утратили как радикалы, так и охранители.

Некоторые американцы вспоминают о 1968 годе как о каком-то физическом недуге. Государственный секретарь Дин Раск рассказывал, что весь год провел «как в тумане», выживая на аспирине, виски и сигаретах^1. Журналистка и писательница Джоан Дидион писала: «[Сейчас, когда прошло время,] приступы головокружения и тошноты вовсе не кажутся мне неподходящей реакцией на лето 1968-го»2. Политик-демократ и общественный деятель Дэниэл Патрик Мойнихэн был тогда уверен, что страна подошла к грани «нервного срыва»3. В свою очередь, люди, находившиеся у власти, чувствовали себя в настоящих тисках: с одной стороны на них давили военные неудачи на вьетнамских фронтах, а с другой стороны — политические проблемы, создаваемые антивоенным сопротивлением в самой Америке и за рубежом. Линдон Джонсон, который не отличался чуткостью в отношении подчиненных, всерьез опасался того, что его министр обороны Роберт Макнамара покончит с собой^4.

Но и выступавшие против правительства, как правило, чувствовали себя не лучше. Отчасти это было связано с тем, что год закончился избранием Ричарда Никсона, к которому либеральные американцы испытывали крайнюю антипатию. Правление Никсона было отмечено эскалацией агрессии в Индокитае, пусть даже сопровождавшейся постепенным осознанием того, что Соединенным Штатам придется в конечном счете отступить, а также грязью Уотергейта. Более того, некоторые студенческие активисты полагали, что в 1968-м радикальные настроения начала 1960-х выродились в насилие, ожесточенные внутренние распри и новую одержимость идеологической ортодоксией. Джеймс Миллер, член организации «Студенты за демократическое общество» (СДО), писал, что «к концу десятилетия движение рухнуло… оставив после себя рассеивающееся облако слезоточивого газа, наркотиков и псевдомарксистского жаргона»5. Один из товарищей Миллера по СДО также признавал, что конец 1960-х для многих стал «комнатой ужасов»6.

Разочарование конца 1960-х годов в США в значительной мере было связано с тем периодом, который иногда называют «эпохой невинности» и который отмечал начало этого десятилетия. Тогда многие не сомневались в том, что «новым левым» удастся избежать сектантской исключительности, ассоциируемой с марксизмом, и что ненасилие и межрасовый альянс кампании за гражданские права укажут путь к политике нового типа. Спустя десять лет от этих идеологических иллюзий не осталось и следа: с ними покончили насильственные методы борьбы, к которым обратились левые, а также подъем контркультуры, которая увеличивала дистанцию между студенческими радикалами и традиционными левыми силами, включая, прежде всего, рабочее движение.

В центре политических распрей 1960-х годов в Соединенных Штатах — по крайней мере, первой половины этого десятилетия, — был фундаментальный вопрос о том, что же такое сама Америка. Радикалы зачастую изображали себя защитниками подлинных национальных традиций, а не новаторами или импортерами внешних заимствований. Том Хайден, самый известный в США студенческий лидер, позже отмечал, что радикализм 1960-х не ограничивался желанием разрешить конкретные проблемы, но представлял собой попытку «переделать всю Америку», по масштабу сопоставимую с принятием Декларации независимости или с Гражданской войной^7. Пессимизм конца 1960-х стал оборотной стороной оптимизма, преобладавшего в начале десятилетия. Американские радикалы, которые боролись с собственным правительством, осуждали Америку с особенной горечью, потому что считали, что их страна не выполняет своего высокого предназначения.

Истоки

Если многие в Соединенных Штатах воспринимали 1968-й год как конец эпохи, то где же было ее начало? Движение «новых левых» было не таким уж и новым, как полагали некоторые молодые американцы. Хотя в 1968 году один из «пехотинцев» университетской оккупации назвал Тома Хайдена «отцом-теоретиком "новых левых"»8, сам Хайден знал, что понятие «новые левые» ввели в оборот два его старших товарища. Первым и самым известным из них был социолог Чарльз Райт Миллс (1916–1962). Этот профессор Колумбийского университета и любитель кожанок, мотоциклов и женщин, в глазах юных радикалов старался выглядеть «своим», своего рода старшим братом. Хайден, который написал свою диссертацию о Миллсе, считал, что «после Альбера Камю и Боба Дилана он оказал наиболее решительное влияние на первое поколение членов СДО»9. Особенно важными были три книги Миллса. В «Новых людях власти» (The New Men of Power: America's Labor Leaders, 1948) разъяснялось, как профсоюзы стали основой политики консенсуса в Соединенных Штатах. Книга «Белые воротнички: американский средний класс» (White Collar: The American Middle Classes, 1951) впечатляла студентов из-за того, что в ней описывался мир их отцов — мир, в котором они сами так боялись оказаться. Наконец, «Властвующая элита» (The Power Elite, 1956) акцентировала внимание на небольшой группе людей, которые управляли американской политикой.

Вторым мыслителем, который вдохновлял студенческих радикалов, стал Майкл Харрингтон, родившийся в 1928 году. Харрингтон был редактором церковной газеты The Catholic Worker и способствовал распространению в США одного из направлений европейского — прежде всего французского — социального католицизма. К тому моменту, когда церковь на Втором Ватиканском соборе вплотную подошла к разделяемым им социальным идеям, он уже потерял веру, хотя религия и в последующем казалась ему важным элементом общественной жизни. Харрингтон получил известность благодаря своей книге «Другая Америка: бедность в Соединенных Штатах» (The Other America: Poverty in the United States, 1962), которая была посвящена жизням американских бедняков — людей с доходом менее 3 тысяч долларов в год. Книга сделала Харрингтона настолько популярным, что вскоре ему — к его огромному смущению — стали предлагать по 1500 долларов за одну лекцию^10.

Харрингтон и Миллс не всегда и не во всем соглашались как друг с другом, так и с нарождающимся студенческим движением. Харрингтон критиковал некоторых студенческих лидеров, а Миллса, вероятно, от этой участи уберегла ранняя смерть. Харрингтон, в отличие от Миллса, был последовательным антикоммунистом. Он также был близок к организованным профсоюзам, которые Миллс презирал, и со скепсисом относился к успехам кубинского режима Кастро, которым Миллс восхищался. Но что объединяло Харрингтона и Миллса и придавало им обоим столь значительный вес, так это их общий интерес к университетским кампусам как площадкам для распространения радикальных идей, а также обладание личной харизмой, которая привлекала широкое внимание.

Гражданские права

Американский радикализм 1960-х частично коренился в движении за гражданские права, начало которому положили попытки десегрегации южных штатов. Движение начало привлекать всеобщее внимание с середины 1950-х, после решения Верховного суда покончить с раздельным обучением в школах, а также в связи с бойкотом городских автобусов в Монтгомери, штат Алабама. Все это происходило в 1955–1956 годах, хотя истоки лежали гораздо глубже. Многие активисты-правозащитники были людьми в возрасте: например, Роза Паркс, которая инициировала автобусный бойкот, родилась в 1913 году. Движение было тесно связано с протестантской церковью — особенно после того, как родившийся в 1929 году священник Мартин Лютер Кинг стал его наиболее видным лидером.

В некоторых отношениях движение за гражданские права было довольно консервативным. У него имелись четко обозначенные цели. Его активисты были озабочены состоянием общественных и социальных учреждений страны, включая школьные, судебные, электоральные институции. Движение стремилось к тому, чтобы решения федерального правительства соблюдались по всей стране. Одновременно его отличали и оригинальные черты. Лидеры движения провоцировали противодействие местным властям и, в частности, экспериментировали с ненасильственными методами сопротивления, которые были заимствованы у индийской кампании Махатмы Ганди. Впрочем, вопреки намерениям лидеров движения за гражданские права, на ранних этапах его истории насилия тоже хватало.

По мнению многих белых либералов, южные штаты представляли собой такие края, которых желательно избегать, а уж если угораздило там родиться, то нужно просто оттуда уехать. Для таких людей расизм был морально отвратительным, но политически малоинтересным. Чарльз Райт Миллс покинул Техас, когда ему было около 20 лет. Позже он писал: «Я никогда не интересовался так называемой "негритянской проблемой"… По правде говоря, с исследовательской точки зрения она меня вообще никогда не занимала. У меня было ощущение, что, если я начну ее изучать, то она превратится в "белую" проблему»11. Харрингтон интересовался вопросами расового неравенства больше, чем Миллс, и был ближе к движению за гражданские права, хотя ему не очень нравился присущий ему «хаос панибратского парламентаризма» (amiable parliamentary chaos)12.

Тем не менее в начале 1960-х студенческие активисты стали остро интересоваться «негритянским вопросом». Отчасти этот интерес проистекал из открывшегося им факта бедности и угнетения в их собственной стране. По своему драматизму это открытие можно было сравнить с открытием «третьего мира» европейскими левыми, которое состоялось примерно в то же время. Молодые люди отправлялись на Юг, чтобы присоединиться к протестам — наиболее известной массовой акцией такого рода стало «Лето свободы» 1964 года. Белые студенты увидели, как относятся к чернокожим в южных штатах и в какой-то мере даже испытали это отношение на себе: их избивали полицейские, они попадали в тюрьмы, а иногда их убивали. Для радикально настроенных студентов тема расы не была ни «белой проблемой», которую можно решить, просто изменив поведение расистов, ни «политической проблемой», которая снимается посредством уступок. Для некоторых из них сама по себе борьба была благородным делом. Сандра Кейсон, техасская студентка и сторонница нетрадиционного христианства, рассказывала, что чувствовала «некоторую жалость к сегрегационистам». Для нее кампания за гражданские права была не просто политической акцией. При этом, правда, девушка добавляла — и такое дополнение через несколько лет многим показалось бы странным, — что ни «революцией», ни «бунтом» она тоже решительно не являлась. По словам Кейсон, кампания заставила «всех нас, негров и белых, осознать, что можно стать менее бесчеловечными людьми через сопричастность и содействие». Она говорила, что посвятила бы себя кампании даже в том случае, если бы заранее знала, что в результате ее усилий «[для чернокожих] все равно не удастся открыть ни одной барной стойки»13.

«Студенты за демократическое общество»

Студенческий координационный комитет ненасильственных действий (The Student Non-Violent Co-Ordinating Committee) был основан в 1960 году, чтобы поддержать движение за гражданские права. В начале 1960-х эта организация способствовала радикализации разнообразных политических инициатив, с которыми выступали студенты. Эти инициативы реализовались во многих американских колледжах: в Калифорнийском университете в Беркли в 1957 году появилось объединение «Доска» (Slate); потом возникли «Голос» (Voice) в Мичиганском университете, «Пол» (Pol) в Чикагском университете, «Политический клуб» (Political Club) в Суортмор-колледже, Прогрессивный альянс студентов (Progressive Student Alliance) в Оберлинском колледже, «Токсин» (Tocsin) в Гарвардском университете.

Затем группа студентов Мичиганского университета задумалась о создании общенационального объединения. Первейшую роль в реализации этого проекта сыграли Том Хайден и Алан Хабер, известные мичиганские радикалы. Поначалу Хайден сделал ставку на уже существующую «Национальную студенческую ассоциацию» (National Student Association), но довольно скоро в ней разочаровался, поскольку, во-первых, организация с опаской относилась к прямому действию, а во-вторых, ему не удалось избраться ее вице-президентом. После этого Хабер убедил его посвятить свои усилия организации «Студенты за демократическое общество» (СДО), которая выделилась в 1960 году из уважаемой, но скромной организации «Студенческая лига за индустриальную демократию» (Student League for Industrial Democracy).

«Студенты за демократическое общество» организационно были достаточно рыхлым объединением, в котором доминировала горстка студентов, представлявшая еще меньшее число университетов. Организация собрала под своей крышей структуры, действующие в различных университетах, но не контролировала их напрямую. По оценкам Хайдена, изначально в СДО состояло около 800 членов, которые платили членские взносы, а в списке почтовой рассылки было около 2000 имен. Согласно другим данным, в 1962 и 1963 годах в организации насчитывалось 9 ячеек и 400 членов. Даже ее лидеры точно не знали, кто связан с их движением. Когда Тодд Гитлин в 1965 году совершал тур по стране, агитируя за СДО, он обнаружил три новые ячейки, о которых раньше не знал^14. Более того, наличие имени в списках отнюдь не означало активного членства: когда обнародовали личность «левака», застрелившего Кеннеди, Хайдену пришлось проверять, не было ли имени Ли Харви Освальда в рассылке СДО^15.

Наиболее важная акция СДО состоялась в 1962 году, когда несколько десятков молодых людей собрались в Порт-Гуроне, в кемпинге, принадлежавшем Объединенной ассоциации работников автомобильной промышленности (United Auto Workers Association). Бревенчатые хижины, лесные тропинки, пляжи и столовые создавали атмосферу летнего лагеря для подростков. В собравшуюся здесь группу входили в основном друзья и знакомые, отобранные на основе личных контактов. Некоторые из присутствовавших представляли семьи, где были сильны левые убеждения, и поэтому разговоры об усталости от идеологий им были неприятны. Тем не менее даже их воодушевляли не столько политические требования, сколько эмоции. Это отличало собрание от аналогичных мероприятий, проводимых в Европе.

Встреча завершилась принятием Порт-Гуронской декларации. По большей части текст был составлен Томом Хайденом, отразив отличавшие его самоуверенность, моральное рвение и социологический жаргон. В документе выражалось несогласие с материалистическими ценностями современной Америки и технократическими приоритетами, которые свидетельствовали, по мнению его создателей, о том, что нынешнее поколение «имеет программу, но не имеет видения» (program without vision). Авторы декларации исходили из того, что реальные разграничительные линии в американской политике проходят скорее внутри партий, а не между ними. В частности, в документе подчеркивалась роль «диксикратов» — южной фракции Демократической партии, выступавшей против предоставления гражданских прав чернокожему населению. В заявлении также говорилось о необходимости более радикальной «политики участия», которая «выводила бы людей из изоляции и включала бы их в сообщество, ибо это необходимое — хотя и едва ли достаточное — условие обретения смысла индивидуальной жизни».

У американских «новых левых» были свои отличительные особенности. Одной из них стало дистанцирование от рабочего движения. Чарльз Райт Миллс призывал к отказу от «метафизики труда», согласно которой только организованный рабочий класс способен продвигать прогрессивные перемены. Американские профсоюзы, в отличие от профессиональных объединений Западной Европы, не имели явных связей с левыми политическими партиями, а некоторые из них после Второй мировой войны занимали жестко антикоммунистические позиции. Более того, внушительная численность студентов в США вполне позволяла рассматривать американское студенчество в качестве самостоятельной прогрессивной силы. Участники встречи в Порт-Гуроне считали рабочее движение пассивным; этот факт не может не удивлять, если учесть, что все они были гостями крупного профсоюза, а одна из активисток, Шэрон Джеффри, была дочерью профсоюзного лидера.

Вторая особенность американских «новых левых» задавалась их отношением к холодной войне. Во внутренней политике США антикоммунизм был укоренен гораздо глубже, чем во Франции и Италии, где коммунистические партии имели депутатов в парламенте, или в Великобритании, где к коммунистам в целом относились как к безобидным эксцентрикам. В Соединенных Штатах в 1950-е годы, напротив, выражение симпатий к коммунистам могло стоить карьеры. Интересно, что наследие маккартизма делало молодых американских радикалов 1960-х более свободными, чем были их европейские современники. Американцам никогда не приходилось определяться, как относиться к огромной коммунистической партии в их собственной стране. В Порт-Гуронской декларации критическое восприятие советского режима рассматривается как нечто само собой разумеющееся, хотя при этом отмечается, что предпочтительными остаются мирные отношения с Советским Союзом. В данном аспекте Декларация предвосхитила поворот, состоявшийся в американской дипломатии в 1960-е годы; ее авторы не высказали внятной позиции по отношению к Джону Кеннеди, который в то время определялся, кем ему стать — рыцарем холодной войны или сторонником разрядки международной напряженности.

Вплоть до середины 1960-х годов движение «Студенты за демократическое общество» не допускало в свои ряды сторонников «тоталитаризма», хотя на деле за соблюдением этого правила никто не следил. Тодд Гитлин, бывший президентом СДО в 1963–1964 годах, позже говорил, что «для "новых левых" антикоммунизм был примерно тем же, чем он выступал для послевоенных либералов и социал-демократов: тиглем, в котором закалялась их политическая идентичность»16. Тем не менее тот факт, что организация не смогла однозначно осудить коммунизм, стал первейшей причиной того, что профсоюзные спонсоры от нее отвернулись.

Холодная война и «новые левые»

В действительности взгляды американских «новых левых» были связаны с холодной войной в гораздо большей степени, чем осознавали их носители. Антикоммунизм в Соединенных Штатах часто сопровождался жестокой демонстрацией государственного принуждения и защитой интересов бизнеса. Тем не менее за пределами собственных границ американское правительство вступало в альянсы с различными некоммунистическими силами; зачастую это означало принятие им позиций, которые в перспективе американской внутренней политики показались бы левыми. Многие из тех, кого американцы поддерживали в Европе, были демократическими социалистами или даже несоветскими марксистами. В 1950-е годы среди европейских получателей американской финансовой помощи были люди, которые обязательно — родись они в США — заинтересовали бы комиссию по расследованию антиамериканской деятельности. Стром Термонд, сенатор крайне консервативных взглядов, ворчал, что ЦРУ «строит социализм за спинами американцев»17. Альберт Камю, которого обожали американские студенческие радикалы, принадлежал к числу как раз тех левых, не имеющих отношения к коммунизму, с которыми американские деятели готовы были сотрудничать. И действительно, молодой Генри Киссинджер пытался уговорить Камю писать для журнала, который он редактировал в 1950-е годы^18.

Огромное значение для американской внешней политики имел расовый вопрос. Даже не предпринимая еще никаких попыток покончить с сегрегацией в южных штатах, американское правительство выставляло себя противником европейского колониализма и союзником неевропейских народов. Иначе говоря, образ внешней политики США заметно отличался от образа их внутренней политики. Афроамериканец Ральф Банч, высокопоставленный сотрудник Государственного департамента США, получил в 1950 году Нобелевскую премию мира за свою роль в налаживании переговоров между Израилем и палестинцами. При этом он запросто мог получить отказ в обслуживании в какой-нибудь кофейне в Алабаме. Американская позиция подрывалась подобным лицемерием. Например, Соединенные Штаты поддерживали только «правильный» вариант деколонизации. Это означало, что отвергались любые ее варианты, результатом которых могло стать утверждение коммунистических режимов или изгнание американского бизнеса из стран, получающих независимость. Защитники американских интересов также зачастую рисовали обманчиво благостную картину межрасовых отношений в их собственной стране. Уильям Дюбуа, которому в 1950-е годы было отказано в выдаче заграничного паспорта из-за коммунистических убеждений, писал, что его чернокожие товарищи, которые хотели выезжать за рубеж, были обязаны «повторять те вещи, в которых Госдепартамент хочет убедить мир».

Тем не менее поддержка борьбы колониальных народов за рубежом и противоборство холодной войны все же оказали определенное влияние на расовую политику в самих Соединенных Штатах^19. Возникновение в конце 1950-х — начале 1960-х годов новых независимых государства в тропической Африке повлекло за собой появление целого сообщества черных дипломатов и политиков, с которыми Соединенные Штаты хотели поддерживать хорошие отношения. В этой связи на дороге номер 40 в штате Мэриленд, связывающей Нью-Йорк и Вашингтон, возникали проблемы, поскольку именитых зарубежных гостей, остановившихся перекусить, нередко отказывались обслуживать. Например, миссис Лерой Меррит из закусочной «Bonnie Brae Diner» так обосновала свой отказ обслужить клиента из Республики Чад: «Он выглядел как самый обычный ниггер, откуда мне было знать, что это посол»20.

То обстоятельство, что штаб-квартира ООН располагалась в Нью-Йорке, затрудняло разграничение американской дипломатии и внутренней политики. В 1969 году Дин Ачесон, служивший государственным секретарем США в 1949–1953 годах, писал, что офисы ООН лучше было бы разместить где-нибудь в Женеве или Копенгагене, а не среди «вечно конфликтующих рас и национальностей» Манхэттена. Фрэнк Грэхэм, бывший президент Университета Северной Каролины и короткое время сенатор, напротив, в 1955 году придавал важное значение деятельности ООН в отношении Америки. Он писал о том, что гражданские права можно использовать в качестве инструмента американской внешней политики. Десегрегация, с его точки зрения, была важна из-за ее «стратегического морального значения в общемировой борьбе между демократической свободой и тоталитарной тиранией»: если ее удастся реализовать, то это событие «произведет больший эффект, чем взрыв водородной бомбы»21.

Соперничество с Советским Союзом также побуждало американское правительство интересоваться молодежными движениями. Генеральный прокурор Роберт Кеннеди, вернувшись из зарубежного турне, в ходе которого он сам стал мишенью студенческих протестов, говорил о том, что Америке нужно уделять больше внимания молодежи за рубежом. Именно после этого в апреле 1962 года правительство создало межведомственный комитет по делам молодежи. В 1964 году государственный секретарь Дин Раск писал: «Выросли новые, молодые лидеры… Если мы хотим перехватить инициативу у мощного и беспощадного соперника, каким является коммунистический блок, а также преодолеть серьезные разногласия в собственных рядах, нам необходимо расширять свои горизонты»22.

Наряду с финансированием «Национальной студенческой ассоциации», Центральное разведывательное управление США поддерживало также и «Международную студенческую конференцию» (The International Student Conference), которая действовала по всему некоммунистическому миру. На организуемых ею молодежных форумах молодые либералы из США получали возможность опровергать советскую пропаганду. Когда этот факт в 1967 году стал достоянием гласности, поднялась волна возмущения, которая, вероятно, способствовала радикализации студенческого движения. Впрочем, отношения между студенческими лидерами и ЦРУ вовсе не были настолько противоестественными, как может показаться на первый взгляд. В ЦРУ были люди, которые считали, что поддержка левого дела за рубежом — в особенности в отношении расы и деколонизации — способна служить американским интересам. В данном отношении, кстати, эта спецслужба была либеральнее, чем Федеральное бюро расследований, которое отвечало за слежку внутри страны. По имеющимся сведениям, ФБР в начале 1960-х годов пристально интересовалось даже деятельностью «Национальной студенческой ассоциации» — как раз в то время, когда эту структуру финансировало ЦРУ^23.

Религия

Последняя важная особенность американских «новых левых» связана с ролью религии. Статистические исследования показывают, что политический радикализм и религиозность в Америке были связаны обратной пропорцией^24. Типичный американский представитель «новых левых» с меньшей вероятностью придерживался религиозных практик, нежели его среднестатистические современники. Непропорционально большую долю в рядах «новых левых» составляли секуляризованные евреи; согласно одному исследованию, их было около половины^25. Однако некоторые религиозные практики поощряли политический раскол, чему способствовало отсутствие в Америке официальной или представляющей бесспорное большинство церкви. Границы между церковью и ее врагами — предельно четкие, скажем, во Франции или в Италии — были очень размытыми в США, где сосуществовали многочисленные деноминации и где можно было считать себя верующим человеком, не принимая того или иного вероучения во всей его полноте. Религиозная вера смешивалась с новыми интеллектуальными течениями вроде экзистенциализма^26. Протестантские священники, работавшие в университетах, часто оказывались более радикальными, чем их коллеги из обычных церковных приходов^27. Представители унитарианской и епископальной церквей с большей вероятностью симпатизировали левым, чем методисты или баптисты. В антивоенном движении важную роль сыграли квакеры, вера которых основывалась на отрицании практически любой власти. Кстати, присущая им склонность к публичной демонстрации своих религиозных убеждений порой делала их более отважными противниками маккартизма, чем Коммунистическая партия США того времени. Собрания квакеров иногда очень напоминали реальное воплощение того, что «новые левые» называли «партиципаторной демократией» — при этом, что любопытно, самым известным квакером Америки был не кто иной, как Ричард Никсон.

В отличие от американского протестантизма, американский католицизм оставался авторитарной религией. Американские священнослужители, привыкшие окормлять консервативных иммигрантов из европейских стран, включая и те, которые, подобно Польше, оказались под властью коммунистов, часто были неистовыми крестоносцами холодной войны. Тем не менее в студенческом движении были активисты-католики, как, например, Мария Варела, а также люди, на которых так или иначе повлияло католическое воспитание. Война во Вьетнаме привела к радикализации группы американских католиков, которые воодушевлялись энцикликой папы Иоанна XXIII «Мир на земле» (Pacem in Terris), обнародованной в 1963 году, или даже более древней католической традицией, позволявшей разграничивать справедливые и несправедливые войны. Католические священники Дэниэл и Филип Берриганы, выступая против вьетнамской войны, устраивали яркие протестные акции. Сожжение призывных повесток, по-видимому, оказывало особое влияние на тех, кто с детства усвоил церемониал католической церкви: Том Корнелл, член «Католического братства за мир» (Catholic Peace Fellowship), обратился к властям с просьбой прислать ему новую повестку — чтобы сжечь ее заново^28. Часть католического духовенства в 1960-е настолько сместилась влево, что студенческие радикалы, в начале десятилетия громко сетовавшие на свое католическое воспитание, к концу десятилетия с удивлением обнаруживали себя в одном строю со священниками и монахинями.

«Движение за свободу слова»

С точки зрения американских правых университетский кампус в Беркли был самым неблагонадежным университетским кампусом страны (подробнее об этом ниже), но осенью 1964 года волнения в университете начинались из-за весьма тривиальной проблемы. Администрация города попыталась предотвратить установку агитационных стендов на Телеграф-роуд, что спровоцировало стычки демонстрантов с полицией. В ходе конфликта студенты применяли методы, которым научились, борясь за гражданские права на Юге: они блокировали движение, забирались на крыши полицейских машин (перед этим заботливо сняв обувь) и пели протестные песни. Во время всех этих событий в кампусе было образовано «Движение за свободу слова».

Его ключевой фигурой со стороны студентов был родившийся в 1942 году Марио Савио, выходец из итальянской семьи, в молодости мечтавший стать священником. Лето 1963 года он провел в Мексике, участвуя в католической программе по борьбе с бедностью, а «Лето свободы» 1964 года встретил на берегах Миссисипи. Савио был неуравновешенным и беспокойным человеком. Многое о нем может сказать тот факт, что он заикался во время личных разговоров, но становился исключительно красноречивым, обращаясь к большим аудиториям. Столь же характерно для него и то, что он покинул «Движение за свободу слова», как только почувствовал, что в нем могут увидеть его лидера. Молодой человек получил известность после речи, произнесенной в декабре 1964 года:

«Бывают времена, когда работа машины делается настолько ненавистной, на душе становится так тяжело, что ты не можешь больше в этом участвовать! Даже пассивно участвовать! И тогда нужно бросаться всем телом на шестеренки машины, на ее колеса и рычаги… на весь ее механизм — чтобы заставить ее остановиться! А людям, которые управляют ею и которым она принадлежит, надо показать: пока ты не будешь свободен, машине этой не будет хода».

Впрочем, эта речь была для Савио нетипичной: в целом его тон всегда был нарочито сдержанным. Он призывал студентов «ответственно» подходить к использованию свобод, за которые те боролись. Следуя традиции, усвоенной американскими студенческими активистами начала 1960-х, он настаивал на том, что кампания за свободу слова была «консервативной» в том смысле, что ее целью было восстановление изначального смысла университета. «Наш традиционалистский подход стремится вписать университет в классическую христианскую доктрину, говоря о "людях в мире", а не о "людях для мира"» (men in the world but not of the world).

«Движение за свободу слова» одержало частичную победу, когда преподаватели Беркли проголосовали за утверждение свободы слова в университетских кампусах. Их шокировали сцены того, как студентов, участвовавших в сидячей забастовке, в массовом порядке арестовывали, а самого Савио, пытавшегося выступить на университетском собрании, стащили с трибуны. Но успех таил в себе и определенные риски. Он привлек к Беркли внимание властей и в особенности главы ФБР. Джон Эдгар Гувер в 1966 году писал:

«Агитаторы в других кампусах берут пример с того, что происходит в Беркли. Если деятельность, делающуюся объектом подражания, в Беркли удастся эффективно пресечь, то это остановит цепную реакцию, и ничего подобного в других американских кампусах больше не будет».

Культ гетто

Интересы левых студентов, как настоящих, так и бывших, не ограничивались кампусом. Вовлеченность в кампанию за гражданские права заинтересовала их проблемой нищеты, а осознание того, что в Америке существует бедность, поразило молодых людей, которые выросли в американских пригородах 1950-х годов. Организация «Студенты за демократическое общество» (СДО) в сентябре 1963 года начала «Проект экономических исследований и действий» (Economic Research and Action Project), в рамках которого были запущены общественные программы в неблагополучных районах больших городов. К 1965 году такие инициативы реализовывались в Балтиморе, Чикаго, Филадельфии, Бостоне, Ньюарке и ряде городов поменьше. Интересно, что политический евангелизм американских студентов середины 1960-х заметно отличался от аналогичной работы, предпринимаемой их европейскими (особенно французскими) сверстниками спустя несколько лет. Европейцев прежде всего интересовал рабочий класс, а значит, предприятия и их преимущественно мужская рабочая сила (см. главу 9). Американцы, напротив, концентрировали внимание на местных сообществах и «улице» — они тяготели к тому, что Алан Хабер, который был старше многих своих товарищей по СДО и ближе к организованному рабочему движению, критиковал как «культ гетто»29. Поначалу это выливалось в попытки наладить связи с безработными (в СДО ошибочно полагали, что в середине 1960-х безработица в США вырастет), а также с неблагополучными молодыми людьми, зачастую членами уличных банд. Впрочем, иногда активисты сосредотачивались на повышении качества государственных и муниципальных услуг, углубляясь в такие прозаичные вещи, как дорожные ямы.

Радикальное студенческое движение пало жертвой собственного успеха. В СДО наблюдался резкий рост членства. В 1968 году в организации состояли около 100 тысяч человек, хотя статистику, надо сказать, вели довольно небрежно. Формальное руководство менялось каждый год, а представители той небольшой группы друзей с Северо-Востока, которые в свое время основали организацию, избирались на руководящие посты все реже. В середине 1960-х произошли выступления рядовых членов против руководителей, отчасти направленные против самой идеи лидерства. Другой причиной организационной смуты стали социальные барьеры, отделявшие непрестижные университеты американского Запада, которые обладали тем не менее «мощью прерий» (prairie power), от более престижных и продвинутых академических институций^30. Наконец, в какой-то мере внутренние конфликты были обусловлены и разногласиями по поводу стратегии движения — в частности, не все поддержали руководство СДО, когда оно решило вновь сосредоточиться на кампусах и отойти от активизации местных сообществ.

Линдон Джонсон

Джон Кеннеди стал президентом в 1961 году. У «новых левых» было смешанное отношение к нему. Им не нравилась его слишком агрессивная борьба с коммунизмом, но зато его молодость и тональность риторики, как иногда им казалось, обещали покончить с благодушием 1950-х. Когда Кеннеди был убит в ноябре 1963 года, президентом стал вице-президент Линдон Бэйнс Джонсон (LBJ), родившийся в 1908 году в Техасе. К концу 1960-х годов левые до такой степени его ненавидели, что сейчас настроения первых двух лет его президентства вообще очень трудно восстановить в полной мере. Он выиграл выборы 1964 года, противопоставив себя, с одной стороны, «диксикрату» Джорджу Уоллесу из собственной партии, а с другой стороны, Барри Голдуотеру, правому республиканцу. В частности, на фоне агрессивной линии Голдуотера во внешней политике Джонсон выглядел весьма умеренным деятелем. В известной рекламе, которая использовалась в предвыборной кампании Джонсона, трехлетняя девочка собирает лепестки ромашек под тиканье маятника, отсчитывающего секунды до ядерного взрыва. Здесь в какой-то мере было схвачено грядущее чувство 68-го.

Джонсон выиграл выборы с большим преимуществом — его большинство было самым значительным в современной истории Америки. Позиции президента укрепились за счет побед демократов в Сенате, Палате представителей и легислатурах штатов. Страна процветала, отчасти благодаря сокращению налогов, которое предпринял Джонсон. Распри холодной войны выглядели менее угрожающими, чем всего пару лет назад. Журнал Newsweek, писавший о Джонсоне в январе 1965 года, утверждал, что тот достиг «такой власти, которой прежде не обладал ни один американец», и что ему довелось возглавить «самую могущественную нацию в истории в то время, когда эта нация пребывает в процветании, умиротворении и уверенности в своем предназначении». Тем не менее сам Джонсон, который знал, что пришел во власть «нагим и без президентского одеяния», никогда не ощущал уверенности в своем положении. Он был одержим сравнениями с предшественником и всегда, по замечанию его собственного вице-президента, вел себя как второй муж требовательной жены: «часто злился на реальные или воображаемые обиды и постоянно пытался стереть любые воспоминания, которые могли привести к сравнениям не в его пользу»31.

Какое-то время энергия и амбиции Джонсона были направлены на защиту либеральных идеалов. Прежде всего это означало, что он продолжал борьбу за реализацию гражданских прав, начатую предшественником. Ему, разумеется, было больно осознавать, что поддержка прав чернокожих повредит его авторитету среди однопартийцев в южных штатах. Иногда, в частных разговорах с демократами-южанами, он говорил, что принятие законодательства о гражданских правах — нежеланное наследство, доставшееся ему от предшественника. Тем не менее на публике Джонсон нередко вел себя весьма решительно. Именно в его президентство, в 1964 году, был принят Акт о гражданских правах, направленный на предотвращение дискриминации в области трудоустройства, допуска к выборам и образования, а через год за ним последовал Акт об избирательных правах, причем накануне принятия Джонсон поддержал его в речи, включавшей слова из гимна правозащитников: «Мы преодолеем!» («We shall overcome!»).

Кроме того, Джонсон, который отличался от Кеннеди более скромным социальным происхождением, развернул так называемую «войну с бедностью». По времени эта инициатива совпала с курсом на оживление местных сообществ, который тогда проводили «новые левые». Некоторые обороты из речи о «великом обществе», произнесенной Джонсоном в мае 1964 года, на деле были позаимствованы из Порт-Гуронской декларации^32. Новое законодательство предполагало, что программы по преодолению бедности будут реализоваться при «максимально возможном участии» самих бедных. Молодые активисты понимали, что они могут оказаться всего лишь пионерами в рамках государственной инициативы — следя за ее воплощением и одновременно используя ее для продвижения собственных социальных проектов. Том Хайден высказывался о «войне с бедностью» следующим образом: «Для нас все это выглядело так, будто наше движение вновь задает общественную повестку — как это уже было в ситуации с гражданскими правами, — а государство лишь отзывается [на наши инициативы], придавая им легитимность и делая их эффективными»33.

Таким образом, к середине 1960-х сложилась интересная ситуация: многим показалось, что правительство Джонсона и «новые левые» способны работать сообща, добиваясь одних и тех же целей и даже заключая осторожные и частичные альянсы. Робин Палмер, который позже будет заигрывать с идеей вооруженного восстания, вспоминал, что в 1964 году он остановил свою машину, чтобы поаплодировать речи Джонсона о гражданских правах, которую услышал по радио^34.

Но время либеральных надежд оказалось недолгим. Джонсон представил программу по борьбе с бедностью в том виде и в тех выражениях, которые должны были укрепить его электоральную базу. Он делал упор на преимущества, которые нововведения принесут белому бедному населению в таких местах, как Аппалачи, предполагая, что затеваемые им реформы в первую очередь расширят экономическую самостоятельность именно этой части американцев. В частных беседах он намекал на то, что государственные деньги можно будет использовать и для политики в духе Таммани-холла^35. Тем не менее, как быстро выяснилось, выгодоприобретателями от нововведений нередко становились и чернокожие жители городов. Более того, энергичные местные активисты все чаще стали выяснять, что многие люди, которые имеют право на выплаты, их не получают. Исправляя эту несправедливость, они заметно увеличивали бремя государственных расходов на социальную помощь. Приобщение же радикалов к социальным программам на местном уровне раздражало консервативных демократов, поддержку которых Джонсон очень ценил. Ричард Дэйли, мэр Чикаго, тогда писал: «Знает ли президент о том, что он фактически выдает деньги подрывным элементам и финансирует тех бедных, которые вообще за рамками нашей системы?»36. Ричард Дэйли и Сэм Йорти, мэр Лос-Анджелеса, начали целую кампанию против тех аспектов программы по борьбе с бедностью, которые, по их мнению, разжигали «классовую борьбу»37.

Государственное давление, направленное на десегрегацию школ и жилого фонда, оттолкнуло от президента электорат Севера, который совсем недавно поддерживал прекращение наиболее вопиющей дискриминации на Юге. Городские бунты, начиная с восстания 1965 года в районе Уоттс в Лос-Анджелесе, воочию демонстрировали угрозу новой волны расового насилия. Беспорядки в Уоттсе частично затмили одно из последних проявлений крайнего насилия в южных штатах — убийство Джона Дэниелса, семинариста Епископальной церкви из Нью-Гэмпшира, который отправился в Алабаму, чтобы помочь с регистрацией избирателей. Демократическая партия Джонсона начала терять голоса. Лидеры демократов в северных штатах либо сопротивлялись политике федерального правительства — как делал Дэйли в Чикаго, — либо проигрывали республиканцам — как губернатор Калифорнии Пэт Браун, уступивший в 1966 году Рональду Рейгану. Но больше всего, однако, американскую политику изменила война во Вьетнаме.

Вьетнам

Америка находилась в союзнических отношениях с антикоммунистическим правительством, которое было учреждено в Южном Вьетнаме, со столицей в Сайгоне, после Женевского соглашения 1954 года, положившего конец французскому присутствию в Индокитае. Сайгонские власти боролись с коммунистическим правительством, управлявшим северной частью страны со столицей в Ханое. В 1964 году Джонсон получил согласие Конгресса на отправку войск во Вьетнам, которым он воспользовался в 1965 году. В краткосрочной перспективе эта мера вовсе не казалась непопулярной — только два сенатора проголосовали тогда против. Очень важно то, что поначалу о поддержке правительственной политики громче заявляли образованные слои, а не рабочий класс.

Тем не менее ведущие представители «новых левых» выступали против вьетнамской войны. Со временем оппозиция становилась все мощнее, она мобилизовала огромные массы людей. Вьетнам разрушил всякие шансы на то, что Джонсон сможет опереться на поддержку слева, и усугубил отчуждение левых сил США от собственного правительства. В апреле 1965 года первый крупный митинг против войны во Вьетнаме собрал в Вашингтоне 20 тысяч человек; через два года в Нью-Йорке собирались 200 тысяч, а в Сан-Франциско — 250 тысяч демонстрантов.

Ранние антивоенные манифестации отличались определенной сдержанностью. Американские «новые левые» все еще оставались весьма умеренными и не склонными к громким идеологическим заявлениям. Для студенческих радикалов начала 1960-х был важен специфический вид патриотизма, отличавший, по их мнению, «настоящую Америку». Однако подобные настроения постепенно сменялись безоговорочной враждебностью ко всему, что можно было использовать для оправдания милитаризма — вскоре демонстранты непатриотично скандировали «Хо Ши Мин победит!» («Ho Chi Minh is going to win!»). Некоторые из американских радикалов начали относиться к истории собственной страны с таким отвращением, которое было бы понятно только их товарищам из Западной Германии. Молодые американские радикалы все чаще были готовы называть свою страну «фашистской».

Эффект от этого антипатриотического поворота некоторой части американских левых был заметно усилен тем жестким ответом, который он спровоцировал со стороны властей. Государственный флаг и национальный гимн имели в Соединенных Штатах такое значение, которое для европейских стран было абсолютно несвойственно. У европейских левых были собственные гимны, а вместо государственных флагов они несли красное знамя коммунизма или черное знамя анархии. В конце 1960-х годов в Великобритании лейбористские министры, исполняя гимн собственной партии, по-прежнему со страстью пели о красном знамени, «покрывающим тела мучеников за правое дело» («It shrouded oft our martyred dead»). Но в Соединенных Штатах, напротив, «звезды и полосы» оставались важным символом — в особенности для белых трудящихся, выходцев из иммигрантских семей, которые прибыли в страну в начале века. Сожжение американского флага вызывало ярость.

Однако даже на пике радикализации, переживаемой антивоенным движением, за напористой риторикой активистов могли скрываться вполне умеренные позиции. В 1965 году Том Хайден посетил Северный Вьетнам. Это был эффектный политический жест, который предполагал нарушение американских законов. Тем не менее Хайден не был коммунистом, а его краткие остановки по пути в Ханой — в Праге, Москве и Пекине — не воодушевили его стать таковым. Компанию Хайдену составили квакер-пацифист Стотон Линд и историк-коммунист Герберт Аптекер. Товарищи Хайдена были на поколение старше его; они пытались — безуспешно, впрочем, — найти хотя бы какую-то основу для мирных переговоров. Во время следующего визита, состоявшегося в 1967 году, Хайден помог освободить троих американских военнопленных — это достижение потребовало от него негласных контактов с Государственным департаментом США и с вьетнамскими властями.

Почему же Вьетнам обернулся для американской политики такой поляризацией? Часть ответа заключается в том, что обеим сторонам внутреннего противостояния это было на руку. Правые извлекали выгоду из наиболее вызывающих жестов антивоенного движения: консерваторы почти наверняка рассуждали о сожжении американского флага куда больше, чем сами радикалы. Шансы правых на мобилизацию движения, которое выступило бы против «антивоенного движения», были гораздо выше, чем шансы поднять людей на поддержку самой войны. В свою очередь, некоторые левые очень дорожили тем общественным вниманием, которое они могли стяжать благодаря антипатриотичным представлениям на улицах.

Иногда утверждения властей о том, что противодействие войне само по себе является подрывной деятельностью, становились самосбывающимся пророчеством. Это особенно верно в отношении отказа от призыва. Громкое заявление о сознательном отторжении войны чаще всего рассматривалось как попытка покушения на американский образ жизни. В 1968 году двое мужчин из Луизианы явились на призывной пункт и заявили о том, что они отказываются служить в армии. В ответ им предложили просмотреть список из трехсот «подрывных» организаций и сказать, состоят ли они в каких-либо из них. Они отказались, ссылаясь на то, что подобное требование нарушает их конституционные права. Тогда офицер, производивший это дознание, заявил, что в таком случае «отказники» будут считаться членами всех трехсот организаций^38.

Поколение Вьетнама

The Washington Post называла вьетнамскую войну «катастрофой длиной в поколение», потому что над многими молодыми мужчинами довлела угроза призыва. Тем не менее военные обязательства распределялись в американском обществе весьма неравномерно. Между 1964 и 1973 годами призыву подлежали примерно 27 миллионов человек. Из них отслужили только 10 миллионов, из которых призывники составили чуть больше 2 миллионов. Остальные вступали в армию в качестве добровольцев — хотя многие, вероятно, делали так из-за уверенности в том, что их все равно призовут. В целом через Вьетнам прошли 2,7 миллиона американцев — лишь десятая часть из тех, кто достиг призывного возраста за время войны. Во Франции, население которой было в четыре раза меньше, на алжирскую войну отправились 2,5 миллиона человек. К сказанному можно добавить, что Соединенные Штаты осуществляли массированную логистическую поддержку собственных войск — от ремонта вертолетов до изготовления мороженого для солдатских столовых. Иначе говоря, большинство американских солдат, оказавшихся во Вьетнаме, не попадали в боевые подразделения.

Сначала американских юношей приглашали в призывные комиссии, чтобы выяснить, будут ли они служить. В 1969 году, желая сделать систему более честной, власти внедрили лотерею, с помощью которой определялись даты рождения и инициалы людей, подлежащих призыву. Кого-то армейская доля миновала по простому везению, а кто-то мог попасть в одну из особых категорий, призыву не подлежащих — например, к таковым относились единственные сыновья. Многие предпринимали специальные меры для того, чтобы уменьшить вероятность службы. Некоторые утверждали, что сознательно выступают против войны, в то время как другие подавали заявки на отсрочку по образовательным или профессиональным основаниям, надеясь, что за время ее действия им либо исполнится двадцать шесть лет (после этого уже не призывали), либо призыв отменят вообще. Были и такие, кто скрывались от властей за границей или же вполне легально продолжали там свое образование. Те, для кого призыв был неминуем, всеми силами старались избежать распределения в боевые части во Вьетнаме. В частности, многие из таких юношей записывались в Национальную гвардию, бойцов которой редко отправляли за границу. Например, Джордж Буш-младший, окончив Йельский университет, в мае 1968 года был призван в Национальную гвардию Техаса в качестве пилота.

Молодые люди с высшим образованием лучше понимали правила и обычно умели ими манипулировать, пользуясь услугами опытных адвокатов, которые подмечали любые процедурные ошибки в бумажной работе властей. Отсрочка по образовательным основаниям была самым простым способом избежать призыва и, даже отправляясь в изгнание, образованные мужчины преуспевали лучше своих менее привилегированных современников. Канадское правительство, например, рассматривая заявки на иммиграцию, использовало специальную систему, в рамках которой претендентам в зависимости от их квалификации начислялись баллы. Благодаря этому выпускники колледжей имели больше шансов оказаться в Канаде на законных основаниях и заработать там себе на жизнь. Риск попасть под призыв, оказаться во Вьетнаме и служить там в боевом подразделении находился в обратной зависимости от социального статуса. В первую очередь тяжелое бремя боевой службы легло на черных мужчин. В начале войны они составляли до 30 % солдат боевых подразделений, хотя позже армия предпринимала попытки сократить этническое неравенство среди военнослужащих. Сопротивление призыву часто интерпретировалось в качестве поколенческой проблемы, причем иногда цифры для этого представляли «новые левые», отвергавшие классовый анализ. На деле, однако, призыв на военную службу «еще более четко, чем прежде, обозначил границы между классами в США»39. Как-то в 1968 году один из призывников прибыл в лагерь слишком рано: подготовка солдат еще не началась, и поэтому свой первый день службы парень провел, сортируя документы местного призывного пункта. Узнав из бумаг, насколько легко было избежать призыва тем, кто не хотел идти в армию и располагал нужными связями, он в полном шоке позвонил своей матери, чтобы рассказать об этом. Позже юношу убили во Вьетнаме^40.

Война во Вьетнаме оказывала сильное влияние на молодых мужчин, но это не значит, что она обязательно сталкивала их со старшим поколением. В 1966 году был момент, когда поддержка войны среди молодых была выше, чем среди людей старшего возраста. Даже если Вьетнам разделял отцов и детей в буквальном смысле, эти размежевания отнюдь не всегда были непреодолимыми. В 1969 году Джеймс Фаррелл написал своим родителям, сообщая, что решил принять участие в антивоенном марше в Вашингтоне. Его отец, ветеран Второй мировой, негативно отреагировал на письмо и угрожал отречься от сына. Джеймс подготовил длинный ответ, в котором подтвердил свое намерение и объяснил его причины. Он был удивлен, когда после кончины отца обнаружил, что тот бережно хранил его второе письмо. Он решил, что отец, по-видимому, хотя бы отчасти разделял его аргументы в отношении Вьетнама^41.

Поскольку в 1960-е годы образование обеспечивало значительную социальную мобильность, рабочие, как правило, были старше образованных. Более того, разница между поколениями в отдельной семье могла предстать и классовым разрывом, который отделял отца, представителя «синих воротничков», от сына, выпускника колледжа. Рабочие зачастую негативно относились к показному антипатриотизму антивоенного движения, однако их отношение к войне не было однозначным. Тот факт, что их сыновей отправляли во Вьетнам в непропорционально большом количестве, мог настроить рабочий класс против антивоенной интеллигенции, но это не означало, что трудящиеся поддерживали войну. В своей истории университетского активизма Кеннет Хейнеман вспоминает, что его отец, «синий воротничок» и ветеран Второй мировой войны, презирал «хиппи и укурков» и голосовал за правого кандидата Джорджа Уоллеса на первичных выборах 1972 года в Мичигане. Но одновременно он был противником вьетнамской войны и хотел, чтобы его сын укрылся от призыва в Канаде. Сын, однако, Вьетнама не миновал, лишь после этого став студентом и антивоенным активистом. Таким образом, заключает Хейнеман, «наша семья ненавидела Никсона, войну во Вьетнаме и движение за мир»42.

Брюс Спрингстин родился в рабочей семье в 1949 году. Рок-звезда с либеральными взглядами, он принадлежал к культуре поздних 1960-х, хотя его песни изобиловали горькими реминисценциями из рабочей жизни. Его отец был водителем грузовика, который сочетал проповедь социального консерватизма со вспышками протеста, которые постоянно мешали ему закрепиться на рабочем месте. Отношения у них были странными. Отец вечно подначивал сына, пугая его тем, что в армии его обязательно постригут. Но когда в 1969 году Спрингстин-младший пришел домой и сказал, что провалил армейский медосмотр, отец сказал: «Это хорошо».

Во время пасхального ужина 1967 года произошел межпоколенческий конфликт, в котором участвовали три семьи — Блюстоуны, Рейтеры и Вудкоки. Барри Блюстоун, родившийся в 1944-м, начал ужин, зачитав отрывки из выступлений Мартина Лютера Кинга и поэзии времен Первой мировой войны. Затем Уолтер Рейтер, родившийся в 1907-м и возглавлявший Объединенный профсоюз рабочих автомобильной промышленности (United Automobile Workers Union), нарушил мир между семьями, попытавшись обосновать поддержку, оказываемую его профсоюзом американской политике во Вьетнаме^43. Спор получился довольно острым, потому что некоторые из присутствовавших старших старались сделать политику профсоюза по этому вопросу более левой. В частном порядке Уолтер Рейтер высказывался о моральных аспектах войны следующим образом: «Лишь Господь Всемогущий способен наделить кого-нибудь такой мудростью, которая позволяет безоговорочно утверждать — вот эта позиция и есть правильная»44.

Полицейский контроль по-американски в 68-м

Особенности полицейского контроля, практикуемого в Америке, также способствовали радикализации американских левых^45. В большинстве европейских стран полицейским было запрещено появляться на университетской территории. Но в Соединенных Штатах у университетов имелись собственные полицейские службы, которые иногда занимались слежкой за студенческими организациями. Когда это казалось необходимым, подобные структуры обращались за внешней поддержкой. Иногда на помощь им приходила местная полиция, а порой в университеты направляли солдат Национальной гвардии, не имевших реального военного опыта и потому излишне воинственных. Французский министр, сетуя на ограниченные средства, которыми он располагал, столкнувшись со студенческой оккупацией Сорбонны в мае 1968 года, не без зависти ссылался на точку зрения некоего американца, согласно которому в Беркли с подобными беспорядками покончили бы силой оружия^46. Наихудшие проявления полицейского насилия в американских кампусах, как правило, наблюдались в не самых престижных вузах. В мае 1967 года полицейские Хьюстона произвели четыре тысячи выстрелов, пытаясь восстановить спокойствие в черном кампусе Университета штата Техас^47. Стражи порядка стреляли с таким остервенением, что двое из них получили ранения от пуль, отскочивших рикошетом. Насилие, творимое полицией или Национальной гвардией, зачастую сопровождалось проявлениями глубочайшего презрения к протестующим. После того как солдаты в 1970 году застрелили четверых безоружных учащихся в Кентском университете в Огайо, отец одной из погибших девушек поехал в кампус, чтобы забрать вещи дочери. Хозяин комнаты, которую снимала студентка, сообщил ему, что в этом районе «абсолютно все» поддержали действия национальных гвардейцев, а затем потребовал выплаты огромной неустойки за отказ от аренды^48. Взаимная ненависть между полицейскими и протестующими была связана с более глубоким расколом между некоторыми сегментами рабочего класса и образованными радикалами. Например, полицейские, зачастую ирландцы, принадлежали к культурной среде, для которой привычными были махинации муниципальной политики, полицейские профсоюзы, мужское товарищество, уважение к трудящемуся человеку, а также расовые предубеждения.

ФБР настолько усердно собирало сведения о протестах и их участниках, что ветераны радикальных движений позже с гордостью демонстрировали тысячи страниц своих личных дел, обнародуемых в порядке реализации права на свободное получение информации. Они использовали эти отчеты при подготовке собственных автобиографий; одна исследовательница даже написала академическую статью, основанную на материалах слежки ФБР за различными организациями, в которых она состояла^49. Но ФБР не просто наблюдало за протестующими, как это делали полиция и разведка во всех демократических странах. Его агенты внедрялись в движения, а иногда и совершали незаконные действия — либо для того, чтобы дискредитировать активистов, либо чтобы дать властям повод для репрессий. Это означало, что агентов под прикрытием можно было сталкивать друг с другом. Когда студенческая масса заглушила выступление декана Университета Луизианы своими криками, работавший в толпе полицейский под прикрытием дал ему мегафон. Но при этом предводителем шумящих был агент ФБР^50. Инфильтрация левацких групп, производимая этой спецслужбой, иногда приводила к комичным ситуациям. Отчасти это было связано с тем, что Джон Эдгар Гувер, глава ФБР, до своей смерти в 1972 году настаивал на том, чтобы его сотрудники всегда выглядели «подтянутыми и опрятными». Иначе говоря, агентам, которым нужно было смешаться с демонстрантами, приходилось, соблюдая двойную секретность, обеспечивать себе внешний вид, который никак не соответствовал регламентам ФБР: в Калифорнии одна из таких негласных групп называла себя «бородачами». Сотрудники под прикрытием порой оказывались в двусмысленном положении. Агент ФБР, работавший в окрестностях Венис Бич в Лос-Анджелесе, однажды стал свидетелем акта вандализма по отношению к автомобилю Тома Хайдена. Когда он сообщил об этом, ему дали понять, что акция была произведена другой спецслужбой^51.

«Власть черным»

Изменения в американском политическом климате также были связаны с расовым вопросом. На ранних этапах движение за гражданские права сталкивалось с серьезным насилием над протестующими, чинимым полицией южных штатов, но сами протестующие, несмотря на это, провозглашали приверженность ненасильственным методам борьбы, признавая, впрочем, что иногда они больше говорили об этой ценности, чем применяли ее на деле. Это было оптимистичное движение, поддерживаемое верой в то, что лучшее и по-настоящему американское будущее уже близко. Борьба за гражданские права породила широкую политическую коалицию, в которую входили и черные, и белые. Для этого союза религиозные различия были несущественными: к нему присоединялись секуляризованные люди, но его миссия порой описывалась в религиозных терминах. Политические либералы — а на Севере также и многие из тех, чьи политические воззрения были вполне консервативными, — поддерживали цели кампании за гражданские права, хотя иногда их беспокоила тактика, к которой обращались активисты.

В середине 1960-х, однако, ситуация начала меняться. Отчасти это было связано с тем, что предыдущие правовые и политические победы кампании за равноправие вывели на поверхность еще более масштабные и неудобные вопросы, касающиеся жизни афроамериканцев. Возможно, изменения объяснялись еще и тем, что часть активистов перефокусировала свое внимание с Юга на черное население городов Севера — на те штаты, где расовая сегрегация, пусть и не подкрепляемая законом, была столь же очевидной, как и в южной части страны.

Чернокожие жители Америки на протяжении уже длительного времени мигрировали на север. В основном это было обусловлено спросом на промышленный труд, особенно в годы Второй мировой войны и сразу после нее, но одновременно тренд усиливался и самим движением за гражданские права. По мере того как черная рабочая сила дорожала и становилась более своенравной, белые фермеры все шире заменяли человеческие руки машинами. Чернокожее население города Беркли, штат Калифорния, в 1940 году составляло 3395 человек (4 % населения); к 1960-му оно достигало уже 21 850 (20 %), а к 1970-му — 27 421 (24 %)52.

В организациях, которые возникли в ходе борьбы за гражданские права, происходила внутренняя эволюция. В 1966 году Стокли Кармайкл, родившийся в 1941 году на Тринидаде и выросший в Нью-Йорке, возглавил Студенческий координационный комитет ненасильственных действий (СККНД). Кармайкл, как и многие черные активисты, находился под влиянием Франца Фанона, известная книга которого «Проклятьем заклейменные» (The Wretched of the Earth) в 1961 году была опубликована во Франции, а спустя два года переведена на английский. В своей работе Фанон поднимал вопросы «черноты» и антиколониальной борьбы. Он оправдывал насилие или, по крайней мере, отвергал ненасилие, хотя некоторые нюансы, присущие его взглядам, вероятно, были утеряны при переводе. Работа «Проклятьем заклейменные» была пронизана беспросветным пессимизмом: автор писал ее, умирая от лейкемии. Чтение Фанона позволяло черным активистам представлять себя жителями какой-нибудь колонии, что объединяло их с обитателями «третьего мира», а не с гражданами США, отстаивающими свои права в собственной стране. Афро-азиатская конференция 1955 года в индонезийском Бандунге, образование независимых государств в Африке к югу от Сахары (начиная с Ганы в 1957 году) и кубинская революция 1959 года — все эти события повлияли на Америку. Приехав в Нью-Йорк, Кастро демонстративно поселился в отеле Theresa, расположенном в Гарлеме. Один журналист позже обвинял СККНД в том, что организация была «рукой Фиделя Кастро в Соединенных Штатах».

В июле 1966 года Кармайкл выступил со спонтанной, но важной речью. Это произошло после освобождения из тюрьмы в Гринвуде, штат Миссисипи, где его держали после ареста на марше. В этом выступлении он заявил, что ставка на интеграцию почти ничего не дала чернокожим американцам, а раз так, то лозунг движения за гражданские права «Свободу немедленно!» («Freedom Now!») нужно заменить призывом «Власть черным!» («Black Power»). Вскоре после этого СККНД стал исключать из своих рядов белых членов. Один историк писал:

«"Власть черным" в основном вспоминают как уродливого близнеца, рожденного борьбой за гражданские права, — злого ее двойника, который провоцировал белую реакцию, чинил бессмысленные акты насилия, насаждал неистовый сексизм и мизогинию, а потом сгорел от собственной разрушительной ярости»53.

На деле, однако, все было намного сложнее. Подъем «Власти черным» в значительной мере был вызван разочарованием в тех достижениях, которых добилась «Южная конференция христианского руководства» (Southern Christian Leadership Convention), возглавляемая Мартином Лютером Кингом. Это дополнялось разочарованием в Демократической партии, обострившемся после того, как ее лидеры отказались заменить полностью белую делегацию от Миссисипи, в 1964 году отправленную партийными структурами штата на съезд Демократической партии в Атлантик-Сити, на альтернативную делегацию. Но разрыв с предшествующими организациями не был окончательным. Движение «Власть черным» опиралось на те организационные и стилистические формы, которые были в ходу в 1950-е годы, параллельно обращаясь к наработкам и более ранних этапов борьбы за гражданские права. Кармайкл продолжал работать с Мартином Лютером Кингом, а в 1967 году помог убедить его выступить с призывом вывести американские войска из Вьетнама. Он осуждал «политические партии, ориентированные на компромисс», но это не было отрицанием всей электоральной политики — напротив, «Власть черным» поддерживала образцовый опыт «Свободной организации округа Лаундс» (Lowndes County Freedom Organization), которая пыталась обойти белый истеблишмент Демократической партии в Алабаме, продвигая свой независимый список кандидатов^54. Довольно умеренные деятели обращались к радикальному языку глобальной борьбы с империализмом, иной раз применяя его к обыденным проблемам местной политики — например, к финансовым трудностям, вызванным «бегством белых» из центральных городских районов. Дональд Маккулум из Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (National Association for the Advancement of Colored People) в Окленде говорил в этой связи: «Пригороды нас поработили, мы стали их колониями»55.

Активисты «Власти черным» вовсе не отличались той жестокостью, какую можно было вообразить, слушая широко цитируемых прессой их представителей; точно так же и движение за гражданские права было не настолько мирным, как утверждалось некоторыми его вождями. В любом случае, возникавшие время от времени вспышки насилия зачастую провоцировались не подстрекательством со стороны лидеров движения, а насилием с другой стороны, порождавшим отчаянную и безудержную реакцию. Именно так начинались бунты в Бирмингеме, штат Алабама, в 1963 году, и — в более крупном масштабе — беспорядки по всей стране после убийства Мартина Лютера Кинга в апреле 1968 года. В своей речи 1966 года Кармайкл упомянул о насилии единственный раз: когда призвал чернокожих отказаться от применения силы в отношении друг друга.

Изначально Кармайкл был против исключения белых из СККНД. Эта организация, совсем не похожая на монолит единомыслия, с самого начала была довольно рыхлой, но зато она быстро росла — после того, как завершилось «Лето свободы» 1964 года, численность только ее аппарата увеличилась с двух десятков до полутора сотен человек. Организация была слишком бедна для того, чтобы выплачивать своим сотрудникам зарплату, которая, теоретически, им полагалась. Некоторые белые радикалы поддерживали «Власть черным», заявляя об этом с оттенком мазохизма. Грег Калверт, член организации «Студенты за демократическое общество», выступая в феврале 1968 года в Принстоне, заявил: «Мы должны бесконечно благодарить СККНД за то, что они столь грубо швырнули нам в лицо лозунг черной власти»56. Другие же белые активисты по собственной воле потихоньку покидали СККНД — кто-то из них поверил в ценность черной автономии, а кто-то не хотел, чтобы движение пострадало от публичных внутренних разборок. На локальном уровне черные и белые ветераны СККНД часто сохраняли добрые отношения. Даже обособившись друг от друга, черные активисты и белые радикалы в основном работали в едином русле — в частности, и те и другие выступали против войны во Вьетнаме.

Несмотря на все это, движение «Власть черным» казалось многим белым, участвовавшим в борьбе за гражданские права, настораживающим новшеством. Кейси Хайден писала о своем исключении из СККНД: «Для меня движение было всем: домом и семьей, едой и работой, любовью и смыслом жизни. Когда мне стали там больше не рады, и позже, когда движения не стало совсем, было очень тяжело»57. Среди белого городского населения на Севере движение «Власть черным» вызывало страх или враждебность. Сама двусмысленность словосочетания «black power» пробуждала ощущение угрозы, за которой стоят расовые различия. Опрос, проведенный в Детройте после масштабных беспорядков лета 1967 года, продемонстрировал, что в основном черные видели в этой фразе поддержку «справедливости для чернокожих» или «расового единения» — хотя при этом незначительное большинство составляли те, кто относился к выражению негативно, а для четверти эти слова вообще ничего не значили. Белые респонденты были настроены более враждебно: почти 40 % из них заявили, что словосочетание «black power» подразумевает власть черных над белыми^58.

Наиболее яркое свое воплощение призыв установить власть черных получил в деятельности партии «Черная пантера» (The Black Panther Party). Первоначально это название использовалось негритянской группой самообороны из Алабамы. Но широкую известность оно получило в 1966 году, когда Бобби Сил, родившийся в Техасе в 1936-м, и Хьюи Ньютон, родившийся в Луизиане в 1942-м, учредили «Партию черных пантер для самообороны» в Окленде, штат Калифорния. Организация воплотила в себе настрой молодого поколения южан, которых привлекал более агрессивный стиль политики, нежели тот, какого традиционно придерживался черный истеблишмент Севера. «Черные пантеры» намеревались защищать свои сообщества от полицейского произвола. Они приняли милитаристский стиль в одежде, нося черные береты, перчатки, кожаные куртки. Они также имели оружие. Практически первым делом, которым Ньютон и Сил занялись после основания организации, стало приобретение револьвера и винтовки M1. Ньютон, кстати, выбрал винтовку потому, что условия его досрочного освобождения не позволяли иметь револьвер. В глазах многих американцев — включая, возможно, и поклонников «черных пантер», — оружие стало определяющим атрибутом новой организации. В 1967 году Ньютона осудили за стрельбу в полицейского — он вышел из тюрьмы только в 1970-м.

Фотографии вооруженных «черных пантер» были подарком для редактора любого иллюстрированного журнала страны, но эти образы были обманчивыми. Ношение оружия было, скорее, составляющей политического спектакля, а не серьезной угрозой государственной власти — никто и представить себе не мог, что «пантеры» способны выиграть в битве с полицией. В 1969 году полиция нагрянула в чикагскую квартиру, где жили Фрэд Хэмптон и другие «черные пантеры». «Пантеры» успели сделать всего два выстрела, один из которых, по-видимому, стал результатом посмертного рефлекса. Полицейские же выпустили почти сотню пуль. Насилия со стороны «черных пантер» прежде всего стоило опасаться другим черным активистам, поскольку лидеры организации пытались внедрить в ней жесткую дисциплину и подавить конкурирующие группы. Анджела Дэвис начала носить с собой «ствол» после того, как кто-то из «черных пантер», возможно, полицейский провокатор, приставил пистолет к ее голове^59.

В обращении с огнестрельным оружием «черные пантеры» старались держаться в рамках закона. Они тщательно соблюдали правила, регламентирующие то, где и как его можно носить. Подобно тому, как активисты движения за гражданские права настаивали, что у чернокожих должно быть право голосовать и обучаться в университетах, «черные пантеры» утверждали, что на них нужно распространить право на оружие, столь ценимое белыми американцами. Одно из самых зрелищных событий, подготовленных «пантерами» — они тогда вооруженными явились в законодательное собрание штата в Сакраменто — было организовано с целью напомнить о своем законном праве, а не для того, чтобы кого-то напугать.

«Черные пантеры» вызывали огромный интерес. Ханиф Курейши, который родился в 1954 году в семье пакистанца и англичанки в пригороде Лондона, убрал со стены в своей комнате постеры Rolling Stones, чтобы заменить их фотографиями Сила и Ньютона. Образцу, который задали «черные пантеры», следовали тогда многие активисты: китайские хунвэйбины («красные охранники») в Сан-Франциско^60, члены группировки «Фракция Красной Армии» в Западной Германии, активисты-аборигены в Австралии. Джон Эдгар Гувер какое-то время считал, что партия «Черная пантера» является самой серьезной внутренней угрозой для США.

Несмотря на все восхищение и/или страх, которые ими провоцировались, «черные пантеры» могли напрямую мобилизовать лишь несколько тысяч людей, причем многие из этих активистов были членами шаткой федерации разнообразных местных групп, а не централизованной организации^61. Когда в начале 1970-х партия «Черная пантера», ориентируясь на более институциональные формы политической деятельности, стала внедрять в своих рядах принципы централизованного контроля, ей пришлось оставить претензии на статус общенациональной организации и вернуться на свою исходную базу, в Окленд. Партию также подрывали внутренние разборки. Поначалу «Черная пантера» в Окленде сосуществовала с другой подобной организаций — «небольшой кадровой группой… занимавшейся теоретическим анализом черного движения»62, которая базировалась в Лос-Анджелесе. Оказавшись на грани силового выяснения отношений друг с другом, обе группы договорились об определенном modus vivendi. В феврале 1971 года Элдридж Кливер, который стал «министром информации» «черных пантер», дискуссировал с Хьюи Ньютоном во время телевизионного шоу, причем Кливер поддерживал разговор по телефону, находясь в Алжире, где он скрывался от судебного преследования со стороны властей США. В ходе полемики молодые активисты взаимно исключили друг друга из партии, и только в начале 1972 года Ньютону и Силу удалось вернуть себе контроль над движением, которое они основали.

Броский образ «черных пантер» иногда скрывал умеренные позиции, которые они занимали по некоторым вопросам. Они были сторонниками расовой автономии, но не разделения по расовому признаку. Их политическая программа годилась, скорее, для Калифорнии, а не для сегрегированного Юга или городов северо-восточной части США, где черное население составляло большинство. Помимо расового вопроса они также интересовались и классовой проблемой. Они выстраивали межрасовые альянсы и гораздо лучше многих белых активистов-правозащитников осознавали этническую сложность американского общества, которое помимо белых и черных включало также азиатов, латиноамериканцев, индейцев. Партия «Черная пантера» поддерживала Сесара Чавеса и возглавляемый им преобладающе мексиканский профсоюз Объединенных сельскохозяйственных рабочих (United Farm Workers)63

Бóльшая часть из того, чем занималась партия, было связано с неприметной работой на местном уровне, а не с подготовкой вооруженного восстания. Так, в январе 1969 года совместно с ирландским католическим священником «пантеры» организовали бесплатные завтраки для черных школьников, надеясь, что это поможет им с учебой^64. «Черные пантеры» желали также обеспечить расовые меньшинства доступной медицинской помощью и пытались создать «бесплатную народную медицинскую клинику»65. Наконец, самое важное заключается в том, что «Черная пантера» как партия стала политической организацией, которая, в особенности в начале 1970-х, уже работала в рамках устоявшейся электоральной системы (см. главу 11).

Насилие

Реакция на «черных пантер» и на черное движение в целом к концу 1960-х стала ассоциироваться с более глубоким страхом перед насилием. Городские беспорядки сталкивали городскую бедноту и полицейских. В течение недели после убийства Мартина Лютера Кинга в 1968 году бунты прошли в 125 городах, 20 тысяч человек были арестованы, 2600 пожаров уничтожили имущества на 100 миллионов долларов. Пламенем были объяты здания, находившиеся в нескольких кварталах от Белого дома. Подобные бунты обычно не имели явных политических мотивов. Кроме того, их циклы не совпадали с подъемами и спадами радикального студенческого движения. Несмотря на беспорядки, спровоцированные убийством Кинга, пик городских восстаний в Америке пришелся на предыдущий, 1967 год, после чего они пошли на спад — как раз в тот момент, когда насилие только начало привлекать белых «леваков». Тем не менее бунты заметно способствовали общему обострению американских политических конфликтов. Консерваторы зачастую не отделяли политических активистов и уличных бунтовщиков друг от друга, а некоторые радикалы с интересом наблюдали за городскими беспорядками, видя в их участниках потенциальный резерв для своего революционного дела.

Важной особенностью американского 1968-го была доступность оружия. Один генерал предположил тогда, что у населения Чикаго больше пистолетов, чем у всей американской армии^66. Одержимость правом на владение оружием обусловила то, что радикалы порой обращались к риторике, похожей на риторику их врагов. Некоторые черные группировки были связаны с консервативной Национальной стрелковой ассоциацией (National Rifle Association)67. Революционный профсоюз Dodge (Dodge Revolutionary Union Movement), квазимарксистская организация черных националистов, действовавшая на головном заводе автомобильной компании Dodge в Детройте, штат Мичиган, предлагал карабин М1 в качестве главного приза лотереи, сопровождавшей сбор средств на нужды организации^68.

Контркультура

Одновременно, а иногда и параллельно, с подъемом политического радикализма разворачивалась атака на привычную респектабельность среднего класса. Волосы мужчин становились длиннее, и они украшали себя бородами. В Беркли в качестве реакции на «Движение за свободу слова» Савио — и к его большому неудовольствию, — возникло «Движение за грязь слова» (Filthy Speech Movement), настаивавшее на том, что свободная речь должна предусматривать и непристойные выражения. Некоторые рок-группы — Jefferson Airplane, Grateful Dead, The Doors — стали восприниматься не в качестве создателей развлечений, а как центры религиозных культов.

Наркотики для американской молодежи были не в новинку. Марихуана вошла в обиход довольно давно, и даже самые продвинутые студенты «Христианского сообщества веры и жизни» (Christian Faith and Life Community), религиозной организации, аффилированной с Университетом штата Техас в Остине, курили траву уже в начале 1960-х, что порой вызывало негодование среди их более дисциплинированных товарищей с Северо-Востока. Новинкой конца 1960-х стал ЛСД, продвигаемый Тимоти Лири в качестве способа преобразования реальности.

Иногда казалось, что контркультура была намеренным уходом от политического радикализма. Она оскорбляла его потенциальных союзников, включая активистов движения «Власть черным», которые были консервативны в вопросах личного поведения. Иногда все крутилось вокруг приватного мира медитации, галлюцинаций и долгих прокуренных разговоров о космических кораблях. Когда-то «новые левые» пытались присоединиться к «войне с бедностью», начатой правительством в Вашингтоне. Но теперь казалось, что хиппи, которые попрошайничают на улице, воспринимают бедность как «стиль жизни». Французский социолог Эдгар Морен утверждал, что некоторые из хиппи, которых он встречал в Калифорнии в 1969 году, отказывались от ношения обуви, но сохраняли за собой свои автомобили^69.

Рейган

Контркультура, как и движение «Власть черным», сосуществовала в своеобразном симбиозе с наиболее неистовыми своими критиками. Но один человек стал совершенно особым воплощением «контр-контркультуры». Рональд Рейган был избран на пост губернатора штата Калифорния в 1966 году, а затем переизбран в 1970-м. Этот разведенный мужчина и знаменитый киноартист, который во время Второй мировой войны избежал активной военной службы, хотя и дослужился до капитана в подразделении, изготавливающем пропагандистские фильмы, едва ли стал бы образцовым носителем культурного консерватизма и, скорее всего, вызывал бы лишь насмешки, если бы достиг успеха раньше, в 1950-е годы. Но сейчас его предвыборный штаб быстро осознавал преимущества, которые можно извлечь из студенческих беспорядков: «Рейган раздул их до уровня серьезной проблемы, и это улучшило его показатели в предвыборных опросах». По воспоминаниям самого Рейгана, «в горах, пустынях, больших городах» ему задавали один и тот же вопрос: «Что вы планируете делать с Беркли?» Причем, добавляет он, «каждый раз уже сам этот вопрос вызывал громкие аплодисменты собравшихся»70.

Когда Рейган упоминал Беркли, он имел в виду не сам университет. Хотя после победы на выборах ему удалось отправить в отставку Кларка Керра, либерального президента университета, в целом он почти не вмешивался в дела самого престижного калифорнийского вуза. Кроме того, в Калифорнии наиболее серьезные столкновения между властями и студентами происходили в другом университете, в Сан-Франциско, который был менее престижным с академической точки зрения и имел более скромный в социальном отношении студенческий состав. Университет в Беркли стал для Рейгана символом опасной болезни, которую его сторонники замечали в учебных заведениях страны. Он сполна воспользовался тем фактом, что Стокли Кармайкл, посещая Беркли, предлагал студентам сжигать свои призывные повестки, а в феврале 1969 года утверждал, «тридцать пять негров» напали на декана одного из колледжей, приставив к его горлу раскладной нож^71. Поведение белого студенчества — относительно привилегированных молодых людей — также раздражало электорат Рейгана. Сам он постоянно делал темные намеки на царящие в кампусах употребление наркотиков, сексуальную вседозволенность и «некоторые другие дела, о которых вслух даже упоминать нельзя». А в более благодушном настроении он посмеивался над университетскими парнями, которые «одеваются, как Тарзан, ходят, как Джейн, и пахнут, как Чита».

Роберт Кеннеди

Отчасти радикализация левой политики в Америке сдерживалась подготовкой к президентским выборам 1968 года. С 1960 года Белый дом занимал представитель Демократической партии. Война во Вьетнаме до предела обострила отношения между теми, кто считали себя либералами и, в особенности, радикальной их частью, и Линдоном Джонсоном. Был, однако, шанс, что другой демократический кандидат сумеет изменить политическую ситуацию. В какой-то момент публике показалось, что таким кандидатом способен стать Юджин Маккарти, сенатор-демократ из Миннесоты. Он заявил о намерении выдвигаться в конце 1967 года, когда никто еще не считал его «проходным» кандидатом. Но неудачи американской армии во Вьетнаме в 1968 году сделали его победу более вероятной, и в ходе праймериз в Нью-Гэмпшире в его предвыборную кампанию включились молодые активисты. Сотрудникам Маккарти пришлось даже нанять парикмахера, чтобы тот «подверстал под Юджина» длинноволосых и бородатых волонтеров.

Неожиданный успех Маккарти стал одной из причин, заставивших Джонсона объявить об отказе от переизбрания. Это решение приобретало особую значимость в свете того, что о намерении побороться за номинацию от Демократической партии только что заявил Роберт Кеннеди, младший брат убитого президента. Отношения Кеннеди с американским радикализмом были неоднозначными. Он происходил из богатой династии и был генеральным прокурором в администрации своего брата, так что считать его человеком, чужим для системы, было нельзя. Он поддерживал попытки свергнуть Фиделя Кастро и, посещая в 1962 году Японию в качестве посланника американского правительства, спровоцировал студенческие демонстрации. В 1967 году в книге, получившей широкое признание среди американских левых, француз Режи Дебрэ изобразил Роберта Кеннеди типичным представителем властной машины США^72. Тем не менее Кеннеди призвал прекратить американские бомбардировки Северного Вьетнама и начать переговоры — хотя это и было сделано довольно поздно. Даже в 1968 году он упрекал Маккарти за предложение включить коммунистов во вьетнамское коалиционное правительство. Линдон Джонсон, который опасался, что Роберт Кеннеди обойдет его справа, обвинял конкурента в том, что тот растратил «ястребиное» наследство Кеннеди-старшего.

Тем не менее имидж Кеннеди оказался левее его реальных политических позиций. В свои сорок три года он был на 17 лет моложе Джонсона и на 9 лет моложе Маккарти. Выглядел он еще более молодо, а своим поведением порой напоминал первокурсника-философа, который после знакомства с идеями Ницше переживает за свои религиозные убеждения. Он был потрясен убийством брата; именно это заставило его размышлять о вопросах жизни, смерти и морали в разрезе, весьма необычном для политика — его речь, например, изобиловала цитатами из Камю. Кроме того, гибель брата предоставила ему и кое-какие элементарные политические преимущества. Он, скажем, не был у власти во время эскалации войны во Вьетнаме — хотя ничего не говорило о том, что он сам предотвратил бы подобную эскалацию. Его глубочайшая враждебность к Джонсону, которая в 1964 году выглядела бы жалко, в 1968 году, напротив, сделала его похожим на политического деятеля. Он был явно причастен к той мистике, которая не оставляла семью Кеннеди после ранней кончины его брата.

Роберт Кеннеди совершал радикальные жесты. Он был вместе с Сесаром Чавесом, когда тот завершил голодовку, начатую в поддержку сельскохозяйственных рабочих из его профсоюза. Собеседники верили в его искренность, хотя со временем разочаровывались в том, что он не решается занимать четкие позиции по многим вопросам — Хайден проницательно сравнил его с Пьером Мендес-Франсом, молчание которого в 1968 году так возмутило его молодых почитателей (см. главу 5)73. С одной стороны, колебания и нехватка решимости, не позволявшие Кеннеди сразу взяться за Джонсона, вполне могли отражать реальные сомнения, обусловленные его собственным эмоциональным и интеллектуальным кризисом. Но, с другой стороны, такое поведение могло отличать человека с сильными политическими инстинктами — такого, кто помнит о необходимости сохранять за собой свободу маневра и избегать отчуждения от потенциальных сторонников.

Взаимоотношения между Кеннеди и американскими радикалами по большей части были односторонними: Кеннеди заботил радикалов больше, чем они заботили его. Артур Шлезингер, гарвардский профессор и один из самых важных consiglieri семейства Кеннеди, в молодости был марксистом. Когда он работал в Белом доме, лидеры «Студентов за демократическое общество» вручили ему экземпляр Порт-Гуронской декларации^74 хотя Шлезингер не посчитал это событие достаточно важным для того, чтобы отразить его в своем дневнике. В 1967 году Шлезингер встретился с лидерами бостонской ячейки СДО в «вызывающе унылой квартире» с фотографией Че Гевары на стене. Их «мутные абстракции» наполнили Шлезингера «ностальгией вперемежку с раздражением», хотя стиль этих ребят все же казался ему предпочтительнее «идеологической мегаломании» 1930-х годов^75. Его понимание взаимосвязи близкого ему Роберта Кеннеди со студенческим радикализмом было выражено с легкомысленным цинизмом. По словам Шлезингера, республиканец Нельсон Рокфеллер и Роберт Кеннеди оставались «главными надеждами» — без них «страна рискует увидеть массовой уход молодежи к СДО… или к ЛСД»76.

Чикаго

6 июня 1968 года Кеннеди был застрелен в Калифорнии неуравновешенным палестинцем, который, видимо, действовал в одиночку. Убийство превратило политика в мученика, несмотря на то — или благодаря тому — что никто точно не мог сказать, за что же он сражался. Политическая беатификация Кеннеди как воплощения идеализма молодости заставила выживших деятелей выглядеть весьма блекло и тускло. Подобный настрой публики еще более усугубился в ходе съезда Демократической партии, который проходил в Чикаго с 26 по 29 августа 1968 года. Теперь борьба за место кандидата в президенты от Демократической партии развернулась между Юджином Маккарти, Джорджем Макговерном (который представлял себя как замену Кеннеди) и Хьюбертом Хэмфри. Последний из этих политиков, занимавший должность вице-президента, поддерживался большинством делегатов съезда, а также самим Джонсоном — несмотря даже на тот факт, что в прошедших праймериз он не участвовал. Если бы политическая машина Кеннеди еще участвовала в гонке, то Хэмфри, скорее всего, получил бы мощный отпор. Но в сложившейся ситуации Джонсон с легкостью манипулировал процессом. Для многих съезд стал еще большим разочарованием из-за того, что это был первый партийный форум, происходивший после утраты «диксикратами» своего контроля над Демократической партией в южных штатах.

В Чикаго нахлынули антивоенные активисты. Изначально протесты координировал Дэвид Деллингер, 53-летний пацифист из старой американской семьи, который в годы испанской гражданской войны водил машину «скорой помощи», а во время Второй мировой войны оказался в тюрьме за отказ служить в армии. Он был убежденным сторонником ненасилия. С ним вместе работали молодые радикалы, включая Тома Хайдена и Ренни Дэвиса из СДО. Кроме того, в Чикаго прибыли Джерри Рубин и Эбби Хоффман, которые в конце предыдущего года учредили Молодежную международную партию — «Йиппи» (Youth International Party — Yippies), а также Бобби Сил из партии «Черная пантера». Протестующие собирались в парке примерно в десяти милях от отеля Hilton, где проходил съезд демократов.

Организаторы обещали манифестацию с сотнями тысяч участников. В итоге оказалось, что протестующих всего около 10 тысяч, но нервная атмосфера вокруг всех этих событий заставила власти вести себя так, как будто они столкнулись с вооруженным восстанием. На улицы были выведены 12 тысяч полицейских, которых поддерживали 5 тысяч бойцов Национальной гвардии. В пригородах разместили еще 6 тысяч солдат, включая элитную 101-ю воздушно-десантную дивизию. По слухам, в толпе работали около тысячи агентов в штатском^77. «Йиппи», которых воодушевил шанс выступить перед такой внушительной аудиторией, угрожали, среди прочего, запустить в чикагскую систему водоснабжения ЛСД. В другое время власти посмеялись бы над такими угрозами, но сейчас полиция усилила охрану соответствующих объектов, несмотря на то что, по заверениям городского департамента водоснабжения и очистных сооружений, для сколько-нибудь серьезного эффекта в систему потребовалось бы загрузить 5 тонн наркотика^78. В Чикаго съехались писатели, включая Жана Жене, Уильяма Берроуза и Гора Видала; уподобляясь театральным критикам, они готовились писать рецензии на премьеру.

Чикаго и до этого был разделенным городом. Промышленный подъем военных и послевоенных лет изменил состав городского населения. Теперь в городском округе Кук проживало больше афроамериканцев, чем во всем штате Миссисипи, хотя много было и белых выходцев с Юга, а также людей с ирландскими корнями. По сравнению с 1950-ми годами, когда полицейское начальство зачастую жило не по средствам, работу полиции реформировали, хотя даже после преобразований чикагская полиция не могла похвастаться ни либерализмом, ни высокой моралью. Формальной сегрегации в Чикаго не было, но расовая принадлежность раскалывала людей, в том числе и по экономическим основаниям. Это проявлялось в городских беспорядках — особенно ярко в тех, которые последовали за убийством Мартина Лютера Кинга, когда мэр Ричард Дэйли приказал полиции «стрелять на поражение».

В частном порядке Дэйли был против войны во Вьетнаме. Когда Джонсон спросил у чикагского мэра, как Америке выйти из войны, Дэйли выразительно рекомендовал ему вспомнить, как в нее втягивались, а затем проделать те же шаги в обратном порядке. Но его недовольство войной, как и более поздние сожаления по поводу поведения полицейских в 1968 году, никогда не выходили в публичную плоскость. На публике Дэйли, 66-летний ирландский католик, стойкий приверженец закона и порядка, а также консерватор в социальных вопросах, оказывался идеальным объектом для демонизации со стороны протестующих. Дэйли отчаянно стремился сделать так, чтобы общенациональный съезд стал рекламой для горячо любимого им города, и потому старался предотвратить демонстрации. Ему не удалось этого добиться. Взвешенная сдержанность ранних протестов против вьетнамской войны к тому моменту исчезла без следа.

Многие из собравшихся на чикагских улицах упивались своим презрением к традиционной политике — в частности, устроив церемонию избрания свиньи кандидатом в президенты. Свинья была конфискована властями и передана в «Чикагское общество гуманности» — счастливый удел для животного в городе, процветание которого до недавних пор зависело от скотобоен. Через какое-то время городские власти выдали протестующим разрешение на манифестацию в парке Гранта. Но к тому моменту полицейские уже устали и обозлились — некий чиновник видел, как некоторые из них набивали перчатки свинцовыми шариками. Когда молодой человек попытался сорвать американский флаг, накинувшиеся на него офицеры развернули то, что в официальном отчете потом было названо «полицейским бунтом». Позже одна женщина вспоминала: «Все выглядело так, будто не мы штурмовали Бастилию, а Бастилия штурмовала нас». Части демонстрантов удалось прорваться к отелю Hilton, где проходил съезд, и там полицейские распыляли слезоточивый газ с таким рвением, что запах его чувствовался даже на двадцатом этаже, где находился офис Хьюберта Хэмфри.

Дэйли хотел сделать так, чтобы между съездом и уличными демонстрациями не было ничего общего. Тяжелые на руку охранники с враждебностью воспринимали всякого, кто не казался им поклонником Хэмфри — даже если это были аккредитованные делегаты. Охрана утащила Дэна Разера, телеведущего CBS, прямо во время выступления в прямом эфире. Абрахам Рибикофф, 58-летний сенатор, завершил выдвижение Джорджа Макговерна словами: «С Макговерном на президентском посту мы не увидели бы гестаповских приемов на чикагских улицах». Слова, которые Дэйли прокричал в ответ, потонули во всеобщем шуме, но некоторые утверждали, что они звучали так: «Пошел на хер, еврейский сукин сын!»

Окончательная номинация Хэмфри пришлась на тот самый момент, когда телекомпании стали получать кассеты со съемками уличного насилия, происходившего 40 минут назад. Некоторые из них прервали трансляцию выдвижения, чтобы выпустить в эфир эти записи. Съезд погрузился в хаос: некоторые делегаты начали петь гимн протестного движения «Мы преодолеем!», в то время как на сцене разместили оркестр, который должен был заглушить это пение. Обе стороны проиграли. Джонсону и Дэйли удалось расстроить планы большей части Демократической партии, но зато полицейское насилие настроило либералов против самогó демократического истеблишмента. В то же время демонстрации ожесточили значительную часть «средней Америки» против каких бы то ни было демократов вообще. Никто не решился бы назвать итоги съезда триумфом Хэмфри.

После чикагского съезда восемь человек, включая Деллингера, Хайдена, Хоффмана, Рубина, Дэвиса и Сила, были привлечены к суду. Сил добился отдельного судебного разбирательства и в итоге получил срок за оскорбление суда. Судья и прокурор в ходе заседаний применяли довольно необычные юридические приемы: в какой-то момент Силу даже пришлось сидеть на скамье подсудимых связанным и с кляпом во рту. В конце концов, пятеро из обвиняемых получили тюремные сроки. Эти приговоры были отменены апелляционной инстанцией, а дальнейшие обвинения в неуважении к суду не повлекли за собой тюремных сроков. Хоффман и Рубин рассматривали процесс в качестве важного элемента политического спектакля, хотя для других он был просто изнурительной и гнетущей потерей времени.

Том Хайден позднее обозначил разницу между двумя видами насилия: тем, которое в 1968 году причинила ему полиция, и тем, с которым он соприкоснулся в начале десятилетия, будучи активистом движения за гражданские права. Отстаивание гражданских прав сталкивало протестующих с властями штатов и местными филиалами Демократической партии, но при этом активисты считали, что их в какой-то мере поддерживает федеральное правительство. Теперь же насилие применяли силы правопорядка крупного города в северном штате, причем оно поддерживалось политиками, близкими к Белому дому.

Хайден также понимал, что ни он сам, ни кто-то другой не мог контролировать движение, от имени которого он иногда выступал. Он чувствовал, что среди левых зрели новые настроения, которые он не разделял. В них было больше идеологичности и меньше человечности. «Студенты за демократическое общество» теперь распались на две фракции, каждая из которых в 1962 году считалась бы крайней. Одна из них была связана с Прогрессивной рабочей партией — ПРП (Progressive Labor Party), которая откололась от Коммунистической партии США и просочилась в СДО после того, как организация отменила запрет — и без того почти не соблюдавшийся, — на прием в свои ряды коммунистов. ПРП состояла из правоверных маоистов, которые презирали контркультуру и стремились подбить на революцию американский рабочий класс — хотя их связи с реальным рабочим классом ограничивались незначительными контактами с представителями швейной промышленности Нью-Йорка (см. главу 9). Другую фракцию представляло Революционное молодежное движение — РМД (Revolutionary Youth Movement), которое подчеркивало важность интернациональных аспектов борьбы и с почтением относилось к «черным пантерам». Само РМД, в свою очередь, тоже подразделялось на две фракции, наиболее радикальной из которых стали настаивающие на вооруженной борьбе «Синоптики». Во время своей конференции, состоявшейся в июне 1969 года в Чикаго, организация «Студенты за демократическое общество» раскололась на две структуры, каждая из которых претендовала на прежнее название. Революционное молодежное движение присвоило себе архив и членские списки, хотя большинство собравшихся тогда делегатов поддержали Прогрессивную рабочую партию. К тому времени некоторые члены СДО уже негодовали по поводу чехарды внутри собственной организации, и на последнем ее съезде группа делегатов предложила избрать в качестве лидера помойное ведро.

Люди, участвовавшие в американском 68-м, нередко приходили к осознанию следующего парадокса. С одной стороны, радикалы в Соединенных Штатах могли записать себе в заслугу довольно многое. Они сыграли важную роль в переосмыслении расы в Америке. Они смогли настроить большинство американских граждан, и в особенности образованную молодежь, против войны во Вьетнаме. Они создавали свои организации в самых недружественных к ним местах, включая Университет Джорджии, где в начале 1960-х студенты проводили кампании против расовой интеграции^79. Они помогли разрушить президентство Линдона Джонсона. Но, с другой стороны, в Америке гораздо чаще, чем в иных странах, 68-й называют «провальным». Один из американских историков писал по этому поводу:

«В отличие от стран вроде Франции и Чехословакии, где удалось мобилизовать большие сегменты общества за пределами академического мира, протесты в Соединенных Штатах так и не смогли приблизить фундаментальные политические трансформации. Даже взятые в совокупности, американские протестные движения — антивоенное, студенческое, правозащитное, черное и поднимающееся мексикано-американское — оставались слишком незначительной, маргинальной и рассеянной силой, не способной угрожать основам социального порядка»80.

Отчасти это ощущение провала коренилось в одном-единственном слове: Никсон. Именно Ричард Никсон победил на президентских выборах в декабре 1968 года. Сам по себе факт политического поражения не был для «людей 68-го» чем-то необычным — французы столкнулись с победой голлистов на парламентских выборах уже в июне, а чехи пережили вторжение стран Варшавского договора в августе. Победа Никсона, однако, оказалась особенно болезненной для его врагов. Именно они нанесли огромный ущерб его предшественнику, и поэтому предвыборная кампания Никсона в значительной мере выстраивалась на мобилизации против радикализма. На митинге, который он устроил в Чикаго сразу после Демократического съезда 1968 года, его приветствовала толпа в 400 тысяч человек. Интересно, что политическая программа Никсона в какой-то мере была скорректирована протестами 68-го. В частности, антивоенное движение стало одним из факторов, убедивших его в том, что Соединенным Штатам нужно уйти из Вьетнама^81. Таким образом, одним из результатов 68-го в США стало то, что движение, которое, по крайней мере на ранних этапах, провозглашало «идеализм» и «искренность», в конечном счете пришло к компромиссу с людьми, которыми двигал циничный реализм.

Генри Киссинджер — архитектор внешней политики Никсона — выглядел полнейшей противоположностью «людей 68-го». Его юность была отмечена строгой дисциплиной и тяжелым трудом. Он прибыл в Америку в качестве еврейского беженца из Германии, работал во время учебы в колледже, служил в американской армии — кстати, этот институт сформировал его в наибольшей степени. Он был умным и нарочито циничным человеком, который сочетал восхищение США как глобальной «силой добра» с отсутствием глубокого интереса к американской культуре или обществу. Он восхищался европейскими государственными деятелями XIX века, которые, формулируя национальные интересы, не задумывались об электоральных соображениях, а Шарля де Голля считал последним представителем этого вымирающего племени. Киссинджер презирал студенческих активистов, хотя, в отличие от своего французского друга Раймона Арона, он никогда не воспринимал их настолько серьезно, чтобы считать угрозой существующему строю.

В другом своем аспекте ощущение провала, связываемого с 68-м в Соединенных Штатах, усугублялось долгосрочными изменениями в американской внутренней политике. Сам по себе факт того, что «люди 68-го» в Америке составляли меньшинство, тоже не был чем-то особенным: в европейских странах ситуация в основном была похожей. Самобытным выглядело другое: реакция против 68-го в США сделалась важным элементом «переключения», переориентировавшего широкие слои белого рабочего класса с демократов на республиканцев. Причем главнейшим выгодоприобретателем этого сдвига оказался отнюдь не Никсон: им стал человек, который выстраивал свою политическую позицию сугубо на противопоставлении «Беркли», а именно Рональд Рейган.

Из-за того, что в Америке левые студенческие движения активизировались раньше, чем в большей части Европы, многим казалось, что конец 1960-х не реализовал надежд начала десятилетия. Свой вклад в это разочарование вносила также и нарочито неидеологическая природа «новых левых» начала 1960-х. В отличие от своих европейских товарищей, американские студенты-радикалы не могли воодушевляться эмоциональной обособленностью, присущей марксистам; по этой причине некоторые из них видели во все более заметной идеологизированности собственных движений недобрый знак. Ожесточенные расколы в рядах «Студентов за демократическое общество» (по политическим основаниям) и в Студенческом координационном комитете ненасильственных действий (по политическим и расовым основаниям) оставили у многих ощущение того, что их выгоняют из собственного политического дома. Более того, у американских «новых левых» имелось примечательное качество, объединявшее их с собственными врагами. И те и другие верили, что Америка является особенной. Это чувство американской исключительности за десятилетие было вывернуто наизнанку. Начав с уверенности в том, что США располагают уникальным потенциалом для созидания добра, часть американских левых закончила убеждением в том, что уникальность, которой отмечена «Amerika», связана исключительно с ее безнадежной испорченностью. Сам 68-й был вписан в этот дискурс исключительности — со временем его начали трактовать не просто как политическое разочарование, но, используя термин, широко применяемый историками-американистами, как самый настоящий апокалипсис.

Глава 5

Франция

Боже мой, Боже мой, эта жизнь, простая и тихая.

Шарль де Голль цитирует Верлена в новогоднем обращении 1968 года

Студенческое восстание, которое началось в Нантере 22 марта 1968 года… завершилось для Франции самым серьезным политическом кризисом с 1871-го, а возможно и с 1848 года. Он был принесен не парой темных тучек на спокойном небосводе, а настоящим разрушительным циклоном, которого не предвидел ни один метеоролог.

Доминик Джулия, родившийся в 1940 году, историк, июнь 1968-го1

На первый взгляд кажется, что это фото студенческого протеста. Но при детальном рассмотрении оказывается, что перед нами молодые люди, участвовавшие в голлистской демонстрации 30 мая 1968 года

В первые месяцы 1968 года французские политики поздравляли друг друга с тем, что им, по сравнению с другими странами, удалось относительно легко разобраться со студенческими волнениями. В марте состоялись беспорядки в университетском кампусе в Нантере неподалеку от Парижа, который на время пришлось закрыть. Но даже тогда президент де Голль не воспринимал студенческие выступления всерьез. Когда один из министров предложил развернуть слежку, прослушивать телефонные разговоры и обыскивать дома, чтобы «парализовать и запугать участников подрывных движений», де Голль воспринял предложение крайне недоверчиво: «Это же просто дети, баловники!»2. В начале мая протесты перекинулись на центр Парижа, превратив Латинский квартал в поле боя между студентами и полицейскими. Волнения охватили бóльшую часть страны. Еще серьезнее было то, что всеобщая забастовка, которая оказалась неожиданностью как для руководителей французских профсоюзов, так и для прочих граждан, полностью парализовала промышленность. Создавалось впечатление, что режим де Голля, управлявшего страной десять лет, вот-вот падет. На протяжении нескольких недель казалось, что страна на волосок от революции, хотя никто не знал, какой именно. Лидеры Французской коммунистической партии, рассуждавшей о революции уже полвека, были озадачены студенческими протестами и в основном отнеслись к ним враждебно. Предчувствие конца охватило все социальные группы. Дети бросали школу, профессиональные футболисты объявляли забастовки, жюри Каннского фестиваля ушло в отставку в знак солидарности со студентами.

«Короткий 68-й»: майские события во Франции

Среда, 1 мая

В Париже проходит марш левых партий и коммунистических профсоюзов.

Четверг, 2 мая

Жорж Помпиду уезжает с визитом в Иран.

Пятница, 3 мая

Полиция разгоняет собрание в Сорбонне. Занятия приостанавливаются.

Суббота, 4 мая

Суд над задержанными активистами.

Воскресенье, 5 мая

Некоторые из задержанных приговариваются к тюремному заключению.

Понедельник, 6 мая

Студенты из Нантера предстают перед дисциплинарным советом. В Париже возводятся первые баррикады.

Вторник, 7 мая

Студенческая демонстрация переходит на правый берег Сены, но ее участники ведут себя мирно.

Среда, 8 мая

Годовщина окончания Второй мировой войны в Европе. Демонстрации на западе Франции.

Четверг, 9 мая

Ректор Сорбонны заявляет о возобновлении занятий, но отзывает свое предложение после студенческих угроз вновь захватить университет.

Пятница, 10 мая

Вечером в Латинском квартале возводятся баррикады

Суббота, 11 мая

Ранним утром полиция атакует баррикады. Помпиду возвращается во Францию и в своем обращении заявляет о том, что Сорбонна будет открыта вновь.

Воскресенье, 12 мая

Министр образования, выступавший против возобновления работы Сорбонны, подает премьер-министру прошение об отставке. Оно отклоняется.

Понедельник, 13 мая

Десятая годовщина возвращения де Голля к власти. Всеобщая однодневная забастовка и крупная демонстрация. Студенты вновь захватывают Сорбонну.

Вторник, 14 мая

Де Голль уезжает с визитом в Румынию. Помпиду выступает в Национальном собрании Франции.

Среда, 15 мая

Стихийная забастовка и захват завода Renault в Клеоне. Студенты захватывают парижский театр «Одеон».

Четверг, 16 мая

Стихийная забастовка рабочих завода Renault во Флене.

Пятница, 17 мая

Забастовка рабочих завода Renault в Булонь-Бийанкуре. Основные профсоюзы пытаются встать во главе стачечного движения.

Суббота, 18 мая

Де Голль возвращается из Румынии.

Воскресенье, 19 мая

Де Голль приказывает очистить от протестующих театр «Одеон», но его приказ не выполняется.

Понедельник, 20 мая

Комитеты лицеистов захватывают школы.

Вторник, 21 мая

В Национальном собрании обсуждается вопрос о введении цензуры.

Среда, 22 мая

Верные де Голлю силы объявляют о создании Комитета защиты республики (Comités de Défense de la République).

Четверг, 23 мая

Встреча Миттерана и Мендес-Франса.

Пятница, 24 мая

Студенческая манифестация у Лионского вокзала в Париже. Мендес-Франс приезжает к студентам. Де Голль выступает по телевидению. В Лионе убивают полицейского.

Суббота, 25 мая

Начало переговоров между профсоюзами, работодателями и правительством на улице Гренель.

Воскресенье, 26 мая

Министр образования предлагает премьер-министру начать переговоры с университетскими активистами — но ничего не происходит.

Понедельник, 27 мая

На улице Гренель достигнуто соглашение, от которого профсоюзы почти сразу отказываются из-за недовольства рабочих в Булонь-Бийанкуре. Митинг на стадионе «Шарлети», на котором Мендес-Франс присутствует, но не выступает.

Вторник, 28 мая

Миттеран устраивает пресс-конференцию, на которой заявляет о том, что в случае отставки де Голля будет участвовать в выборах. Принята отставка министра образования.

Среда, 29 мая

Де Голль тайно прибывает в расположение французских войск в немецком Баден-Бадене.

Четверг, 30 мая

Де Голль возвращается в Париж и выступает по радио. Национальное собрание распущено и объявлены новые выборы. Большая демонстрация в поддержку де Голля на Елисейских полях.

Пятница, 31 мая

Перестановки в кабинете министров.

Июнь

Забастовки и студенческие захваты постепенно идут на убыль. Уверенная победа голлистов на парламентских выборах 23 и 30 июня.

Потрясения закончились так же неожиданно, как и начались. Казалось, что де Голль внезапно вернул себе власть. 30 мая состоялась крупная демонстрация в его поддержку. Сокрушительная победа голлистов на парламентских выборах в июне 1968 года, которая ознаменовала возвращение к порядку, привела в замешательство даже самого генерала. В следующем году, однако, предложение де Голля о децентрализации власти было провалено на всенародном референдуме, и он ушел в отставку. Еще через год он умер. Альфред Фабр-Люс, представитель правого лагеря и сторонник Петена, единомышленники которого наслаждались потрясениями 1968 года, поскольку им было по душе все, что могло повредить де Голлю — горько заметил, что внезапная смерть генерала стала последним преподнесенным им сюрпризом (coup de théâtre). Он сравнил ее с ритуальным самоубийством японского писателя Юкио Мисимы.

Оглядываясь назад, некоторые сравнивают события 1968 года во Франции с классическими греческими трагедиями, построенными на единстве места, действия и времени. Все происходило в одном месте — в Париже, более того, на нескольких улицах Латинского квартала. Важная часть событий вообще протекала на самой настоящей сцене, потому что студенты захватили театр «Одеон». Все вместилось в короткий промежуток времени. Социолог Мишель Крозье позднее писал: «Чрезвычайно редко спонтанное социально-культурное событие оказывается столь плотно спрессованным во времени — в этом была одна из особенностей произошедшего во Франции»3.

Другие, однако, утверждают, что французский 68-й не стоит ограничивать конкретным местом и кратким временем. Они указывают на более продолжительный цикл протестов — прежде всего, тех, в которых участвовали рабочие, а не студенты, — а также на то, что географически движение охватывало не только Париж, но и провинции. Спор вокруг двух этих трактовок имеет политический подтекст. Те, кто поддерживал протесты 1968-го, склонны рассматривать их в долгосрочной перспективе. Те, кто выступал против протестов 1968-го, наоборот, старались акцентировать их мимолетный характер. Говоря словами Раймона Арона, последние считают 68-й «психодрамой», не имеющей реальных социальных корней или долгосрочных последствий^4.

Можно сказать, что эта дискуссия соотносится с более широкими дебатами, отличающими французскую интеллектуальную жизнь. Во второй половине 1960-х труды Мишеля Фуко всячески подчеркивали значение «структур», что иногда позволяло ассоциировать его деятельность с пропагандой своеобразной политической пассивности. (Сам мыслитель, впрочем, отмечал, что буржуазия в явной опасности, если его идеи стали ее «единственной защитой»5.) Позднее Фуко будут связывать с радикализмом 1970-х, а Люк Ферри и Ален Рено осудят его как представителя la pensée 68^6, хотя в событиях мая 1968-го он не сыграл особой роли. Действительно, в 1968 году события и личности значили гораздо больше, чем «структуры», а Жан-Поль Сартр, философ, которого Фуко, как показалось многим, основательно потеснил несколькими годами ранее, вновь восстановил свое былое значение. Студенты же писали на стенах фразу, которую порой ошибочно приписывают теоретику литературы Ролану Барту: «Структуры не выходят на улицы».

«Долгий 68-й структур» (les année 68) и «короткий 68-й событий» (mai 68) невозможно полностью отделить друг от друга. Были долгосрочные движения, которые зародились в 1960-е и развивались в следующем десятилетии. Но были также более краткие и более зрелищные вспышки мая 1968 года, воздействие которых ощущалось в основном — хотя и не исключительно — в Париже, а не в провинциях. Короткая и долгая версии французского 68-го были связаны между собой, но в некоторых отношениях май 1968 года можно рассматривать как своего рода парентезис — или игру внутри игры. Поэтому маю 1968 года во Франции стоит уделить особое внимание, причем часть этого внимания нужно сосредоточить на личностях, а не на структурах.

Кон-Бендит

Есть человек, чье имя чаще других ассоциируется со студенческими протестами в Париже. Даниэль Кон-Бендит, 23-летний парень с огненно-рыжей шевелюрой, в тот период, как принято считать, изучал социологию на новом факультете Парижского университета в Нантере. Его родители были немецкими евреями, которые нашли убежище во Франции, но сам Даниэль, как отмечали потом его многочисленные недоброжелатели, оставался гражданином Германии. Кон-Бендит был равнодушен к теоретическим спорам, занимавшим некоторых его современников, его гораздо больше интересовало действие или, по крайней мере, стремление к действию. Он был очень энергичным молодым человеком и, несмотря на все свое обаяние, оставался хулиганом, который мог превратить жизнь своих жертв в настоящий ад. Кон-Бендит обладал вкусом к театральным жестам — например, совместно с товарищами срывал университетские лекции, методично открывая и закрывая зонты. Массовые митинги, имевшие тогда важное значение для любого, у кого была смелость высказаться, оказывались для него естественной платформой. Ему просто было суждено стать звездой протестного движения.

Как-то раз Мишель Крозье наткнулся в Нантере на толпу студентов, окруживших Кон-Бендита, который только что вернулся из Латинского квартала. Экстравагантные жесты и смех собравшихся давали понять, что Кон-Бендит кого-то пародирует, причем, присмотревшись, профессор понял: он пародирует самого себя. В итоге даже сам Крозье не смог удержаться от смеха^7. В один из майских дней 1968 года министр образования разговаривал по телефону с ректором Сорбонны Даниэлем Рошем, который тогда вел переговоры со студентами, но при этом клялся, что ни в коем случае не станет контактировать с Кон-Бендитом. В разговоре ректор продолжал настаивать на том, чтобы Кон-Бендита в составе студенческой делегации не было, и тогда министр устало спросил: «У человека напротив вас рыжие волосы и круглая физиономия?» Выяснилось, что именно так оно и было^8.

Впервые Кон-Бендит привлек широкое внимание в январе 1968 года, когда Франсуа Миссофф, министр по делам молодежи, прибыл в Нантер, чтобы открыть новый плавательный бассейн. Кон-Бендит спросил у него, почему в недавнем официальном отчете были обойдены вниманием сексуальные потребности студентов, а также заявил, что программа, продвигаемая министерством, является «гитлеровской». Считалось, что студенты, не имеющие французского гражданства, не должны проявлять политическую активность, и министр образования намеревался использовать этот эпизод в качестве предлога для депортации Кон-Бендита. Но инициативе помешал сам Миссофф, который лишь посмеялся над произошедшим. В награду за благосклонность он вошел в историю, удостоившись именной сноски в биографиях Кон-Бендита.

Студенческое движение

21 марта 1968 года студенты, выступавшие против американской политики во Вьетнаме, атаковали парижский офис American Express. Некоторых из них арестовали, и на следующий день университетские здания в Нантере были захвачены в знак протеста против этих задержаний. Так зародилось «Движение 22 марта», вставшее на ноги очень быстро. У движения не было собственной идеологической программы, оно привлекло людей из разных политических группировок, а также тех, кто прежде не интересовался политикой. Пьер Граппин, декан Нантера, попытался усмирить участников движения; тон дискуссии становился все более грубым. Во время войны Граппин, участник Сопротивления, был арестован, но спасся от неминуемой смерти, выпрыгнув из поезда, который вез его в Германию. Неудивительно, что он был не в восторге от прозвища «фашист».

Первоначально студенческим возбуждением было затронуто лишь незначительное число учащихся. Пытаясь пробиться в одну из лекционных аудиторий Нантера, историк Рене Ремон видел, что студентов, желающих слушать его лекции — а таковых было около двухсот человек, — гораздо больше, чем бунтовщиков, которые захватили помещение и не позволяли ему подойти к кафедре. Однако, как выяснилось, первые были настроены менее решительно, чем вторые^9. Протесты не координировались какой-то одной организацией. Во время алжирской войны ощутимую роль играл Национальный совет студентов Франции — НССФ (Union Nationale des Étudiants de France), но с той поры его ряды заметно поредели, а полное лишение с 1965 года государственных субсидий — поначалу, наказывая организацию за Алжир, власти их просто сокращали — обрекло это объединение на финансовый кризис. Другие группы, менее официальные и не столь обремененные формальными ограничителями, стремились действовать в обход НССФ. В частности, так поступало учрежденное в начале 1968 года «Движение университетского действия» (Mouvement d'Action Universitaire), которое, подобно «Движению 22 марта» в Нантере, не имело единой программы или идеологии.

2 мая декан Университета Париж X в Нантере закрыл свое учебное заведение, убедившись в том, что поддерживать порядок в нем далее невозможно. Это повлекло за собой перемещение протестов в Сорбонну — в расположенный в центре Парижа Латинский квартал. Но 3 мая Сорбонна тоже была закрыта. Полиция силой очистила университет от демонстрантов, некоторые из них были задержаны для выяснения личности. Разъяренные тем, что они сочли арестом своих товарищей, студенты на протяжении всего вечера того дня атаковали полицию. Несколько дней спустя полицейский сообщал суду:

«Впервые в жизни я видел, как полиция отступает под натиском демонстрантов, забрасывавших ее выдранными из мостовой булыжниками. Среди них были явные зачинщики, возможно, человек сорок. Но я думаю, что в целом демонстранты действовали спонтанно, удовлетворяя свою страсть к разрушению»10. Тех, кого забрали из Сорбонны 3 мая, быстро выпустили, хотя те, кого арестовали в ходе последующих беспорядков, 4 и 5 мая предстали перед судом. Кроме того, 6 мая Даниэль Кон-Бендит и несколько его товарищей из Нантера были вызваны за заседание дисциплинарного совета Парижского университета. Чтобы поддержать их, собралась большая толпа, а столкновения между полицией и демонстрантами — наверное, самые жестокие за весь месяц — продолжались почти всю ночь.

Затем последовало несколько относительно спокойных дней. Демонстрантам, к немалой тревоге властей, удалось 7 мая по мосту Согласия перебраться на правый берег Сены, но они не стали атаковать ни Елисейский дворец, где расположена резиденция президента, ни другие центры государственной власти. Между студентами и властями начались осторожные переговоры, которые, однако, вскоре прекратились из-за нежелания властей освободить нескольких задержанных. И тогда 10 мая протестующие развернули невиданное по размаху строительство баррикад. Это, скорее, был уличный спектакль, а не возведение реальных укреплений. Зять де Голля, офицер, с мрачным удовольствием отмечал, что эти сооружения не выдержат атаку бульдозера^11. Баррикады напоминали о революциях 1830-го и 1848 годов — или, по крайней мере, о том, что студенты читали о них в романах. Наиболее внушительные баррикады были возведены — скорее всего, намеренно — на улице, названной в честь Руайе-Коллара, роялиста XIX века^12.

Власть серьезно отнеслась к вызову, который открыто бросали ей баррикады. В ночь с 10 на 11 мая их начали демонтировать, причем полиция приступила к делу после закрытия метро, рассчитывая на то, что наиболее энергичные активисты уже отправились по домам. Демонстрации, однако, теперь стали более многочисленными. Представляя де Голлю полицейские сводки, его помощник Жак Фоккар всегда выбирал самые низкие оценки численности манифестантов. По правде говоря, он слабо представлял реальное количество демонстрантов и подозревал, что более высокие оценки прессы могут оказаться ближе к истине^13. Демонстрантов было сложно отличить от прохожих и, так или иначе, обе эти категории иногда сливались. Некоторых парижан на демонстрации влекло любопытство или ностальгия по собственной радикальной юности. Например, Роберт-Андре Вивьен, депутат-голлист и ветеран Сопротивления, участвовал в демонстрации 21 мая — якобы для того, чтобы прийти на выручку своим левым коллегам-парламентариям, если такая необходимость возникнет^14.

В маленьком мирке парижской grande bourgeoisie по обе стороны баррикад возникали порой причудливые связи. Министр культуры Андре Мальро в майские дни обедал с испанским писателем Хосе Бергамином, с которым познакомился во время гражданской войны в Испании. После завершения обеда, когда Мальро предложил другу подвезти его на министерской машине, Бергамин попросил доставить его в захваченную студентами Сорбонну. Мальро, который направлялся в Национальное собрание, сказал ему: «Тебя тянет к иррациональному, а меня к ирреальному»15.

Даже жители центральных районов Парижа не всегда знали, что происходит на переполненных улицах у них под окнами. В этой атмосфере вновь приобрело значение радио. Иногда лишь благодаря радиотрансляциям можно было узнать о том, что делается всего в нескольких сотнях метров. В середине 1960-х Французская национальная радиовещательная и телевизионная компания была силой, сплачивающей общество. Тогда семьи собирались у телевизоров, и вся страна смотрела одни и те же программы — особенно, если в них выступал де Голль. Но в 1968-м все изменилось. Транзисторные радиоприемники, которые можно было носить с собой, стали главнее телевизоров, а ведущие радиостанции зачастую были частными и находились за пределами Франции. Постепенно власти, препятствуя освещению беспорядков в прямом эфире, начали «глушить» коротковолновые каналы, которые использовались передвижными радиостанциями, но журналисты вышли из положения, начав передавать репортажи по телефону — иногда просто постучавшись в чью-то дверь с просьбой позвонить.

Полиция

Полиции не всегда удавалось отличить демонстрантов от тех, кто случайно оказался на улице не вовремя; в итоге доставалось всем подряд, из-за чего многие парижане вставали на сторону студентов. Сотни демонстрантов были арестованы. Их пребывание под стражей обычно длилось недолго, но из-за общей неразберихи их товарищи узнавали об освобождении не сразу, а это порождало зловещие слухи. Так, 13 мая журналисту по ошибке сообщили о гибели сразу десятка демонстрантов^16.

К счастью для властей, в мае 1968 года ни один из демонстрантов не погиб, хотя позднее, летом того же года, были убиты двое левых активистов. 24 мая в Лионе, когда демонстранты попытались прорвать полицейское оцепление на грузовике, погиб полицейский. На деле силы правопорядка вели себя более сдержанно, чем могло порой показаться. Французские спецподразделения, предназначенные для подавления уличных беспорядков — Отряды республиканской безопасности (Compagnies Républicaines de Sécurité), — со своими щитами и противогазами выглядели устрашающе, но их персонал не выходил из-под контроля. Лидеры профсоюза спецназовцев связались с протестующими, объявив им о том, что хотят обойтись без жертв. При этом они всячески обособляли себя от Республиканской гвардии (gardes républicaines), у которой профсоюза не было^17.

Морис Гримо, с 1967 года занимавший пост префекта парижской полиции, был человеком либеральных взглядов, который всеми силами хотел избежать насилия. Но это обстоятельство, как и меланхоличные симпатии к студентам, не означали, что он желал низвержения режима. Он сравнивал себя с рыбаком, который ослабляет леску, чтобы дать рыбе выдохнуться^18. Он разрешал чиновникам заранее согласовывать со студенческими лидерами маршруты, по которым будут следовать демонстрации. Ален Жейсмар, один из наиболее видных лидеров протеста, вспоминал, что находился в «постоянном контакте» с Гримо^19. Указания, которые префект давал своим подчиненным, были предельно четкими: в частности, он запретил избивать манифестантов после ареста. Он всячески дистанцировался от своего предшественника, Мориса Папона, который требовал от полицейских «действовать быстро и решительно»20. Во время войны в Алжире Папон руководил подавлением антивоенных демонстраций и при нем несколько алжирцев были убиты в полицейских участках. Министр внутренних дел Кристиан Фуше также признавал, что со студентами нужно обращаться более мягко, чем с североафриканцами, «к которым парижане не испытывают таких симпатий»21.

Де Голль и его окружение

Высокий и неуклюжий, Шарль де Голль был идеальной мишенью для карикатуристов. Его грубые изображения фигурировали и на плакатах мая 1968 года. Глава государства превращался в персонажа мультфильма; однако наиболее проницательные студенческие лидеры признавали, что за стереотипным изображением скрывается сложная личность. Де Голль родился в семье католиков-роялистов в 1890 году, стал армейским офицером, сражался в Первой мировой войне, где был ранен и попал в плен. После поражения 1940 года он взбунтовался против собственного правительства и улетел в Лондон, чтобы оттуда призвать французов продолжать борьбу. Покинув в 1946-м пост главы правительства, де Голль больше десяти лет провел в политическом забвении. Но в мае 1958 года, когда многим казалось, что Четвертая республика не сумеет удержать французский Алжир, его вновь призвали к власти. Новая конституция, учредившая Пятую республику, создала сильную исполнительную власть, которую в 1962 году укрепило введение прямых президентских выборов. Однако после того как де Голль все более явно стал склоняться к выводу французских солдат из Алжира — что и было сделано им в том же 1962-м, — он стал объектом жестоких политических нападок со стороны правых. На него было совершено несколько покушений, а в 1961 году он пережил попытку военного переворота.

Исследователи 1968 года часто подчеркивают то влияние, которое алжирская война оказала на французских левых. Гораздо реже анализируется то, как она отразилась на голлистах. Министр внутренних дел Фуше был верховным комиссаром Алжира в последние полгода французского присутствия; у него на глазах отчаявшиеся колонисты взрывами и убийствами пытались выместить свое возмущение тем, что они считали предательством со стороны Парижа. Жак Фоккар, возглавлявший один из секретариатов Елисейского дворца, организовывал подразделение «антитеррористических коммандос», которые в начале 1960-х противодействовали «тайной армии», борющейся за сохранение французского владычества в Алжире. Причем созданные им структуры широко использовали приемы, которые едва ли были более законными, чем методы их противников^22. Фоккар, родившийся в 1913 году, воплощал собой все, что презирали студенты-радикалы. Его личность, казалось, соответствовала тому железному корсету, который он вынужден был носить после травмы, полученной во время неудачного прыжка с парашютом. Естественно, подобным людям трудно было поверить в то, что студенты из Нантера окажутся более опасными, чем легионеры и десантники, которых им пришлось усмирять после алжирской войны: «Мы были полностью уверены в прочности государства, которое восстановил генерал. Мысль о том, что горстка студентов сможет поколебать то, что не сумели разрушить три четверти армии и большая часть политического класса… была абсурдной»23.

Миф, который создали вокруг де Голля его почитатели, мешает понять генерала как реального человека. Восхищавшийся де Голлем историк Жан-Жак Беккер, размышляя о событиях 1968 года, отмечал, что «мертвый генерал оказался величественнее живого»24. К концу 1960-х от вдохновенного бесстрашия ранних лет де Голля ничего не осталось. Он выдавал пошлые тирады об ущербности современного мира, что делало его в глазах окружающих престарелым отставником — кем, собственно, он и был на самом деле. Даже его ругательства были старомодными. Британский посол со снисходительной чопорностью упоминал об «антикварной пошлости» выражения «le chienlit»[1], которым де Голль заклеймил студенческие протесты^25. В марте 1968 года журналист Пьер Венсон-Понте написал статью, в которой заявлял, что Франция «киснет от скуки», а генерал — обреченный всю оставшуюся жизнь излучать «служебное дружелюбие», открывая «выставки хризантем», — подвержен этому состоянию даже больше, чем его соотечественники.

Положение де Голля оставалось довольно странным, поскольку у него было много общего с протестующими 1968 года. Они одинаково презирали общество потребления. В 1967 году, во время арабо-израильской войны, де Голль осудил Израиль. В 1964 году он установил дипломатические отношения с Китаем. При нем Франция в 1966 году вышла из объединенных командных структур НАТО. Что еще более важно, де Голль выступал против американской интервенции во Вьетнаме.

Некоторые soixante-huitards позже с энтузиазмом подхватили миф о де Голле. Историк Морис Агюлон, в 1968 году желавший свергнуть «голлистский режим»26, написал сочувственную книгу, посвященную мифологии генерала^27. Других «людей 68-го» привлекали аскетизм генерала и его отказ идти на компромисс в 1940 году. Они противопоставляли достоинства де Голля тому, что казалось им пороками Миттерана, занимавшего пост президента с 1981 по 1995 год. Это ретроспективное восхищение де Голлем разделяли Серж Жюли, некогда состоявший в маоистской группировке, и Режи Дебрэ, бывший троцкист^28.

В самом 1968 году, однако, левые не столько атаковали де Голля, сколько игнорировали его. Иногда это выглядело так, будто они безразличны к нему как к личности, потому что озабочены исключительно абстрактными вопросами — империализмом и капитализмом. Некоторые из них, как представлялось тогда, отделяют героического де Голля 1940-го от старика 1968-го. Один из сторонников такой позиции, Ален Жейсмар, писал: «Как ни парадоксально, я глубоко восхищался де Голлем. Прежде всего в моих глазах он олицетворял Сопротивление». Но в реалиях 1968 года, продолжал этот автор, де Голль «вызывал у нас скорее насмешку, чем неприязнь» и казался «выбывшим из игры, застрявшим в полном непонимании происходящего»29.

Парадоксальная репутация де Голля отразилась в двух фильмах, вышедших после 1968 года. Первый из них — «Армия теней» (L'Armée des Ombres) Жан-Пьера Мельвиля. Картина был снята в 1969 году, после завершения студенческих протестов, но еще до отставки де Голля. Мельвиль сам был участником Сопротивления — именно тогда он и принял свой военный псевдоним, который звучал на американский манер, а в 1969-м ему исполнилось 52 года. Его картина получилась печальной и пессимистичной. Ее открывала показательная цитата: «Добро пожаловать, горькие воспоминания… вы моя далекая юность». В «Армии теней» Сопротивление изображалось движением людей средних лет и из среднего класса. Инженер, который носит очки и которому за сорок, стал центральным персонажем фильма. Перед зрителем представало Сопротивление, беззаветно преданное де Голлю; в одном из кратких эпизодов герой, приехав в Лондон, лично встречается с генералом. Картина добилась определенного коммерческого успеха, но критики высмеяли ее как образчик грубой пропаганды. Освещающий проблемы кино журнал Cahiers du Cinéma саркастически назвал «Армию теней» «первым и величайшим примером голлистского киноискусства»30.

Больший успех среди критиков снискал документальный фильм Макса Офюльса «Скорбь и жалость» (Le Chagrin et la Pitié). Он был снят в 1969 году, но вышел на экраны только в 1971-м. Он был предназначен для показа по телевидению, но во Франции телезрители впервые увидели его только в 1981 году. Офюльс, в отличие от Мельвиля, с сочувствием относился к soixante-huitards, а сценаристы фильма — Андре Харрис и Ален де Седу — были уволены с французского национального телевидения в 1968-м из-за своих левых взглядов. «Скорбь и жалость» рассказывает о движении Сопротивления, коллаборационизме и режиме Петена, но самой примечательной особенностью картины стало почти полное отсутствие в ней де Голля. Многие согласившиеся на интервью с создателями фильма — видные антиголлисты. Некоторые из них — как, например, Пьер Мендес-Франс или Эмануэль д'Асье де ла Вигери — представляли некоммунистические левые силы. Другие — вроде Жоржа Бидо, который защищал французский Алжир, или Кристиана де ла Мазьера, который сражался на Восточном фронте в составе немецкой армии, — были правыми. Создавалось впечатление, что первейшим желанием, которое двигало кинематографистами, было стремление освободить французскую историю от тяжелого гнета де Голля.

Левые

Голлизм был не единственной политической силой, черпавшей энергию из своей безусловной связи со славными днями Сопротивления. После немецкого вторжения в СССР в 1941 году Французская коммунистическая партия — ФКП (Parti Communiste Français) влилась в антифашистскую борьбу и по предложению Москвы согласилась с главенствующей ролью де Голля. Это, однако, не означало, что после войны ветераны Сопротивления возглавили партию. Наследие Сопротивления считалось собственностью партии в целом, а не отдельных ее членов. ФКП была партией рабочих в гораздо большей степени, чем компартии других западных стран. Ее организационные структуры были спаяны с профсоюзами, которые входили в состав Всеобщей конфедерации труда — ВКТ (Confédération Générale du Travail). Интеллектуалы и деятели искусства, состоявшие в партии, играли в ней заметную роль, но были скорее ее украшением, чем лидерами. К 1960-м годам многие французские интеллектуалы расстались с ФКП: им не нравились царившие в ней авторитаризм и рабская покорность СССР.

Объединенная социалистическая партия — ОСП (Parti Socialiste Unifié), основанная в 1960 году, намеревалась стать более демократичной, чем ФКП, но при этом и более радикальной, чем почтенная Французская секция Рабочего интернационала — ФСРИ (Section Française de l'Internationale Ouvrière) — вполне традиционная социал-демократическая партия. ОСП привлекала в свои ряды бывших коммунистов и некоторых левых христиан. Важнее всего было то, что ОСП выступала против жестокости французских войск в ходе алжирской войны. Эта новая партия зачастую оказывалась более гибкой, чем ее солидные конкуренты. Между 1968 и 1972 годами она настолько заметно качнулась влево, что на какое-то время многим показалось, что это настоящее революционное движение. Так или иначе, но имея 16 тысяч членов и четырех депутатов в парламенте, ОСП была крупнее любой из левых группировок, заявивших о себе в 1968 году.

С 1967 по 1974 год генеральным секретарем ОСП был Мишель Рокар, родившийся в 1930 году в протестантской семье, получивший образование в элитной Национальной школе администрации (École Nationale d'Administration) и до ухода в политику работавший на гражданской службе. Рокар шествовал во главе демонстраций, но гордился тем, что ему всегда удавалось избежать насилия; его личные взгляды оставались более взвешенными, чем можно было предположить, исходя из публичных заявлений. В мае 1968 года он отвлекся от агитации, чтобы встретиться с Жаком Шираком, министром-голлистом и своим однокурсником по Национальной школе администрации. Показательно также и то, что наиболее комфортно он чувствовал себя в обществе другого молодящегося человека, который совмещал выдающуюся карьеру с нестандартными политическими взглядами — английского дипломата Криспина Тикелла^31.

У ОСП была серьезная поддержка в университетах и среди молодежи. Среди soixante-huitards с этой партией особенно тесно были связаны двое. Первый из них, Жак Саважо, родившийся в 1943 году, успешно руководил Национальным союзом студентов Франции (Union Nationale des Étudiants de France) и при этом состоял в ОСП. Второй, Ален Жейсмар, родившийся в 1939 году, преподавал в университете и возглавлял Национальный профсоюз работников высшего образования (Syndicat National de l'Enseignement Supérieur). Он вышел из ОСП в 1966 году, но в 1968-м его отношения с Рокаром заметно улучшились, что красноречиво характеризует атмосферу того времени.

Троцкистская организация «Революционная коммунистическая молодежь» (Jeunesse Communiste Révolutionnaire) была основана в 1966 году группой студентов-коммунистов из Сорбонны, которые вопреки указаниям собственной партии отказались поддержать Франсуа Миттерана на президентских выборах 1965 года. Среди ее лидеров были Ален Кривин 1941 года рождения и Даниэль Бенсаид 1946 года рождения. Другие молодые люди покидали ФКП, чтобы присоединиться к маоистскому Союзу коммунистической молодежи марксистов-ленинцев — СКММЛ (Union des Jeunesses Communistes Marxistes-Léninistes). Мао порвал с СССР из-за хрущевской десталинизации, так что обращение в маоизм могло быть косвенным способом остаться верным сталинизму, но не все французские маоисты рассматривали себя под таким углом зрения, и в любом случае лишь немногие из них имели возможность следить за перипетиями «культурной революции». СКММЛ существовал обособленно от лояльной китайскому правительству Коммунистической марксистско-ленинской партии Франции (Parti Communiste Marxiste-Léniniste de France). Явное доминирование ФКП заставляло другие левые группировки позиционировать себя через противостояние ей — в Великобритании или США такое было бы немыслимо. Придуманный в недрах ФКП нарицательный термин «гошист» был подхвачен и использован некоторыми студентами-радикалами.

В связи с ситуацией на левом фланге окружение де Голля ощущало себя в весьма двусмысленном положении. Сторонники генерала нередко рассматривали ФКП в качестве наиболее серьезной угрозы 1968 года. Такие люди, как Фоккар, считали коммунизм постоянной опасностью, а в каждом маневре партии усматривали очередной шаг, приближающий ее к власти. Другие голлисты обращали внимание на то, что ФКП сама встревожена событиями 1968 года и поэтому, как им казалось, способна даже послужить защитницей существующего порядка. Министр внутренних дел отмечал с сожалением, что раньше ФКП можно было побудить к сделке, но теперь ее обошли слева «более организованные и более свирепые, но менее понятные движения»32. По-видимому, сам де Голль тоже полагал — особенно в дни бегства из Парижа в конце мая (подробнее об этом ниже), — что угроза захвата власти коммунистами вполне реальна. Не исключено, что на него влияли наиболее искушенные представители аналитического сообщества, которые утверждали, что вакуум, возникший из-за слабости других партий, может заставить коммунистов захватить власть даже вопреки желанию сделать это. Сами коммунистические лидеры понимали, что не полностью контролируют ситуацию. Излагая содержание частной беседы с одним из них после заседания Центрального комитета ФКП, британский дипломат писал:

«Он[2] просто не знает, что может произойти. Коммунистическая партия и коммунистическая конфедерация профсоюзов категорически против любого восстания, но у них нет полного контроля над рядовыми членами. Может, например, начаться всеобщая забастовка, и тогда для поддержания систем жизнеобеспечения привлекут армию… А это может обернуться опасным противостоянием. Или же будущие манифестации могут выйти из-под контроля. Он не знает, как поведет себя режим, если произойдут серьезные всплески насилия. Правительство едва ли сможет рассчитывать на верность полиции и армии, если против них встанут 9 миллионов забастовщиков»33.

Вражда между студентами-гошистами и традиционной Французской коммунистической партией зримо проявилась в Нантере, поскольку университет находился на территории коммунистического муниципалитета. Мэр-коммунист заявил университетскому руководству, что он никак не связан с протестами^34. Депутат-коммунист Пьер Жукен, родившийся в 1930 году, был относительно молодым, интеллектуально одаренным и либерально настроенным человеком. В 1980-е годы, после исключения из ФКП, он без труда найдет общий язык с бывшими троцкистами и членами ОСП. Но это будет потом, а пока, 25 апреля 1968 года, попытавшись обратиться к студентам Нантера, он был поднят ими на смех. Жорж Марше, член центрального комитета ФКП, родившийся в 1920 году, был живым воплощением коммунистической ортодоксии. 3 мая он писал в партийной газете L'Humanité: «Эти псевдореволюционеры, которые претендуют на то, чтобы учить рабочий класс… должны быть решительно разоблачены, поскольку объективно они служат интересам голлистской власти и крупных капиталистических монополий… Слова и дела этих революционеров способны вызвать лишь смех. Ведь большинство среди них составляют дети из высших слоев общества — скоро они умерят свой революционный пыл и возглавят отцовский бизнес».

Французское высшее образование

Политическая деятельность французских студентов находилась в теснейшей связи с их озабоченностью по поводу условий обучения, перспектив трудоустройства, а также византийской запутанности системы высшей школы во Франции. Экспансия высшего образования в 1960-е годы привела к тому, что многие университеты оказались переполненными — в частности, из-за того, что любой, кто прошел baccalauréat, то есть получил диплом о завершении полного среднего образования, — обладал правом посещать университет. Последствия этого были особенно заметны в Нантере — в новом кампусе, состоявшем из уродливых бетонных «коробок», часть которых к 1968 году все еще стояли недостроенными. Здесь не было ни кафе, ни кинотеатров, ни книжных магазинов, придававших очарование студенческой жизни в Латинском квартале. Быстрый рост университетов приводил также к тому, что некоторые студенты ощущали, что их квалификации обесцениваются (см. главу 3).

Испытывая дискомфорт от увеличения численности обучающихся, студенты тем не менее были недовольны и теми мерами, которые могли бы разрешить проблему — в особенности попытками ввести вступительные экзамены в университеты. Однако не все французское высшее образование было сосредоточено в университетах. В стране имелся целый ряд grandes écoles — высших школ, — которые обучали студентов конкретным профессиям. Особенно заметными среди них были Политехническая школа (École Polytechnique), готовившая инженеров и все еще, по крайней мере теоретически, имевшая статус военного училища, Высшая нормальная школа — ВНШ (École Normale Supérieure), обучавшая педагогов для французских лицеев, и Институт политических исследований (Institut d'Études Politiques).

В высших школах практиковались очень сложные вступительные экзамены. Элитные лицеи, в основном парижские, на протяжении двух лет (classes préparatoires) готовили бывших школьников-бакалавров к поступлению в них. Для этого имелись две программы: одна была ориентирована на гуманитарные дисциплины и последующее поступление в Высшую нормальную школу («khâgnes»), а другая — на технические дисциплины и поступление в Политехническую школу («taupes»). У каждой из них были свой язык и своя мифология. В значительной части эти программы дублировали то, что изучалось в университетах, и отчасти это объясняет активную вовлеченность лицеистов в протесты 1968 года.

Наличие сложных вступительных экзаменов, открывавших доступ в высшие школы, означало, что их студенты не были затронуты прозаическими проблемами, которые мучили университетских студентов. Получавшие высокую квалификацию выпускники этих заведений без особого труда находили работу. Более того, в некоторых grandes écoles студентов нанимали на государственную службу сразу после зачисления. Поэтому для многих их воспитанников 68-й представал чем-то вроде невинной забавы. Когда студенты Политехнической школы приходили на лекции после проведенной на баррикадах ночи, их одежда все еще пахла слезоточивым газом^35.

Высшая нормальная школа, и прежде всего ее наиболее престижное и труднодоступное отделение на улице Ульм, сыграла особую роль в 1968 году. С одной стороны, ее студенты были в высшей степени привилегированными. Даже те, кто изучал философию или литературу, при желании мог найти высокооплачиваемую работу в управленческой, деловой или политической сфере. Но, с другой стороны, ВНШ выступала традиционной базой для приверженцев левых взглядов, что в конце 1960-х означало маоизм или троцкизм.

Люди, вспоминающие о 1968 годе, приписывают Высшей нормальной школе очень большую роль. Автобиографический роман бывшего маоиста Оливье Ролена изобилует упоминаниями о ней. В свое время особый интерес вызвало происшествие 1960 года, когда во время посещения этого учебного заведения де Голлем один из лучших студентов отказался пожать президенту руку. Режи Дебрэ, бывший студент ВНШ, который в 1968 году дожидался исполнения смертного приговора в боливийской тюрьме, писал, что этот эпизод был «столь же величественным, как и баррикады 2 декабря [дата государственного переворота 1851 года]»36. Ален Пейрефит, в 1968 году министр образования и тоже, разумеется, выпускник ВНШ, всеми силами старался отыскать того молодого человека, который не ответил на рукопожатие де Голля. По его мнению, этот эпизод ярко продемонстрировал, как небольшая, но целеустремленная группа агитаторов может менять ход истории — и, следовательно, многое объяснял в событиях 1968 года^37.

На деле роль маоистов и троцкистов из ВНШ в событиях самого 1968-го была относительно малой — в отличие от того, какой она сделалась позже. Многие из них пренебрежительно называли политику студентов «буржуазной». Некоторые к тому моменту уже пополнили ряды «внедренных» (établis), то есть пошли работать на заводы и фабрики, чтобы стать там политическими агитаторами (см. главу 9). Николь Линар, жена одного из главных маоистов ВНШ Робера Линара, сама устроилась на завод. В начале мая ее товарищи-маоисты отказывались верить ее рассказам о том, что рабочие приходят на предприятие с перебинтованными головами, потому что по ночам сражаются на баррикадах бок о бок со студентами^38. Только после того как 13 мая рабочие начали всеобщую забастовку, établis присоединились к ним в баррикадных боях.

Помпиду

Главным выпускником ВНШ во Франции был, однако, не маоист и не троцкист, а сторонник де Голля — премьер-министр Жорж Помпиду. Его назначение на этот пост в 1962 году стало сюрпризом, поскольку сам де Голль, как казалось, первоначально собирался сделать его министром образования. Помпиду восхищался де Голлем, преданно служил ему со времен освобождения Франции и своим продвижением был обязан покровительству генерала. Тем не менее Помпиду и де Голль были очень разными людьми. Разницу характеров хорошо иллюстрирует состоявший между ними еще в 1950-е годы разговор, касающийся первого наброска мемуаров де Голля, показанных Помпиду самим генералом. Помпиду заметил, что генерал не до конца объяснил, каким образом в 1940 году он из простого солдата вдруг превратился в спасителя отечества. Он поинтересовался у де Голля, когда именно тот впервые ощутил свое «избранничество». Генерал ответил, что всегда его чувствовал. Как-то Помпиду сказал, что тесный кружок тех, кто был с де Голлем с самого 1940 года, напоминает ему престарелых монахинь, безраздельно преданных Христу. Сам Помпиду, воспитывавшийся под влиянием левых антиклерикальных идей, восхищался подобной верой, но не разделял ее.

Если де Голль был офицером-аристократом с севера Франции, то Помпиду был потомком крестьян из Оверни и рос на юге. Родители обоих были учителями, но отец Помпиду имел скромное происхождение и принадлежал к многочисленной группе французских учителей, считавших себя миссионерами республики, а отец де Голля был роялистом и преподавал в католической школе, так что его взгляды были совершенно иными. Со временем сам Помпиду стал учителем лицея и выдающимся исследователем классической литературы, а потом пятнадцать лет проработал на высокооплачиваемой должности в банке Ротшильда. Если наиболее поразительной особенностью де Голля было отсутствие гибкости, то у Помпиду таковой оказалась змеиная изворотливость.

В молодости Помпиду, как и его отец, был социалистом. В 1930-е он участвовал в антифашистских демонстрациях, по-республикански вскидывая вверх сжатый кулак. Политик любил вспоминать об этих страницах своей биографии в 1968 году. Хотя после 1945 года экономические установки Помпиду сместились вправо, в вопросах культуры он оставался либералом. В 1960-е он чувствовал себя более комфортно, чем де Голль, а в некоторых отношениях — и чем протестующие студенты. Он был компанейским человеком, любившим хорошо поесть и выкурить за раз несколько сигарет; де Голль же, демонстрируя силу воли, бросил эту привычку в пятьдесят с небольшим. Помпиду восхищался фильмами Жана-Люка Годара, но режиссер-маоист не отвечал ему взаимностью^39.

Жестокие идеологические конфликты, раздиравшие Францию в XX веке, почти не затронули Помпиду. Свой пост он занял уже после завершения войны в Алжире. Он вполне достойно вел себя во время немецкой оккупации, но не был активным бойцом Сопротивления. С характерным для него самоуничижением Помпиду писал, что «не обладает характером героя». Любопытно, что в 1968 году это стало его преимуществом. В отличие от современников с их драматичным опытом пребывания в Сопротивлении, Помпиду никогда не испытывал чувства горечи из-за того, что его юношеский идеализм был кем-то предан или присвоен.

В мае 1968 года Помпиду обзавелся и другим преимуществом. Начиная с 2 мая, он находился в Иране и Афганистане с официальным визитом, который завершился только 11 мая. Перед отъездом он посоветовал коллегам быть «твердыми». Однако в последующих обсуждениях текущих вопросов он не принимал прямого участия. Пока его коллеги напряженно размышляли о том, неизбежна ли революция, Помпиду бродил по древним развалинам и наслаждался витиеватой любезностью восточных переговоров. 10 мая, в один из самых драматичных моментов парижских событий, он находился в северном Афганистане — одном из немногих мест в мире, где не было телевидения с новостями из Франции, а журналисты не задавали трудных вопросов. О произошедшем дома он узнал только после возвращения в Кабул. На следующий день chef de cabinet предупредил его, что «возможно, и даже весьма вероятно, самое худшее». Во время долгого перелета из Афганистана Помпиду определился со стратегией. Оказавшись в Париже, он собрал своих помощников — один из них позже написал, что шеф был «вызывающе спокоен»40. Помпиду сказал им: «Я не причастен к произошедшему… В конечном итоге я единственный, кто может по-новому подойти к нынешним проблемам, и при этом не возникнет ощущения, что правительство отказывается от своей прежней линии»41.

Помпиду вновь открыл Сорбонну, и это было важнейшее его решение. Он знал, что студенты немедленно захватят ее, но таков был придуманный им способ умиротворить их. При этом, по мнению Помпиду, имелся лишь «один шанс из ста», что его действия успокоят студентов. Он просто хотел, «как генерал», отойти на более удобную для обороны позицию. С одной стороны, Помпиду полагал, что студентов невозможно и нежелательно усмирять силой, особенно если общественное мнение на их стороне. С другой стороны, уступая Сорбонну, он не давал демонстрации перерасти в мятеж и позволял студентам-радикалам своим поведением настроить общественность против себя. В любом случае, Помпиду больше беспокоила не студенческая агитация, а возможность того, что ею воспользуются коммунисты, спровоцировав революцию^42.

Поведение Помпиду в 1968 году обозначило перемену в его отношениях с де Голлем. Когда Помпиду предложил возобновить занятия в Сорбонне, один из коллег спросил, не боится ли он реакции де Голля. Тот ответил: «Генерала больше нет… он теперь ничто»43. Узнав о планах Помпиду, де Голль сказал: «Если вы победите… то Франция победит вместе с вами. А если проиграете, тем хуже для вас».

В краткосрочной перспективе казалось, что Помпиду проиграл. В понедельник, 13 мая, была десятая годовщина возвращения де Голля к власти. Левые политики вышли на демонстрации под лозунгом «Десяти лет достаточно», а профсоюзы объявили однодневную забастовку в знак солидарности со студентами — или, по крайней мере, в знак протеста против обрушившихся на них репрессий. Манифестация 13 мая прошла без особых проблем — более того, в какой-то момент показалось, что все вернулось к традиционным методам выяснения политических отношений. Но почти сразу же протестующие захватили бóльшую часть Латинского квартала, а 15 мая оккупировали театр «Одеон». Левое крыло голлистов — некоторые его представители были с генералом дольше, чем Помпиду — атаковало правительство в парламенте.

Забастовки

Примерно в то же время в стране развернулись масштабные забастовки рабочих. Все началось 14 мая на заводе фирмы Sud Aviation неподалеку от Нанта. Новые события отличались от однодневной забастовки, которая днем ранее была организована профсоюзами и проходила более или менее под их руководством. Забастовки второй половины мая не всегда кто-то контролировал. Сложно даже подсчитать, сколько рабочих участвовало в них в тот период, потому что статистические службы министерства социальных дел перестали работать^44. По самым грубым оценкам, в забастовках приняли участие от 5 до 10 миллионов человек. Не до конца ясными, однако, оставались не только их масштабы, но и характер, а это было важно: многие в 1968 году надеялись на появление нового типа рабочего класса — такого, который с большей легкостью мог бы объединяться с протестующими из среднего класса и покончил бы с опекой со стороны Всеобщей конфедерации труда (ВКТ), где заправляли коммунисты. Некоторые указывали на изменения в производственных отношениях, начавшиеся еще до 1968 года. В частности, в рабочей среде стало больше «белых воротничков» и/или высококвалифицированных технических специалистов. Такие люди с меньшей готовностью поддерживали ВКТ и не соглашались с ведущей ролью профсоюзов в переговорах с работодателями. Кроме того, появился «новый рабочий класс» иного рода. Он состоял из наименее привилегированных рабочих — в основном молодых людей, эмигрантов и женщин, — которые не слишком хорошо вписывались в устоявшиеся профсоюзные структуры. Причем отказ рабочих согласиться с чьей-то руководящей ролью не снижал, а повышал градус их радикализма. Не доверяя дисциплинированной организации, они обращались к прямому действию, захватывая свои рабочие места или не позволяя управленцам покидать офисы.

Идея о том, что рабочие способны самоорганизовываться, обескураживала политические партии. Вызов, брошенный доминированию ВКТ, вызывал досаду у коммунистов. Даже лидеры Объединенной социалистической партии, самой радикальной из представленных в парламенте партий, испытывали по этому поводу смешанные чувства. Мишель Рокар с интересом наблюдал за новым типом протеста — его возлюбленная, социолог Мишель Лежандр, изучала волнения трудящихся в компании Berliet. Но в личных разговорах Рокар выражал сомнения по поводу внедрения рабочего самоуправления на предприятиях (см. главу 9), отмечая, что «даже его организацию сейчас выдавливают снизу и в первую очередь на тех предприятиях, на которых рабочие намереваются установить постоянный контроль»45.

Некоторые рабочие выходили на забастовки, не выдвигая никаких требований; это означало протест против всего индустриального порядка, а не только против низкой зарплаты. Захват рабочими производственных помещений стал повсеместным явлением. Согласно полицейским отчетам, к 17 мая было захвачено по крайней мере 24 фабрики с общим числом занятых в 80 тысяч человек^46. Иногда наибольшую угрозу существующему порядку представляло не насилие забастовщиков, а их осознанная сдержанность. В Лионе почтовикам, захватившим свое учреждение, напоминали о том, что нужно продолжать ставить подписи в журнале учета персонала. Перед тем как покинуть здание, они навели там порядок и вернули ключи администрации, организовав для этого специальную церемонию^47. В подобных случаях явно подразумевалось, что рабочие, умеющие контролировать свои забастовки, с таким же успехом смогут контролировать и свою работу. Как рассказывал профсоюзный деятель из Нижне-Альпийского департамента, его товарищам удалось захватить предприятие столь мирно и организованно, что после этого они решили руководить заводом вообще без всякой администрации^48.

Работники алюминиевого завода в Сен-Жан-де-Морьен не прекращали работу, но, к большому раздражению ВКТ, несколько недель сами управляли предприятием. Ходили разговоры и о таких «забастовках», во время которых работа не прекращалась, но выполнялась бесплатно. Баланс сил между различными профсоюзными объединениями в 1968 году заметно изменился. Контролируемая коммунистами ВКТ, оставаясь самой крупной конфедерацией, частично потеряла былое влияние. «Рабочая сила» — РС (Force Ouvrière), ассоциируемая с демократическим социализмом и на заре своей истории спонсируемая американцами, желавшими ослабить коммунистов, напротив, приобрела вес, особенно на судоверфях Нанта, где в нее стекались исключенные из ВКТ троцкисты и анархисты. На удивление радикальной сделалась Всеобщая конфедерация кадров (Confédération Générale des Cadres), которая представляла интересы управленческого персонала. Особую значимость приобрела Французская демократическая конфедерация труда — ФДКТ (Confédération Française Démocratique du Travail), которая, объединив в свое время христианские профсоюзы, к тому моменту перестала быть чисто религиозным объединением, но при этом продолжала считать, что интересы работников не ограничиваются только материальными запросами. «Нам нужно заменить промышленную и административную монархию демократическими структурами, основанными на самоуправлении», — заявляла ФДКТ^49.

Не исключено, что возбужденные наблюдатели переоценивали новизну майских забастовок; кроме того, следует иметь в виду, что некоторые ветераны профсоюзного движения симпатизировали 1968 году именно потому, что он напоминал им о прежней забастовочной волне конца 1940-х^50. На деле самоуправленческие эксперименты были довольно редкими и не внедрялись на крупных предприятиях. Большую часть забастовщиков составляли мужчины^51, и лишь изредка ими руководили молодые люди^52, хотя в целом в забастовках 1968-го участвовало больше женщин и молодежи, чем раньше. Заметную часть трудовых ресурсов во Франции составляли рабочие-эмигранты, которые обычно были менее защищенными, чем их коллеги-французы. Некоторые эмигранты участвовали в забастовках, но их положение было уязвимым: ФДКТ сообщала о том, что с 24 мая по 20 июня 183 рабочих-эмигранта тридцати семи национальностей были депортированы властями. Испанцев и португальцев, которые потом отметились высокой активностью в рабочем движении 1970-х годов, подобные неприятности не коснулись: на время забастовок 1968-го они в массовом порядке отправились на родину^53 — для этого был выделен как минимум один специальный поезд^54.

Высказывалось и такое мнение, что забастовки были оппортунистическими по своей природе, что рабочие якобы воспользовались всеобщей сумятицей исключительно для того, чтобы обеспечить себе материальные выгоды. Британский посол писал: «Цели рабочих не столь масштабны, как цели студентов; как сказал один обозреватель, студенты хотят подрубить все общественное древо, а рабочим достаточно будет получать с него побольше плодов»55. Но истина, по-видимому, заключается в том, что в хаосе 1968 года никто, включая самих забастовщиков, не знал точно, что же происходит. Масштаб забастовок был таким, что они воспроизводили и поддерживали себя сами. В Нанте центральный забастовочный комитет заседал в мэрии, а в конце мая на протяжении нескольких дней эффективно управлял городом. Однако, как представляется, забастовщики пошли на это скорее из прагматической необходимости поддержать порядок в населенном пункте, где обычная администрация перестала функционировать, а не ради того, чтобы захватить власть революционным путем. Многие люди не могли выходить на работу из-за того, что транспорт остановился, а на заводы не подавалось электричество. Учителя часто объявляли символические забастовки на час или на день, но в мае 1968 года перестала работать вся система образования; учителя же продолжали получать зарплату независимо от того, считали они себя забастовщиками или нет^56. Более того, тональность трудовых споров в 1968 году зачастую определялась не всей массой людей, прекративших работу, а относительно незначительным числом тех, кто был наиболее активен в захватах предприятий.

В некоторых отношениях май 1968 года не объединял, а разделял рабочих и студентов. И до, и после этих событий студенты нередко присоединялись к протестам рабочих. Но в мае, однако, сосредоточение протестной активности в центре Парижа отвлекло студентов от того, что происходило на предприятиях. 15 мая директор Renault описал захват рабочими завода в Клеоне как «рабочий Нантер»57, но сам университет в Нантере к тому времени был закрыт, а в прилегающих к нему промышленных пригородах, как сообщалось, студенты сотрудничали с рабочими только в девяти из восьмидесяти восьми забастовок^58. Важнейшим предприятием, оккупированным в центре Парижа, оказался театр «Одеон», но это совсем не было похоже на рабочий захват, поскольку технический персонал театра был возмущен присутствием студентов и начал бороться с ними^59.

Профсоюзы, особенно ВКТ, часто стремились помешать слишком тесному взаимодействию студентов и рабочих — хотя рабочие, особенно молодые, иногда все-таки участвовали в студенческих протестах. За пределами Парижа братания между студентами и рабочими происходили более легко: объяснялось это тем, что у общенациональных лидеров ВКТ в регионах было меньше власти, а также тем, что студенческий радикализм в провинциях был менее вызывающим. По словам студенческого лидера из Бреста, движение там было «более конкретным и реалистичным», чем в Париже, и даже граффити на стенах отсутствовали^60. А в Лионе рабочие вместе со студентами захватили Городской театр Виллербана (Théâtre de la Cité de Villeurbanne).

Некоторые рабочие воспользовались забастовками на своих предприятиях, чтобы заняться политическим туризмом, посещая центры студенческих протестов в Париже. Такие поездки иногда усиливали у рабочих ощущение того, что студенты — чуждые им существа, хотя это не всегда выливалось во враждебность. Жорж Валеро, поклонник самообразования и почтальон, женатый на учительнице, расставшись с коммунистами, сменил несколько «гошистских» партий. Но даже он считал, что студенты, которых он встретил в театре «Одеон», «немного не в себе». Один из них, в частности, рассуждал об «осушении каналов Венеции ради поиска там сокровищ»61. Жан Калью, тридцатисемилетний делегат ФДКТ c завода Dassault в Стране Басков, посетив студентов в Сорбонне, заявил: «У меня нет ощущения, что мы живем в одном и том же мире»62. Иногда, впрочем, сама несовместимость студенческой культуры с их собственными представлениями о мире влияла на рабочих — хотя последствия этого влияния сказывались намного позже. Бернар Рош, низкоквалифицированный рабочий из Труа, съездил в Париж в рамках вылазки, организованной в 1968 году заводским комитетом (comité d'entreprise). Поездка не оставила у него «героических воспоминаний», но зато спустя годы он вспоминал увиденную им настенную надпись: «Глядя ей в глаза, он зачал ребенка у нее в душе»63.

География 1968 года во Франции

Протест дошел до самых неожиданных уголков провинциальной Франции — отчасти потому, что после закрытия университетов и предприятий студенты и рабочие возвращались в родные деревни, принося с собой радикальные идеи^64. Некоторые компании переносили часть производства в Бретань и на запад, потому что в этих католических и консервативных регионах забастовки были редкостью. Но, как выяснилось позже, открытие крупного предприятия способно было ускорить процесс преобразования политической жизни, уже шедший и в западной части Франции. Католицизм там все еще сохранял важное значение. Многие из тех, кто принимал активное участие в местной политической и профсоюзной жизни, вышли из молодежных католических организаций. Но в 1960-е влияние французского католицизма становилось все более размытым — теперь он меньше ассоциировался с насаждением клерикализма или с правой политикой^65. Бретань была единственным регионом, где у ФДКТ — профсоюза, который до своей секуляризации в 1964 году имел выраженную христианскую направленность, — было больше членов, чем у коммунистической ВКТ. В Бретани была сильна и Объединенная социалистическая партия, в рядах которой состояла заметная группа левых христиан. Фактически протестные движения на западе поднялись еще до мая 1968 года. Теперь же на 8 мая был запланирован большой митинг под лозунгом «Запад хочет жить» («l'Ouest veut vivre»). Под воздействием парижских событий он привлек тысячи людей. Министр внутренних дел жаловался, что ему приходится отправлять полицейские спецподразделения в западные регионы: «Невозможно одновременно удерживать улицы Парижа и артишоки Бретани»66. При этом префекты с юга страны отмечали, что спецподразделения из их относительно спокойных районов отправлялись как в Париж, так и в Бретань^67.

Даже на западе протесты были неравномерными. Забастовки проходили в Нанте, но соседний Дё-Севр их не знал. В других местах различия были еще более примечательными. На севере забастовок было больше, чем на востоке, который, в отличие от Бретани, оставался верен своим консервативным традициями. Состоявшиеся в Дижоне в мае 1968 года довыборы в муниципальные органы власти прошли именно так, как это было всегда^68. В Стране Басков внутренние районы, сельскохозяйственные и почти незатронутые промышленностью, отличались от более развитых прибрежных территорий. В последних проходили забастовки, но отношения между рабочими и работодателями очень отличались от тех, что складывались в Париже. Один здешний промышленник, например, вызвал профсоюзных лидеров своего завода, охваченного стачкой, на переговоры на курорт Виши, где он лечился на водах^69. В Провансе деревню Кадне 1968 год затронул гораздо меньше, чем соседнюю коммуну Лурмарен, где обосновались интеллектуалы из Марселя и Парижа. Почти все полицейские из Кадне были отправлены в Гардан, где на забастовку вышли шахтеры. Главным эффектом 1968 года для Кадне стало то, что в магазине одежды с символическим названием Les Sans-Culottes, расположенном на улице Дантон, новая мода на красные футболки невероятно оживила торговлю^70.

В целом же май 1968 года произвел парадоксальный эффект на взаимоотношения Парижа и провинций. Протесты проходили и за пределами столицы; более того, 1968-й положил начало новым разновидностям региональных протестов, которые теперь ассоциировались с левыми, а не правыми «антиякобинскими» движениями, ранее более типичными для глубинки. Однако в краткосрочной перспективе май 1968 года сконцентрировал внимание страны исключительно на Париже. В столичном регионе располагались самые крупные французские предприятия. В столице было больше студентов, чем в любой другой части страны, а самые драматичные майские эпизоды разворачивались не просто в Париже, но в его небольшой части вокруг Сорбонны. В разгар протестов театр «Одеон» оккупировали 3 тысячи человек^71 — это не только в три раза превышало число лицеистов, вышедших на демонстрацию в городе По, но и было больше числа тех, кто в 1968 году сдавал бакалаврский экзамен во всей Стране Басков^72.

Гренель

Отношения между правительством, работодателями и профсоюзами никогда не прерывались полностью. Жак Ширак, молодой министр труда, осторожно поддерживал контакты с ВКТ, которая сама была обеспокоена разгулом неконтролируемых забастовок. Используя для конфиденциальности псевдоним Уолтер, министр почти каждый день звонил Анри Красуцки, профсоюзному боссу из ВКТ. Красуцки же сражался на всех фронтах одновременно: обеспечивая бесперебойный выход коммунистических газет, он не переставал беспокоиться за своих сыновей, которые были на баррикадах.

С 25 по 27 мая руководители профсоюзов и основного объединения работодателей под эгидой правительства проводили переговоры в здании министерства по социальным вопросам на улице Гренель. Среди прочего, работодатели с нежданной легкостью согласились на повышение минимальной оплаты труда на 35 % и на предоставление более широких полномочий представителям профсоюзов на производстве. ВКТ стремилась заключить соглашение как можно скорее, опасаясь, что ФДКТ будет намеренно затягивать переговоры в надежде на дальнейшую радикализацию рабочих. Как выяснилось позднее, так называемые гренельские соглашения так и не были подписаны. Лидеры ВКТ представили их рабочим на крупном предприятии Renault в Булонь-Бийанкуре и были освистаны. После этого они поспешно заявили, что не призывали к началу забастовок и, следовательно, не имеют полномочий заканчивать их. Глава Национального совета французских работодателей (Conseil National du Patronat Français) сохранял оптимизм и считал, что соглашения должны применяться, несмотря на возражения «нескольких крупных и важных предприятий». Он был склонен «отделять экономические, социальные и политические вопросы друг от друга». По его мнению, работодатели могли рассчитывать на поддержку «профсоюзных лидеров, встревоженных потерей контроля над рядовыми членами профобъединений и стремившихся восстановить его». Он ожидал, что положение будет лучше на тех предприятиях, где доминирует ВКТ, потому что «ФДКТ оказалась единственной профсоюзной организацией, заигрывавшей с идеей о том, что социальные требования — например, требование реформы университетов — нужно увязывать с вопросами оплаты и условий труда, которыми, собственно, заботы профсоюзов должны были бы ограничиться»73.

Fin de régime?

C 14 по 18 мая де Голль отсутствовал в Париже, находясь с официальным визитом в Румынии. К моменту его возвращения положение не улучшилось. 24 мая он выступил по телевидению, расплывчато намекнув на необходимость реформ и одновременно напомнив об угрозе гражданской войны. Де Голль объявил о том, что вскоре стране предстоит референдум, в ходе которого французам нужно будет ответить на вопрос о мандате государства — «и прежде всего, его главы» — на проведение преобразований. Эту речь приняли плохо. Де Голль выглядел благостным и оторванным от реальности — в поле его внимания попали только университеты, хотя в стране бастовали миллионы рабочих. Разговоры о модернизации в его исполнении и в сложившихся обстоятельствах звучали несвоевременно. Влиятельный британский чиновник, посмотрев выступление де Голля, прокомментировал его так: «Он вполне соответствовал своему возрасту, выступал нудно, а в какой-то момент чуть не забыл свою речь. Под конец он более или менее вернулся в свою обычную форму, но огонька все равно не хватало»74.

На протяжении нескольких дней в конце мая многим казалось, что де Голля вот-вот свергнут. Некоторые голлисты, включая главу президентской администрации Жака Ширака, пытались начать осторожные переговоры с левыми, поскольку полагали, что правительство долго не продержится^75. В это же время журналисты государственной телевизионной и радиовещательной компании начали забастовку. Некоторые из них присоединились к ней из-за симпатий к студентам; другие же, оставаясь голлистами, не желали тем не менее публично говорить что-то такое, что могло бы связать их с умирающим режимом^76.

Мендес-Франс

Но кто заменил бы де Голля, если бы тот ушел? Одним из возможных претендентов был Пьер Мендес-Франс, которому тогда исполнился шестьдесят один год. Этот человек был членом парламента еще до Второй мировой войны. Сбежав из вишистской тюрьмы, он стал летчиком военно-воздушных сил «Свободной Франции». Мендес-Франс сделался культовой фигурой для французов, рожденных в начале 1930-х — для тех, кто рос во время оккупации, но был слишком юн, чтобы участвовать в Сопротивлении^77. На практике это означало, что он приближался к верхней планке среднего возраста, а восхищались им соотечественники, которым было за тридцать — сочувствовавшие студенческим демонстрациям, но не участвовавшие в них. Поклонники Мендес-Франса часто вспоминали о его антиколониальных позициях и в особенности о том, как в 1954 году, заняв на короткое время пост премьер-министра, он принял решение о выводе французских войск из Индокитая.

В 1958 году Мендес-Франс выступал против возвращения де Голля на первую роль, говоря о том, что захваченная на улицах власть когда-нибудь на улицах же и будет свергнута. Эти слова преследовали его в 1968 году; при этом, однако, личные отношения с де Голлем у него оставались хорошими. Франсуа Мориак, восхищавшийся обоими политиками, писал, что у них много общего:

«Сотрудничество ПМФ [Пьера Мендес-Франса] и де Голля пошло бы на пользу стране. Оно невозможно из-за самой натуры ПМФ, его непреклонности, в которой и есть его величие… но тем не менее… представления де Голля и Мендес-Франса о Франции, по сути, одни и те же»78. Оба политика не искали в жизни простых путей, оба стяжали огромную преданность и восхищение. 29 мая 1968 года, когда казалось, что для де Голля все потеряно, его жена с горечью заметила, что теперь Мендес-Франс стал «их великим человеком» (leur grand homme)79.

Мендес-Франс состоял в Объединенной социалистической партии. В 1967 году, после десятилетнего перерыва в занятии выборных должностей, он стал одним из четырех депутатов от ОСП в Национальном собрании. Мендес-Франс представлял Гренобль, и этот факт, наверное, мог сказать о нем многое. Гренобль был центром тех отраслей промышленности, где применялись новейшие технологии — иногда казалось, что именно они покончат с рабочим классом, составлявшим базу традиционных левых партий. В регионе преобладал католицизм, но, несмотря на то что Мендес-Франс был секуляризированным евреем, а одно время даже состоял в масонской ложе, его моральный пафос привлекал некоторых левых католиков. Казалось, что даже чистый альпийский воздух напоминает о политической принципиальности, которая у многих ассоциировалась с Мендес-Франсом.

Мендес-Франсу нравилась молодежь (или, по крайней мере, идея молодости), и, как отмечал один из его сотрудников, эти чувства усиливались по мере того, как молодость самого Мендес-Франса все больше уходила в прошлое. У него, однако, было особое понятие молодости. «Молодыми людьми» для него были те искренние политические энтузиасты, которые поддерживали его в 1950-е. К их числу относились и молодые рабочие, которые, как полагал политик, интересовались в основном экономическими вопросами, прежде всего обеспечением полной занятости. С младшими товарищами он общался благородно и вежливо — в 1968-м ему не всегда отвечали взаимностью, — но было видно, что сам он из другого мира.

Понимал ли Мендес-Франс 1968 год? Он хотел отстранения де Голля и принятия новой конституции, урезающей полномочия исполнительной власти. Он, однако, не был марксистом, а театрализованный радикализм 1968-го оставался чуждым для него. Мишель Рокар, лидер ОСП, считал, что в нем «слишком сильна парламентарная половина»80. В подобных обстоятельствах было не совсем понятно, какого варианта отстранения де Голля ожидает Мендес-Франс; по выражению одного из разочарованных поклонников, он превратился в «безмолвного оратора». Хотя в 1968 году о Мендес-Франсе говорили очень много — в последний раз он вызывал такой же живой интерес во времена своего премьерства в 1954 году, — сам он делал меньше публичных заявлений, чем даже в 1967-м^81. В Париж из Гренобля он вернулся только во вторую неделю мая^82.

Мендес-Франс попросил Франсуазу Зелигман — бывшую участницу Сопротивления и журналистку, которая была моложе его на десять лет, — свести его со студентами^83. Он участвовал в демонстрации 13 мая, хотя и не в первых рядах, поэтому многие даже не заметили его присутствия. Свидетельством его двусмысленного статуса стало то, что ему без труда удалось пройти через полицейское оцепление: с одной стороны, офицеры узнали в нем бывшего премьер-министра, а с другой стороны, он выглядел как респектабельный господин, прогуливающийся с несколькими друзьями. Демонстранты с черными или красными флагами старались держаться в стороне от Мендес-Франса — иногда это делалось нарочито. Кон-Бендит, обобщая линию крупных левых партий в событиях 15 мая, заявил их лидерам о том, что из их «звезд» Мендес-Франс остался «наименее обесценившейся звездой»84. В мае 1968 года у Мендес-Франса был довольно пестрый пул сторонников. Альфред Фабр-Лос, бывший сподвижник Петена, выдвигал его в качестве альтернативы де Голлю, в то время как преданные голлисты, такие, как журналист Мишель Друа, признавали что Мендес-Франс оказался бы в случае отстранения де Голля от власти наименее худшим из возможных вариантов^85.

27 мая Мендес-Франс посетил митинг некоммунистических левых сил на стадионе «Шарлети». Само место его проведения воплощало негласный компромисс между правительством, желавшем очистить улицы от демонстрантов, и некоторыми левыми лидерами, стремившимися избежать жестоких репрессий. Мишель Рокар, который не без труда арендовал стадион, был вынужден внести значительный страховой депозит. По-видимому, до самого прибытия на арену Мендес-Франс не мог решить, надо ли ему выступать. В конце концов он так ничего и не сказал. Не исключено, что его молчание как-то было связано с тем, что за несколько часов до митинга он беседовал с Раймоном Ароном, ярым противником студентов^86. Рокар позднее сказал, что мероприятие на «Шарлети» стало «похоронами», отметившими конец движения^87.

В 1968 году Мендес-Франс сохранил свою моральную чистоту, но разочаровал многих сторонников. В ходе летней кампании по выборам в парламент он с характерным для него сочетанием колебания и неловкости вышел из состава ОСП, но никому об этом не сообщил, чтобы не повредить электоральным шансам партии. Свое место в Гренобле он проиграл голлисту Жану-Марселю Жаннени. Его оппоненты развешивали в городе плакаты, указывающие на непростые отношения Мендес-Франса с властью. Ему припомнили то, что он когда-то назвал себя «свободным человеком» (un homme libre); теперь избирателям предлагалось «вернуть ему его свободу» («Rendez-lui sa liberté»). К сказанному добавлялись слова, которые должны были глубоко задеть Мендес-Франса: «Будьте серьезнее. Голосуйте за Жаннени» («Soyez sérieux. Votez… Jeanneney»).

Миттеран

Другим системным политиком из лагеря демократических левых, сыгравшим важную роль в мае 1968 года, был Франсуа Миттеран. Он родился в 1916 году и был моложе Мендес-Франса, но отношения с молодежью у него были хуже. Весьма характеризует Миттерана тот факт, что он восторгался одной из своих любовниц — девушке в 1968-м было двадцать пять, — отчасти из-за того, что ее живой здравый смысл и католическая набожность не имели ничего общего с «поверхностной эзотерикой революции хиппи»88. Если Мендес-Франс выступал за чистоту, то Миттеран тяготел к компромиссу. Во время оккупации он служил и правительству Виши, и Сопротивлению. Лично для него это было гораздо опаснее, чем просто присоединиться к «Свободной Франции» в Лондоне, но те, кто вырос после 1945 года, редко сочувствовали нюансам его положения. Миттерану было тридцать лет, когда он впервые занял пост министра. На протяжении почти пятнадцати лет его профессиональная деятельность была связана с обеспечением парламентских коалиций, поддерживавших на плаву Четвертую республику, причем он настолько прочно ассоциировался со старым порядком, что ОСП отказалась принять его в свои ряды, когда он попытался в нее вступить. В 1965 году Миттеран, возглавляя альянс левых партий, был соперником де Голля на президентских выборах, но эта позиция принесла ему мало пользы. Миттеран вспоминал: «Сам факт того… что я противостоял де Голлю на президентских выборах… парадоксальным образом… связал меня с высокопоставленными персонами режима, против которого я никогда не прекращал бороться… Те, кто хотел будущего без де Голля, не желали видеть в нем и меня»89.

Миттеран не осуждал студенческие демонстрации и заявлял, что гордится своим сыном, принимавшим в них участие. Он встречался с Аленом Жейсмаром, лидером университетских преподавателей, единственным из предводителей 1968 года, кто был готов на мирную сделку с системными политиками. Но стиль Миттерана был слишком далек от стиля студенческих протестов. Он был формальным и церемонным человеком, консервативным в вопросах культуры. Миттеран считал, что сторонники, особенно в провинциях, не поймут его, если он солидаризируется с баррикадами. Его стратегия заключалась в создании коалиции из коммунистов и остатков старой Французской секции Рабочего интернационала — протестующие же презирали и тех и других.

Если Мендес-Франс в 1968 году сказал слишком мало, то Миттеран, наоборот, слишком много. Он нападал на правительство в парламенте и едва ли не дрался с депутатами-голлистами, но его претензии к конституции Пятой республики казались устаревшими. Бóльшую часть своих речей в мае 1968-го он произнес не в Париже: его слушателями были в основном провинциальные нотабли средних лет. На встрече в Виши он говорил о войне во Вьетнаме, выбрав для этого перерыв между выступлениями сентиментальных певцов^90. Вечером 23 мая Миттеран встретился с Мендес-Франсом. Кто-то предложил им отправиться на бульвар Сен-Мишель, чтобы выразить свою поддержку студентам. Мендес-Франс тогда отклонил предложение, но на следующий день предпринял все же краткую вылазку, чтобы взглянуть на студенческие демонстрации — она широко освещалась в прессе. Миттеран, опасаясь, что соперник его затмит, решил сделать ответный ход. 28 мая он созвал пресс-конференцию в Париже, на которой призвал сформировать временное правительство во главе с Мендес-Франсом, добавив, что он сам будет баллотироваться в президенты на любых будущих выборах. Это заявление было ошибкой и, разумеется, голлисты всеми силами способствовали его распространению, поскольку знали, что столь очевидная жажда власти нанесет ущерб Миттерану.

Генерал исчезает

В конце мая 1968 года все драмы французских левых внезапно отошли на второй план — де Голль исчез. Президент отложил плановое совещание кабинета министров, сообщив им, что собирается на уик-энд в свой загородный дом, но президентский вертолет туда так и не прибыл. В течение нескольких часов министры и помощники не знали, где находится глава государства. В действительности же он с женой и другими членами семьи улетел в немецкий Баден-Баден, где размещался французский гарнизон.

Представлял ли сам де Голль, что он намерен предпринять в течение следующих нескольких дней? Он сравнивал свое состояние с тем, в котором он оказался в 1940 году, после провальной попытки «Свободной Франции» отбить у вишистов Дакар^91. По некоторым данным, де Голль тогда размышлял о самоубийстве. Его сын Филипп был одним из немногих, кто осмелился открыто предложить генералу уйти в отставку. Сделав это, он был поражен яростным ответом отца: Филипп вспоминал, что тот внезапно стал похож на «дикого кабана, готового броситься в атаку» — метафора, говорящая скорее об энергии и гневе, а не о расчете или эффективности^92.

Именно Филипп де Голль, морской офицер, высказал мнение о том, что если Париж станет слишком опасным, то его отцу можно будет найти убежище на базе военно-морского флота в Бресте. Де Голль не хотел «идти к морякам» (chez les marins) и в ответ предложил сыну, страдавшему от болей в желудке, подлечиться на водах. Но хозяева гостиниц в скромном курортном городке Контрекс, который олицетворял благоразумие провинциального среднего класса, дали понять, что будут не рады волнениям, которые может вызвать пребывание у них президентской семьи. В конце концов, де Голль-отец решил вместе со всем семейством лететь в Баден-Баден. Возможно, он просто хотел найти безопасное убежище. Или же ему нужно было выяснить, можно ли в восстановлении порядка во Франции рассчитывать на французскую армию, часть которой размещалась в Германии.

Генерал Жак Массю, командовавший французским гарнизоном в Баден-Бадене, вспоминал, что дремал в саду с номером Le Figaro Littéraire, когда ему доложили, что в расположение его части вот-вот прибудет сам де Голль. (Кстати, Массю подвела память: Le Figaro Littéraire с середины мая 1968 года уже не печатали.) Массю и его близкие в день приезда генерала были «не в своей тарелке», поскольку в предыдущий вечер им пришлось развлекать прибывшую с визитом группу офицеров Красной армии. Массю вспоминал, как советский маршал настаивал на том, чтобы французское правительство «раздавило» студентов, сопровождая свои заявление столь неистовой жестикуляцией, что дальнейший перевод просто не требовался^93.

Массю сражался в рядах «Свободной Франции» и был горячо предан де Голлю. Когда в ходе одной из инспекций де Голль спросил у него: «Так что, Массю, ты по-прежнему дурак?» («Alors, Massu toujours con?»), тот ответил: «Так точно, по-прежнему дурак и по-прежнему голлист» («Toujours con et toujours gaulliste»). В 1958 году Массю убеждал взбунтовавшихся алжирских французов обратиться с призывом вернуть де Голля к власти. Позднее он получил выговор за то, что выражал сомнения в алжирской политике генерала. Однако он не участвовал в путче офицеров, недовольных тем, что Франция оставила Алжир — хотя при этом призывал помиловать мятежников, чем заработал еще один упрек от де Голля. Его положение позволяло ему трезво оценить, до какой степени солдаты возмущены потерей Алжира и как это может повлиять на лояльность армии.

Де Голль прибыл в Германию в подавленном настроении. Он долго рылся в сумке, разыскивая свои очки; генерал терпеть их не мог, но без очков оказывался почти слепым. Потом он заявил: «Все пропало» («Tout est foutu»). Несмотря на это, всего через несколько часов де Голль вернулся во Францию — хотя казалось, что и тогда он не совсем понимал, чем все в итоге обернется. Он велел сыну и внукам — некоторые из них были ровесниками протестующих студентов — побыть в Германии. Мадам де Голль настояла на том, чтобы и ее украшения были оставлены там на хранение.

Во Франции тоже никто не понимал, как события будут развиваться дальше. За неделю до этого британский посол отмечал: «И префекты, и политики полностью исключают возможность использования армии»94. Британский военный атташе «слышал от военного начальства, что никто не хочет приказывать армии использовать силу, и что командиры будут не в восторге, если придется бросить молодых солдат против студентов или рабочих»95. Политики опасались военного вмешательства. Призывники, составлявшие основную часть армии, могли отказаться стрелять по мирному населению, но некоторых министров де Голля больше беспокоило то, что в такой ситуации предпримут более жесткие профессиональные солдаты. Пьер Мессмер, министр обороны, еще в начале мая говорил, что легионеры и десантники «готовы стрелять без колебаний — и вот тогда может случиться худшее»96.

В конце месяца, однако, тон докладов изменился. Кровопролитие теперь представлялось вполне возможным. Офицеры прощупывали почву. Солдаты британской Рейнской армии обнаружили, что французские части из Германии отправляются назад во Францию^97. Войска тайно размещались вокруг Парижа и «были готовы к быстрому вмешательству»98. Британский военный атташе узнал, что офицеров переводят из штабного училища обратно в части: по его мнению, это делалось либо для того, чтобы подготовиться к выступлению, либо же с тем, чтобы очистить само училище для использования его в качестве казармы.

Вероятно, в отлете де Голля и его возвращении не стоит искать какую-то особую логику. Он часто руководствовался интуицией, а не расчетом. В течение предыдущих недель окружение генерала уверилось в том, что на его интуицию полагаться больше нельзя, но в последние майские дни генерал, по-видимому, вновь стал собой. Он избавил себя от лихорадочной атмосферы Елисейского дворца. Возможно, перелет через французские провинции заставил его вспомнить о полете 1940 года в Лондон, или же это просто стало для него напоминанием о том, что в глубинке, особенно на востоке, гораздо спокойнее, чем в Париже.

В последнюю неделю мая де Голль почти не напоминал о себе, даже когда находился в Елисейском дворце. 28 мая британский посол написал, что вся власть находится в руках Помпиду, а «генерал по-прежнему витает в облаках, играясь с идеей диалога (или, скорее, монолога) между собой и народом»99. На следующий день дипломат сообщил об обеде с участием крупнейших банкиров и промышленников. Его поразило то, что «о де Голле почти не упоминали»100. Посол считал, что генерала могут вынудить покинуть страну не для того, чтобы скрыться от революции, а просто потому, что само его присутствие может превратиться в неловкость. С наибольшей вероятностью, по мнению посла, де Голль мог отправиться в Швейцарию или Италию: «Если у него будет хоть какой-то выбор в этом вопросе, не могу представить, чтобы он вернулся в Великобританию»101. Утром 30 мая британское посольство сообщило в Лондон, что «правительство находится в состоянии полного распада»102.

Контрреволюция

Как ни странно, несколько часов физической отлучки сделали присутствие де Голля более ощутимым. Впервые с начала мая он оказался в центре внимания. По возвращении де Голль произнес еще одну речь. В этот раз он выступал по радио, а не по телевидению, и это был хороший ход. На экране де Голль выглядел непривлекательно: пожилая дама из Эльзаса, поклонница генерала и подруга его семьи, сказала ему, что во время телетрансляции 24 мая он выглядел так, будто «сердит на всех вокруг»103. Бестелесный голос по радио не обладал возрастом. Это напоминало выступление 18 июня 1940 года, когда де Голль впервые призвал французов бороться с Германией. Ален Пейрефит писал:

«Весь тот день с нами был только голос генерала… Он собирался выступать по радио, как прежде в Лондоне, во время трескучих ночных эфиров. Он восстановил уверенность в себе и был готов изменить ситуацию. Его единственным оружием было слово — обнаженный голос»104.

Де Голль также выиграл от изменений, произошедших к тому моменту во Франции. Консервативная буржуазия, испуганно молчавшая бóльшую часть мая, начала приходить в себя. Первоначально некоторые правые спокойно отнеслись к студенческим протестам. Были времена, когда Латинский квартал становился местом беспорядков и демонстраций, организуемых правыми силами, а некоторые аспекты деятельности «новых левых», проявившиеся в 1968 году — например, неприязнь к якобинскому централизму и потребительству, — привлекали традиционных правых. Историку Филиппу Арьесу, например, в заявлениях студентов слышались отголоски идей «нашей реакционной юности». Особенно его поражал «отказ от политической жизни и возвращение к глубинам коллективного и подавляемого»105. Конечно, в 1968-м не раз происходили столкновения между правыми группировками и радикальными студентами, но были также и эпизоды, где обе стороны проявляли друг к другу сдержанное уважение. Член комитета лицеистов вспоминал собрание, на котором выступал Жорж Сож, католик из числа правых и сторонник французской власти в Алжире. Молодой левак сравнивал «искреннюю» позицию Сожа со «статичной» позицией Коммунистической партии Франции и «ретроградным авторитетом голлизма», причем сравнение было не в пользу последних. Юноша добавлял: «Они [правые, разделяющие воззрения Сожа] отвергают общество потребления». Сож призывал публику «помогать революции всеми силами, поскольку существующее общество отвратительно в глазах Христа»106.

Впрочем, не менее важным было то обстоятельство, что многие крайне правые в 1968 году продолжали открыто ненавидеть де Голля. У одних корни этой вражды уходили во времена освобождения и последующего изгнания сторонников Петена из государственного аппарата. У других она подпитывалась горечью из-за утраты Алжира — чувством, разделяемым миллионами европейских поселенцев, вынужденно вернувшихся во Францию, военных и носителей правых взглядов, включая и бывших сторонников де Голля. Некоторые из них оставались ярыми антиголлистами, но другие считали генерала наименьшим из возможных зол. Ключевой фигурой в лагере вторых был Жан-Луи Тиксье-Виньянкур. В 1940 году этот деятель был правым депутатом парламента и сторонником правительства Виши. В конце алжирской войны он выступил в качестве защитника тех, кто бунтовал против де Голля, включая нескольких приговоренных к смертной казни. Кроме того, Тиксье-Виньянкур представлял правых антиголлистов на президентских выборах 1965 года. В 1968 году, однако, он решил, что главный враг — коммунизм, а де Голля необходимо поддержать. В это же время и сами власти вели осторожные переговоры с бывшими сторонниками Algérie Française. Сам де Голль ничего не обещал, хотя он понимал, что Массю хочет амнистии для военных, осужденных за мятеж в начале 1960-х. В конце концов, его правительство объявило такую амнистию летом 1968-го. Другие же голлисты вели более конкретные разговоры с ветеранами алжирской кампании, причем иногда с теми самыми людьми, против которых они некогда боролись^107.

На протяжении всего мая некоторые голлисты без лишнего шума работали над созданием или возрождением организаций, которые могли бы защитить Пятую республику. Жак Бомель, депутат от департамента Сена, свел вместе лидеров различных групп, в основном «старых бойцов» (anciens combattants). Пьер Лефран возродил Национальную ассоциацию в поддержку действий генерала де Голля (Association Nationale pour le Soutien de l'Action du Général de Gaulle) и «Службу гражданского действия» (Service d'Action Civique), основанные в 1958 и 1960 годах соответственно^108. Эти организации образовали Комитет защиты республики — КЗР (Comités de Défense de la République). В течение следующих двух недель они мало что смогли сделать — им даже не удалось защитить штаб-квартиру голлистского молодежного движения. Тем не менее в КЗР за это время вступили 14 тысяч человек в Париже и 7 тысяч в провинциях, что заметно превышало численность любой левой группировки из числа противостоявших ему. Новое движение использовало вполне прогрессивную лексику, хотя некоторые из тех, кто был с ним тесно связан, — например Шарль Паскуа, — вышли из правого крыла голлистов или вообще принадлежали к той части правых, которая заигрывала с насилием.

Приблизительно 27 мая в голлистской среде заговорили об организации демонстрации в поддержку де Голля. Сначала она планировалась на 31, а потом на 30 мая. Очевидный провал Гренельских соглашений подтолкнул инициаторов этого плана от слов к делу. Пьер-Шарль Криг, депутат Национального собрания от Парижа, тоже заговорил о демонстрации после того, как в ночь с 28 на 29 мая была сожжена редакция его газеты La Nation. Как это часто бывало с голлистскими инициативами, активисты действовали как будто самостоятельно, но при этом вели негласные консультации с людьми из окружения де Голля, получая от них поддержку. Сам генерал, похоже, не знал об этих маневрах — он гордился тем, что остается выше закулисных сделок и организационных деталей. Однако его отлет в Германию и возвращение во Францию сделали вопрос о планируемой манифестации еще более актуальным. Жак Фоккар уговорил генерала перенести запланированное на 30 мая выступление с восьми часов вечера на половину пятого, чтобы оно предшествовала массовому мероприятию и вдохновило его участников.

Голлисты промаршировали от площади Согласия до площади Звезды. Это была родная территория парижской буржуазии — вдалеке как от захваченного студентами Латинского квартала, так и от расположенных вокруг площади Бастилии восточных районов города, где обычно устраивали свои демонстрации левые силы. Организаторы нервничали. Полиция ожидала, что в акции примут участие 20–30 тысяч человек, а этого едва хватило бы, чтобы заполнить просторную площадь Согласия. Но, как оказалось, людей пришло гораздо больше. Организаторы заявили о миллионе участников; реальные цифры, вероятно, колебались между 300 и 500 тысячами. Как и в случаях с остальными манифестациями мая 1968 года, никто не мог предъявить точных цифр, но все указывало на то, что эта демонстрация стала крупнейшей за год^109. Левые выдвигали мрачные теории заговора — правые поступали точно так же в начале месяца. Они утверждали, что демонстранты ходили кругами, чтобы визуально увеличить свою численность^110.

Сторонникам правительства больше не нужно было выдвигать конкретные предложения: они просто выступали против «беспорядка». На голлистской манифестации никто не произносил речей, а транспарантов было немного. В основном организаторы вмешивались тогда, когда нужно было предотвратить что-то нежелательное — например, не допустить нападения на оппонентов и продолжения демонстрации после ее официального завершения, — а не для того, чтобы побудить участников к действию. Манифестанты утверждали, что представляют «молчаливую» Францию, и молчание — или, по крайней мере, отсутствие конкретных заявлений — отвечало их целям. Среди демонстрантов иногда вспыхивали разногласия — так было, например, когда кто-то из них начал скандировать лозунг «Кон-Бендита — в Дахау!». Но в целом мероприятие прошло без происшествий: в центре действа неизменно оставались французский триколор, «Марсельеза» и Могила Неизвестного Солдата.

С одной стороны, 30 мая стало для де Голля моментом триумфа — речь, произнесенная им на манифестации, воодушевила его сторонников и, казалось, напомнила о его блистательном прошлом. Но с другой стороны, собственная победа сбила де Голля с толка. Самый большой успех сопутствовал ему в тех случаях, когда он, как это было в 1940 году или в конце алжирской войны, делал то, чего никак не ожидали от консерватора. Именно так ему удавалось воодушевлять левых и представлять свои проекты в виде авантюрных и драматичных начинаний. Демонстрация 30 мая, однако, была преимущественно буржуазной. Теперь казалось, что де Голль представляет порядок и стабильность, а не риск и авантюризм.

Осознание того, что порядок и стабильность победят, пришло далеко не сразу. Директор провинциального лицея, написавший статью о «школьном бунте», позаботился о ее точной датировке — он завершил ее 3 июня. «Но через две недели, — добавлял он, — материал может утратить актуальность»111. Окончание учебного года несколько улучшило ситуацию для властей. Работодатели и государство приняли Гренельские соглашения — хотя они и не были подписаны профсоюзами, — и большинство забастовщиков в июне вернулись к работе. Еще более важным было то, что правительство назначило на конец июня парламентские выборы. Сам факт проведения выборов означал поражение для многих протестующих, настаивавших на том, что «подлинная демократия» базируется на массовых манифестациях и публичных ассамблеях. Кроме того, «гошистские» партии, столь активные в 1968 году, практически не имели электоральной поддержки, а сами выборы зачастую вообще их не интересовали. Следовательно, борьба за Национальное собрание противопоставляла голлистам традиционные левые силы, прежде всего коммунистов. Теперь именно на них можно было возложить вину за майские события 1968 года — пусть даже они и не слишком были в них замешаны.

В итоге де Голль обеспечил себе солидное парламентское большинство. Он, казалось, ощущал неловкость от того, что теперь ему приходится возглавлять традиционных консерваторов. Комментируя новую расстановку сил, он говорил: «Фактически это палата ФСП [Французская социальная партия, правое объединение 1930-х годов], в которой я буду проводить политику ОСП». Главная инициатива де Голля — объявить референдум, который, среди прочего, предоставлял бы регионам более широкие полномочия — вызвала дискуссию в Объединенной социалистической партии как раз из-за того, что она слишком походила на их собственные идеи^112. 12 июля Помпиду был уволен с поста премьер-министра; его сменил Морис Кув де Мюрвиль. Рене Капитан, левый голлист, высказывавший определенные симпатии к протестовавшим в мае, стал министром. Но де Голль потерпел поражение на референдуме и ушел в отставку. В качестве преемника он выдвинул кандидатуру Помпиду; следовательно, генерал уже понимал, что попытка возродить «исторический голлизм» провалилась.

Последствия

Ушел не только де Голль. Даниэля Кон-Бендита выслали из Франции и, несмотря на периодические вылазки через границу, большую часть следующего десятилетия он провел в Германии. Большинство левых группировок, активно участвовавших в событиях 1968 года, были запрещены. Главная маоистская партия раскололась после споров о том, удалось ли ее лидерам понять значение майских протестов.

Но все это не значит, что события 1968 года не имели больше никаких последствий для Франции. Многие радикальные объединения, возникшие в 1970-е, либо черпали вдохновение в 1968-м, либо были составными частями каких-то долгосрочных движений, рожденных в этом году. Впрочем, захватывающий и зрелищный характер того, что происходило тогда во Франции, обособлял здешний май 1968 года от всего, происходившего прежде или потом. После майских событий некоторые считали, что за этой «генеральной репетицией» последует «настоящая революция». Однако скоро стало ясно, что «репетиция» оказалась первым и единственным исполнением пьесы, которую больше ставить не будут. Забастовки на тех или иных предприятиях случались по-прежнему, но всеобщая стачка 1968 года больше не повторилась, а в последовавшие после мая 1968-го восемнадцать месяцев показатели забастовочной активности были аномально низкими (см. таблицу 1). Мир был восстановлен и в других сферах: так, в широко освещаемой неразберихе мая 68-го был сорван Каннский кинофестиваль, но уже на следующий год режиссеры и продюсеры вновь красовались в вечерних нарядах.

Разумеется, несхожесть между маем 1968 года и последующими событиями отчасти связана с несовпадением их масштабов, но количественные различия были столь огромными, что перешли в качественные. Бурное кипение 1968-го — ощущение того, что все можно изменить, а в ходе преобразований на самом деле может родиться новый мир, не вписывающийся ни в какие реалистичные прогнозы, — просто невозможно было воспроизвести заново. После 1968 года радикализм сильно изменился. Игривость и утопичность, отличавшие его прежде, исчезли. Новые активисты считали, что революция — серьезный вопрос, нуждающийся в организации и планировании. Возможно, многие начали воспринимать революцию более ответственно из-за того, что их встряхнуло осознание последствий, которые способно повлечь за собой насилие.

В каких-то аспектах 1968-й осуществил реформы, а не революцию. Так было в университетах, где многие — причем даже в Нантере — решили, что цель все-таки должна заключаться не в тотальном упразднении академического авторитета, а в создании менее иерархической, формализованной и архаичной образовательной системы^113. Во Франции, как и в других странах, традиционные левые, которых так поносили в 1968-м, в долгосрочной перспективе оказались его выгодоприобретателями. В 1968 году Миттеран воплощал собой все, что презирали демонстранты, а сразу после 1968-го он, как показалось, потерял почти все. Но уже в 1970-х Миттеран выстроил свою политическую карьеру заново, опираясь, по крайней мере отчасти, на течения, вышедшие из 1968 года — прежде всего из Объединенной социалистической партии. Французские авторы, повествующие о les année 68, обычно заканчивают свой рассказ победой Миттерана на президентских выборах в мае 1981 года. Тринадцатью годами раньше Кон-Бендит пренебрежительно бросил, что Миттеран, возможно, «еще пригодится», но, как оказалось, именно Миттерану пригодился 1968-й.

Глава 6

Западная Германия

Разлад и отчуждение между поколениями особенно заметны в Западной Германии, где старшее поколение, вероятно, дискредитировало себя гораздо больше, чем в любой другой стране. Большинство из тех, кто старше сорока лет, так или иначе запятнали себя связями с нацизмом, страшная история которого открывается перед немецкой молодежью во все больших подробностях. Тех же, кто старше тридцати, молодые считают просто гедонистами, погрязшими в «экономическом чуде». Новейшая история Германии, изученная, вероятно, более тщательно, чем новейшая история других стран, выступает образчиком того, что подлежит отрицанию. Если не считать заговорщиков, выступивших против Гитлера, то в этой стране почти нет героев.

Доклад ЦРУ о «беспокойной молодежи», 1970 год1

Демонстрация в Берлине после покушения на Руди Дучке

«Нулевой час»: послевоенная Германия

Если 68-й хотя бы отчасти рассматривать в качестве реакции на институты и идеи послевоенных лет, то следует признать, что в Германии эта реакция оказалась особенно острой. В мире не было другой такой страны, в которой разлом 1945 года проявился бы более драматично. Шесть лет войны и двенадцать лет нацистского режима причинили Германии ущерб, несравнимый со всем тем, что пережили Франция, Италия или, тем более, Великобритания и США. Миллионы немцев, как мирных жителей, так и военнослужащих, были убиты. Сотни тысяч пленных находились в советских лагерях — последний из них вернулся домой только в 1956 году. Многие города были разрушены бомбардировками до основания. Советская оккупация обернулась ужасающими последствиями для мирного населения, в первую очередь для немецких женщин.

Германия капитулировала «безоговорочно»: это означало, что ее правительство прекращало свое существование, а вся власть передавалась победившим союзным державам. Поначалу кое-кто полагал, что в ближайшие двадцать лет Германией будут управлять как «колонией». Британцы назвали момент капитуляции, наступивший в полночь 8 мая, «нулевым часом». Этот меткий военный термин получил широкое хождение. Он подразумевал, что всю историю страны нужно начинать заново. На какое-то время Великобритания, Франция, США и Советский Союз получили полную свободу в определении того, как преобразовывать побежденную страну, поскольку каждой из держав-победительниц была выделена собственная оккупационная зона. Но вскоре стало ясно, что планы западных союзников, объединивших свои зоны в 1949 году и создавших новое государство — Федеративную Республику Германия (ФРГ), сильно отличаются от планов СССР, чья зона оккупации превратилась в Германскую Демократическую Республику (ГДР). С помощью немецких коммунистов, которым удалось спастись от Гитлера, Советский Союз фактически учредил в своей зоне коммунистическое правительство, поскольку правящая Социалистическая единая партия Германии лишь номинально была межпартийным альянсом. Что же касается западных держав, в первую очередь Великобритании и США, то они стремились подвергнуть контролируемые территории «денацификации» и одновременно создать институты, которые не имели бы ничего общего с наследием Германии до 1933 года.

Восстановление Западной Германии привело к трем любопытным следствиям. Во-первых, союзники — прежде всего это касается британцев — задумали создать государство, которое стало бы улучшенной версией их собственных стран. Сказанное было особенно верно в плане профсоюзной структуры и трудовых отношений. Британский правящий класс начал рассматривать ФРГ как своеобразную модель политического консенсуса и экономической эффективности. Лишь изредка союзникам напоминали о прошлом, омрачавшем передовой облик Западной Германии. Так, в 1974 году на званом обеде в Лондоне гости начали делиться воспоминаниями о своих свадьбах, и немецкий посол Карл-Гюнтер фон Хазе рассказал о своей. В феврале 1945 года он служил офицером на Восточном фронте, и его подразделению было запрещено отступать. Ему и его невесте разрешили провести брачную церемонию по радио. Вскоре после этого рубеж, удерживаемый частью Хазе, пал. Молодая жена на протяжении двух лет не знала, жив ли ее супруг, а фон Хасе вернулся из советского лагеря только в 1950 году^2.

Второй особенностью немецкой перестройки было то, что союзники — британцы и американцы — считали себя в послевоенной Германии прогрессивной силой, особенно на фоне того, что им все чаще приходилось определять свою политику в противовес тем шагам, которые Советский Союз предпринимал на востоке. Одним из итогов такого подхода явилось то, что именно они привнесли в немецкие учреждения те самые качества — консенсусные и технократические подходы вкупе с «политической зрелостью», — против которых в 68-м выступала часть левого студенчества. Неудивительно, что некоторым из тех, кто противодействовал студенческим протестам в Великобритании и США, в 1945 году довелось поучаствовать в переустройстве Германии. Генри Киссинджер, который пятнадцатилетним мальчиком в 1938 году отправился в Америку как еврейский беженец, вернулся на немецкую землю уже в качестве сержанта армии США, занимающегося денацификацией. Ноэль Аннан, который занимался университетским администрированием в Великобритании и в 1972 году писал доклад о студенческих волнениях, в двадцать шесть лет в звании полковника британской армии консультировал немецких чиновников, которые были на десятки лет старше его^3.

Примечательно, что эпицентром немецкого студенческого радикализма в конце 1960-х стал не какой-нибудь древний университет с его студенческими дуэльными братствами и профессорами в мантиях, а Свободный университет Западного Берлина, учрежденный союзниками в качестве альтернативы Университету имени Гумбольдта, оставшемуся в советской зоне. Свободный университет организовывался с прицелом на то, чтобы обеспечить бóльшую вовлеченность студентов в учебный процесс и уйти от жесткой иерархии, традиционно присущей немецкому высшему образованию. Его структура в значительной мере была разработана либеральным британским педагогом и позже директором Итонского колледжа Робертом Бирли. Во время студенческих волнений 1967 года британский дипломат писал: «У союзников, а точнее, у американцев и у нас, особые отношения со Свободным университетом: сам замысел этого заведения был разработан британцами (а именно доктором Бирли), а потом его идеи были щедро поддержаны американскими деньгами»4.

Наконец, третьей особенностью послевоенной Германии стало то, что разрушение Третьего рейха не означало, что все связанные с нацизмом люди или учреждения в одночасье лишились власти, а все упоминания о нем исчезли. Наоборот, левые радикалы в конце 1960-х повсеместно говорили о нацизме — хотя в итоге вместо инструмента, отсылающего к конкретным нацистским преступлениям, это понятие превратилось в универсальное орудие для атаки на всю послевоенную политическую систему.

Поколения в послевоенной Германии

Поколенческие основания немецкой послевоенной политики были весьма специфическими. Тот финал, которым завершилась война, имел зримые демографические последствия. В то время как Франция, Великобритания и США переживали послевоенный беби-бум, в Германии уровень рождаемости, относительно высокий в 1930-е годы благодаря демографической политике нацистов, после 1945 года был очень низким и не рос вплоть до 1950-х. В 1968 году в стране было мало двадцатилетних. Послевоенное разделение Германии также повлияло на поколенческую структуру западной ее части. До строительства в 1961 году Берлинской стены перемещаться между Восточной и Западной Германией было относительно легко. Более трех миллионов человек уехали с коммунистического Востока на капиталистический Запад, причем среди этих людей было непропорционально много образованной молодежи. Восточная Германия, вкладывавшая значительные средства в образование, превратилась в невольного поставщика выпускников и студентов для Западной Германии. В политическом плане некоторые из них позже стали видными лидерами протестов 1968 года.

Нацизм и война оборачивались тем, что люди с небольшой разницей в возрасте могли иметь совершенно разный жизненный опыт. Настоящее нацистское поколение — те, кто поддержал Гитлера в 1933 году или имел положение в Третьем рейхе — в основном народилось в XIX веке. Достигшие в годы Второй мировой войны призывного возраста были моложе. В 1957 году социолог Гельмут Шельски, родившийся в 1912-м и решительно выступавший против студенческого радикализма после 1968 года, окрестил своих современников «поколением скептиков»5. По его мнению, их отличала прежде всего неприязнь к экстремизму старших, хотя некоторым из них в равной мере не понравился и экстремизм младших, проявившийся в конце 1960-х. Социал-демократ Гельмут Шмидт, родившийся в 1918 году, был типичным представителем поколения скептиков. Свое отношение к студенческим протестам он резюмировал следующей фразой: «Тем, кого посещают видения, нужно обратиться к врачу».

Моложе поколения скептиков были люди, которых иногда называли «поколением зенитчиков». Представители этой группы были слишком молоды, чтобы служить в обычных войсках, но уже могли управлять зенитными орудиями противовоздушной обороны в ходе последней отчаянной обороны рейха в 1945 году. К этой когорте принадлежал философ Юрген Хабермас, родившийся в 1929-м. Оставаясь в политических вопросах радикальнее Шмидта, он тем не менее с беспокойством воспринимал иррационализм и нетерпимость, которые усматривал в студенческом протесте 1968 года.

Наконец, за поколением зенитчиков шли те, у кого на военные годы пришлось детство. Они были слишком юны даже для того, чтобы сражаться на последних этапах войны. В силу возраста их не затронули напрямую и нацистские репрессии, если, конечно, речь не шла о евреях. Для них Вторая мировая война порой оказывалась временем нежеланной свободы. Родители не докучали им своим контролем — многие росли без отцов, воевавших на фронте и зачастую не возвращавшихся домой. Андреас Баадер, один из основателей террористической группировки «Фракция Красной Армии», родился в 1943 году и вырос в «обществе скорбящих женщин»6. Многие из этих людей в детском возрасте пережили утрату семейного крова и бегство от Красной армии. Они жили в мире, где американский солдат, раздающий шоколадки, мог быть более могущественным, чем школьный учитель или полицейский. Выросшие во время войны без энтузиазма воспринимали восстановление привычной власти, которое последовало за образованием ФРГ в 1949 году, особенно если политические перемены совпадали с возвращением угрюмого и сломленного отца из советского лагеря для военнопленных.

Специфика взаимоотношений между поколениями в Германии предопределялась также и тем, что немецкие студенты-мужчины даже по меркам континентальной Европы тратили слишком много времени на обучение^7. В начале 1968 года немецкий канцлер обратил внимание на следующую особенность: если в США 80 % студентов были моложе двадцати одного года, то в Германии 70 % студентов принадлежали к возрастной группе от двадцати трех до тридцати лет, то есть большинство из них родилось до 1945 года. Язвительный журналист добавил к этому наблюдению свой комментарий: «В том возрасте, когда Александр покорял мир, Наполеон побеждал в битвах, а Эйнштейн и Планк совершали первые великие открытия, большинство немецких студентов все еще сидят в аудиториях»8. Важной особенностью немецких университетов было то, что эти «вечные студенты» могли годами свободно заниматься различными интеллектуальными и политическими проектами.

Экономическое чудо

В 1945 году в Германии даже не было собственных денег — на практике валютой во многих сделках служили сигареты. Часть населения вообще голодала. Но союзники, поначалу собиравшиеся превратить Германию в исключительно аграрную страну, со временем позволили немцам восстановить промышленность — и те добились впечатляющих результатов в этом деле. К середине 1960-х экономика ФРГ была самой успешной в Европе. По уровню ВВП на душу населения страна превосходила Францию или Великобританию. В 1950-е и 1960-е годы процветали все западные страны, и протестующие радикалы с негодованием относились к самодовольству, которое у них ассоциировалось с таким развитием. Но в Германии экономическое процветание имело особое измерение. Темпы экономического роста усугубляли поколенческий разрыв, который отчасти определялся тем, помнят ли люди послевоенные годы, и если да, то как именно. Те, кому довелось пережить тяготы военного времени, часто приветствовали комфортное общество 1960-х; именно этим, в частности, было обусловлено относительное политическое спокойствие немецкого рабочего класса, порой столь возмущавшее левых студентов в 68-м. Более того, Германия, как указывал Гельмут Шмидт, была экономическим колоссом и политическим пигмеем. Это, в свою очередь, вызывало обескураживающее ощущение того, что вся национальная идентичность выражается сугубо в производственной статистике. Материальное изобилие легко было изображать чем-то неприличным и недостойным, особенно в тех случаях, когда выигрывали от него люди, находившиеся у власти в Третьем рейхе.

Политические партии, студенты и «внепарламентская оппозиция»

В немецкой политике доминировали три партии. В альянсе Христианско-демократического союза и его баварского ответвления в лице Христианско-социального союза (ХДС — ХСС) первым лицом был Конрад Аденауэр, родившийся в 1876 году. Он любил повторять, что слишком стар для политических амбиций, но продолжал оставаться у власти вплоть до 1963 года, пока его наконец не вынудили проститься с партийным лидерством. Либеральная Свободная демократическая партия Германии (СвДПГ) была относительно небольшой, но она играла важную роль, поскольку выступала ключевым партнером при формировании межпартийных коалиций. Наконец, третьей крупной силой была Социал-демократическая партия Германии (СДПГ). Отчасти именно из-за того преобладающего влияния, которым в немецкой политической жизни пользовались эти главные партии, западногерманские левые радикалы отвергали парламентскую политику, как таковую, а выражение «внепарламентская оппозиция» часто использовалось в качестве синонима леворадикального движения. Несмотря на то что студенты обеспечивали значительную часть членства в леворадикальных группировках, далеко не все немецкое студенчество занимало левые позиции. Согласно опросу, проведенному в конце 1950-х, только 9 % студентов относили себя к «подлинным демократам», 16 % считали себя «авторитаристами», а остальные были просто «конформистами»9. Большинство немецких студентов происходили из относительно зажиточных семей — в отличие от их французских товарищей, — причем в основном это были мужчины, поскольку буржуазные семьи предпочитали тратить средства на образование сыновей, а не дочерей^10. Студенты обоих полов были консервативны в вопросах семьи. Тяготение студентов-мужчин к консерватизму отразилось в популярности традиционных студенческих братств, сохранившихся еще со времен Бисмарка. В начале 1960-х в подобных братствах состояли 40 % мужчин, обучавшихся в немецких университетах^11.

Среди студенческих организаций больше всего внимания привлекал Социалистический союз немецких студентов — ССНС (Sozialistischer Deutscher Studentenbund), учрежденный в качестве студенческого крыла СДПГ. В конце 1950-х, однако, пути ССНС и СДПГ разошлись. Социал-демократы двигалась вправо; на партийном съезде в Бад-Годесберге в 1959 году партия заявила, что будет стремиться реформировать капитализм, а не упразднить его. Это позволило создать «большую коалицию» социалистов и христианских демократов, которая в 1966 году сформировала правительство. Примерно в то же время ССНС уходил влево — этот тренд был запечатлен в решениях молодежного съезда, прошедшего в Мангейме в октябре 1958 года. ССНС все больше ассоциировали с «новыми левыми» из Франции и Великобритании и чуть позже из США. Однако в стране, на границах которой стояли части Красной армии, политические позиции «новых левых» — прежде всего призывы к ядерному разоружению и диалогу с Советским Союзом — вызывали больше вопросов, чем в Великобритании или в США.

На немецкое студенческое движение также повлияло создание за океаном организации «Студенты за демократическое общество». Хотя немецкий ССНС формально не был связан с американским движением — несмотря на одинаковые аббревиатуры SDS, — обе группировки признавали, что у них есть что-то общее. Член Социалистического союза немецких студентов Михаэль Вестер, родившийся в 1939 году, учился в США и в 1962-м присутствовал на Порт-Гуронской конференции. Более того, ему удалось заметно повлиять на текст итогового заявления — отчасти благодаря тому, что его энергия и серьезность выводили американских радикалов, пока еще не закаленных в долгих политических собраниях, из состояния «коматозного согласия»12.

В феврале 1960 года СДПГ создала новую студенческую организацию, которой предстояло впредь оставаться под надежным партийным контролем, а в ноябре 1961-го она запретила своим членам одновременно состоять и в ССНС. Но даже после разрыва с социал-демократами ССНС оставался вполне умеренной организацией — по крайней мере, по сравнению со своей же более поздней версией. Его члены спокойно приняли исключение из партии. Они не устраивали сидячих протестов в штаб-квартире СДПГ, что наверняка случилось бы, если бы изгнание состоялось на несколько лет попозже. На данном этапе многие участники ССНС по-прежнему рассчитывали на выступления рабочего класса и профсоюзов. В Порт-Гуроне Михаэль Вестер не согласился с американскими товарищами, которые рассматривали рабочий класс как исчерпавшую себя силу. В течение следующих трех лет немецкий ССНС потратил много сил на размышления о марксистской теории с учетом тех перемен, которые могут произойти с рабочим классом. На членов организации повлияла работа Чарльза Райта Миллса «Властвующая элита», опубликованная на немецком языке в 1962 году, и размышления француза Андре Горца о «новом рабочем классе», состоящем из технических специалистов и повышающем значимость студентов и университетского образования.

Однако к настоящим переменам ССНС привели конкретные дела, а не абстрактные размышления. В начале 1960-х была основана активистская группа «Подрывное действие» (Subversive Aktion), которая, как заявляли ее члены, работала в русле «ситуационизма», используя всевозможные театрализованные формы для разоблачения «спектакля» потребительского капитализма. Ставший ее предводителем в Мюнхене Дитер Кунцельман, родившийся в 1939 году, в конце 1950-х несколько месяцев проучился в Париже. В 1963 году в Берлине в эту организацию вступили Руди Дучке (подробнее о нем ниже) и Бернд Рабель. Группа устраивала запоминающиеся протесты против визитов зарубежных лидеров — при этом использовались бомбы-«вонючки» и гнилые помидоры. Ее представления о прямом действии отличалась от более серьезных форм типа неофициальных лекций и сидячих протестов, которые в то время организовывали американские студенты-активисты. Члены «Подрывного действия» проникли и в ССНС. Они осуждали тогдашних лидеров ССНС за излишнюю респектабельность, бюрократизм и слишком тесные связи с рабочим движением, которое само по себе было оплотом западногерманского общества. Гельмут Шауэр, лидер ССНС, пытался изгнать фракцию «Подрывного действия», но обнаружил, ко всеобщему удивлению, что, во-первых, он не в состоянии сделать это, а во-вторых, что члены его собственной организации проявляют все больший интерес к отстаиваемой раскольниками тактике.

Руди Дучке

Был человек, имя которого чаще всего связывалось со студенческим радикализмом в Западной Германии. Руди Дучке — низкорослый и бойкий юноша, быстротой своей речи напоминавший спортивного комментатора, каковым, собственно, он и мечтал стать в детстве, — появился на свет в 1940 году в Бранденбурге. Его отец вернулся из советского лагеря для военнопленных, когда мальчику было семь лет. Его ранние годы прошли в Восточной Германии, но затем он перебрался на Запад. Отчасти это объяснялось тем, что отказ Дучке от прохождения военной службы в армии ГДР не позволил ему продолжить образование на Востоке. Подобно многим студентам-радикалам, Дучке воспитывался преданным лютеранином, но, в отличие от многих, он и дальнейшую свою жизнь провел в традиционных христианских рамках. Он женился на Гретхен, американской студентке, изучавшей теологию; когда пара завела детей, один из сыновей предсказуемо получил имя Че.

Любопытным представляется контраст Дучке и Кон-Бендита, другой «звезды» студенческого восстания в Западной Европе. Они оба были невероятно самоуверенными и обладали способностью воодушевлять толпы. Но веселая самоирония Кон-Бендита отличалась от целеустремленной сосредоточенности Дучке. Кроме того, Кон-Бендит был сугубо практичен: как правило, политическая теория нисколько не интересовала его, а большая часть его задумок и проектов, даже в экстраординарной атмосфере мая 1968 года, появлялась на свет сугубо ради достижения конкретных целей. Дучке же считал теорию важной, а его решение уехать из ГДР подкреплялось, по-видимому, и нараставшей решимостью оспорить канонические марксистские тексты.

Дучке не всегда комфортно чувствовал себя в роли харизматичного лидера — роли, которая вызвала бы затруднения у любого благоразумного немца. Кроме того, его красноречие иногда порождало среди аудитории такие импульсы, которые он не полностью контролировал. Его друг Бернд Рабель, комментируя одну из речей Дучке, сравнивал ее с выступлением джазового музыканта, до конца не знающего, куда может привести его блестящая импровизация. Иногда стиль его речей не имел ничего общего с их содержанием. Показательно то, что им нередко восхищались люди, жившие под властью коммунистов. В первую очередь это касалось Восточной Германии, но также Венгрии и Чехословакии. Его последователи в этих странах чувствовали в нем моральную силу и были благодарны за то, что он без околичностей выражал свое несогласие с коммунистическими репрессиями. Это, впрочем, не мешало им считать многое из сказанного их кумиром полнейшим абсурдом. Один из таких друзей вспоминал: «Между нами сразу возникло что-то вроде любви, очень тесная близость… Позже любовь наша никуда не делась, но проблема состояла в том, что Дучке нес сплошную чепуху, глупую левацкую чепуху "людей 68-го"»13.

Манера поведения Дучке порой производила странное воздействие на окружающих. На публике и в личном общении он вел себя очень по-разному. Михаэль Бауманн, молодой человек из рабочего класса, со временем присоединившийся к террористической группе, отмечал: «Его речи были такими абстрактными, что никто не понимал их… но во время личного разговора он был по-настоящему классным»14. Знакомившиеся с Дучке персонально часто отмечали его мягкость и отсутствие претенциозности; их поражала его забота о детях и уважение к женщинам, которые, как казалось, нисколько не сочетались с агрессивной и маскулинной культурой большинства студентов-«леваков».

Насилие вообще было отдельной проблемой. В 1977 году Дучке осудил терроризм некоторых своих современников; он никогда не оправдывал действия, направленные против людей, в отличие от действий против частной собственности. Но сама его напористость могла казаться подстрекательством к насилию — независимо от того, какие слова он произносил. Более того, в конце 1960-х его заявления нередко оказывались весьма двусмысленными. В 1968 году он вполне иезуитски разграничил насилие в таких странах, как Иран, где «фашизм» может держаться на одном человеке и где убийство, следовательно, представляется оправданным, — и насилие в Западной Германии, где авторитаризм является более системным, а убийство одного политика ничего не меняет^15. Трагикомичность этой странной смеси пацифистских намерений Дучке и его зажигательной риторики стала очевидной, когда Ален Кривин нашел в «бардачке» его машины револьвер, спрятанный под политическими листовками и банановой кожурой. Товарищи настаивали на том, чтобы он носил оружие для самообороны, но их лидер все равно никогда не смог бы использовать его^16.

Закон о чрезвычайном положении

Для немецкого студенческого радикализма второй половины 1960-х годов было характерно сосуществование трех направлений деятельности. Одним из них стало противодействие закону о чрезвычайном положении, предложенному коалицией социал-демократов и христианских демократов в 1966 году. Этот закон должен был предоставить исполнительной власти расширенные полномочия в кризисные периоды. Отчасти его предложили для того, чтобы обеспечить Германии полноценный суверенитет и урезать вмешательство союзников в ее внутренние дела. В законопроекте не было ничего шокирующего, особенно после того, как СДПГ переработала его, воспрепятствовав применению акта в ситуации гражданских беспорядков. В Великобритании, например, с 1966 по 1974 год чрезвычайное положение вводилось трижды. Однако сама идея закона о чрезвычайном положении пробуждала малоприятные воспоминания об аналогичном законе времен Веймарской республики. Перспектива принятия подобного законодательства встревожила также немецкие профсоюзы, которые опасались, что оно может использоваться для ограничения права на забастовку. Это породило редкую возможность союза между студентами-радикалами и организованным рабочим классом, которая весьма привлекала умеренную часть руководства Социалистического союза немецких студентов.

«Третий мир»

Другим важным трендом, отличавшим немецкий радикализм того времени, был интерес к «третьему миру». Увлеченность радикалов Южной Америкой, Азией и Африкой отчасти подогревалась их общением с представителями других континентов, которые приезжали в немецкие университеты в рамках студенческого обмена. Более того, концепт «третьего мира» предлагал способ, с помощью которого можно было обойти разделение на Восток и Запад, столь очевидное в Германии. В то время, когда рабочий класс богатых стран, и особенно Германии, примирился с жизнью при капитализме, партизанские войны за пределами Европы казались настоящим мотором революции.

Симпатия к подобным движениям выливалась в повышенный интерес к протестам афроамериканцев и, в частности, в увлечение американскими «черными пантерами». Отсылки к «третьему миру» и/или к небелым меньшинствам в Германии всегда оставались несколько отвлеченными, поскольку здесь, в отличие от США, не было заметного сегмента небелого населения. Упоминания об империи тоже звучали довольно абстрактно. Некоторые немецкие левые в 1954–1962 годах участвовали в кампании против французского присутствия в Алжире и часто осуждали «империализм» США. Однако при этом они, подобно их британским единомышленникам (см. главу 7), редко обращались к имперской истории собственной страны, что, впрочем, не помешало студентам Гамбургского университета сбросить статую колониального чиновника Германа фон Висмана, предварительно измазав ее красной краской и йогуртом из университетского кафетерия^17.

В практическом плане увлеченность немецких студентов «третьим миром» выражала себя в протестах по поводу конкретных событий. Состоявшийся в 1966 году берлинский показ фильма «Прощай, Африка» (Africa Addio), одним из героев которого стал расист по прозвищу «Конго», спровоцировал демонстрации. Фильм особенно уязвил немецких радикалов из-за сцены, в которой Зигфрид Мюллер («Конго»), бывший солдат вермахта, ставший наемником, казнит чернокожего пленного^18.

Вьетнамская война приобрела в ФРГ особый резонанс. Вьетнам, как и Германия, был разделенной страной, где поддерживаемая американцами половина противостояла другой половине, управляемой коммунистами. Американцы не упускали возможности напомнить немцам об этом факте, но этим сопоставление и ограничивалось. На деле же Западная Германия, в отличие от Южного Вьетнама, была демократическим государством, а ее стратегическое значение было гораздо выше. Немецкие консерваторы желали американской победы во Вьетнаме, но они были заинтересованы и в том, чтобы процесс ее достижения не отвлекал США от главной сцены «холодной войны», которая, как они считали, находится в Европе. Оставив пост канцлера, Аденауэр в частной беседе говорил о том, что американская интервенция во Вьетнаме казалась ему «катастрофой», поскольку США рисковали «глубоко увязнуть в трясине Юго-Восточной Азии», в то время как «решающим регионом по-прежнему была Европа»19. Об отправке немецких войск во Вьетнам речи не было — перевооружение Западной Германии разрешили только после ее вступления в НАТО в 1955 году, а западногерманским солдатам было запрещено служить за пределами своей страны. Тем не менее Западная Германия была более уязвима перед американским давлением, чем большинство других европейских стран. На ее территории размещался значительный американский контингент; кроме того, ФРГ обязали приобретать американскую военную технику для собственных вооруженных сил. Немцев также убедили отправить в Южный Вьетнам невоенную помощь — корабль-госпиталь.

Отношение США к Западной Германии было двояким. С одной стороны, американцы постоянно изображали Германию как одного из своих сильнейших союзников, а Западный Берлин как форпост свободы. Именно отсюда и знаменитая речь Кеннеди «Ich bin ein Berliner» 1963 года, и более грубое замечание Хрущёва о том, что Западный Берлин — «яички Запада». Но, с другой стороны, США всегда осознавали зависимое положение Германии. Несмотря на все свои красивые слова, Кеннеди подчинил интересы Германии своим отношениям с Советским Союзом, а его преемник Линдон Джонсон обобщил свои воззрения на то, как нужно обращаться с немцами, в следующей фразе: «Вы продолжаете гладить их по голове, но время от времени бьете по яйцам»20.

Широкое американское присутствие в ФРГ также предоставляло особые возможности для выражения недовольства политикой США во Вьетнаме — в первую очередь это относилось к Западному Берлину. Город использовался в качестве витрины западных ценностей, а это означало, что он становился сценой для своего рода политического представления, в которое все шире вовлекались левые студенческие активисты. Западный Берлин управлялся по специальным правилам. Деятельность коммунистической партии здесь была разрешена даже с 1956 по 1968 год, когда коммунисты были вне закона на территории Западной Германии. Дешевое жилье и тот факт, что жители Западного Берлина освобождались от военной службы, привлекали в город левых радикалов. По некоторым оценкам, четверть самых активных студенческих радикалов ФРГ проживала в Берлине. Гёц Али, с ноября 1968 года обучавшийся в Свободном университете, позднее говорил, что консервативные земли южной Германии должны вознаградить Берлин за то, что город «забрал себе их потенциальных бунтовщиков»21.

В феврале 1966 года на демонстрацию против войны во Вьетнаме в Берлине вышли 2 тысячи человек. За ней последовала целая серия городских протестов, кульминацией которых стал марш, прошедший в начале 1968 года. Тогда в Берлин со всей Европы съехались активисты радикальных движений — город оставался столицей европейского протеста до начала майских событий в Париже.

Однако наиболее драматичным моментом для внепарламентских левых стала демонстрация, посвященная другой неевропейской проблеме. В июне 1967 года немецкие и иранские студенты выступили против визита в Западный Берлин иранского шаха: активисты были недовольны тем, что в их городе находится авторитарный правитель. 2 июня, во время манифестации, полицейский Карл-Хайнц Куррас застрелил студента Бенно Онезорга. Эта смерть и тот факт, что Куррас был впоследствии оправдан, возмутили многих. Именно с этой вехой некоторые связывают начало радикализации студенческого движения, которая потом вылилась в терроризм — не случайно одна из террористических группировок даже взяла название «Движение 2 июня». Кстати, самого Онезорга нельзя было назвать радикалом. Он состоял в браке, а его жена ждала ребенка; он был членом протестантской студенческой ассоциации и никогда прежде не участвовал в демонстрациях.

Наследие нацизма

Упоминания о преступлениях Третьего рейха придавали межпоколенческому конфликту в Западной Германии особую остроту. Эти отсылки к нацизму превращались в оскорбления, которые обе стороны, старшие и младшие, бросали друг другу. В ноябре 1967 года во Франкфурте ректор обвинил сорвавших лекцию студентов-манифестантов в том, что они «не столько реализуют демократические права, сколько практикуют фашистский терроризм»; те ответили, что подобное замечание свидетельствует о «неуважении к жертвам Аушвица»22. Гудрун Энслин родилась в 1940 году, а в 1970-е вступила во «Фракцию Красной Армии». Рассказывают, что после смерти Бенно Онезорга она, оправдывая применение насилия, говорила: «Бессмысленно разговаривать с поколением, которое устроило Аушвиц». У нас нет доказательств того, что эти слова действительно принадлежали Энслин^23, но то, насколько часто их цитируют, уже показывает, до какой степени мысли о нацизме проникли во все аспекты политического радикализма в ФРГ. Собственная семья Энслин была олицетворением сложных взаимоотношений с нацистским прошлым. Ее отец, протестантский пастор, пассивная жизнь которого при нацизме была лишена какой-либо героики, позже с сочувствием следил за политической карьерой дочери. Бернвард Веспер, возлюбленный Энслин, был сыном писателя, который пользовался успехом при нацистском режиме. При этом Энслин и Веспер иногда финансировали свою радикальную деятельность, продавая авторские права на издание книг Веспера-отца.

Некоторые вожди немецких леворадикалов 1968 года вообще были детьми нацистов. Райнер Лангханс, родившийся в 1940-м, был сыном члена нацистской партии; какое-то время ему пришлось учиться в военном училище, приобщившись к организации, которая не до конца очистилась от нацистского прошлого. Впрочем, большинство немецких «людей 68-го», как и большая часть студентов-радикалов на Западе в целом, выросли в семьях с относительно левыми политическими убеждениями. Один из активистов через тридцать лет после описываемых событий отмечал, что они в молодости составляли оппозицию «абстрактным», а не биологическим родителям^24.

Для некоторых «людей 68-го» наиболее тревожным аспектом семейной истории была ее двусмысленность, а не очевидное противостояние левых детей их родителям-нацистам. Многие из них были связаны с людьми, находившимися в весьма запутанных отношениях с нацистским прошлым. Ульрика Майнхоф, радикальная журналистка и позднее соосновательница «Фракции Красной Армии», родилась в 1934 году. Ее отец был нацистом, но он умер, когда девочке было семь лет. Ее мать скончалась в 1949 году; девочку воспитывала Рената Раймак, подруга матери. После войны Раймак стала христианской пацифисткой, скрывавшей, однако, тот факт, что когда-то и она состояла в нацистской партии. Карл-Дитрих Вольф, родившийся в 1943 году, поссорился с отцом, который при нацистах работал судьей. Только после того как его отец погиб в результате несчастного случая, он нашел в себе силы прочесть письма родителей, из которых понял, что его мать была еще более убежденной нацисткой^25.

«Люди 68-го» жили в мире, где границы морального выбора были предельно четкими; им трудно было принять грязный мир родителей, в котором ради выживания постоянно приходилось идти на компромиссы. Йошка Фишер, родившийся в 1948 году, позднее говорил, что привык делить немцев на «жертв и героев»26. Но в 1960-е произошло несколько событий, которые крайне усложнили процедуру такой сортировки. Адольф Эйхман, разработчик системы уничтожения евреев, в 1960 году был похищен и предан суду в Израиле, а с 1963 по 1965 год сами немцы судили нескольких охранников Аушвица. Надо сказать, что откровения, сопровождавшие эти события, не способствовали уточнению формулировок, которые касались морального размежевания в Германии. Напротив, молодые люди зачастую размывали их, добавляя к уже существующим категориям «жертв» и «героев» категорию «преступников». Иногда в стремлении вписать собственное семейство в какие-то удобовоспринимаемые нравственные рамки «люди 68-го» выдумывали себе воображаемую родословную. Родители Марены Зель «без особого мужества» пытались остаться в стороне от преступлений нацизма, однако сама девушка порой фантазировала о том, что ее мать могла бы быть участницей Сопротивления. Кроме того, Зель вспоминала, что ей и многим ее современникам нравилось думать, будто у них есть еврейские корни^27.

Отношения с нацистским прошлым осложнялись радикализацией левых немецких студентов. В 1958 году ССНС организовал выставку «Неискупленная нацистская справедливость», посвященную нацистам, продолжающим работать в судебной системе ФРГ. Другие студенты обнародовали диссертации, опубликованные их преподавателями во времена Третьего рейха и оправдывавшие различные аспекты нацистской политики^28. В 1966 году возник новый повод для возмущения. Курт Кизингер, работавший в министерстве пропаганды Йозефа Геббельса, а позже вступивший в ХДС, был назначен федеральным канцлером в правительстве «большой коалиции», которая объединила христианских демократов и социал-демократов. Это подняло протестную волну — самой драматичной стала акция Беаты Кларсфельд, которая публично дала канцлеру пощечину. Но Кларсфельд не была радикальной студенткой — она была парижской домохозяйкой, переехавшей во Францию и вышедшей замуж за французского еврея, который пережил нацистскую оккупацию. Кларсфельд была признательна немецким левым, прежде всего Дучке, за поддержку, но считала, что в целом для ССНС нацизм был абстрактным понятием. На практике оно вбирало в себя многие аспекты послевоенного государства, но, по ее мнению, из-за увлечения этим общим концептом немецкие левые перестали интересоваться частными нацистами и их конкретными преступлениями:

«Они не понимали этого: в стремлении устроить революцию здесь и сейчас им вполне нормальным казалось то, что немецкий капитализм ставил бывшего нациста во главе Федеративной Республики. Это вписывалось в логику той ситуации, с которой они хотели бороться в целом»29.

Германская Демократическая Республика

Какое место в западногерманском 68-м занимала Восточная Германия? В каком-то смысле ГДР влияла на все аспекты политической жизни ФРГ. Федеративная Республика была основана на идее о том, что Германия — одно государство, которое должно воссоединиться. Радикальные студенты часто осуждали антикоммунизм, указывая, что он играет ту же роль, какую когда-то играл антисемитизм. Они также определяли себя через отрицание правительственной политики, заявляя, что нужно уважать границы, de facto сложившиеся между Востоком и Западом, хотя Дучке, например, поддерживал воссоединение, утверждая, что объединенный Берлин сможет стать образцом новой политики, которая преодолеет противостояние. Некоторые «люди 68-го» вступили в Коммунистическую партию Германии после того, как в 1968 году она была реорганизована. Другие, впрочем, присоединялись к многочисленным коммунистическим партиям, которые ориентировались на социалистические страны, не входящие в Организацию Варшавского договора, — Китай, Албанию и Северную Корею. В целом, однако, немецкие левые радикалы не поддерживали восточногерманский режим; они испытали замешательство, когда чернокожую американскую активистку Анджелу Дэвис, которой весьма восхищались в западногерманских леворадикальных кругах, тепло встретили в Восточном Берлине.

ГДР и сама стремилась «насолить» своему западному сопернику. Так, она снабжала информацией тех, кто расследовал нацистское прошлое западногерманских чиновников, и помогала Беате Кларсфельд — хотя и в самой ГДР было немало бывших нацистов, игравших заметную роль в общественной жизни. Когда похоронный кортеж с телом Бенно Онезорга ехал по восточногерманскому шоссе, населению было рекомендовано демонстрировать свое сочувствие погибшему, но западногерманские власти считали, что в действительности правящая партия ГДР была обеспокоена возможными волнениями в собственных университетах: «Все свидетельствовало о том, что власти Восточной Германии не совсем понимают, как относиться к этому явлению»30. Можно предположить, что в особом смущении пребывали те восточногерманские чиновники, которым было известно, что убивший Онезорга полицейский на деле является агентом ГДР. В Восточной Германии и особенно в Восточном Берлине было несколько сотен людей, деятельность которых напоминала инициативы «людей 68-го» на Западе. Но в целом особенностью 1968 года в ГДР стало то, что здешние левые, зачастую не желавшие полностью порывать с коммунизмом, не имели никакого отношения к контркультуре рок-музыки и протестов. Молодежь ГДР узнала о «Конго» Мюллере — немецком наемнике, которого так ненавидели западногерманские левые, — из пропагандистских материалов собственного правительства. В ответ кое-кто стал относиться к нему как к герою, имя которого порой упоминалось наряду с группой Rolling Stones^31.

Кризис «внепарламентских левых»

Некоторые восприняли 1968-й как год кризиса немецкого левого радикализма. В апреле молодой маляр, вдохновленный, как считали многие левые, статьями правой прессы, издаваемой концерном Шпрингера, стрелял в Дучке. Тот выжил, но ранение было очень серьезным; Дучке умер одиннадцать лет спустя, так до конца и не оправившись. Он прожил несколько лет за пределами Германии и никогда уже не играл прежней роли в общественной жизни. Характерно, впрочем, что Дучке писал своему несостоявшемуся убийце, настоятельно призывая его включиться в вооруженную борьбу во имя собственного класса, а не против левых студентов. Иногда покушение на Дучке казалось частью того политического театра, с которым он столь плотно был связан. В ответ на покушение демонстрации состоялись даже в Нью-Йорке. К Дучке было приковано всеобщее внимание, для радикалов он превратился в икону. Но одновременно покушение удалило Дучке с политической арены в тот самый момент, когда часть немецкого студенческого движения разворачивалась к крайнему радикализму. Сложно сказать, какую роль сыграл бы Дучке, останься он в строю. Присоединился бы он к некоторым бывшим соратникам, поддерживая насилие? Или же, как Кон-Бендит, обратился бы к более привычным формам политики? Мы никогда этого не узнаем.

30 мая 1968 года, в тот самый день, когда голлисты в Париже устроили демонстрацию в поддержку порядка, Бундестаг принял, наконец, Закон о чрезвычайном положении. Профсоюзы сочли новую редакцию закона вполне терпимой, и единственное основание, которое, казалось, могло объединить студентов и рабочих, исчезло. К 1970 году в ЦРУ полагали, что «неистовая активность предыдущих лет, прежде всего 1967–1968 годов, пошла на убыль». Аналитики спецслужбы объясняли эту перемену следующим образом:

«В ретроспективе историю с Дучке можно одновременно считать и кульминационным моментом, и началом упадка радикального студенческого движения. По мере того как насилие нарастало, а экстремизм свирепствовал, поддержка, оказываемая этому движению со стороны умеренных элементов, все более слабела. Вопросов, вносимых студентами-радикалами в политическую повестку, становилось все меньше, и без магнетизма Дучке — без демагогического таланта и боевого рвения, потерянных после полученного им ранения, — оставшиеся крайне левые начали все чаще изливать свою агрессию друг на друга и все реже на общество в целом. Либеральная общественность была возмущена взрывами и инцидентами вроде перестрелки, случившейся в мае 1970 года, когда радикал, задержанный по обвинению в поджоге, с помощью товарищей совершил побег из тюрьмы»32.

Настроения в Социалистическом союзе немецких студентов становились все более радикальными, что подтвердил захват студентами Института социальных исследований во Франкфурте, состоявшийся в ноябре 1968 года. Это был центр марксистской Франкфуртской школы, созданной в основном еврейскими интеллектуалами, которых нацистский режим вынудил покинуть страну. Ожесточенность дебатов, вызванных этим событием, запечатлелась в последующей переписке двух представителей школы — Теодора Адорно, директора института, и Герберта Маркузе, сочувственно относившегося к немецким студентам (возможно, отчасти из-за того, что он жил в Калифорнии, за несколько тысяч миль от них). В 1970 году ССНС был распущен. К тому времени некоторые из его бывших членов перешли к насильственным методам, вступив на путь, который в 1970-е приведет их к убийствам (см. главу 10).

Немецкий 68-й часто изучается через призму нацистского прошлого и/или террористического будущего. Их часто связывают друг с другом, поскольку ссылки на нацизм формулировались настолько обобщенно, что с их помощью, казалось, можно было оправдать почти любое насилие со стороны левых сил, а противники левых радикалов, в свою очередь, постоянно проводили параллели между их акциями и действиями фашистов.

К немецкому 68-му можно отнести и более общее замечание. Некоторые группы левых радикалов осуждали своих оппонентов с такой яростью, что и для всего остального политического спектра, включая левых демократов, у них оставалось только презрение. Гельмут Шельски резюмировал это так:

«Сложно найти революционное движение, которое с большей интеллектуальной беззаботностью относилось бы к определению своих врагов. Оно производило себя, главным образом, посредством клеветнических и полемических понятий. "Руководство" практически любых учреждений и институций клеймилось как "истеблишмент" или "правители" — вне зависимости от того, насколько демократическим и легитимным путем они пришли на руководящие посты или какие социально-политические цели они представляли и отстаивали. Полемические и стратегические предпосылки подобного анализа позволяли равным образом применять его как в отношении консервативных политиков — Кизингера, Барцеля и Штрауса, так и в отношении социал-демократов — Шиллера, Лебера и Гельмута Шмидта»33. В словах Шельски была доля правды. Склонность к смешению всех политических оппонентов крайне левых — по крайней мере, на протяжении некоторого времени — сформировала в Германии такой тип радикальной оппозиции, которая почти не имела аналогов где-либо еще. Но этот акцент на радикальном противопоставлении может ввести в заблуждение. В статье, где Шельски осуждает студентов-радикалов за то, что они мажут всех своих противников одной краской, содержится интересный парадокс: ее автор сам смешал воедино всех «людей 68-го», включая, например, и членов СДПГ.

Правда же состоит в том, что в немецком 68-м было множество уровней политической вовлеченности. Значительное число студентов поддерживало устоявшиеся партии, через противостояние которым определяла себя «внепарламентская оппозиция». В этом смысле показательно то, что в 1966 году, когда впервые был внесен проект Закона о чрезвычайном положении, среди студенчества его поддержали 50 %, а среди населения в целом — только 37 %. Да, 30 % немецких студентов сочувствовали намерениям ССНС, но это сочувствие часто ограничивалось заинтересованностью в университетской реформе^34. Последующие события — прежде всего убийство Бенно Онезорга — вызывали студенческие протесты, но они не всегда выливались в крайнюю радикализацию: например, с осуждением убийства выступила и студенческая организация ХДС.

Число по-настоящему преданных западногерманских радикалов было невелико. Максимальная численность ССНС, вероятно, составляла 2 тысячи человек; в американской организации с такой же аббревиатурой было 100 тысяч членов. На всю Западную Германию приходилось около 20 тысяч студентов-активистов, а число тех, кто входил в наиболее заметные группировки, было гораздо меньше. «Коммуна номер 1» (Kommune Number 1), которая организовывала красочные протестные акции и была исключена из ССНС в 1967 году, по большей части состояла из жителей одной берлинской квартиры. По замечанию специалиста, история студенческого радикализма в Германии «была историей не столько самого ССНС, сколько вмешательства в его деятельность разных миниатюрных групп»35. Симбиоз, который связывал западногерманских радикалов с ведущими немецкими СМИ, был более выраженным, чем в других странах. Радикалы только и делали, что создавали информационные поводы для прессы, а та, в свою очередь, всячески раздувала степень их значимости.

Многие немецкие студенты, особенно в южной части страны, были вовсе не затронуты радикальными настроениями. Некоторые экстремисты в Западном Берлине выступали против либеральных институтов — прежде всего против Свободного университета, — которые были созданы странами-победительницами после 1945 года. Но зато другие студенты тяготели к демократическим левым, постепенно уходя от скрытого консерватизма традиционных студенческих братств. Показательно, что британские чиновники в Берлине и Бонне спокойно смотрели на протестующих студентов, считая многих из них относительно умеренными: «Представляется, что в контексте недавней немецкой истории нас должны обнадеживать признаки того, что в стране появляется политически "подкованное" и тяготеющее к левым университетское поколение, которое готово бунтовать против социальных и политических установок их родителей»36.

В одном важном отношении немецкий 68-й был необычен. Протестные движения конца 1960-х годов в других странах совпали с победами правых на выборах, а в некоторых случаях и способствовали им — можно вспомнить Эдварда Хита, Ричарда Никсона и голлистов. Германия, однако, в 1969 году, наоборот, «полевела»: на смену «большой коалиции» СПДГ и ХДС пришла коалиция либералов и СПДГ, возглавляемая Вилли Брандтом. Брандта трудно назвать «человеком 68-го» — 13 мая 1968 года, когда французские профсоюзы вышли на всеобщую забастовку в поддержку студентов, он находился в Бургундии, где был посвящен в «Братство рыцарей Тастевина» (Confrérie des Chevaliers du Tastevin). Тем не менее он с пониманием относился к некоторым аспектам студенческого движения — отчасти из-за того, что его сын Петер активно участвовал в нем.

Брандт, родившийся в 1912 году, вынужден был покинуть страну после прихода нацистов к власти; позже он сражался с Третьим рейхом, будучи участником норвежского Сопротивления. В первой половине 1960-х он занимал должность мэра Западного Берлина и всегда был готов к переговорам с протестовавшими студентами. Согласно оценкам ЦРУ, «образ снисходительного отца [Брандта], окруженного сыновьями-радикалами, гораздо привлекательнее, чем образ прежнего канцлера Кизингера, надменного патриарха, склонного осуждать выходки молодежи»37. Брандт признавал, что недовольных далеко не всегда можно было четко отделить от тех, против кого они выступают. Он боялся, что протестующие могут повторить ошибку марксистов, которые своим радикализмом способствовали падению Веймарской республики — одновременно, впрочем, он признавал, что и сам был среди этих радикалов. Он считал СДПГ партией, всегда поддерживавшей диалог с интеллектуалами, и добавлял, что студенческий протест оставил после себя большое наследство, сохранившееся даже после того, как движение начало угасать. «[Студенческое движение] подтолкнуло наши общества к разносторонним переменам, затронувшим множество сфер и оставившим отпечаток даже на консервативной мысли»38.

Возглавляемое Брандтом правительство было самым левым со времен Веймарской республики. Демократическая политика в Германии избежала краха. К 1980-м годам некоторые видные «люди 68-го» пришли к убеждению в том, что именно такая политика представляет наилучший способ изменить страну — связав свои надежды с Партией зеленых. Но и раньше многие немцы поддерживали СДПГ, а молодежное крыло этой партии стало фактически одним из главных выгодоприобретателей 1968-го. Приток радикалов в молодежную организацию СДПГ иногда доставлял неудобства партии, особенно после того как Карстен Войт, возглавив партийную молодежь, развернул ее влево. В целом, однако, коллеги Брандта считали, что радикализм легче сдерживать внутри собственной партии, чем бороться с ним вовне. Молодежное крыло СДПГ насчитывало 250 тысяч членов — намного больше, чем любая группировка левых радикалов^39.

В 1967 году после убийства Бенно Онезорга Руди Дучке произнес речь, в которой, используя характерную для него смесь ярких формулировок и двусмысленных значений, упомянул о «великом походе на институты». Как можно заключить из этих слов, он не предполагал, что немецкие левые пойдут на компромисс с действующими институтами Федеративной Республики. Тем не менее, оглядываясь назад, трудно не заметить, что именно этот путь многие немецкие студенты-радикалы и выбрали для себя в последующие десятилетия^40.

Глава 7

Великобритания

До настоящего момента масштабы студенческих волнений в Соединенном Королевстве были гораздо меньше, чем в других странах… Если где-то все же происходили беспорядки, подавляющая часть студентов воздерживалась от участия в них, а в ряде случаев сами студенты большинством голосов принимали решения о прекращении сидячих забастовок и других подобных акций.

Меморандум ректоров и проректоров университетов, 21 января 1969 года1

Карл-Дитрих Вольф (слева), Тарик Али (в центре) и Даниэль Кон-Бендит у могилы Карла Маркса на Хайгейтском кладбище в июне 1968 года

Сатирический роман Дэвида Лоджа «Академический обмен», написанный в 1975 году, рассказывает о том, как в конце 1960-х поменялись местами преподаватель из Раммиджа, промышленного английского города, прообразом которого послужил Бирмингем, и профессор из Университета штата Эйфория, списанного с Калифорнийского университета в Беркли. Забавной кажется сама мысль о том, что дух Калифорнии можно сравнивать с атмосферой английского Мидлендса. Пытаясь объяснить американской аудитории студенческие протесты в своем вузе, преподаватель права из Бирмингемского университета писал: «Удивителен сам факт того, что в столь степенном, провинциальном и погруженном в науку учебном заведении происходят подобные беспорядки»2. Действительно, британские события иногда казались жалким подобием протестов в других местах, и в этом плане выступления в Бирмингемском университете были имитацией имитации. Дик Аткинсон, внештатный преподаватель социологии, принес сюда радикальный арго, который он освоил, будучи аспирантом Лондонской школы экономики — институции, которая, в свою очередь, радикализировалась из-за присутствия приезжих американских студентов.

Сатира везде была важной частью 68-го, но в Великобритании она гораздо теснее переплелась с радикальными движениями. Многие «люди 68-го» обожали журнал Private Eye, выросший из студенческих изданий начала 1960-х^3. Некоторые из них писали для него — Жермен Грир, например, вела там колонку о садоводстве под псевдонимом Роуз Блайт. Впервые появившаяся именно в этом журнале карикатура Джеральда Скарфа, на которой Гарольд Вильсон лижет задницу Линдону Джонсону, использовалась участниками демонстраций против вьетнамской войны как боевой штандарт. Однако, несмотря на свою связь с молодыми радикалами (или, напротив, как раз из-за этой связи) Private Eye никогда не относился к протестам 68-го серьезно. Более того, журнал высмеивал искренние попытки солидных изданий разобраться в сути студенческого протеста, напечатав глоссарий, призванный помочь своим читателям перевести подобную аналитику на «доступный язык». Если корреспондент The Times пишет об «ощущении того, будто вами манипулируют какие-то неконтролируемые силы», то он имеет в виду не что иное, как «скуку», а под «новым подходом к организации общества» следует понимать «множество безумных лягушек, которые мечутся туда и сюда, как обычно» — такие пояснения предлагали журналисты Private Eye^4.

Комический тон присутствует даже в воспоминаниях лидеров британских левых радикалов. Свой явный провал они описывают с мазохистским наслаждением, изображая тогдашнюю Великобританию образцом обывательской изолированности от остального мира. Их единомышленники из других стран относились к своим национальным традициям с неизменной серьезностью — либо потому, что уважали их, как французы, либо потому, что осуждали, как западные немцы, либо же потому, что находились на переходе от уважения к осуждению, как американцы. Только в Великобритании активисты считали собственные национальные традиции исключительно нелепыми, полагая, что нельзя одновременно быть и радикалом, и британцем. Один из активистов вспоминал, что его тяга к «культурной и интеллектуальной среде Парижа» (о которой он знал относительно мало) подпитывалась «нарастающим презрением к англосаксонским обыкновениям, которые воплотила в себе государственная школа [Святого Павла]», посещаемая и ненавидимая этим человеком. По той же причине он неоднозначно относился и к кружку Блумсбери, члены которого «были открыты иностранным влияниям (что хорошо), но при этом оставались англичанами по сути (что плохо)»5.

Специалисты-историки тоже склонны считать британские протесты 68-го явлением малозначительным и рассматривать Великобританию как глубоко консервативную страну. Один из них пишет:

«В политическом плане наиболее поразившей меня особенностью Великобритании конца 1960-х стали не студенческие восстания, с легкостью усмиряемые, и даже не протесты против поведения Америки во Вьетнаме, вполне впечатляющие. Самое сильное впечатление произвел откровенный расизм марша, организованного в 1968 году грузчиками Смитфилдского мясного рынка в поддержку Эноха Пауэлла и искусственно выкраиваемого в Северной Ирландии протестантского государства»6. Довольно показательны и инциденты вроде того, что произошел в октябре 1968 года: тогда под занавес шествия против вьетнамской войны демонстранты вдруг взялись за руки с полицейскими и вместе с ними начали распевать праздничную песню «Auld Lang Syne».

В подобной трактовке есть доля правды. Британский студенческий радикализм конца 1960-х был менее ярким по сравнению с его аналогами в США или континентальной Европе — рабочие восстания 1970-х и события в Северной Ирландии пока оставим в стороне. Однако акцент на то, что Великобритания конца 1960-х и начала 1970-х пребывала исключительно в состоянии политической спячки, может ввести в заблуждение. Во-первых, такие выводы часто основывались на узком сравнении с Францией в самые драматичные моменты ее студенческих протестов. На интеллигенцию в Великобритании (которую не стоит путать с британской интеллигенцией) парижский май произвел большое впечатление и, сопоставляя его с происходившим дома, она выставляла собственной стране невысокие оценки. Морис Кирк, преподаватель социологии из Университета Лидса, вспоминает о «девушке, шедшей по Вудхаус-лейн с красно-черным плакатом анархистов из Сорбонны». «Студенты Лидса, — добавляет он, — были с головой захвачены событиями, разворачивавшимися на парижских улицах в мае 1968 года»7. По ощущению Шейлы Роуботам, «на другом берегу канала, судя по всему, творилась история»8. Анджело Кватроччи прислал в итальянскую газету полный восхищения репортаж: «Прямо сейчас я стою у окна в здании на левом берегу [Темзы] и вижу, как революционеры выковыривают булыжники из мостовой — их глаза горят, а руки кровоточат». Впрочем, на самом деле в описываемый момент он находился в Фулхэме и смотрел на лондонские улицы из окна автобуса № 31^9.

Во-вторых, если изображать Великобританию островом сплошного консерватизма, неучтенным останется тот факт, что в Лондоне в то время было множество иностранных радикалов, которые зачастую искали защиты от преследований в других западных странах. После берлинского ранения в Великобританию приехал Руди Дучке. После высылки из Франции в Лондоне ненадолго появился Даниэль Кон-Бендит. Кстати, из-за того, что он оказался там 18 июня, в годовщину «призыва чести», озвученного де Голлем в 1940 году, у некоторых возникло подозрение, что Кон-Бендит готовится выступить с собственным призывом к «сопротивлению» во Франции^10. В Лондоне часто останавливались уклонявшиеся от армейской службы американцы^11; так же поступали интеллектуалы из Пакистана, Ямайки и особенно из Австралии. Лондон, как и Амстердам, имел большое значение для 68-го, потому что он был местом, где радикальные идеи вызревали — даже если их потом применяли в других странах. Особенно громкий резонанс имела конференция «Диалектика освобождения», которая состоялась в лондонском концертном зале «Раундхаус» в 1967 году и на которой, среди прочих, выступили Стокли Кармайкл и Герберт Маркузе. И, наконец, в-третьих, подход к Великобритании как к «глубинно» консервативной стране отвлекает внимание от важной темы — от того, как регулировались и ограничивались протесты и в какой мере в этом участвовали наиболее архаичные британские учреждения.

Ancien régime

Высмеиваемая радикалами архаика внесла значительный вклад в то, каким образом британские власти реагировали на протестную волну. Британия представляла собой ancien régime — государство с наследственной монархией, официальной церковью и неизбираемой верхней палатой парламента, в основном состоявшей из аристократов. Иногда это оборачивалось пикантными недоразумениями. В начале 1967 года антивоенное движение запланировало демонстрацию, на которой Кэтлин Парр должна была, изображая королеву, вручать медали австралийским солдатам, окруженным манифестантами, изображавшими мертвые тела. Организаторы акции намеревались привлечь внимание к тому факту, что королева является главой государства не только для Великобритании, но и для Австралии, отправлявшей своих солдат во Вьетнам. Власти же были обеспокоены не атакой на милитаризм одной из стран Британского Содружества, а тем, что выдавать себя за монарха было запрещено законом — запрет установили еще в Средние века, когда государство вынуждено было отбивать незаконные притязания самозванцев на престол. Не желая осложнений, демонстранты настаивали на том, что собираются изобразить не Елизавету, а «королеву Кэтлин». В итоге генеральный прокурор заключил, что уголовное преследование по данному поводу «не отвечает государственным интересам»12.

Нигде ancien régime не был укоренен столь глубоко, как в британских университетах. Из-за этого зачастую трудно было понять, в чьих руках находится реальная власть над академическим миром. Студенты в континентальной Европе знали, что во главе каждого университета стоит ректор, персонально отвечающий перед министром образования. В Великобритании же выявить того или тех, кто конкретно руководит университетом, было нелегко. В 1967 году реформу Оксфордского университета обсуждал Тайный совет, совещательный орган при королеве^13, а назначения на некоторые академические должности правящая особа производила лично, хотя на практике подбор кандидатов осуществлялся секретарем премьер-министра. Один из таких назначенцев — Ричард Батлер, ставший ректором Тринити-колледжа в Кембридже, — прежде служил министром внутренних дел в кабинете консерваторов. Другим примером того же рода стал сэр Джон Хэкетт, генерал и бывший десантник, британский аналог Жака Массю, которого в 1968 году назначили директором Королевского колледжа в Лондоне. Возможно, из-за того что они не подчинялись какому-либо министру напрямую, Батлер и Хэкетт с пониманием отнеслись к некоторым студенческим требованиям или, по крайней мере, умело демонстрировали готовность к уступкам. В 1972 году Хэкетт, в фетровой шляпе и полковом галстуке, даже возглавил студенческую демонстрацию.

Даже после университетской экспансии, последовавшей за обнародованием в 1963 году «доклада Робинсона» (см. главу 3), британские студенты составляли гораздо меньшую часть населения страны, чем студенчество других западноевропейских стран или США. Кроме того, подъем университетов в некоторых отношениях расширял разрыв между студентами и остальными гражданами. На рубеже XIX–XX веков «краснокирпичные университеты» возводились в основном в промышленных городах. Новые университеты строили рядом с небольшими городами, а иногда — еще одно напоминание об ancien régime — в городках, где располагались древние кафедральные соборы. Студенты жили прямо в кампусах, в специально построенных общежитиях, а это означало, что большинство из них в конце каждого семестра отправлялись домой, к родителям. Социолог из Сассекса обобщил политический эффект от таких поездок: «Положительной стороной беспорядков можно считать то, что революция всегда уходит на каникулы»14.

Британские студенты получали довольно щедрые государственные стипендии, причем университеты и студенчество объединял общий финансовый интерес. Во время обсуждения государственных грантов преподаватели зачастую блокировались со студентами, выступая против правительства. Упомянутая выше демонстрация лондонских студентов, в которой принял участие сэр Джон Хэкетт, касалась именно денежных вопросов. Среди преподавателей, возмущавшихся на страницах The Times попытками поднять плату за обучение для иностранных студентов, были Макс Белофф, Исайя Берлин и Хью Тревор-Ропер — люди, которые в других аспектах решительно не одобряли студенческих требований конца 1960-х.

Распространение политического радикализма в Великобритании ограничивалось относительно узкой возрастной прослойкой. Он редко втягивал тех, кто был моложе восемнадцати лет. Радикалы, пытавшиеся поднять британских школьников, добивались меньших успехов, чем их единомышленники в США или континентальной Европе. Союз школьного действия (Schools Action Union), созданный в 1969 году троцкистами и позже попавший под влияние маоистов, никогда не собирал на свои демонстрации более 800 школьников^15. Одна мысль о том, что беспорядки могут возникать в привилегированных школах-интернатах — именно это послужило сюжетом для фильма Линдсея Андерсона «Если…», выпущенного в 1968-м, — будоражила общество; один из радикалов, в частности, утверждал, что директор элитной школы Рагби, желая «не допустить эксцессов современности», исключил из нее сразу пятнадцать мальчиков^16. Истина, однако, состоит в том, что волнения такого типа были настолько редким явлением, что, когда один из учеников знаменитой Вестминстерской школы вступил в Национальный союз учащихся (National Union of School Students) и Международную марксистскую группу (International Marxist Group), его персональным делом занимался лично глава гражданской службы Великобритании, бывший выпускник того же учебного заведения^17.

Как правило, британские студенты вовремя заканчивали свое обучение, которое, собственно, и было довольно непродолжительным. Отчасти это объяснялось щедростью государственных стипендий, а отчасти строгостью академических требований. Большая часть студентов проводила в университете три года, обычно с восемнадцати лет до двадцати одного года. Они оказывались в вузе непосредственно после школьной скамьи и, учитывая оживление на рынке труда, царившее в конце 1960-х, большинство сразу же после университета устраивалось на полноценную работу. Само наличие в студенческих союзах 1960-х годов таких должностей, как «sabbatical officers»[3] предполагало, что быть студентом, даже занимая руководящий пост, — это состояние временное. Итог, по словам двух преподавателей, выглядел следующим образом: «"Вечные" или "профессиональные" студенты лишены практически всех возможностей превратиться в "постоянных членов" студенческих организаций»18. Джон Сэвилл, историк-коммунист из числа «старых левых», с раздражением, но не без сочувствия наблюдавший за захватом студентами Халлского университета, понимал, что университетскому начальству, чтобы победить, достаточно продержаться до конца учебного года — потом радикалы просто разъедутся по домам^19.

По сравнению с Калифорнийским университетом в Беркли или Мичиганским университетом в Энн-Арбор британские университеты были миниатюрными. По этой причине они располагали меньшим потенциалом для поддержания независимой политической культуры. Кроме того, по сравнению с университетами континентальной Европы и особенно Франции, они были менее централизованными. Более того, согласно результатам изучения этого вопроса в парламенте, британские студенты зачастую требовали большей централизации в то время, когда их французские коллеги добивались ее сокращения^20. В состав Оксфорда и Кембриджа входили многочисленные колледжи, каждым из которых в большей или меньшей степени управляли собственные сотрудники. Лондон, в отличие от Рима, Западного Берлина и Парижа, не имел шансов превратиться в общенациональный центр студенческого активизма. Сам Лондонский университет был разделен на самостоятельные колледжи, каждый из которых, как казалось, жил автономной жизнью. Одним из важнейших центров студенческого радикализма конца 1960-х была Лондонская школа экономики (ЛШЭ). Но она располагалась всего в нескольких сотнях метров от Королевского колледжа, студенческий состав которого, по крайней мере в начале 1970-х, отличался крайним консерватизмом. В то время как революционеры из Лондонской школы экономики рассуждали о свержении капитализма, студенты Королевского колледжа развлекались розыгрышами, в которых фигурировал талисман колледжа — лев по кличке Реджи.

На протяжении большей части 1960-х годов другой силой, противостоявшей студенческому радикализму, оставался британский Национальный союз студентов — НСС (National Union of Students). Эта организация была основана в 1920-е студентами лондонского Королевского колледжа и традиционно стремилась избегать любой политической вовлеченности. В 1965 году НСС отказался участвовать в Международной конференции студентов, причем не из-за того, что его руководители знали о финансировании этого мероприятия со стороны ЦРУ^21. В принципе, НСС считал планируемое на конференции осуждение «империализма, колониализма, неоколониализма, милитаризма и тоталитаризма» вполне достойной целью, но подчеркивал, что такой подход противоречит его собственной аполитичности. Даже в 1968 году НСС стремился договариваться с вице-канцлерами университетов, что весьма раздражало некоторых радикальных студентов. Нехватка энтузиазма для явного и решительного политического участия усугублялась тем обстоятельством, что лидеры НСС зачастую состояли в партии лейбористов, выступавшей в конце 1960-х одним из столпов устоявшегося порядка, и рассчитывали на долгосрочную карьеру в ее рядах.

Тем не менее в поздних 1960-х в НСС происходили определенные перемены. В конце 1966 года был учрежден Радикальный студенческий альянс — РСА (Radical Student Alliance), на следующий год организовавший большую конференцию с участием 400 студентов из 108 учебных заведений. В числе его основателей были шесть президентов студенческих союзов и по два представителя от партий либералов, лейбористов и коммунистов. По словам одного из лидеров РСА, консерваторы тоже приглашались, но не стали участвовать^22. По-видимому, большинство рассматривало РСА как структуру, позволяющую работать внутри НСС, а не как альтернативу ему, хотя Эссекский университет, присоединившись к РСА, на время вышел из НСС^23. Впрочем, даже несмотря на свои скромные амбиции, РСА не преуспел в политизации главного студенческого объединения страны.

В 1969 году Джек Стро при поддержке членов РСА сменил Тревора Фиска на посту президента НСС. Его оппоненты усмотрели в этом событии резкий разворот влево. На деле, однако, Стро, возглавляя в 1968 году студенческий союз Университета Лидса, осудил нападки на консервативного члена парламента, приглашенного в университет. В ходе последующей сидячей забастовки его в основном беспокоило то, чтобы руководимый им союз сохранил контроль над происходящим, не позволив возобладать более воинственным формам протеста. Когда это было выгодно, Стро позволял себе нотки радикализма. Так, в 1968 году он объяснял студенческие протесты «усиливающимся разочарованием в традиционной партийной политике, обусловленным торжеством консенсусных подходов»24. В 1969 году он утверждал, что не был «слишком активным членом Лейбористской партии — и это было в духе того времени, когда любой, желавший заручиться поддержкой слева, вынужден был дистанцироваться от этой партии. Проницательные наблюдатели тем не менее воспринимали подобные заявления скептически. По словам одного из них, и Фиск, и Стро были «фигурами истеблишмента, искушенными и опытными студенческими политиканами». Вынесший такую оценку сравнивал их взаимоотношения со взаимоотношениями двух министров-лейбористов, Энтони Кросленда и Барбары Кастл^25. Стро действительно стал близким соратником Кастл и впоследствии сам занял пост министра в лейбористском правительстве.

Перемены, начавшиеся в 1960-е и еще более бурно продолжившиеся в начале 1970-х, отчасти компенсировали общую пассивность британских студентов. Магистранты и аспиранты политически были активнее бакалавров, причем их численность в рассматриваемый период заметно выросла. В Великобританию перебралась большая группа американских студентов, уже прошедших первую ступень высшего образования — иногда ими двигало желание уклониться от призыва. Их присутствие оказалось особенно важным для Лондонской школы экономики, где в 1968 году они составляли десятую часть всех обучающихся^26. Некоторые внештатные преподаватели переносили радикальные идеи из одного университета в другой — иногда им способствовало стремление университетского начальства избавиться от тех, кого оно считало возмутителями спокойствия. Именно так было с Диком Аткинсоном, упоминавшимся выше, который из аспиранта ЛШЭ превратился во внештатного преподавателя Бирмингемского, а потом Манчестерского университета.

Партийная политика и «новые левые»

Каким образом студенты 1960-х вписывались в общую политику британских левых сил? Партийная система в Великобритании была проще, чем в большинстве европейских стран. Здесь сосуществовали две основные партии: консервативная и лейбористская. В парламенте также было несколько представителей от либералов — остатки некогда могущественной партии, процветавшей до Первой мировой войны. После 1950 года в Палате общин не осталось ни одного депутата, который представлял бы какую-либо партию левее лейбористской. Британскую коммунистическую партию, и без того небольшую, в 1956 году, протестуя против советского вторжения в Венгрию, покинули многие интеллектуалы. Интересно то, что, оставив ее ряды, некоторые из этих людей становились более влиятельными, чем прежде — это настолько бросалось в глаза, что один из параноиков, писавших Эноху Пауэллу, даже «задался вопросом о том, не является ли массовый исход из коммунистической партии частью подготовленного ею заговора»27.

В начале 1950-х из разочарования в традиционных коммунистических структурах родились два небольших издания, которые отчасти базировались в университетах. Журнал The New Reasoner был основан в Северной Англии университетскими преподавателями, самыми видными из которых были историки Джон Сэвилл и Эдвард Палмер Томпсон. По большей части его основатели были достаточно взрослыми для того, чтобы принять участие во Второй мировой войне. Примерно тогда же группа более молодых людей, родившихся в 1930-е годы, основала в Оксфорде журнал Universities and Left Review. В 1960 году два издания объединились в журнал New Left Review. Однако, очень скоро пути соучредителей разошлись. Те, кто был связан с The New Reasoner, с некоторой горечью начали называть себя «старыми "новыми левыми"». Ключевыми фигурами в New Left Review стали Стюарт Холл, уроженец Ямайки, сферу научных интересов которого составляло то, что позже назвали «культурными исследованиями» (cultural studies), а также Перри Андерсон, чья значимость была обусловлена, с одной стороны, его колоссальной интеллектуальной самоуверенностью, а с другой стороны, тем фактом, что он был достаточно богат, чтобы спонсировать убыточное издание. Андерсон интересовался «высокой» теорией и с презрением писал о британских национальных традициях. Томпсон считал себя защитником более эмпирического подхода, полагая, что определенный тип британской политической культуры все же имеет ценность.

В 1960 году делом, максимально мобилизовавшим британских левых, стала поддержка одностороннего ядерного разоружения — они считали, что Великобритания должна отказаться от ядерного оружия, невзирая на то, последуют ли за ней другие страны. В тот же год приверженцы одностороннего разоружения возобладали и среди лейбористов, но эти позиции очень скоро были сданы. Несмотря на это, левые радикалы не порвали с лейбористами окончательно. В 1965 году Перри Андерсон подготовил к печати сборник статей, в который вошли тексты лорда Балога, экономиста и пэра-лейбориста, а также Ричарда Кроссмана^28, эксцентричного лейбористского министра, который в конце десятилетия сравнивал атмосферу, созданную студенческими протестами, с «ранними днями Веймарской республики»29. Членство в Национальной ассоциации лейбористских студенческих организаций (National Association of Labour Student Organizations) выросло с 1500 человек в 1956 году до около 6000 в середине 1960-х^30.

Настроение левых отчасти изменили две победы лейбористов на всеобщих выборах — в 1964-м и в 1966-м, причем вторая была убедительнее первой. Пара американских студентов-радикалов из Лондонской школы экономики утверждала, что по своим последствиям лейбористский триумф можно уподобить «антивоенному выдвижению» Линдона Джонсона в 1964 году и формированию «большой коалиции» Курта Кизингера в 1966 году. Подобно тому, как два последних события «разрушили иллюзорную надежду американской и немецкой молодежи на возможность перемен парламентскими методами, восхождение Гарольда Вильсона точно так же отрезвило молодых британских левых»31. Победа лейбористов положила конец тринадцатилетнему правлению консерваторов, которое завершалось премьерствами Гарольда Макмиллана, карикатуры на английского аристократа, и Александра Дуглас-Хьюма, самого настоящего аристократа.

Новый премьер-министр лейборист Гарольд Вильсон в свои 48 лет стал самым молодым главой кабинета с начала XIX века. Это был человек довольно скромного происхождения, возвышению которого способствовал его недюжинный интеллект. Бóльшую часть своей политической карьеры Вильсон провел на левом фланге Лейбористской партии, но его поведение все равно раздражало левых радикалов. Его считали приверженцем аморального прагматизма — он бросил как-то, что «неделя в политике — очень долгий срок». Дин Раск предупреждал Линдона Джонсона — человека, кстати, весьма преуспевшего в цинизме, — что у Вильсона «нет твердых политических убеждений» и что «он почему-то не вызывает доверия у людей»32.

Вильсон изобличил себя широким применением «ограничительных мер», в которых видели посягательство на власть профсоюзов. Когда в 1966 году британские моряки вышли на забастовку, Вильсон объявил чрезвычайное положение, использовав с этой целью законодательство, разработанное для подавления беспорядков после большевистской революции 1917 года. В некотором смысле, однако, непростые взаимоотношения правительства Вильсона с «новыми левыми» объяснялись не столько различием, сколько сходством между ними. Обе стороны ценили новизну и разделяли идею о том, что левым силам стоит попытаться преодолеть свою зависимость от рабочего класса. Обе стороны были заинтересованы в развитии образования и в первую очередь в подъеме университетов. Позднее кабинет Вильсона провел ряд реформ в сфере культуры, также с одобрением встреченных «новыми левыми». В частности, лейбористы лишили лорда-камергера — еще одна институция ancien régime, — права подвергать цензуре театральные постановки.

Некоторые в Лейбористской партии считали себя частью международного движения. Иногда это означало ориентацию на континентальную Европу — присоединение к европейскому «Общему рынку» представлялось для лейбористских лидеров важной задачей. Это также влекло за собой восхищение Соединенными Штатами. Сложившийся в военные годы союз и особые отношения с Рузвельтом утвердили среди британских левых убеждение в том, что политика США является «прогрессивной», а американское общество более «открытое», чем британское. Политик-лейборист Ширли Уильямс во время Второй мировой войны ребенком была эвакуирована в Миннесоту. Позже она писала, что нашла там «бесклассовое общество, у членов которого было одинаковое произношение и одинаковые ценности»33. Очарование Америкой отражено в датах первых визитов, совершенных лейбористскими деятелями за океан. Рой Дженкинс впервые побывал в США в 1949 году, Денис Хили — в 1950-м, Хью Гейтскелл и Энтони Кросленд — в 1954-м. Маргарет Тэтчер, напротив, не пересекала Атлантику до 1967 года. На некоторых лидеров Лейбористской партии оказали влияние работы американских авторов, в особенности Дэниэла Белла, в книге которого «Конец идеологии» (The End of Ideology, 1960) описывались черты «постидеологической эпохи», а также Джона Кеннета Гэлбрейта, который в работе «Общество изобилия» (Affluent Society, 1958) заявлял, что в будущем экономические проблемы затронут в первую очередь распределение, а не производство.

Разумеется, министры-лейбористы, восхищавшиеся США, были знакомы лишь с некоторыми сторонами жизни этой страны. Восточное побережье и Калифорнию они знали лучше, чем территории, раскинувшиеся между ними. Они смешивались с трансатлантической элитой, состоявшей из людей вроде Артура Шлезингера-младшего, который учился в Великобритании. Но события 1960-х показали им и другую, менее компромиссную Америку. Некоторые из них непосредственно наблюдали американский 68-й, причем символично то, что даже умеренные лейбористы часто ассоциировали себя с той частью американского политического спектра, где либеральные идеи пересекались с радикализмом. Летом 1968 года Ширли Уильямс присутствовала на съезде Демократический партии в Чикаго; там она обеспечивала обмен посланиями между делегацией штата Коннектикут и Юджином Маккарти. Когда она попыталась посетить протестующих, раскинувших лагерь на берегу озера Мичиган, ей пришлось бегством спасаться от полицейских^34. Рой Дженкинс, коллега Уильямс, который занимал в 1968 году пост канцлера казначейства и придерживался ортодоксальных экономических взглядов, критикуемых левыми радикалами, оказался в Америке в день убийства Мартина Лютера Кинга и вместе со своим другом Робертом Кеннеди участвовал в похоронах чернокожего лидера. Надо сказать, что британский политик выглядел там не очень уместно: пока толпы скорбящих шли по улицам Атланты, он изнывал от пота в своем официальном полосатом костюме^35.

Тони Бенн к концу 1960-х годов придерживался гораздо более левых взглядов, чем Ширли Уильямс. У него, как и у Дженкинса, сложились весьма странные отношения с британскими левыми студентами. Бенн понимал, что работа в лейбористском правительстве дискредитирует его в глазах радикалов. Приняв участие в одной телевизионной дискуссии, он сделал следующую запись: «Студенты нападали на меня из-за того, что я представлял лейбористский кабинет, был в нем министром и так далее»36. В личном плане, однако, Бенн с пониманием относился к тем, кто осуждал его, а иногда — правда, тайком — переходил на другую сторону баррикад. В июне 1968-го Бенн инкогнито отправился в «свободный университет» в Бристоле: «Я… надел очки и снял пиджак, и никто не обратил на меня внимания». Состоявшиеся в «свободном университете» обсуждения таких тем, как «Власть черным» и «Война во Вьетнаме», заставили его признаться себе в том, что раньше он «вообще не думал о политике серьезно»37.

Наиболее законченным воплощением парадоксальных отношений между лейбористами и «новыми левыми» стала фигура Энтони Кросленда. Опубликованная им в 1956 году книжка «Будущее социализма» (The Future of Socialism), в которой утверждалось, что партия лейбористов вполне может вписаться в реалии модернизированного и технократического капитализма, обеспечила ему «почти дьявольскую репутацию» в глазах «новых левых»38. В середине 1960-х Кросленд продвигал учебные заведения, основанные на общедоступности, а не на академической селекции, но в то же самое время внедрял в высшем образовании «бинарную» систему, которая предполагала создание политехнических институтов, обучающих практическим навыкам и не обладающих таким престижем, как университеты. Противодействие «бинарному делению» было важным аспектом студенческой политики конца 1960-х. При этом Кросленд пренебрежительно относился к «британскому мещанству и тоскливости» и считал обеспечение равенства целью социальной (а то и экономической) политики — а это уже было близко к устремлениям «новых левых». Историк, который в 1986 году описывал радикальную студенческую политику 1968-го, закономерно задается вопросом: может быть, Кросленд прогнозировал будущее гораздо точнее, чем «новые левые» начала 1960-х^39?

Разочарование молодых радикалов в Лейбористской партии, наблюдавшееся в конце 1960-х, имело неожиданные последствия. В некоторых учебных заведениях доля учащихся, готовых идентифицировать себя с этой партией, сократилась до микроскопического уровня. Из 490 студентов, поступивших в 1968 году в Эссекский университет, 88 % согласились ответить на вопросы, касающиеся их политических взглядов. Из этого числа только 1 % причислил себя к «левым лейбористам» и еще 1 % определил себя как «лейбористов-центристов» — несколькими годами ранее эти две позиции вобрали бы почти всех студентов, считавших себя «прогрессивными». Число называвших себя «пауэллистами», то есть тех, кто отождествлял себя с человеком, самым ненавистным для левых студентов 1968 года, равнялось числу «лейбористов». С другой стороны, 26 % опрошенных называли себя «умеренными беспартийными левыми», а 5 % — «беспартийными крайними левыми», из которых 4 % приходилось на «анархистов», а 1 % — на «коммунистов». На консерваторов и либералов ориентировались по 13 %. Показательным было то, что самоидентификация большинства студентов отличалась от их электоральных предпочтений. 20 % из опрошенных в Эссексе собирались голосовать за лейбористов, 15 % — за консерваторов и 18 % — за либералов, в то время как 25 % хотели воздержаться от голосования. Остальные же не определились со своим выбором или намеревались голосовать за «другие объединения»40.

Лейбористская партия сохраняла особый статус в качестве единственной левой партии, имевшей шансы сформировать правительство; именно это объясняет как тот факт, что даже те, кто не считал себя «лейбористами», собирались голосовать за нее, так и ту ярость, с какой радикалы относились к ее руководству. Некоторые британские левые по-прежнему заигрывали с «энтризмом» (от англ. «entry» — вход) — стратегией, предполагавшей вступление в Лейбористскую партию, чтобы преобразовать ее изнутри, хотя наиболее горячо ее обсуждали не в 1968-м, а пятью годами ранее. Вероятно, это объяснялось тем, что в 1968-м более перспективными казались иные, более прямые формы политического действия.

Определенным парадоксом можно считать то, что Лейбористской партии в конце 1960-х удавалось вытеснять радикальную политику именно потому, что противостояние ей или, по крайней мере, ее лидерам, становилось все более и более жестким. Колин Крауч, который до приобщения к крайним политическим воззрениям своих однокурсников по Лондонской школе экономики относил себя к левому крылу лейбористов, писал:

«Если спросить у британского студента-революционера, почему он протестует, почему использует стратегию прямого действия, почему постоянно ищет новых демонстраций и столкновений, то он, вероятно, заявит нечто такое, что почти не связано с университетом самим по себе. Он скажет, что иерархия Лейбористской партии предала британский рабочий класс»41.

В свою очередь, лидер Федерации консервативных студентов (Federation of Conservative Students) описывал последствия этих процессов так:

«Важно иметь в виду, что для нынешней студенческой политики традиционные партийные ярлыки не вполне пригодны. Проще говоря, линия размежевания проходит между "умеренными" (сторонниками тори и лейбористов) и "экстремистами" (революционными социалистами). Различие… проистекает из желания первых улучшить нынешнюю систему и решимости последних ее уничтожить»42. Как свидетельствует все вышесказанное, Консервативная партия по-прежнему сохраняла заметное присутствие в университетах. В 1968 году Федерация консервативных студентов заявляла, что с численностью в 11 тысяч человек она превосходит все прочие студенческие политические группы, вместе взятые.

Консервативные студенты не были противниками университетских реформ как таковых. Они поддерживали студенческие гранты и право студентов протестовать, не рискуя подвергнуться наказанию. Помимо этого, у консерваторов было два больших преимущества: во-первых, в конце 1960-х их партия не находилась у власти и, следовательно, не могла быть непосредственным объектом нападок; во-вторых, у консервативных лидеров, относившихся к проблеме принципов без того пиетета, который отличал лейбористских вождей, был больший простор для маневра. Когда консерватор Питер Ватерстон стал лидером Студенческого союза ЛШЭ, сменив на этом посту Колина Крауча, первым делом он поддержал захват студентами университетских зданий. Пошел он на это в качестве отвлекающего маневра, надеясь — ошибочно, как потом оказалось, — извлечь жало студенческого радикализма из тела своего вуза.

Среди традиционных партий наибольшую выгоду из радикализма 1960-х извлекла Либеральная партия. Тот факт, что с 1920-х годов она не обладала серьезной властью, казался преимуществом в глазах тех, кто не любил компромиссы с правительством. Организация «Молодые либералы» (Young Liberals) стала подобием почти самостоятельной политической партии, несколько напоминающей Объединенную социалистическую партию во Франции (см. главу 5), что весьма беспокоило общенациональное партийное руководство. Само ощущение того, что «Молодые либералы» не имеют отношения к соглашательской политике левого мейнстрима, делало их открытыми для свежих идей — например, для идеи рабочего контроля на предприятиях, — которые не укладывались в традиционную политику рабочего движения.

Левее всех перечисленных партий находились всевозможные движения, провозглашавшие себя революционными. Революционная социалистическая федерация студентов — РСФС (Revolutionary Socialist Students' Federation) была основана в ноябре 1968 года. В отличие от Национального союза студентов и даже от Радикального студенческого альянса, РСФС считала себя не организацией, представляющей интересы студентов, а самым настоящим политическим движением. Помимо всего прочего, она намеревалась «революционным путем свергнуть капитализм и империализм и заменить их властью рабочих». Однако всего через несколько месяцев после этих заявлений студент-консерватор отмечал: «Даже члены РСФС обеспокоены тем, что они называют "экстремистским охвостьем", весьма им досаждающим, а именно анархистами и им подобными. Именно эти люди, а не более умеренные члены РСФС провоцируют насилие»43. Численность РСФС достигла пика почти сразу после ее создания, когда организация насчитывала 1100 человек и имела контакты в сотнях учебных заведений. Но к концу 1969 года в ней осталось всего 200 членов, а еще через год она перестала существовать^44.

Леворадикальные группировки в Великобритании были меньше, чем аналогичные им организации в континентальной Европе. Тарик Али, сделавший имя на кампании против вьетнамской войны, в 1968 году решил вступить в какую-нибудь политическую партию. Он остановился на троцкистской Международной марксистской группе. По воспоминаниям Али, помимо него в организации состояли около пятидесяти человек и, как нередко бывает в подобных группировках, она находилась на грани раскола^45.

Британские троцкисты жестко конфликтовали между собой. Раскол между Социалистической рабочей лигой — СРЛ (Socialist Labour League) и «Международными социалистами» — МС (International Socialists) отчасти был обусловлен стилистикой их внутренней жизни — первая была более строгой и дисциплинированной, — а отчасти подогревался бесконечными дебатами о том, является ли Советский Союз примером «выродившегося государства рабочих» или же образчиком «государственного капитализма». К рабочему классу обе группировки тоже относились по-разному. СРЛ считала, что без его участия невозможны никакие политические действия. 26 мая 1968 года эта организация провела марш к посольству Франции. Члены МС тоже участвовали в демонстрации, якобы из солидарности с французами, хотя в полиции полагали, что они руководствовались исключительно завистью к СРЛ. Присутствовавшие на акции полицейские не столько охраняли посольство, сколько не позволяли враждующим фракциям троцкистов сцепиться между собой. Стражи порядка задержали одного из манифестантов, который перед этим обратился к толпе со словами: «Кто за то, чтобы выдирать булыжники из мостовой и ломать деревья, — поднимите руки!»46.

Северная Ирландия

Северная Ирландия (Ольстер) сыграла в британском 68-м особую роль. В других частях Великобритании, как и в большинстве индустриальных демократических стран, протестующие чаще всего сражались с раздражавшими их последствиями послевоенной модернизации и материального благополучия. Но в Северной Ирландии, напротив, левыми двигало болезненное ощущение того, что модернизация прошла мимо их родных краев. Студентка-активистка Бернадетт Девлин, которая в двадцать один год, в 1969-м, была избрана в Вестминстерский парламент в качестве независимого депутата, писала:

«Если антрополог или социолог будет искать для изучения какое-нибудь диковинное общество, то пусть приезжает в Ольстер… одно из самых странных мест Европы. Здесь в середине XX века, когда современные технологии меняют жизни людей повсеместно, по-прежнему можно наблюдать, как несколько передовых голов мучительно втаскивают средневековый менталитет в ХХ век»47.

Северная Ирландия возникла в 1920 году в результате раздела острова Ирландия. Большинство жителей Северной Ирландии составляли протестанты и почти все из них являлись юнионистами, выступавшими за союз с прочими частями Соединенного Королевства. Остальными были католики, среди которых преобладали «республиканцы», или «националисты», желавшие, чтобы Северная Ирландия вошла в состав независимого и единого ирландского государства. Провинция имела собственный парламент и правительство, работавшие в Стормонтском замке, которые контролировали основные сферы внутренней политики, но при этом североирландцы посылали депутатов и в британский парламент в Лондоне.

На выборах в Стормонтский и Вестминстерский парламенты жители Северной Ирландии голосовали по тем же законам, что и остальные британцы. Но в ходе муниципальных выборов преимущество резервировалось за протестантами, поскольку именно в их интересах была произведена нарезка избирательных округов. Кроме того, право голоса здесь предоставлялось «владельцу домохозяйства и его жене», что ущемляло многочисленные католические семьи, в которых зачастую было много взрослых. В результате даже в преимущественно католических городах, таких, как Лондондерри, в органах местного самоуправления доминировали юнионисты. Католики также обделялись в ходе предоставления государственного жилья. Северная Ирландия была беднее остальной Великобритании; более 7 % здешнего трудоспособного населения не имели работы, причем на католиков приходилась бóльшая часть безработных^48.

Ассоциация гражданских прав Северной Ирландии (Northern Ireland Civil Rights Association) была учреждена в начале 1967 года. Она добивалась равноправия для католиков, уделяя особое внимание вопросам голосования, жилья и работы. Она не поддерживала отступления от легальных методов борьбы, довольно типичные для американского Юга. Один из самых радикальных членов ассоциации сравнивал ее с английским Национальным советом по гражданским свободам (National Council for Civil Liberties).

Студенты Университета Квинс в Белфасте — одного из немногих, где католики и протестанты могли учиться на равных, — энергично поддерживали движение за гражданские права. В ноябре 1968 года в университете была создана организация «Народная демократия» (People's Democracy), которая на первых порах тоже сосредотачивалась на электоральных проблемах и обеспечении жильем. Теоретически, подобными вопросами можно было заниматься, не меняя существующий политический строй — хотя на практике некоторые сторонники «Народной демократии» поддерживали такие предложения сугубо из-за уверенности в том, что даже самые незначительные реформы разрушат Юнионистскую партию.

«Народная демократия» привлекала внимание левых по всему миру — ее часто считают североирландским лицом 68-го. Имонн Мак-Канн, один из ее основателей, раньше жил в Лондоне и в 1967 году присутствовал на конференции «Диалектика освобождения». По его словам, события в Северной Ирландии были связаны с «борьбой чернокожих в США, подъемом рабочих во Франции, сопротивлением Вьетнама и противодействием сталинизму в Чехословакии»49. Один из его товарищей в 1969 году говорил о том, что на «Народную демократию» «серьезно повлияли студенческие ассамблеи Сорбонны, а также концепции либертарианства и социализма»50. Новым движением руководило общее собрание членов — оно старалось обходиться без лидеров в традиционном смысле. Впрочем, необходимость соблюдать нормы закона заставило его принять некоторые аспекты привычной организационной структуры. Кроме того, «Народная демократия» быстро вышла за пределы ограниченных требований, первоначально выдвигаемых движением за гражданские права. В манифесте, принятом в феврале 1969 года, движение призывало к строительству жилья за государственный счет, введению рабочего контроля на государственных предприятиях, религиозной интеграции образования и принудительному дроблению крупных земельных владений.

Не все члены «Народной демократии» имели сходные воззрения. Бернадетт Девлин, ставшая самой видной фигурой движения, была воспитана в традициях ирландского национализма. Сначала она довольно пренебрежительно относилась к тем видам радикализма, которые наблюдала в континентальной Европе или остальной Великобритании, предпочитая сравнивать свои действия с борьбой чернокожих на американском Юге. Раскол и неопределенность внутри «Народной демократии» становились все более очевидными из-за того, что события в Северной Ирландии развивались слишком стремительно. Всего за три года провинция перешла от мирной правозащитной кампании к вооруженному конфликту — и молодых активистов захлестнули события, которые ими не контролировались.

Две темы доставляли «Народной демократии» особые неудобства. Первую составлял классовый вопрос. Северная Ирландия была относительно отсталой в экономическом плане, и по этой причине классовое размежевание было здесь особенно заметным, а люди, считавшие себя марксистами, постоянно подчеркивали, что классовое деление перекрывает любые религиозные или этнические разломы. Более того, при таком подходе протестанты, которые в основном состояли в профсоюзах и работали на ведущих промышленных предприятиях, превращались в «ключевую часть городского пролетариата»51 — что, соответственно, заставляло некоторых членов «Народной демократии» искать их поддержки. Тем не менее в эпицентре жестокого конфликта, охватившего Северную Ирландию после 1968 года, оказалась религия, а не класс. Некоторых лидеров «Народной демократии» раздражали «папистские головы» (pope-heads), а также ощущение того, что «вопль "бей протестантов" по-прежнему не сходит с уст рабочих-католиков»52. Лидеры юнионистов между тем не чурались популизма и напускного плебейства. В итоге в 1974 году протестантский рабочий класс реализовал свою «ключевую» роль таким образом, какого марксисты 1968 года никак не могли предвидеть (см. главу 9).

Второй темой была революция. В 68-м многие студенты-радикалы рассуждали о революции, но в Северной Ирландии подобная риторика пересекалась с народной традицией, уходящей корнями в Пасхальное восстание 1916 года. Именно отсюда проистекал вывод о том, что «для ирландского рабочего класса, в отличие от английского, идея революции отнюдь не является чуждой»53. Лидеры «Народной демократии» гораздо быстрее, чем их единомышленники в остальной Европе или в Соединенных Штатах, столкнулись с конкретными аспектами революционной механики и, в частности, с вопросом о том, поддерживают ли они вооруженные методы борьбы. Их положение весьма осложнялось тем, что к тому моменту они добились немалых электоральных успехов. Семь членов «Народной демократии» были избраны в Стормонтский парламент примерно в то же время, когда Девлин прошла в Вестминстерский парламент. Члены «Народной демократии» относились к этим успехам довольно пренебрежительно, полагая, что старомодная электоральная политика была лишь одним из средств для достижения их цели. Но они также считали, что продвижения вперед можно будет добиться только посредством политического процесса, а не вооруженной революции. Бернадетт Девлин писала:

«Десять лет назад Ирландская республиканская армия была сильнее. Она победоносно продвигалась к "освобождению шести графств" от английского господства и планировала идти к социализму, как только связь с Великобританией будет разорвана. Сегодня на первый план вышли политический аспект и призывы к мирному воссоединению через социализм»54.

Но «политический аспект» преобладал недолго. В декабре 1969 года от прежней официальной Ирландской республиканской армии (ИРА) откололась Временная Ирландская республиканская армия. Изначально новая организация намеревалась защищать католические районы от нападений протестантов и полиции, но «защита» сопровождалась присвоением права на применение силы. Девлин позже отмечала: «Из-за этой вооруженной защиты наши люди перестали нести ответственность за свою собственную безопасность, передав ее в руки кого-то со стороны… кто должен был теперь присматривать за ними»55. Возросшее значение вооруженной борьбы привлекало внимание к тому факту, что иногда революционные традиции причудливым образом могут оказываться традициями консервативными. В 1968 году сторонники ИРА, как временной, так и официальной, больше интересовались собственным прошлым, а не современным международным движением. В июле 1969 года правительство Гарольда Вильсона решило передать Республике Ирландия для перезахоронения тела двух бойцов ИРА, казненных в Англии в 1940 году. В речи на похоронах Джимми Стил, ветеран ИРА, впервые арестованный в 1923 году, посетовал на то, что «сейчас люди больше знакомы с учением председателя Мао, чем с идеями наших мертвых патриотов». Его слова были встречены аплодисментами^56.

Впрочем, международные и особенно европейские связи ирландского 68-го не стоит переоценивать. Во-первых, институциональные контакты между североирландским движением за гражданские права и левыми организациями континентальной Европы оставались довольно слабыми. Первостепенные партнеры движения находились в англоязычных странах — Великобритании, Австралии, США и Республике Ирландия. В то время как в основных странах Западной Европы контакты с североирландским движением за гражданские права поддерживали тринадцать организаций, в США таких структур было тридцать пять, в Ирландии пятьдесят три, а в Великобритании восемьдесят две. Более того, в практическом плане континентальная Европа не оказывала почти никакой помощи. Более 42 % своего финансирования «Ассоциация гражданских прав Северной Ирландии» получала из США; средства из континентальной Европы не идут ни в какое сравнение с этими цифрами^57. Принципиальную важность имели связи активистов-правозащитников из Северной Ирландии с Республикой Ирландия, которая оставалась островком культурного консерватизма. Это создавало для борцов за гражданские права в Северной Ирландии определенные затруднения, когда, например, они выступали против цензуры книг. Весь остров Ирландия находился под влиянием католицизма, причем в основном тут преобладала его консервативная разновидность, не преобразованная решениями Второго Ватиканского собора. Идентификация с католицизмом, близким рабочему классу, иногда оборачивалась тем, что борцов за гражданские права помимо их воли начинали ассоциировать с консервативной моралью. Женщины-протестантки издевались над участницами маршей за гражданские права, скандируя: «Пусть папа разрешит вам таблетки!»58.

Но важнее всего было то, что взаимоотношения между североирландским движением за гражданские права и радикализмом 68-го осложняла Америка. Ирландские правозащитники считали своими естественными союзниками черных и испаноговорящих американцев, но при этом живущие в США ирландцы сочетали поддержку ирландского национализма с неприязнью к кампании за гражданские права и протестам 68-го в собственной стране. Национальная ассоциация содействия ирландскому правосудию (National Association for Irish Justice) пыталась заручиться поддержкой американцев в отношении как гражданских прав, так и более широких форм освобождения, но это привело ее к острому конфликту с более старыми и более консервативными группировками — такими, как «Американский конгресс за свободу Ирландии» (American Congress for Irish Freedom) и «Древний орден хиберианцев» (Ancient Order of Hibernians)59 Американские ирландцы действительно были ключевой составляющей белого рабочего класса, который в конце 1960-х начал сдвигаться вправо. Чикагский мэр Ричард Дэйли, который разгонял демонстрации против войны во Вьетнаме (см. главу 4), был типичным американо-ирландским политиком. Бернадетт Девлин столкнулась с американскими ирландцами во время поездки для сбора средств, когда встречавшая толпа приветствовала ее криками: «Британцы, прочь из Белфаста, негры, прочь из Бостона!»

Раса и империя

Какое место в британском 68-м занимал расовый вопрос? Иногда левых радикалов мобилизовывало неприятие власти белого меньшинства в Южной Африке. В 1948 году в этой стране был установлен режим расовой сегрегации — апартеид. Родезия, правительство которой также хотело сохранить правление белого меньшинства, 11 ноября 1965 года в одностороннем порядке объявила о независимости. События в Родезии имели особый резонанс в британской политической жизни. Премьер-министр Родезии Ян Смит заявил, что в его стране Уинстон Черчилль чувствовал бы себя более уютно, чем в Британии конца 1960-х. Британские консерваторы регулярно вставали на защиту белого населения Родезии. Иногда такая защита перекликалась с более капитальными нападками на культуру 1960-х: так, Мэри Уайтхаус, христианская домохозяйка, обличавшая «мораль вседозволенности» по телевидению, одновременно сетовала и на то, что Яна Смита слишком часто ругают недоброжелатели^60.

Левые радикалы включились в борьбу с правительствами Южной Африки и Родезии, вдохновляемые южноафриканскими диссидентами — преимущественно белыми, — которые искали убежища в Великобритании. Когда ректором Лондонской школы экономики назначили человека, прежде работавшего в Родезии, это стало настоящим casus belli для протестного движения. Левые также организовали кампанию против расовой дискриминации в самой Великобритании и особенно против Акта об иммиграции граждан стран Содружества 1968 года, который ограничил приток на Британские острова небелых граждан бывших колоний. В целом, однако, основной мишенью протеста стала небольшая группа консервативных политиков, занимавших более правые позиции, чем руководство их партии. Именно они особенно громко призывали к дальнейшему ограничению иммиграции или репатриации иммигрантов. В этом ряду можно упомянуть, в частности, Дункана Сэндиса и Патрика Уолла, попытка которого выступить в Университете Лидса спровоцировала большой скандал.

Но самый большой гнев со стороны левых студентов вызывал другой человек — Энох Пауэлл. В «теневом кабинете» Эдварда Хита этот эксцентричный персонаж отвечал за вопросы обороны и безопасности. 20 апреля 1968 года он выступил в Бирмингеме с речью, посвященной угрозам, которые несет с собой небелая иммиграция. Цитируя Вергилия, он рассуждал о Тибре, воды которого «пенятся кровью». Это выступление сделало Пауэлла предметом ненависти левых сил. Демонстрации против него стали такими частыми и неистовыми, что фактически ему был закрыт вход во все университеты страны.

Казалось, что все особенности Пауэлла — выпученные глаза, дребезжащий голос, вечное цитирование классики, редкое сочетание мидлендского акцента с офицерской выправкой человека, имевшего в 1945 году звание бригадного генерала — были призваны приводить радикальных студентов в ярость. Тем не менее в некоторых отношениях Пауэлл, как и обожаемый им де Голль, сам восставал против тех самых вещей, которые были не по вкусу радикалам 1968 года. Он часто прибегал к выражениям, которые запросто могли бы прозвучать и из уст студента-радикала — например, слово «технократ» было для него ругательным. Кроме того, Пауэлл был настроен антиамерикански и высказывал мрачные опасения насчет того, что Великобритания может отправить войска во Вьетнам^61.

По мнению Пауэлла, его послание адресовалось напрямую «народу», а реализовать его следовало в обход «истеблишмента». В некоторых сегментах белого рабочего класса его речь 1968 года встретили с необычайным энтузиазмом. В течение одного только месяца Пауэлл получил 43 тысячи писем и 700 телеграмм — в основном с выражением солидарности и от женщин из рабочей среды. Трудящиеся мужчины выражали свою позицию более непосредственно. 23 апреля 1968 года тысяча докеров прошла маршем к Вестминстеру, заявляя о поддержке Пауэлла. Рабочие лондонских доков Святой Екатерины объявили в знак солидарности однодневную стачку; к ним также присоединились грузчики Смитфилдского мясного рынка^62. Бастовали и некоторые предприятия в графстве Западный Мидленд. Сотрудники иммиграционной службы, работавшие в аэропорту Хитроу, написали письмо в поддержку Пауэлла — за это министерство внутренних дел подвергло авторов дисциплинарным взысканиям.

Левых радикалов шокировала поддержка, оказываемая правому политику рабочими — особенно в свете того, что Пауэлл выступал за свободную рыночную экономику и критиковал профсоюзы. Движение «пауэллистов» еще более обескураживало левых по той причине, что иногда оно принимало формы, практикуемые самими «людьми 68-го». Оно действовало в обход традиционных профсоюзных структур и, более того, противостояло ключевым профсоюзным лидерам. Представитель местного отделения Профсоюза транспортных и неквалифицированных рабочих (Transport and General Workers' Union) в Вулверхэмптоне подал петицию в поддержку Пауэлла, чем вызвал раздражение собственного профсоюзного начальства. «Большой Дэн» Хармстон, трудившийся на Смитфилдском рынке, был отъявленным крайне правым головорезом — он, например, поддерживал фашистов из «Юнионистского движения» Освальда Мосли, — но даже этот человек был поражен стихийной реакцией своих коллег на речь Пауэлла:

«Если бы я в тот день сказал им: "Хватайте тесаки и ножи и отрежьте башку Хиту, а потом и Вильсону", они сделали бы это. Они действительно сделали бы это тогда, но спустя неделю — уже нет. Таково было настроение момента — как во время штурма Бастилии, я полагаю»63. Для британцев деколонизация оказалась процессом менее жестоким и спорным, чем для французов. Значительная часть радикалов приехала из стран, которые прежде входили в состав империи. Так было в случае с южноафриканцами и австралийцами, которые блокировались вокруг журнала Oz. Можно упомянуть также и Тарика Али, чей дедушка был премьер-министром в Пенджабе. Но вот прямые коннотации, касающиеся британского имперского прошлого, в политике 68-го сыграли на удивление незначительную роль.

Эта имперская амнезия отчасти объяснялась тем, что готовность воспринимать собственную историю у многих британцев в то время блокировалась навязчивой идеей о тлетворности и порочности Америки. Последствия этого зачастую выглядели странно. Например, наиболее неприглядные страницы британских войн периода деколонизации были раскрыты отчасти из-за войны во Вьетнаме. Упоминая о массовом убийстве американцами мирных жителей деревни Сонгми, состоявшемся в 1968 году, правый министр-лейборист Джордж Браун заметил, что британцам не стоит спешить осуждать Америку, поскольку их руки тоже могут оказаться не совсем чистыми. Это повлекло за собой дискуссию об убийстве британскими солдатами и военными полицейскими безоружных китайских крестьян в малайском городе Батанг-Кали, имевшем место в 1948 году^64. Но у левых радикалов этот вопрос не вызвал особого интереса. Требования провести расследование исходило от Дениса Хили, министра обороны, ненавидимого студентами, и газеты The People, известной своей неприязнью к «контркультуре»65. В 1970 году расследование инцидента в Батанг-Кали было прекращено новым консервативным правительством.

Вьетнам

Крупнейшие демонстрации британского 68-го организовывались против войны во Вьетнаме. Линдон Джонсон оказывал давление на Гарольда Вильсона, требуя, чтобы Великобритания отправила войска во Вьетнам, пусть даже в чисто символическом количестве. Но, как полагал Денис Хили, «аргументы против американского вмешательства… внушительны, а негодность американской стратегии… очевидна»66. Великобритания, однако, оставалась самым верным союзником США, и ни один британский министр не мог публично критиковать американскую политику. В лихорадочной обстановке конца 1960-х неготовность осудить действия США часто воспринималась как пособничество. Вильсон без устали настаивал на том, что на самом деле он занимается обеспечением мира во Вьетнаме; кроме того, он предлагал активистам протестовать и у посольства маоистского Китая, который, в отличие от Великобритании, занимался поставками во Вьетнам оружия. Впрочем, эти его шаги не производили особого впечатления. Действительно, неучастие англичан в войне в определенных отношениях облегчало задачу протестующих, поскольку активистам британского антивоенного движения, в отличие от их американских единомышленников, не нужно было решать сложный вопрос о том, чего они хотят от собственной страны. Питер Сэджвик, редкий пример радикала, не соглашавшегося по этому вопросу с левой ортодоксией, безапелляционно заявлял, что лозунг «Победу Вьетконгу!» в Лондоне ни у кого не вызывает возражений^67.

Антивоенные протесты, казалось, предоставляли левым шанс выстроить движение, которое действовало бы в обход Лейбористской партии. В апреле 1968 года Тарик Али заявил, что «Кампания солидарности с Вьетнамом» (Vietnam Solidarity Campaign) призвана в конечном счете «сформировать внешнюю оппозицию правительству в соответствии с принципами, предложенными немецкими студентами», и что молодежь, вовлеченная в эту кампанию разочарована «соглашательской партийной политикой и парламентом, штампующим чужие решения»68. Тем не менее протесты против войны во Вьетнаме вводили в заблуждение. Даже в крупнейшем из них участвовали всего 45 тысяч человек. Конечно, это впечатляющая цифра, если говорить об отдельно взятой демонстрации, но она не идет ни в какое сравнение с 13 миллионами, проголосовавшими за лейбористов на всеобщих выборах 1966 года. Кроме того, это число лишь чуть-чуть превышает количество избирателей, отдавших голоса лично Гарольду Вильсону в его избирательном округе. Важно и то, что за протестами против вьетнамской войны стояли в основном небольшие организации, раздираемые к тому же внутренними противоречиями. По словам одного из журналистов, многие из этих организаций насчитывали от двух до трех членов: «Только микробиологу было под силу уследить за постоянно делящимися и множащимися левыми группировками, которые сейчас заявляют об участии в антивоенной демонстрации 27 октября»69.

Управление 68-м

Хотя левые радикалы порой демонстрировали полнейшее неприятие правительства Вильсона, лейбористский кабинет в своем отношении к радикальным левым в целом проявлял сдержанность и гибкость. Его министры нередко были готовы к переговорам с теми, кто нападал на них, а иногда даже признавали обоснованность студенческих требований — в первую очередь тех, которые касались упорядочения работы университетов. Особенно выделялась позиция министра внутренних дел Джеймса Каллагэна. На первый взгляд, он поддерживал все то, против чего выступал 68-й. Это был умный, но не интеллектуальный человек, не учившийся в университете и пришедший в политику из профсоюзного движения. Патриот и роялист, он представлял в парламенте «Полицейскую федерацию» (Police Federation) — официальное профессиональное объединение сотрудников полиции, а о его враждебном отношении к употреблению наркотиков и сексуальной распущенности было хорошо известно. Именно он был инициатором Акта об иммигрантах из стран Содружества 1968 года, ограничившего въезд в Великобританию людей с иным, кроме белого, цветом кожи. Но весь этот бэкграунд обернулся неожиданными последствиями. Возможно, из-за того, что Каллагэн не имел университетского диплома, он реже нападал на академические учреждения, чем те из его коллег, кто успел поработать в высшей школе. Не исключено также, что из-за своей репутации человека, защищающего «свободу в рамках закона» (эту фразу он предпочитал лозунгу тори «Закон и порядок»), он не боялся, что его обойдут справа.

Своим отказом принять апокалипсическую риторику 1968 года Каллагэн дразнил одновременно и радикалов, и реакционеров. Министра позабавил визит консерватора Квентина Хогга, явившегося к нему «в крайнем возбуждении» с просьбой привести в готовность гвардейские подразделения, чтобы те разобрались с демонстрациями. В августе 1968 года он отказался запрещать марш против войны во Вьетнаме. Во время одного из шествий он даже вышел из помещения координационного центра в Уайтхолле, чтобы весело поприветствовать демонстрантов, стоявших за полицейским оцеплением^70. Порой казалось, что Каллагэн одинаково иронично воспринимает риторику и протестующих, и охранителей. В июне 1968 года в парламенте обсуждался вопрос о том, почему лидеру французских студентов Даниэлю Кон-Бендиту разрешили въезд в Великобританию. В дискуссии Каллагэн ответил, что не видит причины изменять традиции, которая требует беспрепятственно принимать на британской земле тех иностранцев, которые не нарушают законы. Он также добавил, что визит может пойти Кон-Бендиту на пользу: «Я рассчитываю разучить с ним слова "Интернационала", поскольку, кажется, он не совсем их знает. Когда он выразил желание посмотреть Букингемский дворец, я сразу подумал, что лучшей возможности "подтянуть" его образование и представить нельзя»71.

В Великобритании воздействие студенческих протестов было ограничено фрагментированной структурой университетов, относительно высоким достатком учащихся и тем обстоятельством, что британское университетское обучение жестче, чем в других странах, отделялось от остальной жизни молодых людей. Британские студенты и географически были обособлены от рабочего класса: это было вызвано тем, что многие университеты, особенно построенные в 1960-е годы, располагались далеко от промышленных городов. Они были отделены от рабочего класса и политически, потому что профсоюзы почти всегда были связаны с Лейбористской партией. Действительно, даже Каллагэн, который, будучи министром внутренних дел, сделал очень много для сдерживания студенческих протестов, был близок к профсоюзам. А самым известным случаем стихийного восстания рабочего класса в 1968 году стала кампания в поддержку Пауэлла, организованная справа, а не слева.

Но сказанное не означает, что роль Великобритании в «долгом 68-м» была незначительной. Как уже говорилось, активисты из других стран очень часто в тот или иной момент оказывались в Великобритании. Кроме того, британский 68-й случился позже, чем в других местах. Студенческое движение стало более политизированным в начале 1970-х, в особенности после того, как в 1972 году Национальный союз студентов отменил запрет на политическую деятельность. Крупнейшие волнения в британских университетах произошли не в 1968-м, а в 1972-м, в Эссексе. Наконец, затеянная в 1960-е годы лейбористским правительством модернизация привела к созданию политехнических институтов, что тоже важно. Эти учреждения были менее привилегированными, чем университеты, обычно их размещали в городах, а студенты-политехники, вопреки первоначальным намерениям правительства, весьма тяготели дисциплинам, которые были теснейшим образом связаны с политическим инакомыслием — в первую очередь к социологии. Поэтому неудивительно, что именно политехнические вузы, в особенности Политехнический институт Северного Лондона, превратились в центры радикальных протестов^72.

В целом в 1970-е радикальные политические партии стали крупнее. В 1968 году Международная марксистская группа была очень маленькой, а в 1974-м число ее членов достигло пика на отметке между 4 и 5 тысячами^73. В 1970-е политическая радикализация вышла за рамки кампусов и интеллектуального среднего класса. Это было заметно по забастовкам на основной территории Великобритании (см. главу 9) и по политическому насилию в Северной Ирландии (см. главу 10). В этом смысле очень важно отметить, что британские события 1968-го вовсе не были маленькими по масштабу — они лишь кажутся таковыми на фоне последующих драматичных лет.

Глава 8

Революция внутри революции: сексуальное освобождение и семья

Дети революции. Руди Дучке с сыном

Протесты 68-го выплеснулись из политики в личную жизнь, заставив многих усомниться в том, что эти сферы вообще можно обособить друг от друга. Переосмыслению подвергались любые вопросы, начиная с того, есть ли смысл в целибате католического духовенства, и закачивая тем, можно ли женщинам носить брюки в американских университетах. Действительно, 1 апреля 1968 года агенты ФБР в Луизиане на время отвлеклись от слежки за участниками антивоенных демонстраций, чтобы доложить начальству о том, что студентки Университета Нового Орлеана вопреки всем правилам приходят на занятия в брюках^1. Власти часто связывали новые формы половой морали с политическими беспорядками. Французское министерство внутренних дел, например, занималось подсчетом численности женщин, покидавших по утрам мужские общежития университета в Нантере, который стал эпицентром студенческого радикализма — только за одно февральское утро 1968 года были зафиксированы 132 такие дамы^2. Радикалы, в свою очередь, тоже исходили из того, что секс и революция взаимосвязаны. Член Революционной социалистической федерации студентов (Revolutionary Socialist Student Federation) из Кембриджского университета, в котором только три из двух с лишним десятков колледжей принимали на учебу женщин, заявлял: «Причина французских событий очевидна: некоторым ребятам просто не нравилось, что им указывают, когда можно трахаться, а когда нет»3. Для некоторых женщин подобные разговоры служили подтверждением грубого мачизма, присущего «долгому 68-му». С их точки зрения, женские «освободительные» движения 1970-х стали реакцией против таких установок. Доказывая свою правоту, они ссылались на лидера организации «Студенты за демократические общество», который в 1967 году якобы говорил своим сподвижникам-мужчинам, что отношения с рабочими парнями нужно крепить, «совместно зажимая телок»4, или на лидера движения «Власть черным» Стокли Кармайкла, который, отвечая на вопрос о том, какой будет позиция женщин во время революции, отреагировал фразой: «Разумеется, они будут снизу».

Насильственные протесты, как иногда казалось, вытесняли женщин на второй план. Джо Фримен вспоминала, как в 1968 году ей сообщили, что чикагская газета, где она хотела работать, почти не нанимает в свой отдел городских новостей женщин, поскольку те непригодны для освещения уличных беспорядков^5. Том Хайден, участвовавший в чикагских протестах во время Национального съезда Демократической партии 1968 года, описывал случай, который, как представляется, ярко запечатлел дихотомию между агрессивными мужчинами и пассивными, сексуально уязвимыми женщинами: «В полусне я увидел нагую женщину, которая встала раньше. Я подумал: "Ей стоило бы вернуться обратно в постель". Но в тот момент она тихо сказала: "Там, снаружи, мужчина с оружием"»6.

Но подобные дихотомии объясняют не все. Женщины нередко видели в политических движениях 68-го освободительный порыв, даже если это освобождение в ретроспективе оказывалось неполным. Среди активных участников радикальных движений женщин было меньше, чем мужчин, однако их доля здесь была больше, чем в других политических организациях. Более того, роль женщин в радикальном движении 1960-х резко контрастировала с их участием в более привычных формах политической деятельности, которое в то десятилетие сокращалось — например, число женщин в итальянском парламенте достигло своего минимального уровня именно в 1968 году. Важно отметить, что на мачизм 68-го негативно реагировали не только женщины — переосмыслением своего поведения тогда занялись и мужчины. Самым ярким свидетельством этого стало движение за освобождение геев, хотя даже гетеросексуальные мужчины, прежде ассоциировавшие сексуальные победы с политическим освобождением, в 1970-е нередко меняли свои прежние взгляды. Причудливым образом сам факт того, что они были предельно откровенны в выражении своих сексуальных устремлений, позволял ставить эти устремления под вопрос. Наконец, 68-й не ограничивался новыми подходами к взаимоотношениям мужчины и женщины. В некоторых ситуациях он открывал возможности и для того, чтобы ниспровергнуть саму идею семьи. Кто-то, несомненно, помнит один из самых шокирующих лозунгов итальянского 68-го: «Я хочу быть сиротой». Короче говоря, люди, бросавшие вызов традиционным формам сексуальных и семейных отношений, часто перенимали язык и манеру поведения других освободительных движений, при этом не желая ни присоединяться к ним, ни реагировать на них. Лучше всего их позицию описывает формула, предложенная Режи Дебрэ, пусть даже и в другом контексте: «Это была революция внутри революции».

Женщины и студенческое восстание

Парадоксы женской эмансипации были особенно заметны в университетах. С одной стороны, в 1960-е присутствие женщин в этих учреждениях заметно увеличилось — хотя в США, где они составляли почти половину студенчества уже в 1920-е годы, женская экспансия в сфере высшего образования была ненадолго прервана послевоенным снижением их численности в вузах. Быстрее всего развивались гуманитарные и социальные науки, которые и привлекали основную часть женщин; а создаваемые в 1960-е годы учебные заведения с самого начала предполагали совместное обучение полов. Но, с другой стороны, для чего женщины поступали в университеты? И если они получали образование для последующей профессиональной карьеры, то можно ли было им рассчитывать на равные с мужчинами возможности в плане трудоустройства? В 1920-е годы образование иногда выступало в качестве альтернативы замужеству — прежде всего, в тех странах, которые в Первую мировую войну понесли большие потери мужского населения. Но к 1960-м годам университеты превратились, по выражению Жермен Грир, преподававшей в Уорике с 1968-го по 1972-й, «в заведения, где [женщинам] в ожидании замужества можно было приобрести диплом»7. Многие женщины после студенческой скамьи на несколько лет устраивались в конторы, где выполняли разнообразную второстепенную и малозначительную работу. Тем самым они поддерживали мужей, которые либо учились дальше, либо выстраивали профессиональную карьеру. И так продолжалось до рождения детей.

Само распространение женского образования привлекало внимание к тому, до какой степени путь женщины отличается от пути мужчины. Цитадели привилегий оставались преимущественно мужскими. В середине 1960-х только 5 % американских университетов не принимали женщин, но в этом ряду оставались почти все университеты Лиги плюща. Первые девушки, поступившие в Йельский университет — аспирантура для них была открыта в 1966 году, а бакалавриат через год, — обнаружили, что студенческая жизнь там по-прежнему вращалась вокруг мужских братств и клубов^8. Линда Тинкэм обратила внимание на асимметрию в мужском и женском высшем образовании в Великобритании: по ее оценкам, в начале 1960-х в Оксфорде и Кембридже обучались 4002 мужчины и всего 593 женщины. В то же время, отмечала она, в педагогических колледжах, где готовили учителей, доминировали женщины. Здесь один преподаватель приходился на большее число студентов, чем в университетах, а процесс обучения был менее интересным. Размышления Тинкэм были опубликованы в сборнике, посвященном политическому возвышению студенчества, причем эта книга красноречиво свидетельствовала о распределении власти не только в высшем образовании, но и в среде самих радикальных левых. Одиннадцать из двенадцати эссе, вошедших в сборник, были написаны мужчинами. И если Тинкэм в своем тексте сосредотачивается только на проблемах колледжа, в котором училась сама, то ее соавторы-мужчины, в основном выпускники самых престижных учебных заведений, предлагают масштабные эссе, темы которых демонстрируют немалую самоуверенность. Так, Робин Блэкберн, окончивший Оксфордский университет, представил текст под названием «Краткий справочник по буржуазной идеологии», а Перри Андерсон, выпускник Итона и также Оксфорда, посвятил свою работу «составным частям национальной культуры»9.

Как ни странно, но проявления мужского благородства порой гарантировали женщинам определенную, хоть и ограниченную, степень влияния — и это изменилось только с приходом студенческого радикализма конца 1960-х. Когда студенческая жизнь вращалась вокруг комитетов, конференций и формальных голосований, к женщинам в основном относились покровительственно, но за ними оставляли, по крайней мере, какие-то возможности быть услышанными — хотя бы из-за того, что именно им обычно поручалось составление протоколов, фиксирующих принятые решения. Студенческие союзы в английских и американских университетах нередко отдавали некоторые управленческие должности женщинам. Но со временем новый мир сексуального радикализма пришел даже в Королевский колледж Лондона: в 1973 году там упразднили должность «леди вице-президента» и учредили Общество геев (GaySoc)10.

В разгар студенческих протестов «генеральные ассамблеи» — шумные сборища, на которых женщины нередко чувствовали, что их просто «затыкают», — зачастую заменяли формальные собрания учащихся. «Понадобились годы, прежде чем я набралась смелости выступать перед генеральной ассамблеей, — вспоминала девушка-троцкистка из Швейцарии. — А до этого мы [женщины] просто делали кофе и штамповали отчеты»11. Мужчины часто ущемляли даже тех женщин, которые занимали официальные позиции в студенческом движении. В 1967 году Доминика Базир, которая возглавляла общество студентов-географов в Сорбонне, была немало удивлена, обнаружив свою подпись под опубликованным в Le Monde письмом в поддержку действий арабских государств во время «шестидневной войны». Оказалось, что его подготовил товарищ Доминики, который подписался ее именем, даже не посоветовавшись с ней^12. Составляя доклад о «волнениях» в Эссекском университете в 1972 году, Ноэль Аннан писал:

«Насколько я понимаю, президент [студенческого союза] была в этот момент нездорова, а активисты, по-видимому, не удосужились посоветоваться с ней, преисполнившись решимости действовать в обход союзного исполнительного комитета. На тот момент ни она лично, ни исполнительный комитет в целом не обладали достаточным политическим опытом: в итоге она не сумела выполнить то, что обещала»13. Аннан объяснял беспорядки действиями «небольшого числа дикарей, не принадлежавших к какой-либо политической группе, но благодаря личным качествам периодически бравших на себя ведущую роль». Аннан был учтивым и либеральным человеком, но в своем докладе он воспроизводит общепринятое допущение, согласно которому главными действующими лицами в любом университете, причем по обе стороны баррикад, должны быть мужчины. Он хвалил Эссекский университет за то, что среди его преподавательского состава были «исключительно гениальные джентльмены», характеризуя, в частности, социолога Майкла Манна как «красноречивого и притягательного оратора»14. Аналогичным образом и президент Национального союза студентов исходил, по-видимому, из того, что женщинам предстоит быть растерянными и пассивными наблюдателями мужских протестов. Волнения в Лондонской школе экономики он оценивал следующим образом: «Несколько здешних профессиональных публицистов всегда были готовы выступить в роли заспанной дамочки, которая не знает, против чего протестует, но при этом кричит в микрофон, что готова бороться до победного конца»15.

Тот факт, что женщины по сравнению с мужчинами играли менее заметную роль в радикальном движении, особенно в наиболее драматичные моменты конца 1960-х, не означает, что дух 68-го был примитивно «антифеминистским». Даже будучи меньшинством, женщины 68-го играли более значимую роль, чем это было присуще им в традиционной политике. Среди студентов, арестованных в 1968 году после захвата Туринского университета, на женщин пришлась третья часть, хотя среди политически активного населения их число не превышало одной пятой^16. В Швейцарии женщины составляли лишь 16–17 % кандидатов в Национальный совет, но доля тех, кто был вовлечен в деятельность радикальных движений, была как минимум вдвое больше^17. В студенческой фракции французской Объединенной социалистической партии в начале 1960-х на одну девушку приходилось пятеро парней, в начале 1968-го — лишь четверо, а к концу того же года — всего трое^18. Подъем радикального феминизма после 1968 года, по крайней мере отчасти, можно рассматривать — используя любимое выражение социологов того времени — как «революцию растущих ожиданий».

Во время студенческих протестов секс, эмоции и политика нередко переплетались самым замысловатым образом. Захваты университетов означали, что молодые люди оказывались запертыми в небольших помещениях без какого-либо внешнего надзора. Для девушек такие моменты порой бывали неприятными: по воспоминаниям некоторых, их оскорбляли или подбивали раздеться. Однако Лаура Деросси — одна из немногих женщин, чья роль была заметной в захвате Туринского университета, — настаивала на том, что эта вынужденная близость шла рука об руку с ощущением освобождения. Студенты, которые привыкли извиняться, случайно наступая кому-то на ногу, теперь лежали друг на друге или сидели друг у друга на коленях. Они часто обнимались, но Деросси не помнила ничего «раздражающего» — молодые люди не пытались «показать себя жеребцами». «Такое поведение как будто бы вдруг запретили», — говорит она^19. Из того, что в повседневной жизни женщинам приходилось соблюдать больше ограничений, чем мужчинам, вытекало любопытное следствие: для девушек во время захватов «эмансипация» зачастую просто означала возможность делать то, что юношами воспринималось как должное — не спать всю ночь, прилюдно ругаться, бросать окурки на пол. У женщин подобный новый опыт сопрягался с сильными эмоциями. Мужчины же, убежденные, что их позиция основана на более конкретных способах политического участия, иногда считали столь эмоциональную реакцию «иррациональной». Колин Крауч вспоминал встречу студентов через год после «беспорядков» в Лондонской школе экономики, на которой «одна девочка» произнесла речь: «Ее основной посыл заключался в том, что за все время учебы в ЛШЭ единственный "настоящий" и "действительный" опыт она приобрела во время той сидячей забастовки»20.

Феминизм второй волны

Истоки того интеллектуального течения, которое позднее будет названо «феминизмом второй волны», можно обнаружить уже в начале 1960-х годов. Для него был характерен широкий интерес к социальному и культурному притеснению женщин, который отличал эту версию феминизма от феминизма первой волны, в основном занятого вопросами избирательных прав. В США Бетти Фридан в книге «Мистика женственности» (The Feminine Mystique, 1963) заявляла, что в основе угнетения женщин лежит превознесение брака и культ «домашнего очага». В 1966 году Фридан помогала создавать Национальную организацию женщин (National Organization for Women).

Книга Фридан повествовала о белых женщинах из среднего класса, проживавших в благополучных пригородах. Однако белым женщинам, участвовавшим в кампании за гражданские права на Юге, в полной мере довелось осознать ту остроту, которую расовые различия придавали отношениям между полами. Даже в конце 1960-х, причем на Севере, осведомитель ФБР мог назвать студентку-активистку «негролюбкой» (negro lover) из-за того, что она «всегда широко улыбается, когда мимо проходит чернокожий мужчина»21. Пафос равенства, вдохновлявший борьбу за гражданские права, был усвоен феминизмом. Однако взаимоотношения между движениями за сексуальное освобождение и расовое равноправие были сложными. Так, некоторые женщины, по-видимому, находили какое-то утешение в женском движении после того, как их — наряду с белыми мужчинами — изгнали из руководства Студенческого координационного комитета ненасильственных действий (см. главу 4).

У западноевропейских феминисток была собственная история. Отчасти это было обусловлено тем, что холодная война и экономическое процветание, которому в анализе Фридан придавалось столь большое значение, в Европе влекли за собой иные последствия, чем в Америке. Особенно сложный набор факторов воздействовал на становление французских феминисток начала 1960-х годов. Некоторые из них состояли в коммунистической партии, испытывая на себе влияние странной смеси эгалитаризма, особенно в сфере трудовых отношений, и пуританской морали — их партия не одобряла аборты и призывала не пользоваться, следуя «методу Ламаза», обезболивающими во время родов. Многие читали «Второй пол» Симоны де Бовуар (Deuxiéme Sexe, 1949) — книгу, французский оригинал которой был более радикальным, чем ее первый английский перевод^22

Реформы и государство

Во время «долгого 68-го» радикалы часто изображали государство в качестве инструмента сексуального подавления. Французские феминистки в этой связи говорили о морали «тетушки Ивонны», подразумевая католический консерватизм жены Шарля де Голля. В Италии и Западной Германии государство после войны ассоциировалось с тем пониманием «семьи», которое в значительной степени было сформировано католической церковью и отстаивалось могущественными партиями христианских демократов. Однако государство не всегда было инструментом репрессий. Послевоенное законодательство не претендовало на восстановление прежнего морального порядка и даже те, кто рьяно защищал традиционную семью, иногда делали это, одновременно поддерживая реформы, которые облегчали жизнь несогласных с этой моделью. Акт о гражданских правах, принятый в 1964 году в США, однозначно запрещал дискриминацию по половому признаку при приеме на работу — хотя некоторые считали, что законодатели с Юга упомянули в нем о женщинах сугубо для того, чтобы погубить поправку о запрете дискриминации по расовому признаку. В Великобритании именно при правительстве Вильсона, управлявшем страной в 1966–1970 годах и ненавидимом левыми радикалами (см. главу 7), было принято законодательство, заложившее основу для «толерантного общества» (permissive society).

Французский премьер-министр Жорж Помпиду — ярый защитник частной собственности и капитализма — нарочито спокойно относился к сексуальному поведению молодежи. Он считал, что в этом отношении французы должны стать «похожими на скандинавов»23. Шарль де Голль, воспитанный в суровой католической атмосфере северной Франции — его мать всегда сожалела о том, что Бог не придумал для людей более достойного способа размножения, — не разделял либерализма Помпиду. Тем не менее его правительство в 1967 году легализовало средства фармакологической контрацепции. Сам де Голль считал, что решения в этой области должны быть «рациональными». У его супруги — «тетушки Ивонны», ставшей объектом насмешек, — больше не было детей после того, как она в двадцать восемь лет родила дочку Анну, страдавшую синдромом Дауна.

Освобождение женщин

После 1968 года мировоззрение многих феминисток стало еще более радикальным. На деле некоторым из них не нравилось само слово «феминистка»: им казалось, что оно принадлежит буржуазной эпохе, когда женщины боролись за рабочие места, избирательные права и «собственную комнату». Они считали, что статус женщин должен меняться благодаря их собственному натиску, а не из-за уступок со стороны государства. Им было не по душе разграничение публичного и частного, лежавшее в основе размышлений о половой морали в начале 1960-х. Термин «освобождение женщин» позволял им выстраивать параллели с движением черных американцев или освободительной борьбой «третьего мира». В 1970 году во Франции Антуанетта Фуке основала «Движение за свободу женщин» (Mouvement de Libération des Femmes). Правда, позднее она оформила авторское право на название организации, чем вызвала немалое возмущение.

Феминистские движения порой стремились к интеграции полов, и тогда в их ряды вступали мужчины — либо проникшиеся симпатией к их идеологии, либо видевшие в них полезные элементы более широкой революционной коалиции. Однако начиная примерно с 1970 года, некоторые женщины начали учреждать автономные структуры. Например, во Франции созданная в 1967 году совместная организация «Женское и мужское будущее» (Féminin Masculin Avenir) была преобразована в более радикальную и исключительно женскую организацию «Феминистское марксистское действие» (Féminisme Marxisme Action).

Освобождение женщин подразумевало шаги, которые одновременно были более радикальными и менее регламентированными, чем традиционная политическая работа. Женщины стремились укрепить собственное самосознание, бросая вызов обществу. Самым главным вопросом, сплачивающим женское освободительное движение, стал вопрос об абортах, которые в 1967 году были легализованы решением британского парламента, а в 1973 году — решением американского Верховного суда по делу «Роу против Уэйда». Во Франции и Германии женщины, выступавшие за легализацию абортов, зачастую исходили из личного опыта — это было весьма характерно для того времени. В 1971 году 343 француженки подписали петицию, в которой заявляли, что лично перенесли аборт; аналогичную петицию подписали и 374 немки.

В плане выстраивания своеобразного симбиоза со своими противниками женское освободительное движение превзошло прочие радикальные движения того периода. Женщины сами пользовались мужскими выражениями и оборотами — такими, как «мегера», «ведьма», «общество по разделыванию мужчин», — высмеивавшими жестокое обращение, которому они подвергались. Равным образом предоставляемые активистками фотографии молодых девушек или нарочитые отсылки к сексу неизменно использовались для привлечения внимания прессы. В 1968 году дамы, протестовавшие против конкурса «Мисс Америка» в Атланте, планировали сжечь символы притеснения женщин, включая бюстгальтеры. Активисткам не удалось это сделать, поскольку муниципальные власти запретили разводить огонь в городе, однако Линдси ван Гелдер, сочувствовавшая им журналистка из Нью-Йорка, написала статью об их замысле, которая на протяжении нескольких лет возбуждала телевизионных комиков. «Содрогаюсь при мысли о том, что это и будет моей эпитафией», — говорила ван Гелдер. По мнению консерваторов, сексуальному радикализму нужно было давать отпор. Так, Маргарет Тэтчер, которой не нравилось слово «феминизм» — возможно, ей просто было трудно отрицать, что она и сама в некотором смысле феминистка, — не раз выражала свое презрение к тому, что она называла «women's lib».

Внимание, которое около 1968 года приковывала к себе борьба за освобождение женщин, оттеняло важные достижения «старомодных» феминисток. Последние нередко были связаны с политическими движениями, вызывавшими гнев радикалов. Во Франции Симона Вейль, выжившая в Аушвице и занимавшая пост министра здравоохранения в правоцентристском правительстве Валери Жискар д'Эстена, легализовала аборты в 1975 году. Франсуаза Партюрье, феминистка и голлистка, в 1968 году передала президенту «открытое письмо мужчинам» — тексту было предпослано посвящение «генералу де Голлю, женоненавистнику, который дал женщинам право голоса»24. В Великобритании попытки Барбары Кастл урезать власть профсоюзов вызывали возмущение левых радикалов (порой выражаемое в грубо сексуальных терминах), но при этом именно она добилась принятия закона, который устанавливал равную оплату труда для мужчин и женщин. Ширли Уильямс, коллега Кастл и дочь феминистки первой волны Веры Бриттен, будучи министром, курировавшим университеты, тоже сталкивалась с левыми радикалами. Но позже, заняв пост министра внутренних дел, Уильямс предприняла эксперимент вполне в духе soixante-huitard — провела ночь в женской тюрьме, сообщив сокамерницам, что ее забрали за проституцию^25.

Сексуальная революция?

В мире, где звучали прямые призывы к сексуальной свободе, шли масштабные социальные перемены. Начало сексуальной революции многие связывали с появлением противозачаточных таблеток, которые впервые стали выписываться в 1960 году — хотя на протяжении последующего десятилетия незамужним европейским женщинам не всегда легко было их достать. Анна Вяземски, студентка Нантера и возлюбленная Жана-Люка Годара, пыталась получить рецепт на противозачаточные в 1967 году; будучи несовершеннолетней, она была вынуждена привести мать на прием к гинекологу — «состоятельному и самодовольному», — который удовлетворил просьбу Вяземски, сделав матери следующее наставление: «Этой девушке стоит быть более целомудренной, а вам — более строгой»26. Но, по правде говоря, сексуальная активность молодежи конца 1960-х в сравнении с предыдущим поколением не поддается объективной оценке. Шейла Роуботам, участница женского освободительного движения в Великобритании, вспоминала, что во время образовательных бесед, которые она вела с девушками из рабочего класса, тем не нравилось говорить о сексе, поскольку, как они говорили, «есть те, кто занимается этим, а есть те, кто об этом только говорит»27.

Концепция «сексуальной свободы» требовала прояснения, кого и от чего освобождают. Тут уместно вспомнить, например, певицу Франс Галль, родившуюся в 1947 году. Она была воодушевленной патриоткой и в 1966 году призывала сверстников помочь в сборе информации для тематического доклада, который составлялся под началом голлистского министра по делам молодежи Франсуа Миссоффа. Именно этот доклад позже высмеивал Даниэль Кон-Бендит, утверждая, что в нем проигнорированы «сексуальные проблемы» молодых (см. главу 5)28. Несколько месяцев спустя Галль записала песню «Les Sucettes» («Леденцы»), написанную Сержем Генсбуром. Для большинства слушателей двусмысленность песни была очевидна даже до того, как они увидели клип, в котором Галль сосала неправдоподобно большой леденец. Видимо, сама Галль в тот момент не понимала подтекста песни; позже она так и не простила Генсбура за то, что он использовал ее.

Некоторые политические группировки целенаправленно культивировали промискуитет, желая сломать личные привязанности, которые могли бы вступить в противоречие с политической ангажированностью. Марк Радд утверждал, что однажды он и четырнадцать его соратников по группировке «Синоптики» занимались беспорядочным сексом на полу фургона, который вез их из Детройта в Чикаго^29. На более заземленном уровне заметное внимание привлек вопрос о том, могут ли мужчины и женщины вместе проживать в университетских общежитиях, причем дополнительную остроту дискуссии придавало превращение кампусов в очаги политического радикализма. Символично, что вопрос о совместном проживании вызывал больше споров в Эссекском университете, известном радикальными настроениями, чем в Эдинбургском университете, где политическое возбуждение студентов было менее выраженным^30.

Вне зависимости от того, принес ли 68-й реальные перемены в сексуальном поведении, он определенно придавал этой стороне человеческой жизни особую значимость. В данном отношении показателен пример Габриэль Руссье из Марселя, родившейся в 1937 году. Девушка преподавала литературу в лицее, но в 1967-м, пройдя невероятно сложный агрегационный экзамен, она собиралась перейти на работу в университет. Наполовину американка, худая и стриженная, она напоминала актрису Джин Сиберг, чья судьба оказалась столь же печальной. Большую часть своей жизни она не придерживалась каких-то определенных политических взглядов, однако понимала, что не слишком вписывается в традиционное общество. В письме бывшему мужу она называла себя «хиппи-андрогином». У нее сложились хорошие отношения с учениками школы совместного обучения, где она преподавала. Одним из них был Кристиан Росси, чья борода и самоуверенность позволяли ему выглядеть старше своих шестнадцати лет. У Руссье и Росси завязался роман, узнав о котором, родители мальчика подали жалобу на педагога. Руссье была привлечена к суду за «растление малолетних»; летом 1969 года она покончила с собой.

Этот роман не был результатом политических волнений 1968 года, но, как заявил позднее один из друзей Руссье, тогдашние события стали «катализатором», побудившим любовников более открыто выражать свои чувства. Не исключено, что сам Росси, член троцкистской организации «Революционная коммунистическая молодежь», или даже его родители, члены ортодоксальной коммунистической партии, сочувствовавшие ее либеральному крылу, приписывали этой истории куда большее политическое значение, чем сама девушка. Посмертно Руссье посвящали фильмы и песни, а для маоистов из «Пролетарской левой» она стала настоящей политической героиней. Один из их плакатов гласил:

«Начиная с мая [1968 года], власть буржуазии в школах, реализуемая через авторитет учителей, шатается все больше. В таких условиях буржуазия не может позволить педагогам, своим агентам, переходить в стан врага — к бунтующим учащимся… Будьте готовы следовать ее примеру и бросить вызов декадентским и авторитарным отношениям между учениками и учителями»31.

По мнению друзей Руссье, возбуждение, вызванное ее смертью, осталось бы для нее столь же непонятным, как и злобные нападки, ей предшествовавшие. По-видимому, единственным политиком, обеспокоенным личной трагедией Руссье, стал Жорж Помпиду.

Трудящиеся женщины

Когда пишут о женщинах в контексте 1968 года, обычно акцентируют внимание на довольно небольшой группе, представлявшей образованных дам из среднего класса. На первой конференции по «освобождению женщин» в оксфордском Колледже Раскин присутствовали 500 человек. В 1970 году французские феминистки возложили к Могиле Неизвестного Солдата у Триумфальной арки венок с посвящением «неизвестной женщине». Одну из участниц акции впоследствии позабавил рассказ о том, что в мероприятии якобы участвовала чуть ли не тысяча человек: по ее воспоминаниям, она была одной из лишь девяти участниц^32.

Но наряду с этими не раз описанными прямыми актами борьбы за освобождение происходила и более массовая мобилизация женщин, принадлежавших к непривилегированным слоям населения. Из всех британских забастовок 1968 года в ретроспективе больше всего внимания привлекает стачка женщин-станочниц на заводе Ford в Дагенхэме, требовавших равной оплаты труда. (Правда, в свое время эта акция не вызвала особого интереса.) Во Франции годы, предшествующие 68-му, тоже были отмечены нарастающими волнениями женщин-работниц, не отличающимися хорошей организацией. В ходе всеобщей забастовки мая и июня 1968 года на первый план снова вышли рабочие-мужчины с крупных предприятий, однако затем, в 1970-е, женщины начали играть более заметную роль в рабочем протесте. Подтверждением стала самая известная французская забастовка того десятилетия, которая прошла на часовом заводе фирмы Lip в Безансоне, где персонал в основном состоял из женщин, хотя возглавил стачку мужчина, Шарль Пиаже, жену которого очень раздражало то, что из-за отсутствия мужа она вынуждена одна заботиться о детях.

Профсоюзами в то время основном руководили мужчины среднего возраста. Британским активисткам было очень сложно вовлечь Профсоюз транспортных и неквалифицированных рабочих (Transport and General Workers' Union) в борьбу ночных уборщиц — в основном женщин из бывших колоний — за повышение заработной платы и улучшение условий труда. Профсоюзные боссы зачастую отзывались о женщинах с нарочитой снисходительностью — так, лидеры забастовки 1968 года в Лилле объявили о том, что «стачечный комитет берет молодых девушек под свою опеку»33. Но сами профсоюзные организации, однако, не были столь гомогенными и статичными, как иногда кажется. До 1960-х годов феминистки и рабочее движение работали сообща. Бетти Фридан, которая в 1960-е стала виднейшей представительницей американских феминисток из среднего класса, начинала со статей для профсоюзной газеты^34.

Порой складывалось впечатление, что американские профсоюзы не одобряют феминизм. Тому были свои объяснения: с одной стороны, в условиях «холодной войны» они с недоверием относились к тем аспектам собственных традиций, которые казались родственными коммунизму, а с другой стороны, профсоюзное начальство смущали вызывающие формы радикализма конца 1960-х. К тому времени почти все женщины, состоявшие в Объединенном профсоюзе работников автомобильной промышленности (United Automobile Workers Union), вышли из Национальной организации женщин. Однако в 1970-е профсоюзные объединения изменили свою позицию: теперь уже сам профсоюз автомобилистов поддерживал движение за равные права, а его участницы вновь активно работали в Национальной организации женщин. Более молодые профсоюзные лидеры порой считали, что, выражая свою поддержку феминизму, они дистанцируются от старших коллег. Артур Скаргилл, впоследствии возглавивший британский профсоюз шахтеров, близко общался с феминисткой-исследовательницей Пегги Кан. В любом случае, состав профсоюзов к началу 1970-х сильно изменился, поскольку к ним присоединялось все больше «белых воротничков», значительную часть которых составляли женщины.

Мужчины и сексуальная идентичность

Если 68-й позволил некоторым женщинам по-новому взглянуть на свою сексуальную идентичность, то что происходило с мужчинами? Некоторые из них отделяли личное от политического. Мужские мемуары, касающиеся этого периода, редко имеют исповедальный тон, присущий многим женским воспоминаниям. Мишель Рокар, генеральный секретарь Объединенной социалистической партии, 15 мая 1968 года ушел от жены к социологу Мишель Лежандр. Это произошло в разгар студенческих протестов, однако Рокар в своих воспоминаниях упоминает об указанном факте с единственной целью: чтобы обратить внимание на то, что его партия, — ранее приравнявшая его зарплату к среднему заработку рабочего с завода Renault, — согласилась взять на себя расходы по выплате им алиментов^35.

Левые политические взгляды вполне могли уживаться с повседневной и агрессивной мизогинией. В 1968 году граффити призывали парижских студентов «трахнуть свою альма-матер» или называли университет «старой шлюхой». Когда Маргарет Тэтчер в 1971 году в качестве министра просвещения и науки посещала Политехнический институт Ланчестера, студенты кричали: «Фашистская свинья, спустить с нее трусики!»36. Определенные группировки, входившие в движение «Власть черным», тоже относились к феминизму враждебно. Некоторые их члены, в том числе и женщины, без обиняков заявляли о том, что «расистские убийства чернокожих граждан полицейскими» являются более серьезной проблемой, чем «сексистские словесные оскорбления белых женщин их мужьями»37. Кто-то шел еще дальше, говоря о том, что расизм «кастрировал» черных мужчин и что для восстановления достоинства им необходимо вернуть мужские роли. Элдридж Кливер, ставший «министром информации» партии «Черная пантера», был ярчайшим выразителем подобного подхода. В книге воспоминаний «Душа на льду» (Soul on Ice, 1968), написанной в тюрьме и принесшей ему сомнительную славу, этот бывший сутенер утверждал, что считает изнасилование «актом восстания»38. Находясь за решеткой, Кливер раскаялся, но даже после обращения к революционной политике он часто проявлял крайнюю враждебность к феминисткам и гомосексуалам. По этой причине Кливер был не в ладах со своим бывшим товарищем Хьюи Ньютоном.

Впрочем, иногда взаимоотношения между мужской политикой левого толка и феминизмом были сложнее, чем казалось на первый взгляд. Чарльз Райт Миллс, социолог, столь восхищавший основателей организации «Студенты за демократическое общество», был едва ли не пародией на американскую маскулинность. Он очень гордился своими мотоциклами и тем, что построил дом собственными руками. Его политический язык иногда был по-мужски агрессивным: «Пусть старухи сокрушаются о конце идеологии. Мы, между тем, снова на ходу»39. В серии автобиографических эссе, которые, якобы, представляли собой фрагменты переписки с советским другом, Миллс проводил различие между «публичными письмами» и «частными посланиями», касающимися «моих женщин и тому подобного»40. Но в рассуждениях Миллса таился парадокс. Само отрицание того, что отношениям с женщиной может быть присуща «публичность», уже становилось публичным заявлением, а за маскулинной развязностью Миллса просматривалась озабоченность собственной сексуальной идентичностью. На деле он стал одним из первых американцев, кто откликнулся на книгу де Бовуар «Второй пол». Миллс признавал, что эта работа может иметь серьезные последствия не только для женщин, но и для мужчин. «Возможно, разделив страсть мадемуазель де Бовуар к свободе, мы сумеем ради ее достижения преодолеть рамки маскулинности и фемининности», — писал он^41.

Были также и более молодые мужчины, чей очевидный мачизм уживался с готовностью критиковать свое поведение по отношению к женщинам. Приступая к написанию своих мемуаров о событиях конца 1960-х, и Том Хайден, и Даниэль Кон-Бендит, взяли интервью у бывших любовниц — женщин, которые стали активными феминистками. Некоторые мужчины воспринимали феминистский «сепаратизм» 1970-х так же болезненно, как участники движения за гражданские права восприняли «сепаратизм» чернокожих в 1960-е. Джефф Шеро Найтбирд из Техаса вспоминал, что нападки со стороны женщин, которых он считал своими соратницами, едва не довели его до нервного срыва, а некоторые из его друзей из-за этого даже пытались покончить с собой^42. Многих женщин раздражало то, как с ними обращались соратники по радикальным группировкам 68-го: одна из них называла мужскую культуру активистов из итальянского студенческого движения разновидностью «терроризма»43. Впрочем, по воспоминаниям других, отношения между полами среди революционеров были более сложными. Парижская soixante-huitard отмечала, что поведение ее знакомых мужчин после 1968 года заметно изменилось. Отчасти перемены были обусловлены конкретными кампаниями, например по продвижению детских садов, но в то же время это был и вопрос стиля. Она рассказывает, что в то время многие вдруг выяснили, что быть мужчиной вовсе не то же самое, что быть «мужиком» (фр. сленг — mec), и это не всегда подразумевает нарочитую маскулинность того типа, которая ассоциировалась с консерватором Жаком Шираком^44. Более того, один из бывших товарищей этой дамы переосмыслил свою половую идентичность самым радикальным образом, в 1980-е решив стать женщиной.

В 1970-е иногда создавалось впечатление, что левые группировки вообще больше обеспокоены сексизмом собственного языка, чем применением насилия. Американская группа «Синоптики», например, озаботилась сменой своего названия, убрав из него маскулинитив и превратившись из Weathermen в Weather Underground. А в Италии наиболее громкий конфликт между левыми активистами-мужчинами и феминистками произошел в 1975 году. Тогда несколько мужчин из организации «Борьба продолжается», явившись без приглашения на митинг в поддержку права на аборт — чтобы, якобы, обеспечить там «безопасность», — напали на активисток. Впрочем, руководство этого объединения не пожелало потворствовать действиям своих членов: эпизод способствовал роспуску группировки.

Вьетнам

Противодействие вьетнамской войне накладывалось на размышления о сексуальной идентичности. Некоторые американки, выступавшие против войны, всемерно подчеркивали свой материнский статус. В 1967 году была создана организация «Еще одна мать за мир» (Another Mother for Peace), которая напечатала тысячу открыток ко Дню матери, чтобы разослать их членам Конгресса. Не всем феминисткам это нравилось. «Я не считаю, что моя антивоенная позиция обусловлена тем, что когда-то молоко текло из моей груди», — высказалась по этому поводу Бетти Фридан. Более того, группа феминисток, выступающих против войны, провела на Арлингтонском национальном кладбище церемонию похорон «традиционного материнства»45.

Борьба против призыва иногда заставляла мужчин задумываться о собственной маскулинности, поскольку войну часто представляли сугубо мужским занятием. Многие мужчины, однако, отвергая призыв, не позволяли тем не менее ставить под вопрос свою традиционную сексуальную идентичность. Активисты антипризывной кампании крепили на бамперы наклейки, гласившие: «Девочки, скажите "да" парням, которые говорят "нет"». Этот слоган, к неудовольствию некоторых феминисток, фолк-исполнительница Джоан Баэз использовала в своем творчестве. А в 1966 году выходящая в Теннесси студенческая газета выступила с предложением о том, чтобы девушки-студентки перестали слишком усердно бороться за успеваемость, оставляя более высокие оценки для парней-студентов — и тем самым повышая их шансы на получение академической отсрочки^46.

Нью-йоркские строители, поддерживавшие войну, выходили на улицы с плакатами, на которых было написано: «Не переживайте — педиков в армию не призывают» («Don't worry — they don't draft faggots»). Гомосексуалов действительно не призывали; последним вопросом анкеты, которую заполняли потенциальные призывники, был следующий: «Являетесь ли вы или были ли вы прежде гомосексуалом?» Эта формулировка имела неожиданные последствия для сексуальной политики в Америке. Перед мужчинами — вероятно, впервые в жизни, — ставился вопрос об их сексуальной ориентации. Отвечая «да», они могли потерять право занимать некоторые гражданские должности, но одновременно такой ответ позволял избежать военной службы. Некоторые гетеросексуальные мужчины, не желая попасть под призыв, вели себя как гомосексуалы. Подготовленное в Беркли пособие для уклонистов предлагало мужчинам, стремящимся освоить типичный для гомосексуалов стиль поведения, понаблюдать за тусовкой в районе Норт-Бич в Сан-Франциско. Кроме того, им предлагалось проконсультироваться со своими девушками по поводу того, «как телочки двигают телом»47. В 1966 году некоторые организации гомосексуалов, желая подчеркнуть социальную респектабельность своих членов, развернули кампанию с требованием разрешить приверженцам нетрадиционных ориентаций служить в армии. Однако уже через несколько лет объединения гомосексуалов стали более радикальными, решительно связывая протесты против войны во Вьетнаме с наступлением на традиционную сексуальную мораль. Кит Сен-Клер из радикального «Авангардного движения» (Vanguard Movement) в Сан-Франциско заявлял, что люди должны активнее «трахаться за мир» («fuck for Peace»).

Освободительное движение геев

В 1968 году гомосексуалы обсуждали свою половую идентичность чаще, чем другие мужчины. Карнавальная атмосфера протестов расширяла возможности для сексуальных приключений. Один из туринских студентов вспоминал, что свой первый гомосексуальный опыт он приобрел во время захвата университета в 1968 году — хотя определять себя как гомосексуала начал только десять лет спустя^48. Иногда гомосексуальность принимала выраженный политический характер. Вплоть до конца 1960-х это движение обычно представляли осторожные и сдержанные группы мужчин из среднего класса, неизменно подчеркивавшие респектабельность своих членов^49. В 1940 году в США было создано «Общество Маттачине» (Mattachine Society), название которого отсылало к французскому фестивалю-маскараду эпохи Возрождения. В самой Франции в 1954 году была создана организация «Аркадия» (Arcadie), заимствовавшая название из греческой литературы^50. Эти движения определяли себя как «гомофильные», а не «гомосексуальные». Такое разграничение напоминает о замечании Жана Мориака, говорившего, что его отец Франсуа, французский писатель, был «Homo, certainement, sexuel j'en doute is» («определенно гомо-, но не уверен, что — сексуальным»). Рассказывают, что одна калифорнийская группа потеряла половину членов после того, как в ее названии появилось слово «гомосексуальный»51.

Связь между борьбой за права гомосексуалов и левыми движениями была весьма непростой. До 1968 года самым известным гомосексуалом во Франции был, вероятно, Роже Пейрефит, нераскаявшийся сторонник Петена. Именно он предложил название «Аркадия» для упомянутой выше организации. Его романы об «особых дружеских отношениях» (amitiés particulières) вызвали такой скандал, что его тезка, молодой и амбициозный чиновник, вынужден был сменить имя во избежание путаницы. (Ален Пейрефит — именно так его теперь звали — в 1968-м был голлистским министром.) Коммунистические лидеры осуждали открытые проявления того, что они считали «буржуазным пороком», хотя рядовые партийцы зачастую относились к морализму вождей с некоторой неприязнью.

Сразу после 1968 года движения за права гомосексуалов стали более воинственными. Мужчины-гомосексуалы, как и феминистки, быстро переняли язык «освобождения». В 1970 году был создан британский Фронт освобождения геев (Gay Liberation Front). Между новыми движениями существовали важные различия, обусловленные тем, заключалась ли их цель в предоставлении сексуальной свободы и подразумевала ли их трактовка гомосексуальности радикальную критику сексуальной конформности. Во Франции весной 1968 года Ги Шевалье основал Комитет действия революционеров-педерастов (Comité d'Action Pédérastique Révolutionnaire), однако эта группа просуществовала недолго. Влияние Ги Хокенгхейма, который рассказывал, что свой первый булыжник швырнул на улице Гей-Люссака, оказалось более продолжительным. Четыре года спустя в возрасте двадцати пяти лет он написал знаменитое открытое письмо, в котором выступал от имени «трех миллионов извращенцев».

Не все разделяли убеждение Хокенгхейма о связях между гомосексуальностью и политикой. Некоторые видели в гей-сообществах 1970-х пристанища, где можно было укрыться от политической жизни — или, по крайней мере, от тех ее конкретных форм, которые зародились в конце 1960-х. Звучали призывы к тому, чтобы «сбросить все политические одеяния, которые носят на себе люди, и войти в контакт с теми сторонами сексуальности, которые, как правило, отрицаются политикой»52. Бегство от политической жизни было особенно заметным в США, где послевоенный период сопровождался бóльшими репрессиями, чем в Западной Европе. Целые поколения американских геев и лесбиянок искали убежища в Париже или Лондоне. Но, возможно, именно из-за того, что переходный период оказался таким быстрым, США — или по крайней мере, Нью-Йорк и Сан-Франциско — быстро превратились в центр новой гомосексуальной субкультуры, которая иногда казалась всепоглощающей. Том Хайден вспоминал, как Карл Уитмен, бывший до этого членом «Студентов за демократическое общество», переродился в борца за права геев в Сан-Франциско, а после умер от СПИДа^53.

Отношение «людей 68-го» к эпидемии СПИДа, которая разразилась в 1980-е годы, во Франции и Америке было различным. Американцы часто рассматривали смерть от СПИДа как завершение одной из версий 68-го, в рамках которой протест воспринимался как в основном личное путешествие. Французские же авторы по-прежнему акцентировали внимание на общественно-политическом значении 68-го, которое они частично отделяли от своей личной жизни. Двое из них, Ги Хокенгхейм и Даниэль Бенсаид, писали свои политические автобиографии, не упоминая напрямую о том, что умирают от СПИДа^54.

Семьи

Консерваторы часто говорили о 68-м как о бунте детей против родителей, однако многие «люди 68-го» сами становились родителями, причем иногда на пике своей политической активности. Когда Виржини Линар начала писать о французских маоистах, принадлежавших к поколению ее родителей, она выяснила, что в 1966 году у ее матери роды начались прямо во время политического собрания. Сью Легран рожала, используя «метод Ламаза», в то время как она и отец ребенка, Марк Радд, состоявшие в подпольной группировке «Синоптики», жили под вымышленными именами. Иногда 68-й приветствовали именно из-за того, что он, как представлялось, освобождал женщин от клаустрофобии, от которой они страдали, занимаясь только детьми. Но некоторые, напротив, с сожалением оглядывались на предшествующий период, особенно если политический активизм или тюремное заключение на время разлучали их с детьми. Ульрика Майнхоф стала особенно ярким примером того, насколько болезненной могла оказаться попытка совместить политическую деятельность и материнство. Она ушла от отца своих детей, чтобы посвятить себя политике, и одно время всерьез собиралась отправить девочек в палестинский приют. Незадолго до самоубийства в тюрьме Майнхоф перестала отвечать на письма дочерей.

Некоторые люди в то время говорили об «освобождении» детей. За подобными рассуждениями могли стоять как попытки политической обработки школьников, так и их сексуальное перевоспитание. Ги Хокенгхейм вспоминал, как его в возрасте пятнадцати лет соблазнил Рене Шерер, преподаватель философии в лицее «Лаканаль». В дальнейшем мужчины остались друзьями; судя по всему, связь оставила у них добрые воспоминания. Но другие взаимоотношения такого типа — наиболее известным примером стала упомянутая выше Габриэль Руссье — привлекли внимание закона. Иногда предметом обсуждения становилась сексуальность совсем маленьких детей. Даниэль Кон-Бендит описывал — в выражениях, о которых потом ему пришлось сожалеть, — сексуальные эксперименты своих подопечных во время его работы в детском саду во Франкфурте в 1970 году. В том же году британский журнал Oz был привлечен к ответственности за публикацию «школьного выпуска», в котором, помимо прочего, было помещено изображение медвежонка Руперта, испытывавшего эрекцию.

Многие родители стремились воспитывать детей так, чтобы подорвать или обойти существующие институты, первейшим из которых была школа. Гарнет Бреннан была уволена с должности школьного директора после того, как призналась, что на протяжении восемнадцати лет курила марихуану. После этого она руководила «Не Школой» (Not School) в калифорнийской коммуне хиппи, основанной Доном Маккоем, эксцентричным и богатым девелопером^55. Английский педагог Александр Сазерленд Нилл в 1962 году выпустил книгу «Саммерхилл: радикальный подход к обучению детей» (Summerhill: A Radical Approach to Education), в которой отстаивал идею школы, избавленной от традиционной дисциплины. После 1968 года книга приобрела широкую международную известность: в США было продано 2 миллиона, а во Франции (перевод появился в 1970 году) — полмиллиона экземпляров. Французские дебаты об образовании проходили особенно горячо, поскольку здешние традиционные школы считались слишком авторитарными. Некоторые soixante-huitards стремились полностью оградить своих детей от школьного образования, обучая их самостоятельно; другие же, зачастую выпускники взыскательных grandes écoles, по-прежнему высоко ценили академическую строгость, даже восставая против остальных особенностей буржуазного общества.

Другим институтом, оказавшимся под вопросом, стала семья. «Люди 68-го» экспериментировали с жизнью в коммунах. Некоторые коммуны рассматривались главным образом как инструмент политической деятельности: так было, например, в случае с «Коммуной номер 1» в Западном Берлине. Другие, наоборот, предлагали способы вообще уйти от радикальной политики или найти ей какую-то альтернативу: в подобных коммунах многие «люди 68-го», особенно в Америке, переключались с коллективного действия на решение более личных проблем. Коммуна «Вилла Роуд» (The Villa Road Commune) в Брикстоне, как рассказывали, была поделена между «политиканами» (politicos) и «первобытными крикунами» (primal screamers)56.

После 1968 года коммуны быстро расширялись. В Дании к концу 1960-х они охватывали 100 тысяч человек при общей численности населения в 5 миллионов^57. В США, где уже существовала традиция религиозно оформляемой коммунальной жизни, в начале 1970-х в коммунах проживали 2 миллиона человек. В основном подобные институции располагались в сельской местности. Их деятельность воплощала сдвиг, который уводил людей от радикальной политики 1960-х, сосредоточенной в основном в городах. Коммуны часто занимались сельским хозяйством или кустарным производством — делами, отнимавшими много времени, а также заставлявшими погружаться в вопросы торговли и собственности.

Коммуны вовсе не обязательно были местами, где люди «освобождались». Их обитатели занимались тяжелым трудом и тратили долгие часы на изматывающие коллективные обсуждения, где, как правило, доминировали напористые мужчины. Сьюзен Штерн впервые прочла «Мистику женственности» Бетти Фридан в 1968 году, сразу же узнав описанный автором мир — несмотря на то что в книге рассказывалось о подавлении женщин из среднего класса в благополучных пригородах, а Штерн жила в коммуне хиппи^58. Коммуны увлекались смачными дискуссиями о сексе, но при этом нет никаких оснований утверждать, что сексуальные эксперименты их жителей были смелее и авантюрнее, чем у пар из пригородов 1960-х годов, жизнь которых описывалась в романах Джона Апдайка. В любом случае, жизнь в коммуне больше привлекала мужчин, чем женщин, что делало условия сексуального обмена неравными. Так, в одной из коммун в Вирджинии «Билл собирался наладить систему группового брака, где можно было бы регулярно меняться партнерами, но Кэтлин, которая на тот момент была единственной женщиной в коммуне и, следовательно, решающим фактором во всем этом предприятии, не хотела спать ни с кем, кроме Джорджа»59.

Жизнь общины «Виколо Кассини» (Vicolo Cassini) в Мачерате в центральной Италии вращалась вокруг художественной студии, арендованной одним из ее членов, и испытывала на себе воздействие консервативной католической морали этого небольшого городка. Мужчин в группе было больше, чем женщин; опрашиваемые через несколько десятилетий, мужчины вспоминали дорожные приключения и поездки в другие города, а женщины предпочитали рассказывать о внутренней жизни студии. Большинство членов общины, в особенности женщины, не жили в ней постоянно, оставаясь в семьях и проводя в студии лишь по несколько часов в день. Проводившему интервью историку так и не удалось выяснить, в какой мере в общине практиковалась «свободная любовь»: возможно, каким бы ни было «освобождение», обретенное ими в те далекие годы, бывшие члены общины просто не желали обсуждать подобные материи с кем-то, кто годился им в дети^60.

Некоторые коммуны не поощряли деторождение, поскольку оно, как считалось, отвлекает от политической деятельности^61, однако большая их часть рассматривалась и в качестве мест для воспитания детей. Родители всячески экспериментировали, стремясь воспитывать детей коллективно, а не единолично. В коммуне Кана (Kana) недалеко от Копенгагена кто-то из взрослых назначался «домашней феей», призванной присматривать за всеми здешними детьми. Впрочем, это назначение стало выглядеть более прозаично, когда члены коммуны, вернувшись к университетской учебе, постановили, что детьми на постоянной основе должен заниматься один человек, труд которого будет оплачиваться датской системой социального обеспечения^62. Некоторые рассматривали совместное проживание в качестве способа «ликвидировать семью» и это вызывало определенный ажиотаж, однако в основном сами семьи подрывали коммуны, а не наоборот. Например, измученные экспериментами ветераны сельской коммуны в Мичигане пришли к выводу, что их сообщество продолжило бы существовать, если бы отдельным семьям разрешили жить в отдельных хижинах^63.

Одно из самых драматичных восстаний 68-го — по крайней мере, с точки зрения людей, лично в нем участвовавших, — было отмечено не бунтом против «традиционной» семьи, а возвращением к ней. Часть католического сообщества ожидала, что сразу после Второго Ватиканского собора священникам будет разрешено жениться. Когда этого не произошло, некоторые взяли дело в свои руки и начали вступать в брак сами. Группа французов, получивших духовный сан после 1968 года, спустя восемь лет заявляла о том, что она открыта для всех священнослужителей, «независимо от их положения». На деле это означало, что в их ассоциацию входили и женатые священники, то есть она объединяла тех, кто по-прежнему оставался служителем церкви в традиционном смысле, с теми, кто в глазах церковного руководства был нарушителем священного обета^64. Дебаты по поводу целибата в церкви можно считать своеобразной «перевернутой» версией 68-го. Здесь наиболее ярыми бунтовщиками оказывались не сексуально привлекательные и опытные молодые люди, а бывшие священники в средних летах, которые выглядели равным образом нескладно как в своей мирской одежде, так и в своем стремлении приобщиться к семейной жизни. Наконец, некоторые сообщества пережили своего рода контрреволюцию: их члены со временем приходили к убеждению в том, что от сексуальных отношений нужно вовсе отказываться, поскольку они мешают общественной жизни. Так, к 1965 году в Пьемонте была создана «община Бозе» (Bose), в которую входили мужчины и женщины, католики и протестанты. Через какое-то время, однако, члены общины отказались от своей обычной одежды и перешли на одеяния, похожие на рясы бенедиктинцев. На Пасху 1973 года все члены общины приняли обет безбрачия^65.

Дети революции

Какая память обо всех этих событиях осталась у детей, рожденных «людьми 68-го»? Некоторые вспоминают, что родители уделяли им относительно мало внимания, так как были увлечены политической деятельностью. Дети хиппи, решивших заняться земледелием, подвергались насмешкам в деревенских школах, поскольку от них пахло козами. Учитывая то значение, которое «люди 68-го» придавали спонтанности и аутентичности, любопытно отметить, что их дети иногда упоминали о некоторой отвлеченности, присущей повседневным семейным практикам родителей. Например, ученица одной французской альтернативной школы, основанной «людьми 68-го», должна была обращаться к своей матери не как к «маме», а сугубо по имени; по ее воспоминаниям, она ощущала себя ребенком «лишь в теории»66.

Некоторые дети «людей 68-го» ожесточились, но большая часть из них отличалась терпимостью — действительно они более толерантны к родителям, чем те были к своим. Иногда в этом наблюдается интересная цикличность. Родители «людей 68-го» зачастую были относительно умеренными левыми, терпимо относившимися к революционным авантюрам своих детей, а их собственные дети нередко возвращались назад, к демократическому социализму. Например, Жан-Луи Пенину из заводского активиста 1960-х в следующее десятилетие превратился в редактора газеты Libération. Его сын, который родился в марте 1968 года, стал муниципальным политиком и членом Объединенной социалистической партии — и его ничуть не смущал тот факт, что родители назвали его Мао. Экономист Тома Пикетти был зачат в 1968 году, когда его очень молодые родители почти все время проводили на баррикадах. Мальчик воспитывался на ферме на юге Франции, хотя его состоятельный дедушка следил за тем, чтобы традиционные аспекты воспитания внука не оставались в пренебрежении. Став взрослым, Пикетти прославился работой по экономике, в которой несвойственная для soixante-huitard озабоченность статистикой смешивалась с призывом к реформам, которые можно осуществить в рамках капиталистической системы.

Том Хайден рассказывает трогательную историю о жизни в коммуне «Ред Фэмили» (Red Family), которую он помогал основать в Беркли в конце 1960-х. Он жил там вместе с Анной Вайлз Шир и сблизился с ее сыном, Кристофером. Хайден устроил ребенка в нетрадиционный детский сад «Блю Фэйрилэнд» (Blue Fairyland), где мужчин призывали «реализовать материнскую часть собственной натуры». Однажды, вернувшись после политического выступления на Восточном побережье, он обнаружил, что возлюбленная и ее товарищи ополчились против него. Попав под влияние смеси радикального феминизма и левой политики — Хайден утверждает, что они тогда восхищались северокорейским лидером Ким Ир Сеном, — они решили исключить его из коммуны за то, что он «деспотичный мужской шовинист». Хайдену долгие годы не разрешали видеться с Кристофером, и он тяжело переносил эту разлуку. Но в 1984 году какой-то молодой человек вдруг легонько похлопал Хайдена по плечу — и это был Кристофер. Он вырос и поступил в Калифорнийский университет, а на каникулах устроился охранником на Национальный съезд Демократической партии. Хайдену, который пытался организовать беспорядки на съезде той же партии шестнадцать лет назад, последняя деталь показалась особенно примечательной^67.

Глава 9

Рабочие

Конфликт в своем нынешнем виде стал возможным только благодаря маю 1968 года.

Шарль Пиаже, лидер рабочих, захвативших предприятие Lip в Безансоне, 1973 год1

Рабочие завода Alfa Romeo в 1972 году

В 68-м студенты и рабочие иногда становились союзниками. Студенчество часто поддерживало забастовки на предприятиях, а рабочие, по крайней мере во Франции и Италии, участвовали в студенческих демонстрациях. Кроме того, те и другие использовали одинаковые методы борьбы, включая прямое действие и захваты зданий, восставали против левых партий и профсоюзов, претендующих на представительство их интересов, сражались с работодателями и правыми силами. «Долгий 68-й», однако, не привел к полному единению рабочих и студентов. Зачастую наиболее выдающиеся забастовки проходили в тех странах, где студенческие беспорядки были незначительными или где ключевые сегменты рабочего класса относились к студенческому радикализму с откровенной враждебностью.

«Рабочий 68-й» отличался от «студенческого 68-го» тем, что многие рабочие состояли в профсоюзах. В краткосрочной перспективе казалось, что возбуждение конца 1960-х вообще оставит профессиональные объединения в стороне: рабочие самоорганизуются за рамками существующих структур, неохваченные профсоюзным членством женщины, иммигранты и приезжие из деревень займут в протестном движении видное место, забастовщики больше не согласятся довольствоваться только повышением заработной платы, к которому традиционно стремились профсоюзы. Профсоюзные лидеры, однако, успешно справлялись с роптанием в собственных рядах. 68-й изменил профсоюзы, но их сила, пожалуй, только увеличилась, причем они часто обращались к ней, чтобы удовлетворять конкретные и заземленные требования, которые в радикальных протестах 68-го зачастую вовсе не затрагивались. Любой, оглядывающийся на эти события из конца 1970-х годов, скорее всего, согласился бы с тем, что рабочие выиграли от 68-го больше всех — по крайней мере, с материальной точки зрения.

Национальные различия

Всеобщая забастовка 68 года во Франции привлекла внимание левых во всем демократическом мире. Том Фотроп, член британской организации «Международные социалисты» (International Socialists), так вспоминал о ее воздействии:

«Во Франции… имеется та великолепная солидарность, которая преодолевает все классовые границы. Это важно в том смысле, что большинство студентов — выходцы из среднего класса… Во многих странах… и в Великобритании, в частности, идея какого-либо единства между рабочими и студентами остается в основном иллюзией. Для троцкизма это что-то вроде Святого Грааля»2.

Фотроп не понаслышке знал о пределах единения между британскими рабочими и левыми из среднего класса: некоторые его бывшие сокурсники по Халлскому университету — бывшие рабочие, чье обучение оплачивалось профсоюзами, — весьма прохладно отнеслись к захвату университетских зданий, которым в 1968 году руководил именно Фотроп^3.

Рабочее движение более ощутимо ограничивалось национальными границами, чем движение студенческое. Лишь немногие рабочие могли, как Фотроп, отправиться в мае 1968 года в Париж. Профсоюзные лидеры поддерживали формальные связи с организациями в других странах, но эти связи, особенно если речь шла о взаимоотношениях коммунистических профсоюзов с объединениями «восточного блока», вовсе не обязательно располагали их к радикализму во время «долгого 68-го». Интернационализация экономики, прежде всего связанная с развитием Европейского экономического сообщества (ЕЭС), была важной особенностью конца 1960-х и 1970-х. На фоне драматичных событий 1968-го порой оставалось без внимания одно из самых значительных долгосрочных изменений того года, а именно отмена в ЕЭС многих внутренних тарифов. В последующие годы профсоюзы бунтовали против ЕЭС под националистическими лозунгами. Французская Всеобщая конфедерация труда, в частности, обвиняла Германию в упадке металлургической промышленности в Лотарингии^4.

В культурном плане национальные границы также были важны для рабочего класса. В массовой культуре доминировали телевизионные станции, которые нередко занимались укреплением чувства национальной идентичности. Даже поп-музыка для народа была местного производства: студентка-маоистка, отправившаяся работать на завод, обнаружила, что ее коллеги предпочитают Мирей Матьё «английскому року» (rock anglais)5. Во многих промышленно развитых странах в то время проживали значительные группы иммигрантов, но обычно это были выходцы из отсталых стран со слабыми традициями рабочей солидарности, что, собственно, и привлекало к ним внимание работодателей. Исключением из правила были мигранты с итальянского Юга: они работали на западногерманских заводах, а в конце 1960-х иногда возвращались на предприятия итальянского Севера.

Источник: Annuaire Statistique de la France, 1975 и 1977. (Здесь отсутствуют цифры по 1968 году — хотя по всем месяцам этого года, за исключением мая и июня, данные можно найти в главе 5^6.)

Как показывает статистика, для самой Франции крупные забастовки 1968 года были исключительным событием. Во второй половине 1968-го и в последующие два года французские рабочие почти не бастовали. Даже когда в 1970-е начала подниматься новая забастовочная волна, она не приблизилась к уровню мая 1968-го. Невозможно точно сказать, сколько рабочих бастовало в этом месяце, поскольку государственные статистические службы тоже прекратили работу. Но даже если мы возьмем самые консервативные оценки и предположим, что, например, 27 мая бастовали 5 миллионов человек, то окажется, что число условных рабочих дней, потерянных за одни эти сутки, будет больше, чем аналогичное число в каждому году с 1964-го по 1974-й. Если же допустить, что в последнюю неделю мая в стачке участвовали 7 миллионов рабочих, то тогда потеря условных рабочих дней за единственную эту неделю превысит совокупное число аналогичных дней за все годы того же десятилетнего интервала.

Статистика также отражает национальную вариативность. В Западной Германии, Швеции и Швейцарии число рабочих, участвовавших в стачках 1968 года, было столь малым, что Международная организация труда даже не потрудилась подсчитать его. Показатели Германии, Скандинавии, Швейцарии и Нидерландов немного увеличились в 1970-е годы, но и тогда, по международным меркам, они оставались низкими^7. Некоторые охранители объясняли относительное спокойствие в этих странах наличием обратной зависимости между масштабами волнений и мощью профсоюзов. Так, сразу после майских событий во Франции Раймон Арон писал:

«В развитых индустриальных обществах фундаментальной консервативной силой остается профсоюзное движение… [Такова ситуация] в США, Скандинавии и Федеративной Республике Германия. Профсоюзы здесь выдвигают требования, но они не революционны… В отличии от "золотой молодежи" 16-го округа [Парижа], они выступают за общество потребления»8.

Секретарь голлистской партии после забастовок 1968 года отмечал: «Рабочие объединения во Франции не организованы должным образом… они не противостояли подрывным действиям… предпринимавшиеся ими шаги зачастую опережались требованиями активистов, которые пользовались слабостью профсоюзной среды»9. В 1970-е правительства европейских государств возлагали большие надежды на принцип «корпоративизма», согласно которому трудовых споров можно избежать, если создать структуры, связывающие профсоюзы и работодателей формальными соглашениями. До того момента, как тэтчеризм в 1980-е одержал победу над трудовым движением в Великобритании, образцом для них выступала Германия, где «согласованные действия» вовлекли профсоюзные объединения и организации работодателей в совместное экономическое планирование. Однако сами по себе сильные профсоюзы не всегда гарантировали спокойствие в промышленности. Например, британские профсоюзы были прочно укорененными и довольно сильными; уровень вовлеченности промышленных рабочих в профсоюзную деятельность в Великобритании был выше, чем в Западной Германии, а все главные профобъединения, в отличии от аналогичных организаций во Франции и Италии, были связаны с социалистической партией демократического толка, которая в контексте 68-го находилась в правой части политического спектра. Но, несмотря на все это, в Соединенном Королевстве число дней, потерянных в забастовках на тысячу рабочих, было выше, чем во Франции в каждый год между 1969-м и 1974-м и более чем в три раза выше за весь этот период в целом.

Формы протеста

В некоторых отношениях наиболее примечательной чертой периода, последовавшего за 1968 годом, был не столько масштаб забастовок, сколько сама их природа. Во Франции забастовки распространились на новые типы рабочих пространств: они затронули небольшие предприятия и районы, в которые индустриализация пришла сравнительно недавно. Рабочие все чаще совмещали забастовки с другими формами дискредитации власти работодателей. Во Франции и Италии офисы руководителей громили и разоряли, а самих менеджеров время от времени брали в заложники. В дни неофициальных забастовок итальянские рабочие проводили «внутренние парады» (cortei interni) — марши по предприятию. Они часто сопровождались шумом и насмешками над властями: бригадиров и прорабов, например, заставляли нести красные флаги^10. Захваты предприятий, даже если в них участвовало небольшое число рабочих, вызывали огромный интерес. Священник-радикал, проповедовавший в сочельник 1972 года на захваченном рабочими заводе Superbox в итальянской Бранции, заявил, что если бы Христос родился заново, то находился бы на оккупированном предприятии^11. Привлекая внимание к собственным проблемам, рабочие использовали новые методы — такие, например, как голодовки. В июле 1975 года один из профсоюзных лидеров подсчитал, что во Франции в то время бастовали 180 предприятий и что 42 из них были захвачены рабочими. В основном эти забастовки были частными событиями, затрагивавшими лишь одну фирму; они едва ли могли привести к свержению капитализма, но зато оказывали влияние на атмосферу в стране — так, группа активистов из алжирского Фронта национального освобождения (Front de Libération Nationale) вернулась домой с ложным впечатлением, что Франция находится на грани революции^12. Наряду с более или менее явными протестами практиковались и другие формы неподчинения. Рабочие оскорбляли бригадиров, отказывались выполнять их указания и просто оставляли рабочие места — тем более что получить новую работу было относительно легко.

Главной французской стачкой, о которой говорили по-настоящему много, стала забастовочная акция на часовом заводе Lip в Безансоне в 1973 году. Она была спровоцирована продажей традиционной семейной компании швейцарскому производителю и боязнью увольнений. В этой забастовке проявилось новое отношение к управлению производством. Захватив предприятие, рабочие принялись продавать акции и начали самостоятельно руководить заводом. Число забастовщиков, по меркам всеобщей стачки 1968 года, было мизерным, но событие привлекло широкое внимание. 29 сентября 1973 года 100 тысяч людей, поддерживая бастующих, прошли маршем по улицам Безансона, и какое-то время даже поговаривали о том, чтобы выдвинуть руководителя забастовки кандидатом от Объединенной социалистической партии на президентских выборах 1974 года. Забастовка подняла вопросы, не слишком удобные для левых, причем даже для левых soixante-huitards. Во-первых, событие разворачивалось на относительно небольшом предприятии в провинциальном городке — далеко от пролетарских бастионов, на которые возлагали надежды марксисты. Во-вторых, лидер стачки Шарль Пиаже был католиком, ориентированным на христианскую традицию профсоюзного движения. В-третьих, на предприятии появлялись активисты из среднего класса, но рабочие говорили им, что способны организоваться без помощи интеллектуалов. Большую часть из тех, кто ездил по заводам и фабрикам, составляли маоисты, подстрекавшие к революции прямо на рабочих местах. Среди прибывших на Lip оказался доминиканский священник и философ Доминик Бондю, который постоянно подчеркивал, что его цель — помочь рабочим стать интеллектуалами, а не превратить себя в рабочего. Кстати, некоторые рабочие действительно поступили в университет, открытый после 1968 года в Венсене^13. Еще один доминиканец, Жан Рагёне, который, напротив, пришел на Lip, чтобы сделаться рабочим, писал в то время: «Правила уже установлены и мечтать о других правилах не приходится»14. Сложно сказать, в какой мере его новые товарищи предавались мечтам об альтернативных правилах. По-видимому, для большинства основной стратегией оставалось собственное выживание, а не разработка новых проектов рабочего самоуправления^15. Если рассмотреть вопрос под этим углом зрения, то забастовку можно считать провалившейся, потому что предприятие вскоре закрылось.

Тем не менее благодаря этой стачке в центре общественных дебатов оказался вопрос о самоуправлении (autogestion). В начале 1970-х он был очень важен для недавно образовавшейся Социалистической партии (Parti Socialiste). Пьер Розанваллон, на тот момент «придворный интеллектуал» Французской демократической конфедерации труда (ФДКТ), в 1976 году выпустил книгу под названием «Эпоха самоуправления» (L'Âge de l'Autogestion). Однако, как позднее признавал сам ее автор, одной из привлекательных особенностей идеи самоуправления была ее невнятность и расплывчатость. Понятие можно было применять в любом контексте, в котором люди пытались хоть как-то регулировать собственную жизнь^16. Тех, кто стремился обновить социализм, это слово снабжало инструментарием обособления себя как от традиционного капитализма, так и от этатизма старых левых. Но не все из тех, кто использовал это слово, по-настоящему верил в него. В общественном сознании Объединенная социалистическая партия Мишеля Рокара больше других ассоциировалась с идеями самоуправления, но в самый пик забастовок 1968 года сам Рокар в частной беседе признавал, что «autogestion было навязано ОСП ее активистами-производственниками — вопреки тому, что сам он считал эту идею непрактичной и опасался, что, получив распространение, она повредит французской экономике»17.

Эксперименты с рабочим управлением проводились и в Великобритании. Кен Котс, троцкист и бывший шахтер, в 1968 году основал Институт рабочего контроля (Institute for Workers' Control). В 1971 году рабочие Upper Clyde Shipbuilders возобновили работу по собственной инициативе после того, как работодатель попытался закрыть верфь^18. Отчасти из-за влияния именно этих событий последующие три года были отмечены более чем сотней рабочих захватов предприятий. Тони Бенн, назначенный министром промышленности после победы Лейбористской партии на выборах 1974 года, проявлял интерес к этим экспериментам; некоторое время правительство даже субсидировало рабочий кооператив на предприятии Meriden Motorcycles. Рабочий контроль над компаниями частного сектора всегда был сопряжен с трудностями — отчасти потому, что попытки учредить его обычно оказывались реакцией на сокращение рабочих мест или планируемое закрытие производства. Рабочие почти всегда сами руководили своими предприятиями в периоды снижения спроса. Со стороны это могло восприниматься как смелый эксперимент, но сами участники подобных акций зачастую просто отчаянно боролись за прежнюю жизнь. Наиболее непреклонные марксисты заявляли, что, пока капитализм существует, внедрение рабочего контроля непременно будет заканчиваться либо банкротством, либо созданием предприятий, которые управляются по капиталистическим принципам^19.

Миссионеры в рядах рабочего класса

В Западной Европе и даже в США некоторые активисты из среднего класса после 1968 года пытались внедриться в ряды рабочих. Для этого они участвовали в пикетах или раздавали листовки у ворот предприятий. Группа студентов Лондонской школы экономики оставила собственный захваченный университет, чтобы поддержать забастовку строителей в Барбикане. Некоторые шли дальше и устраивались на работу, сопряженную с ручным трудом. Троцкистские и маоистские группы организовывали крупномасштабные внедрения на предприятия. Маоистов, например, исключительно интересовало проведение эксперимента, скопированного с китайской «культурной революции». Стиф Джеффрис из ЛШЭ отправился на завод Chrysler в Глазго, где стал администратором в Объединенном профсоюзе инженерных работников (Amalgamated Union of Engineering Workers). В США несколько групп — среди них были, в частности, Организационный комитет рабочих Филадельфии (Philadelphia Workers' Organizing Committee)20 и маоистская Прогрессивная рабочая партия (Progressive Labor Party)21, — в конце 1960-х также стремились содействовать проникновению среднего класса в промышленную среду. В Германии на фабрику устроился писатель Петер Шнайдер. Некоторые радикалы несколько лет проработали на заводе Opel в Бохуме, причем в 1972 году им даже удалось избраться в совет предприятия^22. В целом, однако, в Великобритании, Германии и США попытки внедрения в рабочую среду не принесли особого успеха. Во всех этих странах имелась устоявшаяся культура рабочего класса, в которую было тяжело вписаться интеллектуалам. Американские маоисты с трогательной искренностью пытались расположить к себе товарищей по работе, разговаривая с ними о бейсболе и пиве^23. Если левым радикалам в этих странах и удавалось наладить контакт с рабочим классом, то происходило это не на рабочих местах, а во время, скажем, обучения приезжих турчанок немецкому языку, создания яслей для работающих мам или проведения развлекательных мероприятий для неблагополучных подростков.

Наиболее активно на заводы шли французские левые. Еще в 1967 году некоторые маоисты стали «внедренными» (établis), устроившись на рабочие должности. Но в этой сфере, как и во многих других, май 1968 года был отмечен, скорее, разрывом, а не укреплением преемственности. Лидеры маоистов не одобряли студенческие волнения и беспокоились из-за того, что некоторые рабочие поддерживают их. Большинство établis ушли с предприятий, а ключевая организация, поддерживавшая эту линию — Союз коммунистической молодежи марксистов-ленинцев (Union des Jeunesses Communistes Marxistes-Léninistes — СКММЛ), — развалилась из-за внутренних разногласий (см. главу 5).

После всеобщей забастовки мая и июня 1968 года численность établis снова увеличилось. Общее количество тех, кто отправился на предприятия, достигло пика в 1971 году, составив 2–3 тысячи человек^24. Устроиться на завод тогда было довольно легко, поскольку французская экономика была на подъеме, а работодатели стремились восполнить потери, понесенные во время забастовок. Мари-Жозе Ревильон д'Апреваль с удовольствием обнаружила, что даже явно аристократическое имя не помешало ей устроиться на работу в компанию Roubaix^25. Маоистская «Пролетарская левая» (Gauche Prolétarienne), сформированная после распада в 1968 году СКММЛ, стала ведущей группировкой, содействовавшей проникновению на предприятия на этом новом этапе.

Активистов привлекали крупные и знаменитые предприятия, которые были известны воинственностью своих рабочих. Для некоторых из них трудоустройство на заводы Renault в Булонь-Бийанкур или Peugeot в Сошо превратилось в такую же навязчивую цель, какой некогда было поступление в Высшую нормальную школу. Некоторые даже сначала устраивались на небольшие предприятия или заключали временные контракты, чтобы создать себе трудовую биографию, подходящую для трудоустройства на самые видные заводы. Между тем, цели établis постепенно менялись. Если изначально они старались разжигать радикализм в рамках Всеобщей конфедерации труда, то после 1968 года их больше интересовало создание новых организаций, призванных действовать в обход существующих профсоюзов. Établis возлагали большие надежды на тех своих коллег, которые в рабочей среде считались маргиналами — на женщин, иммигрантов, полуквалифицированных рабочих сборочных конвейеров.

В то время établis особо подчеркивали, что их действия необходимо отделять от потакания эгоистичным слабостям, которое они ассоциировали с soixante-huitards из среднего класса. Оглядываясь назад, однако, многие осознавали, что увлечение рабочим классом было для них не только политическим, но и эмоциональным, и что в нем зачастую присутствовал трагикомический аспект. Работа на предприятии могла быть способом искупить вину за свое привилегированное происхождение. То, как некоторые относились к своему уходу на завод, порой напоминало о практиках умерщвления плоти — причем несколько участников тех событий действительно описывали свой опыт в религиозных терминах. Так, до обращения в маоизм и ухода на предприятие Марникс Дрессен учился на протестантского пастора. По словам еще одного активиста, левые отправлялись на завод Renault во Фленe с тем же чувством, «с каким другие едут в Лурд за чудесами»; другой же сравнивал établis со святым Бернаром и клервоскими монахами^26. Для тех, кто воспитывался на марксистском катехизисе, подобные комментарии сами по себе представлялись умышленным богохульством. Établis приходилось многим жертвовать в персональном плане. Они прерывали образование — особенно драматичным этот перерыв оказывался для тех, кто еще не окончил школу, — и бросали карьеры. От одних отрекались семьи, а других лишали наследства (иногда и то и другое выпадало одному человеку). Один активист считал, что именно он довел своего отца до самоубийства^27.

Но, несмотря на все потери, выходцы из среднего класса, отправившиеся на производство, обычно могли найти дорогу назад. Большинство из них, в конце концов, ушло с заводов — особенно массово они уходили после 1973-го, когда самораспустилась «Пролетарская левая». Увольнение за политические проступки нередко представлялось быстрым и, с их точки зрения, достойным избавлением от индустриального труда. Некоторым пришлось посидеть в тюрьме — это был жестокий опыт, но порой именно он удовлетворял тягу молодых идеалистов к жертве или даже предоставлял им определенные возможности. Ив Коэн, позже ставший историком, завершал первую ступень высшего образования, отбывая тюремный срок. Образовательная и профессиональная цена établissement порой была высока, но, по крайней мере для наиболее удачливых établis, она отчасти компенсировалась жесткой иерархией французской образовательной системы: normalien — выпускник Высшей нормальной школы, — оставался normalien, даже если он или она выпадал(а) из академического мира на несколько лет. К концу 1980-х почти половина бывших établis находились на «высших руководящих» должностях, были людьми свободных профессий или преподавали в университетах. К тому времени в большинстве своем établis достигли социального положения, которое было выше, чем положение их отцов^28.

С более серьезными проблемами могли столкнуться те établis, кто сам вышел из рабочих и, следовательно, не обладал связями, позволяющими с легкостью покинуть завод. Одним из первых маоистов, принявших рабочую профессию, в ноябре 1967 года стал парижский студент-политехник, сын пролетария. Он так и не вернулся к учебе, а его интеллектуальные способности пострадали из-за попытки самоубийства, совершенной им в 1977 году. На его похоронах в 2012 году бывшие товарищи даже не вспоминали о его революционном прошлом^29.

Но самую высокую цену зачастую платили те рабочие, которые наиболее тесно связывались с établis. Для молодых людей, которым не нравилась суровая дисциплина индустриального труда, прибытие харизматичных и образованных радикалов, которые были лишь на несколько лет старше их самих, могло стать захватывающим опытом. Такие рабочие чувствовали себя преданными, когда их новые товарищи вдруг исчезали с предприятия или, еще хуже, отказывались от прежних политических взглядов. Ги Пайо взрослел, преисполняясь решимости избежать работы на заводе Peugeot, подминавшем под себя его родной город Сошо. Однако встреча с маоистскими établis вовлекла его в политическую деятельность, из-за которой он оставил работу на почте, казавшуюся ему спасением от заводского цеха. Он устраивался на предприятия, чтобы содействовать революционному делу, но, после того как его товарищи пошли дальше, он на двадцать лет погрузился в наркотическую зависимость и периодически оказывался в тюрьме. В 1980-е Пайо встретил одного из бывших коллег, который когда-то настоятельно призывал его не стыдиться своих пролетарских манер. Теперь тот же самый человек велел ему на пороге своей квартиры снять обувь^30.

Профсоюзы

Во время «долгого 68-го» профсоюзы подвергались нападкам активистов из среднего класса. Иногда казалось, что они вообще теряют контроль над своими членами. Профсоюзные боссы не были причастны к забастовкам 1968 года во Франции и 1969 года в Италии. На отдельных предприятиях профорги временами, по крайней мере, держали ситуацию в своих руках, хотя власти иногда опасались, что брожение в рабочей среде вообще никем не контролируется. В 1969 году Барбара Кастл, министр занятости в лейбористском правительстве, заявила своим коллегам по кабинету, что забастовка на автозаводе British Leyland возникла из-за «анархической атмосферы в цехах»31.

Профсоюзные начальники зачастую успешно справлялись с волнениями на предприятиях, перенаправляя недовольство в нужное русло, даже если первоначально его мишенью были сами профсоюзы. В Великобритании стихийные забастовки — такие, как забастовка лондонских мусорщиков 1969 года, — после своего начала нередко объявлялись официальными. Аналогичным образом в Германии профсоюзным боссам удалось записать себе в заслугу повышение заработной платы, состоявшееся после забастовок 1968 года в Руре и Сааре, которые на деле начались стихийно^32. Британские профсоюзные лидеры, зная, что избыточное формальное регулирование вовлечет их в конфликт с наиболее радикальными членами, просто отказались регистрировать свои объединения в соответствии с требованиями нового законодательства, посредством которого правительство Хита в 1970–1974 годах пыталось контролировать стачки. Вызванное принятием этого закона недовольство временами заставляло профсоюзы вступать в альянсы с левыми радикалами. В Германии профсоюзы и студенческое движение совместно выступали против Закона о чрезвычайном положении, который все-таки был принят в 1968 году (см. главу 6). Но затем нарастающая радикализация студентов начала вызывать настороженность профсоюзов, которые, как правило, представляли интересы квалифицированных рабочих-мужчин с немецким гражданством. Профсоюзное руководство наказывало слишком радикальных активистов-производственников; так, три профорга на предприятии Daimler-Benz были подвергнуты взысканиям по профсоюзной линии. Важно отметить, что один из них был итальянцем, который выставлял свою кандидатуру против официальных кандидатов профсоюза IG Metall в ходе выборов фабричного совета, состоявшихся в 1972 году^33.

В 1968–1969 годах особенно грозное давление снизу испытывали французские и итальянские профсоюзы. Члены французской Всеобщей конфедерации труда (ВКТ) осудили своих лидеров за то, что они в мае 1968 года включились в переговоры с правительством, которые шли на улице Гренель (см. главу 5). Но те быстро изменили свою позицию, отказавшись подписывать Гренельские соглашения; их успех в «укрощении тигра рабочих протестов» был подтвержден работодателями, которые сделали вывод о том, что ВКТ вполне можно доверить руководство стачками^34. Французская демократическая конфедерация труда (ФДКТ), вышедшая из христианских профсоюзов, хорошо вписывалась в климат 1968 года, где вопросы достоинства и автономии иногда оказывались важнее, чем уровень оплаты труда (см. главу 5). Как бы то ни было, ВКТ, вопреки ожиданиям, тоже неплохо справилась с потрясениями. Анри Красуцки — человек, сделавший карьеру в профсоюзе металлургов, участвовавший в тайных переговорах с голлистами в мае 1968 года и помогавший вырабатывать Гренельские соглашения, — был персонажем, типичным для руководства ВКТ 1970-х годов. Он был радикален в своей готовности поддерживать забастовки; его собственный профсоюз в 1968 году действительно держался дольше всех остальных. Но, когда речь заходила о целях стачечной борьбы, Красуцки оказывался прагматиком. Основное внимание он уделял материальным требованиям, достижение которых было вполне реальным. Красуцки не поощрял разговоры о борьбе «до конца»35.

В Италии забастовками в конце 1960-х изначально руководили импровизированные группы, сосуществовавшие с традиционными профсоюзами, а иногда, особенно в самом начале, противостоявшие им^36. К 1972 году в одной только металлургической промышленности имелось более 4290 подобных заводских советов, представлявших более миллиона рабочих. Итальянские профсоюзы, однако, стремились объединяться с заводскими советами, а не бороться с ними — со временем основные профобъединения заявили, что именно советы представляют их в цехах. Коммунистическая профсоюзная конфедерация в Италии добилась большей автономии от компартии, чем ВКТ сумела получить во Франции; отчасти это объяснялось тем, что итальянские коммунисты сами более гибко реагировали на волнения 1968 года, чем их французские единомышленники. Профсоюзная федерация христианских демократов в Италии никогда не обладала такой же самостоятельностью, как ФДКТ во Франции, хотя ей и удалось частично освободиться из-под контроля Христианско-демократической партии. Ее металлургическая секция сыграла видную роль в забастовках «горячей осени» 1969 года, причем иногда она даже затмевала коммунистов.

О том, насколько успешно профсоюзы справлялись с последствиями «долгого 68-го», свидетельствует динамика членства. В 1968 году в профсоюзах Великобритании состояло чуть более 10 миллионов человек; к 1975 году их стало 12 миллионов. В немецких профсоюзах в 1966 году числилось 6,5 миллиона членов; через десять лет их было уже 7,4 миллиона. Французская ВКТ в 1967 году насчитывала 1,4 миллиона членов; в 1970-е она достигла максимальной численности в 2,3 миллиона человек. ФДКТ, начав с более низкой базы, нарастила численность сначала с 454 до 529 тысяч, а затем и вовсе достигла отметки где-то между 750 и 827 тысячами. Совокупная численность двух главных итальянских профсоюзных конфедераций выросла с более чем 4 миллионов человек в 1968 году до 5,4 миллиона в 1972-м, а затем до 6,7 миллиона в 1975-м.

Профсоюзы изменились из-за событий 1968 года. Ветераны студенческого движения, причем включая тех из них, кто не одобрял профсоюзную деятельность, зачастую получали профсоюзные билеты и даже возглавляли профобъединения после того, как сами начинали работать. Так было с soixante-huitards во Франции, которые шли трудиться в государственный сектор — особенно в сферу образования. Так было и в США, где многие бывшие студенческие активисты становились профсоюзными лидерами или адвокатами, специализирующимися на трудовых спорах^37. У французских établis складывались особенно любопытные отношения с профсоюзами. После 1968 года они воспринимали профсоюзы, и в особенности ВКТ, с нескрываемой враждебностью, стремясь поощрять прямые действия, которые обходили бы профсоюзные структуры. Однако те établis, кто оставался на заводах, часто обнаруживали, что по мере того, как их изначальная уверенность в своих идеологических установках начинала колебаться, желание обрести практические средства, позволяющие улучшить положение пролетарских товарищей, делало профсоюзными активистами их самих. Так, один из établi вдруг осознал, что весь избранный актив ФДКТ на его предприятии на деле состоял из таких же радикалов из среднего класса, как и он сам^38.

Облик самого рабочего класса менялся по мере того, как в 1960-е и 1970-е годы росло число «белых воротничков». Наиболее могущественными — а и иногда и левыми по своим политическим установкам — оказывались те профсоюзы, в которых почти не было членов, зарабатывавших на жизнь ручным трудом. Британская Ассоциация научных, технических и управленческих кадров (Association of Scientific Technical and Managerial Staffs) была основана в 1969 году путем слияния существующих профсоюзов. Ее возглавил Клайв Дженкинс, типичный «человек 68-го», поддерживавший контакты с радикальными движениями в США и даже ездивший в Северный Вьетнам. Он превратил профсоюз в оплот левых сил, подозревая при этом, что немалая часть его членов голосовала за консерваторов. После 1968 года выросло количество рабочих мест в образовательной и социальной сферах, которые, как правило, особенно привлекали радикальных студентов. В результате представители образованных слоев все чаще вступали в профсоюзы, а их объединения все активнее участвовали в забастовках. Британский Национальный союз учителей (National Union of Teachers) провел первую национальную забастовку и вошел в состав Британского конгресса тред-юнионов (Trade Union Congress) в 1969 году.

Другие разновидности рабочего класса

Борьба за право представлять рабочий класс сопровождалась сдвигами в понимании того, кто именно в него входит. Здесь наблюдался любопытный парадокс. Несмотря на то, что «белых воротничков» становилось все больше, риторика 68-го иногда пересматривала понятие рабочего класса таким образом, что в его рядах все более заметными оказывались крестьяне или заводчане, совсем недавно покинувшие свои деревни. Маоисты, вдохновляемые тем, что им представлялось китайской «культурной революцией», придавали огромное значение сельскому населению. В Норвегии они пытались поднять на борьбу даже обитателей арктической периферии^39. Во Франции некоторые établis шли работать на фермы: Жерар Миллер, ставший впоследствии модным парижским психоаналитиком, некоторое время пас свиней в Сарте. Некоторой части французских крестьян нравилось, что их определяют в марксистских терминах. Бернард Ламбер был бретонским фермером и социальным организатором, который начинал как католический активист и христианский демократ, а затем перешел на сторону левых. В 1970 году Ламбер выпустил книгу «Крестьяне в классовой борьбе» (Les Paysans dans la Lutte des Classes). Радикальные фермеры начали называть себя «сельскими рабочими». Овцеводы из Кос-дю-Ларзака в Центральном массиве устраивали демонстрации, протестуя против расширения военной базы, посягавшей на их землю. Ларзак, как и Lip, привлек к себе внимание страны, но здешние крестьяне, в отличие от рабочих-часовщиков, в основном добились своих целей. В Ларзак стекались протестующие со всей Франции, а местные обитатели несли свой протест на улицы городов — однажды их овцы паслись даже на Марсовом поле в Париже.

Крестьянам не просто нравилось считать себя рабочими: они все чаще пытались устроиться на промышленные предприятия. Во Франции и Италии бурная индустриализация послевоенных лет привлекла на заводы многочисленных сельских жителей. Во Франции этот процесс ускорялся за счет действий промышленников, которые возводили новые предприятия в сельской глубинке на западе страны, где надеялись найти более послушную рабочую силу (см. главу 5). В Италии северные фабрики активно рекрутировали южных рабочих: с 1967-го по 1974-й на Север перебирались по 100 тысяч южан ежегодно. Между 1955 и 1970 годами население Турина увеличилось на 700 тысяч человек: южане в городе стали настолько многочисленными, что некоторые окрестили Турин «третьим городом Юга» — после Палермо и Неаполя.

Отношения между рабочими со стажем и теми, для кого заводская жизнь была в новинку, особенно мигрантами из других областей или других стран, не всегда были простыми. Левые студенты-радикалы, в частности, из итальянской организации «Борьба продолжается» (Lotta Continua), возлагали на рабочих-мигрантов большие надежды: они считали, что приезжие, привозя с собой сельские традиции, предложат альтернативу слишком организованным протестам традиционного рабочего класса. На практике, однако, забастовки в Италии в основном начинали квалифицированные рабочие, состоявшие в профсоюзах, а новички-мигранты присоединялись к ним позже, используя порой обыкновения крестьянской жакерии (jacquerie). Именно из-за этого, кстати, в рабочих протестах появлялись кроличьи головы, символизировавшие малодушие тех, кто срывал забастовки, а также ослы и кучи навоза. Но радикализм мигрантов из итальянских деревень был сложнее, чем казалось на первый взгляд. Они прибывали из различных районов страны и не всегда понимали диалекты друг друга. Отличия между людьми предопределялись и тем, насколько давно они устроились на завод. Новички, пришедшие на работу во время большого набора, начавшегося в 1967 году, иногда были весьма воинственными. Это могло объясняться их относительной молодостью или же осознанием той новой силы, которой наделял их рынок труда. Возможно, причиной отмеченного явления было и то, что к тому моменту фабрики предпочитали нанимать южных горожан (или тех, кто прошел «выучку» на немецких заводах), а не крестьян. Следовательно, молодые «примитивные бунтари» были более образованными и опытными, чем могло показаться из-за их акцента.

В отличие от них, те южане, которые обосновались в северных городах значительно раньше, были менее склонны участвовать в забастовках. Различие было особенно заметным на огромном заводе Fiat в Турине. Те, кто приехал сюда в промежутке между 1955 и 1965 годами, знали, что здешняя работа, довольно надежная и хорошо оплачиваемая, была привилегией, прежде доступной в основном жителям северной Италии, ранее уже имевшим семейные связи с фирмой. Для таких южан работа в «Fiat» зачастую оказывалась кульминацией карьеры, которую они начинали с менее престижной занятости на мелких предприятиях. Как следствие, они не хотели рисковать своими новыми привилегиями, участвуя в стачках. В «горячую осень» 1969 года некоторые из этих более старших южан восставали против восстания. Они перелезали через фабричные стены и даже использовали туннели, оставшиеся со Второй мировой войны и неизвестные более молодым рабочим, чтобы пробраться на заводы в обход пикетов^40.

Непосредственно после 1968 года большое внимание привлекали «новые» рабочие классы — как относительно привилегированный, состоящий из инженеров-специалистов и «белых воротничков», так и непривилегированный, в который входили женщины, иммигранты и приезжие из сельской местности. Однако самые успешные забастовки 1970-х — или, по крайней мере, те из них, что были отмечены наиболее выдающимися результатами, — организовывались представителями традиционного рабочего класса в стране, где индустриализация состоялась раньше всего — в Великобритании. Это были стачки, проведенные в 1972-м, а затем в 1973–1974 годах Национальным профсоюзом горняков — НПГ (National Union of Mineworkers). Последняя забастовка привела к падению консервативного правительства Эдварда Хита. Шахтеры принадлежали к «старому» рабочему классу и занимались тяжелым физическим трудом. Поскольку угольная отрасль переживала упадок, большинство из них были относительно пожилыми: в 1972 году средний возраст шахтеров составлял 44 года^41. Как правило, шахтеры попадали в забой в четырнадцать-пятнадцать лет, сразу после школы. Их отцы в основном тоже были шахтерами. Жили они зачастую в окружении таких же шахтерских семей.

Один из руководителей НПГ был связан с левыми структурами из среднего класса, появившимися после 68-го. Артур Скаргилл, родившийся в 1938 году, получил высшее образование, уже будучи взрослым человеком. Он порвал с Коммунистической партией Великобритании отчасти из-за того, что ему не нравилась ее дисциплина. Ему вообще были не по душе формальные правила, в том числе и поддерживаемые его собственным профсоюзом: он часто предпочитал различные формы прямого действия. В 1968 году он поддерживал демонстрации против войны во Вьетнаме, а в 1975 году дал журналу New Left Review такое интервью, которое министры-тори нервно перечитывали на протяжении многих лет. Скаргилл был заметной, но весьма необычной фигурой. Гораздо более типичными в шахтерской среде были взгляды, выраженные неким горняком из графства Кент: «Начиная с забастовки 1972 года и основания Кентерберийского [Кентского] университета, у нас начали возникать левые секты, укомплектованные горстками приверженцев — иногда временных. Здесь, однако, интеллектуалам мало кто верит»42.

Действительно, новые марксистские организации, возникшие в конце 1960-х, не оказывали особого влияния на шахтеров. В 1970-е годы заметный интерес к шахтерам проявляли троцкисты, однако в конце десятилетия британские спецслужбы отмечали, что радикалы не достигли в этой области никаких успехов. Согласно оценкам правоохранительных органов, в 1980 году из четверти миллиона шахтеров только пятнадцать человек входили в группировку «Милитант» (Militant Tendency), девять состояли в Социалистической рабочей партии (Socialist Workers Party) и еще пять — в Международной марксистской группе (International Marxist Group)43. Чтобы вписать эти цифры в контекст, отметим, что в ключевых британских профсоюзах троцкистов было меньше, чем среди сотрудников Политехникума Северного Лондона (North London Polytechnic), а число шахтеров, которые активно интересовались троцкизмом, значительно уступало числу тех, кто увлекался разведением голубей или собачьими бегами, — спецслужбы интересовались и такими хобби. Единственная группа левых интеллектуалов, которая оказывала некоторое влияние на шахтеров, была почти не связана с радикализмом конца 1960-х — речь идет о Коммунистической партии Великобритании. Социолог-коммунист Вик Аллен из Университета Лидса создал «Левый клуб горняков» (Miners' Left Club), в состав которого в 1970-е входили некоторые местные шахтерские лидеры. В рядах самой Коммунистической партии состояли около 1000 шахтеров: в соотношении с общей численностью партийцев это число было невелико, но зато в него входили некоторые важные фигуры из национального исполкома горняцкого профсоюза.

Джо Гормли, член исполнительного комитета НПГ, ставший в 1971 году его руководителем, едва ли принадлежал к «людям 68-го». Он родился в 1917 году и в культурном отношении был патриотом, монархистом и консерватором. В своих воспоминаниях он писал, что хотел бы жить в мире, в котором «перед домом каждого шахтера стоял бы Jaguar, чтобы он ездил на работу, и MINI Cooper его жены, чтобы она ездила по магазинам»44. Левые из среднего класса не знали, что делать с Гормли. Историк-марксист Эдвард Томпсон как-то заметил, что в Гормли скрывается нечто, чего не видно поначалу: «Это испуганный вомбат, которого ослепил свет фар на автомагистрали»45. Но на деле этот персонаж был гораздо богаче. Гормли стал ярким примером профсоюзного деятеля, который знал, как использовать 68-й, не будучи к нему причастным. Он опирался на поддержку радикалов из среднего класса, прежде всего из университетов, а также на тот тип прямого действия, который пришел вместе с 68-м. Последнее особенно ярко проявилось в 1972 году, когда Артур Скаргилл организовал пикеты шахтеров и их союзников, настаивающих на закрытии склада Saltley Coke. Гормли всегда умел убедить консервативные правительства в том, что надо делать ему уступки, а иначе в профсоюзе возьмут верх «экстремисты».

Раса

Рабочий класс в промышленно развитых странах был разделен как по расовым и религиозным признакам, так и по видам выполняемой работы. Низкая забастовочная активность в Западной Германии и Швейцарии отчасти объяснялась тем, что значительную часть рабочей силы там составляли временные мигранты — люди, которых с легкостью можно было отправить домой, если спад производства сделает их работу ненужной или если они окажутся недостаточно послушными. Когда иммигранты бунтовали, левым было тяжело мобилизовать местных рабочих на их защиту. На заводе компании Ford в Кёльне трудились 24 тысяч человек, из которых большинство составляли «иностранные рабочие», в основном турки. Летом 1973 года 500 из них с опозданием вернулись из летних отпусков — наземный путь из глубинки в турецкой Анатолии до Западной Германии тогда мог занять неделю — и были уволены. Маоистская организация «Рабочая борьба» (Artbeitskampf) попыталась устроить забастовку из-за этого происшествия, но безуспешно^46.

Во Франции о сложности взаимоотношений между расой и классом ярко свидетельствовали производственные сюжеты, связанные с Северной Африкой. Во время алжирской войны 1954–1962 годов многие рабочие служили в армии. Из двадцати человек, участвовавших в 1968 году в вооруженной стычке с полицией на одном из предприятий, семь относились к возрастной группе, которая в годы Алжира подлежала призыву^47. Объясняя свою вовлеченность в беспорядки во время и после 1968 года, такие рабочие нередко ссылались на свой боевой опыт. Они сравнивали заводскую дисциплину с армейской и обращали внимание на то, что среди управленцев было много бывших офицеров. Некоторые были убеждены в том, что в начале 1970-х годов частные корпорации нанимали в качестве охранников ветеранов «Секретной вооруженной организации» (Organisation de l'Armée Secrète) — нелегальной группировки, вооруженным путем боровшейся за сохранение Алжира в составе Франции^48. Но равнодушное отношение рабочих к идее «французского Алжира» вовсе не означало их благосклонности к алжирцам или североафриканцам в целом. Наоборот, они иногда считали, что такие кадры принимались на предприятия для того, чтобы подорвать силу профсоюзов, усматривая в этой тактике наследие колониальных времен. На некоторых фабриках алжирцы считались кем-то вроде «harkis» — бойцов вспомогательных мусульманских частей, служивших во французской армии. Французские рабочие также полагали — и, возможно, не без оснований, — что иностранные рабочие, прежде всего марокканцы, находились под особой опекой спецслужб. Ассоциация марокканских рабочих и торговцев Франции (Association des Travailleurs et Commerçants Marocains de France — AМРТФ) была создана в 1973 году для того, чтобы «бороться с дурными влияниями, которые могут посеять рознь». В ходе стачки, которая в 1975 году проходила на заводе Chausson, производившем запчасти для автомобилей, забастовщики, среди прочего, требовали увольнения с предприятия всех членов AМРТФ^49.

В Бретани расовые и классовые вопросы переплелись весьма причудливым образом. В этих краях французские трудящиеся, которые сами были новичками на индустриальных предприятиях, особенно нервно воспринимали появление после 1968 года иностранных рабочих. Хотя бретонцы порой называли свое противостояние парижским властям «деколонизацией», местных пролетариев возмущала мысль о том, что их приравнивают к «черномазым» (bougnoules — оскорбительное прозвище алжирцев)50.

В Великобритании расовый вопрос разделил белых рабочих и левых студентов после знаменитой речи Эноха Пауэлла о «реках крови» (см. главу 7), хотя яростную поддержку парламентарию оказала лишь относительно небольшая группа рабочих. Более серьезными были последствия этнического размежевания в Северной Ирландии. Здесь самые лучшие места в индустриальном секторе резервировались за протестантами, а вражда между двумя конфессиями была столь острой, что католики, в отличие от маргинализированных рабочих во Франции, не становились инструментами классового радикализма: их протесты разворачивались в основном на улицах, а не на рабочих местах. В 1974 году в Северной Ирландии состоялась важная политическая забастовка. Ольстерский Совет рабочих (Workers' Council) мобилизовал своих членов на участие не только в стачках, но и в акциях гражданского неповиновения — и едва ли не революционного восстания. Он использовал потенциал малого числа рабочих ключевых специальностей — в частности, электриков, — чтобы добиться остановки большей части промышленности. Эта забастовка вынудила британское правительство изменить свою политику, а воспоминания о ней преследовали кабинет на протяжении значительной части следующего десятилетия. В определенных отношениях это была самая успешная политическая забастовка в послевоенной Европе. Однако важно иметь в виду, что руководили этой акцией протестанты, а ее целью была защита status quo посредством срыва планов Вестминстера, стремившегося тогда внедрить раздел власти между протестантами и католиками.

Соединенные Штаты Америки

Разногласия в рабочем движении в США были более острыми, чем в Европе. Чаще всего в их основе лежали расовая проблема и война во Вьетнаме. Наибольшую поддержку со стороны радикалов из среднего класса получали те забастовки, в которых участвовали чернокожие или мексиканские рабочие — такие акции часто представлялись как продолжение борьбы за гражданские права. Сесар Чавес, возглавлявший калифорнийских фермеров, преимущественно мексиканцев, стремился формировать максимально широкие альянсы, включавшие всех — от Роберта Кеннеди до «черных пантер». Когда в 1968 году в Брайтоне, штат Колорадо, работницы-женщины садоводческой компании Kitayama Brothers, в основном мексиканки, начали забастовку, требуя улучшения условий труда, их поддержали члены местного отделения организации «Студенты за демократическое общество»51. Но трудящиеся, работавшие в северных индустриальных городах и состоявшие в профсоюзах, имели высокую зарплату и солидные гарантии занятости. В итоге само рабочее движение иногда оказывалось расколотым. Например, Чикагский совет федерации труда и промышленных объединений (The Chicago Federation of Labor and Industrial Union Council) был близок к политической машине, при помощи которой мэр Дэйли руководил городом, в то время как Объединенный профсоюз рабочих мясной промышленности Америки (United Packinghouse Workers of America) был гораздо более левым.

Мартин Лютер Кинг в 1965 году сказал: «Недостающим элементом в борьбе за гражданские права остается сила рабочего движения». Кинг хотел заручиться поддержкой тех профессиональных объединений, которые могли бы стать могущественными союзниками, но ему хотелось помогать в отстаивании собственных интересов и наименее привилегированным и недостаточно организованным рабочим. Он был убит в Мемфисе во время поездки, предпринятой в знак солидарности с забастовкой местных мусорщиков. Расовый вопрос приобретал для американского рабочего движения особую важность из-за того, что Демократическая партия традиционно опиралась на альянс объединенных в профсоюзы рабочих Севера и белых жителей Юга. Движение за гражданские права поставило этот альянс под вопрос. Джордж Уоллес, демократ и губернатор Алабамы, участвовавший в президентской гонке 1968 года в качестве независимого кандидата, обращал свой призыв и к рабочим Севера, чье относительно привилегированное положение могло, по его словам, оказаться под угрозой из-за растущего благосостояния афроамериканцев. Белый рабочий класс не поддерживал забастовки, в которых участвовали преимущественно чернокожие трудящиеся — например, мусорщики из Мемфиса или Санкт-Петербурга, штат Флорида^52.

Кроме того, американские профсоюзы часто основывались на сильной неприязни к коммунизму — отчасти из-за того, что они старались дистанцироваться от любой толики марксизма в своей истории. В большинстве своем профсоюзы поддерживали войну во Вьетнаме, а многие их члены в индивидуальном качестве рьяно отстаивали патриотизм. При этом немало трудящихся представляли этнические группы переселенцев, прибывших в Америку недавно и потому возлагавших на нее особенно большие надежды. Наиболее печальным выражением этого крайнего патриотизма стал так называемый «бунт строительных касок», возникший 8 мая 1970 года: тогда нью-йоркские строители совершили нападение на митингующих, которые были возмущены расстрелом протестовавших против вторжения США в Камбоджу студентов Кентского университета. Это вовсе не означает, что американская политика в Индокитае устраивала всех рабочих без исключения — многим, и особенно тем, чьи сыновья служили в армии, она была не по душе (см. главу 4). Отсюда, однако, следует, что рабочих раздражали наиболее яркие проявления оппозиции войне; именно из этого раздражения проистекала взаимная неприязнь между профсоюзами и левыми студентами. Один радикал из Беркли писал в 1967 году: «В следующий раз, когда члены Американской федерации труда, работающие за 3 доллара 90 центов в час, выйдут на забастовку, требуя повышения зарплаты на 50 центов, я вспомню тот день, когда они скандировали: "Сожгите Ханой, а не наш флаг" — и наплюю на их чертов пикет»53.

В последовавшие за 1968-м годы за патриотической риторикой американского рабочего движения скрывалась его разобщенность. Уолтер Рейтер из Объединенного профсоюза работников автомобильной промышленности в молодости работал в Советском Союзе; возможно, именно по этой причине в своей дальнейшей жизни он не позволял себе ничего, в чем могли бы услышать малейшее сочувствие коммунизму. Он поддерживал движение за гражданские права и в частных беседах выражал сомнения по поводу вьетнамской войны. Тем не менее имевшаяся у него свобода маневра была гораздо меньше, чем у его европейских коллег; мы, впрочем, не узнаем, чем все это могло обернуться — в 1970 году Рейтер погиб в авиакатастрофе. Джордж Мини, глава Американской федерации труда (АФТ), напротив, был открытым противником коммунистов и поддерживал войну во Вьетнаме. Именно он был ответственным за то, что на президентских выборах 1972 года АФТ не поддержала демократического кандидата Джорджа Макговерна. Это был первый за много лет случай, когда ведущее профсоюзное объединение страны разошлось с Демократической партией.

После 1968 года Никсон со своими сторонниками начал формировать новую электоральную базу Республиканской партии — такую, в которой «синие воротнички» из рабочего класса можно было бы мобилизовать для противодействия либералам из среднего класса. В 1970 году Мини приглашался в Белый дом на гольф и обед, а потом — наряду с несколькими тысячами профсоюзных активистов и членов их семей — на исполнение увертюры Чайковского «1812 год». Никсон обхаживал консервативные профсоюзы — прежде всего те, которые представляли водителей грузовиков, федеральных служащих, строителей и полицейских. Кроме того, при Никсоне Белый дом предпринимал целенаправленные усилия, чтобы вбить клин между рабочими-автомобилистами и их «социалистическими» лидерами^54. Питер Бреннан из нью-йоркского отделения профсоюза строителей — человек, который противодействовал попыткам правительства увеличить число чернокожих рабочих в отрасли и который, по мнению некоторых, нес ответственность за «бунт строительных касок», — стал министром труда в администрации Никсона.

Однако в американском рабочем движении начала 1970-х просматривался определенный парадокс. Некоторые его сегменты решительно выступали против левых из среднего класса — причем, судя по всему, это противодействие сыграло свою роль в переориентации электората, в ходе которой многие члены профсоюзов сначала поддержали Никсона, а затем Рейгана. Но сдвиг вправо, фиксируемый в словах профсоюзных активистов, иногда сопровождался весьма радикальными делами. Между 1967 и 1974 годами среднее число рабочих, участвовавших в американских забастовках, резко возросло; так, в 1970 году состоялись 34 забастовки, в каждой из которых приняли участие как минимум 10 тысяч человек^55. В самом 1968-м число забастовок на тысячу рабочих в США было выше, чем в любой другой промышленно развитой стране за исключением Франции (где численность бастовавших говорила об исключительности майских событий) и Канады, рабочее движение которой было тесно связано с американским. В 1970–1975 годах количество американских рабочих, выходивших на стачки, неизменно превышало показатели Франции и большинства западноевропейских стран. Начиная с 1972 года, Италия опередила США в забастовочном рейтинге, но зато в предшествовавшие годы, отмеченные, как считалось, особым радикализмом, итальянцы тоже отставали от американцев. Что касается Великобритании, то ее показатели превысили американские данные только единожды — в 1972 году, когда состоялась забастовка угольщиков.

Некоторые забастовки преследовали нелиберальные цели: например, в 1968 году учителя Нью-Йорка бастовали против усилившегося влияния школьных советов, которые стремились отстаивать интересы афроамериканских детей^56. Полицейские Детройта в 1960-е годы укрепили свою профессиональную ассоциацию, чтобы эффективнее защитить свои материальные интересы, превратив ее в настоящий профсоюз, но в 1970-е эта защита вылилась в сопротивление аффирмативной политике, которая благоприятствовала чернокожим рекрутам^57. Иногда консерваторы откупались от забастовок: например, чикагский мэр Ричард Дэйли добивался спокойствия работников государственного сектора тем, что просто платил им более высокую зарплату, чем в других городах.

Иногда забастовка рабочих, превозносивших собственный консерватизм, ставила под угрозу тот самый общественный порядок, который они желали укрепить. Строители были главными носителями никсоновского консерватизма в среде «синих воротничков». Почти все рабочие отрасли были мужчинами, зачастую агрессивно маскулинными и презирающими «бабский» (sissy) либерализм^58. Контроль над системой профессионального обучения давал профсоюзам широкие полномочия в вопросе о том, кого допускать в профессию — эти возможности нередко использовались для того, чтобы оставлять чернокожим кандидатам только самые неквалифицированные места^59. Именно строители стояли за «бунтом строительных касок» и маршем 20 мая 1970 года, когда 100 тысяч демонстрантов, официально поддерживаемых «Советом по строительству и строительным работам Большого Нью-Йорка» (Building and Construction Trades Council of Greater New York), выступили в поддержку войны. Участники акции несли плакаты, на которых было написано: «Боже, благослови Порядок!» («God Bless the Establishment!»). Тем не менее на деле американские строители были одной из самых серьезных проблем для частных компаний ведущей капиталистической державы. В октябре 1970 года журнал Fortune писал о том, что требования строителей выступают «самым большим препятствием, мешающим одолеть инфляцию»60.

Глава 10

Насилие

Объявление о розыске членов группировки «Синоптики». В отличие от полицейских служб других стран, ФБР более эффективно помогало уточнить временные границы «долгого 68-го»

Ханс-Йоахим Кляйн, немец-рабочий, впервые занялся политикой в конце 1960-х, когда начал участвовать в демонстрациях против войны во Вьетнаме. Затем он вступил в террористическую группировку, возглавляемую венесуэльцем под псевдонимом «Карлос», которая, действуя якобы в интересах палестинцев, в 1975 году совершила нападение на участников саммита Организации стран-экспортеров нефти (ОПЕК) в Вене. В результате той атаки погибли три человека. Сам Кляйн получил серьезное ранение, но при этом он и другие террористы вместе с захваченными заложниками смогли улететь в Алжир, где были отпущены на свободу. Затем Кляйн скрывался во Франции, но был арестован в 1998 году и осужден в 2001-м. Суд над ним привлек внимание отчасти из-за того, что в начале 1970-х он был другом Даниэля Кон-Бендита и Йошки Фишера. Фишер, на тот момент министр иностранных дел Германии, и Кон-Бендит, член Европейского парламента, выступили свидетелями на процессе. Именно Кон-Бендит поддерживал связь с Кляйном и помог убедить его сдаться властям.

Этот эпизод высвечивает две резко контрастирующие грани «долгого 68-го» — одна была отмечена подъемом насилия в самых крайних проявлениях, а другая, напротив, характеризовалась более мирным или даже игровым подходом к политике в краткосрочной перспективе и обращением к демократическому процессу в долгосрочной перспективе. В Германии этот контраст имел свои особенности. С одной стороны, западногерманский терроризм был наиболее экстремистским, причем это определялось отнюдь не количеством жертв, поскольку Италия и Северная Ирландия в этом плане превосходили Германию. Немецкий случай был особым из-за ощущения того, будто крошечное меньшинство воюет со всем населением страны — писатель Генрих Бёлль говорил о «шести против шестидесяти миллионов», — а также из-за невероятной жестокости террористов, которые никогда не раскаивались в своих действиях. Андреас Баадер, наиболее зловещая фигура в мире немецкого терроризма, был особенно мстительным персонажем. Журналисты не раз обращали внимание на то, что в кличках немецких террористов часто встречались слова типа Böse («зло») или Teufel («дьявол»). Но, с другой стороны, немецкий 68-й также породил Партию зеленых, которую отличали неприязнь к насилию и включение в демократическую политику; и Фишер, и Кон-Бендит стали членами именно этой партии.

Различия между «хорошим 68-м» и «плохим 68-м» были довольно размытыми. Между хиппи, которые вставляли цветы в дула автоматов, и безжалостными террористами-убийцами имелось множество градаций. Кон-Бендит, например, никогда не разделял увлечения многих современников идеей вооруженной революции, но при этом он призывал своих сторонников в Париже срывать лекции, используя физическую силу, захватывать здания и возводить баррикады. Он признавал, что переход от риторики 1968-го к стрельбе 1970-х мог оказаться довольно простым: «Власть, теоретически, утверждается силой оружия, но кто-то принимает этот тезис в качестве руководства к практическому действию, а кто-то нет»1. Что касается Фишера, то он лично участвовал в уличных столкновениях во Франкфурте-на-Майне. В журнале Der Stern была опубликована фотография, на которой он и другие демонстранты избивают полицейского в 1973 году. Это фото разыскала Беттина Рёль, 38-летняя женщина, у которой были особые причины негодовать по поводу насилия, практиковавшегося немецкими левыми. Она была дочерью городской партизанки Ульрики Майнхоф.

Поворот к насилию

После 1968 года политика в целом стала более жестокой. Как выразился 27-летний студент-юрист, алжирская война 1954–1962 годов сделала его более радикальным, но «потасовка [1968 года] позволила до конца разобраться в себе»2. В Le Monde после мая 1968 года появилась специальная рубрика, посвященная «волнениям». В первые месяцы 1970 года в ней фигурировали, помимо прочего, сообщения о нападении на отделение полиции в Нанте, опорожнении мусорного ведра на философа Поля Рикёра в Нантере и поджоге конторы на угольной шахте в коммуне Энен-Льетар.

Некоторые радикалы в тот период начали обращаться к насилию более расчетливо и системно. Группировка «Синоптики» (Weathermen, позже переименованная в Weather Underground) возникла в США на обломках организации «Студенты за демократическое общество». В октябре 1969 года она провела акцию «Дни гнева» (Days of Rage), участники которой наносили ущерб зданиям и машинам, а также нападали на полицейских. В 1970 году «Синоптики» выступили с «объявлением войны» правительству США; они превратились в подпольную организацию и перешли к вооруженным акциям. В Германии Андреас Баадер, Гудрун Энслин, Хорст Малер и Ульрика Майнхоф в 1970 году основали «Фракцию Красной Армии» (или «группу Баадера — Майнхоф»). В Италии в том же году Ренато Курчо и Мара Кагол создали «Красные бригады». В Великобритании в 1970–1971 годах целый ряд атак на частную собственность приписывали организации «Злая бригада»3. В Северной Ирландии в декабре 1969 года, после того как протестанты совершили ряд нападений на активистов-правозащитников, а в провинцию для разделения враждующих сторон были введены части британской армии, была основана Временная Ирландская республиканская армия — названная так для того, чтобы отличаться от Официальной ИРА, существовавшей с 1920-х годов (см. главу 7).

Наряду с этими организациями существовали и менее известные, обычно не такие крупные и не столь дисциплинированные; порой малые вступали в союзы с большими. В США в число последних входила группа «Мелвилл» (Melville), названная так в честь боевого псевдонима ее основателя Сэма Мелвилла. В Германии такой организацией было «Движение 2 июня». В Северной Ирландии наряду с Временной ИРА и жестокими группировками лоялистов, которые боролись за «интересы протестантского населения», существовала «Ирландская национальная освободительная армия». Согласно имеющимся подсчетам, в Италии было несколько десятков левых организаций, а те, кто брал на себя ответственность за нападения, использовали 484 различных наименования. Впрочем, самую кровавую террористическую акцию — взрыв на вокзале Болоньи в 1980 году — совершили, как позже выяснилось, не ультралевые, а ультраправые.

Число жертв немецких террористов, погибших в 1970-е годы, составило, как принято считать, 57 человек. Сюда включаются и те, кто был убит в офисе ОПЕК в Вене и на борту захваченного немецкого самолета, который в итоге был взят штурмом в угандийском аэропорту Энтеббе. Итальянское министерство внутренних дел датировало первые террористические акты 1969 годом («Красные бригады» тогда еще не были созданы) и подсчитало, что всего за тот год было совершено 398 нападений, в которых погибли 19 человек. Общее число экстремистских атак достигло пика в 1979 году, составив 2513 случаев. При этом число смертей в упомянутом году — 24 человека — было сравнительно небольшим, особенно на фоне 125 погибших в следующем, 1980-м (в основном это были жертвы взрыва в Болонье). В целом же в Италии в период между 1969 и 1987 годами произошло 14 591 нападение, в которых погибли 419 человек^4. Временная ИРА между 1969 и 1997 годами убила 1823 человек, а всего ее жертвы составили около половины тех, кто погиб за время конфликта в Северной Ирландии.

Границы между политикой и насилием

Членов террористических организаций нередко посещало чувство, освобождающее и гнетущее одновременно, что они навсегда отрезали себя от прежней жизни. Ульрика Майнхоф рассказывала, что из всех времен года больше всего любит зиму, потому что в темноте ее труднее заметить. Тем не менее не существовало четко прочерченной границы, пересекая которую человек переходил от политического активизма к тому, что в ретроспективе считалось «терроризмом». Непосредственно после 1968 года политические категории еще не обрели тех строгих очертаний, которые отличали их спустя десятилетия. Многие радикалы отвергали электоральную политику, но при этом было не ясно, что они могут предложить взамен. Между тем в 1970 году миллион американских студентов называли себя «революционерами»5.

Граница, разделяющая терроризм и политику, могла быть вполне проницаемой. Французская Объединенная социалистическая партия во многих отношениях была воплощением «законопослушной» политики: до 1968 года в ее рядах состоял бывший премьер-министр Пьер Мендес-Франс, а возглавлял партию будущий премьер-министр Мишель Рокар. Однако сразу после 1968 года в ее жизни наступил период, когда маоисты и троцкисты внутри ОСП очень окрепли; Рокар начал беспокоиться о том, не возглавляет ли он движение, состоящее из «15 тысяч потенциальных террористов»6.

Сами по себе левые организации были более или менее мирными, но при этом в их составе имелись специальные структуры, которым предписывалось защищать демонстрации от полиции или враждебных группировок. Подобная защита, в свою очередь, всегда предполагала возможность насилия. Некоторые активисты вербовали крепких парней из рабочего класса в качестве охранников. В Великобритании и Америке это иногда приводило к катастрофическим заигрываниям с «Ангелами ада» (см. главу 2). В Париже в 1968 году захваченную Сорбонну некоторое время «охраняли» так называемые «катангийцы» (Katangais) — выходцы из парижского люмпен-пролетариата, чье самоназвание пошло от наемников, сражавшихся в Катанге. Они начали перенимать политические идеи своих новых друзей с такой серьезностью, которая обращалась в трагикомедию. После того как Сорбонна была «зачищена», а катангийцам стало ясно, что студенты на деле были не слишком воодушевлены их обществом, некоторые из них ушли в леса неподалеку от Вьена. По всей видимости, они считали себя новыми партизанами, готовящимися к восстанию, которое, по их мнению, должно было начаться после возобновления учебы в университетах. Спустя некоторое время они признались местному священнику, что, заигравшись в повстанцев, казнили одного из своих товарищей, которого заподозрили в измене. Все они попали под суд, но получили относительно мягкие приговоры — о культе беззакония, отличавшем конец 1960-х, свидетельствует хотя бы то, что некоторые присяжные из небольшого провинциального городка открыто сочувствовали подсудимым^7.

Согласно опросам, многие из тех, кто сам никогда не прикасался к оружию, весьма неохотно осуждали тех, кто делал это. Тотальное недоверие полиции — оно было сильным в некоторых частях континентальной Европы и среди чернокожего населения США еще до волнений 1960-х, — оборачивалось тем, что люди различали между собой явную поддержку терроризма и готовность его осуждать. В 1971 году в Западной Германии 40 % опрошенных соглашались с тем, что насилие «Фракции Красной Армии» было «политическим», 20 % заявляли, что «готовы понять» мотивы людей, укрывающих членов этой группировки от правосудия, а 6 % сообщали, что и сами поступили бы так же^8. В кампусе Калифорнийского университета, расположенном в Санта-Барбаре, студенты следовали примерно тем же разграничительным линиям: из них каждый восьмой одобрял уничтожение чужой собственности в принципе, почти каждый третий соглашался с такими действиями при наличии «способствующих этому обстоятельств», почти каждый десятый одобрял похищения должностных лиц и почти каждый пятый «не отвергал» такую тактику^9. Во всей Северной Ирландии насчитывалось, вероятно, не более нескольких сотен человек, которые были готовы закладывать бомбы или открывать стрельбу (в терминологии Временной ИРА их называли «добровольцами»), но их действия пользовались широкой поддержкой, лишь отчасти мотивируемой страхом. Временная ИРА в итоге начала использовать стратегию «пули и избирательной урны», предусматривавшую применение насилия, в то время как партия Sinn Fein, политическое крыло республиканского движения, участвовала в выборах.

Политическое осмысление насилия нередко содержало в себе фантазийные элементы. Даже студенты-радикалы, никогда не участвовавшие в вооруженных акциях, восхищались партизанами и повстанцами. Колин Крауч, писавший о своих однокурсниках из ЛШЭ, предполагал, что отчасти это было вызвано тем, что фигура партизана казалась очень далекой от бюрократической упорядоченности западного общества: «Тем самым партизан становился едва ли не идеальным типом человека, не знающим отчуждения. Опираясь именно на такую интерпретацию партизанской войны, революционный студент из западного университета мог идентифицировать себя с бойцом из джунглей»10.

Во Франции обе стороны обвиняли своих противников в использовании насилия, хотя чаще всего такие обвинения ни имели под собой оснований. Голлист Жак Ширак в мае 1968 года носил с собой револьвер и был уверен, что профсоюзный деятель, с которым он тайно встречался, тоже был вооружен. На самом деле таинственным предметом в кармане собеседника была трубка. В начале 1970-х забастовщики с предприятия Lip в Безансоне разделились во мнениях относительно полицейского спецназа — Отрядов республиканской безопасности (Compagnies Républicaines de Sécurité). И если 60-летняя работница полагала, что в спецназе служат самые обычные парни, которые согласились на это занятие из-за безработицы, то 19-летний юноша с уверенностью заявлял, что от его рекрутов требовали подписания документа, в котором они обязались, если прикажут, стрелять в собственных родителей^11. Французские левые иногда тоже фантазировали о насилии, но только с обратным знаком: так, маоисты с наслаждением рассказывали, что «восемь или девять» спецназовцев были убиты на заводе Peugeot в Сошо, а их тела были брошены в цистерны с кислотой^12.

Разновидности насилия

Некоторые были сторонниками тщательного размежевания видов насилия. Для них беспорядки, например, отличались от вооруженных акций. Йошка Фишер советовал современникам «убрать винтовки и снова взяться за булыжники». Бернадетт Девлин настаивала на аналогичном различии для Северной Ирландии 1968 года — по ее словам, уличное насилие было более «демократичным», чем вооруженная борьба: «Все встанут на защиту баррикады, но не каждый возьмет в руки автомат»13. Группа, созданная для поддержки британской «Злой бригады», высмеивала иезуитское, по ее мнению, противопоставление «легитимного» и «нелегитимного» насилия: «Считается, что организовывать сквот, задирать полицейских на демонстрации, распылять газ CS в Палате общин, пикетировать и захватывать здания — все это нормально. Но стоит только вам использовать бомбу — даже если вы взрываете всего лишь частную собственность, — как вы, по-видимому, лишаетесь своей социалистической идентичности».

Как свидетельствует эта цитата, сама «Злая бригада» или, по крайней мере, ее сторонники, четко различали насилие в отношении людей и насилие в отношении собственности. Эта группировка никого не убила, ее бомбы наносили урон только имуществу. Испанское посольство обстреляли из автомата, но никто не был ранен: это говорит либо о везении охранников, либо об отсутствии у стрелявшего намерения убить их. Поскольку «Злая бригада» довольно быстро была разгромлена, невозможно сказать, по какому пути ее члены пошли бы дальше: по-прежнему воздерживались бы от убийств, как большинство французских левых, или же скатились бы в более крайнее насилие, как некоторые немцы и итальянцы.

Первой акцией итальянских «Красных бригад» стал простой поджог автомобиля — во время студенческих беспорядков в Париже в мае 1968 года такое происходило сотни раз. В США широкомасштабное насилие было направлено в основном против собственности^14. Согласно одному подсчету, с января 1969-го по апрель 1970 года было совершено 2800 нападений, в основном взрывов и поджогов. Многие из этих актов осуществлялись небольшими группами, зачастую действовавшими в пределах одного университетского кампуса^15. Наиболее громкое покушение на частную собственность в США произошло в феврале 1970 года, когда студенты Калифорнийского университета в Санта-Барбаре сожгли местное отделение Bank of America. Эта акция помогла радикализировать кампус, и, судя по всему, некоторые из тех, кто был с ней связан, какое-то время тешили себя еще более радикальными идеями. Дэвид Кэрролл, купивший тогда винтовку M1, позднее вспоминал: «Многие мои фантазии того времени были откровенно самоубийственными — например, попытаться ликвидировать нескольких политиков и, прежде чем погибнуть самому, застрелить как можно больше людей» Кэрролл, однако, сдержал свой гнев и со временем стал священником-методистом. Уоррен Ньюхаузер, напротив, успел пострелять, после чего ушел в подполье и жил под вымышленным именем, пока его спустя почти двадцать лет не выследили какие-то упорные исследователи. Он, однако, так и не вступил ни в одну революционную группировку^16.

В самом начале даже нападения на людей были относительно сдержанными. Во время первой такой атаки, проведенной в 1972 году «Красными бригадами», был взят в заложники заводской бригадир; его подвергли недолгому ритуальному унижению и отпустили, не причинив физического вреда. Это не сильно отличалось от принудительного ограничения свободы, которому во время французских и итальянских забастовок 1968–1969 годов подвергались управленцы и руководители предприятий. Боевая группа маоистской «Пролетарской левой» однажды похитила менеджера Renault. Это событие заставило нервничать все вовлеченные в него стороны — включая и самих похитителей, осознавших, насколько близко они подошли к совершению убийства, — но через два дня группа отпустила заложника, не выдвинув никаких требований. «Красные бригады» в Италии и «Фракция Красной Армии» в Германии со временем перешли от похищений к убийствам и в том числе — к устранению заложников: в 1978 году от их рук погиб итальянский политик, христианский демократ Альдо Моро, в 1977 году — президент Федерации немецких промышленников Ханнс Мартин Шлейер.

Подобные убийства вызывали в радикальной среде большее беспокойство, чем уличные перестрелки или даже взрывы бомб. Сам ритуальный характер казни — скованной ужасом жертве завязывали глаза и ставили ее на колени — заставлял вспомнить о тех репрессивных институциях, которым партизанские группы, по их словам, противостояли. Кон-Бендит, интервьюируя бразильского партизана, участвовавшего в похищении американского посла, с ужасом и восхищением спрашивал его: «Вы действительно были готовы, завязав ему глаза, пристрелить его?»17. Некоторые группы, изображая себя в качестве альтернативного государства, начинали пользоваться полицейской лексикой — они говорили об аресте, суде, досрочном освобождении^18. Насилие в отношении людей иногда противопоставляло партизанские группировки некоторым сегментам рабочего класса. Это проявлялось, в частности, в Италии, где полицейские зачастую были уроженцами того же самого нищего Юга, откуда происходили наименее привилегированные заводские рабочие. Убийство пятерых телохранителей Альдо Моро и совершенное через год уничтожение профсоюзного лидера-коммуниста вызвали в этой стране большое возмущение.

Некоторые группировки, прежде всего американская партия «Черная пантера», подчеркивали, что практикуемое ими насилие носит оборонительный характер. Карл Дэвидсон, белый студенческий лидер, изначально считавший себя сторонником ненасильственных методов, на Юге столкнулся с чернокожими, которые, восхищаясь пацифизмом Мартина Лютера Кинга и считая его «божьим человеком», обязательно брали на демонстрации оружие — чтобы, в случае необходимости, отбить нападение белых расистов. Они были уверены, что Кинг знает об этом и с пониманием относится к такому поведению^19.

Кое-кто рассуждал о символическом или даже «ироничном» насилии. Бенни Леви из «Пролетарской левой» не без лицемерия писал: «Наше насилие было символическим — мы не стремились уничтожить врага физически, а от смертных приговоров отказались из принципиальных соображений»20. В 1967 году немецкие радикалы разработали план нападения на американского вице-президента, который посещал Германию с визитом — в качестве оружия предполагалось использовать торт с заварным кремом. В 1970 году французский троцкист Даниэль Бенсаид обосновал подобное насилие теоретически. По его мнению, оно одновременно демонстрировало способность активистов причинить реальный вред и их готовность воздерживаться от этого^21. Некоторые городские партизаны выказывали предельную серьезность и ощущение собственной значимости, но иногда насилие сопровождалось намеренной самоиронией. Одно немецкое движение опубликовало комиксы в американском стиле, в которых высмеивались его собственные попытки закладывать бомбы. Так, на одной из картинок бородатый «фрик», собирающийся совершить нападение на банк, пребывает в замешательстве, потому что никогда не переступал порог банка — он спрашивает, нельзя ли ему вместо этого атаковать кондитерскую.

Культура насилия

Насилие вписывалось в рамки более широкой культуры, которая нередко прославляла восстание как таковое — даже если оно не было политическим. В конце 1960-х нарушитель закона был романтической фигурой. Отчасти это было связано с тем, что Голливуд наконец отказался от ортодоксии 1950-х, согласно которой преступники не должны были изображаться в качестве положительных героев. «Хладнокровный Люк» (Cool Hand Luke, 1967), «Бонни и Клайд» (Bonnie and Clyde, 1967), «Бутч Кэссиди и Санденс Кид» (Butch Cassidy and the Sundance Kid, 1969), «Побег» (The Getaway, 1972) — все эти фильмы представляли преступников в романтическом свете. Последняя из этих картин нарушила конвенцию, согласно которой правонарушители должны всегда получать по заслугам, однако первые три фильма, под занавес которых непреклонные герои погибали под градом пуль, вероятно, привлекали молодых радикалов гораздо больше. Валерио Моруччи, осужденный член «Красных бригад», раскаявшийся в своих преступлениях, рассказывал Даниэлю Кон-Бендиту, что его приобщение к политическому насилию состоялось благодаря кино — «в особенности при просмотре американских фильмов, где люди не умирают по-настоящему»22. Британская «Злая бригада» подписывала некоторые свои заявления именами «Бутч Кэссиди» и «Санденс Кид». А любимым фильмом Андреаса Баадера был спагетти-вестерн Серджо Леоне «Однажды на Диком Западе» (Once Upon a Time in the West, 1968)23.

Прославление насилия могло принимать необычные формы. В Калифорнии вокруг Чарльза Мэнсона сложилась «семья», которая в 1968 году совершила серию убийств (в том числе и актрисы Шэрон Тейт). Главарь банды был сумасшедшим, и если его убийства имели хоть какой-то политический смысл, то он определенно не был связан с левыми идеями: Мэнсон намеревался начать расовую войну. Однако Михаэль «Бомми» Бауманн заявлял, что он и его товарищи из немецкого «Движения 2 июня» восхищались Мэнсоном и иногда даже испытывали желание стать сатанистами. На последнем собрании организации «Студенты за демократическое общество», состоявшемся во Флинте, штат Мичиган, в декабре 1969 года, некоторые члены группировки «Синоптики», которая собиралась уйти в подполье, положительно отзывались о Мэнсоне^24. Сьюзен Штерн, присоединившаяся к «Синоптикам», позднее писала: «Чарли Мэнсон был предсмертным хрипом детей старого движения — десятилетия СДО»25.

Преступники и заключенные нередко интересовали тех, кто в итоге пришел к политическому насилию. Ульрика Майнхоф в конце 1960-х работала с несовершеннолетними правонарушителями. Студенты-радикалы играли с лексикой вооруженных нападений — Марк Радд, к примеру, закончил свое послание президенту Колумбийского университета словами, которые ввел в оборот поэт Лерой Джонс: «К стене, ублюдок, — это ограбление». Заключенные — прежде всего осужденные за насильственные преступления и отбывавшие большие сроки — окружались ореолом зловещей тайны. Так было с Джимми Бойлом, гангстером из Глазго, который в 1967 году получил пожизненный срок за убийство, и в еще большей степени — с лондонским грабителем банков Джоном Маквикаром, который в 1968 году сбежал из тюрьмы в Дареме и два года оставался на свободе. Левый активист и ученый Лоуренс Джон Тейлор, который подружился с Маквикаром, преподавая социологию заключенным, предупреждал его соседей, что им, возможно, потребуется прятать беглеца — хотя сам Маквикар, не сомневавшийся в том, что запеченная чечевица и работа над собой будут для него хуже тюрьмы, предпочел искать убежище у своих приятелей-уголовников.

Французская «Группа информации по тюрьмам» (Groupe d'Information sur les Prisons) была основана в 1971 году, а в 1972 году за ней последовал Координационный комитет заключенных (Comité d'Action des Prisonniers). Эти организации добивались проведения реформ во французских тюрьмах: в частности, они предлагали распространить привилегии политических заключенных — например, право получать газеты — на заключенных обычных. Они также вдохновили Мишеля Фуко на исследование, посвященное надзору и наказанию. Тюремные бунты и/или побеги стали важным элементом левого мышления. Во Франции в начале 1970-х некоторые левые сочувствовали участникам тюремных восстаний — хотя сами заключенные могли и не быть политическими активистами.

В Западной Германии лидер «Фракции Красной Армии» сначала сбежал из тюрьмы, а затем, снова оказавшись за решеткой за более тяжкие преступления, объявил властям настоящую психологическую войну. В Италии тюремные волнения начались в 1969 году в тюрьме Le Nuove в Турине, достигнув апогея в ходе бунта в тюрьме San-Michele в Алессандрии в мае 1974 года, когда были убиты пять заложников и двое заключенных. История о том, как Мара Кагол помогла сбежать из тюрьмы своему мужу Ренато Курчо, стала частью мифологии «Красных бригад». Итальянские тюрьмы отличались крайней суровостью, и политическим преступникам в 1970-е годы там было особенно тяжело, но тюремная реформа следующего десятилетия порой облегчала для отбывающих сроки «городских партизан» отречение от своего кровавого прошлого^26. В США тюремные бунты и политический радикализм были связаны более тесно — отчасти по той причине, что бывшие заключенные вступали в радикальные группировки, прежде всего в партию «Черная пантера»27, а отчасти из-за того, что осужденные радикалы неизменно участвовали в тюремных мятежах. Самым ярким примером этого стало убийство Сэма Мелвилла во время бунта в нью-йоркской тюрьме Attica в 1971 году.

По мере того как политические активисты уходили в подполье, они начинали обращаться к преступным методам финансирования своей деятельности. Ограбления банков привлекали антикапиталистические группировки. Пример Пьера Гольдмана показывает, насколько размытыми могли быть границы между политическим активизмом, терроризмом и обычными преступлениями. Этот сын польского еврея и участник Сопротивления, отправившийся воевать в партизанских отрядах в Гватемале, после возвращения во Францию был осужден за убийство, совершенное во время вооруженного ограбления аптеки. В тюрьме Гольдман написал ставшие популярными мемуары, потом освободился из заключения благодаря появлению новых улик, а затем в 1979 году был убит при загадочных обстоятельствах. Его похороны стали одним из последних крупных собраний левых soixante-huitards во Франции. В США кровавая и неудачная попытка ограбить бронированную инкассаторскую машину, предпринятая в 1981 году «Черной освободительной армией» (Black Liberation Army) и «Коммунистической организацией 19 мая» (May 19th Communist Organization), которая была осколком группировки «Синоптики», обозначила завершение цикла политического насилия, начавшегося на заре 1960-х.

Терроризм как международное движение

Терроризм выглядел столь шокирующим по той причине, что представлял полнейшую противоположность демократии — однако те люди, которые размышляли о вооруженной борьбе, считали себя частью целого международного движения, стремящегося к свержению авторитарных режимов. Некоторые из этих режимов существовали в Латинской Америке или в Азии, хотя на рубеже 1960-х и 1970-х годов автократии управляли и некоторыми западноевропейскими странами. Особенно важным был случай Испании, поскольку многие из тех, кто бежал от франкизма, рассеялись по всей Европе.

Антифранкистская политика была неоднозначным явлением. Человек под псевдонимом «Александр» был испанским эмигрантом и членом Испанского национального фронта освобождения (Frente Español de Liberación Nacional), базировавшегося в Париже. По его воспоминаниям, многие из его товарищей отдавали себе отчет в том, что могут стать министрами после свержения Франко, и это заставляло их дистанцироваться от осуждения электоральной политики, которое они приписывали французскому 68-му. Кроме того, люди, которые, подобно «Александру», только что получили французское гражданство, стремились избегать проблем с законом; испанскому активисту, который попал в объектив фотокамеры швыряющим булыжник во французских полицейских, пришлось тайно бежать в Бельгию^28. Наряду с этим во французской части Страны Басков имелись люди, считавшие себя участниками вооруженной борьбы против испанского государства. Для них удушение гражданских и политических свобод по ту сторону Пиренеев было самым значимым политическим явлением конца 1960-х, и поэтому они оправдывали насилие в таких масштабах, которые и не снились большинству парижских студентов. Кристиана Этчалус, баскская активистка, которая сидела во французской тюрьме еще до 1968-го, считала уличное насилие того времени «любительским». «Для меня, — говорила она, — насилие было синонимом вооруженной борьбы и, следовательно, подполья»29. Антифранкистское движение затронуло даже Великобританию. Стюарт Кристи, который обвинялся в причастности к британской «Злой бригаде», некоторое время сидел в испанской тюрьме.

Смысл политического насилия изменился в течение 1970-х. Завершение войны во Вьетнаме привело к тому, что партизаны, которые казались западным радикалам образцом для подражания, ушли из фокуса общественного внимания. Государственный переворот в Чили, совершенный Пиночетом в 1973 году, подвел некоторых левых к выводу о том, что чаще всего выгоду от насилия получают правые — и что даже такая внешне стабильная страна, как Великобритания, может быть уязвима перед подобной угрозой. В ходе международной кампании против Пиночета главное внимание уделялось значению демократии и недопустимости пыток, а не перспективам вооруженного восстания.

«Временная Ирландская республиканская армия» была явным исключением из обобщений, касавшихся международного характера терроризма 1970-х — как, впрочем, и из других обобщений, связанных с повстанческим подъемом того десятилетия. Часть бойцов этой организации вышла из движения, которое в 1968 году боролось за гражданские права в Северной Ирландии. В 1970-е они реализовали собственную версию 68-го. Джерри Адамс и Мартин Макгиннесс, родившиеся в 1948-м и 1950-м соответственно и считавшие, что на них серьезно повлияла молодежная культура 1960-х, поднялись тогда до руководящих постов движения. «Добровольцы», бросившие школу в пятнадцать или шестнадцать лет, во время пребывания в североирландской тюрьме Maze читали те же самые книги, с которыми их более привилегированные сверстники знакомились в университетах несколькими годами ранее. Граффити на улицах западного Белфаста иногда изображали Временную ИРА как участницу всемирной освободительной борьбы, также включающей, например, и борьбу против апартеида в Южной Африке. Но в других отношениях, однако, бойцы Временной ИРА нисколько не походили на «людей 68-го». Так, они подвергали «наказанию» малолетних преступников-наркоторговцев, а их консерватизм в вопросах морали порой оборачивался странными последствиями. Один из их подрывников, например беспокоился по поводу того, что использование презервативов при изготовлении бомб может противоречить папской энциклике, осуждающей контрацепцию^30.

Антисионизм и антисемитизм

Те, кто по-прежнему славил партизанскую борьбу, все чаще обращали свои взоры к палестинскому опыту. Обученные в Палестине участники группы Баадера — Майнхоф, а также прочие нелегалы, сочувствовавшие палестинцам — к примеру, «Карлос», — продолжали действовать в Европе при поддержке местных активистов. Однако многочисленные палестинские группировки оказались более неудобными союзниками, чем Вьетконг или герильяс из Латинской Америки — отчасти из-за того, что их борьба разворачивалась в непосредственной близости от Европы. Посетители палестинских тренировочных лагерей видели, что с наибольшим энтузиазмом палестинцев поддерживают Сирия и Ирак. Даже самым наивным европейцам было непросто восхищаться этими режимами. Множество левых активистов — особенно во Франции и в США — были евреями, и им не раз приходилось на себе ощущать, что в противоположном политическом лагере немало антисемитов. После «шестидневной войны», в ходе которой Израиль захватил территории Западного берега реки Иордан, значительная часть активистов поднялась против сионизма — хотя многих беспокоила перспектива того, что антисионизм может перейти в антисемитизм.

Во Франции и в Германии по-разному относились к Израилю. Немецкие левые радикалы с одержимостью рассуждали о наследии нацизма. Но очевидным следствием этого наследия был тот факт, что евреев среди немецкой молодежи было крайне мало. Более того, Западная Германия пыталась искупить преступления прошлого, и поэтому, в отличие от голлистской Франции, почти безоговорочно поддерживала Израиль. Это делало антисионизм особенно привлекательным для тех, кто выступал против немецкого государства; некоторые немецкие радикалы с легкостью переходили от критики сионизма на позиции, которые с полным основанием можно было назвать антисемитскими. В результате в годовщину «Хрустальной ночи» была подожжена синагога, а одна радикальная группировка отметила это событие публикацией памфлета, который назывался «Шалом и напалм». Нередко подобные акции сопровождались созданием новых версий немецкой истории, изображавших Третий рейх не расовым, а классовым государством. Отсюда делался вывод о том, что приписываемая евреям склонность к наживе делает их самих ответственными за собственное уничтожение. Интересно, что Хорст Малер — левый адвокат, связанный с группой Баадера — Майнхоф — со временем ушел к ультраправым и в конце концов был осужден за отрицание холокоста.

Во Франции, напротив, многие левые радикалы были евреями, а само это слово — juif — стало важной частью словаря «людей 68-го». В Париже демонстранты хором скандировали, якобы отвечая на антисемитские оскорбления в адрес Кон-Бендита: «Все мы — немецкие евреи» («Nous sommes tous les juifs allemands»). Автобиография Пьера Гольдмана была названа «Мрачные воспоминания польского еврея, родившегося во Франции» (Souvenirs Obscurs d'un Juif Polonais Né en France). Во Франции ремарки об иудаизме обычно были призваны напомнить о вишистском прошлом — мало кто из говоривших на эту тему был религиозным человеком или сторонником Израиля. Во французской левой среде антисионизм редко переходил в антисемитизм — отчасти из-за того, что в рядах французских правых постоянно встречались антисемиты. Более того, некоторые левые французские евреи в 1968 году уже понемногу вступали на путь, который в итоге привел их к сионизму и/или к ортодоксальной религиозности. Ален Жейсмар, один из основателей троцкистской «Пролетарской левой», назвал своего первого сына, родившегося в 1973 году, Пьером в честь Пьера Оверни, маоистского активиста, убитого в 1972 году охранником завода Renault. Но второго сына, родившегося в 1980 году, он назвал Эли, отметив тем самым возвращение к еврейским корням. Еще более впечатляющим было превращение Бенни Леви (он же Пьер Виктор), товарища Жейсмара, египетского еврея и зловещего «серого кардинала» французского маоизма, который в 1970-е обратился к иудаизму и в конечном счете сделался раввином в Иерусалиме.

В 1972 году во время Олимпиады в Мюнхене боевики из палестинской организации «Черный сентябрь» напали на израильскую команду, часть спортсменов убив, а часть взяв в заложники. Это событие раскололо левых радикалов. «Черный сентябрь» призывал к освобождению как лидеров «Фракции Красной Армии», так и палестинских заключенных в Израиле. Однако многих возмутило то, что жертвы нападения были выбраны по национальному признаку. И Леви, и Жейсмар осудили атаку: возможно, это событие повлияло на их решение распустить «Пролетарскую левую», принятое год спустя.

Прочь от края пропасти

Роспуск «Пролетарской левой» ставит ряд вопросов. Чем отличаются различные движения и отдельные личности, заигрывавшие с насилием после 1968 года? Почему некоторые из них решили отступить от края пропасти, а другие, напротив, перешли к еще более кровавым актам? В одних странах насилие оказалось более продолжительным и крайним, чем в других. В основной части Великобритании после ареста членов «Злой бригады», состоявшегося в 1971 году, значимых случаев политического насилия больше не было. Во Франции в период между роспуском в 1973 году группировки «Пролетарская левая» и образованием в 1979 году организации «Прямое действие» (Action Directe), которая никогда не насчитывала более нескольких десятков участников, актов насилия почти не наблюдалось. В конце 1970-х лидеры «Пролетарской левой» не раз записывали в свои достижения то, что им, прежде всего, удалось удержаться от насилия. Реагируя на это, скептики указывали, что движение всерьез обсуждало возможность устранения бывшего коллаборациониста Поля Тувье, и отмечали, что решение о самороспуске организации в свое время не казалось таким самоочевидным, каким его изображали впоследствии. Бывшие члены «Пролетарской левой» совершали акты насилия и после того, как группа была упразднена. Встретив в 1980-е бывшего соратника по борьбе, Даниэль Рондо не осмелился спросить, есть ли у того «кровь на руках»31.

В Германии и Италии 1970-е годы были гораздо более жестокими. Позже, однако, масштабы насилия начали сокращаться: в Германии из-за того, что лидеров «Фракции Красной Армии» больше не было в живых, а в Италии по той причине, что бывшие партизаны стали все более массово отказываться от курса на насилие. В Соединенных Штатах в конце 1960-х и начале 1970-х отмечался подъем насильственных действий — в основном в отношении собственности, а не людей, — но появившиеся тогда партизанские группировки быстро исчезли: этому помогло решение администрации Никсона прекратить войну во Вьетнаме, которая для американских левых радикалов долго оставалась важнейшим casus belli.

Радикализация и отступление порой представали разными сторонами одной и той же медали. Те, кто выступал против насилия, зачастую делали это из-за того, что их ужасали выходки крайних радикалов, кого они когда-то считали своими товарищами. В 1968 году британский историк Гарет Стедман Джонс с сочувствием рассуждал о политическом насилии: по его словам, «отождествление себя с вьетнамцами и кубинцами вело к скорому осознанию того, что в определенных ситуациях использование ненасильственных методов равнозначно политической пассивности»32. При этом, впрочем, он ничего не сделал для того, чтобы претворить свои идеи в жизнь или спровоцировать нечто большее, чем вялое раздражение британских властей^33.

Тридцать лет спустя, размышляя о последствиях собственной встречи с терроризмом во время проживания в Германии в начале 1970-х, тот же человек писал:

«Моя неприязнь к групповой революционной политике еще более окрепла во время проживания во Франкфурте. В то время "Фракция Красной Армии" оказывала заметное влияние на местных левых. Само их присутствие [на политической сцене] означало, что даже те, кто не был согласен с политикой революционного террора, не решались осуждать его и не были готовы защищать демократическую конституцию Федеративной Республики. Именно тогда я проникся убеждением в том, что революционная и внепарламентская политика в Западной Европе была безответственной интеллектуально и контрпродуктивной политически»34.

Восстановление законности

Каким образом тот, кто флиртовал с насилием, потом возвращался к демократической политике? Разрыв между терроризмом и демократией, за исключением, вероятно, Западной Германии, никогда не был столь значительным, как могло показаться на первый взгляд. На протяжении большей части 1970-х годов британское правительство вело секретные переговоры с «Ирландской республиканской армией». Во взаимосвязанном мире французской интеллигенции и политической элиты было удивительно легко — при наличии нужных связей, разумеется, — перейти из нелегальности в респектабельность. Пьер Виктор в 1975 году получил французское гражданство по прямому распоряжению правого президента — для человека, незадолго до этого призывавшего к разрушению французского государства, это была редкостная награда. Режи Дебрэ в 1970 году при содействии французского правительства был освобожден из боливийской тюрьмы. Пока он отсутствовал, Андреас Баадер и Ульрика Майнхоф, оба в бегах, спокойно жили в его парижской квартире: они знали, что политические связи товарища обезопасят их от полицейских рейдов. К 1981 году Дебрэ уже имел кабинет в Елисейском дворце, став советником новоизбранного президента Миттерана. Сам Миттеран, который никогда не сочувствовал не только терроризму, но и радикализму 1968-го, амнистировал тем не менее некоторых участников «Прямого действия» (вскоре вновь взявшихся за оружие) и, что еще важнее, отказался экстрадировать из Франции людей, обвиняемых Италией в терроризме. Даже в США к тем, кто прибегал к политическому насилию, иногда относились на удивление снисходительно — по крайней мере, в тех случаях, когда они сдавались добровольно. Многие участники группировки «Синоптики» провели к тюрьме всего год или два.

У «долгого 68-го» было еще одно примечательное следствие, касающееся насилия. Многие из тех, кто радикализировался в конце 1960-х или в 1970-е, начали писать книги, вдохновляясь при этом американскими детективами. Доминик Манотти, которая до обращения к детективному жанру была историком и коммунистической активисткой, говорила, что май 1968-го стал «основополагающей вехой» для авторов, подобных ей^35. Дидье Денинкс, родившийся в 1949 году, в 1983 году опубликовал книгу «Убийства на память» (Meurtres pour Mémoire), основанную на истории жизни и преступлений Мориса Папона, работавшего префектом парижской полиции с 1958 по 1967 год. Спустя год он выпустил еще один роман, «Незаконченный гигант» (Le Géant Inachevé) — о человеке, вспоминающем о своем радикальном активизме 1960-х, когда «за улыбкой Мао еще нельзя было различить лицо Пола Пота». Чезаре Баттисти, который родился в 1954 году, занялся детективами, находясь во Франции, где он скрывался от итальянского правосудия, которое обвиняло его в террористическом убийстве. И, наконец, самый известный пример: Стиг Ларссон, шведский автор, написавший знаменитую детективную трилогию «Миллениум», был очень юным «человеком 68-го», протестовавшим против вьетнамской войны в четырнадцать лет и присоединившимся к троцкистам в двадцать лет.

«Люди 68-го», взявшиеся за перо, стремились подорвать конвенциональные основы «классической литературы» и пересмотреть предложенное ею понимание преступления — концентрируясь, прежде всего, на тех, кто наделен властью или даже на самом государстве. Вместе с тем их произведения свидетельствовали об изменившемся отношении некоторых «людей 68-го» к преступлениям и насилию. Иногда в книгах высмеивались сами левые движения: здесь можно сослаться на Тьерри Жонке, троцкиста, который публиковал литературные работы под псевдонимом Рамон Меркадер (так звали убийцу Троцкого). Революционеры-идеалисты или благородные преступники никогда не были героями его книг: чаще всего таковыми становились мрачные типы в духе Рэймонда Чандлера — разочаровавшиеся или бывшие полицейские. Точно так же в центре романа Жана-Патрика Маншетта «Переполненный морг» (Morgue Pleine, 1973) оказывается частный детектив, которому не дает покоя мысль о том, что в прежние времена, будучи жандармом, он убил демонстранта.

Глава 11

Поражение и приспособление?

Джек Стро, президент Студенческого совета Университета Лидса, танцует с герцогиней Кентской, канцлером университета, в 1968 году. Стро представлял левое студенческое движение, но революционером он не был — даже до того, как начал долгое восхождение к министерскому посту в правительстве Тони Блэра, полученному в 1997 году

В краткосрочном плане протестные движения 68-го потерпели поражение. Действительно, наиболее масштабные мобилизации масс в тот период проходили в поддержку существующего порядка. Это верно в отношении Берлина, где состоявшее в феврале 1968 года шествие в поддержку внешней политики США собрало 150 тысяч человек — в несколько раз больше числа тех, кто участвовал в антиамериканской демонстрации за несколько дней до этого. То же самое можно сказать и о Милане, где 30 тысяч человек пришли на похороны полицейского, который был убит во время конфликта с протестующими в ноябре 1969 года^1. Сказанное справедливо даже по поводу Парижа, где демонстрация в поддержку де Голля в конце мая 1968-го стала одной из крупнейших — если не самой крупной — за весь бурный месяц. В Великобритании писатель и консервативный политик Джеффри Арчер организовал сбор подписей под петицией, в которой выражалась солидарность с полицейскими, вступавшими в столкновения с антивоенными демонстрантами^2. Инициативу поддержали 300 тысяч человек. Причем множество подписей поступило из семейных клубов типа «Дерби и Джоан», где проживают пожилые семейные пары — это заставляет вспомнить о дамах в летах из романа Элизабет Тейлор «Миссис Палфрей в Клейрмонте» (Mrs Palfrey at the Claremont, 1971), переживающих за «бедных полицейских лошадок», которых толкают активисты на Гросвенор-сквер в Лондоне.

Состоявшиеся в 1968 году июньские парламентские выборы во Франции и ноябрьские президентские выборы в США были отмечены победой правых сил. Во время предвыборной кампании Никсон ввел в оборот словосочетание «молчаливое большинство», обозначавшее тех, кто не одобрял шумные протесты 1968-го. Во Франции Раймон Арон, еврейский сторонник «Свободной Франции», критиковал майские студенческие выступления, обращаясь к обороту «от имени молчащих» («au nom des silencieux»). Интересно, что ранее — в 1945 году — вишист Альфред Фабр-Люс уже использовал его для апологии сторонников маршала Петена. О политических конвульсиях 1968-го кое-что может сказать и тот факт, что Арон и Фабр-Люс в мае обедали вместе, причем к тому времени взгляды Фабр-Люса, вероятно, были более левыми, чем взгляды Арона^3.

Наиболее воинственные активисты 68-го зачастую выступали против самой идеи выборов, возлагая надежды на «прямую демократию» всенародных ассамблей. Жан-Поль Сартр в 1972 году называл выборы «ловушкой для дураков». Неудивительно, что охранители предпочитали именно эту, более спокойную форму политики, в основе которой лежало тайное голосование, причем эта тенденция проявлялась везде, от университетской жизни до парламентских выборов. В Великобритании консерваторы очень хотели привить принципы электоральной демократии профсоюзному движению. Одним из последних «всполохов» 68-го в этой стране стали события 1984–1985 годов, когда Артур Скаргилл, самый яркий «человек 68-го» среди британских профсоюзных лидеров, без всякого голосования поднял «Национальный профсоюз горняков» на забастовку, которая вскоре была подавлена.

Взаимоотношения между «людьми 68-го» и избирательными уранами были сложнее, чем кажется. Некоторые из них принимали участие в выборах даже на пике собственного активизма. Одни, как троцкист Ален Кривин, выдвигавшийся в качестве кандидата в ходе президентской гонки 1969 года во Франции, поддерживали выборы сугубо как инструмент, продвигающий революционное дело. Другие, напротив, полагали, что конвенциональная демократия способна приносить реальную пользу. В Великобритании многие радикалы голосовали за Лейбористскую партию, даже оставаясь в оппозиции к ее руководству (см. главу 7). Во Франции некоторые из членов Объединенной социалистической партии обсуждали свержение капитализма силой, но зато лидер партии верил в выборную демократию.

В Соединенных Штатах Америки «Партия мира и свободы» выдвигала кандидата в президенты от радикальных левых в 1968 и 1972 годах. Партия «Черная пантера» в конце 1960-х порой говорила на языке революции, но к началу 1970-х, после выхода Хьюи Ньютона из тюрьмы (см. главу 4), она пыталась включиться и в электоральную политику. Ее достижения были относительно скромными, а поле деятельности ограничивалось в основном Оклендом, штат Калифорния. Бобби Сил и Элейн Браун провалились на здешних муниципальных выборах 1973 года. Тем не менее им удалось мобилизовать новый электорат — по некоторым данным, ради их поддержки зарегистрировались 25 тысяч новых избирателей, — и тем самым они способствовали победе Лайонела Уилсона, чернокожего кандидата в мэры от Демократической партии, в 1977 году^4. Один из членов партии объяснял стратегию «пантер» в терминах рожденного самой жизнью реализма: «Наша идея заключалась в том, что нам не по силам изменить весь мир или каждый штат, но мы в состоянии использовать Окленд в качестве показательного примера того, как можно собирать политические силы — чтобы люди повсеместно посмотрели, как это работает. То же самое, собственно, было и с нашей программой школьных завтраков»5.

Иногда те, кто отказывался голосовать в конце 1960-х, включались в электоральную политику в 1970-е и 1980-е. Подобный сдвиг был особенно заметен в Германии, где много внимания привлекла переориентация сначала Даниэля Кон-Бендита, а затем Йошки Фишера. В долгосрочной перспективе даже самым отъявленным анархистам было сложно спорить с тем, что победы, одержанные Тэтчер в 1979-м, Рейганом в 1980-м и Миттераном в 1981-м, имеют большое значение. В самом начале XXI столетия «люди 68-го», сохраняя свою политическую ангажированность, прекращали пренебрегать выборами, причем так, что их готовность голосовать была выше, чем у большей части населения, ибо они включались даже в непрестижные муниципальные кампании. Исследование, проведенное во Франции, показало, что к 2004 году 82 % soixante-huitards принимали участие во всех выборах. Среди остального населения подобную активность демонстрировали лишь 45 %6.

Примечательной особенностью 68-го стало то, что экстравагантная революционная риторика сосуществовала бок о бок с «заурядной» политикой — людям порой казалось, что они перемещаются между двумя разными мирами. Картина становится еще более запутанной, когда активисты начинают вспоминать, как они действовали в то время, когда присущее 68-му понятие демократии само представлялось неоднозначным. В 1968 году радикалы Туринского университета настаивали на том, что «генеральная ассамблея» является единственным легитимным органом, единодушно выражающим волю студентов, но при этом они соглашались и на голосование — хотя бы для подтверждения того, что не перечат большинству. Мария Тереза Фенольо принадлежала к тем активистам, кто недолюбливал голосование, но, опасаясь поражения своих единомышленников-радикалов, она сама проголосовала на студенческом референдуме дважды. Делая это во второй раз, она сменила одежду на более дорогую. Наряд позволил Марии Терезе скрыть свою личность, но при этом порождал странное ощущение того, что вместе со стильной одеждой к ней вернулась и идентичность респектабельной девушки из буржуазной среды:

«Нас мучили угрызения совести, поскольку, постоянно толкуя о собственной демократичности, мы на деле оставались крайне авторитарными, даже на массовых собраниях. Мы чувствовали крайнее презрение к тем, кто составлял молчаливое большинство, к этому стаду овец. …Исходя из неприязни к ним, мы не сомневались, что они собираются голосовать против нас. Именно поэтому я проголосовала на референдуме дважды. Для этого я приходила в двух разных нарядах. В моей личной истории присутствовала и другая часть меня, которую я горячо ненавидела: это была девочка из хорошей семьи, у который имелись ухажер, подаренная матерью меховая шубка и жемчужные бусы. Наверное, как раз по этой причине я начала идентифицировать себя с университетским молчаливым большинством. Я пришла на голосование, нарядившись, как они — в точности как они: "Посмотрите, я надела свои меха и нацепила прошлогодние очки". Сначала я пошла на выборы как девушка 68-го, а затем как представительница молчаливого большинства»7.

Иногда казалось, что конвенциональная политика, которую так резко осуждали «люди 68-го», после завершения протестов взяла верх. Во многих странах традиционные политические партии в 1970-е годы расширили свое членство. В немецкой Социал-демократической партии в 1968 году состояли 732 тысячи человек; к 1976 году эта цифра увеличилась до миллиона. Во Франции совокупное членство во всех политических партиях между 1968 и 1976 годами выросло вдвое, составив немногим меньше миллиона человек. Росту политических партий способствовало то, что они либо пытались противостоять 68-му, либо, напротив, росли на враждебности к тем силам, которые были разбужены его катаклизмами. Николя Саркози, впоследствии неистово осуждавший 68-й, поднялся в 1970-е годы благодаря молодежному крылу голлистской партии. Иногда и сами «люди 68-го» присоединялись к партиям. Жерар Нуарьель, студент педагогического колледжа из консервативной французской глубинки, считал себя soixante-huitard, но при этом политически реализовался, присоединившись к Французской коммунистической партии^8. И он был не одинок: членство в ФКП увеличилось с 300 тысяч в 1967-м до почти 600 тысяч в 1978-м, причем основной массив новых членов приходился на долю молодежи — впервые в партийной истории большинство партийцев составили люди моложе сорока лет^9. Многие из этих новых членов, подобно Нуарьелю, чувствовали, что, несмотря на враждебность, разделявшую коммунистических лидеров и видных soixante-huitards, ФКП оставалась лучшим инструментом для продвижения идей, вынашиваемых «людьми 68-го». Руководители коммунистических профсоюзов — в Великобритании, Франции и Италии — пытались трансформировать подъем, пережитый в 1968 году рабочим классом, в конкретные требования (см. главу 9).

В конце 1960-х было распространено враждебное отношение к ортодоксальному коммунизму, поскольку он ассоциировался с бюрократической инертностью; кроме того, позже многие бывшие «люди 68-го» осудили советский режим за жестокость. Особенно громким это обличение было во Франции — зачастую его ассоциируют с выходом в 1975 году французского перевода «Архипелага ГУЛАГ» Солженицына — хотя, объективно говоря, этому событию предшествовали отрывки из «Ракового корпуса», появившиеся в Le Figaro Littéraire сразу после того, как это издание возобновило свой выход после прервавших его майских забастовок 1968-го. Однако, несмотря на всю эту враждебность, в некоторых частях Западной Европы события 1968-го отразились на коммунизме (или, по крайней мере, на показателях членства в коммунистических партиях) самым позитивным образом. Взрывное размножение всевозможных левацких группировок оборачивалось тем, что даже сторонники протестного движения, глядя на них, вынуждены были переоценивать тугодумие и косность, приписываемые ими традиционным коммунистическим партиям. В Великобритании Дэвид Трисман, студенческий лидер из Эссекского университета, перед тем как присоединиться к лейбористской партии, с 1969 года побывал в рядах коммунистов: ему казалось, что коммунистическая партия является единственной инстанцией, способной преодолеть фракционные распри левых, особенно поразившие его во время поездки в Соединенные Штаты^10. Даже те, кто с отвращением покидал коммунистическую партию в 1950-е годы, в конце 1960-х иногда начинали видеть ее достоинства. Историк Морис Агюлон стал одним из таких людей: пытаясь после 1968 года реформировать Университет Экс-ан-Прованса, он тесно взаимодействовал с коммунистами.

Стоит отметить, что и сам коммунизм в 1970-е годы определенным образом изменился — отчасти из-за того, что пережил собственную, пусть даже запоздалую, версию 68-го. Хотя во главе большинства западноевропейских компартий по-прежнему оставались авторитарные конформисты, им было все труднее навязывать партийную ортодоксию и особенно безоговорочную поддержку Советского Союза, партийным массам. Даже неизменно лояльная ФКП выразила озабоченность в связи с вторжением Варшавского блока в Чехословакию в августе 1968 года. Одним из результатов подобного сдвига стало то, что у диссидентов-коммунистов, имевшихся в каждой партии, появилась возможность быть услышанными. К примеру, именно так получилось в Великобритании, где Мартин Жак, родившийся в 1945 году, стал приобретать все большее внутрипартийное влияние и со временем сумел преобразовать одно из партийных изданий — журнал Marxism Today — в допускаемый партийным руководством самиздат, в котором наследие 68-го упоминалось в позитивном ключе. Аналогичным образом обстояли дела и во Франции, где Пьер Жукен, над которым, как над апологетом официозного коммунизма, в 1968 году издевались студенты Нантера, стал оппонентом собственного партийного руководства.

Относительно молодые люди, которые после 1968 года бросились в политику, нередко трансформировали прежние партийные институции — подобно тому, как «малыши из Лондонского политехникума» изменили Лейбористскую партию. Иногда они помогали создавать новые партийные структуры — к примеру, во Франции бывшие члены не чуждой духу soixante-huitard Объединенной социалистической партии в начале 1970-х включились в деятельность новой Социалистической партии, а в Германии «люди 68-го» помогли создать Партию зеленых. В рамках конвенциональной политики они тоже занимали все более важные места. В США Том Хайден, некогда возглавлявший организацию «Студенты за демократическое общество», был избран в законодательное собрание штата Калифорния, а во Франции бывший троцкист Анри Вебер в начале 1980-х стал сенатором от Социалистической партии. В 1998 году, когда красно-зеленая коалиция выдвинула Йошку Фишера и других его единомышленников в немецкое правительство, одна из газет назвала это посмертной победой Руди Дучке, студенческого лидера 1968 года. Одновременно в состав кабинета Тони Блэра в Великобритании вошли Джек Стро — студенческий лидер, в 1968-м деликатно балансировавший между протестом и властью, — и Дэвид Трисман, который в тот год являл еще больший радикализм, но теперь должен был вот-вот превратиться в барона Трисмана. Присутствие в Белом доме Билла Клинтона, который в 1968 году, во время обучения в Оксфордском университете, участвовал в антивоенных маршах, еще более усиливало впечатление того, что «люди 68-го» теперь руководят всем западным миром.

Международная политика

Отказались ли «люди 68-го» от своих идеалов, как об этом нередко заявляли их враги? По меньшей мере, в двух вопросах их позиция выглядела не вполне логичной. Первый был связан с внешней политикой и, в особенности, с защитой прав человека. Для духа 68-го были характерны два аспекта. С одной стороны, он сопротивлялся репрессивным режимам; с другой стороны, он отвергал вмешательство мощных западных демократий в дела других стран. На рубеже 1960-х и 1970-х годов эта двойственная озабоченность не представляла проблемы, поскольку было видно, что репрессивные режимы повсеместно — в Индокитае, Чили, Испании — поддерживаются Соединенными Штатами. Все начало меняться после того, как Сайгон покинул последний американский вертолет. Судьба так называемых «людей в лодках» — беженцев из Вьетнама — взволновала многих из тех, кто некогда поддерживал Вьетконг. Именно эта озабоченность в июне 1979 года послужила основой для временного примирения между двумя видными антагонистами 1968-го — Жаном-Полем Сартром и Раймоном Ароном. Кампания в защиту «людей в лодках» изначально была нацелена против западных государств, которые не желали принимать беженцев. Но инициировавшим ее людям с трудом давалось замалчивание тех причин, которые заставляли огромное количество вьетнамцев пускаться в рискованное путешествие по волнам Южно-Китайского моря.

В еще более неловком положении «люди 68-го» оказались после крушения Советского Союза. До того момента противостояние НАТО и Варшавского договора предоставляло некоторым фракциям левого движения что-то вроде морального алиби: они могли осуждать оба блока и призывать к соблюдению прав человека по обе стороны размежевания, прекрасно понимая, что никто не будет ждать от них каким-либо практических действий. Однако между падением режима Горбачева в 1991 году и консолидацией власти Путиным в 2000 году образовался период, когда западным державам пришлось принимать решения о военных интервенциях, предпринимаемых ради защиты прав меньшинств в других странах. Причем это происходило в то время, когда бывшие «люди 68-го» занимали влиятельные позиции в национальных правительствах и международных организациях. Происходящие тогда изменения наиболее драматично сказывались в Германии — стране, где размышления о военном вмешательстве за рубежом пробуждали неприятные воспоминания.

Некоторые «люди 68-го» оправдывали гуманитарную интервенцию в терминах общечеловеческой морали, отстаиваемой ими еще в дни протестов. Для них вооруженная интервенция, организуемая для защиты оказавшихся под угрозой меньшинств, как в Боснии или Косово на территории бывшей Югославии в 1990-е годы, или даже для свержения тиранического режима, как в Ираке в 2003 году, означала разрыв с непреклонным souverainisme Шарля де Голля или более тонкой Realpolitik Генри Киссинджера времен холодной войны. В выступлении Тони Блэра в Чикаго в 1999 году выражалась именно такая позиция. Некоторые ветераны 68-го участвовали в попытках «государственной реконструкции», предпринимаемых после свержения деспотичных правительств военным путем. Бразилец Сержиу Виейра ди Меллу в 1968 году был студентом в Париже; шрам от полицейской дубинки остался у него на всю жизнь. Он начал работать в Управлении Верховного комиссара ООН по делам беженцев, написал докторскую диссертацию о понятии «наднациональности» (supranationality), а потом стал Верховным комиссаром ООН в Косово. Он погиб в Ираке в 2003 году во время взрыва, устроенного террористом. Бернар Кушнер, который после парижских баррикад основал организацию «Врачи без границ» (Médecins sans Frontières), сменил Сержиу Виейра ди Меллу в Косово в 1999 году. Среди его сотрудников были Том Кенигс, немецкий «человек 68-го», и голландец Дэн Эвертс, бывший анархист^11. Левые, которые когда-то относились к НАТО с нескрываемой враждебностью, стали воспринимать альянс более благосклонно после того, как тот вмешался в дела Югославии. Ян Каван — участник Пражской весны, который в 1968 году появился в передаче BBC, посвященной политической активизации студенчества, вместе с Кон-Бендитом, Карлом-Дитрихом Вольфом и Тариком Али, — вернувшись из эмиграции, в 1998–2002 годах занимал пост министра иностранных дел Чешской Республики. Именно он инициировал вступление своей страны в НАТО.

Ветераны 68-го порой расходились в вопросах международной политики. Режи Дебрэ, например, выступал против французского вмешательства в Косово, но даже те, кто не разделяли переход этого деятеля к неоголлизму, не раз отвергали идею о том, что у могущественных западных демократий есть право преподносить уроки международной морали. Эти разногласия стали еще более острыми после возглавленного Соединенными Штатами в 2003 году вторжения в Ирак. В большинстве своем политики континентальной Европы не поддержали эту акцию. Некоторые из «людей 68-го» уподобляли демонстрации против иракской войны массовым протестам против американской политики во Вьетнаме. Марк Радд, который ушел из публичной жизни после того, как получил судимость за участие в деятельности «Синоптиков», чувствовал себя в этом новом антивоенном движении как дома^12.

68-й и дух капитализма

Отношение к капитализму было вторым моментом, в связи с которым «людей 68-го» часто обвиняли в «продажности». Отличительной чертой правления Клинтона и Блэра была их вера в то, что социальные реформы вполне могут сосуществовать с частным предпринимательством. Бывшие soixante-huitards — такие, как Мишель Рокар во Франции, — пытались модернизировать социализм так, чтобы минимизировать его антикапиталистическую направленность. В целом «люди 68-го» концентрировали свое внимание на таких вопросах, которые не вовлекали их в прямые конфликты с капитализмом — расовых, гендерных и экологических. Несмотря на рассуждения об интересах пролетариата, многие из лидеров 68-го все-таки принадлежали к среднему классу. Кроме того, важными особенностями 1980-х годов стали, с одной стороны, успех левых из среднего класса, которые сосредоточились на культурной проблематике, и одновременное поражение левых из рабочего класса, которые ориентировались на социальные требования.

Однако ничто из упомянутого вовсе не делает 68-й ответственным за свершения западного капитализма. «Люди 68-го», принадлежавшие к среднему классу, могли просто приспосабливаться к чему-то, что генерировалось неподконтрольными им силами. Есть, впрочем, и другое мнение, согласно которому сам 68-й укрепил капитализм. Этот тезис был выдвинут французскими социологами Люком Болтански и Эвом Кьяпелло, которые утверждали, что во все времена соседствовали два варианта критики капитализма. Первым была «эстетическая» критика, которая обращалась к вопросам культуры, а вторым — социальная критика, которая подчеркивала значимость конкретных вопросов, связанных с доходами и материальными условиями жизни^13. В 68-м, как полагают эти ученые, преобладала «эстетическая» критика, причем капитализм — под которым они понимают руководящие кадры крупных французских фирм, — ассимилировал эту эстетическую критику. В результате родилась новая бизнес-практика, которая подчеркивает важность персональной свободы и стимулирует креативность, но при этом усугубляет неравенство. Более грубо этот аспект 68-го атаковал Николя Саркози, когда в ходе президентской кампании 2008 года заявил о том, что именно революционный май произвел на свет необузданный и беспринципный капитализм «коротких денег, спекуляций и… "золотых парашютов"».

В действительности же мысль о том, что 68-й мог привести к становлению капитализма нового типа, отнюдь не оригинальна. Даже нападая на капитализм, активисты зачастую восхищались им, а в своей более поздней жизни они быстро подмечали, как капиталистическая система влияет на их бывших товарищей. В книге, приуроченной к десятилетней годовщине 1968 года, Режи Дебрэ писал: «Наступление неокапитализма прикрывалось всеми благами и ценностями контркультуры»14. Через несколько лет после этого Даниэль Кон-Бендит рассказывал о том, что Бобби Сил из партии «Черная пантера» теперь продает соус барбекю, Джерри Рубин из организации «Йиппи» организует встречи для бизнесменов на Манхэттене, а Роберт Штолк из амстердамского движения Provo все время подчеркивает, что он руководит бизнесом, а не кооперативом^15.

Отпечаток 68-го особенно заметен в индустрии развлечений и средствах массовой информации — в двух сферах, которые в последующие десятилетия сами расширялись, иногда являя новые разновидности бизнеса. В конце 1970-х годов Сьюзен Кригер, описывая радиостанцию KPMX, которая крутила рок-музыку в Сан-Франциско и заигрывала с подпольной культурой — прежде чем открыть для себя преимущества коммерческой рекламы, станция какое-то время существовала на «мутные деньги», выкопанные в саду наркодилера, — придумала термин «хип-капитализм» (hip capitalism)16. На 1968-й пришлась эпоха процветания независимых газет, а в Синдикат подпольной прессы (Underground Press Syndicate), основанный в Нью-Йорке в 1967 году, входили около 200 изданий^17. В основном подпольные газеты быстро закрывались из-за долгов и политических разногласий, но некоторые все-таки процветали. Родившийся в 1950 году Ричард Брэнсон начал свою бизнес-карьеру в конце 1960-х c выпуска журнала Student — несмотря на то, что его собственная учеба завершилась с исключением из дорогой английской школы в пятнадцать лет. Тони Эллиотт, покинув в 1968 году Килский университет, учредил журнал Time Out. Издание восхваляло политический протест, видя в нем важнейший фермент культуры конца 1960-х. Оно стало другим лишь в начале 1980-х, когда Эллиотт, желая превратить свое детище в коммерческое предприятие, разогнал первоначальный состав журналистов.

В 1973 году, вернувшись после двух лет революционной агитации, которой он занимался в шахтерском регионе Брюэ-ан-Артуа, Серж Жюли стал первым редактором газеты Libération, коллектив которой в основном состоял из членов маоистской «Пролетарской левой» и которая числила среди своих покровителей самого Сартра. Новое издание демонстрировало крайний аскетизм: оно не размещало рекламу и утверждало, что живет на деньги читателей — хотя на самом деле основу его благосостояния составляли средства, которые финансовый директор газеты получил в наследство, и кредит, который выдал некий передовой банкир, считавший, что «Сартру нельзя отказывать»18. Все внутренние решения принимались на «генеральных ассамблеях» трудового коллектива; в газете не практиковалось иерархическое распределение зарплат или полномочий.

Со временем, однако, Libération сделалась более мягкой и стильной. Желая выделиться из общего ряда прессы и привлечь читателей, особенно молодых, газета широко использовала фотографии и комиксы. В начале 1980-х издание пережило серьезную трансформацию. С февраля по май 1981 года газета вообще не выходила, а возобновление ее выпуска сопровождалось определенной помпой. Отчасти шумиха была обусловлена тем, что состоявшееся тогда избрание Франсуа Миттерана стало первой с 1950-х годов серьезной политической победой левых — новый президент не преминул сфотографироваться за чтением Libération. Политическая линия редакции теперь воплощала идеи либертарианской социал-демократии. В 1982 году Серж Жюли объявил о том, что газета теперь принимает рекламу. При этом, правда, он настаивал, что, по сути, газета остается прежней: «Изменилась реклама — теперь это искусство. Определить, где начинается культура и заканчивается реклама, порой очень и очень трудно». Libération сама сделалась брендом, получившим известность благодаря логотипу с красной звездой, которая одинаково хорошо смотрелась и на партизанской фуражке, и на титульной странице отчета коммерческой фирмы.

В самой рекламе широко использовались мотивы и слоганы 1968 года, и это прекрасно вписывалось в становление нового типа капитализма, в котором бренд превращался в важнейшую форму корпоративной собственности. Студенческие лидеры 1968 года были успешными публицистами. Дэвид Огилви, совмещавший карьеру в рекламе с либеральными политическими взглядами, писал: «Почему бы не предложить работу рекламщика "красному Дэнни" [Кон-Бендиту] или Дучке… который вполне мог бы стать лицом компании Mercedes? Ведь он отлично знает, как привлечь молодых покупателей». Ходили слухи, что Дучке предлагали 1000 немецких марок в месяц, если он будет появляться на фотографиях с бутылкой Pepsi Cola. Молодые радикалы, которые росли под сенью телевидения и иллюстрированных журналов, восхищались рекламой. В Германии кто-то из них перевернул рекламу виски Johnnie Walker с ног на голову, изготовив рекламный плакат со следующими словами:

«День подходит к концу — время для Johnnie Walker.

Американский солдат, убитый во Вьетнаме, стоит США 12 миллионов долларов,

А мертвый солдат Вьетконга стоит 1,6 миллиона.

Почему? Потому что разборчивость во вкусах всегда обходится заметно дороже»19.

Компьютеры были другой сферой, в которой след 1968 года кажется очевидным. Многие активисты конца 1960-х вполне могли бы заявить о том, что IBM — огромная иерархически выстроенная корпорация — воплощает все, что им ненавистно. Студенты из Беркли выходили на марши с перфокартами IBM, приклеенными к спинам — этот жест был призван иллюстрировать конформизм и утилитаризм, которые, по их мнению, им старались привить. Один французский студент утверждал, что парижский офис IBM, в котором его отец работал менеджером, в обязательном порядке отправил своих сотрудников на митинг правых сил, организованный в поддержку де Голля в конце мая 1968 года^20. Но к началу 1980-х, однако, бурно развивающиеся технологические компании оказались наиболее гибкими и инновационными — причем нередко они сознательно противопоставляли себе IBM и плотно сотрудничали с миром развлечений и дизайна, который заметно преобразовался под воздействием 1968-го. Стив Джобс, родившийся в 1955 году и росший на западном побережье Соединенных Штатов после 1968-го, обращался к стилистическим практикам контркультуры — какое-то время он даже жил в индийском ашраме. Его современник Билл Гейтс тоже восхищался культурой конца 1960-х и однажды предложил 8 миллионов долларов за то, чтобы использовать песню Rolling Stones в рекламе своей фирмы. Он провел молодость за программированием компьютеров, а последующие годы посвятил благотворительной деятельности — это выглядело так, как будто бы он прожил 68-й наоборот.

В определенной мере 68-й помог разрешить то, что Дэниэл Белл называл «культурными противоречиями капитализма». Упор на производство и инвестирование исчез вместе с культом тяжелого труда и самопожертвования, но, желая выжить, капитализм должен был производить не только товары, но и потребителей. Гедонистическая культура конца 1960-х поощряла потребление. Разумеется, люди, воспринимавшие себя в 1968 году в качестве решительных противников капитализма, не могли обойти вниманием предметы роскоши. Организованные магазинные кражи были важной формой политического протеста: парижские маоисты, например, как-то украли партию фуа-гра со складов торгующей деликатесами компании Fauchon, раздав свою добычу озадаченным обитателям окрестных «бидонвилей».

Хорошую иллюстрацию того, как работала новая экономика гедонизма, предоставил туризм. В начале ХХ века организованное проведение отпуска чаще всего предполагало дорогостоящие поездки, в которых на первом плане были блага свежего воздуха или высокой культуры. Но к 1970-м годам, по контрасту, типовой туристической фирмой становится компания нового типа — Club Méditerranée. Эта структура была основана в 1950-м и реорганизована в 1957 году как явно коммерческая организация, ориентированная на экспансию, которая поддерживалась договоренностями с American Express и инвестициями банка Ротшильда. Club Med представлялась клиентам в качестве довольно необычной фирмы: например, на туристических объектах, которыми владела компания, не использовались денежные знаки — вместо этого гости обменивали на напитки «бусы» (которые, впрочем, заранее приобретались за деньги). В 1960-е Club Med был на одной социальной волне с протестными движениями — в частности, компания постоянно подчеркивала важность сотрудничества с неевропейским миром и как раз поэтому в ее самопрезентации было много образов Таити. Подобно протестным движениям, эта компания ориентировалась на молодую и образованную аудиторию — особенно из нового среднего класса, сформировавшегося в ходе экономической модернизации. Но взаимоотношения туристической фирмы нового типа с активистами были отнюдь не простыми: в мае 1968 года, после того как студенты атаковали парижский офис Club Med, компания в ответ предложила им бесплатные туры^21.

Коммерческие структуры, особенно американские, понимали, что молодежь уже с 1950-х годов стала особенно привлекательной потребительской аудиторией и поэтому многие из них увидели в подъеме контркультуры в конце 1960-х очередной шанс для рыночного успеха. В октябре 1968 года рекламные агентства платили по 300 долларов за участие одного своего сотрудника в конференции «Продажи на американском молодежном рынке». Компании, которые пытались эксплуатировать контркультуру, порою делали это через использование жестов, отсылающих к политическому радикализму. Одним из самых известных стал слоган, использовавшийся фирмой звукозаписи Columbia Records: «Революционеры — на Columbia». Рекламщики компании старательно воздерживалась от конкретных политических заявлений, продвигая вместо этого само ощущение протеста, воплощенное в слоганах типа «Музыку не остановить». Тем не менее лейблы, подобные Columbia, рекламировались в альтернативной прессе, которая одновременно тиражировала и радикальные политические идеи. ФБР было так обеспокоено этим симбиозом, что попросило студии звукозаписи воздерживаться от деятельности, в которой спецслужбы видели негласное продвижение революции^22.

Но не нужно слишком увлекаться идеей о капитализме образца soixante-huitard. Тот факт, что капитализм процветал после 1968 года, вовсе не означает, что он преуспевает из-за событий 1968 года. Да, стиль 68-го со временем утвердился в некоторых коммерческих компаниях, но лидеры рынка после 1968 года в большинстве своем оставались консерваторами как в политических, так и в культурных предпочтениях. Добившиеся выдающихся успехов единичные предприниматели и/или стилистически выделявшиеся из общего ряда некоторые менеджеры больших и современных компаний могут ввести в заблуждение. Бóльшая часть тех, кто был активным в 1968 году, отторгла капитализм. Активисты, посвятившие юность политической борьбе или просто повернувшиеся спиной к стандартной карьере, зачастую всю последующую жизнь проводили в нужде. Выборка студентов одного из кампусов Калифорнийского университета показывает, что люди, наиболее плотно вовлеченные в протестную деятельность, около 1970 года в основном имели доход, не превышающий 35 тысяч долларов в год, а в некоторых случаях и гораздо меньший. И напротив, среди тех студентов, которые не отличались политической активностью, шесть из пятнадцати получали более 70 тысяч долларов, причем максимум достигал 150 тысяч^23. Биография девушки Леа из деревни Кадне на юге Франции демонстрирует жизненный путь soixante-huitard, который совсем не похож на клишированные карьеры бывших студенческих радикалов, позже ставших предпринимателями. Эта дочь пастуха покинула родные места, чтобы работать машинисткой в Марселе, но потом, пережив в 1968-м радикализацию, вернулась домой, где пыталась пробовать себя в качестве художницы, одновременно зарабатывая на жизнь выращиванием коз. К началу XXI века она жила в очень стесненных обстоятельствах^24.

Если «люди 68-го» и имели отношение к бизнесу, то чаще всего они работали на небольших предприятиях, которые порой целенаправленно отказывались от погони за прибылью. Многие из подобных начинаний зависели от общественного субсидирования, предоставляемого, как правило, на местном уровне. Например, когда журнал Time Out в начале 1980-х полностью ушел в коммерцию, несогласные с этим журналисты взялись за создание нового издания, City Limits, жившего впоследствии за счет городских властей Лондона. Некоторые «люди 68-го» поддерживали небольшие и архаичные производства: так, французские маоисты солидаризовались с движением в защиту лавочников и ремесленников, основанным Жераром Нику^25.

В некоторых случаях обращение «людей 68-го» к традиционным методам зарабатывания денег происходило под давлением обстоятельств. Основатели фермы-коммуны «Санрайз» (Sunrise) в Мичигане в 1971 году не признавали частную собственность. Несмотря на то что один из этих людей вложил в развитие предприятия 7,5 тысяч долларов из собственного кармана, ему быстро указали на то, что в решении производственных вопросов его голос будет обладать таким же весом, как и голоса других членов коммуны. Необходимость приобретать товары, которые невозможно было произвести своими руками, вынудила коммунаров заняться коммерческой деятельностью. Они начали открывать магазины для продажи своих изделий, а в 1973 году ферме пришлось зарегистрироваться в качестве коммерческой компании — иначе невозможно было удовлетворить требования банка, собиравшегося выдать ей коммерческий займ^26.

После 1968 года капитализм сделался более интернациональным, но этот капиталистический интернационализм совсем не был похож на интернационализм студенческих радикалов. Роже Мартен, топ-менеджер успешной индустриальной компании Pont-a-Mousson, отправился из Парижа в Нью-Йорк на первом после перерыва, вызванного протестами 1968-го, рейсе Air France, чтобы принять участие в заседании только что созданного банком Morgan Stanley международного правления^27. Мартен вовсе не имел ничего общего с тем типом неолиберализма, который продвигали некоторые soixante-huitards или, точнее говоря, он вообще не был либералом: «Босс волей Божьей» (Boss by Divine Right) — так этот человек назвал свою автобиографию. Он был в ряду основателей «Ассоциации крупных французских предприятий» (Association des Grandes Entreprises Françaises), учрежденной в июне 1969 года для того, чтобы оградить индустрию от заигрываний с реформами, которыми тогда увлекались более мягкосердечные предприниматели^28.

Как бы то ни было, интернационализация капитализма не могла затушевать ни нарастающую важность национальных различий, ни ту степень, в какой эти различия были связаны с последствиями 68-го. Несмотря на то, что Режи Дебрэ в 1978 году писал о едва ли не полном сходстве западногерманской и американской моделей капитализма^29, в экономических дискуссиях 1980-х немецкий капитализм с присущей ему тягой к «согласованности» нередко противопоставлялся менее регламентированному американскому капитализму. Франция привлекала особое внимание тех, кто рассуждал о «капитализме 68-го». Возможно, дело было в том, что Франция оставалась наиболее заметной последовательницей «дирижизма» среди крупных западных экономик. Во Франции, в отличие от многих других стран, словом «либерализм» одинаково часто обозначали и распространение свободы в социальной сфере, и утверждение свободного рынка в экономической сфере.

Экономическая разновидность либерализма, однако, не была связана с непосредственными следствиями французского 1968 года. Болтански и Кьяпелло рассматривают начало 1970-х как такое время, когда на потрясения 1968 года пытались отреагировать посредством коллективных решений — включая повышение зарплат, укрепление формального статуса профсоюзов, оптимистичную правительственную политику, которую премьер-министр Жак Шабан-Дельмас назвал политикой «нового общества» («La Nouvelle Société»). Все эти инициативы поддерживались тем обстоятельством, что французская экономика, в отличие от экономических систем других западных стран, в 1970-е годы быстро росла, причем такими темпами, которые для истории Франции были невиданными. Соответственно, период, наступивший после 1974 года, стал временем великого пессимизма: французская экономика пострадала от небывалого роста нефтяных цен, и правительство Валери Жискара д'Эстена, который был президентом в 1974–1981 годах, начало переориентацию на свободный рынок. Исследователи, изучавшие конкретные направления экономической политики, прослеживают более сложные паттерны изменений, происходивших после 1968 года. С их точки зрения, переломным моментом стал 1972 год, когда Шабан-Дельмас покинул пост премьер-министра: после этого началось отступление от определенных аспектов социальной — хотя и необязательно экономической — либерализации. Некоторые указывают на то, что экономическая либерализация, начавшаяся еще в середине 1960-х годов, была временно прервана в 1968-м^30.

В итоге, как выяснилось чуть позже, именно Соединенные Штаты Америки и Великобритания стали в 1980-е годы свидетелями наиболее бурного распространения свободного рыночного капитализма. В начале десятилетия подобный поворот отнюдь не казался очевидным, поскольку многие британские консерваторы тогда ориентировались на дирижистские экономические модели континентальной Европы. Более того, триумф свободного рынка ассоциировался с политическими победами Маргарет Тэтчер и Рональда Рейгана. Уместно напомнить, что для Рейгана осуждение 68-го было одним из важнейших компонентов политической идентичности. Что же касается Тэтчер, то она принялась высмеивать политических радикалов уже в первом своем серьезном политическом выступлении, прозвучавшем осенью 1968 года. «Студенческий лидер Даниэль Кон-Бендит получил ученую степень, а его экзаменаторы отметили, что он поставил несколько весьма разумных вопросов, — говорила Тэтчер. — Но действительно ли это так важно? Я бы предпочла, чтобы он предложил несколько столь же разумных ответов»31.

Заключение

Финские студенты в мае 1968 года

Период после 68-го стал временем безоговорочной веры в могущество социальных наук. Многие тогда думали — прямо как Ховард Кирк, радикальный социолог, ставший антигероем романа Малкольма Брэдбери «Историческая личность» (The History Man, 1975), — что любое общественное явление можно растолковать, взяв «немножко Маркса, немножко Фрейда и чуточку социальной истории». Но примечательно то, что участники событий 1968 года становились весьма сдержанными, как только дело доходило до объяснений их собственного прошлого. Составляя устную историю 1968 года, Рональд Фрэзер и его коллеги были поражены тем, насколько большую роль их респонденты отводили локальному и частному и до какой степени редко в разговорах с ними поднимались какие-то общие темы^1. Чем же, в таком случае, был 68-й? Каковы причины и последствия протестной волны, которая отметила тот период?

Реформа и революция

Язык того времени часто предполагал наличие абсолютного и непреодолимого разрыва между «людьми 68-го» и политическими системами тех стран, в которых они выросли. Разумеется, мы не можем исключать того, что 1968 год отвергают по той причине, что его достижения оцениваются в сопоставлении с самыми экстравагантными амбициями его наиболее ярких представителей — тех людей, которые утверждали, что переделают общество сверху донизу и снесут Пентагон. Некоторые протестующие клеймили своих оппонентов «фашистами», нападали на все основные политические партии, а иногда и на сам принцип электоральной политики. Тем не менее разрыв между традиционной политикой и 68-м был не таким глубоким, как иногда представлялось, а радикальные настроения конца 1960-х зачастую произрастали из реформизма начала этого десятилетия. В середине 1960-х радикальные левые объединения сотрудничали с умеренными прогрессивными группами. Члены организации «Студенты за демократическое общество» резюмировали свои осторожные отношения с Линдоном Джонсоном в словах о том, что, по крайней мере, на каком-то отрезке пути они готовы стать его попутчиками («half the way with LBJ»). Линии коммуникаций между крайними и умеренными левыми редко разрывались полностью — отчасти из-за того, что родителями многих молодых радикалов были вожди умеренно левых организаций, а личные отношения, несмотря на все разговоры о конфликте поколений, часто оставались дружественными.

В 1968 году в контактах с радикально левыми кругами состояли два видных политика — Пьер Мендес-Франс во Франции и Роберт Кеннеди в Соединенных Штатах. Их способность поддерживать диалог во многом обусловливалась их личной притягательностью, но одновременно за ней стоял и тот факт, что они на протяжении большей части десятилетия не имели доступа к власти и потому избежали политических шагов и заявлений, способных оттолкнуть их будущих сторонников. Даже в тех местах, где радикальные левые нападали на традиционные социалистические партии наиболее энергично, оставались социалистические лидеры — такие, как Вилли Брандт в Германии или Тони Бенн в Великобритании, — которые лично симпатизировали тем или иным требованиям протестующих студентов.

Нередко реформизм начала 1960-х обретал такой накал, что его сторонники либо не соглашались больше ограничиваться одними реформами, либо обрушивались на институты, которые, по их мнению, оказались непоследовательными в деле обновления. В эти процессы втянулась даже католическая церковь. Дебаты Второго Ватиканского собора, проходившего с 1962 по 1965 год, вселили надежду в тех, кто стремился к более открытой и политически вовлеченной церкви. На деле же после кончины в 1963 году Иоанна XXIII выяснилось, что начавшаяся реформа успела разозлить консерваторов, но ничуть не угодила радикалам. В 1968 году архиепископ Милана жаловался, что его епархия раскололась на «Ватикан-I» в лице непреклонных традиционалистов и «Ватикан-III» в лице тех, кого уже не устраивали умеренные преобразования, первоначально задуманные церковной иерархией^2.

Радикализация 68-го не была односторонним движением. Организации, которые создавались как реформистские, на какое-то время могли становиться жестче и решительнее, но затем возвращались к более взвешенным трактовкам политических перемен. Такое возвращение сделалось особенно заметным к концу ХХ века, когда многие «люди 68-го» уже попали во власть. Вместе с тем вероятность того, что 68-й сумеет поддержать реформистский потенциал, была невеликой, поскольку даже в начале 1970-х годов многие активисты продолжали видеть в реформах предательство. В конце 1972 года исторический журнал Le Mouvement Social, который был тесно связан с 68-м, задумал специальный выпуск о «французском реформаторстве и реформаторах». Намерение, вдохновлявшее редакторов, заключалось в том, что им хотелось изучить уроки 68-го, «воспринимаемого как реальное социальное движение и как ложная революция»3.

Два лица Америки

События 1968 года разворачивались вокруг Соединенных Штатов. Именно в Америке реформизм начала 1960-х более явно, чем где бы то ни было, породил новую разновидность радикализма и одновременно вступил с нею в конфликт. Движение за гражданские права, которое началось в 1950-е в южных штатах США, повлияло на протестные движения в Европе. Идея левого движения, способного обособиться как от традиционных партий, так и от рабочего класса, во многом стала заслугой именно Америки. В 1960-е годы европейские университеты зачастую подражали американским университетам, причем сказанное касается и европейских студенческих протестов. Соединенные Штаты становились мишенью для самых ожесточенных и безжалостных атак, но в то же время протестные движения 1968 года нередко оставались американскими по своему стилю. Йошка Фишер говорил, что у Америки «два лица» и что в глазах его современников это превращало США в объект как презрения, так и подражания^4.

Появление у Америки «двух лиц» берет свое начало с 1945 года. Соединенные Штаты были богатейшей страной мира, проявлявшей необычайную щедрость по отношению к своим союзниками. Они были заповедником капитализма и возглавляли глобальную борьбу с коммунизмом, но это не мешало им очаровывать демократических левых Западной Европы. Молодые американские радикалы страстно верили в особое призвание собственной страны, особенно в начале 1960-х годов. С маккартизмом 1950-х тогда было покончено. Сторонники прогрессивных идей больше не опасались, что их назовут коммунистами. Многие из таких людей были рады уйти от стерильных дихотомий холодной войны и изощренных теологических диспутов, которые у них ассоциировались с марксизмом. Они хотели возродить самобытно американскую форму радикализма.

Роль Америки как ведущей антикоммунистической державы причудливым образом сосуществовала с теми надеждами, которые эта страна порождала у некоторой части прогрессивно мыслящих людей. Правильное поведение на международной арене, особенно после деколонизации Африки и Азии, означало разговор на языке свободы и гражданских прав. Джон Кеннеди в большей степени, чем кто-либо еще, олицетворял противоречивость американской ситуации начала 1960-х годов: Майкл Харрингтон резюмировал двусмысленность его положения в ремарке о том, что Кеннеди «обычно не давал никаких ответов, но при этом с достоинством поднимал важные вопросы»5. Кеннеди в полной мере разделял установки холодной войны, но его ранняя смерть, наступившая еще до того момента, когда последствия его вьетнамской политики стали очевидными, позволила ему превратиться в символ молодых надежд. Часть этих ожиданий принял на себя и его брат Роберт^6. Самая крупная аудитория, с которой Джон Кеннеди общался вживую, собралась не в Вашингтоне и не в Берлине — она внимала американскому президенту в Беркли, штат Калифорния. Это стало прекрасной иллюстрацией тех надежд, которые возлагались на Америку в начале 1960-х. «Корпус мира» (Peace Corps), основанный Кеннеди в 1961 году, получил из здешнего университета гораздо больше новобранцев, чем из других американских вузов. «Движение за свободу слова», которое оформилось в Беркли в 1964 году, по своему духу отнюдь не было антиамериканским. Один из самых ярких его активистов отмечал, что оно черпало свой эмоциональный порыв из постоянного обращения к понятной американцам риторике свободы:

«Все это было похоже на развертывание перед глазами какой-то мистической драмы. Это даже словами нельзя было передать, поскольку все слова — "демократия", скажем, или "Конгресс" — стали слишком затасканными. Так бывает, когда ходишь в церковь годами, а потом вдруг видишь, как Бог идет по земле. И тогда осознаешь, что за всеми засушенными словами есть все же какой-то смысл»7.

Радикализация конца 1960-х в Соединенных Штатах оказалась настолько жесткой, что потрясла все социальные устои. В большинстве своем радикальные левые, как тогда казалось, ополчились против американских ценностей, которые сами некогда почитали — хотя, кстати, даже этот поворот иногда выражался такими способами, которые отсылали к американским традициям. Именно так было, например, со сторонниками «черных пантер», которые настаивали на своем праве носить оружие. Тем не менее сами радикальные левые стали «лицом» Америки в глазах всего остального мира. Студенческие протесты были одной из причин, заставлявших молодых европейцев поступать в американские университеты. Кое-кто из европейских правых столь же глубоко переживал тот факт, что Америка стала родиной контркультуры и даже колыбелью новой дистопии. Ангус Мауде, британский консерватор, который позже стал важным сторонником Маргарет Тэтчер, писал в 1972 году: «Пока мы всеми силами пытаемся справиться с ведущими статьями импорта из Америки — с насилием, наркоманией, студенческими беспорядками, культом хиппи и порнографией, — наши собственные толерантные леваки приветствуют их как знаки прогресса»8.

Сам американский правящий класс, казалось, начинал сомневаться в себе. Конечно, внутренние протесты были не единственной причиной для этого. Неспособность победить во Вьетнаме, утрата американского лидерства в экономике в связи с концом Бреттон-Вудской системы и уотергейтский скандал также внесли в это самоощущение свой вклад. На протяжении большей части 1970-х Соединенные Штаты оставались запутавшейся, пристыженной и неуверенной страной. Президентство Картера, длившееся с 1976 по 1980 год, стало воплощением всех этих настроений. Страну мучили призраки кампании за гражданские права и вьетнамской войны. Сам Картер, несмотря на все очарование южанина из низов и истовую религиозность, был фигурой, не чуждой 68-му — в своей неформальности, истовом морализаторстве по поводу прав человека и эпизодических вспышках радикализма. К «людям 68-го» его можно причислить еще и потому, что он более убедительно смотрелся в роли международного политика после того, как покинул Белый дом, а не когда был президентом. Победа Рейгана, который оттачивал свою политическую идентичность через противопоставление воображаемой версии Беркли, над Картером в 1980 году была также и победой над 68-м.

Вьетнам

Наиболее важным фактором, изменившим тональность политической жизни 1960-х, стала война во Вьетнаме. Именно эскалация американского вмешательства, происходившая в середине этого десятилетия, отколола американских радикалов от традиционных левых, а состоявшееся в начале 1968 года вьетнамское наступление, приуроченное к празднику Тет, часто вспоминалось как ключевое событие того года. По словам американского учителя, человека левых убеждений, 1968-й был «годом Тетского наступления и еще 9 тысяч катастрофических событий»9. Вьетнам вбирал в себя и воплощал в себе все прочие конфликты конца 1960-х — касающиеся расы, империализма, милитаризма и капитализма. Любые другие восстания и возмущения можно было связать с Вьетнамом. В Италии рабочие автомобильных заводов, подстрекаемые движением «Борьба продолжается», скандировали: «Аньелли [глава «FIAT»], Индокитай пришел на твое предприятие!»10. А Том Фотроп, британский студент, который, вернувшись из Парижа в Халлский университет летом 1968 года, разорвал свои экзаменационные бланки, рассуждал о дороге, «соединившей рисовые поля Вьетнама и экзаменационную аудиторию [британского университета]»11.

Во всем этом наблюдался странный парадокс. Самыми неистовыми противниками войны, бунтующими в наиболее престижных американских университетах, оказывались люди, которым навряд ли предстояло сражаться. А черные американцы, которые, по крайне мере поначалу, призывались в армию гораздо чаще, почти не упоминают о вьетнамской войне как о важном историческом эпизоде^12. Белые рабочие довольно часто с враждебностью относились к антивоенным протестам, но это вовсе не означало, что они безоговорочно поддерживают войну. В Европе массовые протесты затронули Германию, на территории которой размещалось множество американских военнослужащих, но которая не отправляла собственных солдат за рубеж, и Великобританию, которая была союзником США, но отказывалась посылать свои войска за океан. О Швеции же, правительство которой поддерживало Северный Вьетнам всеми возможными способами, за исключением вооруженной силы, и говорить не приходится.

Отсылки к вьетнамской войне порой обретали примечательно абстрактную форму. Ее связывали, скорее, с романтикой сражения слабых против сильных, а не с конкретным политическим проектом. В 1968 году в Париже делегации Северного Вьетнама и США начали переговоры в отеле Majestic, который находился неподалеку от Латинского квартала, где студенты возводили баррикады. Но формальные дискуссии, которым предавались дипломаты в строгих костюмах, протекали в совершенно иной реальности, нежели студенческие протесты. Британский посол в Париже в те дни отмечал: «Предположения о том, что студенческие беспорядки могут быть связаны с парижскими переговорами по Вьетнаму… никем не поддерживаются»13.

Беби-бум

Значимость вьетнамской войны отчасти объяснялась и тем, что она была связана с другими изменениями, происходившими в то время на Западе. Одно из таковых проистекало из послевоенного беби-бума и соответствующего увеличения числа людей, достигших во второй половине 1960-х годов восемнадцатилетия. Разумеется, демография объясняет не все: резкий рост рождаемости затронул не каждую западноевропейскую страну, и не все «люди 68-го» были молодыми. Например, возрастной диапазон рабочих, бастовавших во Франции, Италии и, позже, Великобритании, был гораздо шире, чем у студентов, протестовавших в то же самое время. Беби-бум, однако, был важен по двум причинам. Во-первых, он обеспечивал студенческое движение если и не вождями, то «пехотинцами». Во-вторых, 1968 год сопровождался становлением особой культуры молодости. Отчасти она возникла благодаря появлению большого числа молодых людей, но также и из того, что приход благосостояния и становление новых способов коммуникации оформили новое ощущение того, что значит «быть молодым». Не все протестующие относили себя к молодежной культуре. Некоторые из них мыслили в терминах идеологических различий, перекрывавших поколенческие границы, с презрением относясь к американизированной и коммерциализированный молодежной культуре. Но многие ассоциировали молодость именно с бунтом и воспринимали молодежь так, будто бы она была новой политической сущностью, способной стать альтернативой рабочему классу.

Все политические партии — включая те, которые защищали существующий порядок, — понимали, что молодежь представляет особый вызов, на который нужно реагировать либо кооптацией, либо контролем. Молодежный язык, который впитывался рекламой, поп-музыкой и политикой, затрагивал самых неожиданных людей и организации. Так, в 1973 году Джон Селвин Гуммер, амбициозный консервативный парламентарий, который унаследовал елейные манеры своего отца-священника, подготовил доклад о том, как его партии следовало бы укреплять поддержку со стороны «поколения Pepsi»14.

Конец послевоенной эпохи?

Некоторые обозреватели полагали, что 68-й обозначил конец эпохи, омраченной Второй мировой войной. В американском докладе 1967 года эта мысль излагается следующим образом: «Созрело новое поколение. Воспоминания о войне исчезли, ее опыт ушел в прошлое. Для миллионов людей, причем таких все больше, катастрофические события 1939–1945 годов теперь кажутся нереальными»15. Наиболее страстные противники студенческих протестов — Киссинджер в США, Миттеран во Франции, Шмидт в Германии, Хили в Великобритании — часто приписывали себе трезвый реализм, который они связывали с военным опытом. Особое значение война имела для Соединенных Штатов. Она втянула страну в международную политику и помогла взрастить чувство национальной идентичности в среде, где было множество иммигрантов. Роман Филиппа Рота «Американская пастораль» (American Pastoral, 1997) описывает ужас, который испытал преуспевающий еврейский бизнесмен Сеймур Левов по прозвищу Швед, во Вторую мировую войну ассимилировавшийся в рядах морской пехоты, когда в 1968 году узнал о том, что его юная дочь в знак протеста против вьетнамской войны организовала теракт.

Мир, против которого бунтовали «люди 68-го», во многих отношениях был сформирован войной. Неаполитанский студент вспоминал: «На всех наших собраниях анализ текущей ситуации неизменно начинался со слов: "После Второй мировой войны…", а потом половина толпы расходилась, потому что кто-нибудь начинал рассказывать всю историю американского империализма»16. 8 мая 1968 года, в годовщину завершения Второй мировой войны в Европе, студенты университета французского города Ле-Ман спустили с флагштока американский флаг и подняли вместо него северовьетнамский^17. Однако в различных странах, затронутых событиями 68-го, «катастрофизм» войны проявил себя по-разному. Например, многие взрослые американцы никогда не покидали родную землю и не слышали грома сражений.

Наиболее глубокую память война оставила в континентальной Европе — никто не решился бы утверждать, что ее последствия не затронули жизни Даниэля Кон-Бендита или Руди Дучке. Для 68-го было свойственно желание напоминать о тех или иных аспектах войны. Французские, итальянские и даже немецкие радикалы прославляли антинацистское Сопротивление, хотя порой это почтение допускало и определенную толику иронии. Радикалам не нравилась официозная торжественность памяти о Сопротивлении, но при этом они восхищались тем, что считали «настоящим» Сопротивлением. По воспоминаниям Луизы Пассерини, ее друзья в северной Италии шокировали родителей рассуждениями о том, что сообщество ветеранов Сопротивления превратилось в настоящую «мафию». Это, впрочем, не мешало им обращаться к бывшим партизанам за советами — причем иногда предметом консультаций становилось даже взрывное дело^18. Движения Сопротивления оставили довольно странное наследство в Великобритании, потому что здесь их поддерживали правительство Черчилля и военный истеблишмент — хотя подобное спонсорство не всегда вызывало только счастливые воспоминания. Так, отвечающий за вопросы образования чиновник из консервативного Совета графства Суррей, комментируя студенческие протесты в свете собственного взаимодействия с итальянскими и балканскими партизанами, говорил о том, что военный опыт помогает ему понять, «как работают мозги таких ребят»19.

Изобилие

До 1968 года западные экономики бурно развивались на протяжении двух десятилетий. Укрепляющееся благосостояние оказывало на молодых людей специфическое воздействие. В качестве потребителей, причем весьма и весьма разборчивых, они очень интересовали бизнес. Открывая новые университеты, правительства, прежде всего, стремились воспитывать людей, которые могли бы управлять новым типом экономики; при этом отцы и матери финансировали обучение своих детей на протяжении все более длительных сроков. В то же время и государство, и сами родители порой испытывали разочарование от того, что студенты слишком часто концентрируются на предметах, не имеющих очевидной экономической ценности.

Отношения между благосостоянием и политическим протестом складывались довольно непросто. Иногда «люди 68-го» беспощадно нападали на потребительство — некоторые из них считали, что жизнь должна давать человеку нечто большее, чем просто материальный достаток. Пьер Шану, историк, посвятивший себя статистике рождаемости и торговли, говорил, что 1968 год открыл ему важную истину: «нельзя влюбиться в показатели [экономического] роста»20. Пренебрежительное отношение к экономическим выкладкам отчасти объяснялось тем, что молодежь считала свое экономическое благополучие непоколебимым. По воспоминаниям студента, обучавшегося в Лондонской школе экономики в середине 1960-х годов, он не пытался выстраивать стандартную карьеру, поскольку исходил из того, что либо отсутствие безработицы позволит ему прекрасно жить и на краткосрочных заработках, либо же сама капиталистическая система вскоре рухнет^21.

Тем не менее в 1960-е годы благосостояние нельзя было считать абсолютно гарантированным. Некоторые из членов организации «Студенты за демократическое общество» в начале десятилетия сосредотачивались на работе с беднотой, поскольку верили, что послевоенный бум скоро подойдет к концу и зимой 1964 года безработица начнет расти. Их ожидания не оправдались — отчасти из-за наращивания государственных расходов на войну во Вьетнаме, но также и потому, что во многих странах спад начался только в 1968 году. Для Соединенных Штатов резкий скачок цен на золото, произошедший в марте 1968-го, стал предсмертной агонией «либерализма развития», который был характерен для страны на протяжении почти всего послевоенного времени^22. А в Великобритании в июне того же года философ Аласдер Макинтайр предположил, что за готовностью государства терпеть полумиллионную безработицу стоит разрыв с кейнсианством, которое доминировало в стране с 1945 года^23.

Все эти экономические всплески выглядят незначительными по сравнению с теми проблемами, которые обрушились на западные экономики в 1970-е годы. Тем не менее смена продолжительного роста начинающимся спадом имела драматичные последствия. С наибольшей вероятностью безработица должна была ударить по молодым людям — как из-за того, что у них было меньше трудового опыта, так и потому, что послевоенный беби-бум создал переизбыток на рынке труда, наблюдавшийся как до, так и после 1968 года. Рабочий класс ощутил на себе эффект безработицы раньше, чем студенчество. Кроме того, следует помнить о том, что уровни и благосостояния, и безработицы серьезно различались от региона к региону. Даже в отдельных землях Западной Германии время от времени наблюдалась довольно заметная безработица. А в Северной Ирландии она оставалась высокой на протяжении всего послевоенного периода — особенно среди католического населения.

Если расширить угол зрения, включив в обзор 1970-е годы, то мы увидим, что последствия экономического спада выглядят более значительными. Студенческие выступления все чаще пересекаются с забастовками, нередко вызванными намерением хозяев закрыть предприятие. Хронология этого процесса для разных стран различна. В Соединенных Штатах количество забастовок в 1970-е годы увеличилось, несмотря на то что студенческий радикализм конца 1960-х много сделал для того, чтобы разорвать отношения с профсоюзами и широким левым движением. В Великобритании, Германии и Италии мобилизация рабочего класса в начале 1970-х годов достигла пика: рабочие и работодатели боролись между собой за скромные остатки благ, принесенных экономическим ростом, а правительства порой обостряли их конфликт своими попытками регулировать забастовки все новыми законами. Во Франции за всеобщей забастовкой 1968 года последовала полоса спокойствия, когда число забастовок было сравнительно небольшим (а в 1969–1970 годах вообще минимальным), а темпы экономического роста оставались очень высокими. Этот период завершился лишь с нефтяным кризисом середины 1970-х.

Анализ событий 68-го зачастую исходил из того, что можно выделить какую-то одну социальную причину, спровоцировавшую протест. Так, французские социологи безапелляционно указывали на то, что студенческие активисты были детьми буржуазии, боявшимися понижения статуса (déclassement) из-за посредственных достижений в учебе или невостребованности приобретаемых академических квалификаций. В то же время американские социологи утверждали, что протесты возглавлялись самыми успешными студентами из наиболее привилегированных образовательных учреждений (см. главу 3). Правда заключается в том, что имелись различные причины неудовлетворенности, действовавшие параллельно, а социальное возмущение сформировало коалицию разрозненных групп, различия между которыми в пылу протестов оказывались размытыми. Именно поэтому в 1972 году студенты британских университетов — относительно благополучные и образованные персоны, которые часто считали, что принадлежат к глобальным «сливкам общества», — вступили в коалицию с бастующими шахтерами, считавшимися бедными даже по меркам рабочего класса.

Посланник и есть послание?

Некоторые консерваторы воспринимали 68-й как продукт телевизионной эпохи. Британские парламентарии, например, были убеждены в том, что студенты Эссекского университета регулярно звонят на телеканал «Anglia Television», добиваясь того, чтобы их самые яркие акции получали максимально полное освещение^24. Действительно, 68-й открывал перед телевидением особые возможности. Война во Вьетнаме породила целое поколение телевизионных репортеров, умеющих освещать жестокие конфликты, а подготавливаемые ими трансляции были способны «подогревать» протесты. Съемки в Берлине или Беркли могли демонстрировать возмутительные образы насилия, но, чтобы снять эти кадры, не нужно было отправляться на войну. Телевидение «подравнивало» контуры насилия таким образом, что войны, бунты или шумные демонстрации смотрелись одинаково.

Репортеры иногда становились мишенью для атак — в частности, на съезде Демократической партии в Чикаго в 1968 году охранники повалили на землю журналиста Дэна Разера. Как заметил потом журнал Newsweek, эфирная демонстрация этого эпизода очень походила на запись того, как в нокаут отправляют боксера Сонни Листона^25. Впрочем, телевизионщики в основном пользовались de facto нейтральным статусом, который позволял им с легкостью общаться с протестующими. Так, пара операторов из числа радикалов, которые пытались заснять работу парижских полицейских в мае 1968 года, просто заявила о том, что они работают на голландское телевидение^26.

Отношения телевидения с 68-м были весьма примечательными. Телевидение как пропагандист потребительства и конвенциональной политики зачастую отстаивало все то, против чего выступали протестующие, но при этом повсеместное наличие телевизионных приемников позволяло связывать между собой различные движения и создавать ощущение — порой ложное, — будто бы люди по всему миру вовлечены в одну и ту же борьбу. Оно поощряло постановочные действа, поскольку могло отображать реальность в благостном свете, и поэтому в 1968-м все, включая полицейских и политических деятелей, до определенной степени играли на камеру. Иногда казалось, что весь 68-й превращается в телевизионное шоу: например, некую пару из Детройта операторы засняли за просмотром выпуска новостей, в котором освещалось разграбление магазина с их собственным участием, причем передачу они смотрели по украденному тогда телевизору^27.

Телевидение было не единственным медиумом 68-го. Во французском мае выдающуюся роль сыграло радио, которое сохранило свою значимость и для «долгого 68-го» — как главный канал, благодаря которому рок-музыка обзавелась широкой аудиторией. Кроме того, среди важнейших технологий 68-го необходимо упомянуть простую печать и фотокопирование, обеспечивавшие размножение и распространение плакатов и листовок. Постеры, изготовленные учащимися парижской Высшей школы изящных искусств, приобрели особо широкую известность — хотя тот факт, что многие ценные формы антиавторитаризма 68-го на этих плакатах не фигурируют, указывает на то, что выражение протестных настроений было исключительно разнообразным. Печатные технологии помогали продвигать и подпольную прессу, формируя любопытную культуру, в рамках которой эксперты тщательно анализировали анонимные публикации в той же манере, в какой палеографы изучают труды какого-нибудь средневекового монаха: «Стиль, позиция и риторические приемы безошибочно указывают на авторство Доктора Джона из сквота на Пикадилли, 144»28.

На 68-й заметно повлияло то обстоятельство, что многие из его участников выросли в эпоху массовых коммуникаций и потому четко осознавали их могущество. Студенты-радикалы из Туринского университета назвали свой журнал Anti-Stampa, тем самым противопоставив его главной газете городского истеблишмента. Радикальным силам удавалось удачно манипулировать существующими изданиями и в других местах. Так, в журнале New Left Notes, издаваемом американской организацией «Студенты за демократическое общество», печаталась колонка под заголовком: «Боже, мы снова в новостях» («We made the news today, oh boy»). Под этой строчкой из песни «Beatles» публиковались обзоры, анализировавшие освещение протестов в традиционных СМИ^29.

Личное и политическое

Индивидуализм был важной особенностью 1968 года — прежде всего в Соединенных Штатах. Некоторые активисты прилагали силы к тому, чтобы наряду с преобразованием общества (или вместо этого) изменить свои собственные жизни. В итоге складывалась специфическая версия саморазвития в «духе 68-го», фокусирующаяся на здоровье, физической красоте, сохранении молодости, духовном или ментальном благополучии. Это было что-то вроде самостоятельного течения в рамках контркультуры: оно ассоциировалось с Калифорнией и подчеркивало значимость индивидуализма, политической умеренности и принятия (по крайней мере, неявного) капиталистической системы. Например, Джерри Рубин, оправдывая свой отказ от политического радикализма, указывал на желание «позаботиться о собственном теле с тем же рвением, с каким раньше заботился о революции».

Тем не менее новая культура 1970-х не всегда предполагала прощание с политическим радикализмом. Беседуя с Габи Церони, французским рабочим из города Сен-Назер, который в конце 1960-х годов был сподвижником маоистов, Даниэль Кон-Бендит был потрясен тем, до какой степени изменился его друг. Церони рассказывал, что в центре его новой жизни оказались йога и бег, что он заинтересовался психоанализом, хотя участвовать в сеансах не собирается. При этом его политические взгляды нисколько не изменились: он по-прежнему работал на заводе и отвергал иерархические системы оплаты труда — даже те, которые были для него выгодными^30.

Некоторые «люди 68-го» полагали, что изменение уклада персональной жизни само по себе способно превратиться в политический акт. Эрик Хобсбаум, который взирал на 68-й с точки зрения «неисправимо пессимистичного "левака" средних лет», был поражен тем фактом, что в ходе общественных потрясений постоянно ставились вопросы о границе, разделяющей политику и личную жизнь. «Возможно, по-настоящему "большой темой" [того периода] было не свержение капитализма или ниспровержение репрессивных и коррумпированных политических режимов, но именно разрушение традиционных устоев человеческих взаимоотношений и моделей личного поведения в рамках существующего общества», — предположил он^31.

Феминистки 1970-х годов были наиболее громогласными сторонницами смешения личного и политического. Впрочем, акцент на «аутентичности» присутствовал в радикальных движениях 1960-х годов с самого начала — здесь уместно напомнить о приводимом выше суждении Сандры Кейсон, по мнению которой участие белых в борьбе за десегрегацию в южных штатах было бы ценным даже в том случае, если бы их усилия не увенчались успехом.

1968-й закончился?

В интервью, которое Даниэль Кон-Бендит дал в 2008 году, он настаивал на том, что «1968-й завершен». Это было показательное заявление, поскольку его автор вполне сознательно вторил словам, некогда высказанным историком — и недругом «людей 68-го» — Франсуа Фюре по отношению к Великой французской революции^32.

Но что же стоит за фразой о том, что 68-й завершился? Возбуждение, сопутствовавшее этому году, в следующем десятилетии действительно почти угасло, но эти сумерки оказались ложными. В 1976 году Вилли Брандт писал:

«В последний раз я слышал о Кон-Бендите в сентябре 1975 года, когда он вместе с несколькими сотнями молодых людей организовал демонстрацию против конференции франкфуртских социал-демократов, на которой я появился вместе с Мариу Соарешем, лидером португальских социалистов. Движение, которое когда-то вспыхнуло с такой неистовой силой, "сдулось" до несчастной горстки полубезумных фанатиков»33.

Однако сейчас лишь очень немногие согласились бы с тем, что Кон-Бендит канул в безвестность. За пределами Германии, а может быть, и в ней самой, он, вероятно, более популярен, чем сам Вилли Брандт. Действительно, если увязывать 68-й с карьерами его наиболее выдающихся лидеров, то вполне можно говорить о том, что своего пика движение достигло лишь в конце 1990-х.

Но если 68-й рассматривать в перспективе идей, а не отдельных персоналий, то многие, несомненно, указали бы на то, что вхождение его ведущих деятелей во власть стало своеобразным поражением. В определенном смысле подобное утверждение следует признать справедливым. «Люди 68-го» в массовом порядке отвергали электоральную политику, и их, разумеется, неприятно удивило бы знание о том, что в будущем кто-то из их товарищей станет министром — причем иногда в правительствах, санкционирующих военные операции за границей или управляющих процветающими капиталистическими экономиками. Тем не менее прагматизм, обнаруживаемый некоторыми «людьми 68-го» в их дальнейшей жизни, не всегда означал отречение от идеалов юности. Нередко они продолжали испытывать неприязнь к идеологической косности, которую ассоциировали со «старыми левыми», или же вообще отторгали открытую «идейность» как таковую.

Политика, предполагавшая работу в рамках существующей системы вместо попыток ее ниспровержения, имела особую важность для 68-го, понимаемого как движение рабочего класса. Многие рабочие мечтали об уничтожении капитализма, причем были моменты — особенно во Франции в мае 1968 года — когда это намерение представлялось вполне осуществимым. Тем не менее в целом забастовки оказались средством, помогающим капитализму выжить. Профсоюзы не имели возможности полностью контролировать страсти, порожденные 68-м в их собственных рядах, но зато им удавалось, как правило, ограничивать протест традиционным набором требований, связанных с размером заработной платы и продолжительностью рабочего дня. Даже те рабочие протесты, которые привлекали наибольшее внимание со стороны среднего класса, — акции, в которых трудящиеся экспериментировали с самоуправлением, — основывались на негласной предпосылке, в соответствие с которой обновленные предприятия продолжат функционировать в рамках капиталистической системы. Наиболее удачливые профсоюзные деятели той поры — такие, как Джо Гормли в Великобритании или Анри Красуцки во Франции, — по стандартам 68-го были невероятно консервативными.

Вполне можно утверждать, что внутри 68-го оформилось два течения. Одно вовлекало в себя представителей среднего класса, особенно студентов, а оставленное им наследие в основном не имело отношения к экономике. Этот тренд сохранял свое влияние в 1980-е годы и даже позже. Второе течение, наиболее заметное в 1970-е, вбирало в себя рабочий класс и сосредотачивалось, прежде всего, на экономических вопросах. Могущество, обретенное профсоюзами после 1968 года, в 1980-е годы было, однако, постепенно утеряно: вполне справедливым будет утверждение о том, что правительства обращались к профсоюзам, когда им в начале 1970-х нужно было сдержать рабочее негодование, но, выполнив эту задачу, они в 1980-е обратились против профсоюзного движения. Тем не менее нет никаких оснований полагать, что поражения рабочего класса в 1980-е годы были бы менее суровыми, если бы им не предшествовали победы 1970-х годов — победы, из которых рабочие извлекли немалые материальные выгоды.

Наконец, во многих исследованиях, посвященных долгосрочному влиянию 68-го, повторяется одна и та же ошибка: их авторы концентрируют внимание исключительно на миниатюрной группе самых известных его лидеров. Между тем большинство мужчин и женщин, затронутых радикальными настроениями той эпохи, были самыми обычными людьми, а многие из тех, кто считал себя «человеком 68-го», не только не являлись «профессиональными революционерами», но и не состояли в каких-либо политических группировках. Для них 68-й символизировал определенный душевный настрой, а не идеологию. Сказанное не означает, что их участие в описываемых событиях не принесло никаких конкретных результатов. Те из «людей 68-го», кто был настроен наиболее ригористично, порой осуждали своих товарищей, которые предпочитали изменение собственной жизни преобразованию общества. Но на деле два процесса не исключали друг друга — наиболее важные последствия 68-го проистекали именно из тех решений, которые индивиды теперь могли принимать относительно собственной жизни. Причем это никак не связано с самооправданием: долгосрочными последствиями оборачивались, например, новые практики во взаимоотношениях родителей и детей или же новации в восприятии женщинами самих себя.

В личном поведении людей происходили такие изменения, которые трудно измерить, но при этом невозможно отрицать. Вспоминающие о протестах 68-го рассказывают, что их самой важной чертой представлялась удивительная степень открытости, позволявшая по-новому общаться с другими людьми. В 1980-е годы два француза давали интервью о собственном опыте 1968 года. Несмотря на то что один из них был студентом сельскохозяйственного колледжа в Анже, а другой учился в элитном лицее в Париже, их воспоминания оказались похожими. Оба говорили о спонтанных разговорах и сопровождавшем их ощущении того, что «все это по-настоящему, никакого блефа». Парижанин также упомянул, что позже «везде создавались дискуссионные группы», но на их заседаниях уже не было так интересно: «Разговаривать можно по-разному — это было совсем не то»34.

Некоторые «люди 68-го» позже пришли к выводу, что годы активизма отстранили их от более выгодных занятий, но другие сознательно выбирали такую работу, которая, по их мнению, способна приносить общественную пользу. Преподавание стало наиболее распространенным профессиональным предпочтением, привлекавшим активистов 68-го из среднего класса. Но даже те, чей образ жизни выглядел более «буржуазным», иногда рассматривали свою работу в качестве продолжения 68-го другими методами. Юристы защищали профсоюзные объединения, а врачи отстаивали личностный подход к пациенту. Действительно, некоторые из «людей 68-го» становились хиппи, террористами, министрами или миллионерами, но у большинства были весьма непримечательные карьеры, которые часто предполагали изрядную степень самопожертвования. Дик Аткинсон, который после получения докторской степени в Лондонской школе экономики занимался чтением лекций по социологии на непостоянной основе, в 1968 году сыграл довольно скромную роль в студенческих протестах в Бирмингемском университете. Рассказывая о своей жизни полвека спустя, он вспоминал о том, как забросил академическую жизнь, чтобы посвятить себя социальной работе в одном из самых непривлекательных и бедных районах Бирмингема. Да, из-за своей политической активности он потерял шанс на получение постоянной преподавательской позиции, а «социология в башне из слоновой кости» разочаровала его, но в основе такого решения лежало все-таки нечто иное: главное заключалось в том, что сами местные жители пригласили Аткинсона к себе. «Вероятно, я сам не додумался бы вернуться в реальный мир, но живущие в нем люди сами нашли меня и сказали — приходи, присоединяйся к нам»35.

Некоторые предложения по дальнейшему чтению

Обзорная литература по 68-му включает «68-й: Год баррикад» Дэвида Котэ (David Caute, Sixty-Eight: The Year of the Barricades, 1988) и «1968: Год, который потряс мир» Марка Курлански (Mark Kurlansky, 1968: The Year That Rocked the World, 1998). Книга «Дух 68-го: Протесты в Западной Европе и Северной Америке, 1956–1976» Герда-Рэйнера Хорна (Gerd-Rainer Horn, The Spirit of '68: Rebellion in Western Europe and North America, 1956–1976, Oxford, 2007) уделяет особое внимание cредиземноморской Европе. Работа Артура Марвика «Шестидесятые: Культурная революция в Великобритании, Франции, Италии и Соединенных Штатах, 1958–1974» (Arthur Marwick, The Sixties: Cultural Revolution in Britain, France, Italy and the United States, c.1958 — c.1974, Oxford, 1998) тоже довольно влиятельна. Французские историки, несмотря на свои благие намерения, в основном фокусируются на собственной стране, ограничиваясь беглыми отсылками к другим странам. См., например, сборники «Май-июнь 68-го» (Dominique Damamme, Boris Gobille, Frédérique Matonti, Bernard Pudal (eds.), Mai — Juin 68, 2008) и «68, Коллективная история, 1962–1981» (Philippe Artières, Michelle Zancarini-Fournel (eds.), 68, Une Histoire Collective, 1962–1981, 2008). На немецких ученых поворот к транснациональной истории оказал гораздо большее влияние: в этом смысле показательны исследования «Другой союз: Студенческие протесты в Западной Германии и Соединенных Штатах в глобальные 1960-е» Мартина Климке (Martin Klimke, The Other Alliance: Student Protest in West Germany and the United States in the Global Sixties, Princeton, 2011) и «Западная Германия и глобальные 1960-е: Антиавторитарный бунт» Тимоти Брауна (Timothy Brown, West Germany and the Global Sixties: The Anti-Authoritarian Revolt, 1962–1978, Cambridge, 2013).

Несмотря на то что историки все больше склоняются к тому мнению, что 1968 год стал лишь кульминацией более длительного цикла протестной активности, их книги (как и моя собственная) в основном публикуются в юбилейные даты. Мемориализация 68-го была объектом сатиры уже в 1978 году, когда Режи Дебрэ опубликовал свой «Скромный вклад в исследование официальных церемоний десятой годовщины» (Modeste Contribution aux Discours et Cérémonies Officielles du Dixième Anniversaire), который теперь сам стал предметом исторического исследования: см. «Размышление о праздновании десятилетнего юбилея французского мая» Жана-Пьера Риу (Jean-Pierre Rioux, 'À Propos des Célébrations Décennales du Mai Français', Vingtième Siècle, Revue d'Histoire, 23,1 (1989), pp. 49–58).

Работы «людей 68-го» стали появляться почти сразу после того, как рассеялся слезоточивый газ. Преисполненные надежд издатели отправляли студенческих радикалов на загородные дачи и острова Средиземного моря, велев им не возвращаться без рукописей. Даниэль Кон-Бендит признавался в своей работе «Устаревший коммунизм: Левая альтернатива» (Obsolete Communism: The Left-Wing Alternative, 1968), что издатели умоляли его написать хоть что-нибудь, «хорошее или плохое, интересное или унылое». Отчасти из-за того, что мемуаров опубликовано великое множество, а отчасти потому, что слишком многие «люди 68-го» обратились к академическим карьерам, границы между первичными и вторичными источниками, связанными с событиями той поры, остаются предельно размытыми. В итоге иногда наблюдаются странные вещи: например, в работе Даниэля Бенсаида «Медленное нетерпение» (Une Lente Impatience, 2004), которая считается первичным источником, комментируется книга Кристин Росс «Май 68-го и его последствия» (May 68 and Its Afterlives, 2004), имеющая статус вторичного источника.

Особо значимым для изучения 1968-го был метод устной истории. Работая на этом поле, Рональд Фрэзер и его соавторы опубликовали сборник «1968: Студенческое поколение в эпоху бунта» (Ronald Fraser et al., 1968: A Student Generation in Revolt, 1988). В более свежей публикации Роберта Гильдеа, Джеймса Марка и Аннет Уорринг «1968: Голоса протеста» (Robert Gildea, James Mark, Anette Warring, 1968: Voices of Revolt, Oxford, 2013) просматриваются еще более четкое следование коллективной линии со стороны авторов, а также более скрупулезный учет субъективного опыта интервьюируемых. Написанная Луизой Пассерини «Автобиография поколения: Италия, 1968» (Luisa Passerini, Autobiography of a Generation: Italy, 1968, Hanover, NH, 1998) сочетает академическое исследование, базирующееся в основном на устной истории, с личными переживаниями. Иногда автобиографические работы содержат элементы полемики: в них либо продолжаются старые дискуссии, либо затеваются новые споры. С одной стороны, примером этого жанра можно считать книгу «Но все-таки да!» Даниэля Бенсаида и Алена Кривина (Daniel Bensaïd, Alain Krivine, Mai Si!). С другой стороны, в «Нашей борьбе» Гёца Али (Götz Aly, Unser Kampf — ein irritierter Blick zurück, 2008) содержится резкое осуждение бывших товарищей.

Среди самых влиятельных современных авторов, которые пишут о 68-м, — дети «людей 68-го». Своими современниками они интересуются не меньше, чем современниками своих родителей. Сказанное верно, в частности, в отношении работ Жюли Пажис «Май 68-го, кирпич в их истории» (Julie Pagis, Mai 68, un Pavé dans leur Histoire, 2014) и Виржини Линар «Добровольцы на заводе: жизни "внедренных"» (Virginie Linhart, Volontaires pour l'Usine: Vies d'Établis (1967–1977), 1994). Линар также написала более личную работу «День, когда замолк мой отец» (Le Jour où Mon Père s'est Tu, 2008). Книга «Внедренный» (L'Établi) Робера Линара, появившаяся в 1978 году, остается, вероятно, самой известной работой активиста, посвященной взаимодействию с рабочим классом. Впрочем, интересное описание карьерного пути, который, помимо прочего, включал уход из студентов Кембриджа в юнги рыболовецкого траулера в порту Гримсби, содержится в книге Филиппа Коэна «Только в читальном зале: мемуары библиофила-радикала» (Philip Cohen, Reading Room Only: Memoir of a Radical Bibliophile, Nottingham, 2013). Что касается самих рабочих, то они не написали о 68-м почти ничего. Исключением можно считать книгу «Фабрика поколения: Жорж Валеро Постье, активист и писатель», которую написал Кристиан Шевандье (Christian Chevandier, La Fabrique d'une Génération: Georges Valero Postier, Militant et Écrivain, 2009), хотя, следует оговориться, ее герой был довольно необычным представителем рабочего класса.

Стоит обратить внимание и на периодику того времени, многие образчики которой сегодня выставлены в интернете. В качестве показательных примеров можно сослаться на лондонский журнал New Left Review, а также на парижский журнал Esprit, в котором радикальный иезуитский философ Мишель де Серто впервые развил свою интерпретацию 68-го. Столь же интересны и полицейские отчеты. Некоторые документы ФБР и ЦРУ тоже можно найти в Сети, хотя зачастую они обстоятельно отредактированы. При этом, однако, надо учитывать, что даже французская внутренняя разведка (Renseignements Généraux) редко могла уследить за «зыбучими песками» маоистских и троцкистских групп и группок. Профильные структуры британских спецслужб также редко утруждали себя тем, чтобы отличать друг от друга организации, которые они называли «анархистскими». А в какой-то момент в ФБР всерьез считали, что фамилия Режи Дебрэ пишется как «Де Бре» (De Bray).

Романы таких авторов, как Филип Рот и Дэвид Лодж, расскажут о том, как 68-й выглядел со стороны. Эдуар Балладюр написал наполовину художественный текст — «Майское древо: альтернативная хроника» (L'Arbre de Mai: Chronique Alternée, 1979), который частично основывался на его собственном опыте помощника Помпиду. Роман Робера Мерля «За стеклом» (Robert Merle, Derrière la Vitre, 1979) также совмещает факты и художественный вымысел, поскольку автор использовал в нем интервью со своими студентами из Нантера. Многое о радикальном протесте могут рассказать и дневники влиятельных фигур; среди прочего, они свидетельствуют, что в интересующий нас период были продолжительные отрезки времени, когда происходящее на улицах почти не влияло на мышление истеблишмента. Любопытно, к примеру, что Артур Шлезингер мог повествовать о чикагском съезде Демократической партии 1968 года, на котором он присутствовал, вовсе не упоминая о протестах, бурливших за его стенами (см. его «Дневники, 1952–2000» (Arthur Schlesinger Jr, Journals, 1952–2000, 2007). Наконец, в статье Мэттью Брунвассера «Раскапывая эру Водолея» (Matthew Brunwasser, 'Digging the Age of Aquarius', Archaeology 62, 4 (2009), pp. 30–33) описываются раскопки коммуны хиппи в Калифорнии, которая была уничтожена пожаром в 1969 году.

Библиография

Опубликованные работы

Если не указано иначе, место публикации всех книг на английском — Лондон, всех книг на французском — Париж.

Aberbach, Joel D., and Walker, Jack L., 'The Meanings of Black Power: A Comparison of White and Black Interpretations of a Political Slogan'

American Political Science Review, 64, 2 (1970)

Adam, Gérard, 'Étude Statistique des Grèves de Mai — Juin 1968', Revue Française de Science Politique, 20, 1 (1970)

Adams Moon, Penelope, '"Peace on Earth: Peace in Vietnam": The Catholic Peace Fellowship and Antiwar Witness, 1964–1976', Journal of Social History, 36, 4 (2003)

Aghulhon, Maurice, De Gaulle: Histoire, Symbole, Mythe (2000)

Agnès Callu (ed.), Le Mai 68 des Historiens entre Identités Narratives et Histoire Orale (2010)

Ali, Tariq, Street Fighting Years: An Autobiography of the Sixties (2005)

Aly, Götz, Unser Kampf — ein irritierter Blick zurück (Frankfurt-am-Main, 2008)

Anderson, Perry, and Blackburn, Robin, Towards Socialism (1965)

Annan, Noel, Report on the Disturbances in the University of Essex (1974)

—, Changing Enemies: The Defeat and Regeneration of Germany (1995)

Anonymous, 'Students as an Anti-Parliamentary Opposition', Minerva, 6, 3 (1968)

Araiza, Lauren, '"In Common Struggle Against a Common Oppression": The United Farm Workers and the Black Panther Party, 1968–1973', Journal of African American History, 92, 2 (2009)

Ariès, Philippe, Un Historien du Dimanche (1980)

Aron, Raymond, The Elusive Revolution: Anatomy of a Student Revolt (1969)

—, Mémoires: 50 Ans de Réflexion Politique (this edn, 1983)

Artières, Philippe, and Zancarini-Fournel, Michelle (eds.), 68, Une Histoire Collective, 1962–1981 (2008)

Assayas, Olivier, interviewed in Film Comment (March/April 2013)

Audigier, François, 'Le Malaise des Jeunes Gaullistes en Mai 68', Vingtième Siècle, Revue d'Histoire, 70 (2001)

—, 'Le Gaullisme d'Ordre des Années 68', Vingtième Siècle, Revue d'Histoire, 116, 4 (2012)

Auron, Yair, Les Juifs d'Extrême Gauche en Mai 68: Une Génération Révolutionnaire Marquée par la Shoah (1998)

Balestrini, Nanni, and Moroni, Primo, La Horde d'Or: La Grande Vague Révolutionnaire et Créative, Politique et Existentielle: Italie, 1968–1977 (2017, first published in Italy in 1988)

Balladur, Édouard, L'Arbre de Mai: Chronique Alternée (1979)

Bantigny, Ludivine, 'Le Temps Politisé: Quelques Enjeux Politiques de la Conscience Historique en Mai — Juin 68', Vingtième Siècle, Revue d'Histoire, 117, 1 (2013)

Barnard, John, American Vanguard: The United Auto Workers during the Reuther Years, 1935–1970 (Detroit, MI, 2004)

Barralis, Roger, and Gillet, Jean-Claude (eds.), Au Coeur des Luttes des Années Soixante, les Étudiants du PSU: Une Utopie Porteuse d'Avenir? (2010)

Baskir, Lawrence, and Strauss, William, Chance and Circumstance: The Draft, the War and the Vietnam Generation (New York, 1978)

Baumann, Michael (Bommi), Love or Terror: A Personal Account of a West German Urban Guerrilla (1979)

Becker, Jean-Jacques, Un Soir de l'Été 1942… Souvenirs d'un Historien (2009)

Benin, Leigh David, The New Labor Radicalism and New York City's Garment Industry: Progressive Labor Insurgents during the 1960s (2000)

Benn, Tony, Office without Power: Diaries, 1968–1972 (1988)

Bensaïd, Daniel, Une Lente Impatience (2004)

Bensäid, Daniel, and Krivine, Alain, Mai Si! 1968–1988, Rebelles et Repentis (1988)

Berger, Ida, 'Une Avant-Garde Isolée: Les Étudiants Allemands', Esprit, 381 (May 1969)

—, 'Tiendront-ils? Étudiants Français et Allemands', L'Homme et la Société, 16 (1970)

Berlivet, Luc, and Sawicki, Frédéric, 'La Foi dans l'Engagement. Les Militants Syndicalistes CFTC de Bretagne dans l'Après-Guerre', Politix, 7, 27 (1994)

Berman, Paul, Power and the Idealists or the Passion of Joschka Fischer and its Aftermath (2005)

Bertaux, Daniel, Linhart, Danièle, and Le Wita, Béatrix, 'Mai 1968 et la Formation de Générations Politiques en France', Le Mouvement Social, 143 (1988)

Beschloss, Michael R. (ed.), Taking Charge: The Johnson White House Tapes, 1963–1964 (New York, 1997)

Biles, Roger, Richard Daley: Race, Politics and the Governing of Chicago (DeKalb, IL, 1995)

Blackledge, Paul, and Davidson, Neil (eds.), Alasdair MacIntyre's Engagement with Marxism: Selected Writings, 1953–1974 (2008)

Blackstone, Tessa, and Hadley, Roger, 'Student Protest in a British University: Some Comparisons with American Research', Comparative Education Review, 15, 1 (1971)

Boag, Peter, '"Does Portland Need a Homophile Society?" Gay Culture and Activism in the Rose City Between World War I I and Stonewall', Oregon Historical Quarterly, 105, 1 (2004)

Boissieu, Alain de, Pour Servir le Général, 1946–1970 (1982)

Boltanski, Luc, and Chiapello, Ève, Le Nouvel Esprit du Capitalisme (1999)

Bondu, Dominique, 'L'Élaboration d'une Langue Commune: LIP-la GP', Les Temps Modernes, 684–5 (2015)

Borstelmann, Thomas, The Cold War and the Color Line (Cambridge, MA, 2001)

Boudon, Raymond, 'Sources of Student Protest in France', The Annals of the American Academy of Political and Social Science, 395 (1971)

Bourdieu, Pierre, Homo Academicus (Stanford, CA, 2000)

Boyle, Kevin, The UAW and the Heyday of American Liberalism, 1945–1968 (Ithaca, NY, 1995)

Brandt, Willy, People and Politics (1976)

Braungart, Margaret and Richard, 'The Effects of the 1960s Political Generation on Former and Left- and Right-Wing Youth Activist Leaders', Social Problems, 38 (1991)

Brière-Blanchet, Claire, Voyage au Bout de la Révolution: De Pékin à Sochaux (2009)

Brillant, Bernard, Les Clercs de 68 (2003)

Brown, Timothy S., 'Subcultures, Pop Music and Politics: Skinheads and "Nazi Rock" in England and Germany', Journal of Social History, 38, 1 (2004)

—, '1968 East and West: Divided Germany as a Case Study in Transnational History', American Historical Review, 114, 1 (2009)

—, West Germany and the Global Sixties: The Anti-Authoritarian Revolt, 1962–1978 (Cambridge, 2013)

Brunwasser, Matthew, 'Digging the Age of Aquarius', Archaeology, 62, 4 (2009)

Bull, Anna Cento, and Cooke, Philip, Ending Terrorism in Italy (2013)

Burns, Jeffrey, 'Eugene Boyle, the Black Panther Party and the New Clerical Activism', US Catholic Historian, 13, 3 (1995)

Campagne, Juliette, 'Roubaix du Petit Livre Rouge aux Livres d'Images', Les Temps Modernes, 684–5 (2015)

Carr, Gordon, The Angry Brigade: A History of Britain's First Urban Guerrillas Group (1975)

Caute, David, Sixty-Eight: The Year of the Barricades (1988)

Caws, Mary Ann (ed.), Maria Jolas, Woman of Action: A Memoir and Other Writings (Columbia, SC, 2004)

Chemla, Éliane, 'Comme une Vraie Ouvrière à Nîmes', Les Temps Modernes, 684–5 (2015)

Chesneaux, Jean, and Nicholaus, Martin, 'Le Mouvement des "Radical Caucuses" dans les Sciences Humaines aux États-Unis', L'Homme et la Société, 16, 1 (1970)

Chevandier, Christian, La Fabrique d'une Génération: Georges Valero Postier, Militant et Écrivain (2009)

Ciernick, Helen M., 'A Matter of Conscience: The Selective Conscientious Objector, Catholic College Students, and the Vietnam War', US Catholic Historian, 26, 3 (2008)

Cleaver, Eldridge, Soul on Ice (this edn, 1969)

Coates, Ken, Workers' Control: A Reply to Arthur Scargill (Nottingham, 1977)

Cockburn, Alexander, and Blackburn, Robin (eds.), Student Power: Problems, Diagnosis, Action (1969)

Cohen, Habiba, Elusive Reform: The French Universities, 1968–1978 (Boulder, CO, 1978)

Cohen, Paul, 'Happy Birthday Vincennes! The University of Paris-8 Turns Forty', History Workshop Journal, 69, 1 (2010)

Cohen, Philip (ed.), Children of the Revolution: Communist Childhood in Post-War Britain (1996)

Cohen, Philip, Reading Room Only: Memoir of a Radical Bibliophile (Nottingham, 2013)

Cohn-Bendit, Daniel, Obsolete Communism: The Left-Wing Alternative (1968)

—, Nous l'Avons Tant Aimée la Révolution (1986)

Collins, Gail, When Everything Changed: The Amazing Journey of American Women from 1960 to the Present (2009)

Collins, Robert M., 'The Economic Crisis of 1968 and the Waning of the "American Century"', American Historical Review, 101, 2 (1996)

Cornils, Ingo, and Waters, Sarah (eds.), Memories of 1968: International Perspectives (Oxford, 2010)

Cotta, Michèle, Cahiers Secrets de la Ve République, vol. I: 1965–1977 (2007)

Cowie, Jefferson, 'Nixon's Class Struggle: Romancing the New Right Worker, 1969–1973', Labor History, 43, 3 (2002)

Crosland, Susan, Tony Crosland (1982)

Crossman, Richard, The Diaries of a Cabinet Minister, vol. I I: Lord President of the Council and Leader of the House of Commons, 1966–68 (1976)

Crouch, Colin, The Student Revolt (1970)

Crozier, Michel, Ma Belle Époque: Mémoires, 1947–1969 (2002)

Dallek, Robert, Flawed Giant: Lyndon Johnson and his Times, 1961–1967 (Oxford, 1998)

Damamme, Dominique, Gobille, Boris, Matonti, Frédérique, and Pudal,

Bernard (eds.), Mai — Juin 68 (2008)

Daum, Nicolas, Mai 68: Des Révolutionnaires dans un Village Parisien, 20 Ans Après (1988)

—, Mai 68 Raconté par des Anonymes (2008)

Davis, Angela, An Autobiography (this edn, 1990)

Davis, James K., Assault on the Left: The FBI and the Sixties Anti-War Movement (Westport, CT, 1997)

De Gaulle, Philippe, Mémoires Accessoires, 1946–1982 (2000)

De Groot, Gerard (ed.), Student Protest: The Sixties and After (1988)

—, 'Ronald Reagan and Student Unrest in California, 1966–1970', Pacific Historical Review, 65, 1 (1996)

Debray, Régis, La Révolution dans la Révolution (1967)

—, Modeste Contribution aux Discours et Cérémonies Officielles du Dixième Anniversaire (1978)

—, À Demain de Gaulle (1993)

Decourt, Georges, 'Ils Gagnèrent le Large': Prêtres, Génération 68 (Villeurbanne, 2008)

Della Porta, Donatella, Social Movements, Political Violence and the State: A Comparative Analysis of Italy and Germany (Cambridge, 1995)

Delphy, Christine, 'Les Origines du Mouvement de Libération des Femmes en France', Nouvelles Questions Féministes, 16/18 (1991)

Deslippe, Dennis A., ' "Do Whites Have Rights?": White Detroit Policemen and "Reverse Discrimination" Protests in the 1970s', Journal of American History, 91, 3 (2004)

Devlin, Bernadette, The Price of my Soul (1969)

Doggett, Peter, There's a Riot Going On: Revolutionaries, Rock Stars and the Rise and Fall of the 60s Counter-Culture (2008)

Donoughue, Bernard, Downing Street Diary: With Harold Wilson in No. 10 (2006)

Dressen, Marnix, De l'Amphi à l'Établi: Les Étudiants Maoistes à l'Usine, 1967–1989 (1999)

Droit, Michel, Les Feux du Crépuscule: Journal 1968–1969–1970 (1977)

Dubois, Mathieu, Génération Politique: Les 'Années 68' dans les Jeunesses des Partis Politiques en France et en RFA (2014)

Dudziak, Mary L., Cold War Civil Rights; Race and the Image of American Democracy (Princeton, 2000)

Duhé, Gregory, 'The FBI and Students for a Democratic Society at the University of New Orleans, 1968–1971', Louisiana History: The Journal of the Louisiana Historical Association, 43, 1 (2002)

Dutschke, Rudi, Students and the Revolution (1971)

Earl, Jennifer, Soule, Sarah A., and McCarthy, John D., 'Protest under Fire? Explaining the Policing of Protest', American Sociological Review, 68, 4 (2003)

Eley, Geoff, The Crooked Line (Ann Arbor, MI, 2005)

Ellis, Richard J., 'Romancing the Oppressed: The New Left and the Left Out', The Review of Politics, 58, 1 (1996)

English, Richard, Armed Struggle: The History of the IRA (Oxford, 2005) Epistémon (pseudonym for Didier Anzieu), Ces Idées qui ont Ébranlé la France: Nanterre, Novembre 1967–Juin 1968 (1968)

Ergas, Yasmine, '1968–79. Feminism and the Italian Party System: Women's Politics in a Decade of Turmoil', Comparative Politics, 14, 3 (1982)

Eribon, Didier, Michel Foucault (1926–1984) (1989)

Eynon, Brett, 'Community in Motion: The Free Speech Movement, Civil Rights, and the Roots of the New Left', The Oral History Review, 17, 1 (1989)

Fabre-Luce, Alfred, J'ai Vécu Plusieurs Siècles (1974)

Fairfield, Richard, Communes USA (New York, 1972)

Falcon, Priscilla, 'Only Strong Women Stayed: Women Workers and the National Floral Workers Strike, 1968–1969', Frontiers: A Journal of Women's Studies, 24, 2/3 (2003)

Farrell, James, The Spirit of the 60s: Making Postwar Radicalism (NY, 1997)

Farrell, Michael et al, 'Discussion on the Strategy of People's Democracy', New Left Review, 1, 55 (May— June 1969)

Favretto, Ilaria, 'Rough Music and Factory Protest in Post-1945 Italy', Past and Present, 228, 1 (2015)

Ferguson, Niall, Kissinger, 1923–1968: The Idealist (2015)

Ferry, Luc, and Renaut, Alain, La Pensée 68: Essai sur l'Anti-Humanisme Contemporain (1985)

Flacks, Richard, 'Social and Cultural Meanings of Student Revolt: Some Informal Comparative Observations', Social Problems, 17, 3 (1970)

Foccart, Jacques, Le Général en Mai: Journal de l'Elysée, vol. II: 1968–1969 (1998)

Foley, Michael S., Countering the War Machine: Draft Resistance during the Vietnam War (Chapel Hill, NC, 2003)

Foot, Paul, The Rise of Enoch Powell (1969)

Fouchet, Christian, Mémoires d'Hier et de Demain, vol. I: Au Service du Général de Gaulle: Londres 1940, Varsovie 1945, Alger 1962, Mai 1968 (1971)

Fraser, Ronald, with Bertaux, Daniel, Eynon, Bret, Grele, Ronald, le Wita,

Béatrix, Linhart, Danièle, Passerini, Luisa, Staadt, Jochen and Tröger, Annemarie, 1968: A Student Generation in Revolt (1988)

Freeman, Jo, The Politics of Women's Liberation: A Case Study of an Emerging Social Movement and its Relation to the Policy Process (1978)

Freeman, Joshua B., 'Hardhats: Construction Workers, Manliness, and the 1970 Pro-War Demonstrations', Journal of Social History, 26, 4 (1993)

—, American Empire: The Rise of a Global Power, the Democratic Revolution at Home, 1945–2000 (New York, 2012)

Frey, Matthias, Postwall German Cinema: History, Film History and Cinephilia (2013)

Furlough, Ellen, 'Packaging Pleasures: Club Méditerranée and French Consumer Culture, 1950–1968', French Historical Studies, 18, 1 (1993)

Gales, Kathleen E., 'A Campus Revolution', British Journal of Sociology, 17, 1 (1966)

Gastaut, Yvan, 'Les Bidonvilles, Lieux d'Exclusion et de Marginalité en France durant les Trente Glorieuses', Cahiers de la Méditerranée, 69 (2004)

Geismar, Alain, Mon Mai 1968 (2008)

Georgi, Frank, ' "Le Pouvoir est dans la Rue": 30 Mai 1968 la Manifestation Gaulliste des Champs-Elysées', Vingtième Siècle, Revue d'Histoire, 48 (1995)

—, 'Jeux d'Ombres: Mai, le Mouvement Social et l'Autogestion (1968–2008)', Vingtième Siècle, Revue d'Histoire, 98 (2008)

Gerassi, John, Talking with Sartre: Conversations and Debates (New Haven, CT, 2009)

Germain, Rosie, 'Reading the Second Sex in 1950s America', Historical Journal, 56, 4 (2013)

—, 'The British and American Reception of French Existentialism, 1939–1972' (PhD, Cambridge University, 2013)

Giesbert, Franz-Olivier, Jacques Chirac (1987)

Gildea, Robert, Mark, James, and Warring, Anette (eds.), Europe's 1968: Voices of Revolt (Oxford, 2013)

Gildea, Robert, Mark, James, and Pas, Niek, 'European Radicals and the "Third World": Imagined Solidarities and Radical Networks, 1958–73', Cultural and Social History, 8, 4 (2011)

Ginsborg, Paul, A History of Contemporary Italy: Society and Politics, 1943–1980 (1990)

Goldman, Pierre, Souvenirs Obscurs d'un Juif Polonais Né en France (1975)

Gordon, Daniel A., 'A Mediterranean New Left? Comparing and Contrasting the French PSU and the Italian PSIUP', Contemporary European History, 19, 4 (2010)

Gorman, Robert, Michael Harrington: Speaking American (NY, 1995)

Gormley, Joe, Battered Cherub (1982)

Goupil, Romain, interview, Esprit, 242, 5 (1998)

Graham, Gael, Young Activists: American High School Students in the Age of Protest (DeKalb, IL, 2006)

Granberg, Donald, and Campbell, Keith E., 'Certain Aspects of Religiosity and Orientations toward the Vietnam War among Missouri Undergraduates', Sociological Analysis, 34, 1 (1973)

Grappin, Pierre, L'Île aux Peupliers. De la Résistance à Mai 68: Souvenirs du Doyen de Nanterre (Nancy, 1993)

Grimaud, Maurice, En Mai, Fais ce qu'il te Plaît. Le Préfet de Police de Mai 68 Parle (1977)

Gruel, Louis, La Rébellion de 68: Une Relecture Sociologique (Rennes, 2004)

Guilhaumou, Jacques, 'Mémoires d'un Étudiant en Mai 1968: Le Flux des Manifestations et le Protagoniste de l'Événement', Le Mouvement Social, 233 (2010)

Hale, Christopher, Massacre in Malaya: Exposing Britain's My Lai (2013)

Hall, Eric Allen, '"I Guess I'm Becoming More and More Militant": Arthur Ashe and the Black Freedom Movement, 1961–1968', Journal of African American History, 96, 4 (2011)

Hall, Stuart, 'The Great Moving Right Show', Marxism Today, January 1979

Hall, Stuart, Critcher, Chas, Jefferson, Tony, Clarke, John, and Roberts,

Brian (eds.), Policing the Crisis: Mugging, the State and Law and Order (this edn, 2013)

Halsey, A.H., and Marks, Stephen, 'British Student Politics', Daedalus, 97, 1 (1968)

Hamilton, Scott, The Crisis of Theory: E. P. Thompson, the New Left and Postwar British Politics (Manchester, 2011)

Hammond, Philip E., and Mitchell, Robert E., 'Segmentation of Radicalism: The Case of the Protestant Campus Minister', American Journal of Sociology, 71, 2 (1965)

Haworth, Rachel, 'Representations of 1968 in French Popular Music: The Case of Dominique Grange', Modern and Contemporary France, 16, 2 (2008)

Hay, Roy, and McLauchlan, John, 'The Oral History of Upper Clyde Shipbuilders: A Preliminary Report', Oral History, 2, 1 (1974) Hayden, Tom, Reunion: A Memoir (this edn, 1989)

—, Radical Nomad: C. Wright Mills and his Times (Boulder, CO, 2006)

Hazareesingh, Sudhir, In the Shadow of the General: Modern France and the Myth of de Gaulle (Oxford, 2012)

Healey, Denis, The Time of My Life (1990)

Heffer, Simon, Like the Roman: The Life of Enoch Powell (1998)

Heineman, Kenneth J., Campus Wars: The Peace Movement at American State Universities in the Vietnam Era (New York, 1993)

HMSO, Report from the Select Committee on Education and Science, Session 1968–69, Student Relations, 7 vols. (1969)

Hobsbawm, Eric, Interesting Times: A Twentieth- Century Life (2002)

Hoch, Paul, and Schoenbach, Vic, LSE: The Natives Are Restless: A Report on Student Power in Action (1969)

Hocquenghem, Guy, Lettre Ouverte à Ceux qui Sont Passés du Col Mao au Rotary (1986)

—, L'Amphithéâtre des Morts (1998)

Hoefferle, Caroline, 'Just at Sunrise: The Sunrise Communal Farm in Rural Mid-Michigan, 1971–1978', Michigan Historical Review, 23, 1 (1997)

—, British Student Activism in the Long Sixties (2012)

Horn, Gerd-Rainer, The Spirit of '68: Rebellion in Western Europe and North America, 1956–1976 (Oxford, 2007)

—, The Spirit of Vatican II: Western European Progressive Catholicism in the Long Sixties (Oxford, 2015)

Horowitz, Daniel, 'Rethinking Betty Friedan and the Feminine Mystique: Labor Union Radicalism and Feminism in Cold War America', American Quarterly, 48, 1 (1996)

Huff, Christopher A., 'Radicals Between the Hedges: The Origins of the New Left at the University of Georgia and the 1968 Sit-In', The Georgia Historical Quarterly, 94, 2 (2010)

Hulsether, Mark, '"Christianity and Crisis" in the 1950s and Early 1960s: A Case Study in the Transformation of Liberal Protestant Thought', The Journal of Presbyterian History, 79, 2 (2001)

Isserman, Maurice, The Other American: The Life of Michael Harrington (New York, 2001)

Ives, Eric, Drummond, Diane K., and Schwarz, Leonard (eds.), The First Civic University: Birmingham, 1880–1980 (Birmingham, 2000)

Jacka, Keith, Cox, Caroline, and Marks, John, The Rape of Reason: The Corruption of the Polytechnic of North London (Enfield, 1975)

Jackson, Julian, Living in Arcadia: Homosexuality, Politics and Morality in France from the Liberation to Aids (Chicago, 2010)

Jacobs, Ron, The Way the Wind Blew: A History of the Weather Underground (1997)

Jeffrey-Jones, Rhodri, Peace Now! American Society and the Ending of the Vietnam War (New Haven, CT, 1999)

Jeffries, Hasan Kwame, 'SNCC, Black Power, and Independent Political Party Organizing in Alabama, 1964–1966', Journal of African American History, 91, 2 (2006)

Jeffries, Judson L. (ed.), On the Ground: The Black Panther Party in Communities across America (Jackson, MI, 2010)

Jenkins, Roy, A Life at the Centre (1991)

Joffrin, Laurent, Mai 68: Histoire des Événements (1988)

Johnson, Roberta Ann, 'The Prison Birth of Black Power', Journal of Black Studies, 5, 4 (1975)

Jones, Thai, A Radical Line: From the Labor Movement to the Weather Underground, One Family's Century of Conscience (New York, 2004)

Joseph, Peniel E., 'The Black Power Movement, Democracy and America in the King Years', American Historical Review, 114, 4 (2009)

Julia, Dominique, 'Le Mouvement Étudiant', Études (Juin— Juillet, 1968)

Julliad, Jacques, interview with Patrick Fridenson, Le Mouvement Social, 223 (2008)

Kane, John J., 'Civil Rights in Northern Ireland', The Review of Politics, 33, 1 (1971)

Kasinsky, Renée, Refugees from Militarism (New Brunswick, NJ, 1976)

Keane, John, Vaclav Havel: A Political Tragedy in Six Acts (1999)

Kenny, Anthony, A Path from Rome (Oxford, 1986)

Kissinger, Henry, The White House Years (1979)

Klarsfeld, Beate and Serge, Mémoires (2015)

Klimke, Martin, The Other Alliance: Student Protest in West Germany and the United States in the Global Sixties (Princeton, 2010)

Kornetis, Kostis, Children of the Dictatorship: Student Resistance, Cultural Politics, and the 'Long 1960s' in Greece (2013)

Kriegel, Annie, Ce que j'ai Cru Comprendre (1991)

Krieger, Susan, Hip Capitalism (1979)

Krivine, Alain, Ça te Passera Avec l'Âge (2006)

Kundnani, Hans, Utopia or Auschwitz: Germany's 1968 Generation and the Holocaust (2009)

Kurlansky, Mark, 1968: The Year that Rocked the World (1998)

Kusch, Frank, Battleground Chicago: The Police and the 1968 Democratic National Convention (Chicago, 2004)

Kutschke, Beate and Norton, Barley (eds.), Music and Protest in 1968 (Cambridge, 2013)

Laing, Adrian, R. D. Laing: A Biography (1994)

Lallement, Bernard, 'Libé', l'Oeuvre Impossible de Sartre (2004)

Landron, Olivier, À la Droite du Christ: Les Catholiques Traditionnels en France depuis le Concile Vatican II, 1965–2015 (2015)

Lang, Clarence, 'Between Civil Rights and Black Power in the Gateway City: The Action Committee to Improve Opportunities for Negroes (Action), 1964–1975' Journal of Social History, 37, 3 (2004)

Langeois, Christian, Henri Krasucki, 1924–2003 (2012)

Layerle, Sébastien, 'En l'Autre Bord: Filmer les Forces de l'Opposition à Mai 68', Le Mouvement Social, 223, 2 (2008)

Le Dantec, Jean-Pierre, 'D'où Vient l'Établissement', Les Temps Modernes, 684–5 (2015)

Le Garrec, Jean, Une Vie à Gauche (2006)

Le Goff, Jean-Pierre, La Fin du Village: Une Histoire Française (2012)

Lever, Janet, and Schwartz, Pepper, Women at Yale: Liberating a College Campus (New York, 1971)

Levine, Donald, 'Sociology Confronts Student Protest', The School Review, 78, 4 (1970)

Levy, Peter B., The New Left and Labor in the 1960s (Urbana, IL, 1994)

Lichter, Robert S., and Rothman, Stanley, 'Jews on the Left: The Student Movement Reconsidered', Polity, 14, 2 (1981)

Lieberman, Robbie, Prairie Power: Voices of 1960s Midwestern Student Protest (Columbia, MO, 2004)

Linhart, Robert, L'Établi (1978/1981)

Linhart, Virginie, Volontaires pour l'Usine: Vies d'Établis, 1967–1977 (1994)

—, Le Jour où Mon Père s'est Tu (2008)

Logan, R.F.L., and Goldberg, E.M., 'Rising Eighteen in a London Suburb: A Study of Some Aspects of the Life and Health of Young Men', British Journal of Sociology, 4, 4 (1953)

Long, Imogen, 'Writing Gaullist Feminism: Françoise Parturier's Open Letters', 1968–1974', Modern and Contemporary France, 19, 3 (2011)

Lougarot, Gisèle, Pays Basque Nord: Mai 68 en Mémoires, Bayonne (2008)

Lumley, Robert, States of Emergency: Cultures of Revolt in Italy from 1968 to 1978 (1990)

Lyons, Paul, 'The People of this Generation: The Rise and Fall of the New Left in Philadelphia', Philadelphia, PA, 2003

Mcmillian, John, ' "Our Founder, the Mimeograph Machine": Participatory Democracy in Students for a Democratic Society's Print Culture', Journal for the Study of Radicalism, 2, 2 (2008)

Maeda, Darryl J., 'Black Panthers, Red Guards, and Chinamen: Constructing Asian American Identity through Performing Blackness, 1969–1972', American Quarterly, 57, 4 (2005)

Mammone, Andrea, 'The Transnational Reaction to 1968: Neo-Fascist National Fronts and Political Cultures in France and Italy', Contemporary European History, 17, 2 (2008)

Maney, Gregory, 'Transnational Mobilization and Civil Rights in Northern Ireland', Social Problems, 47, 2 (2000)

Mankoff, Milton, and Flacks, Richard, 'The Changing Social Base of the American Student Movement', The Annals of the American Academy of Political and Social Science, 395 (1971)

Manotti, Dominique, 'Roman Noir', Le Mouvement Social, 219–20 (2007)

Marcellin, Raymond, L'Ordre Public et les Groupes Révolutionnaires (1969)

Margairaz, Michel, and Tartakowsky, Danielle (eds.), 1968, entre Libération et Libéralisation: La Grande Bifurcation (Rennes, 2010)

Markovits, Andrei, The Politics of West German Trade Unions: Strategies of Class and Interest Representation in Growth and Crisis (Cambridge, 1986)

Martin, Roger, Patron de Droit Divin (1984)

Marwick, Arthur, The Sixties: Cultural Revolution in Britain, France, Italy and the United States, c. 1958–c. 1974 (Oxford, 1998)

Massu, Jacques, Baden 68: Souvenirs d'une Fidélité Gaulliste (1983)

Matlin, Daniel, 'On Fire: the City and American Protest in 1968'

Maurin, Eric, and McNally, Sandra, 'Vive la Révolution! Long-Term Educational Returns of 1968 to the Angry Students', Centre for the Economics of Education, LSE (2005)

McAdam, Doug, 'The Biographical Consequences of Activism', American Sociological Review, 54, 5 (1989)

McGrogan, Manus, 'Vive la Révolution and the Example of Lotta Continua: The Circulation of Ideas and Practices Between the Left Militant Worlds of France and Italy Following May '68', Modern and Contemporary France, 18, 3 (2010)

McLaughlin, Malcolm, The Long Hot Summer of 1967: Urban Rebellion in America (2014)

Mercer, Ben, 'The Paperback Revolution: Mass Circulation Books and the Cultural Origins of 1968 in Western Europe', Journal of the History of Ideas, 72, 4 (2011)

Mercier, Charles, 'René Rémond à Nanterre en 1968', Vingtième Siècle. Revue d'Histoire, 4, 104 (2009)

Merle, Robert, Derrière la Vitre (1970)

Mershon, Carol A., 'Between Workers and Union: Factory Councils in Italy', Comparative Politics, 21, 2 (1989)

Mewes, Horst, 'The German New Left', New German Critique, 1 (1973)

Milkis, Sidney M., and Mileur, Jerome M. (eds.), The Great Society and the High Tide of American Liberalism (Amherst, MA, 2005)

Miller, James, Democracy is in the Street: From Port Huron to the Siege of Chicago (Cambridge, MA, 1994)

Minces, Juliette, 'Réflexions Autour du "Journal de la Commune Étudiante"', L'Homme et la Société, 16, 1 (1970)

Mitterrand, François, Lettres à Anne, 1962–1995 (2016)

Mohandesi, Salar, ' "Becoming One with the People": L'Établi Américain Hier et Aujourd'hui', Les Temps Modernes, 684–5 (2015)

Morazé, Charles, Un Historien Engagé: Mémoires (2007)

Morin, Edgar, Autocritique (1959)

—, Journal, 1962–1987 (2012)

Nelson, Alondra, Body and Soul: The Black Panther Party and the Fight Against Medical Discrimination (Minneapolis, MN, 2013)

Neville Brown, L., 'Student Protest in England', The American Journal of Comparative Law, 17, 3 (1969)

Neville, Richard, Hippie Hippie Shake (1995)

Nicolet, Claude, Pierre Mendès France ou le Métier de Cassandra (1959)

Nivet, Philippe, 'Maurice Grimaud et Mai 1968', Histoire@Politique, 3, 27 (2015)

Noiriel, Gérard, Penser Avec, Penser Contre: Itinéraire d'un Historien (2003)

Nora, Pierre (ed.), Essais d' Ego-Histoire (1987)

Norman, Philip, The Stones (this edn, 1985)

Olmi, Jean-Claude, 'Les Lycéens contre l'Armée', Esprit, 424 (May 1973)

Paget, Karen M., 'From Stockholm to Leiden: The CIA's Role in the Formation of the International Student Conference', Intelligence and National Security, 18, 2 (2003)

—, Patriotic Betrayal: The Inside Story of the CIA's Secret Campaign to Enrol American Students in the Crusade against Communism (New Haven, CT, 2015)

Pagis, Julie, 'La Politisation d'Engagements Religieux: Retour sur une Matrice de l'Engagement en Mai 68 ', Revue Française de Science Politique, 60, 1 (2010)

—, Mai 68, un Pavé dans leur Histoire (2014)

Passerini, Luisa, and Aymard, Anne-Marie, 'Le Mouvement de 1968 Comme Prise de Parole et Comme Explosion de la Subjectivité: Le Cas de Turin', Le Mouvement Social, 143 (1988)

Passerini, Luisa, Autobiography of a Generation: Italy 1968 (Hanover, NH, 1996)

Paulson, Darryl, and Stiff, Janet, 'An Empty Victory: The St Petersburg Sanitation Strike, 1968', Florida Historical Quarterly, 57 (1979)

Payne, Cril, Deep Cover: An FBI Agent Infiltrates the Radical Underground (New York, 1979)

Pereira, N., and Schär, R. ' Soixante-Huitards Helvétiques: Étude Prosopographique', Le Mouvement Social, 239, 2 (2012)

Perrot, Jean-Claude and Michelle, Rebérioux, Madeleine and Maitron, Jean, 'La Sorbonne par Elle-Même: Mai — Juin 1968', Le Mouvement Social, 64 (1968)

Peyrefitte, Alain, C'était de Gaulle (2002, first published 1994)

Phillips-Fein, Kim, Invisible Hands: The Businessmen's Crusade Against the New Deal (2010)

Piaget, Charles, Lip. Charles Piaget et les Lip Racontent (1973)

Pitt, Malcolm, The World on our Backs: The Kent Miners and the 1972 Miners' Strike (1979)

Pizzolato, Nicola, ' "I Terroni in Città": Revisiting Southern Migrants' Militancy in Turin's "Hot Autumn" ', Contemporary European History, 21, 4 (2012)

Porhel, Vincent, Ouvriers Bretons: Conflits d'Usines, Conflits Identitaires en Bretagne dans les Années 1968 (Rennes, 2008)

Posner, Charles (ed.), Reflections on the Revolution in France: 1968 (1970)

Power, Lisa, No Bath but Plenty of Bubbles: An Oral History of the Gay Liberation Front, 1970–73 (1995)

Prazan, Michaël, Pierre Goldman: Le Frère de l'Ombre (2005)

Prince, Simon, 'The Global Revolt of 1968 and Northern Ireland', Historical Journal, 49, 3 (2006)

Prochasson, Christophe, François Furet: Les Chemins de la Mélancolie (2013)

Rae, John, The Old Boys' Network: A Headmaster's Diaries, 1972–1986 (это издание, 2009)

Raguénès, Jean, De Mai 68 à LIP: Un Dominicain au Coeur des Luttes (2008)

Raskin, Eleanor, letter 10 May 1968, Journal of American Studies, 19, 2 (1985)

Raskin, Jonah, Out of the Whale: Growing up in the American Left (New York, 1974)

Rauch, Marie-Ange, Le Théâtre en France en 1968: Crise d'une Histoire; Histoire d'une Crise (2008)

Rauzy, Antoine, 'L'Apparition et l'Extension des Comités de Soldats en France dans les Années 70 (Mai 1974–Mars 1976)', History MA (Paris, 1999)

Reeves, Michelle, ' "Obey the Rules or Get Out", Ronald Reagan's 1966 Gubernatorial Campaign and the "Trouble in Berkeley" ', Southern California Quarterly, 92, 3 (2010)

Reichard, Richard, 'We Can't Hide and They Are Wrong: The Society for Homosexual Freedom and the Struggle for Recognition at Sacramento State College, 1969–1971', Law and History Review, 28, 3 (2010)

Reid, Donald, ' "Établissement": Working in the Factory to Make Revolution in France', Radical History Review, 88 (2004)

Reynolds, Chris, 'Understanding 1968 — the Case of Brest', Modern and Contemporary France, 16, 2 (2008)

—, Sous les Pavés… The Troubles: Northern Ireland, France and the European Collective Memory of 1968 (Frankfurt, 2014)

Reynolds, Sian, 'Dijon in May 1968: Local Politics, the Spectre of Anarchy and the "Silent Majority" ', Modern and Contemporary France, 16, 2 (2008)

Richard, Gilles, and Sainclivier, Jacqueline (eds.), Les Partis à l'Épreuve de 68: L'Émergence de Nouveaux Clivages, 1971–1974 (Rennes, 2012)

Rioux, Jean-Pierre, 'Tombeau pour Mendès France', Vingtième Siècle, Revue d'Histoire, 2 (1984)

—, 'À Propos des Célébrations Décennales du Mai Français', Vingtième Siècle, Revue d'Histoire, 23,1 (1989)

Ritterband, Paul, 'Ethnic Power and the Public Schools: The New York City School Strike of 1968', Sociology of Education, 47, 2 (1974)

Rivenc, François, 'Quelques Réflexions sur l'Établissement en Usine', Les Temps Modernes, 684–5 (2015)

Robert, Frédéric, 'The Rhetoric of Social Movements: Differential Images of the Recruitment in Students for a Democratic Society (SDS), 1960–1965', Revue Française d'Études Américaines, 99 (2004)

Rocard, Michel, 'intervention', Matériaux pour l'Histoire de Notre Temps 63, 1 (2001), 'Table Ronde: Pierre Mendès France et Mai 68'

—, Si la Gauche Savait: Entretiens avec Georges-Marc Benamou (2005)

Rogers, Bethany L., 'Teaching and Social Reform in the 1960s: Lessons from National Teacher Corps Oral Histories', The Oral History Review, 35, 1 (2008)

Rolin, Olivier, Tigre en Papier (2002)

Rondeau, Daniel, L'Enthousiasme (2006)

Rooke, Margaret, Anarchy and Apathy: Student Unrest, 1968–1970 (1971)

Roos, Philip, 'A Comment on Student Protest', American Sociological Review, 35, 3 (1970)

Rorabaugh, W.J., Berkeley at War: The 1960s (Oxford, 1989)

—, Kennedy and the Promise of the Sixties (Cambridge, 2002)

Ross, Kristin, May 68 and its Afterlives (Chicago, 2004)

Rossinow, Doug, The Politics of Authenticity: Liberalism, Christianity and the New Left in America (New

York, 1998)

Rouède, André, 'La Révolte des Lycéens', Esprit, 372 (1968)

Roussel, Éric, Georges Pompidou (1984)

—, Pierre Mendès France (2007) Rowbotham, Sheila, Promise of a Dream: Remembering the Sixties (pbk, 2001)

—, 'Cleaners' Organizing in Britain from the 1970s: A Personal Account', Antipode: A Radical Journal of Geography, 38, 3 (2006)

Rudd, Mark, Underground: My Life with SDS and the Weathermen (New York, 2009)

Russier, Gabrielle, Lettres de Prison (1970)

Salper, Roberta, 'U.S. Government Surveillance and the Women's Liberation Movement, 1968–1973: A Case Study', Feminist Studies, 34, 3 (2008)

Saville, John, Memoirs from the Left (2003)

Scargill, Arthur, and Kahn, Peggy, The Myth of Workers' Control (Leeds, обычно указывается, что опубликована в 1980 году, хотя, очевидно, это произошло раньше)

Schelsky, Helmut, Die skeptische Generation: Eine Soziologie der deutschen Jugend (Cologne, 1957)

—, 'The Wider Setting of Disorder in the German Universities', Minerva, 10, 4 (1972)

Schilling, Britta, Postcolonial Germany: Memories of Empire in a Decolonized Nation (Oxford, 2014)

Schlesinger, Arthur M., Jr, The Crisis of Confidence: Ideas, Power and Violence in America (Boston, 1969)

—, Robert Kennedy and His Times, vol. I I (Boston, 1978)

—, Journals, 1952–2000 (2007)

Schnapp, Alain, and Vidal-Naquet, Pierre, Journal de la Commune Étudiante: Textes et Documents, Novembre 1967–Juin 1968 (1969)

Schuman, Howard, and Scott, Jacqueline, 'Generations and Collective Memories', American Sociological Review, 54, 3 (1989)

Schuyler, Michael W., 'Ghosts in the White House: LBJ, RFK and the Assassination of JFK', Presidential Studies Quarterly, 17, 3 (1987)

Schwartz, Thomas Alan, Lyndon Johnson and Europe: In the Shadow of Vietnam (Cambridge, MA, 2003)

Sedgwick, Peter, 'Pseud Left Review', International Socialism, 25 (1966)

—, 'Victory for the Vietcong. Is it the Right Slogan?' Labour Worker, 5 August 1966

Sedlmaier, Alexander, and Malinowski, Stephen, ' "1968": A Catalyst to Consumer Society', Cultural and Social History, 8, 2 (2011)

Seidman, Michael, 'Workers in a Repressive Society of Seductions: Parisian Metallurgists in May — June 1968', French Historical Studies, 18, 1 (1993)

Seiffert, Jeanette 'Marsch durch die Institutionen?': Die '68er' in der SPD (Bonn, 2009)

Self, Robert, ' "To Plan Our Liberation": Black Power and the Politics of Race in Oakland, California, 1965–1977', Journal of Urban History, 26 (2000)

Seligmann, Françoise, Liberté, Quand tu Nous Tiens… vol. I I: L'Espoir et la Honte: Mendès, l'Algérie, Mai 68 (2003)

Serenelli, Sofia, 'Private 1968 and the Margins: The Vicolo Cassini's Community in Macerata, Italy', Memory Studies, 6, 1 (2013)

Shepherd, Robert, Enoch Powell (1996)

Shesol, Jeff, Mutual Contempt: Lyndon Johnson, Robert Kennedy and the Feud that Defined a Decade (New York, 1997)

Shey, Thomas, 'Sex and Family Planning in Denmark', International Journal of Sociology of the Family, 7 (1977)

Short, Philip, Mitterrand: A Study in Ambiguity (2013)

Simon, Catherine, Algérie, les Années Pieds-Rouges: Des Rêves de l'Indépendance au Désenchantement (1962–1969) (2009)

Sjøli, Hans Peter, 'Maoism in Norway', Scandinavian Journal of History, 33, 4 (2008)

Skardhamar, Lara P., '"Real Revolution" in Kana Commune', Scandinavian Journal of History, 33, 4 (2008)

Small, Melvin, Johnson, Nixon and the Doves (New Brunswick, NJ, 1988)

Sommier, Isabelle, 'Mai 68: Sous les Pavés d'une Page Officielle', Sociétés Contemporaines, 20 (1994)

Stedman Jones, Gareth, interview with Eric Hobsbawm, Marxism Today (November 1986)

—, 'History and Theory: An English Story', Historein, 3 (2001)

Stern, Susan, With the Weathermen: The Personal Journey of a Revolutionary Woman (1975)

Stryker, Sean D., 'Knowledge and Power in the Students for a Democratic Society, 1960–1970', Berkeley Journal of Sociology, 38 (1993)

Sugrue, Thomas J., 'Affirmative Action from Below: Civil Rights, the Building Trades, and the Politics of Racial Equality in the Urban North, 1945–1969', Journal of American History, 91, 1 (2004)

—, Sweet Land of Liberty: The Forgotten Struggle for Civil Rights in the North (New York, 2008)

Supple, Barry, Doors Open (2009)

Suran, Justin David, 'Coming Out Against the War: Antimilitarism and the Politicization of Homosexuality in the Era of Vietnam', American Quarterly, 53, 3 (2001)

Tarrow, Sidney, Democracy and Disorder: Protest and Politics in Italy, 1965–1975 (Oxford, 1989)

Taylor, J.D., 'The Party's Over? The Angry Brigade, the Counter-Culture and the British New Left, 1967–1972', Historical Journal, 58, 3 (2015)

Taylor, Peter, Behind the Mask: The IRA and Sinn Fein (1997)

Thompson, E.P., Writing by Candlelight (1980)

Thompson, Ruth Anne, ' "A Taste of Student Power": Protest at the University of Tennessee, 1964–1970', Tennessee Historical Quarterly, 57, 1 (1998)

Todd, Olivier, Malraux: Une Vie (2001)

Tolomelli, Marica, '1968: Formen der Interaktion zwischen Studenten-und Arbeiterbewegung in Italien und der Bundesrepublik', Geschichte und Gesellschaft, Sonderheft 17 (1998)

—, 'De l'Universités [sic] à l'Usine: Italie et Allemagne (1968–1973)', Les Temps Modernes, 684–5 (2015)

Tröger, Annemarie, 'Les Enfants du Tertiaire: Le Mouvement Étudiant en RFA de 1961 à 1969', Le Mouvement Social, 143 (1988)

Turpin, Frédéric, Jacques Foccart: Dans l'Ombre du Pouvoir (2015)

Tyler May, Elaine, Homeward Bound: American Families in the Cold War Era (this edn, 2008)

Varon, Jeremy, Bringing the War Home: The Weather Underground, the

Red Army Faction and Revolutionary Violence in the Sixties and Seventies (Berkeley, CA, 2004)

Veyne, Paul, Et dans l'Éternité je ne m'Ennuierai Pas: Souvenirs (2014)

Vigna, Xavier, 'Les Ouvriers de Denain et de Longwy Face aux Licenciements (1978–1979)', Vingtième Siècle, Revue d'Histoire, 84 (2004)

—, L'Insubordination Ouvrière dans les Années 68: Essai d'Histoire Politique des Usines (Rennes, 2007)

—, 'Préserver l'Ordre Usinier en France à la Fin des Années 68', Agone, 50 (2013)

Vigna, Xavier, and Zancarini-Fournel, Michelle, 'Les Rencontres Improbables dans "les Années 68" ', Vingtième Siècle, Revue d'Histoire, 101 (2009)

Vincendeau, Ginette, Jean-Pierre Melville: An American in Paris (2003)

Von der Goltz, Anna, 'Generations of 68ers: Age-Related Constructions of Identity and Germany's "1968" ', Social and Cultural History, 8, 4 (2011)

Waldegrave, William, A Different Kind of Weather: A Memoir (2015)

Wallace, Christine, Germaine Greer: Untamed Shrew (1997)

Wallach, Jennifer Jensen, 'Replicating History in a Bad Way? White Activists and Black Power in SNCC's Arkansas Project', Arkansas Historical Quarterly, 67, 3 (2008)

Waters, Rob, 'Black Power on the Telly: America, Television, and Race in 1960s and 1970s Britain'. Journal of British Studies, 54, 4 (2015)

Wells, Tom, The War Within: America's Battle over Vietnam (Berkeley, CA, 1994)

Whalen, Jack, and Flacks, Richard, Beyond the Barricades: The Sixties Generation Grows Up (Philadelphia, PA, 1989)

Wiazemsky, Anne, Une Année Studieuse (2012)

Widgery, David (ed.), The Left in Britain, 1956–1968 (1976)

Williams, Shirley, Climbing the Bookshelves (2009)

Wood, James L., 'Remembering the Free Speech Movement: Notes of an Observer', Sociological Focus, 13, 3 (1980)

Wright Mills, C., Letters and Autobiographical Writings, edited by Kathryn Mills and Pamela Mills (2000)

Wyatt, David, When America Turned: Reckoning with 1968 (Amherst MA, 2014)

Zantovsky, Michael, Havel: A Life (2014)

Ziegler, Philip, Wilson: The Authorized Biography (1993)

Сайты

'Back to Rudi Dutschke's Pram' in Sightandsight: 'Let's talk European', 7 January 2008, http://www.signandsight.com/features/1633.html

http://www.margaretthatcher.org

www.leeds.ac.uk/reporter/may68/protest.htm

https://www.cia.gov/library/readingroom/document/0002987248

Interview with Karsten Voigt by Harry Kreisler, 2001, http://globetrotter.berkeley.edu/people/Voigt/voigt-con0.html

http://www.birmingham.ac.uk/Documents/college-artslaw/history/cccs/Interview-Transcripts/Dick-Atkinson.pdf

Архивы

Национальные архивы Лондона (London National Archives)

CAB 128/44/51

CRIM 1/5256

DPP 2/4379

DPP 2/5018/4

DPP 2/4548

ED 207/125

FCO 7/863

FCO 13/58

FCO 21/215

FCO 9/252

FCO 68/128

FO 1042/125

FO 1042/126

HO 325/104

MEPO 2/10962

MEPO 2/10986

PREM 13/2653

Колледж Черчилля, Кембриджский университет

Hailsham papers, HLSM 2/42/2/57

Библиотека Кембриджского университета

Needham papers, K 323

Королевский колледж Лондона

Архивы Студенческого совета Королевского колледжа (Archives of King's College Students' Union)

KU/M2/7

Стаффорд, Государственный архив Стаффордшира (Staffordshire Public Record Office)

D 4490/48

Уорикский университет, Современный архив (Modern Records Centre)

Архивы Национального союза студентов (Archives of National Union of Students), MSS 280/51/3

Париж, Институт политических исследований (Institut d'Études Politiques)

Архивы Мориса Гримо

Благодарности

Я благодарен Саймону Виндеру, моему редактору, и Джеймсу Паллену, моему представителю в агентстве Wylie, чей вклад в появление этой книги явно не вмещается в рамки их служебных обязанностей. Бела Кунья, королева редактуры, согласилась вернуться из временного отпуска, чтобы с характерным для нее сочетанием требовательности и понимания поработать над моей рукописью. Сесилия Маккей очень помогла с подбором иллюстраций. Я также благодарен Кларку Киссинджеру и Матти Салми, которые не только позволили использовать их фотографии, но и очень помогли с соответствующей информацией. Микко Пюхяля и Юхо Саксхольм также предоставили ценную помощь в поиске необходимых фото.

Стюарт Эйвьярд, Джеймс Бьорк, Крис Диллон, Сара Ховард, Том Келси, Дэн Мэтлин, Крис Мэчат, Хелен Парр и Мэгги Скалл вычитывали эту книгу целиком или частями, и я признателен им за полезные советы, которые они мне дали. Я также очень ценю те идеи, которые родились у меня в ходе общения со студентами Королевского колледжа в Лондоне, где я преподавал в последние 25 лет. Лиза Болд и Рози Жермен позволили мне прочитать их важные, но неопубликованные работы, что тоже было очень полезно.

Больше всего я благодарен своей семье — родителям, сестре Кэти, сводному брату Ричарду и детям Эмме и Александру. Элисон Хенвуд прочитала всю книгу в черновой версии, но ей я обязан гораздо большим, чем эта практическая помощь — и чем можно было бы выразить словами.

Примечания

Введение

1 Оливье Ассайас в интервью для «Eye for Film» (март/апрель 2013).

2 Daniel Rondeau, L'Enthousiasme (1988).

3 Jonah Raskin, Out of the Whale: Growing up in the American Left (New York, 1974); Thai Jones, A Radical Line: From the Labor Movement to the Weather Underground, One Family's Century of Conscience (New York, 2004).

4 Daniel Bertaux, Danièle Linhart, Béatrix Le Wita, 'Mai 1968 et la Formation de Générations Politiques en France', Le Mouvement Social, 143 (1988), pp. 75–89.

5 Marica Tolomelli, '1968: Formen der Interaktion zwischen Studentenund Arbeiterbewegung in Italien und der Bundesrepublik', Geschichte und Gesellschaft, Sonderheft 17 (1998), S. 82–100.

6 Luisa Passerini, Autobiography of a Generation: Italy, 1968 (Hanover, NH, 1996), p. 60.

Глава 1. Слова и «вещь»: определение 68-го

1 Stafford, Staffordshire Public Record Office (Staff), D4490/48, letter from J.C.H., 20 November 1970.

2 Ibid., Powell to Patricia S., 12 April 1972.

3 Stuart Hall, 'The Great Moving Right Show', Marxism Today, January 1979.

4 Sean D. Stryker, 'Knowledge and Power in the Students for a Democratic Society, 1960–1970,' Berkeley Journal of Sociology, 38 (1993), pp. 89–138.

5 Charles Morazé, Un Historien Engagé: Mémoires (2007), p. 305.

6 См. выступление Мишеля Рокара на «круглом столе» в 2001 году: 'Table Ronde: Pierre Mendès France et Mai 68', Matériaux pour l'Histoire de Notre Temps, 63, 1 (2001), pp. 161–79.

7 Régis Debray, Modeste Contribution aux Discours et Cérémonies Officielles du Dixième Anniversaire (1978), p. 49.

8 Publisher's introduction, Michael (Bommi) Baumann, Love or Terror: A Personal Account of a West German Urban Guerrilla (1979), p. 12.

9 Jeremy Varon, Bringing the War Home: The Weather Underground, the Red Army Faction and Revolutionary Violence in the Sixties and Seventies (Berkeley, CA, 2004), p. 46.

10 Richard Crossman, The Diaries of a Cabinet Minister, vol. II: Lord President of the Council and Leader of the House of Commons, 1966–68 (1976), p. 700. Запись от 10 марта 1968 года.

11 Sheila Rowbotham, Promise of a Dream: Remembering the Sixties (2001), p. 162.

12 Lisa Power, No Bath but Plenty of Bubbles: An Oral History of the Gay Liberation Front, 1970–73 (1995).

13 Martin Klimke, The Other Alliance: Student Protest in West Germany and the United States in the Global Sixties (Princeton, 2010), p. 14.

14 Tom Hayden, Reunion: A Memoir (1988), p. 93.

15 См.: https://www.cia.gov/library/readingroom/document/0002987248.

16 Pierre Grappin, L'Île aux Peupliers. De la Résistance à Mai 68: Souvenirs du Doyen de Nanterre (Nancy, 1993), p. 281.

17 Luisa Passerini, Autobiography of a Generation: Italy, 1968 (Hanover NH, 1996), p. 109.

18 Richard Fairfield, Communes USA (New York, 1972), p. 3.

19 The Times, 31 October 1968.

20 Daniel Cohn-Bendit, Nous l'Avons Tant Aimée la Révolution (1986).

21 John Gerassi, Talking with Sartre: Conversations and Debates (New Haven, CT, 2009), p. 236. Сартр сказал о Кон-Бендите: «Он был не таким уж и блистательным — мне этот человек не очень нравился».

22 Anna Cento Bull, Philip Cooke, Ending Terrorism in Italy (2013), p. 75.

23 Ron Jacobs, The Way the Wind Blew: A History of the Weather Underground (1997), p. 94.

24 Alain Schnapp, Pierre Vidal-Naquet, Journal de la Commune Étudiante: Textes et Documents, Novembre 1967–Juin 1968 (1969); Jean-Claude, Michelle Perrot, Madeleine Rebérioux, Jean Maitron, 'La Sorbonne par Elle-Même: Mai — Juin 1968', Le Mouvement Social, 64 (1968).

25 Один французский журнал посвятил целый выпуск собственной роли в событиях 1968 года; см.: Le Mouvement Social, 223 (2008).

26 Geoff Eley, The Crooked Line (Ann Arbor, MI, 2005), pp. 4, 53.

27 TNA HO 325/104, Metropolitan Police, Special Branch Reports, 22 and 26 February 1968.

28 Sudhir Hazareesingh, In the Shadow of the General: Modern France and the Myth of de Gaulle (Oxford, 2012), p. 185.

29 Marc Ferro, Mes Histoires Parallèles: Entretiens avec Isabelle Veyrat-Masson (2011), p. 338.

30 Eric Hobsbawm, Interesting Times: A Twentieth-Century Life (2002), p. 250.

31 Scott Hamilton, The Crisis of Theory: E. P. Thompson, the New Left and Postwar British Politics (Manchester, 2011), p. 125.

32 Julie Pagis, Mai 68: Un Pavé dans Leur Histoire (2014), p. 81.

33 Robbie Lieberman, Prairie Power: Voices of 1960s Midwestern Student Protest (Columbia, MO, 2004), p. 76.

34 Pagis, Mai 68, p. 31.

35 Nicolas Daum, Mai 68: Des Révolutionnaires dans un Village Parisien, 20 Ans Après (1988). В 2008 году эта книга была переиздана в слегка обновленной редакции, уделявшей больше внимания последующим карьерам некоторых из респондентов. См.: Mai 68 Raconté par des Anonymes.

36 Myriam Chermette, Anne-Sophie Lechevallier, 'Des Droites: Postures et Récits de Réactions', Agnès Callu (ed.), Le Mai 68 des Historiens: Entre Identités Narratives et Histoire Orale (2010), pp. 159–68, p. 164.

37 Annie Kriegel, Ce Que J'ai Cru Comprendre (1991), p. 710.

38 Jean-Jacques Becker, Un Soir de l'Été 1942… Souvenirs d'un Historien (2009), pp. 284–305.

39 Paul Veyne, Et dans l'Éternité je ne m'Ennuierai Pas: Souvenirs (2014), p. 176.

40 Maurice Agulhon, 'Vu des Coulisses', Pierre Nora (ed.), Essais d'Ego-Histoire (1987), pp. 9–59, p. 37.

41 Alain Krivine, Ça te Passera Avec l'Âge (2006), p. 142.

42 Robert Linhart, L'Établi (1978/1981), p. 83.

43 Virginie Linhart, Le Jour où Mon Père s'est Tu (2008); см. также комментарии ее тети: Le Monde, 16 May 2008.

44 Antoine de Baecque, 'Reprise d'Hervé le Roux', Philippe Artières and Michelle Zancarini-Fournel (eds.), 68, une Histoire Collective, 1962–1981 (2008), pp. 271–5.

45 William Waldegrave, A Different Kind of Weather: A Memoir (2015), p. 71–84.

46 The Times, 25 April 1970.

47 Churchill College, Cambridge, Hailsham archives, HLSM 2/22/17, Waldegrave to Hailsham, 11 June 1968.

48 Thatcher Foundation website, 111380, Minutes of the Authority of Government Policy Group, 22 October 1975.

49 The Times, 20 March 1968.

50 Colin Crouch, The Student Revolt (1970), p. 68.

51 Anna von der Goltz, 'Generations of 68ers: Age-Related Constructions of Identity and Germany's "1968"', Social and Cultural History, 8, 4 (2011), pp. 473–91.

52 Andrea Mammone, 'The Transnational Reaction to 1968: Neo-Fascist National Fronts and Political Cultures in France and Italy', Contemporary European History, 17, 2 (2008), pp. 213–36.

53 François Audigier, 'Le Malaise des Jeunes Gaullistes en Mai 68', Vingtième Siècle, Revue d'Histoire, 70 (2001), pp. 71–88.

54 Penelope Adams Moon, "'Peace on Earth: Peace in Vietnam": The Catholic Peace Fellowship and Antiwar Witness, 1964–1976', Journal of Social History, 36, 4 (2003), pp. 1033–57.

55 Robert Gildea, James Mark, Niek Pas, 'European Radicals and the "Third World": Imagined Solidarities and Radical Networks, 1958–73', Cultural and Social History, 8, 4 (2011), pp. 449–71.

56 Julie Pagis, 'La Politisation d'Engagements Religieux: Retour sur une Matrice de l'Engagement en Mai 68', Revue Française de Science Politique, 60 (2010), pp. 61–89.

57 Jean-Pierre le Goff, La Fin du Village: Une Histoire Française (2012), p. 182.

58 Olivier Landron, À la Droite du Christ: Les Catholiques Traditionnels en France depuis le Concile Vatican II, 1965–2015 (2015).

59 London, National Archives (NA) CRIM 1/5256, summing up by Humphries in trial of Paul Hoch and others for riot, 20 July 1970.

60 Beate Kutschke, 'In Lieu of an Introduction', Beate Kutschke, Barley Norton (eds.), Music and Protest in 1968 (Cambridge, 2013), pp. 1–11, p. 4; Kailin R. Rubinoff, 'A Revolution in Sheep's Wool Stockings: Early Music and 1968', in ibid., pp. 237–54.

61 Kostis Kornetis, Children of the Dictatorship: Student Resistance, Cultural Politics, and the 'Long 1960s' in Greece (2013).

62 Yasmine Ergas, '1968–79. Feminism and the Italian Party System: Women's Politics in a Decade of Turmoil', Comparative Politics, 14, 3 (1982), pp. 253–79.

63 NA FCO 7/863, minute by Braithwaite, 20 June 1968.

64 NA FCO 9/252, report by Halford-MacLeod, 28 March 1968.

65 NA FCO 68/128, report on conference on 'Youth in Revolt' held in Trinidad and Tobago in 1969.

66 Staff, D4490/48, Powell to E., 17 May 1972.

67 Raymond Marcellin, L'Ordre Public et les Groupes Révolutionnaires (1969).

68 Я благодарен Лизе Болд за то, что она ознакомила меня со своей неопубликованной работой по этой теме.

69 NA PREM 13/2563, Reilly to FO, 29 May 1968.

70 Ibid., Reilly to FO, 22 May 1968.

71 Peter B. Levy, The New Left and Labor in the 1960s (Urbana, IL,1994), p. 90.

72 FCO 13/58, memorandum on losses to the British Institute in Paris, Francis Scarfe, 22 June 1968.

73 NA MEPO 2/10962, statement by Sergeant Terry Lelly to Metropolitan Police, 22 August 1967.

74 Gareth Stedman Jones, 'History and Theory: An English Story', Historein, 3 (2001), pp. 103–24.

75 Laurent Chollet, 'Le LSD, les Hippies et la Californie', Philippe Artières, Michelle Zancarini-Fournel (eds.), 68, une Histoire Collective, 1962–1981 (2008), pp. 80–85.

76 Guy Hocquenghem, L'Amphithéâtre des Morts (1998), p. 53.

77 Tony Benn, Office without Power: Diaries, 1968–1972 (1988), p. 151. Запись от 25 февраля 1969.

78 Crouch, The Student Revolt, p. 57.

79 NA PREM 13/2653, Reilly to FO, 22 May 1968.

80 Yair Auron, Les Juifs d'Extrême Gauche en Mai 68: Une Génération Révolutionnaire Marquée par la Shoah (1998).

81 Catherine Simon, Algérie, les Années Pieds-Rouges: Des Rêves de l'Indépendance au Désenchantement (1962–1969) (2009).

82 Hayden, Reunion, p. 207.

83 John Keane, Vaclav Havel: A Political Tragedy in Six Acts (1999), p. 184.

84 Michael Zantovsky, Havel: A Life (2104), p. 109.

85 Richard Neville, Hippie Hippie Shake (1995), p. 151.

86 Edgar Morin, Journal, 1962–1987 (2012), pp. 852–3.

87 Gerassi, Talking with Sartre, p. 68.

88 Rosie Germain, 'The British and American Reception of French Existentialism, 1939–1972' (PhD, Cambridge University, 2013).

89 NA FCO 21/215.

90 Crouch, The Student Revolt, p. 72.

Глава 2. Поколение 68-го

1 Guy Hocquenghem, Lettre Ouverte à Ceux qui Sont Passés du Col Mao au Rotary (1986), p. 15.

2 Nancy Mitford, The Spectator, 30 May 1968.

3 Robert Gorman, Michael Harrington: Speaking American (New York, 1995), pp. xviii, xxi.

4 Adrian Laing, R. D. Laing: A Biography (1994), p. 140.

5 Alain Schnapp, Pierre Vidal-Naquet, The French Student Uprising, November 1967–June 1968 (New York, 1971).

6 Mary Ann Caws (ed.), Maria Jolas, Woman of Action: A Memoir and Other Writings (Columbia, SC, 2004). О деятельности Джолас см. также: London National Archives HO 325/104, report by Special Branch, 26 February 1968.

7 Gael Graham, Young Activists: American High School Students in the Age of Protest (DeKalb, IL, 2006), p. 5.

8 Sidney Tarrow, Democracy and Disorder: Protest and Politics in Italy, 1965–1975 (Oxford, 1989), pp. 88–89.

9 Alain Peyrefitte, C'était de Gaulle (2002), p. 1289. Приводимая здесь цитата взята из обращения де Голля к членам кабинета министров от 11 мая 1966 года.

10 Philip Short, Mitterrand: A Study in Ambiguity (2013), p. 248.

11 Juliette Minces, 'Réflexions Autour du "Journal de la Commune Étudiante"', L'Homme et la Société, 16, 1 (1970), pp. 149–59.

12 Timothy S. Brown, West Germany and the Global Sixties: The Anti-Authoritarian Revolt, 1962–1978 (Cambridge, 2013), p. 80.

13 Sheila Rowbotham, Promise of a Dream: Remembering the Sixties (2001), p. 166.

14 Luisa Passerini, Autobiography of a Generation: Italy, 1968 (Hanover, NH, 1996), pp. 23, 28.

15 Sheila Rowbotham, 'Cleaners' Organizing in Britain from the 1970s: A Personal Account', Antipode: A Radical Journal of Geography, 38, 3 (2006), pp. 608–25.

16 Nicholas Hatzfeld, 'Les Morts de Flins et Sochaux: De la Grève à la Violence Politique', Philippe Artières, Michelle Zancarini-Fournel (eds.), 68, une Histoire Collective, 1962–1981 (2008), pp. 322–5.

17 Nicolas Daum, Mai 68: Des Révolutionnaires dans un Village Parisien, 20 Ans Après (1988); см. интервью с респондентом по имени Мишель: pp. 89–104.

18 Nuno Pereira, Renate Schär, 'Soixante-Huitards Helvétiques: Étude Prosopographique', Le Mouvement Social, 239, 2 (2012), pp. 9–23.

19 Anna von der Goltz, 'Generations of 68ers: Age-Related Constructions of Identity and Germany's "1968"', Social and Cultural History, 8, 4 (2011), pp. 473–91.

20 Agnès Callu, 'La Socialisation des Historiens de l' Intra-Histoire au Profil Scientifique, 69–88', Agnès Callu (ed.), Le Mai 68 des Historiens: Entre Identités Narratives et Histoire Orale (2010), pp. 69–88, p. 74.

21 R.F.L. Logan, E. M. Goldberg, 'Rising Eighteen in a London Suburb: A Study of Some Aspects of the Life and Health of Young Men', British Journal of Sociology, 4, 4 (1953), pp. 323–45.

22 См. интервью с Роменом Гупилем: Esprit, 242, 5 (1998), pp. 141–7.

23 The Times, 29 May 1968.

24 L. Neville Brown, 'Student Protest in England', The American Journal of Comparative Law, 17, 3 (1969), pp. 395–402.

25 Von der Goltz, 'Generations of 68ers'.

26 Michaël Prazan, Pierre Goldman: Le Frère de l'Ombre (2005), p. 31.

27 Elaine Tyler May, Homeward Bound: American Families in the Cold War Era (New York, 2008).

28 Yvan Gastaut, 'Les Bidonvilles, Lieux d'Exclusion et de Marginalité en France Durant les Trentes Glorieuses', Cahiers de la Méditerranée, 69 (2004), pp. 233–50.

29 Habiba Cohen, Elusive Reform: The French Universities, 1968–1978 (Boulder, CO, 1978), p. 240.

30 Robert Linhart, L'Établi (1978/1981), p. 15.

31 Согласно имеющимся подсчетам, около трети из 450 тысяч португальских рабочих, прибывших во Францию в период между 1962 и 1968 годами, скрывались от военной службы. См.: Gisèle Lougarot, Pays Basque Nord: Mai 68 en Mémoires (Bayonne, 2008), pp. 80–90.

32 Antoine Rauzy, 'L'Apparition et l'Extension des Comités de Soldats en France dans les Années 70 (Mai 1974–Mars 1976)', History MA (Paris, 1999).

33 Jean-Claude Olmi, 'Les Lycéens contre l'Armée', Esprit, 424 (May 1973), pp. 1201–10.

34 The Times, 20 December 1968.

35 Nicolas Daum, Mai 68: Des Révolutionnaires dans un Village Parisien, 20 Ans Après (1988), pp. 263–78.

36 Jean-Daniel Bénard, 'Les Relations entre le BN de l'UNEF et les Forces de Police en 1967–1968', Roger Barralis, Jean-Claude Gillet (eds.), Au Coeur des Luttes des Années Soixante, les Étudiants du PSU: Une Utopie Porteuse d'Avenir? (2010), pp. 235–41, p. 241.

37 Eric Allen Hall, '"I Guess I'm Becoming More and More Militant": Arthur Ashe and the Black Freedom Movement, 1961–1968', Journal of African American History, 96, 4 (2011), pp. 474–502.

38 Jacques Foccart, Le Général en Mai: Journal de l'Elysée, vol. II: 1968–1969 (1998), p. 215. Запись от 20 июня 1968.

39 Neville Brown, 'Student Protest in England'.

40 Мик Джаггер выразил «сдержанную» поддержку маоисту Ричарду Дэшэесу, который призывал к «освобождению поп-музыки». См.: Manus McGrogan, 'Vive la Révolution and the Example of Lotta Continua: The Circulation of Ideas and Practices Between the Left Militant Worlds of France and Italy Following May '68', Modern and Contemporary France, 18, 3 (2010), pp. 309–28.

41 Philip Norman, The Stones (1985), p. 341.

42 Alan F. Moore, 'British Rock: The Short "1968" and the Long', Beate Kutschke, Barley Norton (eds.), Music and Protest in 1968 (Cambridge, 2013), pp. 154–70.

43 Virginie Linhart, Volontaires pour l'Usine: Vies d'Établis, 1967–1977 (Paris, 2010), pp. 53, 115.

44 Rachel Haworth, 'Representations of 1968 in French Popular Music: The Case of Dominique Grange', Modern and Contemporary France, 16, 2 (2008), pp. 181–94.

45 Timothy S. Brown, 'Subcultures, Pop Music and Politics: Skinheads and "Nazi Rock" in England and Germany', Journal of Social History,38, 1 (2004), pp. 157–78.

46 NA, MEPO 26/73/27, transcript of John Moffatt's statement made to the press on 18 September 1969 and subsequent interrogation of Moffatt by Superintendent Cas, 21 September 1969, in MEPO 26/73/25.

47 Édouard Balladur, L'Arbre de Mai: Chronique Alternée (1979), p. 95.

48 Doug Rossinow, The Politics of Authenticity: Liberalism, Christianity and the New Left in America (New York, 1998), p. 166.

49 Tom Wells, The War Within: America's Battle over Vietnam (Berkeley, CA, 1994), p. 109.

50 Tessa Blackstone, Roger Hadley, 'Student Protest in a British University: Some Comparisons with American Research', Comparative Education Review, 15, 1 (1971), pp. 1–19.

51 Michael S. Foley, Countering the War Machine: Draft Resistance during the Vietnam War (Chapel Hill, NC, 2003), p. 352.

52 Pereira, Schär, 'Soixante- Huitards Helvétiques'.

53 Henry Kissinger, The White House Years (1979), p. 510.

54 Linhart, Volontaires pour l'Usine, p. 180.

55 Philip Cohen, 'Red Roots from Lenin to Lennon', Philip Cohen (ed.), Children of the Revolution: Communist Childhood in Post-War Britain (1996), pp. 21–9, p. 62.

Глава 3. Университеты

1 Цит. по: James K. Davis, Assault on the Left: The FBI and the Sixties Anti-War Movement (Westport, CT, 1997), p. 40.

2 Needham Papers, K 323, Socialists in Higher Education Bulletin, 4.

3 Об «антиуниверситете» см.: National Archives (NA), HO 325/104, report by Metropolitan Police, 26 February 1968.

4 Rosie Germain, 'The British and American Reception of French Existentialism, 1939–1972' (PhD, Cambridge University, 2013), p. 79.

5 Anthony Kenny, A Path from Rome (Oxford, 1986), p. 162.

6 Barry Supple, Doors Open (2009), p. 228.

7 Bernard Donoughue, Downing Street Diary: With Harold Wilson in No. 10 (2006), pp. 8–9.

8 Gerard de Groot, 'The Culture of Protest: An Introductory Essay', Gerard de Groot. (ed.), Student Protest: The Sixties and After (1988), pp. 3–11.

9 HMSO, Report from the Select Committee on Education and Science, Session 1968–69, Student Relations (1969), memorandum by Roy Cox and Ernest Rudd, pp. 299–310, p. 301.

10 Raymond Boudon, 'Sources of Student Protest in France', The Annals of the American Academy of Political and Social Science, 395 (1971), pp. 139–49. Pierre Bourdieu, Homo Academicus (Stanford, CA, 2000), pp. 159–93. Ричард Флэкс был одним из немногих американских социологов, ссылавшихся на французскую традицию интерпретации студенческих протестов (хотя он не упоминал ни Бурдье, ни Будона) и противопоставлявших ее ситуации в Соединенных Штатах. См.: Richard Flacks, 'Social and Cultural Meanings of Student Revolt: Some Informal Comparative Observations', Social Problems, 17, 3 (1970), pp. 340–57.

11 Tessa Blackstone, Roger Hadley, 'Student Protest in a British University: Some Comparisons with American Research', Comparative Education Review, 15, 1 (1971), pp. 1–19.

12 Philip Roos, 'A Comment on Student Protest', American Sociological Review, 25, 3 (1970), p. 528.

13 HMSO, Student Relations, vol. VI, sub-committee C, Evidence and Appendices, memorandum by the Guildford School of Art Student Union, pp. 1–4, p. 2. См. также: ibid., memorandum by ATTI, pp. 23–9, p. 23.

14 Louis Gruel, La Rébellion de 68: Une Relecture Sociologique (Rennes, 2004); Julie Pagis, Mai 68, un Pavé dans leur Histoire (2014).

15 Philippe de Gaulle, Mémoires Accessoires, 1946–1982 (2000), p. 189.

16 Richard Crossman, The Diaries of a Cabinet Minister, vol. II: Lord President of the Council and Leader of the House of Commons, 1966–68 (1976), р. 700. Запись от 10 марта 1968.

17 Milton Mankoff, Richard Flacks, 'The Changing Base of the American Student Movement', The Annals of the American Academy of Political and Social Science, 395 (1971), pp. 54–67.

18 Eric Maurin, Sandra McNally, 'Vive la Révolution! Long-Term Educational Returns of 1968 to the Angry Students', Centre for the Economics of Education, LSE (2005).

19 HMSO, Student Relations, Bell speaking on 5 May 1969, vol. V, p. 337.

20 Jean Chesneaux, Martin Nicholaus, 'Le Mouvement des "Radical Caucuses" dans les Sciences Humaines aux États- Unis', L'Homme et la Société, 16, 1 (1970), pp. 3–26.

21 Habiba Cohen, Elusive Reform: The French Universities, 1968–1978 (Boulder, CO, 1978), p. 23.

22 HMSO, Student Relations, vol. VII, memorandum by British Sociological Association, p. 195.

23 Kathleen E. Gales, 'A Campus Revolution', British Journal of Sociology, 17, 1 (1966), pp. 1–19.

24 Blackstone, Hadley, 'Student Protest in a British University'.

25 Kenneth J. Heineman, Campus Wars: The Peace Movement at American States Universities in the Vietnam Era (New York, 1993), p. 13.

26 Eric Ives, 'The Events of 1968', Eric Ives, Diane K. Drummond, Leonard Schwarz (eds.), The First Civic University: Birmingham,1880–1980 (Birmingham, 2000), p. 369.

27 Donald Levine, 'Sociology Confronts Student Protest', The School Review, 78, 4 (1970), pp. 529–41.

28 Ibid.

29 Chesneaux, Nicholaus, 'Le Mouvement des "Radical Caucuses"'.

30 Levine, 'Sociology Confronts Student Protest'.

31 Daniel Cohn-Bendit, Jean-Pierre Duteuil, Bertrand Gérard, Bernard Granautier, 'Why Sociologists?', Alexander Cockburn and Robin Blackburn (eds.), Student Power: Problems, Diagnosis, Action (1969), pp. 373–8.

32 Michel Crozier, Ma Belle Époque: Mémoires, 1947–1969 (2002), p. 347.

33 Philip Cohen, Reading Room Only: Memoir of a Radical Bibliophile (Nottingham, 2013), p. 99.

34 Crozier, Ma Belle Époque, p. 314.

35 London National Archives, CRIM 1/5256, Mr Platt-Mills referring to the qualifications of Paul Hoch, p. 6.

36 Cambridge University Library, Needham papers, K 323 report on Socialists in Higher Education, 12 April 1969.

37 Jonah Raskin, Out of the Whale: Growing up in the American Left (New York, 1974).

38 Luisa Passerini, Anne-Marie Aymard, 'Le Mouvement de 1968 Comme Prise de Parole et Comme Explosion de la Subjectivité: Le Cas de Turin', Le Mouvement Social, 143 (1988), pp. 39–74, p. 53.

39 Supple, Doors Open, p. 300.

40 Lara P. Skardhamar, '"Real Revolution" in Kana Commune', Scandinavian Journal of History, 33, 4 (2008), pp. 441–63.

41 Frédéric Robert, 'The Rhetoric of Social Movements: Differential Images of the Recruitment in Students for a Democratic Society (SDS), 1960–1965', Revue Française d'Études Américaines, 99 (2004), pp. 85–102.

42 Ben Mercer, 'The Paperback Revolution: Mass Circulation Books and the Cultural Origins of 1968 in Western Europe', Journal of the History of Ideas, 72, 4 (2011), pp. 613–36.

43 Epistémon, Ces Idées qui ont Ébranlé la France: Nanterre, Novembre 1967–Juin 1968 (1968).

44 Paul Cohen, 'Happy Birthday Vincennes! The University of Paris-8 Turns Forty', History Workshop Journal, 69, 1 (2010), pp. 206–24.

45 Tom Hayden, Radical Nomad: C. Wright Mills and his Times (Boulder, CO, 2006).

46 Doug McAdam, 'The Biographical Consequences of Activism', American Sociological Review, 54, 5 (1989), pp. 744–60. 18 процентов участников контрольной группы впоследствии стали профессорами.

47 Jack Whalen, Richard Flacks, Beyond the Barricades: The Sixties Generation Grows Up (Philadelphia, PA, 1989), p. 151.

Глава 4. Соединенные Штаты Америки

1 Niall Ferguson, Kissinger, 1923–1968: The Idealist (2015), p. 788.

2 Цит. по: Joshua B. Freeman, American Empire: The Rise of a Global Power, the Democratic Revolution at Home, 1945–2000 (New York, 2012), p. 251.

3 Daniel Matlin, 'On Fire: The City and American Protest in 1968.'

4 Ferguson, Kissinger, p. 788.

5 James Miller, Democracy is in the Streets: From Port Huron to the Siege of Chicago (Cambridge, MA, 1994), p. 16.

6 Tom Hayden, Reunion: A Memoir (1989), p. 464.

7 Ibid., p. 504.

8 Letter from Eleanor Raskin, 10 May 1968, Journal of American Studies, 19, 2 (1985), pp. 255–60.

9 Tom Hayden, Radical Nomad: C. Wright Mills and his Times (Boulder, CO, 2006), p. 56.

10 Maurice Isserman, The Other American: The Life of Michael Harrington (New York, 2000), p. 249.

11 Hayden, Radical Nomad, p. 59.

12 Isserman, The Other American, p. 183.

13 Hayden, Reunion, p. 41.

14 John McMillian, '"Our Founder the Mimeograph Machine": Participatory Democracy in Students for a Democratic Society's Print Culture', Journal for the Study of Radicalism, 2, 2 (2008), pp. 85–110.

15 Hayden, Reunion, p. 114.

16 Sean D. Stryker, 'Knowledge and Power in the Students for a Democratic Society, 1960–1970', Berkeley Journal of Sociology, 38 (1993–4), pp. 89–138.

17 Karen M. Paget, Patriotic Betrayal: The Inside Story of the CIA's Secret Campaign to Enrol American Students in the Crusade against Communism (New Haven, CT, 2015), p. 375.

18 Ferguson, Kissinger, pp. 284, 286.

19 Mary L. Dudziak, Cold War Civil Rights; Race and the Image of American Democracy (Princeton, 2000).

20 Цит по: Thomas Borstelmann, The Cold War and the Color Line (Cambridge, MA, 2001), p. 1.

21 Цит. по: Mark Hulsether, '"Christianity and Crisis" in the 1950s and Early 1960s: A Case Study in the Transformation of Liberal Protestant Thought', The Journal of Presbyterian History, 79, 2 (2001), pp. 151–71.

22 Martin Klimke, The Other Alliance: Student Protest in West Germany and the United States in the Global Sixties (Princeton, 2010), p. 148.

23 Paget, Patriotic Betrayal, p. 233.

24 Donald Granberg, Keith E. Campbell, 'Certain Aspects of Religiosity and Orientations toward the Vietnam War among Missouri Undergraduates', Sociological Analysis, 34, 1 (1973), pp. 40–49.

25 Robert S. Lichter, Stanley Rothman, 'Jews on the Left: The Student Movement Reconsidered', Polity, 14, 2 (1981), pp. 347–66.

26 Doug Rossinow, The Politics of Authenticity: Liberalism, Christianity and the New Left in America (New York, 1998).

27 Phillip E. Hammond, Robert E. Mitchell, 'Segmentation of Radicalism: The Case of the Protestant Campus Minister', American Journal of Sociology, 71, 2 (1965), pp. 133–43.

28 Penelope Adams Moon, '"Peace on Earth: Peace in Vietnam": The Catholic Peace Fellowship and Antiwar Witness, 1964–1976', Journal of Social History, 36, 4 (2003), pp. 1033–57; Helen M. Ciernick, 'A Matter of Conscience: The Selective Conscientious Objector, Catholic College Students, and the Vietnam War', US Catholic Historian, 26, 3 (2008), pp. 33–50.

29 Richard J. Ellis, 'Romancing the Oppressed: The New Left and the Left Out', The Review of Politics, 58, 1 (1996), pp. 109–54.

30 Robbie Lieberman, Prairie Power: Voices of 1960s Midwestern Student Protest (Columbia, MO, 2004).

31 Michael W. Schuyler, 'Ghosts in the White House: LBJ, RFK and the Assassination of JFK', Presidential Studies Quarterly, 17, 3 (1987), pp. 503–18.

32 Sidney Milkis, 'Lyndon Johnson, the Great Society, and the "Twilight" of the Modern Presidency', Sidney Milkis and Jerome Mileur (eds.), The Great Society and the High Tide of Liberalism (Amherst, MA, 2005), pp. 1–50, p. 9.

33 Hayden, Reunion, p. 125.

34 Jeremy Varon, Bringing the War Home: The Weather Underground, the Red Army Faction and Revolutionary Violence in the Sixties and Seventies (Berkeley, CA, 2004), p. 139.

35 См., например, беседу мэра Дэйли и президента Джонсона, состоявшуюся 16 января 1964 года: Michael R. Beschloss (ed.), Taking Charge: The Johnson White House Tapes, 1963–1964 (New York, 1997), p. 168.

36 Jeff Shesol, Mutual Contempt: Lyndon Johnson, Robert Kennedy and the Feud that Defined a Decade (New York, 1997), p. 242.

37 Robert Dallek, Flawed Giant: Lyndon Johnson and his Times, 1961–1973 (Oxford, 1998), p. 331.

38 Gregory Duhé, 'The FBI and Students for a Democratic Society at the University of New Orleans, 1968–1971', Louisiana History: The Journal of the Louisiana Historical Association, 43, 1 (2002), pp. 53–74.

39 Renée Kasinsky, Refugees from Militarism (New Brunswick, NJ, 1976), p. 6.

40 Lawrence Baskir, William Strauss, Chance and Circumstance: The Draft, the War and the Vietnam Generation (New York, 1978), p. 14.

41 James Farrell, The Spirit of the 60s: Making Postwar Radicalism (New York, 1997).

42 Kenneth J. Heineman, Campus Wars: The Peace Movement at American State Universities in the Vietnam Era (New York, 1993), p. xI.

43 Peter B. Levy, The New Left and Labor in the 1960s (Urbana, IL, 1994), p. 46.

44 Kevin Boyle, The UAW and the Heyday of American Liberalism, 1945–1968 (Ithaca, NY, 1995), p. 233.

45 Jennifer Earl, Sarah A. Soule, John D. McCarthy, 'Protest under Fire? Explaining the Policing of Protest', American Sociological Review, 68, 4 (2003), pp. 581–606. Авторы этой статьи скептически относятся к мнению о том, что американская полиция отличалась особой жестокостью, хотя необходимо отметить, что кейс, к которому они обращаются — Нью-Йорк после 1968 года, — не слишком типичен.

46 Цит. по: Alain Peyrefitte, C'était de Gaulle (1994), p. 1693. Запись от 8 мая 1968.

47 Charles E. Jones, 'Arm Yourself or Harm Yourself: People's Party II and the Black Panther Party in Houston, Texas', Judson L. Jeffries, On the Ground: The Black Panther Party in Communities Across America (Jackson, MS, 2010), pp. 3–40.

48 Heineman, Campus Wars, p. 254.

49 Roberta Salper, 'U.S. Government Surveillance and the Women's Liberation Movement, 1968–1973: A Case Study', Feminist Studies, 34, 3 (2008), pp. 431–55.

50 Duhé, 'The FBI and Students for a Democratic Society at the University of New Orleans, 1968–1971'.

51 Cril Payne, Deep Cover: An FBI Agent Infiltrates the Radical Underground (New York, 1979), pp. 41, 33.

52 W. J. Rorabaugh, Berkeley at War: The 1960s (Oxford, 1989), p. 173.

53 Peniel E. Joseph, 'The Black Power Movement, Democracy and America in the King Years', American Historical Review, 114, 4 (2009), pp. 1001–16.

54 Hasan Kwame Jeffries, 'SNCC, Black Power, and Independent Political Party Organizing in Alabama, 1964–1966', Journal of African American History, 91, 2 (2006), pp. 171–93.

55 Robert Self, '"To Plan Our Liberation": Black Power and the Politics of Race in Oakland, California, 1965–1977', Journal of Urban History, 26 (2000), pp. 759–92.

56 Rossinow, The Politics of Authenticity, p. 195.

57 Jennifer Jensen Wallach, 'Replicating History in a Bad Way? White Activists and Black Power in SNCC's Arkansas Project', Arkansas Historical Quarterly, 67, 3 (2008), pp. 268–87.

58 Joel D. Aberbach, Jack L. Walker, 'The Meanings of Black Power: A Comparison of White and Black Interpretations of a Political Slogan', American Political Science Review, 64, 2 (1970), pp. 367–88.

59 Angela Davis, An Autobiography (1990), p. 164.

60 Darryl J. Maeda, 'Black Panthers, Red Guards, and Chinamen: Constructing Asian American Identity through Performing Blackness, 1969–1972', American Quarterly, 57, 4 (2005), pp. 1079–1103.

61 Jones, 'Arm Yourself or Harm Yourself', Jeffries (ed.), On the Ground, pp. 3–40.

62 Davis, An Autobiography, p. 164.

63 Lauren Araiza, '"In Common Struggle Against a Common Oppression": The United Farm Workers and the Black Panther Party, 1968–1973', Journal of African American History, 92, 2 (2009), pp. 200–223.

64 Jeffrey Burns, 'Eugene Boyle, the Black Panther Party and the New Clerical Activism', US Catholic Historian, 13, 3 (1995), pp. 137–58.

65 Alondra Nelson, Body and Soul: The Black Panther Party and the Fight Against Medical Discrimination (Minneapolis, MN, 2013).

66 Arthur M. Schlesinger, Jr, The Crisis of Confidence: Ideas, Power and Violence in America (1969), p. 23.

67 Thomas J. Sugrue, Sweet Land of Liberty: The Forgotten Struggle for Civil Rights in the North (New York, 2008), p. 335.

68 John Barnard, American Vanguard: The United Auto Workers during the Reuther Years, 1935–1970 (Detroit, MI, 2004), p. 434.

69 Edgar Morin, Journal, 1962–1987 (2012), p. 857.

70 Gerard de Groot, 'Ronald Reagan and Student Unrest in California, 1966–1970', Pacific Historical Review, 65, 1 (1996), pp. 107–29.

71 Michelle Reeves, '"Obey the Rules or Get Out": Ronald Reagan's 1966 Gubernatorial Campaign and the "Trouble in Berkeley"', Southern California Quarterly, 92, 3 (2010).

72 Régis Debray, La Révolution dans la Révolution (1967), pp. 8–9.

73 Arthur M. Schlesinger, Jr, Robert Kennedy and his Times, vol. II (Boston, MA, 1978), p. 805.

74 Hayden, Reunion, p. 102.

75 Arthur M. Schlesinger, Jr, Journals, 1952–2000 (2007), p. 260. Запись от 13 мая 1967.

76 Ibid., p. 278. Запись от 19 февраля 1968.

77 David Wyatt, When America Turned: Reckoning with 1968 (Amherst, MA, 2014), pp. 232–3.

78 Roger Biles, Richard Daley: Race, Politics and the Governing of Chicago (DeKalb, IL, 1995), p. 150.

79 Christopher A. Huff, 'Radicals Between the Hedges: The Origins of the New Left at the University of Georgia and the 1968 Sit-In', The Georgia Historical Quarterly, 94, 2 (2010), pp. 179–209.

80 Joshua B. Freeman, American Empire: The Rise of a Global Power. The Democratic Revolution at Home, 1945–2000 (New York, 2012), p. 250.

81 Melvin Small, Johnson, Nixon and the Doves (New Brunswick, NJ, 1988).

Глава 5. Франция

1 Dominique Julia, 'Le Mouvement Étudiant', Études (Juin— Juillet, 1968), pp. 8–28.

2 Alain Peyrefitte, C'était de Gaulle (2002), p. 1648. Запись от 25 марта 1968.

3 Michel Crozier, Ma Belle Époque: Mémoires, 1947–1969 (2002), p. 343.

4 Raymond Aron, The Elusive Revolution: Anatomy of a Student Revolt (1969).

5 Didier Eribon, Michel Foucault (1926–1984) (1989), p. 192.

6 Luc Ferry, Alain Renaut, La Pensée 68: Essai sur l' Anti-Humanisme Contemporain (1985).

7 Crozier, Ma Belle Époque, p. 328.

8 Peyrefitte, C'était de Gaulle, pp. 1707–8. Запись от 10 мая 1968.

9 Charles Mercier, 'René Rémond à Nanterre en 1968', Vingtième Siècle, Revue d'Histoire, 4, 104 (2009), pp. 141–52.

10 Цит. по: Laurent Joffrin, Mai 68: Histoire des Événements (1988), p. 26.

11 Alain de Boissieu, Pour Servir le Général, 1946–1970 (1982), p. 186.

12 Daniel Bensaïd, Une Lente Impatience (2004), p. 83.

13 Jacques Foccart, Le Général en Mai: Journal de l'Elysée, vol. II: 1968–1969 (1998), p. 105.

14 Michèle Cotta, Cahiers Secrets de la Ve République, vol. I: 1965–1977 (2007), p. 121. Запись от 21–22 мая.

15 Olivier Todd, Malraux: Une Vie (2001), p. 534.

16 Michel Droit, Les Feux du Crépuscule: Journal 1968–1969–1970 (1977), p. 25. Запись от 15 мая.

17 Jean-Daniel Benard, 'Les Relations entre le BN de l'UNEF et les Forces de Police en 1967–1968', Roger Barralis, Jean-Claude Gillet (eds.), Au Coeur des Luttes des Années Soixante, les Étudiants du PSU: Une Utopie Porteuse d'Avenir? (2010), pp. 235–41, p. 237.

18 Maurice Grimaud, En Mai, Fais ce qu'il te Plaît: Le Préfet de Police de Mai 68 Parle (1977), p. 333.

19 Alain Geismar, Mon Mai 1968 (2008), p. 150. Гримо потом утверждал, что «диалог», который якобы шел между ним и студенческими лидерами, — это «миф». По его словам, он никогда не разговаривал по телефону ни с Жейсмаром, ни с Кон-Бендитом (см. интервью с Гримо, опубликованное в журнале Liaisons в мае 2008 года: Grimaud Archives, Paris, Institut d'Études Politiques). Однако Кен Пино, полицейский фотограф, который иногда сопровождал Гримо в майские дни, вспоминал о том, что фотографировал его за разговором с Жаком Соважо и Даниэлем Кон-Бендитом у входа в Сорбонну.

20 Philippe Nivet, 'Maurice Grimaud et Mai 1968', Histoire@Politique, 3, 27 (2015), pp. 18–32.

21 Christian Fouchet, Mémoires d'Hier et de Demain, vol. I: Au Service du Général de Gaulle: Londres 1940, Varsovie 1945, Alger 1962, Mai 1968 (1971), p. 227.

22 Frédéric Turpin, Jacques Foccart: Dans l'Ombre du Pouvoir (2015).

23 Peyrefitte, C'était de Gaulle, p. 1645. Запись от 23 марта 1968.

24 Jean-Jacques Becker, Un Soir de l'Été 1942… Souvenirs d'un Historien (2009), p. 286.

25 National Archives (NA), PREM 13/2653, Reilly to Foreign Office, 20 May 1968.

26 Maurice Agulhon, 'Vu des Coulisses', Pierre Nora (ed.), Essais d' Ego-Histoire (1987), pp. 9–59.

27 Maurice Agulhon, De Gaulle: Histoire, Symbole, Mythe (2000).

28 Régis Debray, À Demain de Gaulle (1993).

29 Alain Geismar, Mon Mai 1968 (2008), pp. 37, 129.

30 Ginette Vincendeau, Jean-Pierre Melville: An American in Paris (2003), p. 78.

31 Тикелл повстречал Рокара «в крайне напряженный для его партии момент» и был поражен его «сдержанностью и хладнокровием» (London, National Archives (NA), FCO 13/58 Tickell to Lush, 5 June 1968).

32 Peyrefitte, C'était de Gaulle, p. 1638. Запись от 14 февраля 1968.

33 NA PREM 13 /2653, Reilly to FO, 30 May 1968. В документе сообщается о встрече сотрудника посольства с Балланже.

34 Peyrefitte, C'était de Gaulle, p. 1638. Запись от 14 февраля 1968.

35 Charles Morazé, Un Historien Engagé: Mémoires (2007), p. 305.

36 Debray, À Demain de Gaulle, pp. 13–14.

37 Peyrefitte, C'était de Gaulle, pp. 1237–9.

38 Virginie Linhart, Volontaires pour l'Usine: Vies d'Établis, 1967–1977 (2010), p. 39.

39 Годар был поражен, когда мадам Помпиду предложила подвезти его и его больную жену из парижского аэропорта в 1968 году. См.: Anne Wiazemsky, Une Année Studieuse (2012), p. 253.

40 Édouard Balladur, L'Arbre de Mai: Chronique Alternée (1979), p. 74.

41 Éric Roussel, Georges Pompidou (1984), p. 246.

42 Помпиду объяснял свое видение ситуации в личном письме Раймону Арону, написанном в июне 1968 года. Тот факт, что он решил написать критику из академического мира, многое говорит о самом Помпиду. См.: Raymond Aron, Mémoires. 50 Ans de Reflexion Politique (this edn, 1983), pp. 659–61.

43 Roussel, Pompidou, p. 246.

44 Gérard Adam, 'Étude Statistique des Grèves de Mai — Juin 1968', Revue Française de Science Politique, 20, 1 (1970), pp. 105–19.

45 PREM 13/2653, Reilly to FO, 29 May 1968.

46 Xavier Vigna, L'Insubordination Ouvrière dans les Années 68: Essai d'Histoire Politique des Usines (Rennes, 2007), p. 29.

47 Christian Chevandier, La Fabrique d'une Génération: Georges Valero Postier, Militant et Écrivain (2009), p. 151.

48 Vigna, L'Insubordination Ouvrière, p. 81.

49 Ibid., p. 59.

50 Ludivine Bantigny, 'Le Temps Politisé: Quelques Enjeux Politiques de la Conscience Historique en Mai — Juin 68', Vingtième Siècle, Revue d'Histoire, 117, 1 (2013), pp. 215–9.

51 Adam,'Étude Statistique des Grèves de Mai — Juin 1968'.

52 Michael Seidman, 'Workers in a Repressive Society of Seductions: Parisian Metallurgists in May — June 1968', French Historical Studies, 18, 1 (1993), pp. 255–78. Этот автор указывает, что 58 % забастовок в металлургической отрасли инициировались рабочими в возрасте тридцати — сорока лет, и только 8 % — теми, кто был моложе двадцати.

53 Vigna, L'Insubordination Ouvrière, p. 45.

54 Gisèle Lougarot, Pays Basque Nord: Mai 68 en Mémoires (Bayonne, 2008), p. 195.

55 NA PREM 13/2653, Reilly to FO, 20 May 1968.

56 Becker, Un Soir de l'Été 1942, p. 268.

57 Michèle Cotta, Cahiers Secrets de la Ve République, vol. I, p. 117. Запись от 15 мая.

58 Seidman, 'Workers in a Repressive Society of Seductions'.

59 Marie-Ange Rauch, Le Théâtre en France en 1968: Crise d'une Histoire; Histoire d'une Crise (2008), p. 200.

60 Chris Reynolds, 'Understanding 1968 — the Case of Brest', Modern and Contemporary France, 16, 2 (2008), pp. 209–22.

61 Chevandier, La Fabrique d'une Génération, p. 148.

62 Lougarot, Pays Basque Nord, pp. 156–8.

63 Rauch, Le Théâtre en France en 1968, p. 15.

64 Vincent Porhel, Ouvriers Bretons: Conflits d'Usines, Conflits Identitaires en Bretagne dans les Années 1968 (Rennes, 2008), p.13.

65 О распространении христианских профсоюзов в Бретани см.: Luc Berlivet, Frédéric Sawicki, 'La Foi dans l'Engagement: Les Militants Syndicalistes CFTC de Bretagne dans l' Après- Guerre', Politix, 7, 27 (1994), pp. 111–42.

66 Peyrefitte, C'était de Gaulle, p. 1695. Запись от 8 мая 1968.

67 NA PREM 13/2653, Reilly to FO, 22 May 1968.

68 Sian Reynolds, 'Dijon in May 1968: Local Politics, the Spectre of Anarchy and the "Silent Majority"', Modern and Contemporary France, 16, 2 (2008), pp. 1–23.

69 Lougarot, Pays Basque Nord, p. 172.

70 Jean-Pierre Le Goff, La Fin du Village: Une Histoire Française (2012), p. 165–6.

71 Rauch, Le Théâtre en France en 1968, p. 193.

72 Lougarot, Pays Basque Nord, pp. 116, 95. В 1968 году экзаменуемых было 2650, а в предыдущем году — всего 1147.

73 NA PREM 13/2653, Reilly to FO, 28 May 1968. В записке освещается ланч деловых лидеров, состоявшийся в группе «Suez».

74 NA PREM 13/2653, s by Palliser, 24 May 1968.

75 Franz-Olivier Giesbert, Jacques Chirac (1987), p. 130.

76 Cotta, Cahiers Secrets de la Ve République, vol. I, p. 123. Запись от 25 мая 1968.

77 Claude Nicolet, Pierre Mendès France ou le Métier de Cassandra (1959).

78 Éric Roussel, Pierre Mendès France (2007), p. 469.

79 Jacques Massu, Baden, 68: Souvenirs d'une Fidélité Gaulliste (1983), p. 96.

80 NA FCO 13/58, report, 5 June 1968. В записке освещается встреча Тикелла и Рокара, состоявшаяся 29 мая 1968.

81 Jean-Pierre Rioux, 'Tombeau pour Mendès France', Vingtième Siècle, Revue d'Histoire, 2 (April 1984), pp. 43–54.

82 Roussel, Pierre Mendès France, p. 480.

83 Françoise Seligmann, Liberté, Quand tu nous Tiens, vol. II: L'Espoir et la Honte: Mendès, l'Algérie, Mai 68 (2003), p. 271.

84 Cotta, Cahiers Secrets la Ve République, vol. I, p. 117. Запись от 15 мая May 1968. Кон-Бендит также добавил, что коммунисты — «сталинистские жабы».

85 Droit, Les Feux du Crépuscule, p. 39. Запись от 27 мая 1968.

86 Aron, Mémoires, p. 657.

87 Michel Rocard, Si la Gauche Savait: Entretiens avec Georges-Marc Benamou (2005), p. 136.

88 François Mitterrand, Lettres à Anne, 1962–1995 (2016), p. 715, Mitterrand to Anne Pingeot, 26 August 1970.

89 Philip Short, Mitterrand: A Study in Ambiguity (2013), p. 251.

90 Le Monde, 17 May 1968.

91 Fouchet, Mémoires d'Hier et Demain, vol. II, p. 23.

92 Philippe de Gaulle, Mémoires Accessoires, 1946–1982 (2000), p. 202.

93 Massu, Baden 68, p. 32.

94 NA PREM 13/2653, Reilly to FO, 22 May 1968.

95 Ibid., Reilley to FO, 20 May 1968.

96 Peyrefitte, C'était de Gaulle, p. 1711. Запись от 11 мая 1968.

97 NA PREM 13/2653, BRITMILAT Paris to MOD, 30 May 1968.

98 Ibid., Reilly to FO, 30 May 1968.

99 Ibid., Reilly to FO, 28 May 1968.

100 Ibid., Reilly to FO, 28 May 1968.

101 Ibid., Reilly to FO, 29 May 1968.

102 Ibid., Reilly to FO, 29 May 1968.

103 Foccart, Le Général en Mai, p. 178.

104 Peyrefitte, C'était de Gaulle, pp. 1775–6. Запись от 30 мая 1968.

105 Philippe Ariès, Michel Winock, Un Historien du Dimanche (1980), p. 184.

106 YL, 'The May Movement at the Lycée Pasteur, Neuilly', Charles Posner (ed.), Reflections on the Revolution in France: 1968 (1970), pp. 128–42, p. 139.

107 Foccart, Le Général en Mai, pр. 28, 125. Записи от 14 и 23 мая 1968.

108 François Audigier, 'Le Gaullisme d'Ordre des Années 68', Vingtième Siècle, Revue d'Histoire, 116, 4 (2012,), pp. 53–68.

109 Frank Georgi, '"Le Pouvoir est dans la Rue": 30 Mai 1968 la Manifestation Gaulliste des Champs-Elysées', Vingtième Siècle, Revue d'Histoire, 48 (1995), pp. 46–60.

110 Jacques Guilhaumou, 'Mémoires d'un Étudiant en Mai 1968: Le Flux des Manifestations et le Protagoniste de l'Événement', Le Mouvement Social, 233 (2010), pp. 165–81.

111 André Rouède, 'La Révolte des Lycéens', Esprit, 372 (1968), pp. 1003–14, p. 1013.

112 Rocard, Si la Gauche Savait, pp. 149–51.

113 Epistémon [псевдоним Дидье Анзье], Ces Idées qui ont Ébranlé la France: Nanterre, Novembre 1967–Juin 1968 (1968).

Глава 6. Западная Германия

1 Цит по: https://www.cia.gov/library/readingroom/document/0002987248

2 John Rae, The Old Boys' Network: A Headmaster's Diaries, 1972–1986 (2009), p. 65. Запись от 12 июля 1974.

3 Noel Annan, Changing Enemies: The Defeat and Regeneration of Germany (1995).

4 London National Archives (NA), FO 1042/125, Gladstone, 'Students in West Berlin', 20 June 1967.

5 Helmut Schelsky, Die skeptische Generation: Eine Soziologie der deutschen Jugend (Cologne, 1957).

6 Hans Kundnani, Utopia or Auschwitz: Germany's 1968 Generation and the Holocaust (2009), p. 66.

7 Ida Berger, 'Tiendront-ils? Étudiants Français et Allemands', L'Homme et la Société, 16 (1970), pp. 173–84. Бергер объясняет более молодой возраст студенток тем, что их семьи в меньшей степени были готовы финансировать их образование, следовательно, те женщины, которые попадали в университет, как правило, были более способными, чем их однокурсники-мужчины.

8 Статья из газеты «Neue Zürcher Zeitung» от 8 февраля 1968; цит. по: 'Students as an Anti-Parliamentary Opposition', Minerva, 6, 3 (Spring 1968), pp. 448–57.

9 Annemarie Tröger, 'Les Enfants du Tertiaire: Le Mouvement Étudiant en RFA de 1961 à 1969', Le Mouvement Social, 143 (1988), pp. 13–38.

10 Berger, 'Tiendront-ils?'

11 Ida Berger, 'Une Avant-Garde Isolée: Les Étudiants Allemands', Esprit, 381 (May 1969), pp. 790–805.

12 Martin Klimke, The Other Alliance: Student Protest in West Germany and the United States in the Global Sixties (Princeton, 2011), p. 25.

13 Мнение Фрориана Хавеманна, цит. по: James Mark, Anne von der Goltz, 'Encounters', Robert Gildea, James Mark, Anette Warring (eds.), Europe's 1968: Voices of Revolt (Oxford, 2013), pp. 131–63, p. 150.

14 Kundnani, Utopia or Auschwitz, p. 33.

15 Rudi Dutschke, Students and the Revolution (1971), p. 14. Публикация представляет собой версию его речи, произнесенной в 1968 году в шведском городе Уппсала.

16 Alain Krivine, Ça te Passera Avec l'Âge (2006), p. 96.

17 Britta Schilling, Postcolonial Germany: Memories of Empire in a Decolonized Nation (Oxford, 2014), p. 134.

18 Timothy S. Brown, '1968 East and West: Divided Germany as a Case Study in Transnational History', American Historical Review, 114, 1 (2009), pp. 69–96.

19 Thomas Alan Schwartz, Lyndon Johnson and Europe: In the Shadow of Vietnam (Cambridge, MA, 2003), p. 87.

20 Цит. по: Robert Dallek, Flawed Giant: Lyndon Johnson and his Times, 1961–1967 (Oxford, 1998), p. 87.

21 'Back to Rudi Dutschke's Pram', Sightandsight: 'Let's talk European', 7 January 2008 (http://www.signandsight.com/features/1633.html). Интервью с участием Али изначально готовилось для газеты «Tageszeitung».

22 'Students as an Anti-Parliamentary Opposition', Minerva, 6, 3 (1968), pp. 448–57.

23 Wolfgang Kraushaar, 'Hitler's Children?', Ingo Cornils, Sarah Waters (eds.), Memories of 1968: International Perspectives (Oxford, 2010), pp. 79–102, p. 84.

24 Anna von der Goltz, 'Generations of 68ers: Age-Related Constructions of Identity and Germany's "1968"', Social and Cultural History, 8, 4 (2011), pp. 473–91.

25 Rebecca Clifford, Robert Gildea, James Mark, 'Awakenings', Gildea et al, Europe's 1968, pp. 21–45, p. 30.

26 Kundnani, Utopia or Auschwitz, p. 81.

27 Piotr Oseka, Polymeris Voglis and Anna von der Goltz, 'Families', Gildea et al, Europe's 1968, pp. 46–71, p. 49.

28 Interview with Karsten Voigt by Harry Kreisler, 2001 (http://globetrotter.berkeley.edu/people/Voigt/voigt-cono.html).

29 Beate and Serge Klarsfeld, Mémoires (2015), p. 182.

30 NA FO 1042/125, report on quadripartite consultations held in Bonn, 19 July 1967.

31 Brown, '1968 East and West: Divided Germany as a Case Study inTransnational History'.

32 Цит. по: https://www.cia.gov/library/readingroom/document/0002987248.

33 Helmut Schelsky, 'The Wider Setting of Disorder in the German Universities', Minerva, 10, 4 (1972), pp. 614–26.

34 Von der Goltz, 'Generations of 68ers'.

35 Brown, '1968 East and West: Divided Germany as a Case Study in Transnational History'.

36 NA FO 1042/126, note by H. A. Stephenson, 28 November 1967.

37 Цит. по: https://www.cia.gov/library/readingroom/document/0002987248

38 Willy Brandt, People and Politics (1976), p. 198.

39 Horst Mewes, 'The German New Left', New German Critique, vol. I (1973), pp. 22–41.

40 Jeanette Seiffert, 'Marsch durch die Institutionen?': Die '68er' in der SPD (Bonn, 2009).

Глава 7. Великобритания

1 HMSO, Report from the Select Committee on Education and Science, Session 1968–69, Student Relations (1969), vol. II, p. 81.

2 L. Neville Brown, 'Student Protest in England', The American Journal of Comparative Law, 17, 3 (1969), pp. 395–402.

3 Троцкист Питер Седжвик написал пародию на «Private Eye», желая высмеять Перри Андерсона. См.: Peter Sedgwick, 'Pseud Left Review', International Socialism, 25 (1966), pp. 18–19.

4 Private Eye, 7 June 1968.

5 Philip Cohen, Reading Room Only: Memoir of a Radical Bibliophile (Nottingham, 2013), p. 39.

6 Gareth Stedman Jones, 'History and Theory: An English Story', Historein, 3 (2001), pp. 103–24.

7 См. сайт Лидского университета: www.leeds.ac.uk/reporter/may68/protest.htm

8 Sheila Rowbotham, Promise of a Dream: Remembering the Sixties (2001), p. 178.

9 Richard Neville, Hippie Hippie Shake (1995), p. 111.

10 London National Archives (NA), FCO 33/85, note by Palisser, 18 June 1968.

11 Об американцах в Великобритании и их роли в британском движении против войны во Вьетнаме см.: NA HO 325/104.

12 NA DPP 2/4379, note by Heatherington, 11 May 1967.

13 HMSO, Student Relations, vol. I, p. 50.

14 Ibid., vol. II, p. 201, evidence of Marie Jahoda, 18 March 1969.

15 NA ED 207/125, Report by 'Security Service', 18 May 1972.

16 Neville, Hippie Hippie Shake, p. 151.

17 John Rae, The Old Boys' Network: A Headmaster's Diaries, 1972–1986 (2009), pp. 33–4. Запись от 25 июня 1973.

18 A. H. Halsey, Stephen Marks, 'British Student Politics', Daedalus, 97, 1 (1968), pp. 116–36.

19 John Saville, Memoirs from the Left (2003), p. 158.

20 HMSO, Student Relations, vol. VII, memorandum from sub-committee D on visit to Paris, 11–12 June 1969, pp. 180–82, p. 181.

21 Karen Paget, 'From Stockholm to Leiden: The CIA's Role in the Formation of the International Student Conference', Intelligence and National Security, 18, 2 (2003), pp. 134–67.

22 Warwick University, Modern Records Centre MSS 280/51/3, undated manifesto. Ibid., MacCallum to Savage, 26 October 1966.

23 Caroline Hoefferle, British Student Activism in the Long Sixties (2013), pp. 68, 90.

24 Jack Straw, 'In the Year of Student Rebellion: How I See the Future'. См. сайт Лидского университета: www.leeds.ac.uk/reporter/may68/protest.htm

25 The Times, 10 April 1969. Следует иметь в виду, что в указанном номере газеты опубликованы две разные статьи на эту тему.

26 Margaret Rooke, Anarchy and Apathy: Student Unrest, 1968–1970 (1971), p. 15.

27 Stafford, Staffordshire Public Record Office, D 4490/48, letter from George B., 25 June 1972.

28 Perry Anderson, Robin Blackburn, Towards Socialism (1965).

29 Цит. по: Tony Benn, Office without Power: Diaries, 1968–1972 (1988), p. 247. Запись от 8 марта 1970.

30 Halsey, Marks, 'British Student Politics'.

31 Paul Hoch, Vic Schoenbach, LSE: The Natives Are Restless: A Report on Student Power in Action (1969), p. viii.

32 Philip Ziegler, Wilson: The Authorized Biography (1993), p. 221.

33 Shirley Williams, Climbing the Bookshelves (2009), p. 35.

34 Ibid., pp. 183–4.

35 Roy Jenkins, A Life at the Centre (1991), p. 251.

36 Benn, Office without Power, p. 87. Запись от 26 июня 1968.

37 Ibid., p. 82. Запись от 14 июня 1968.

38 Оценка Бернарда Крика, цит. по: Susan Crosland, Tony Crosland (1982), p. 70.

39 Gareth Stedman Jones, Marxism Today (November 1986).

40 HMSO, Student Relations, vol. V, memorandum by Roy Cox and Ernest Rudd, pp. 299–310, pp. 307, 309.

41 Colin Crouch, The Student Revolt (1970), p. 15.

42 HMSO, Student Relations, vol. I, memorandum by the Federation of Conservative Students, signed Ian Taylor, pp. 325–7, p. 325.

43 Ibid., evidence of Stephen Keppel, Chairman of the Federation of Conservative Students, p. 332, 13 May 1969.

44 Hoefferle, British Student Activism, p. 108.

45 Tariq Ali, Street Fighting Years: An Autobiography of the Sixties (2005), p. 261.

46 NA DPP, 2/4548, statement by Superintendant Leslie Garrett.

47 Bernadette Devlin, The Price of my Soul (1969), p. 53.

48 John J. Kane, 'Civil Rights in Northern Ireland', The Review of Politics, 33, 1 (1971), pp. 54–77.

49 Simon Prince, 'The Global Revolt of 1968 and Northern Ireland', Historical Journal, 49, 3 (2006), pp. 851–75. Chris Reynold, Sous les Pavés… The Troubles: Northern Ireland, France and the European Collective Memory of 1968 (Frankfurt, 2014).

50 Michael Farrell, 'Discussion on the Strategy of People's Democracy', New Left Review, 1, 55 (May — June 1969).

51 Cyril Toman in ibid.

52 Eamonn McCann in ibid.

53 Ibid.

54 Devlin, The Price of my Soul, p. 13.

55 Ronald Fraser with Daniel Bertaux, Bret Eynon, Ronald Grele, Béatrix Le Wita, Danièle Linhart, Luisa Passerini, Jochen Staadt, Annemarie Tröger, 1968: A Student Generation in Revolt (1988), p. 220.

56 Peter Taylor, Behind the Mask: The IRA and Sinn Fein (1997), p. 61.

57 Gregory Maney, 'Transnational Mobilization and Civil Rights in Northern Ireland', Social Problems, 47, 2 (2000), pp. 153–79.

58 Kane, 'Civil Rights in Northern Ireland'.

59 Maney, 'Transnational Mobilization and Civil Rights in Northern Ireland'.

60 Rob Waters, 'Black Power on the Telly: America, Television, and Race in 1960s and 1970s Britain', Journal of British Studies, 54, 4 (2015), pp. 947–70.

61 Paul Foot, The Rise of Enoch Powell (1969), p. 95.

62 Simon Heffer, Like the Roman: The Life of Enoch Powell (1998), pp. 461–3.

63 Robert Shepherd, Enoch Powell (1996), p. 355.

64 Christopher Hale, Massacre in Malaya: Exposing Britain's My Lai (2013).

65 В октябре 1968 года «The People» опубликовала статью под названием «Если вас тошнит от слова "студент"». См.: Rooke, Anarchy and Apathy, p. 10.

66 Denis Healey, The Time of My Life (1990), p. 228.

67 Peter Sedgwick, 'Victory for the Vietcong. Is it the Right Slogan?', Labour Worker, 5 August 1966.

68 The Times, 17 April 1968.

69 Guardian, 18 October 1968.

70 Williams, Climbing the Bookshelves, p. 185.

71 Hansard, House of Commons, 13 June 1968.

72 См.: Keith Jacka, Caroline Cox, John Marks, The Rape of Reason: The Corruption of the Polytechnic of North London (Enfield, 1975).

73 Churchill College, Cambridge, HLSM 2/42/2/57, Conservative Party Research Department, August 1976, 'The Communist Party and Left-Wing Extremist Groups'. Исследовательский отдел Консервативной партии утверждал, что численность Международной марксистской группы к 1976 году сократилась до 1000 человек. Крупнейшая маоистская группировка в Великобритании насчитывала 300 членов.

Глава 8. Революция внутри революции: сексуальное освобождение и семья

1 Gregory Duhé, 'The FBI and Students for a Democratic Society at theUniversity of New Orleans, 1968–1971', Louisiana History: The Journal of the Louisiana Historical Association, 43, 1 (2002), pp. 53–74.

2 Alain Peyrefitte, C'était de Gaulle (2002), p. 1638. Запись от 14 февраля 1968.

3 Цит. по: David Widgery (ed.), The Left in Britain, 1956–1968 (1976), pp. 354–8.

4 Gail Collins, When Everything Changed: The Amazing Journey of American Women from 1960 to the Present (2009), p. 184.

5 Jo Freeman, The Politics of Women's Liberation: A Case Study of an Emerging Social Movement and its Relation to the Policy Process (1978), p. ix.

6 Tom Hayden, Reunion: A Memoir (1989), p. 300.

7 Цит. по: Christine Wallace, Germaine Greer: Untamed Shrew (1997), p. 162.

8 Janet Lever, Pepper Schwartz, Women at Yale: Liberating a College Campus (New York, 1971).

9 Alexander Cockburn, Robin Blackburn (eds.), Student Power: Problems, Diagnosis, Action (1969).

10 King's College London archives, King's College Union Society, KU/M2/7, report by Mary Dunne, external affairs officer for summer of 1973; ibid., Carolyn Jones, Annual Report of the Last Lady Vice President, 1972–1973, 16 March 1973. Об основании «Общества геев» (Gaysoc) совету сообщила Мэри Дюнне 16 мая 1973 года, после чего один из ее коллег-мужчин предложил, чтобы «Совет выразил признательность мисс Дюнне за ее усилия и задокументировал их».

11 Nuno Pereira, Renate Schär, 'Soixante-Huitards Helvétiques: Étude Prosopographique', Le Mouvement Social, 2, 239 (2012), pp. 9–23.

12 Dominique Bazire, 'Les Filles aux ESU', Roger Barralis, Jean-Claude Gillet (eds.), Au Coeur des Luttes des Années Soixante, les Étudiants du PSU: Une Utopie Porteuse d'Avenir? (1996), pp. 189–90.

13 Noel Annan, Report on the Disturbances in the University of Essex (1974), p. 10.

14 Ibid.

15 Warwick University, Modern Records Centre, MSS 280/51/3, speech by Geoff Martin, 30 March 1967.

16 Luisa Passerini, Anne-Marie Aymard, 'Le Mouvement de 1968 Comme Prise de Parole et Comme Explosion de la Subjectivité: Le Cas de Turin', Le Mouvement Social, 143 (1988), pp. 39–74, p. 70.

17 Pereira and Schär, 'Soixante- Huitards Helvétiques'.

18 Roger Barralis, 'ESU et PSU au Féminin: Quelques Données Chiffrées', Barralis, Gillet (eds.), Au Coeur des Luttes des Années Soixante, p. 191.

19 Luisa Passerini, Autobiography of a Generation: Italy 1968 (Hanover, NH, 1996), p. 71.

20 Colin Crouch, The Student Revolt (1970), p. 57.

21 Kenneth J. Heineman, Campus Wars: The Peace Movement at American State Universities in the Vietnam Era (New York, 1993), p. 35.

22 Rosie Germain, 'Reading the Second Sex in 1950s America', Historical Journal, 56, 4 (2013), pp. 1041–62.

23 Peyrefitte, C'était de Gaulle, p. 1639. Запись от 14 февраля 1968.

24 Imogen Long, 'Writing Gaullist Feminism: Françoise Parturier's Open Letters, 1968–1974', Modern and Contemporary France, 19, 3 (2011), pp. 313–27.

25 Shirley Williams, Climbing the Bookshelves (2009), p. 191.

26 Anne Wiazemsky, Une Année Studieuse (2012), p. 120.

27 Sheila Rowbotham, Promise of a Dream: Remembering the Sixties (2001), p. 96.

28 Laurent Besse, 'Un Ministre et les Jeunes: François Missoffe, 1966–1968', Histoire@Politique, 1, 4 (2008).

29 Mark Rudd, Underground: My Life with SDS and the Weathermen (2009), pp. 164–5.

30 HMSO, Report from the Select Committee on Education and Science, Session 1968–69, Student Relations, vol. I (1969), p. 50.

31 Raymond Jean preface to Gabrielle Russier, Lettres de Prison (1970), p. 61.

32 Christine Delphy, 'Les Origines du Mouvement de Libération des Femmes en France', Nouvelles Questions Féministes, 16/18 (1991), pp. 137–48.

33 Xavier Vigna, L'Insubordination Ouvrière dans les Années 68: Essai d'Histoire Politique des Usines (Rennes, 2007), p. 43.

34 Daniel Horowitz, 'Rethinking Betty Friedan and the Feminine Mystique: Labor Union Radicalism and Feminism in Cold War America', American Quarterly, 48, 1 (1996), pp. 1–42.

35 Michel Rocard, Si la Gauche Savait: Entretiens avec Georges-Marc Benamou (2005), p. 147.

36 Coventry Evening Telegraph, 5 February 1971. См.: Thatcher Foundation website, 101815.

37 Angela Davis, An Autobiography (1990), p. х.

38 Eldridge Cleaver, Soul on Ice (1969).

39 C. Wright Mills, 'Letter to the New Left', New Left Review, 1/5 (September/October 1960).

40 C. Wright Mills, Letters and Autobiographical Writings (2000), p. 254.

41 Ibid., p. 333.

42 Robbie Lieberman, Prairie Power: Voices of 1960s Midwestern Student Protest (Columbia, MO, 2004), p. 91.

43 Passerini, Autobiography of a Generation, p. 148.

44 Мнение Габриэль; см.: Nicolas Daum, Mai 68: Des Révolutionnaires dans un Village Parisien, 20 Ans Après (1988), pp. 115–27.

45 Rhodri Jeffrey-Jones, Peace Now!: American Society and the Ending of the Vietnam War (New Haven, CT, 1999), pp. 157–62.

46 Ruth Anne Thompson, '"A Taste of Student Power": Protest at the Universityof Tennessee, 1964–1970', Tennessee Historical Quarterly, 57, 1 (1998), pp. 80–97.

47 Justin David Suran, 'Coming Out Against the War: Antimilitarism and the Politicization of Homosexuality in the Era of Vietnam', American Quarterly, 53, 3 (2001), pp. 452–88.

48 Passerini, Aymard, 'Le Mouvement de 1968 Comme Prise de Parole'.

49 Peter Boag, '"Does Portland Need a Homophile Society?" Gay Culture and Activism in the Rose City Between World War II and Stonewall', Oregon Historical Quarterly, 105, 1 (2004), pp. 6–39.

50 Julian Jackson, Living in Arcadia: Homosexuality, Politics and Morality in France from the Liberation to Aids (Chicago, IL, 2010).

51 Richard Reichard, '"We Can't Hide and They Are Wrong": The Society for Homosexual Freedom and the Struggle for Recognition at Sacramento State College, 1969–1971', Law and History Review, 28, 3 (2010), pp. 629–74.

52 Lisa Power, No Bath but Plenty of Bubbles: An Oral History of the Gay Liberation Front, 1970–73 (1995), p. 41.

53 Hayden, Reunion, p. 161.

54 Guy Hocquenghem, L'Amphithéâtre des Morts (1998); Daniel Bensaïd, Une Lente Impatience (2004).

55 Matthew Brunwasser, 'Digging the Age of Aquarius', Archaeology, 62, 4 (2009), pp. 30–33.

56 John Davis, Julianne Fürst, 'Drop-outs', Robert Gildea, James Mark and Anette Warring (eds.), Europe's 1968: Voices of Revolt (Oxford, 2013), pp. 193–210.

57 Lara P. Skardhamar, '"Real Revolution" in Kana Commune', Scandinavian Journal of History, 33, 4 (2008), pp. 441–63.

58 Susan Stern, With the Weathermen: The Personal Journey of a Revolutionary Woman (1975).

59 Richard Fairfield, Communes USA (New York, 1972), p. 65.

60 Sofia Serenelli, 'Private 1968 and the Margins: The Vicolo Cassini's Community in Macerata, Italy', Memory Studies, 6, 1 (2013), pp. 91–104.

61 Thomas Shey, 'Sex and Family Planning in Denmark', International Journal of Sociology of the Family, 7 (1977), pp. 15–24.

62 Skardhamar, '"Real Revolution" in Kana Commune'.

63 Caroline Hoefferle, 'Just at Sunrise: The Sunrise Communal Farm in Rural Mid-Michigan, 1971–1978', Michigan Historical Review, 23, 1 (1997), pp. 70–104.

64 Georges Decourt, 'Ils Gagnèrent le Large': Prêtres, Génération 68 (Villeurbanne, 2008), p. 62.

65 Gerd- Rainer Horn, The Spirit of Vatican II: Western European Progressive Catholicism in the Long Sixties (Oxford, 2015).

66 Julie Pagis, 'Déscolarisons l'École', Dominique Damamme, Boris Gobille, Frédérique Matonti and Bernard Pudal (eds.), Mai — Juin 68 (2008), pp. 370–82.

67 Hayden, Reunion, p. 426.

Глава 9. Рабочие

1 Charles Piaget, Lip. Charles Piaget et les Lip Racontent (1973), p. 10.

2 Marie Černá, John Davis, Robert Gildea, Piotr Osęka, 'Revolutions', Robert Gildea, James Mark, Anette Warring (eds.), Europe's 1968: Voices of Revolt (Oxford, 2013), pp. 107–30, p. 111.

3 John Saville, Memoirs from the Left (2003), p. 159.

4 Xavier Vigna, 'Les Ouvriers de Denain et de Longwy Face aux Licenciements (1978–1979)', Vingtième Siècle, Revue d'Histoire, 84 (2004), pp. 129–37.

5 Éliane Chemla, 'Comme une Vraie Ouvrière à Nîmes', Les Temps Modernes, 684–5 (2015), pp. 286–97.

6 «Ежегодная статистика» (Annuaire Statistique) предоставляет среднемесячные показатели для каждого года. Подготавливая собственные расчеты, я просто умножил эти показатели на двенадцать — за исключением данных за 1970 год, где сумма отдельных итоговых показателей за месяц (приведенных в главе 5) несколько отличается от упомянутой здесь.

7 В Америке при подсчете показателей учитывались электрическая и газовая отрасли, а также коммунальные услуги, в то время как в Европе в расчет принимались только горнодобывающая индустрия, обрабатывающая промышленность, строительство и транспорт.

8 Raymond Aron, The Elusive Revolution: Anatomy of a Student Revolt (1969), pp. 28–9.

9 Автор этой реплики — Робер Пужад. Цит. по: Sian Reynolds, 'Dijon in May 1968: Local Politics, the Spectre of Anarchy and the "Silent Majority", Modern and Contemporary France, 16, 2 (2008), pp. 195–208.

10 Ilaria Favretto, 'Rough Music and Factory Protest in Post-1945 Italy', Past and Present, 228, 1 (2015), pp. 207–47.

11 Paul Ginsborg, A History of Contemporary Italy: Society and Politics, 1943–1980 (1990), p. 518.

12 Jean le Garrec, Une Vie à Gauche (2006), p. 69.

13 François Rivenc, 'Quelques Réflexions sur l'Établissement en Usine', Les Temps Modernes, 684–5 (2015), pp. 24–33.

14 Paiget, Lip. Charles Piaget et les Lip Racontent, p. 151.

15 Dominique Bondu, 'L'Élaboration d'une Langue Commune: LIP-la GP', Les Temps Modernes, 684–5 (2015), pp. 69–80.

16 Frank Georgi, 'Jeux d'Ombres: Mai, le Mouvement Social et l'Autogestion (1968–2008)', Vingtième Siècle, Revue d'Histoire, 98 (2008), pp. 29–41.

17 London, National Archives (NA), FCO 13/58, record of conversation between Rocard and Crispin Tickell on 29 May 1968, 5 June 1968.

18 Roy Hay, John McLauchlan. 'The Oral History of Upper Clyde Shipbuilders: A Preliminary Report', Oral History, 2, 1 (1974), pp. 45–58.

19 Arthur Scargill, Peggy Kahn, The Myth of Workers' Control (Leeds). Обычно указывается, что эта работа была опубликована в 1980 году, но это, очевидно, произошло раньше. См. также: Ken Coates, Workers' Control: A Reply to Arthur Scargill (Nottingham, 1977).

20 Paul Lyons, The People of this Generation: The Rise and Fall of the New Left in Philadelphia (Philadelphia, PA, 2003), p. 216.

21 Leigh David Benin, The New Labor Radicalism and New York City's Garment Industry: Progressive Labor Insurgents during the 1960s (2000).

22 Marica Tolomelli, 'De l'Universités [sic] à l'Usine: Italie et Allemagne (1968–1973)', Les Temps Modernes, 684–5 (2015), pp. 96–119.

23 Salar Mohandesi, '"Becoming One with the People": L'Établi Américain Hier et Aujourd'hui', Les Temps Modernes, 684–5 (2015), pp. 120–46.

24 Marnix Dressen, De l'Amphi à l'Établi: Les Étudiants Maoistes à l'Usine, 1967–1989 (1999), pp. 169, 11.

25 Juliette Campagne, 'Roubaix du Petit Livre Rouge aux Livres d'Images', Les Temps Modernes, 684–5 (2015), pp. 254–65.

26 Donald Reid, '"Établissement": Working in the Factory to Make Revolution in France', Radical History Review, 88 (2004), pp. 83–111.

27 Dressen, De l'Amphi à l'Établi, p. 18.

28 Ibid., p. 283.

29 Jean-Pierre le Dantec, 'D'où Vient l'Établissement', Les Temps Modernes, 684–5 (2015), pp. 16–23.

30 Virginie Linhart, Volontaires pour l'Usine: Vies d'Établis, 1967–1977 (2010), pp. 227–31.

31 NA CAB 128/44/51, Cabinet Conclusions, 23 October 1969.

32 Tolomelli, 'De l'Universités à l'Usine'.

33 Andrei Markovits, The Politics of West German Trade Unions: Strategies of Class and Interest Representation in Growth and Crisis (Cambridge, 1986), p. 223.

34 Michael Seidman, 'Workers in a Repressive Society of Seductions: Parisian Metallurgists in May — June 1968', French Historical Studies, 18, 1 (1993), pp. 255–78.

35 Christian Langeois, Henri Krasucki, 1924–2003 (2012).

36 Carol A. Mershon, 'Between Workers and Union: Factory Councils in Italy', Comparative Politics, 21, 2 (1989), pp. 215–35.

37 Margaret and Richard Braungart, 'The Effects of the 1960s Political Generation on Former and Left- and Right-Wing Youth Activist Leaders', Social Problems, 38 (1991), pp. 297–315.

38 Linhart, Volontaires pour l'Usine, p. 192.

39 Hans Peter Sjøli, 'Maoism in Norway', Scandinavian Journal of History, 33, 4 (2008), pp. 478–90.

40 Nicola Pizzolato, '"I Terroni in Città": Revisiting Southern Migrants'Militancy in Turin's "Hot Autumn''', Contemporary European History, 21, 4 (2012), pp. 619–34.

41 Malcolm Pitt, The World on our Backs: The Kent Miners and the 1972 Miners' Strike (1979), p. 100.

42 Ibid., p. 97.

43 Thatcher Foundation website, 130177, 'The National Union of Mineworkers', Armstrong minute to Thatcher, 20 October 1981.

44 Joe Gormley, Battered Cherub (1982), p. 186.

45 E. P. Thompson, New Society, 24 February 1972, reprinted in: Writing by Candlelight (1980), pp. 65–76, p. 70.

46 Tolomelli, 'De l'Universités à l'Usine'.

47 Nicolas Hatzfeld, 'Les Morts de Flins et Sochaux: De la Grève à la Violence Politique', Philippe Artières, Michelle Zancarini-Fournel, 68: Une Histoire Collective, 1962–1981 (2008), pp. 322–5.

48 Xavier Vigna, 'Préserver l'Ordre Usinier en France à la fin des Années 68', Agone, 50 (2013), pp. 115–33.

49 Ibid.

50 Vincent Porhel, Ouvriers Bretons: Conflits d'Usines, Conflits Identitaires en Bretagne dans les Années 1968 (Rennes, 2008), p. 69.

51 Priscilla Falcon, 'Only Strong Women Stayed: Women Workers and the National Floral Workers Strike, 1968–1969', Frontiers: A Journal of Women's Studies, 24, 2/3 (2003), pp. 140–54.

52 Darryl Paulson, Janet Stiff, 'An Empty Victory: The St Petersburg Sanitation Strike, 1968', Florida Historical Quarterly, 57 (1979), pp. 421–33.

53 Peter B. Levy, The New Left and Labor in the 1960s (Urbana, IL, 1994), p. 54.

54 Jefferson Cowie, 'Nixon's Class Struggle: Romancing the New Right Workers, 1969–1973', Labor History, 43, 3 (2002), pp. 257–83.

55 Kim Phillips-Fein, Invisible Hands: The Businessmen's Crusade Against the New Deal (2010), p. 153.

56 Paul Ritterband, 'Ethnic Power and the Public Schools: The New York City School Strike of 1968', Sociology of Education, 47, 2 (1974), pp. 251–67.

57 Dennis A. Deslippe, '"Do Whites Have Rights?": White Detroit Policemen and "Reverse Discrimination" Protests in the 1970s', The Journal of American History, 91, 3 (2004), pp. 932–60.

58 Joshua B. Freeman, 'Hardhats: Construction Workers, Manliness, and the 1970 ProWar Demonstration', Journal of Social History, 26, 4 (1993), pp. 725–44.

59 Thomas J. Sugrue, 'Affirmative Action from Below: Civil Rights, the Building Trades, and the Politics of Racial Equality in the Urban North,1945–1969', The Journal of American History, 91, 1 (2004), pp. 145–73. Clarence Lang, 'Between Civil Rights and Black Power in the Gateway City: The Action Committee to Improve Opportunities for Negroes (Action), 1964–1975', Journal of Social History, 37, 3 (2004), pp. 725–54.

60 Phillips-Fein, Invisible Hands, p. 153.

Глава 10. Насилие

1 Daniel Cohn-Bendit, Nous l'Avons Tant Aimée la Révolution (1986), p. 127.

2 Ludivine Bantigny, 'Le Temps Politisé: Quelques Enjeux Politiques de la Conscience Historique en Mai — Juin 68', Vingtième Siècle, Revue d'Histoire, 117 (2013), pp. 215–29.

3 J. D. Taylor, 'The Party's Over? The Angry Brigade, the Counter-Culture and the British New Left, 1967–1972', Historical Journal, 58, 3 (2015), pp. 877–900. Тэйлор утверждает, что из официальных заявлений «Злой бригады» невозможно с точностью установить, была ли она такой организованной группой, как утверждала.

4 Donatella della Porta, Social Movements, Political Violence and the State: A Comparative Analysis of Italy and Germany (Cambridge, 1995).

5 Ronald Fraser et al, 1968: A Student Generation in Revolt (1988), p. 260.

6 Michel Rocard, Si la Gauche Savait: Entretiens avec Georges-Marc Benamou (2005), p. 146.

7 Jean Raguénès, De Mai 68 à LIP: Un Dominicain au Coeur des Luttes (2008), p. 87.

8 Jeremy Varon, Bringing the War Home: The Weather Underground, the Red Army Faction and Revolutionary Violence in the Sixties and Seventies (Berkeley, CA, 2004), p. 199.

9 Jack Whalen, Richard Flacks, Beyond the Barricades: The Sixties Generation Grows Up (Philadelphia, PA, 1989), p. 79.

10 Colin Crouch, The Student Revolt (1970), p. 24.

11 Charles Piaget, Lip. Charles Piaget et les Lip Racontent (1973), pp. 66–7.

12 Об этом слухе см.: Libération, 28 December 2002. См. также: Olivier Rolin, Tigre en Papier (2002), p. 176.

13 Fraser et al, 1968: A Student Generation in Revolt, p. 220.

14 Varon, Bringing the War Home, p. 3.

15 Ibid.

16 Whalen, Flacks, Beyond the Barricades, p. 72.

17 Cohn-Bendit, Nous l'Avons Tant Aimée la Révolution, p. 112.

18 Nanni Balestrini, Primo Moroni, La Horde d'Or: La Grande Vague Révolutionnaire et Créative, Politique et Existentielle: Italie, 1968–1977 (2017). Впервые эта книга была опубликована в Италии в 1988 году.

19 Robbie Lieberman, Prairie Power: Voices of 1960s Midwestern Student Protest (Columbia, MO, 2010), p. 46.

20 Isabelle Sommier, 'Mai 68: Sous les Pavés d'une Page Officielle', Sociétés Contemporaines, 20 (1994), pp. 63–82.

21 Daniel Bensaïd, Une Lente Impatience (2004), p. 218.

22 Cohn-Bendit, Nous l'Avons Tant Aimée la Révolution, p. 156.

23 Matthias Frey, Postwall German Cinema: History, Film History and Cinephilia (2013), p. 79.

24 Varon, Bringing the War Home, p. 151.

25 Susan Stern, With the Weathermen: The Personal Journey of a Revolutionary Woman (1975), p. 205.

26 Anna Cento Bull, Philip Cooke, Ending Terrorism in Italy (2013).

27 Roberta Ann Johnson, 'The Prison Birth of Black Power', Journal of Black Studies, 5, 4 (1975), pp. 395–414.

28 Nicolas Daum, Mai 68: Des Révolutionnaires dans un Village Parisien, 20 Ans Après (1988), pp. 105–14.

29 Lougarot, Gisèle, Pays Basque Nord: Mai 68 en Mémoires (Bayonne, 2008), p. 275.

30 Richard English, Armed Struggle: The History of the IRA (Oxford, 2005), p. 131.

31 Daniel Rondeau, L'Enthousiasme (2006), pp. 140–44.

32 Gareth Stedman Jones, 'The Meaning of Student Revolt', Alexander Cockburn, Robin Blackburn (eds.), Student Power: Problems, Diagnosis, Action (1968), pp. 25–56, p. 44.

33 Взгляды Стэдмана Джонса получили отражение в следующем источнике: HMSO, Report from the Select Committee on Education and Science, Session 1968–69, Student Relations (1969), vol. I, p. 136.

34 Gareth Stedman Jones, 'History and Theory: An English Story', Historien, 3 (2001), pp. 103–24.

35 Dominique Manotti, 'Roman Noir', Le Mouvement Social, 219–20 (2007), pp. 107–9.

Глава 11. Поражение и приспособление?

1 Robert Lumley, States of Emergency: Cultures of Revolt in Italy from 1968 to 1978 (1990), p. 234.

2 TNA MEPO 2/10986, press release from Greater London Council, 4 November 1968.

3 Alfred Fabre-Luce, J'ai Vécu Plusieurs Siècles (1974), p. 337.

4 Robert Self, '"To Plan Our Liberation": Black Power and the Politics of Race in Oakland, California, 1965–1977', Journal of Urban History, 26 (2000), pp. 759–92.

5 Слова Билла Дженнингса цит. по: Jeffrey Burns, 'Eugene Boyle, the Black Panther Party and the New Clerical Activism', US Catholic Historian, 13, 3 (1995), pp. 137–58.

6 Julie Pagis, Mai 68, un Pavé dans leur Histoire (2014), p. 128.

7 Luisa Passerini, Autobiography of a Generation: Italy, 1968 (Hanover, NH, 1996), p. 64.

8 Gérard Noiriel, Penser Avec, Penser Contre: Itinéraire d'un Historien (2003).

9 Mathieu Dubois, Génération Politique: Les Années 68 dans les Jeunesses des Partis Politiques en France et en RFA (2014), p. 281.

10 Caroline Hoefferle, British Student Activism in the Long Sixties (2012), p. 101.

11 Paul Berman, Power and the Idealists or the Passion of Joschka Fischer and its Aftermath (2005).

12 Mark Rudd, Underground: My Life with SDS and the Weathermen (New York, 2009).

13 Luc Boltanski, Ève Chiapello, Le Nouvel Esprit du Capitalisme (1999).

14 Régis Debray, Modeste Contribution aux Discours et Cérémonies Officielles du Dixième Anniversaire (1978), p. 60.

15 Cohn-Bendit, Nous l'Avons Tant Aimée la Révolution, pp. 35, 57.

16 Susan Krieger, Hip Capitalism (1979).

17 Michaël Rolland, 'Actuel (1970–1975) et les Contre-Cultures des Années 1968 en France', Michel Margairaz, Danielle Tartakowsky (eds.), 1968, Libération et Libéralisation: La Grande Bifurcation (Rennes, 2010), pp. 149–62.

18 Bernard Lallement, 'Libé', l'Oeuvre Impossible de Sartre (2004).

19 Alexander Sedlmaier, Stephen Malinowski, '"1968" — A Catalyst of Consumer Society', Cultural and Social History, 8, 2 (2011), pp. 255–74.

20 Jacques Guilhaumou, 'Mémoires d'un Étudiant en Mai 1968: Le Flux des Manifestations et le Protagoniste de l'Événement', Le Mouvement Social, 233 (2010), pp. 165–81.

21 Ellen Furlough, 'Packaging Pleasures: Club Méditerranée and French Consumer Culture, 1950–1968', French Historical Studies, 18, 1 (1993), pp. 65–81.

22 Peter Doggett, There's a Riot Going On: Revolutionaries, Rock Starsand the Rise and Fall of the '60s Counter-Culture (2008), p. 221.

23 Jack Whalen, Richard Flacks, Beyond the Barricades: The Sixties Generation Grows Up (Philadelphia, PA, 1989).

24 Jean-Pierre Le Goff, La Fin du Village: Une Histoire Française (2012), pp. 170–82.

25 О взаимоотношениях между маоистами и движением Нику см.: Claire Brière-Blanchet, Voyage au Bout de la Révolution: De Pékin à Sochaux (2009).

26 Caroline Hoefferle, 'Just at Sunrise: The Sunrise Communal Farm in Rural Mid-Michigan, 1971–1978', Michigan Historical Review, 23, 1 (1997), pp. 70–104.

27 Roger Martin, Patron de Droit Divin (1984), p. 267.

28 Danièle Fraboulet, 'Le CNPF et les Mutations de la Vie Politique et Sociale de l'Après Mai 68', Gilles Richard, Jacqueline Sainclivier (eds.), Les Partis à l'Épreuve de 68: L'Émergence de Nouveaux Clivages, 1971–1974 (Rennes, 2012), pp. 97–108.

29 Debray, Modeste Contribution, p. 59.

30 Margairaz, Tartakowsky (eds.), 1968, Libération et Libéralisation.

31 Thatcher Foundation website, 101632, 'What's Wrong with Politics', 11 October 1968.

Заключение

1 Ronald Fraser et al, 1968: A Student Generation in Revolt (1988).

2 Gerd-Rainer Horn, The Spirit of Vatican II: Western European Progressive Catholicism in the Long Sixties (Oxford, 2015), p. 123.

3 Jacques Julliard, interview with Patrick Fridenson, Le Mouvement Social, 223 (2008), pp. 21–5.

4 Martin Klimke, The Other Alliance: Student Protest in West Germany and the United States in the Global Sixties (Princeton, 2010), p. 235.

5 Maurice Isserman, The Other American: The Life of Michael Harrington (New York, 2001), p. 206.

6 W. J. Rorabaugh, Kennedy and the Promise of the Sixties (Cambridge, 2002).

7 Bret Eynon, 'Community in Motion: The Free Speech Movement, Civil Rights, and the Roots of the New Left', The Oral History Review, 17, 1 (1989), pp. 39–69.

8 Цит. по: Stuart Hall, Chas Critcher, Tony Jefferson, John Clarke and Brian Roberts (eds.), Policing the Crisis: Mugging, the State and Law and Order (this edn, 2013), p. 29.

9 Цит. по: Bethany L. Rogers, 'Teaching and Social Reform in the 1960s: Lessons from National Teacher Corps Oral Histories', The Oral History Review, 35, 1 (2008), pp. 39–67.

10 Manus McGrogan, 'Vive la Révolution and the Example of Lotta Continua: The Circulation of Ideas and Practices Between the Left Militant Worlds of France and Italy Following May '68', Modern and Contemporary France, 18, 3 (2010), pp. 309–28.

11 Памфлет союза «Radical Student Alliance» приводится по: Colin Crouch, The Student Revolt (1970), pp. 72–3.

12 Howard Schuman and Jacqueline Scott, 'Generations and Collective Memories', American Sociological Review, 54, 3 (1989), pp. 359–81.

13 London National Archives (NA), PREM 13/2653, Reilly to FCO, 22 May 1968.

14 Henry Penfold, 'Far- Fetched Resolutions: The Evolution of the Labour Party, 1976–1981' (undergraduate dissertation, King's College London, 2016).

15 Klimke, The Other Alliance, p. 151.

16 Luisa Passerini, Autobiography of a Generation: Italy, 1968 (Hanover, NH, 1996), p. 128.

17 Xavier Vigna and Michelle Zancarini-Fournel, 'Les Rencontres Improbables dans "les Années 68" ', Vingtième Siècle, Revue d'Histoire, 101 (2009), pp. 163–77.

18 Passerini, Autobiography of a Generation, pp. 52, 57.

19 HMSO, Report from the Select Committee on Education and Science, Session 1968–69, Student Relations (1969), vol. VI, memorandum by Tony Heath, member of Surrey County Council, 11 December 1968, pp. 121–3.

20 Pierre Chanu, 'Le Fils de la Morte', in Pierre Nora (ed.), Essais d'Ego-Histoire (1987), pp. 61–107.

21 Ronald Fraser et al, 1968: A Student Generation in Revolt (1988), p. 66.

22 Robert M. Collins, 'The Economic Crisis of 1968 and the Waning of the "American Century"', American Historical Review, 101, 2 (1996), pp. 396–422.

23 Paul Blackledge and Neil Davidson (eds.), Alasdair MacIntyre's Engagement with Marxism: Selected Writings, 1953–1974 (2008), pp. 361–67.

24 HMSO, Student Relations, vol. I I, evidence of Brian Connell, pp. 247–59, 15 April 1969, p. 250, question from Mr Bell.

25 Quoted in Frank Kusch, Battleground Chicago: The Police and the 1968 Democratic National Convention (Chicago, 2004), p. 147.

26 Sébastien Layerle, 'En l'Autre Bord: Filmer les Forces de l'Opposition à Mai 68', Le Mouvement Social, 223 (2008), pp. 7–12.

27 Thomas J. Sugrue, Sweet Land of Liberty: The Forgotten Struggle for Civil Rights in the North (New York, 2008), p. 348.

28 Hall et al, Policing the Crisis, p. 418.

29 Peter B. Levy, The New Left and Labor in the 1960s (Urbana. IL, 1994), p. 118.

30 Daniel Cohn-Bendit, Nous l'Avons Tant Aimée la Révolution (1986), pp. 35, 95–6.

31 Eric Hobsbawm, Interesting Times: A Twentieth-Century Life (2002), p. 251.

32 Кон-Бендит должен был быть в курсе работы Фюре, потому что состоял в комиссии, которая наградила его премией. См.: Christophe Prochasson, François Furet: Les Chemins de la Mélancolie (2103), p. 444.

33 Willy Brandt, People and Politics (1976), p. 204.

34 Цит. по: Daniel Bertaux, Danièle Linhart and Béatrix Le Wita, 'Mai 1968 et la Formation de Générations Politiques en France', Le Mouvement Social, 143 (1988), pp. 75–89.

35 http://www.birmingham.ac.uk/Documents/college-artslaw/history/cccs/Interview-Transcripts/Dick-Atkinson.pdf

Список иллюстраций

Глава 1

«Красота — на улице». Постер, 1968 год.

Самые известные рисунки 1968-го были подготовлены коллективом Высшей школы изящных искусств в Париже. Как правило, каждый из постеров печатался тиражом в 2–3 тысячи копий. Этот постер, однако, был изготовлен в Монпелье и в 1968 году оставался не слишком заметным. Тем не менее к 2008 году он стал одним из наиболее ценных плакатов «soixante-huitard». Возможно, это было обусловлено тем, что феминизм к тому моменту задавал оптику, посредством которой люди воспринимали 1968-й. Оригинальный рисунок был продан на аукционе за сумму, превышающую 3 тысячи евро.

Источник: Bibliothèque nationale de France, Paris

Глава 2

Встреча организации «Студенты за демократическое общество» в городе Блумингтон, штат Индиана, в сентябре 1963 года.

Кларк Киссинджер, сделавший фото, писал: «Перед тем как нажать на спуск, я попросил каждого поднять сжатый кулак — это был новый символ сопротивления». Обращают на себя внимание консервативный стиль в одежде большинства участников и их улыбающиеся лица — возможно, они смеются над собой из-за того, что непривычно вскинули вверх кулаки?

Слева направо: Том Хайден, Дон Маккелви, Джон Селдин, Нада Чендлер, Нэнси Холландер, Стив Макс, Дэнни Милстоун, Вернон Гриззард, Пол Бут, Карл Уитман, Мэри Макгроэрти, Стив Джонсон, Сара Мёрфи, Ли Веб, Тодд Гитлин, Дик Флакс, Мики Флакс, Роб Берлэдж, Рэнни Дэйвис.

Источник: © C. Clark Kissinger.

Глава 3

Малкольм Икс с членами дискуссионного общества «Оксфордский союз», 1964 год.

Малкольм Икс был приглашен в Оксфордский университет для того, чтобы принять участие в дебатах на тему: «Экстремизм в защиту свободы не грех, а умеренность в достижении справедливости не добродетель». Эта фраза принадлежала правому сенатору от Аризоны, республиканцу Барри Голдуотеру. Малкольм Икс, который скептически относился к белым либералам, считал тем не менее, что победа Голдуотера на президентских выборах 1964 года была бы хорошим исходом, поскольку сделала бы политическое размежевание более четким. Поэтому он выступил в поддержку этого тезиса. Политические взгляды самого Малкольма в 1964 году развивались особенно динамично: он только что покинул «Нацию ислама» и гораздо прохладнее, чем прежде, относился к идее расового сепаратизма, которую поддерживал в прошлом.

Присутствие черного революционера на заседании Оксфордского союза вовсе не было таким удивительным, как может показаться на первый взгляд. Хотя большинство студентов Оксфордского университета были белыми, сам университет никогда не практиковал расовую сегрегацию, которая оставалась чем-то естественным в учебных заведениях штата Миссисипи. Своего первого небелого президента Оксфордский союз избрал еще в 1942 году, а Эрик Абрамс, президент союза, пригласивший Малкольма на встречу в 1964-м, был родом с Ямайки. Его преемник, Тарик Али, был уроженцем Пакистана, хотя, беседуя с Малкольмом, он утверждал, что является мусульманином лишь формально. Али и Абрамс в тот момент находились под своеобразным домашним арестом: университетское начальство запретило им покидать свои комнаты из-за участия в демонстрации в поддержку брошенного в тюрьму Нельсона Манделы. Тем не менее им было разрешено в исключительном порядке присутствовать на дебатах Оксфордского союза. Малкольм, по всей видимости, прежде уже встречался со студентами Оксфорда, поскольку университетские делегации посещали тюремную колонию в Норфолке, штат Массачусетс, когда он отбывал там свой срок.

В ретроспективе наиболее интересные особенности Оксфорда образца 1964-го связаны не с расой, а с полом. Женщин начали принимать в Оксфордский союз только в 1963 году. В постоянном комитете, возглавлявшем объединение в 1964 году, им принадлежали только два места из восемнадцати (их занимали Сьюзан Мэйден и Пру Хайман), а первая женщина — президент союза (Джеральдин Джонс) была избрана лишь в 1968 году. Малкольм Икс часто использовал в выступлениях гендерно окрашенную лексику, хотя его взгляды на отношения между полами менялись особенно быстро. В частности, в своей оксфордской речи он рассуждал о «кастрации» черных мужчин в Соединенных Штатах.

Источник: Gillman & Soame, Oxford.

Глава 4

Роберт Кеннеди (слева) и президент Линдон Б. Джонсон (LBJ) обращаются к толпе во время президентской кампании в Нью-Йорке 15 октября 1964 года.

«Эй-эй, Эл-Би-Джей, сколько ты убил детей?» Линдон Джонсон — старый, непривлекательный и вульгарный — во время войны во Вьетнаме стал символом всего того, что ненавидели «люди 68-го». Молодой и идеалистичный Роберт Кеннеди, напротив, был одним из немногих политиков, которых в их среде уважали. Различие между двумя деятелями, однако, было не столь однозначным. Кеннеди тесно ассоциировался с политикой, которую его брат начал проводить в отношении Кубы и Вьетнама. Джонсон же до эскалации вьетнамской войны пользовался определенной поддержкой слева — так, члены организации «Студенты за демократическое общество» носили значки со словами «Джонсон — наш попутчик».

Источник: Cecil Stoughton/Lyndon Baines Johnson Presidential Library and Museum, The University of Texas at Austin.

Глава 5

Мальчик и девочка на велосипеде, Елисейские Поля, Париж, 1968 год.

На первый взгляд кажется, что это фото студенческого протеста. Но при детальном рассмотрении оказывается, что перед нами молодые люди, участвовавшие в голлистской демонстрации 30 мая 1968 года.

Источник: © Henri Cartier-Bresson/Magnum Photos.

Глава 6

Демонстрация на бульваре Курфюрстендамм в Берлине после покушения на Руди Дучке, апрель 1968 года.

Фото: Alex Waidmann/ullstein bild via Getty Images.

Глава 7

Карл-Дитрих Вольф, Тарик Али и Даниэль Кон-Бендит (слева направо) на могиле Карла Маркса на Хайгейтском кладбище в середине июня 1968 года. Они приехали в Лондон для участия в съемках документального фильма ВВС о студенческих протестах. Не исключено, что Анни Крижель — французский историк и бывшая коммунистка — думала именно об этой фотографии, когда писала, что 1968-му не удалось создать какую-то новую идеологию, но, скорее, он пытался оживить старые идеологии: так букет цветов оживляет могилу в День всех святых. Журнал Private Eye использовал эту фотографию для одной из своих обложек; на ней мужчины поют: «Нет бизнеса лучше, чем шоу-бизнес!» Кон-Бендит выглядит на снимке непривычно сдержанным — возможно, потому что он на самом деле не был марксистом. Джеймс Каллагэн, министр внутренних дел Великобритании, говорил, что позволил Кон-Бендиту въехать в страну, чтобы тот смог выучить слова Интернационала, «поскольку, кажется, он не совсем их знает».

Источник: Keystone-France/Gamma-Keystone via Getty Images.

Глава 8

Руди Дучке с сыном, апрель 1968 года.

Некоторые утверждали, что политический радикализм конца 1960-х сопровождался мачистскими словами и поступками мужчин и что женское освободительное движение 1970-х отчасти было реакцией на подобное поведение. Однако воззрения мужчин-радикалов зачастую были сложнее, чем казалось на первый взгляд. За жесткой риторикой немецкого студенческого лидера Дучке скрывался кроткий характер. На этой фотографии он запечатлен с одним из своих детей. Ребенка, разумеется, зовут Че.

Источник: Interfoto/Alamy

Глава 9

Работники завода Alfa Romeo в 1972 году.

Источник: Uliano Lucas/Alinari Archives.

Глава 10

Объявление о розыске членов группировки «Синоптики», размещенное 20 октября 1972 года. В отличие от полицейских служб других стран, ФБР более эффективно помогало уточнить временные границы «долгого 68-го».

Фото в открытом доступе.

Глава 11

Джек Стро, президент Студенческого совета Университета Лидса, танцует с герцогиней Кентской, канцлером университета, в 1968 году. Стро представлял левое студенческое движение, но революционером он не был — даже до того, как начал долгое восхождение к министерскому посту в правительстве Тони Блэра, полученному в 1997 году.

Источник: The Yorkshire Post. Напечатано с разрешения Special Collections, Leeds University Library.

Заключение

В 1968 году студенческие протесты затронули почти каждый уголок на Западе. Фотография изображает первомайскую демонстрацию в городе Йювяскюля в финской глубинке. Обычно демонстрации студентов и рабочих проходили раздельно, но в данном случае рабочие социалисты и коммунисты присоединились к студентам. На демонстрации звучали требования расширить демократию на предприятиях и университетах, а также выражался протест против прокладки скоростного шоссе через исторический парк города. Микко Пюхяля только что бросил свою студенческую фуражку в огонь, также поступили Марьятта Пюхяля, Исмо Порна и его жена Вирпи. События выглядят повторением протестов в Париже, но на самом деле они произошли немногим ранее. Конфронтация протестующих с властями в Финляндии была менее острой, чем во многих других странах. Сгоревшая машина на самом деле была хламом, который студенты специально приобрели, а потом сожгли с разрешения полиции. По большей части цели протестующих были достигнуты. Микко Пюхяля, который в 1969 году был одним из первых студенческих представителей, позже сделался дипломатом, а Эркки Лииканен, который через год повторил перформанс с сожжением фуражек в городе Миккели, позже стал президентом Банка Финляндии.

Источник: © Matti Salmi.

[1] Chienlit можно перевести как «бардак» или «хаос»; chier-en-lit — это идиома, восходящая к средневековой практике карнавала, дословно означавшая «испражняться в постели». — Прим. ред.

[2] Депутат-коммунист Робер Балланже. — Прим. ред.

[3] В это понятие включались выборные административные позиции, заполняемые самими студентами и дававшие право на продление обучения. — Прим. ред.

Переводчик Андрей Захаров, Армен Арамян, Константин Митрошенков

Научный редактор Андрей Захаров

Руководитель проекта Д. Петушкова

Дизайн обложки Ю. Буга

Корректор И. Панкова

Компьютерная верстка М. Поташкин

© Richard Vinen, 2018

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2020

© Электронное издание. ООО «Альпина Диджитал», 2020

Вайнен Р.

Долгий '68: Радикальный протест и его враги / Ричард Вайнен; Пер. с англ. — М.: Альпина нон-фикшн, 2020.

ISBN 978-5-0013-9219-4

Content

Вайнен Ричард Долгий '68: Радикальный протест и его враги

Введение

Глава 1 Слова и «вещь»: определение 68-го

Глава 2 Поколение 68-го

Глава 3 Университеты

Глава 4 Соединенные Штаты Америки

Глава 5 Франция

Глава 6 Западная Германия

Глава 7 Великобритания

Глава 8 Революция внутри революции: сексуальное освобождение и семья

Глава 9 Рабочие

Глава 10 Насилие

Глава 11 Поражение и приспособление?

Заключение

Некоторые предложения по дальнейшему чтению

Библиография

Благодарности

Примечания

Введение

Глава 1. Слова и «вещь»: определение 68-го

Глава 2. Поколение 68-го

Глава 3. Университеты

Глава 4. Соединенные Штаты Америки

Глава 5. Франция

Глава 6. Западная Германия

Глава 7. Великобритания

Глава 8. Революция внутри революции: сексуальное освобождение и семья

Глава 9. Рабочие

Глава 10. Насилие

Глава 11. Поражение и приспособление?

Заключение

Список иллюстраций

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Заключение