Мелинда Солсбери

Что скрывает прилив

Melinda Salisbury

HOLD BACK THE TIDE

Text Copyright © Melinda Salisbury, 2020

Серия «Young Adult. Коллекция фэнтези. Магия темного мира»

© Шаповал И., перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Второму любимому мною шотландцу.

Не думаю, что Дэвид Теннант читает мои книги, поэтому посвящаю эту тебе, Нил Берд.

Slàinte mhath!

Ад пуст, и все дьяволы здесь.

Уильям Шекспир. «Буря»

Пусть все знают, насколько пуста и бесполезна власть королей…

Генрих Хантингдонский. «История англов»

Тот монстр, которого я создал, все время был у меня перед глазами…

Мэри Уолстонкрафт Шелли. «Франкенштейн, или Современный Прометей»

Глава первая

Несколько правил для тех, кто живет под одной крышей с убийцей.

Первое: не привлекай внимания.

Тут все просто: если тебя не замечают, то и не захотят убить. Если нужно, стань призраком в своем собственном доме. В конце концов, призрака убить нельзя.

Конечно же, это невозможно, когда ты живешь вместе с убийцей, каждый день сидишь напротив него за обеденным столом, делишь с ним ванную комнату и кухню, а ваши спальни разделяют каких-то три с половиной метра и две тонкие стенки. Даже самое неуловимое привидение рано или поздно заметят. Из чего вытекает следующее правило.

Второе: если не можешь быть невидимой, стань полезной.

Готовь много и от души, и убийца окажется слишком сытым и сонным, чтобы зарезать тебя. Например, мясное рагу, густое жаркое или горы картошки. Никто никогда не отправлялся убивать людей, умяв килограмм пюре. Ломтик хлеба и немного сыра не спасут твою жизнь.

Тебе также стоит поддерживать в доме идеальную чистоту: подметай полы, взбивай подушки, натирай столовые приборы, пока в них не станет отражаться твое лицо. Не допускай, чтобы у убийцы заканчивалось свежее белье; всегда пришивай болтающиеся пуговицы прежде, чем они оторвутся и потеряются; штопай носки, как только они начинают протираться. Каждое утро до рассвета непременно забирай из курятника яйца и дои козу, какая бы ни была погода. Замерзшей и промокшей быть всяко лучше, чем мертвой, моя дорогая. Словом, сделай так, чтобы твоя смерть влекла за собой массу неудобств. Убийцы ненавидят неудобства.

Однако этого все равно недостаточно. Мы даже не близко.

И в продолжение третье правило: если не можешь победить врага, присоединись к нему.

Не в плане убийств, конечно, ты же не хочешь составить ему конкуренцию. Найди другой способ: стань его ученицей, помощницей, в которой он давно нуждался, но даже не подозревал об этом. Превратись в его правую руку, чтобы, если отрезали тебя, кровь пошла у него.

Развивай выносливость, чтобы день за днем, в дождь, снег или под солнцепеком наматывать круги вокруг озера, передвигаясь легко и быстро. Научись расставлять и закидывать сети, чтобы ловить озерную рыбу. Узнай, как разделывать свою добычу, доставать содержимое ее брюха, промывать внутренности, словно песок в безуспешных поисках золота. Тренируйся, пытайся избавиться от рвотного рефлекса, возникающего при виде вываленных на стол рыбьих потрохов. На тот самый стол, что ты вчера полчаса полировала до блеска.

Снова вымой стол.

Учись усердно. Узнай, как проверять, чистое ли озеро. Как чертить таблицы, высчитывая уровень воды, пока не начнешь определять на глаз, какой ее объем можно пустить на хозяйственные нужды. Доведи эти расчеты до совершенства, убедись, что можешь выполнять их в уме, всегда помни эти цифры, чтобы озвучить их в нужный момент. Записывай знаки, указывающие на приближение дождя или вероятность засухи. Готовься.

Более того, изучи строение острог, ножей и ружей, научись затачивать лезвие о точильный камень так, чтобы оно свистело, рассекая воздух. Узнай, как чистить ствол и смазывать спусковой механизм. Практикуйся, пока не станешь собирать длинноствольное ружье менее чем за тридцать секунд. Запомни, где хранятся патроны и порох, и следи, чтобы их запасы не иссякали.

Четвертое: не зли его.

По своему опыту могу сказать, что убийца с большей вероятностью прикончит тебя, если ты его разозлишь.

Прямо сейчас мой отец невероятно зол на меня.

Глава вторая

– Альва. – Требуется масса усилий, чтобы научиться не оборачиваться, когда убийца стоит у тебя за спиной. Однако я давно отработала этот навык на практике. – Альва.

Я понимаю, что он зол, по интонации, с которой произносится мое имя. Он словно ломает это слово: звук «в» очень резкий, а вторая «а» задыхается еще до того, как слетает с его губ. Крошечные волоски у меня на руках невольно встают дыбом. От страха резко холодеет в желудке. Когда он так проговаривает мое имя, оно становится похоже на сердитый рык в темноте, который прямо намекает на то, что нужно бежать и прятаться. Или хотя бы вести себя осторожно.

Что же мне делать? Я тяжело вздыхаю.

– Подожди минутку, па.

Демонстративно вывожу последние три слова в предложении и спокойно кладу перо. И только потом отворачиваюсь от письменного стола и обращаю на него свой взгляд.

Потому что есть пятое правило, самое важное из всех.

Не подавай виду, что тебе что-то известно.

Хочешь выжить – стань умнее его. Если бы я шла на поводу у своих инстинктов, если бы убегала, когда он входит в комнату, вздрагивала всякий раз, когда он берет в руки нож, или молоток, или ружье, он бы понял, что что-то не так. Начал бы задавать вопросы, волноваться, и тогда мне пришлось бы беспокоиться по-настоящему. А последнее, что тебе нужно, – это заставлять убийцу нервничать. Фокус в том, что необходимо сохранять самообладание и вести себя так, словно все в порядке. И поэтому я не съеживаюсь от страха, а реагирую так, как отреагировал бы любой шестнадцатилетний подросток, если бы в его комнату внезапно зашел отец.

– Что случилось? – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал скучающе, даже немного раздраженно.

Я довольна собой, но, когда встречаюсь с ним взглядом, это чувство исчезает. Он совершенно точно мной не доволен.

Я выдавливаю улыбку. Он не улыбается в ответ. Ох, черт. Отец стоит, заслоняя собой проход и пригибая голову, чтобы не удариться о дверной косяк. А я пытаюсь свыкнуться с мыслью, что он перекрыл единственный выход. Он настоящий гигант. Когда я была совсем еще крохой, то помещалась у него на ладонях. Он наклонялся вперед, приподнимал за руки и качал меня взад и вперед между ног, и я никогда даже близко не доставала до земли. Я не унаследовала его рост, но мне достались темные кудри, похожие на гнездо, и угольно-черные глаза – характерные признаки представителей семьи Дуглас. Сейчас глаза моего отца непроницаемы, холодны и бездонны, как вода в озере и, встретившись с ними, я изо всех сил стараюсь не вздрогнуть.

– Ты проверила сети? – спрашивает он.

– Да.

– Все?

Я киваю, а мой взгляд падает на охапку лохмотьев в его правой руке. Нет. Не лохмотьев. Остатков сети. О, дьявол. Вот в чем дело: я проверила не все сети. Один-единственный раз решила не идти к самой дальней, что стоит у горы на севере, чтобы вернуться и закончить переписывать текст. В свою защиту могу сказать, что последние три года я исправно проверяла эту сеть дважды в неделю. В нее никогда ничего не попадало – ни одной крошечной рыбешки – и ее ни разу не требовалось чинить. До сегодняшнего дня.

– Альва?

В продолжение вранья смысла нет, однако это меня не останавливает.

– Я забыла. На прошлой неделе она была в порядке, – оправдываюсь, поднимаясь со стула, и мой пульс тут же учащается.

В ответ он разворачивает сеть, и я вздрагиваю, когда вижу размер дыр, которые в ней образовались. Семь лет я училась чинить сети и достигла высот в этом деле, но во всей Ормсколе не найдется столько бечевки, чтобы привести эту в порядок. Я легко пролезла бы в одно из отверстий.

Отец яростно глядит на меня сквозь сеть, и мне вдруг кажется, что он пойман. Потом я понимаю, что с его ракурса выгляжу добычей я, и у меня пересыхает во рту.

Я отвожу глаза и начинаю разглядывать прорехи, заставляя себя подойти поближе. Удивительно, что у отверстий ровные, не рваные края, словно их не выгрызали зубами, а прорезали. У того, кто это сделал, должно быть, зубы или когти, как бритвы.

– Кто способен на такое? – изумляюсь я, на секунду забывая об осмотрительности и протягивая руку, чтобы дотронуться до аккуратных краев, словно это поможет найти ответ на вопрос. Самые крупные хищники из живущих в озере – это выдры. Но не может быть, чтобы они это сотворили. То же самое касается обитающей тут рыбы. – Волк? Медведь?

Отец тут же качает головой.

– В этих местах больше не водятся медведи. И если бы рядом были волки, мы бы их слышали.

Это правда. Когда волки близко, это сразу понятно.

– Может, луга? Возможно, в сети попал олень, и она полезла за ним?

Я и раньше находила запутавшихся оленей. Это довольно глупые животные. А луги – горные кошки – как раз охотятся у озера, но обычно зимой.

Отец смотрит на сеть, будто ожидая, что та расскажет ему, как пришла в такое состояние.

– Это может быть луга, как думаешь? – спрашиваю я.

– Луга должна умирать с голоду, чтобы спуститься с гор весной, – наконец произносит он. – Или болеть бешенством. Надо расставить несколько ловушек. – И добавляет едким тоном: – В любом случае сеть нужно заменить сегодня.

У меня замирает сердце. Мало того, что я не проверила эту сеть, так еще и отец нашел ее в таком виде. В любой другой день я бы уже бежала в сарай за новой, по пути нашептывая себе под нос извинения и молитвы. Но сегодня мне нужно спуститься в деревню, чтобы встретиться с Марреном Россом и забрать у него свои вещи. Найти, проверить и оттащить новую сеть к берегу северной горы, находящемуся в шести километрах отсюда, займет большую часть дня, а потом еще надо ее устанавливать. Придется потратить целый день, а я не могу себе этого позволить.

Сейчас самый неподходящий момент для подобного происшествия.

Мне в голову лезут мрачные мысли. Сети на севере годами стояли нетронутые, но именно сегодня, в единственный день, когда я не стала проверять, одна из них порвалась. И не просто порвалась, а чуть не расползлась на куски, как будто ее порезали ножом. И так совпало, что отец ее нашел…

Кожа у меня на плечах покрывается мурашками. Мог ли он сам это сделать? Известно ли ему о моих замыслах? Ведь если он знает, это значит…

– Альва? Сеть. Сегодня, если тебя не затруднит.

Раздражение в его голосе выводит меня из задумчивости.

– Прости.

Я отгоняю свои подозрения. Сейчас я веду себя глупо. Если бы отец был в курсе, что я задумала, он бы не стал портить собственные сети, чтобы удержать меня. Он бы, скорее всего, просто меня убил.

Я накрываю свои записи куском телячьей кожи, чтобы не запылились, и второпях сворачиваю старый свиток, который переписываю. Несколько обрывков сусального золота выпадает из него и опускается на стол. Уже много лет я складываю в банку кусочки золотой фольги, которые монахи забывали в свитках или не утруждались собирать. Наверное, сама банка стоит больше, чем ее содержимое, но мне нравится думать, что у меня есть небольшой бочонок с золотом.

– Я отправлюсь прямо сейчас, – обещаю, все еще надеясь, что он даст мне отсрочку. Принимая во внимание вероятность встретить затаившуюся где-то неподалеку бешеную лугу, нормальный отец задумался бы, прежде чем отправлять единственного ребенка в шестикилометровый поход вдоль берега озера с целью поставить новую сеть. Он бы пожалел свою дочь и позволил бы ей сходить в деревню, чтобы забрать бумагу, которая, как она уже упоминала, нужна для завершения работы. Однако мой отец не такой.

– Возьми пистолет и будь осторожна, – говорит он, отворачиваясь. – И возвращайся до наступления сумерек.

Да, па. Я тоже тебя люблю.

Сараи, где мы храним запасные сети, лодки и еще кучу других принадлежностей, находятся в пятистах метрах от дома. Их множество, и они тесно прижимаются друг к другу. Когда я подхожу к ним, мне уже жарко: руки вспотели в шерстяных перчатках, а арисэд[1] давит на плечи.

Когда я была совсем маленькой, то любила играть у сараев. Отец сажал меня на шею, и мы весь день проводили вместе. Я забиралась в одну из лодок и играла в пирата, или залезала в одну из клеток и выла как волк, пока родитель не начинал грозиться, что закинет меня в воду. Иногда я заворачивалась в сети, притворяясь пойманной русалкой, и обещала исполнить любое желание в обмен на пирог, который мама заворачивала нам с собой.

Порой я тихонько сидела рядом с отцом, тренировалась вязать узлы из старых обрывков бечевки, а он тем временем перебирал сети, иногда отвлекаясь, чтобы взъерошить мне волосы.

Я не припоминаю, чтобы в детстве эти строения пугали меня, но сегодня, даже в лучах яркого весеннего солнца, они, несомненно, выглядят зловеще. Высокие и узкие, сбитые из черной древесины и покосившиеся, кажется, они заваливаются друг на друга и обступают меня. Я делаю шаг с освещенного солнцем участка в их тень, и в ту же секунду по моей коже бегут мурашки. И дело не столько в холоде, сколько в возникшем ощущении тревоги.

Мрачное чувство усиливается, когда на крышу одного из сараев садится жирная сорока. Пока я прохожу мимо, птица следит за мой, приоткрыв большой клюв, и от этого создается впечатление, что она надо мной смеется. Говорят, что у них под языком затаился черт. Легенды гласят, что, если дать сороке выпить людской крови, пробудится дремлющий в ней дьявол, и она заговорит человеческим голосом.

Черт бы ее побрал, если это правда.

Я снимаю свой арисэд и размахиваю им, чтобы согнать птицу, но она продолжает таращиться на меня, осуждающе качая головой. У меня вдруг появляется абсурдное ощущение, что она вот-вот что-то скажет и даже никакой крови не понадобится.

– Убирайся прочь! – подаю голос первая. – Сегодня у меня нет времени на дьявольщину!

Сорока склоняет голову набок, а потом начинает чистить клювом перья, которые на солнце переливаются чернильно-синим и изумрудно-зеленым цветами. Я одновременно испытываю и стыд, и облегчение. Так как на меня больше не обращают внимания, решаю забыть об этом происшествии и продолжаю путь к дальним сараям.

Оказавшись внутри, я зажигаю лампу и какое-то время наблюдаю за пляшущими на стенах тенями, чтобы крысы успели скрыться из виду. Я слушаю, как где-то в глубине помещения скребутся крошечные лапки, как дерево скрипит под солнцем, рассыхаясь от возрастающей температуры. Зима наконец-то покидает горы.

В сарае пахнет плесенью и влагой от развешенных под потолком сетей. Когда они высохнут, их необходимо починить и сложить для использования в дальнейшем.

Мне нужны уже свернутые сети, но света лампы не хватает, чтобы как следует их рассмотреть. Ругаясь и чертыхаясь, я несколько часов вытаскиваю рулоны на улицу, разворачиваю, проверяю, а потом, испытывая разочарование, снова складываю. Наконец нахожу сеть достаточно длинную, чтобы заменить испорченную. Но и тут я вижу, что кто-то ее погрыз, оставив после себя потрепанные края и торчащие нити. Ее нужно усилить, прежде чем можно будет использовать. Представив, что придется вернуться сюда и чинить очередную сеть, я издаю громкий стон.

И в тот же момент ошарашенно осознаю, что, быть может, этого делать не придется. Возможно, я в последний раз пришла к сараям. Если все пойдет по плану, через несколько дней меня здесь не будет. И я никогда не вернусь. Никогда больше не буду сидеть на этом самом месте и перебирать сети. Это все останется лишь воспоминанием.

Ошеломленная, присаживаюсь на корточки и сжимаю в кулаке сеть, пока не становится больно ладоням, и я не возвращаюсь в реальность.

С привычной аккуратностью сворачиваю ее и достаю следующую, а потом еще одну, а потом еще, пока наконец не нахожу подходящую.

Протолкав деревянную тележку с сетью шесть километров вдоль берега, я едва не поджарилась на солнце, волосы прилипли ко лбу, дышалось с трудом. Жажда заставила меня четыре раза опустошить и снова наполнить фляжку водой из озера. И хотя не снимала перчатки, чтобы не натереть мозоли, арисэд я бросила сверху на сеть и серьезно подумывала снять еще и жилет, чтобы пойти ставить сети в одной блузе и юбках. К черту приличия. У меня ужасно болят ноги и руки, и я мрачно размышляю о горах, землетрясениях, скрытых подземных озерах и о том, как все это испортило мне жизнь. Почему я не родилась триста лет назад, когда озеро было втрое меньше? Зачем дурацкому землетрясению понадобилось смещать эту самую гору, из-за чего открылся подземный резервуар, о существовании которого никто и не подозревал? Если бы не упомянутые события, я бы уже давно закончила с сетью и весело шагала в деревню. Но нет, я все еще здесь, все еще тащу эту проклятую сеть, потная, уставшая и сердитая.

Дурацкое, дурацкое землетрясение.

Странствующий проповедник, приходящий в Ормсколу дважды в год, чтобы напомнить о наших грехах, говорит, что землетрясение наслал единый и истинный бог. Он хотел преподать язычникам севера урок, и нам следует помнить об этом. Я поднимаю взгляд к небу в поисках разряда молнии. Однако вместо грома слышу бурчание собственного живота.

Я умираю с голоду. Я не взяла с собой еды, и теперь желудок воет как зверь, что наводит меня на мысли о луге. Сразу вспоминается, что нужно смотреть по сторонам и быть осторожной, как мне велели.

И тут я кое-что замечаю, безумно радуясь, что не разделась до нижних юбок. Это хуже, чем луга. Хуже, чем дьявол, говорящий с тобой в образе сороки.

Облокотившись на дерево, с перекинутой через плечо сумкой (наполненной грехами), стоит и наблюдает за мной своими ледяными голубыми глазами не кто иной, как Маррен Росс.

Глава третья

– Скажи, ради всего святого, что ты тут делаешь? – Я бросаю ручки тележки, смахиваю с лица волосы и упираю руки в боки. – Ты с ума сошел?

– Ты не пришла. Я думал, мы договорились о встрече.

Он рывком отталкивается от дерева и направляется в мою сторону. Несмотря на свою хромоту, парень довольно быстро приближается ко мне. И вот он уже стоит прямо передо мной, и я заглядываю в его веселое лицо.

– Я же сказала: приду, если смогу.

Рен вскидывает бровь.

– То есть я впустую потратил утро, дожидаясь тебя в условленном тайном месте? Мне казалось, что у нас были определенные обязательства друг перед другом.

– Я бы не сказала, что таверна Мака – тайное место. И официально заявляю, что скорее утоплюсь в озере, чем обзаведусь обязательствами перед тобой, Маррен Росс.

– Ах! – хватается он за сердце.

Я закатываю глаза.

– Серьезно, что ты здесь делаешь? Я просила тебя не подниматься на гору. Обещала же, что сама к тебе спущусь.

Он окидывает меня оценивающим взглядом.

– Все так. А потом ты не пришла. Может, и не давала железных гарантий, но раньше ты всегда приходила, если был уговор. Поэтому я начал беспокоиться. – Он кисло улыбается мне. – Могла бы постараться и изобразить хоть немного благодарности. Я тут почти километр в гору взбирался, а потом еще шесть намотал вокруг озера, чтобы убедиться, что ты жива.

Помимо воли я бросаю взгляд на его больную ногу, и он это замечает. Мы оба краснеем.

– Ну… спасибо тебе, – бормочу себе под нос, пряча глаза. – Я в порядке. Просто нужно заменить одну из сетей. – Я медлю. – Тебе лучше уйти. Ты же знаешь, что мой отец не любит, когда деревенские поднимаются сюда и суют нос в его дела.

Рен смеется.

– Мне совершенно неинтересны дела твоего па. Я пришел к тебе. К тому же, знаешь, как я тебя нашел? Он сам подсказал мне, где тебя искать.

На секунду я теряю дар речи. Тревога сжимает пальцы на моем горле.

– Ты ходил в дом? В мой дом? Ты с ним разговаривал? – с трудом выдавливаю из себя. – Рен, ты вообще слушаешь, что я тебе говорю?

– Да, каждое слово. Но иногда я предпочитаю игнорировать услышанное. Я называю это свободой выбора.

– Серьезно…

Рен протягивает навстречу руки, чтобы успокоить меня.

– Кажется, он не был против. И предложил мне чаю.

У меня отвисает челюсть.

– Я ответил, что тороплюсь и, может, в следующий раз, – ухмыляется Рен, демонстрируя заостренные резцы, из-за которых становится немного похожим на волка. Я же просто отворачиваюсь, пытаясь совладать с собой.

У Рена есть и другие волчьи черты: острые скулы, настороженный взгляд. Он поджарый, осторожный и всегда немного растрепанный. И, главное, к нему нельзя поворачиваться спиной, потому что ты и глазом моргнуть не успеешь, как этот парень уже будет дышать тебе в затылок. Словно доказывая правоту подобных наблюдений, рука Рена ложится ко мне на плечо. Стоило мне отвлечься, и он подобрался ближе.

– Не злись, – заискивающе уговаривает он, притягивая меня к себе. Его слишком длинные волосы щекочут мне ухо. – Он и вправду не показался мне рассерженным.

Я отталкиваю парня и скрещиваю руки на груди.

– Как ты это понял?

– Я знаю, как выглядят рассерженные мужики. Ты же видела, какие типы ухлестывают за моей ма.

Его голос дрогнул, но выражение лица все такое же веселое: уголки губ приподняты вверх, вокруг глаз собрались морщинки, из-за которых он выглядит старше своих семнадцати лет.

– Давай помогу? – Он кивком указывает на тележку за моей спиной. – Заглажу свою вину за то, что потревожил тебя.

– Ты разве не должен быть на работе? – спрашиваю я.

– Ночная смена. До конца дня я в твоем распоряжении. – Он двусмысленно ухмыляется.

– Прекрати.

Рен лениво пожимает плечами.

– Я серьезно. Позволь мне помочь.

Я нехотя киваю. Вдвоем мы справимся быстрее, да и мой па все равно уже знает, что он здесь. Так что можно извлечь из этого пользу.

– Ладно. Видишь там, у берега, столбы? – Я показываю на них пальцем. – Сверху и снизу сети есть петли. Оба края нужно закрепить на столбах. Положим сеть на берег, пока будем этим заниматься. Ты начинай отсюда, а я пойду в другой конец. Встретимся посередине.

Парень скидывает с плеча свою сумку и аккуратно пристраивает ее под деревом, пока я складываю арисэд и развешиваю его на ручках тележки. Рен помогает мне донести сеть до берега и развернуть ее. Мы начинаем закреплять ее на столбах. Занимаемся мы этим молча, споро поднимая и привязывая, потом снова. Работая синхронно, вскоре мы уже подтягиваем центральную часть сети к последнему столбу.

Рен все это время не отстает от меня, работает с той же скоростью, и – что меня немного раздражает – он, кажется, даже не устал. На моей блузе под мышками и на спине расползлись пятна пота, и не нужно смотреть в зеркало, чтобы понять, что лицо у меня ярко-красного цвета. А парень выглядит так, будто только что проснулся от освежающего дневного сна; на его щеках нет ни капли румянца. Видимо, работа на лесопилке помогает оставаться в хорошей физической форме.

Рен выпрямляется и смахивает волосы с глаз.

– Тебе нужно подстричься, – замечаю я.

– Предлагаешь свои услуги?

– Ага, иди сюда, – соглашаюсь, доставая из кармана небольшой складной ножик.

Парень смеется, зачесывает волосы назад рукой и кивает в сторону сети.

– Теперь в воду? – интересуется он.

Мы подтаскиваем ее за нижнюю часть к озеру, и я замечаю ухмылку Рена.

– Трус, – ворчу себе под нос. На воде появляются пузыри из-за того, что сеть начинает тонуть. Когда ее верхняя часть все еще лежит на поверхности, они исчезают.

Несколько секунд мы тяжело дышим и смотрим на озеро.

– Тут мелко, – говорит Рен, указывая на уровень воды. – Смотри, по этой мели можно дойти до самой горы.

Он кивает вправо, где среди болотистой почвы проглядывает дно озера, образуя топкую тропинку, ведущую к горе. Вдоль тропинки тянется темная полоса, отмечающая прежний уровень воды. Теперь граница озера располагается намного ниже, и от этого парень хмурится.

– Ты говорила своему па… – начинает он.

– Конечно, говорила, – перебиваю Рена. Я сообщила отцу еще до того, как уровень воды упал до верхней отметки на столбах. Они как раз служат для измерения глубины. – К тому же он не слепой. – Я подбородком указываю на ближайший столб. На нем виднеются три зарубки, демонстрируя, насколько обмелело озеро. – Он и сам это видит.

Я смотрю на эти отметки, и у меня что-то сжимается в животе. Отец видит, что происходит, я это знаю, но он ничего с этим не делает. А ему следовало бы. Это его работа. Это единственная причина, почему нас еще не выгнали из деревни.

Мой отец – наевфуиль, или смотритель озера. Представители семьи Дуглас присматривали за озером еще с тех пор, как Ормскола представляла собой четыре тростниковые хижины, обмазанные глиной и имеющие претензии на величие. Это было за несколько сотен лет до землетрясения и слияния озер. Для отца это не просто работа, это его призвание, его священный долг – следить за озером, понимать его состояние, заботиться о нем, оберегать его. Предупреждать жителей деревни, когда что-то идет не так. Но, как мне кажется, предупреждать родитель никого не собирается.

И это большая проблема, потому что в последнее время все в Ормсколе вращается вокруг одного – бумажной лесопилки Стюартов. А она работает за счет воды, которая поступает из нашего озера.

– Твой отец не беспокоится по этому поводу? – интересуется Рен, словно читая мои мысли. – Очевидно же, что это не сулит ничего хорошего для лесопилки. И ты знаешь, что Джайлзу это не понравится.

Я отвечаю парню сердитым взглядом, потому что мне прекрасно известно, что бывает, когда Джайлзу Стюарту что-то не нравится. Перейди дорогу этому человеку и вдруг обнаружишь, что у тебя или у твоих родственников сократились часы работы на лесопилке, или что люди престали покупать молоко и яйца на твоей ферме, или что посетители прекратили заглядывать в твою таверну. Куда бы он ни пошел, все следуют за ним с единственной целью – оставаться на его стороне. В Ормсколе становится очень неуютно, если ты в плохих отношениях с Джайлзом Стюартом. Я сужу по собственному опыту. И ни я, ни кто-либо другой ничего не может с этим поделать.

Ормскола – небольшое поселение, и тут не нужен мэр. Мы даже священника и почтальона раз или два за год видим. Однако это не остановило Джайлза в его намерении стать здесь властителем и хозяином. И кто осмелится пойти против человека, который владеет лесопилкой и платит всем за работу на ней?

Разве что я и мой па. Отец и Джайлз издавна друг друга недолюбливают. Так что если Стюарт выяснит, что от него скрывают такую серьезную проблему, он придет за нами. Небо мне свидетель, он уже давно ждет повода.

– Летом он планирует расширять производство. Если уровень воды в озере опустится ниже… – Рен смотрит на меня вопросительно.

– С каких это пор ты печешься о Джайлзе Стюарте? – быстро спрашиваю я. Рен не болтлив, но если он при ком-то упомянет, даже мимоходом, об уровне воды и это дойдет до Джайлза, тот тут же примчится сюда, чтобы самому убедиться. А я не могу этого позволить. Не сейчас. – Вот уж не думала, что тебе нравится работать. Уверена, ты будешь только счастлив, если лесопилка ненадолго закроется.

Лицо Рена мрачнеет.

– Да, хорошо же ты меня знаешь, – произносит он с надрывом в голосе. – Мне лишь бы целый день дурака валять. Я лентяй и работы боюсь, как и все, подобные мне.

– Что? Я не это имела в виду… Рен…

Парень отходит к дереву, аккуратно присаживается рядом со своей сумкой и открывает ее. Его губы сжаты в нитку, а я стою и смотрю на него в недоумении.

Дело в том, что я действительно хорошо знаю Рена. И прекрасно понимаю, каково это, когда у каждого есть предвзятое мнение на твой счет. Я дочь Лаклана Дугласа, человека, которого все презирают, потому что так сказал Джайлз Стюарт. Меня же не любят и не доверяют мне за компанию. А Рен, также известный как Маррен Росс, – падкий на женщин сакс, не признающий авторитетов.

Я и Рен, мы как гнилые яблоки, упавшие прямо к корням дерева, на котором выросли.

До сих пор я даже не подозревала, что его это беспокоит.

– Я просто пошутила, – мягко проговариваю. – Я знаю, что ты не… я знаю тебя.

Парень достает из сумки фляжку с водой и делает долгий глоток, потом протягивает ее мне, избегая смотреть в глаза.

Я расцениваю это как знак того, что он меня простил, усаживаюсь рядом и беру фляжку, радуясь холодной и чистой воде. Когда он достает сверток с сэндвичами и молча протягивает один, мне хочется обнять Рена.

Несмотря на ужасное чувство голода, я стараюсь как следует распробовать угощение. Тонкие кусочки мяса ягненка с соусом из красной смородины лежат меж двух увесистых ломтей хрустящего хлеба, намазанных таким толстым слоем соленого масла, что на нем остаются отпечатки моих зубов. Я радостно жую, и мы с Реном передаем друг другу его фляжку, запивая куски хлеба, пока вода не заканчивается, а от сэндвичей не остаются одни крошки.

– Это было прекрасно, – замечаю я, когда мы заканчиваем трапезу. – Спасибо, что поделился.

Рен улыбается.

– Не за что. Я специально их приготовил.

Ну-ну. Скорее всего, он стащил их у какого-нибудь зеваки.

Я смотрю на сумку, в которую Рен снова запускает руку и достает оттуда кусок фруктового пирога. Он разламывает его надвое и большую часть предлагает мне.

– Ты принес мне мои вещи? – спрашиваю, принимая пирог.

Парень смотрит вдаль на озеро и задумчиво жует свой кусок.

– Я не смог, – проглотив, отвечает он, искоса поглядывая на меня. – Видимо, тебе придется прийти завтра в деревню.

На секунду мне кажется, что Рен снова шутит, ведь зачем-то он полез на гору со своей больной ногой. Какой в этом смысл, если не взял то, о чем я просила? Однако он не улыбается, не подмигивает, а просто продолжает смотреть на тихую гладь воды. И я понимаю, что парень говорит серьезно.

– Понятно. – Пытаясь скрыть недоумение и разочарование, я быстро обдумываю, что нужно будет сделать в течение следующей пары дней, прежде чем приедет почтовая телега. – Ничего страшного. Правда, не уверена насчет завтра. Посмотрим. – Посмотрим на настроение моего отца. – Ты можешь подержать их у себя, пока я не приду за ними?

Он улыбается.

– Если только кто-то другой первым их не заберет. Я шучу! – добавляет он, заметив выражение моего лица. – Они твои. Я достал их специально для тебя. Думаю, будет справедливо, если ты расскажешь, зачем они тебе.

Я пожимаю плечами.

– Я думала, это и так понятно.

– Конечно. Но для чего они?

Я устала от этого разговора, потому что мы ведем его уже далеко не в первый раз.

– Рен, я тебе не скажу. Ни сегодня, ни завтра. Никогда. Так что перестань спрашивать.

Он смотрит на меня испепеляющим взглядом, но я не сдаюсь. Я прекрасно умею хранить секреты. Рен моргает и снова переводит взор на озеро.

– Собирается туман, – сообщает он, и я вижу, что парень прав.

Клубы тумана оседают у прибрежных зарослей камыша, отчего те приобретают немного размытые очертания. Рыба плещется у поверхности, и по воде идет рябь. В то же время температура будто бы падает, и я потираю руки, внезапно ощутив холод.

– Знаешь, могла бы мне и рассказать. – Рен не сводит глаз с воды, его голос звучит беззаботно. Однако меня не проведешь. А он продолжает: – Ты можешь мне доверять.

– Проблема не в доверии. Просто это не твое дело, – спокойно отвечаю я, поднимаясь на ноги. – Вставай, тебе еще нужно на работу. И нам лучше не оставаться на горе после того, как стемнеет. Мы с па думаем, что сеть порвала бешеная луга. Не стоит нам здесь задерживаться.

Я подаю парню руку, но он не обращает на мой жест никакого внимания и неуклюже поднимается, опираясь всем весом на левую ногу.

Прежде чем уйти, я еще раз проверяю уровень воды и с ужасом отмечаю, что за те несколько часов, что мы были здесь, он снова упал на целых два с половиной сантиметра. Я поворачиваюсь на восток, в сторону деревни. И хоть ее и не видно отсюда, я живо представляю себе лесопилку у реки, ее без устали крутящееся колесо, которое засасывает озерную воду. Бревна размалывают в волокнистую массу, и целые бочки воды во время этого процесса превращаются в пар. Озеро становится облаком.

Я решаю, что мне придется снова поговорить с отцом. Нужно что-то делать.

– Смотри, – Рен указывает на виднеющееся сквозь дымку тумана место у склона горы, до которого обычно нельзя дойти, – видишь дыру? Готов поспорить, она ведет к хаткам выдр.

– Норам, – шепотом поправляю я, – выдры живут в норах.

Я смотрю в точку, куда указывает его палец, и щурю глаза, пытаясь лучше рассмотреть. Прямо над поверхностью озера виднеется темное отверстие в горном склоне.

– Она слишком большая для норы, – говорю я.

– Из-за того, что уровень воды упал, теперь ее размывают волны. Выдрам это не нравится. Скорее всего, они испортили вашу сеть. В знак протеста.

Я издаю смешок, а потом замолкаю и замираю. Выдры – пугливые создания. Всю свою жизнь я прожила у озера и не видела ни одной выдры, хотя несколько раз натыкалась на их следы. И я точно никогда не видела, чтобы вода опускалась так низко и открывала вход в их нору, если это действительно она.

– Или… – голос Рена становится напряженным и зловещим, – возможно, сеть порвал обитающий в озере монстр. Ужасное, древнее чудище, восставшее из глубин, чтобы обрушить свою месть на Ормсколу.

– Может, – соглашаюсь я, не сдерживая улыбки. Здесь есть только один монстр, и живет он вовсе не в озере. Однако я молчу, и Рен тоже молчит.

Туман сгущается, солнце опускается ниже по небосводу.

– Пойдем, – командую я.

Снова надеваю арисэд и отправляюсь в путь, волоча за собой тележку.

На обратной дороге мы почти не разговариваем, каждый погрузившись в свои мысли. Время от времени кто-то из нас замечает и показывает другому сокола или рыбу. До самого подножия горы за нами по пятам движется туман.

– Ты сможешь дойти до деревни в одиночку? – интересуюсь я, когда мы подходим к развилке. Одна дорога приведет его в Ормсколу, а другая, идущая в противоположном направлении, доставит меня домой.

Рен выразительно смотрит на меня.

– Если я скажу «нет», ты предложишь проводить меня? Или пригласишь в гости? – Я никак не реагирую, и он улыбается. – Со мной все будет в порядке. А как насчет тебя?

В ответ я приподнимаю подол верхней юбки и демонстрирую кобуру. В ней один из парных кремниевых пистолетов моего отца. Еще у него есть ружья, которые мне брать запрещено. Пистолет заряжен, остается только взвести курок. Мне не хотелось бы возиться с порохом и пулями, если бы на меня нападала луга. К счастью, я хороший стрелок. И на всякий случай в кармане у меня лежит складной нож.

Рен не удивляется, увидев пистолет. Да и с чего бы ему удивляться, учитывая, что я попросила его достать для меня.

– Значит, для этого тебе нужны были пули? – интересуется он, прищурив глаза. – Они будут для него слишком маленькими.

Кажется, мы стали называть вещи своими именами. Я медленно расправляю блузу.

– Это не твоя забота.

Кажется, Рен хочет сказать что-то еще, но только разводит руками в стороны, отворачивается и медленно шагает вниз по тропе, ведущей в Ормсколу. Я наблюдаю за парнем, пока тот не скрывается за поворотом. Последнее, что вижу, – это его волосы, лучами заходящего солнца окрашенные в красный. Затем я отправляюсь к сараям, одной рукой таща за собой тележку, а другую держа на пистолете. Чуть позже я возвращаюсь домой.

Глава четвертая

Я открываю дверь, и мое сердце чуть не останавливается от удивления. Из кухни доносится звон посуды. Там кто-то есть, и этот кто-то делает за меня работу, которой я занималась с девяти лет. А запах. Я узнаю этот запах. Бывали дни и ночи, когда я мечтала вдохнуть этот аромат, когда почти все бы за него отдала. За мягкий картофель, приготовленный в мундире и щедро политый сливочным соусом с сыром и травами и фаршированный хрустящими кусочками копченого бекона. Пребывая в состоянии оцепенения, я опираюсь на дверной косяк. У меня изо рта текут слюнки, а в голове роятся мысли. Он готовит. Мой отец готовит. Ничего хорошего это не сулит. Я не иду прямиком на кухню, вместо этого следую в отцовский кабинет, чтобы положить пистолет в ящик с замком. Потом направляюсь в ванную, чтобы отмыться и спокойно поразмышлять о том, почему родитель ни с того ни с сего решил готовить. Объяснения этому явлению мне придумать не удается. В своей комнате я надеваю чистую блузу и юбку, прячу в карман складной нож, а потом принимаюсь усмирять свои дикие локоны, пытаясь заплести их в нечто, напоминающее косу. Когда я завязываю на ее кончике нитку, та лопается, не в силах больше справляться с моими космами. Я ищу другой обрывок нити, но быстро сдаюсь и завязываю на голове желтый шарф, который нахожу в недрах комода.

Когда я наконец подхожу к кухне, отец стоит лицом к печи. В его руке сверкает нож, и с бешено колотящимся сердцем я останавливаюсь на пороге.

Сглатываю ком в горле. «Расслабься, – говорю я себе, – он бы не стал утруждаться и готовить еду, если бы собирался убить тебя до ужина. Если он и планирует это сделать, то после». Так себе утешение. Черный юмор.

– Пахнет вкусно, – замечаю, входя на кухню. Раз уж он делает вид, что это нормальная ситуация, мне остается только подыграть. – Новая сеть на месте. Я проверю ее через пару дней. Следов луги, кстати, я не обнаружила.

Отец продолжает стоять ко мне спиной, но мычит что-то нечленораздельное в знак того, что услышал меня. Я зажигаю свечи, расставляю тарелки и столовые приборы. Он открывает печь и достает оттуда горячий противень. Исходящий от него аромат тимьяна и скорой гибели наполняет комнату.

Когда отец поворачивается, держа прихватками-рукавицами противень, он бросает на меня взгляд и останавливается так резко, что, как мне кажется, вот-вот уронит еду. Но он быстро приходит в себя и несет противень к столу, пока я наливаю ему темного пива. Ставлю его стакан, а себе беру воду.

И только тогда набираюсь смелости, чтобы поинтересоваться:

– Все в порядке? – Отец все еще смотрит на меня, но по его лицу ничего понять невозможно.

– Твои волосы… – Я жду продолжения фразы, но вместо этого он говорит: – Садись. Готово.

Обратив внимание на противень, вижу, что он приготовил на троих, как раньше. Я, он. И мама.

От этого мне становится больно. Впервые за долгое время в груди возникает знакомое ощущение, как будто кто-то изнутри резко толкнул меня локтем. Там, где сердце. Я закрываю глаза и дышу ртом, ожидая, когда это пройдет.

Когда я поднимаю взгляд, то замечаю, что отец уже начал есть. Словно все в порядке. А может, действительно, все в порядке, и я просто веду себя глупо. Сомневаюсь, что он вообще понимает, что произошло.

Подавив печаль, я сажусь за стол и беру с противня одну картофелину. С нее на тарелку капает соус, из сердцевины тягуче вытекает сыр с беконом. Когда я была маленькой, это было его коронное блюдо. Я просила отца приготовить его минимум дважды в неделю, несмотря на то, что выполнял он мою просьбу не чаще, чем два раза в год. Он выпекает картошку в печи, закопав ее в угли. Когда она почти готова, достает клубни, очищает их от сажи, проделывает отверстие и выскребает серединку. Потом смешивает мякоть картофеля с сыром и беконом, фарширует этой смесью клубни и затыкает отверстие. Перед подачей срезает верхнюю часть картофелин и поливает их сливочным соусом, посыпает чесноком, луком, тимьяном и эстрагоном. Картофель получается соленым, с дымком, жирным, сливочным. Он на вкус как дом, но я слишком волнуюсь, чтобы откусить кусочек, слишком боюсь того, что может всплыть на поверхность. Поэтому вместо этого я делаю глоток воды.

– Он ухаживает за тобой? Маррен Росс?

Я едва не выплевываю воду. Рен ухаживает за мной? Словно он благородный лорд, а я девица-красавица, чью руку и сердце он мечтает заполучить. Мне даже немного хочется, чтобы Рен был здесь и слышал это. Он бы умер со смеху.

С трудом мне удается сохранить невозмутимое лицо, и я отвечаю:

– Нет. Никто за мной не ухаживает. Рен просто достает бумагу, которая нужна мне для работы. По дешевке прямо с лесопилки. Он принес ее сюда, потому что я не спустилась в деревню. Понимаешь, почтовая телега прибудет в конце недели, поэтому мне нужно закончить в ближайшие пару дней.

– Хм-м-м, – недовольно тянет отец, а затем замолкает, как и всегда, стоит мне заговорить о своей работе.

Именно ради этого я о ней и упомянула.

Все началось с того, что я решила в очередной раз доказать отцу, что жизненно ему необходима, и заработать денег. Наевфуилю платят немного. И раньше в этом не было ничего страшного, так как смотрителю также полагалось немного мяса, коровьего молока и зерновых. Однако те времена давно в прошлом, как и приданое моей матери, как и доброе имя моей семьи. Я же, напротив, зарабатываю достойно. К тому же благодаря помощи Рена с бумагой беру гораздо меньше, чем писцы из города, а еще у меня прекрасный почерк, и я не стесняюсь об этом говорить. Мои услуги востребованы.

Настолько, что мне предложили работу в Терсо.

Если уж на то пошло, я решила поступить по-умному. Большинство беглецов отправляются на юг, в Инвернесс, и если кому-то вздумается искать меня, то делать это будут там. Поэтому я направлюсь на восток. Стану работать помощником писаря в церкви Святого Петра. Он готов нанять меня, даже несмотря на то, что я девочка. И вот уже четыре года я строю планы, откладываю деньги, навожу справки. Сейчас я в четырех днях от того, чтобы сказать Ормсколе: «Поцелуй меня в зад!» и уехать отсюда в лучшее место.

Прощайте, жители деревни со своими предрассудками. Пока, испорченная репутация. До свидания, угроза стать жертвой убийства.

Я не могу дождаться.

Привкуса свободы достаточно, чтобы разжечь мой аппетит, и я с удовольствием принимаюсь за ужин, проглатывая вместе с мягкой картошкой и беконом свои воспоминания.

– Так что, он вернется сюда?

Я перестаю жевать и, пока с недоумением смотрю на отца, на меня снисходит понимание. Вот почему он приготовил еду. Вот почему тут три порции. Не по привычке, а на случай, если я вернусь домой вместе с Реном. Это показуха, а не ужин. «У нас тут все в порядке, парень. Всего лишь обыкновенный отец, который заботится о своей дочери. Не хочешь ли картошечки?»

Отец считает так: если Рен заинтересован во мне, то может заметить, что у меня что-то случилось, и поэтому присматривает за мной. Парень может рассказать жителями деревни, что я, например, пропала. В конце концов, потеря одного члена семьи еще может быть списана на неосторожность, но двух – это уже слишком подозрительно.

– Он сын Лиз Росс, так ведь? – продолжает отец, так и не дождавшись моего ответа. – И, говоришь, он работает на лесопилке?

– Конечно. Где, если не там?

– Даже с его ногой?

– Но он же не ногой бумагу разрезает.

В ответ отец снова мычит. Дальше мы ужинаем в тишине, делим последнюю картофелину, словно он наготовил столько, чтобы мы смогли поесть вдосталь, а не потому что ожидали гостей.

После ужина мы возвращаемся к привычному распорядку дня, и от этого я испытываю облегчение. Я убираю со стола, а отец плавит основание свечи, чтобы установить ее на блюдце. Он делает так каждый вечер, хотя у нас есть отличные серебряные подсвечники, которые достались нам с наследством мамы, когда отец женился на ней.

Когда он проходит мимо, направляясь в свой кабинет, у меня перед глазами внезапно предстает образ матери. На секунду мне кажется, что она здесь, рядом со мной. Своим строгим голосом, никак не вяжущимся с плавными изгибами губ, или с блестящими глазами выговаривает отцу, что мы не станем беречь подсвечники для особого случая и не нужно беспокоиться о том, что от частого использования они испортятся.

В последнее время в голове всплывает слишком много воспоминаний. Будь я подозрительным человеком, уже бы забеспокоилась.

Я пожимаю плечами, чтобы стряхнуть с себя прошлое, и ставлю греться чайник. Слушаю, как скрипит стул, когда отец усаживается на него, как он шумно открывает учетный журнал, как на стол с хлопком опускается тяжелая деревянная обложка.

Каждый вечер мой отец исправно заполняет учетный журнал наевфуиля. Даже две зимы назад, когда из-за жара мы оба лежали в бреду, он все равно вставал, проводил свои проверки, а потом скрупулезно записывал наблюдения в журнал до тех пор, пока не терял сознание прямо у рабочего стола. Ему легче было бы отрастить крылья и воспарить над горой, чем взять выходной. Вот что значит быть наевфуилем.

Слово «наевфуиль» с древнего языка приблизительно переводится как «благословенный святой». Если вернуться на несколько веков назад, во времена, когда люди верили, что в озере живет целая куча богов, ждущих поклонения и жертвоприношений, наевфуиль был избранным посредником между человеком и божествами. Давным-давно он играл самую важную роль в деревне.

До тех пор, пока единый истинный бог не устроил землетрясение, от которого гора раскололась надвое и погибли все языческие озерные боги. Из-за этого наевфуиль стал почти бесполезным, а озеро настолько увеличилось в размерах, что я дохожу до изнеможения, когда мне приходится обходить его.

Я зажигаю еще несколько свечей и расставляю их по кухне, чтобы создать иллюзию радостной атмосферы. При таком освещении помещение выглядит уютным: стол со скатертью в красно-белую клетку, буфет с фарфоровой посудой, которую я протираю от пыли каждую неделю, хотя мы не пользуемся ею целую вечность. На стене развешаны медные сковородки, между ними сушатся связанные в пучки травы. Годы идут, ничего не меняется.

Когда я мою посуду, замечаю в окне свое отражение, размытое из-за осевших на стекле капелек жидкости и искаженное из-за его выпуклой формы. В нем мои щеки выглядят круглее, и на секунду мне кажется, что на меня смотрит мама.

Испугавшись, я провожу рукой по стеклу, отчего по нему стекают ручейки воды, а видение исчезает. Снимаю с головы шарф и засовываю его в карман, перебирая пальцами волосы, чтобы вернуть им естественный объем. Когда снова смотрю на свое отражение, я вижу только себя. Опершись бедрами о край раковины, я наклоняюсь вперед и открываю окно, чтобы пар вышел на улицу. Вместе с этим на кухню пробирается туман, принося с собой холод. Я на некоторое время замираю, прислушиваясь к слабому плеску воды, омывающей берега озера, и к полнейшей, густой тишине окружающего его пространства. Интересно, каково мне будет жить в большом городе, наполненном скрипом карет, криком людей и другими подобными звуками.

Я еще раз подаюсь вперед, закрываю окно на задвижку и затворяю ставни. Потом завариваю чай, беру в одну руку две чашки, в другую – свечу. Остальные свечи я задуваю.

– Ты заменила сеть, говоришь? – спрашивает отец, когда я подхожу к нему, и пока ставлю его чашку на стол, бормочет: – Спасибо.

– Заменила. Ах да, уровень воды снова упал. Со вчерашнего дня сантиметров на двенадцать. На заросшем болотистом берегу он такой низкий, что начинает высыхать ложе озера. – На секунду я замолкаю. – Мне кажется, вода упала даже за то время, что мы там были. Сантиметра на два-три, думаю. Я поняла по столбам с мерными метками.

Родитель поворачивается вполоборота, и свет настольной лампы подсвечивает его суровый профиль.

– Ты говорила об этом этому Россу?

– Мне не пришлось ему ничего говорить. Он сам заметил.

Отец полностью поворачивается ко мне.

– И он, скорее всего, расскажет об этом Джайлзу Стюарту? – Он с презрением произносит имя владельца лесопилки, выплевывая его как яд.

– Нет, конечно, нет. Однако Джайлз все равно узнает, потому что ты напишешь ему и сам расскажешь, – говорю я. Отец не произносит ни слова, и я решаю спросить в лоб: – Па, ты написал отчет, так ведь? Потому что Джайлз собирается расширять лесопилку. Ему нужно сообщить, что он не может этого сделать. Озеро уже сейчас не выдерживает забора воды.

– Я еще не написал. Пока нет, – сквозь зубы отвечает отец.

– Но…

– Я сказал: пока нет, – гремит его голос. – Ты думаешь, я не знаю свою работу? Я не хочу, чтобы вся деревня притащилась к озеру, пока в этом нет особой нужды. Джайлз глупец, если считает, что лесопилка может работать день и ночь напролет, и это не вызовет никаких последствий.

Он отворачивается к столу, давая понять, что разговор окончен, и я поспешно ретируюсь в свою комнату, стараясь по пути отдышаться. За один раз я умудрилась нарушить все пять правил. Настоящая идиотка. Я так близка к тому, чтобы сбежать отсюда, как можно быть такой глупой и рисковать всем именно сейчас?

Я закрываю дверь, ставлю чай и свечу на небольшой столик у кровати и ложусь. Насчет одной вещи мой отец прав: жадность Джайлза Стюарта является причиной такого стремительного падения уровня воды. Всю зиму он занимался повышением производительности лесопилки, а теперь хочет расширять ее и строить еще одну башню для переработки древесины. Невозможно отрицать, что именно из-за Джайлза расходуется много воды слишком быстро: ресурс не успевает обновляться. Он, конечно же, должен быть в курсе происходящего? Ему должно быть известно, что озеро не бездонное.

Я одергиваю себя, потому что мне не стоит об этом думать. К тому времени, когда это будет иметь значение, я уже давно покину эти места. Это не мое дело и не моя проблема. Мои проблемы будут за много километров отсюда, в Терсо. Именно об этом мне следует думать в свободное время. О новой жизни.

Подложив под голову подушку, я пытаюсь представить ее. Новый город, новая я. Мое собственное жилье. Работа. Друзья.

Может даже…

Донесшийся с улицы женский крик рушит мои фантазии.

Я так быстро вскакиваю, что едва не роняю чашку с чаем. Еще до того, как встаю на ноги, в моей руке оказывается складной нож. «Это, должно быть, луга, – догадываюсь я. – Не женщина. Крик луги звучит почти так же».

Когда я открываю дверь, мимо с ружьем в руках проходит отец. Ствол открыт и опущен вниз, родитель закладывает туда патроны, а потом легким движением кисти защелкивает его.

Поворачиваясь ко мне, он ставит ружье на предохранитель.

– Оставайся здесь.

А потом он просто уходит в ночь. Я бегу к окну, однако из-за отражения комнаты происходящего снаружи не видно. Я пальцами тушу свечу, но из-за тумана все равно не могу рассмотреть ничего дальше пары метров. Ни отца, ни какой-нибудь кошки. Затаив дыхание, я замираю и жду.

С заднего двора со стороны курятника снова доносится крик.

Сжав в кулаке нож, я выбегаю из комнаты и, прижимаясь к стене, крадусь по коридору в сторону кухни. Там открываю ставни и прислушиваюсь.

Вокруг стоит тишина, но у меня по затылку бегут мурашки. Как будто за мной кто-то следит.

Что-то врезается во входную дверь, и я вскрикиваю. Затем бегу к ней, занеся руку и покрепче ухватив нож…

Дверь распахивается, и я едва успеваю остановиться и не поранить отца.

Его лицо не выражает никаких эмоций, а взгляд пустой. Он явно не понимает, что чуть не стал ножнами для моего ножа. Я опускаю оружие, сердце бьется со скоростью тысячи мчащихся лошадей. Родитель ничего не говорит, а лишь смотрит на меня, нет, сквозь меня. Он, кажется, даже не замечает лезвия у меня в руке.

У меня кровь застывает в жилах.

– Папа? – Я так не обращалась к нему с детства. И голос мой звучит тонко, как у ребенка.

Наконец отец замечает меня.

– Убери это, – говорит он, свирепо взглянув на нож. Я складываю его и прячу в карман.

– Ты убил ее? – спрашиваю, понимая, что мне известен ответ, так как не слышала звук выстрела. – Хочешь вернуться и посмотреть? – предлагаю я. – Я могла бы пойти с тобой…

– Нет! – резко отвечает он, сверкая глазами. – Не выходи из дома, слышишь меня? И не подходи к окнам. Ты поняла меня, Альва?

Я гляжу на него и от страха не могу сдвинуться с места и пошевелить языком.

– Ты слышишь меня? – буквально кричит он, хватает за плечи и трясет так, что у меня начинают стучать зубы. – Ты не покинешь эти стены без моего разрешения.

Мне удается кивнуть, и только тогда отец отпускает меня.

Не произнося больше ни слова, он уносится в свой кабинет и закрывает за собой дверь.

Я продолжаю стоять на том же месте, мои внутренности словно стали жидкими, и почему-то мне страшно пошевелиться. Даже не представляю, что произойдет дальше: потеряю сознание, меня вырвет, я расплачусь или чего похуже. Поэтому не делаю ничего до тех пор, пока вновь не обретаю способность двигаться, не боясь потерять контроль. Затем я возвращаюсь в свою спальню, закрываю дверь, останавливаюсь в центре комнаты и считаю удары своего сердца. Плакали все мои старания. Я оказалась совсем не готова. Я даже не пыталась защищаться.

Закрываю ставни и, убедившись, что отец не зайдет ко мне, опускаюсь на колени и отодвигаю в сторону сшитый мамой потрепанный коврик. Приподнимаю деревянную половицу и прячу нож.

В подполье у меня уже спрятаны: крепкая полотняная сумка; новенький арисэд (однотонный, а не в клетку); пара ботинок с толстыми подошвами; два невероятно красивых украшенных кружевом платья, которые я никогда бы не надела в Ормсколе; набор резных инструментов для письма; коричневые, черные, красные и синие чернила; кипа золотой фольги и почти две сотни крон золотыми, серебряными и бронзовыми монетами.

И револьвер, из которого семь лет назад мой отец застрелил мою мать.

Глава пятая

На следующее утро я просыпаюсь рано. Оказывается, родителя уже нет дома. Сначала я испытываю облегчение, а потом понимаю, что он забрал с собой молоко, остатки вчерашнего хлеба, полголовки сыра и сушеные колбаски из кладовой.

Приходится утолить голод водянистой кашей и чаем, черным, как и мое настроение. Я могла бы подоить козу, слышу, как она блеет на улице. Однако с моим везением отец вернется в тот момент, когда я буду во дворе, и устроит мне адскую взбучку за то, что посмела ослушаться. Лучше дождаться его возвращения.

Я иду к нему в спальню, чтобы навести там порядок. Выясняется, что его кровать аккуратно застелена, одеяла заправлены моими заботливыми руками. Очевидно, отец не спал на них. А когда я проверяю его кабинет, оказывается, что не хватает одного ружья и коробка с патронами наполовину пустая. Скорее всего, он ушел прошлым вечером, когда я уснула. Отправился охотиться на лугу. Целую ночь провел вне дома.

Я возвращаюсь в свою комнату, где под полом лежит мой собственный револьвер. Снова поднимаю половицу и достаю его, ощущая в руке непривычную тяжесть.

Не знаю, зачем я его взяла. Не знаю, зачем до сих пор храню. Он красивый, если так можно сказать об оружии. Кремниевые пистолеты, которыми мне разрешено пользоваться, принадлежали бабушке отца. Их деревянные части поцарапаны, металл потускнел, несмотря на то, что за ними тщательно ухаживали. Они старые, и это видно. А вот револьвер, из которого убили мою мать, по-настоящему прекрасен.

Рукоять выполнена из белого дерева, инкрустированного переливающимися осколками раковин моллюсков. Она имеет закругленную форму и хорошо ложится в ладонь. Ствол длинный и даже элегантный. Ему нужны особые пули: сияющие, серебристые, остроконечные. Они отличаются от свинцовых шариков, которыми стреляют кремниевые пистолеты. Но самое главное, что за один раз можно заряжать несколько пуль. В зарядную камеру уютно помещается шесть патронов, и она вращается. И не нужно возиться с порохом, ведь механизм работает как часы. Я знаю, потому что стреляла из него, хотя он и не был заряжен. Должно быть, заряженный он обладает сокрушительной силой. Бах! Бах! Бах! Бах! Быстрее, чем удары сердца.

Раньше он не умещался у меня в руках, но теперь все в порядке.

Иногда я подумываю о том, чтобы выбросить револьвер в озеро и позволить воде и времени уничтожить его. Иногда я представляю, как кладу его на стол между мной и отцом за ужином. Просто и аккуратно, ничего не скрывая. Или же отдаю его шерифу, когда тот в очередной раз оказывается неподалеку. Рассказываю ему то, что должна была рассказать семь лет назад.

В более мрачном настроении я воображаю, что использую его для возмездия, отправляю две последние пули туда, где им место.

В моменты честности я думаю, что возьму его с собой и спрячу под другими половицами еще на семь лет. Но теперь, по крайней мере, у меня будут для него пули. Я так давно их хотела, всего четыре штуки, чтобы заполнить барабан. Не могу отделаться от ощущения, что револьвер хочет быть наполненным. Укомплектованным.

Конечно же, чтобы достичь этого, мне нужно спуститься в Ормсколу, найти Рена, и сейчас, когда мне запретили выходить из дома, эта задача усложнилась.

«Ты могла бы спуститься с горы и вернуться за три часа», – звучит в моей голове хитрый голос.

Я снова прячу револьвер, затем выглядываю из окна, всматриваясь в озеро. Отца нигде не видно. Однако это не означает, что он не может вернуться домой в любую минуту.

«Он взял с собой столько еды, – продолжает голос. – Очень много еды. Держу пари, он не планирует возвращаться как минимум до ужина».

В кухне часы бьют восемь. Ужинаем мы обычно в шесть вечера.

«Спуститься и вернуться за три часа… возможно, твой последний шанс…»

О черт.

Не успев хорошенько все обдумать, обнаруживаю себя на улице с корзиной в руке. В коричневом однотонном арисэде я крадусь по берегу озера и внимательно высматриваю любые следы отца. Когда добираюсь до горной тропы незамеченной, страх немного отпускает; шанс наткнуться на него здесь весьма невелик. Если, конечно, он все-таки не отправился к Джайлзу. Но что-то подсказывает мне, что там его точно нет. Я в последний раз смотрю на север, а потом начинаю спуск.

Почти час спустя, когда я преодолеваю последний изгиб горной тропы, проводя пальцами по зарослям вереска, тишину нарушает приглушенное гудение лесопилки. Потом я вижу Ормсколу: симпатичные домики с соломенными крышами и белыми стенами. Они сияют на солнце, а по обнесенным аккуратным забором квадратикам грязи за ними бегают крошечные точечки-цыплята. Это похоже на иллюстрацию из сборника сказок. По мере того как приближаюсь к деревне, мне приходится бороться с желанием петь. Мои волосы спрятаны под арисэдом, а щеки розовые от ветра. Простая деревенская девушка на пути к живописной деревне, которую она зовет домом…

А вот от подъема в гору у меня адски будут болеть ноги.

Однако это еще впереди, как и остальные мои проблемы; к тому же под теплыми лучами солнца сложно не поддаться хорошему настроению. Корзинка висит на сгибе левой руки, а в правой я держу надежный кремниевый пистолет, снова на взводе. Мне нравится ощущать его вес, как и вес ножа, что на каждом шагу несильно бьется об мою ногу. Что за девушка, да чего уж там, что за человек находит успокоение в подобных вещах?

Такая вот девушка. Такой вот человек. Что тут поделать?

На подходе к деревне я прохожу мимо лесопилки: длинного здания без окон, но с башней, от которой поднимаются в воздух клубы белого пара, и огромным колесом, вытягивающим воду из реки. На таком небольшом расстоянии ее шум оглушителен, повсюду рев, скрип и грохот. Я морщу нос, как будто это может помочь. Когда Джайлз расширит лесопилку, станет в сто раз хуже. А что касается потребления воды… «Не мое дело, – напоминаю себе, – не мое дело, не моя проблема. Уже не моя».

Подходя к Ормсколе, я разряжаю пистолет и прячу его в корзину. Настроение тут же портится. Вблизи она все так же похожа на место из сказки, но в тот момент, когда я пересекаю мост и вхожу в деревню, сюжет меняется. Я больше не отважная молодая героиня, а чудовище. Или если не само чудовище, то его дочь. Во всяком случае, Джайлз заставил жителей поверить именно в это.

И он прав. Джайлз абсолютно прав насчет моего отца. Он убийца.

Я знаю, потому что видела.

И поэтому я не могу злиться на местных за такое ко мне отношение.

По пути я миную сидящего в своем саду Ольда Йена Стюарта. Какой-то дальний родственник Джайлза, что-то вроде четвероюродного брата. Он замечает меня и охает, а потом целует костяшки своих пальцев и прижимает их ко лбу, открещиваясь от меня, как от горного духа. Женщины отгоняют детей от калиток, когда я прохожу мимо, словно то, что я росла без матери, – недуг, который может им передаться. Мужчины, идущие мне навстречу по дороге к лесопилке, не сводят с меня прищуренных глаз. Они будто пытаются решить, на кого я больше похожа: на своего затворника и, возможно, убийцу отца или на свою, как поговаривают, покинувшую мужа и ребенка мать. Даже не знаю, какой вариант им кажется более привлекательным.

Судя по словам Рена, никто не поверил Джайлзу, когда тот примчался с горы и начал кричать про убийство. Все кивали и соглашались, мол, да, как ужасно. Однако большинство посчитало, что моя мать по собственной воле ушла в Балинкельд или дальше, когда поняла, что связала свою жизнь с человеком, для которого озеро всегда на первом месте. За несколько предшествовавших ее исчезновению недель они повидали достаточно, чтобы поверить, что она не выдержала и, в конце концов, сбежала.

На самом деле именно эта история вдохновила меня уйти. Мне нравится, как люди верят, что моя мама где-то ведет жизнь, которую выбрала сама. Я не смогла спасти ее от отца, но кое-что для нас могу сделать.

Когда дохожу до площади, я с удивлением обнаруживаю людей, стаскивающих к ее центру старую мебель и обрезки бумаги с лесопилки, чтобы сделать костер. И только тогда вспоминаю, что уже канун Самайда – праздника, знаменующего наступление лета.

Я смотрю на разрастающуюся кучу дров и почти что чувствую вкус приготовленных на костре колбасок, соленого масла и горячего хлеба. Вспоминаю о последнем урожае яблок, собранных прошлой осенью. Зимой их сушат, потом режут на ломтики, насаживают на палочки и окунают в горячую карамель. Она капает на пальцы и ладони, и потом их приходится облизывать дочиста. Разлитый в маленькие чашечки березовый сок на вкус как шелк. Отец сажает меня на плечи, чтобы поднять над толпой, и я могу видеть играющих скрипачей, кружащихся танцоров, целующихся влюбленных.

Помню, как в один год отец снял меня со своих плеч и купил горячий виски для себя и мамы и рожок с леденцами со вкусом еловой шишки для меня, чтобы я не скучала, пока они пьют. Помню, что мама оттолкнула свою чашку и рассмеялась.

– Мне же нельзя сейчас пить, так ведь? – проговорила она, а отец уставился на нее, сбитый с толку, а потом хлопнул себя по лбу.

– Я забыл, – с улыбкой повинился он.

– Везет тебе, – ответила мама, и оба засмеялись.

Тогда я не поняла, что смешного. Когда они обнялись, я почувствовала себя одинокой и брошенной…

В памяти всплывает еще одно воспоминание с того же праздника: щуплый мальчишка с падающими на глаза светло-каштановыми волосами сидит в одиночестве у колодца, а к его ноге привязана здоровая металлическая пластина. Он зло смотрит по сторонам, словно силой мысли может отпугнуть людей. Но не меня.

Я отхожу от обнимающихся родителей и подсаживаюсь к нему, предлагая конфету. Помню звук, с которым он вгрызался в леденец, скрип зубов по твердому сахару. Мальчишка попросил еще, и я поделилась. Он съел весь рожок, пока я рассасывала одну конфету. Рен.

Это был последний Самайд, на котором я присутствовала. Как раз после него…

– Альва?

Я замечаю прямо перед собой Гэвина Стюарта, сына Джайлза, робко размахивающего рукой у меня перед глазами. Позади него стоят его друзья, которые раньше были и моими друзьями, и наблюдают. На их лицах отражаются удивление, растерянность и, возможно, немного презрения. Все вместе. В ответ я выпрямляю спину.

– Привет, – говорит Гэвин, в его карих глазах светится удовольствие. – Рад тебя видеть. Давненько мы не встречались. Как ты?

– Все нормально. – Я кивком указываю на костер. – Как продвигаются дела?

– Хорошо. Будет отличный праздник. Думаю, лучший из всех. Ты… планируешь прийти в этом году?

Не многие задали бы мне этот вопрос без нотки фальши в голосе, но интерес Гэвина искренний. Он копия своего отца: такие же рыжие волосы с золотым отливом, румянец на лице, то же крепкое телосложение, но характер у Гэвина просто замечательный. Хотя, имея такого отца и заискивающих перед ним односельчан, он мог бы позволить себе быть скверным. Однажды лесопилка достанется ему, а это означает, что и Ормскола окажется в его руках. Большинство юношей, обладай они подобной властью, превратились бы в негодяев. Однако Гэвин… он всегда был добрым.

– Нет, – наконец отвечаю я, принося облегчение всей его компании.

Гэвин, может, и порядочный человек, но Хэтти Логан, Кора Рейд и Джейм Баллантайн – нет. Много времени прошло с тех пор, как мы были друзьями. Если быть точной, семь лет.

– Подумай хорошенько, – продолжает Гэвин. – Мы совсем не видимся в последнее время.

– Па не дает мне передохнуть, – отзываюсь я. – С этим озером столько работы.

– Ну, если ты передумаешь, я приберегу для тебя танец.

Он улыбается мне такой ослепительной и милой улыбкой, что я неосознанно улыбаюсь в ответ.

А потом замечаю Рена, которой украдкой машет мне, прежде чем скрыться за поворотом на ведущей к таверне улочке. Он напоминает мне о том, что я пришла сюда не для того, чтобы портить настроение жителям деревни.

– Мне пора, – говорю я.

– До завтра? – с надеждой интересуется Гэвин.

– Увидимся, – произношу я и только отойдя понимаю, что это может быть расценено как обещание.

Сначала я направляюсь в магазин, прокрадываюсь меж рядов, уставленных банками с маринованной капустой и луком, с молоком и маслом, притворяюсь, что выбираю между двумя мешками муки, пока единственный находящийся внутри покупатель не уходит.

– Есть новости о почтовой телеге? – не здороваясь, спрашиваю у Мэгги Уилсон, когда подхожу к прилавку.

Какой смысл притворяться, что мы приятельницы? Однажды я слышала, как она нарочито громким шепотом (явно специально для меня) говорила миссис Логан, что я однажды порежусь о собственное остроумие. Старая лицемерка. Она и сама за словом в карман не лезет.

Мэгги Уилсон знает все об Ормсколе. Джайлз использует деньги и лесопилку, чтобы заработать всеобщее признание, но именно Мэгги – прирожденный лидер. Она оставалась единственной владелицей магазина с тех пор, как через несколько месяцев после свадьбы умер ее муж. По слухам, она горевала три дня: первый день плакала, на второй похоронила его, а на третий сделала перестановку в магазине на свой вкус. После этого она снова открыла двери, и с тех пор они никогда не были закрыты. Эти события произошли около сорока лет назад, а она до сих пор на коне: железные нервы и сердце.

Я лучше буду остроумной, чем тупой. Ножи лучше держать заточенными. И кто, как не она, может подтвердить эти слова?

Мэгги смотрит на меня поверх очков-полумесяцев.

– Ага. По моим подсчетам, почтальон будет здесь завтра в районе полудня. Как раз к празднику. – Она сощуривает глаза. – Надеюсь, все станут вести себя прилично, пока в деревне будут гости.

И как по сигналу мои щеки заливает румянец.

Пару лет назад я была влюблена в Дункана Страуда, почтальона. И была не единственной. Когда он впервые приехал к нам, его, двадцатилетнего, только что назначили на должность. В тот день на площади собрались все женщины Ормсколы, желая взглянуть на новенького. Я едва не потеряла рассудок при виде играющих на его руках мускулов, пока он разгружал мешки. Никогда раньше такого не видела.

– Ты и глазом моргнуть не успеешь, как я вернусь, – уезжая, пообещал он и подмигнул мне. И я пропала. Как оказалось, не так уж много для этого и надо было.

Шесть месяцев я ждала его возвращения. Уже тогда я готовилась покинуть деревню, но из-за Дункана мои мечты о побеге стали иными. Они превратились в фантазии, где он закидывает меня на плечо, говорит, что просто обязан на мне жениться, что жить без меня не может и забирает с собой.

В свою защиту могу сказать, что мне было четырнадцать. Время наивности. Так что, полагаю, то, что произошло впоследствии, стало для меня хорошим уроком.

Я ждала, когда он вернется. Сидела у обочины ведущей в Ормсколу дороги в своих лучших юбках и блузе, старалась не щуриться от слепящего солнца. Он узнал меня, остановил телегу и предложил подвезти. Я быстро запрыгнула на нее, передала Дункану переписанные мною тексты, а когда он наклонился, чтобы спрятать их, попыталась его поцеловать. И попала ему в щеку. Справедливости ради замечу, что он не рассмеялся. Просто отодвинул меня и произнес невыносимо мягким голосом, что я очень хорошенькая, но слишком маленькая для него. Я убежала.

Спрыгнула с телеги и помчалась обратно в гору, чтобы зализывать раны.

Новые предназначенные для переписывания рукописи он оставил у Мэгги. Та смотрела на меня сердито и с укором, когда я прошмыгнула в магазин и спросила, известно ли ей, что с ними сделал почтальон. Я уверена, он не рассказывал, что произошло, но с тех пор она смотрит на меня осуждающе, стоит только спросить о Дункане.

– Я так понимаю, что ты вернешься, чтобы встретиться с ним? – говорит Мэгги, в то же время неодобрительно фыркая носом. – Насчет работы, – добавляет Мэгги, и я стараюсь снова не раскраснеться.

Если бы она только знала, что Дункан станет моим спасением, хоть сам об этом и не подозревает. Всего через пару дней я спрячусь под мешками с письмами, исполненная благодарности за то, что больше никогда не увижу, как Мэгги кривит лицо.

– Стараюсь не пускать нищету на порог, миссис Уилсон, – широко улыбаюсь ей.

– Нищета не самое страшное, что может поселиться с тобой в одном доме.

У меня перехватывает дыхание.

– Вы о чем это?

– Ни о чем, – произносит она тоном, подразумевающим противоположное. – Не смею тебя задерживать.

Мэгги имеет в виду «выметайся», что я и делаю прежде, чем скажу что-нибудь такое, о чем впоследствии пожалею.

Глава шестая

Я нахожу Рена в таверне Мака. Здесь, как тактично выразился бы благородный человек, «особая атмосфера». На деревянном полу темнеют зловещие пятна, столешницы усеяны царапинами и щербинами, а на барной стойке сидит сторож – грязный одноглазый кот, который кусает всех, кто попадает в поле его зрения.

Это гиблое место, но разве тот, просит о помощи, имеет выбор?

В таверне продается два вида стаута[2], один сорт виски и все. Для более почтенных господ, вроде Джайлза Стюарта, есть трактир, где у Рози Тэлбот можно купить приличный ужин и вино. А для таких, как я, Рен и те, кто проводит ночи, вкалывая на лесопилке, существует таверна. Сегодня, как ни странно, она почти пустует, все либо на работе, либо отсыпаются перед ночной сменой.

Рен сидит в углу в обнимку с глиняной пивной кружкой. На нем надето черное пальто, по задранному вороту которого рассыпались волосы. Он не поднимает головы, пока я не сажусь напротив и не встречаю взгляд его проницательных голубых глаз.

Он съел все леденцы из рожка. Все, кроме того, что был у меня во рту.

Разве я могу такое забыть?

– Привет, – говорю я, тянусь к его кружке и пью из нее, пытаясь таким образом скрыть растерянность. В кружке не эль, а яблочный сок. Очень освежает после пройденного пути. Я снова возвращаю кружку Рену.

– Ты принесла деньги? – тихо спрашивает он.

Я залезаю рукой в корзину и достаю деньги: ничем не примечательный мешочек с монетами, каждая из которых завернута в тряпочку, чтобы они не звенели и не выдавали себя. Я проверяю, где Мак, прежде чем подвинуть мешочек к парню. Кот презрительно смотрит на нас.

Рен проводит рукой над мешком, и тот исчезает. Ладони парня снова лежат на кружке. Он, ни слова не говоря, поднимает кружку и пьет.

– А моя часть сделки? – интересуюсь, когда ловкие руки не исполняют еще один трюк и пули не появляются на столе.

Рен одними глазами указывает в сторону. Там появился Мак, и теперь они вместе с котом наблюдают за нами с легкой насмешкой. Мужчина натирает пивную кружку такой грязной тряпкой, что скорее пачкает ее.

– Не здесь.

– А где же? – шепчу я.

– Пойдем, – отвечает Рен, вставая и выскальзывая из-за стола. У него больная нога, и движения поэтому кажутся неуклюжими.

Я встаю, чтобы следовать за ним, но из-за барной стойки выходит Мак, упирая толстые руки в бока.

– С вас гроут[3] за напиток.

Ничего неожиданного. Рен не заплатил. Я вынимаю кошелек из корзины, достаю оттуда потертую серебряную монету и выхожу вслед за парнем. Он уже у центра площади, пальто развевается за его спиной словно крылья и привлекает к себе недружелюбные взгляды компании Гэвина. Равно как и я. Только у Рена лучше получается их игнорировать. Он останавливается у края площади и ждет меня.

– На нас пялятся, – бормочу, оборачиваясь на Джеймса Баллантайна и Кору Рейд, которые с отвращением смотрят нам вслед.

– Тебя это беспокоит? – спрашивает Рен, и на его лице отражается удивление. – Стыдно, что тебя увидят со мной? Не хочешь, чтобы они думали, что ты дружишь с этим мальчишкой Россов?

У него поразительно точно выходит изобразить Мэгги Уилсон. Мне требуется несколько секунд, чтобы собраться с мыслями, и все это время парень не сводит с меня глаз.

– Просто не хочу, чтобы люди распускали слухи, будто я таскаюсь за тобой по Ормсколе, как потерянный ягненок, – объясняю Рену.

Он ухмыляется и, не отвечая, продолжает идти дальше. Я, возмущаясь про себя, плетусь за ним по улице мимо мясника и пекаря, мимо деревенской управы и маленькой часовенки, мимо кузницы Йена Смита.

Мы оставляем позади аккуратные домики с белыми оградами и покрашенными в яркую краску дверями; неухоженные и разваливающиеся лачуги с потрескавшейся краской и заросшими садами, где валяются бутылки; жилища с грязными, заляпанными жиром и пальцами окнами. На мгновение мне начинает казаться, что парень ведет меня к себе домой, и мной овладевает приятное волнение. Я и представить себе не могу домашнего Рена, он чересчур неземной, чтобы жить в обычном доме. Но мы проходим мимо последних построек с их редкой соломой на крышах и замазанными трещинами в стенах, достигаем пастбища и продолжаем идти в сторону леса.

– Мы идем в лес? – недоумеваю я. – Рен? Мне скоро нужно возвращаться.

Меня нет дома уже почти два часа, времени на баловство не осталось.

– Мы почти пришли, – отвечает парень, на неровной дороге начиная хромать еще сильнее.

– Куда? – вопрошаю я, но он молчит.

Под кронами деревьев гораздо прохладнее, а запах смолы и хвои сильный и явственный. Я снова вспоминаю о леденцах, о жадности и страхе на маленьком лице Рена. Интересно, помнит ли он или забыл.

У меня под ногами хрустят коричневые еловые иголки, я зарываюсь в них мысками ботинок и пинаю, пока мой спутник не останавливается на небольшой полянке. Он садится на упавшее бревно и вытягивает ноги перед собой. Правая немного развернута внутрь – это единственный признак, указывающий на вывих. Я тоже усаживаюсь, забравшись на приподнятый корень, и ставлю корзинку между нами.

– Нам обязательно было сюда тащиться? – интересуюсь у Рена, при этом разворачиваясь так, чтобы видеть его лицо.

– Я тебя раньше сюда не приводил, не так ли? – спрашивает он, и я киваю в подтверждение его слов. – Это мое любимое место. Я прихожу сюда подумать.

Я осматриваюсь вокруг, пытаясь понять, что здесь особенного, но тут парень достает из-под пальто сверток, и мое внимание возвращается к нему. Пули. Пульс сразу же учащается.

– Для чего они? – задает он вопрос, взвешивая сверток в руках.

– Для пистолета. – Я демонстрирую свою лучшую улыбку. Только он окидывает меня ледяным взглядом.

– Для чего они?

– Я только что ответила тебе.

Рен склоняет голову набок.

– Ладно. Допустим, пули для пистолета. А как насчет нового арисэда и платьев?

– Я решила, что мне нужно чаще выходить в люди, – улыбаюсь я, однако ответную улыбку не получаю.

– Ты уезжаешь, так ведь? Вот для чего тебе все это. Все те вещи, о которых ты просила. Ты хочешь сбежать отсюда.

– Нет, – не моргнув, лгу я.

– Куда ты собралась? – продолжает он, игнорируя мои слова. – Должно быть, в Инвернесс.

– Рен…

– Я хочу с тобой. – Я едва не давлюсь воздухом. – Разве это так странно? – Он внимательно смотрит на меня. – У меня тоже полно причин, чтобы хотеть уйти. Более того, я не местный, помнишь?

Я качаю головой.

– Можно я просто заберу свои пули?

Рен кладет сверток обратно в карман.

– Если хочешь получить их, позволь мне отправиться с тобой.

– Росс Маррен, выброси из головы мысль о том, что я собираюсь сбежать. Это смешно.

Я встаю, подхожу к нему и протягиваю вперед раскрытую ладонь.

– Называешь меня полным именем. Как же все серьезно, черт побери. Только я вовсе не шучу: не берешь меня, не получаешь пули. И можешь забрать свои деньги.

Он снова лезет в карман и достает мешочек, который я ему передала и который теперь висит в воздухе, крутится то в одну сторону, то в другую. Допустим, мне не нужны эти пули. Можно взять другое оружие, не обязательно именно это. Я выброшу револьвер в озеро, отпущу его. Время пришло. Зачем вообще мне в Терсо пистолет?

Однако мысль о том, что придется расстаться с револьвером, нагоняет на меня панику. На лопатках тут же выступает пот, а сердце начинает биться немного чаще. Нет, я не в силах бросить его здесь. Не могу избавиться от него. Он мне нужен. И пули для него мне тоже нужны. Не знаю почему, но это так.

– Я думала, мы друзья, – предпринимаю новую попытку.

– Так и есть. И поэтому ты должна рассказать, когда мы выдвигаемся. Именно так и поступают настоящие друзья.

От отчаянья я уже готова завыть.

– Рен, отдай мне пули или, клянусь…

– Клянусь что? – Он обводит меня взглядом с головы до ног, ухмыляется и снова прячет мешочек с деньгами. – Альва, перестань. Тебе незачем строить из себя сильную девчонку. Я тебя знаю.

В этой фразе мне слышится эхо собственных слов, произнесенных вчера на озере. Но в его тоне не звучат извинения. Напротив, парень уверен в моей капитуляции, потому что у него есть то, чего я хочу; то, что мне необходимо. Рен всерьез думает, что знает меня, но на самом деле не имеет обо мне ни малейшего представления. О том, что я повидала и что сделала.

Не отдавая отчета в собственных действиях, я опускаю руку в корзину и достаю пистолет.

На секунду глаза парня расширяются от удивления, и я ощущаю триумф. Не так уж хорошо он меня знает.

Затем его губы расползаются в усмешке, а моя решимость дает трещину. Вспышка гнева уступает место ледяному ужасу от осознания собственных поступков. Что, черт возьми, я затеяла?

Рена не пугает вид оружия. Его это ни капельки не беспокоит.

Парень протягивает руку, хватает пистолет за ствол и притягивает его – и меня – к себе, пока тот не упирается ему в лоб. Все это время Рен спокойно за мной наблюдает.

– Я не собираюсь стрелять в тебя, – тихо произношу я.

– Говорит девчонка, приставившая пистолет к моей голове. – Парень улыбается. – Они в верхнем внутреннем кармане, если тебе интересно.

Я пытаюсь отвести пистолет, но Рен крепко его держит, прижимая к своей коже.

– Тебе жить надоело? – возмущаюсь я. – Это не смешно, перестань.

– Забирай.

Я гляжу парню в глаза и пытаюсь прочесть в них его намерения. Потом медленно тянусь к внутреннему карману пальто и нахожу коробку с пулями прямо у его сердца. Берусь за нее, ощущая костяшками пальцев ритмичные удары под ребрами, сильные и быстрые. Несмотря на высокомерную ухмылку, Рен напуган.

Или взбудоражен. При этом он улыбается мне искренне и открыто.

– Ты сумасшедший.

– Правда?

Когда я вызволяю коробку, Рен поднимает свободную руку и кладет ее на мою. Одной прижимает пистолет ко лбу, другой – мой кулак к груди. Его сердце бешено бьется, точно как и мое. На меня смотрят голубые глаза-льдины, чистые, как небо у нас над головами. Девушки на свою беду могли бы утонуть в этих глазах.

Затем парень, моргнув, отпускает и пистолет, и мою ладонь.

– Альва? – Его голос звучит тихо и напоминает урчание, от чего у меня пересыхает во рту.

Я поднимаю бровь, стараясь держать рот на замке.

– Я знал, что ты меня не застрелишь, – сообщает Рен уже обычным тоном, закладывая руки за голову и откидываясь назад. – Ты не взвела курок.

Я разворачиваюсь и убегаю, оставляя парня в лесу с едва заметной красной отметиной на лбу, напоминающей выцветший след помады. В сознании словно выжигается этот образ: он сидит на бревне, часто дышит, а щеки у него горят. Горят, как и мои. Он часто дышит, как и я.

Я получила то, за чем пришла. Почему же тогда мне кажется, что я проиграла?

Глава седьмая

Я бегу обратно в гору, а стыд наступает мне на пятки. До сих пор в голове не укладывается, что я вытащила пистолет. Как безрассудно. Как глупо. Отвратительный поступок.

Нет никакого оправдания, никакой веской причины тому, чтобы наставлять пистолет на невооруженного человека, что бы тот ни сделал. И уж кому как не мне следовало бы это знать. Отец и дочь – два сапога пара. Что со мной не так? Что если бы он случайно выстрелил? Что если бы Рен пострадал? Что если бы все сложилось хуже? Рен…

Корю себя на протяжении всей дороги, злость отступает, только когда я начинаю приближаться к дому. Ее заменяет страх, что отец вернулся и теперь знает о моем уходе. Может, я как раз этого и заслуживаю.

Дома тихо и ни души, лишь тяжелое ощущение пустоты. И оно меня пугает. По идее я должна была испытать облегчение, но вышло иначе. Я переживаю.

– С ним все в порядке, – находясь на кухне, проговариваю вслух, как будто таким образом могу изменить реальность. – Конечно же, с ним все в порядке, что может случиться?

Тревога об отце – новое для меня чувство.

– Ты должна беспокоиться о себе, – бурчу себе под нос и ставлю чайник.

Когда он закипает, я прячу пули в подпольный тайник в своей комнате, возвращаю пистолет в ящик в отцовском кабинете и очищаю юбку от грязи. Так-то лучше. Он не рассердится, если ничего не узнает.

Все хорошо.

Я замешиваю тесто для хлеба и оставляю его подниматься. После вылазки я чувствую сильный голод, поэтому на скорую руку готовлю картофельный суп, оставляю его в печи томиться, а сама отправляюсь прибираться в доме, где и без того царит идеальный порядок. Я протираю от пыли безукоризненно чистые поверхности, поправляю стеганые одеяла, натираю до блеска столовые приборы. Когда суп готов, я посыпаю его укропом и иду с миской в кабинет отца.

Устраиваюсь в его кресле. Поджав под себя ноги и поставив суп на колено, я пролистываю толстенный учетный журнал, вмещающий в себя ту сторону жизни отца, которая связана с работой. Я все листаю и листаю назад, пока не попадаю в тот год, когда мне было девять. В тот год он…

Я замираю, потому что нахожу листок бумаги, сложенный и спрятанный меж страниц журнала.

На лицевой стороне написано «Лаклан». Имя моего отца, выведенное рукой моей матери.

Я неожиданно ощущаю запах лаванды и слышу, как она, не попадая в ноты, поет, пока развешивает белье. Я помню, как в первый солнечный день весны бежала сквозь лабиринт белых простыней, а мама догоняла меня. Помню, как она устраивала театр теней, изображая руками фигурки чудовищ, и как я потом визжала от восторга, когда ее пальцы щекотали меня сквозь постиранное белье.

За несколько недель до того, как отец застрелил ее, она была беременна, но что-то пошло не так. Мама потеряла ребенка и много крови. Она едва не умерла. Гарри Гленн, который за неимением настоящего врача лечит людей в Ормсколе, сказал отцу оставаться рядом с ней, потому что маме понадобится его помощь. Однако отец не послушался. Как и всегда, озеро для него оставалось на первом месте.

После этого мама изменилась.

Она все позже и позже просыпалась, иногда и вовсе ни разу за день не вставала с постели. Перестала есть, разговаривать, одеваться. У нее поредели волосы, а глаза налились кровью. На дворе стояло лето, и от нее стал исходить кислый запах немытого тела, такой сильный, что мне не хотелось подходить к ней. Когда мама все же вставала, она оставляла меня дома, а сама уходила бродить вдоль озера. Эти прогулки длились часами, она возвращалась затемно и направлялась прямиком в кровать.

Отец умолял ее взять себя в руки, и мне тоже этого хотелось. Я мечтала, чтобы вернулась моя прежняя мама. Я не понимала, почему для счастья ей как раньше недостаточно меня. Она, кажется, даже не замечала меня. Возвращаясь домой с обхода, отец заставал такую картину: я ела варенье прямо из банки, потому что это единственное, что мне удавалось достать с полки, когда я была безумно голодной. Он снова и снова твердил маме, что ему жаль, что так случилось, но с этим нужно справиться. Ради нее самой. Ради меня. Но мама не справилась. Не хотела. Просто не смогла, как мне теперь кажется.

В ту ночь, когда отец убил ее, я проснулась из-за криков. Мамин голос заставил меня подняться с постели. После недель молчания наконец послышался звук: гортанный неистовый визг; ярость, разрывающая ее глотку, заставляющая каждый возглас звучать рвано и грубо. Должно быть, у отца кончилось терпение, потому что, когда я открыла дверь своей спальни, из гостиной доносился шум драки, а потом прозвучали выстрелы. Четыре, один за другим, без перерыва. Бах! Бах! Бах! Бах! Быстрее, чем удары сердца.

Все произошло так быстро благодаря вращающемуся барабану. Из кремниевого пистолета четыре раза подряд не выстрелить, придется останавливаться и заряжать каждую пулю, засыпать порох в ствол. Нужно по-настоящему ненавидеть человека, чтобы выстрелить в него четыре раза из кремниевого оружия. Наверное, с револьвером гораздо проще.

Еще один разгневанный вскрик, а затем звон стекла. Я побежала обратно к кровати, спряталась под одеялами. Убедила себя, что это сон. Я в постели, значит это сон.

За окном моей комнаты послышалась поступь отца, и я зажмурила глаза, пока она не затихла. Он ушел. И тогда я отправилась в гостиную.

Больше всего я мечтала увидеть, как мама сидит на полу и осторожно собирает осколки, вынимая их из ее любимого ковра, в ее глазах снова горит огонек, разожженный страхом и свежим после отгремевшей ссоры воздухом. Я хотела, чтобы она велела мне вернуться в кровать и не беспокоиться. Надеялась, что я не усну, пока не вернется отец, и услышу, что они помирились. Однако ничего этого не произошло. Мамы в комнате не было. Только лишь небольшой револьвер лежал на полу. Я подняла его и вернулась в кровать, а пистолет спрятала под подушку.

Когда отец вернулся, то, конечно, искал его. Крепко зажмурившись, я слушала, как он поднимает диван, как шарит рукой под сервантом. И продолжала лежать неподвижно, словно труп, когда он зашел в мою комнату. Дверь приоткрылась, луч света осветил стену. Твердый револьвер лежал у меня под подушкой. Мне казалось, отец понял, что он у меня. Я думала, он пришел, чтобы забрать его и прикончить меня. Ведь оставшиеся две пули предназначены для меня. Но отец всего лишь наклонился и нежно поцеловал меня в лоб, словно это не он только что пристрелил мою мать в соседней комнате и скинул в озеро ее тело прямо за моим окном.

Когда он наконец-то закрыл дверь, мне казалось, что сердце вот-вот вырвется из груди.

На следующее утро дверь в комнату матери была заперта, с тех пор вход туда воспрещен. Отец сказал, что ночью она ушла. Когда я спросила, вернется ли, он ответил, что не знает.

Неделю спустя к нам пришел Джайлз Стюарт. Он хотел поговорить с мамой, якобы обеспокоенный слухами о том, что она потеряла ребенка, но ее не было дома. Я повторила слова отца о том, что она ушла от нас.

И даже когда Джайлз привел к нам шерифа, не выдала тайны. Я смотрела прямо в мрачные серые глаза служителя закона и рассказывала, что мама покинула нас по собственной воле. Я не упоминала ни о револьвере, ни о выстрелах. Не проговорилась о том, что тело моей матери, возможно, лежит на дне озера.

Я помню, как позднее в тот день началась сильная гроза, небеса разразились проливным дождем, взволновалась вода в озере. Отец большую часть вечера сидел у окна и смотрел на нее. Хотел увидеть, всплывут ли на поверхность последствия его поступка.

И вот я достаю листок бумаги из журнала, записку, написанную моей мамой много лет назад, и медленно разворачиваю ее.

«Ушла в деревню, чтобы повидаться с Мэгги, – говорится в ней. – Альва со мной. Мы вернемся к чаю». Ниже «целую» и «x» вместо имени, потому что уж отец-то наверняка знал, от кого записка.

И он сохранил ее. Одно из посланий, которые мама, должно быть, писала сотни раз до этого. Записку ни о чем. Спрятанную среди страниц в его драгоценном журнале наевфуиля.

Суп остыл, но теперь мне кусок в горло не лезет. Обычно я стараюсь не вспоминать о той ночи. Но как только решаешь не думать о чем-то конкретном, это становится невозможно выкинуть из головы.

Я распрямляю ноги и чувствую покалывание, будто иголки вонзаются мне в стопы. Когда боль проходит, ковыляю на кухню, выливаю суп обратно в горшочек и подхожу к окну. Снаружи виднеется озеро, такое спокойное, словно на землю положили зеркало и оно отражает ясное небо. Никаких признаков жизни.

Я набираю в чайник воды и, пока он закипает, ставлю хлеб в печь. Жаль, что у меня нет больше дел, например работы по переписыванию текстов, шитья, да чего угодно. Кухня кажется слишком большой, а моя комната – переполненной тайнами. Поэтому я беру свою кружку и иду на крыльцо, сажусь на ступень и начинаю дуть на чай. Пытаюсь убедить себя, что вовсе не высматриваю отца.

Я проверяю куриц и, к своему удивлению, обнаруживаю всех сидящими в курятнике, а не пасущимися на траве и достающими из земли червяков. Запускаю руку в солому, но не нахожу там яиц. Затем направляюсь к сараю. Выясняется, что у козы нет молока. Даже если бы я вышла подоить ее с утра, в кашу мне добавить все равно было бы нечего. Это все дикая кошка, распугивающая мой завтрак. Надеюсь, отец вскоре ее поймает. Я запираю козу и возвращаюсь к курятнику. Мое внимание приковано к горизонту: небо становится розовым, лиловым, а затем багровым. Когда надо мной загорается полярная звезда, я возвращаюсь в дом. Внутри пахнет свежим хлебом, очень по-домашнему.

Ближе к полуночи я решаю, что с меня достаточно. Его не было целый день, а сейчас уже ночь. Последние три часа я провела, глядя на циферблат на каминной полке. Слух реагировал на каждый шорох, сердце колотилось от каждого воображаемого звука открывающегося дверного засова. В таком состоянии я ни за что не усну, мне нужно как-то действовать. Я хватаю свой арисэд и ботинки, захожу в кабинет отца и в знак протеста решаю взять оставшееся ружье.

Я схожу до сараев и обратно. Просто посмотрю, нет ли там его следов.

Ночь ясная, света достаточно, в синем небе сияют сотни тысяч звезд, луна похожа на пухлый, яркий шар, который внезапно напоминает мне о Рене. Только я не понимаю почему.

Справа слышится всплеск, и я резко разворачиваюсь, поднимаю ружье, цепляясь взглядом за какое-то движение на озере. Затем я радостно смеюсь.

Выдра. После стольких лет я вижу ее прямо здесь, недалеко от берега.

Я наблюдаю за тем, как она ныряет, как гладкое коричневое тельце беззвучно ускользает под воду. Потом зверек снова всплывает, переворачивается на спину и трет мордочку лапками. У меня становится легче на сердце. Если и существует знак того, что все будет хорошо, то это он.

Продолжаю свой путь, и моя поступь уже не такая тяжелая. Я не свожу глаз с выдры, пока та не исчезает в глубине озера.

Когда я подхожу к сараям, радость испаряется. Я не взяла с собой лампу, потому что ружье нужно держать двумя руками – это оружие гораздо тяжелее, – и теперь я об этом жалею. Если бы я взяла кремниевый пистолет, то смогла бы принести и лампу.

– Па? – тихо зову, перемещаясь от сарая к сараю, открывая двери и запуская скудный ночной свет в помещения.

Не тороплюсь заходить внутрь, опасаясь, что за мной захлопнется дверь и я окажусь в ловушке. Однако потом все равно заставляю себя войти, выставив перед собой ружье.

– Ты здесь? – шепотом спрашиваю я и жду, одновременно страшась ответа.

Крысы реагируют писком на мое вторжение, в темноте они достаточно смелые, чтобы виться у меня прямо под ногами. Но помимо этого в сараях тихо. С крючков уныло свисают сети, тележка стоит там, где я ее оставила. Если отец и заходил сюда, то его уже давно тут нет.

Когда я проверяю лодки, обе оказываются на месте, трогаю их корпуса – абсолютно сухие.

Принимая поражение, я поворачиваю в сторону дома и на протяжении всего пути смотрю на озеро, надеясь снова увидеть выдру.

Дом появляется в поле зрения, свет на кухне гостеприимно зовет меня, но вдруг на поверхности воды что-то снова мелькает.

Это не выдра. Нечто длинное и бледное, как рыбье брюхо.

Мир отступает на второй план, когда я понимаю, что это. Тело. Ее тело. И тут оно начинает двигаться.

Тело плывет ко мне, рассекая воду со змеиной грацией, почти не тревожа покой озера. Когда оно ныряет, я вижу его хвост, серый и покрытый пятнами.

Это всего лишь щука.

От облегчения я смеюсь, хотя мне немного стыдно за разыгравшееся воображение. Но я быстро собираюсь с мыслями: то, что щуки поднимаются к поверхности, – плохой знак. Хотя, как мне кажется, это не щуки всплывают к поверхности, а поверхность спускается к щукам. Даже в темноте я замечаю, что уровень воды снова упал. Это придает мне решимости. Думаю, я сама напишу Джайлзу. Он должен знать…

И тут что-то хватает меня сзади.

Глава восьмая

Я роняю ружье и кричу. Спустя несколько секунд меня заталкивают в мой собственный коридор. Каким-то чудом мне удается устоять на ногах и не врезаться в стену. Я оборачиваюсь и вижу стоящего у входа отца с обоими ружьями, закинутыми на плечо.

Он захлопывает дверь, закрывает ее на засов, прислоняется к ней и стоит, тяжело дыша.

– Па?

– Что я тебе говорил? – спрашивает он тихо.

– Я просто…

Он поворачивается ко мне и кричит, брызжа слюной:

– Что я тебе говорил?

Он так округляет глаза, что мне хорошо видны белки вокруг темной радужной оболочки. Лицо просто багровеет от злости. Я пячусь назад, пока не упираюсь в стену и не оказываюсь в тупике. У меня в кармане нож, и я дотрагиваюсь кончиками пальцев до его рукоятки.

И тут мой отец издает протяжный шумный вздох и уходит на кухню.

Я откидываю голову назад, на стену, сердце неистово стучит в попытке вырваться из тела сквозь грудную клетку, а лежащая на бедре рука дрожит.

Я медленно выдыхаю и продолжаю дышать через рот, пока не удается успокоиться. Когда я захожу на кухню, отец сидит за столом и, черпая холодный суп прямо из горшочка, отправляет его в рот. Он не смотрит на меня, просто продолжает есть, ритмично лупит суп ложкой.

Я достаю из хлебницы свежую буханку, нарезаю ее и кладу толстые ломтики перед родителем.

Он смотрит на меня сердито из-за края горшочка, но хлеб принимает.

Когда он двигает горшочек ко мне, я тоже беру кусок хлеба и макаю его в суп. Мы едим, пока горшок не становится пустым.

Благодаря совместному приему пищи напряжение между нами спадает, гнев утихает. Даже несмотря на то, что суп был холодный.

– Ты видел щуку? – интересуюсь я.

Отец пристально смотрит на меня, затем кивает. Я жду, что он сообщит мне о своем намерении наконец-то рассказать все Джайлзу. Тогда мне не придется этого делать.

– Что ты делала на улице? – спрашивает он. – Я же велел тебе оставаться дома.

– Тебя искала. Ты ушел на целый день.

Его брови удивленно ползут вверх.

– Я не хотел тебя пугать. – Я пожимаю плечами и начинаю убирать со стола. – Альва? – Я разворачиваюсь с горшочком от супа в руках. Долгие несколько секунд он молчит, а потом произносит: – Ты так похожа на свою маму.

Он резко встает, уходит в кабинет и закрывает за собой дверь.

Как только она захлопывается, у меня подкашиваются колени, я падаю на пол, а рядом с негромким стуком приземляется горшочек из-под супа.

Сон приходит ко мне урывками, меня мучают кошмары. Я слышу крики, вижу подступающие к моим ногам лужи крови. Маму, которая что-то говорит из-под толщи стеклянной воды, а я не могу разобрать слов. Когда просыпаюсь от очередного кошмара, я слышу стук сердца в ушах и чувствую холодный пот на коже. Каждое новое пробуждение страшнее предыдущего, словно мой мозг пытается превзойти сам себя.

Однако хуже всего тот раз, когда я просыпаюсь и понимаю, что не одна. На стене, прямо у моей головы, сияет луч света, а за моей спиной, со стороны двери, слышится чье-то тихое дыхание.

Это мой отец. Он смотрит, как я сплю. Прямо как в ту ночь.

Почти в тот же миг луч становится уже и исчезает, а дверь закрывается так тихо, что я ничего не заметила бы, если бы не проснулась. Через несколько секунд я отчетливо слышу, как скрипит дверь в его спальне.

Я даже не пытаюсь снова заснуть. Вместо этого встаю и накидываю шаль на плечи. На цыпочках подхожу к двери, бесшумно открываю засов и проскальзываю в кухню, чтобы зажечь свечу. Вернувшись в свою комнату, я сбрасываю шаль и затыкаю ею пространство между дверью и полом, чтобы свет предательски не выдал меня. Затем сажусь за письменный стол и придвигаю к себе стопку бумаги. Открываю баночку с чернилами, обмакиваю свое любимое перо и начинаю писать.

Я составляю два письма. Оба к Джайлзу Стюарту.

В первом говорится о том, что уровень воды в озере стремительно падает. В подробностях рассказываю все, что сумела узнать из записей в журнале наевфуиля за последние две недели до сегодняшнего вечера. Не забываю описать, что обитающая на дне рыба начинает подниматься на поверхность. Я недвусмысленно указываю на то, что лесопилка потребляет слишком много воды. Возможно, он озаботится этой проблемой, если на кон поставлены деньги и репутация. Я могу лишь попытаться.

Второе письмо о том, что я лгала о той ночи, когда исчезла моя мама. Что он все это время был прав: мой отец действительно ее убил. Рассказываю все, что помню: выстрелы, револьвер, пропавшее тело матери. Я не углубляюсь в оправдания, извинения и объяснения. Они не нужны ни Джайлзу, ни шерифу, которому он передаст это письмо. Им нужны только факты, их я и предоставляю.

Я запечатываю оба письма в конверты и прячу их под подушку. Потом ложусь в кровать и до рассвета наблюдаю за тем, как сгорает свеча.

Вскоре после того, как небо начинает светлеть, отец уходит. Я все еще не сплю. Из-за бессонной ночи моя голова словно набита ватой, и по собственному опыту знаю, что мне не пережить этот день, если я не запущу руки в отцовские запасы кофе. Я варю целую кружку и открываю окно, чтобы дать выветриться аромату. Затем добавляю туда неимоверное количество меда и ухожу в свою комнату.

Я закрываю внутренние ставни, открываю складной нож, засовываю лезвие в шов между половицами и поднимаю ту, что легко поддается. Дункан, должно быть, уже на подъезде к деревне. Он остановится на ночь в трактире, где его встретит Джайлз, а на следующий день уедет с особым грузом, но не узнает об этом. Почтальон будет держать путь вниз по склону по направлению к Балинкельду, там я и спрыгну с телеги и отыщу подходящий амбар или другую постройку, чтобы переночевать. А потом на дилижансе отправлюсь в Терсо. Легко и просто.

Завтра утром меня уже здесь не будет.

Я разворачиваю полотняную сумку, которую сшила из обрывков старого паруса с одной из лодок. Она неказистая, но прочная, а большего мне и не нужно. Внутрь я укладываю два своих лучших платья. В городе хочется не слишком отличаться от местных. Из сплетен, которые подслушала в магазине Мэгги Уилсон, я знаю, что горожанки носят гораздо больше кружева, чем мы. Также я беру приличную повседневную одежду, чулки, нижнее белье. Все это смесь спасенных мною старых материнских вещей и того, что я не погнушалась купить у Мэгги.

Следом идет мой новый теплый зимний арисэд с подкладкой из отборной, как уверяет Рен, овечьей шерсти. Он мягкий-мягкий, и когда я кладу на него голову, меня начинает клонить в сон. Поэтому поспешно складываю его и отправляю в сумку, а затем делаю большой глоток кофе. Спасибо, но спать сейчас не время.

Ботинки я оставляю, потому что планирую надеть их в путешествие. Я бережно упаковываю чернила и перья, заворачивая их вместе с банкой с кусочками золотой фольги в старую блузу. Потом разделяю деньги, ведь только дураку придет в голову держать их в одном месте. Я кладу их в маленькие мешочки: два, чтобы спрятать в каждый ботинок у щиколоток, еще один – в нижнее белье, а четвертый закреплю на ремне.

И потом я достаю револьвер.

С трепетом кладу его на арисэд, словно пеленающая новорожденного мать. В конце я тянусь за пулями. С любопытством я открываю коробку. Шесть крошечных патронов аккуратно разложены по кругу. Я просила четыре, всего лишь желая полностью зарядить револьвер, но здесь полный комплект. Если считать две пули в револьвере, в моем распоряжении восемь смертей. Я достаю один патрон и рассматриваю его. Он длиной с первую фалангу моего мизинца и лишь немного тоньше ее. Гильза серебристого цвета, как и закругленная оболочка собственно пули, виднеющаяся на наконечнике. Он выглядит элегантно. Я вздрагиваю и кладу патрон на место, прячу коробку во внутренний карман, который специально пришила к сумке.

Ну вот. Здесь все, что мне нужно.

Благодаря Рену.

Я отгоняю мысль о нем, пытаясь похоронить чувство вины под трепещущим сердцем. Закрывая сумку, я понимаю, что наполненная она уже не поместится под полом. Поэтому задвигаю ее под кровать, жалея, что не могу сделать то же самое с собственной совестью. Рен – единственный человек в Ормсколе, которого последние семь лет я могла назвать настоящим другом. И я приставила пистолет к его голове.

До того, как уеду, мне нужно извиниться перед ним. Сегодня.

Сморщившись, я допиваю остатки кофе, поднимаюсь на ноги и распахиваю дверь в коридор.

И встречаюсь лицом к лицу с отцом.

Сердце моментально уходит в пятки. Не знаю, как долго он стоял у двери и подслушивал. Я допустила невнимательность, и теперь придется за это платить.

И только когда родитель резко чертыхается, явно испугавшись не меньше меня, я вижу в его руках сеть и понимаю, зачем он пришел. Мной овладевает странное чувство дежавю.

– Одевайся, – командует он, – и отправляйся к сараям. Сеть у северного берега нужно менять. Снова.

Лишь к полудню мне удается добраться до горной тропы. Иду в деревню и во рту у меня кисло, как будто я наелась неспелой вишни. Руки болят от уколов иголки и ожогов от веревки, а нервы потрепаны сильнее, чем та самая сеть. Благо, что, когда я начала загружать заштопанную снасть в тележку, чтобы отвезти ее на север, отец мрачно сообщил, что в этот раз сделает все сам.

– Я поставила ее на совесть, – настаивала я, рассердившись на его намеки.

– Разве я тебя в чем-то обвиняю? – угрюмо поинтересовался он.

– Нет. Когда тебя ждать к ужину? – спросила я.

– Не знаю. Если повезет – поздно, а могу совсем не успеть. Оставь мою порцию у печи. Не ходи меня искать, если не вернусь, – предупредил он. – И не трогай мой кофе.

Мы вместе вернулись к дому, где я дождалась, когда отец скроется из виду. Он велел не искать его, но не запрещал мне выходить из дома…

Я повторяю эту мысль как заклинание, пока спускаюсь в Ормсколу. Мне всего лишь нужно найти Рена и извиниться. И проститься, хотя он этого и не узнает.

По дороге я успокаиваюсь. Останавливаюсь на вершине холма и смотрю на реку. Она бежит как никогда быстро. Неудивительно, что никто не заметил проблем с озером. Я вижу парочку заигрывающих друг с другом камышниц и улыбаюсь им. Однако улыбка сползает с моего лица, когда я вспоминаю, что сегодня Самайд. Деревня будет кишеть людьми.

Вместо того чтобы шагать по главной дороге и рискнуть повстречать на своем пути всю деревню, я пробираюсь за рядом домов на окраине, слушая, как шумная толпа сползается к центру Ормсколы. Я уже чувствую запах жареного мяса и лука и начинаю ощущать голод. По собственной глупости я не взяла ничего из дома, прежде чем спускаться сюда. Мой живот вызывающе урчит, подчеркивая тот факт, что я идиотка.

Решившись рискнуть, я поворачиваю и иду к пекарне в надежде купить булочку, чтобы унять голод. Однако она, конечно же, закрыта. Табличка, подвешенная на серебряной подкове над входом, гласит: «Кэмпбеллы будут торговать на празднике». Я раздраженно вздыхаю.

– Альва?

Я резко разворачиваюсь и вижу Гэвина Стюарта со связкой ключей в руке.

– Ты пришла, – замечает он, улыбаясь.

– Ох, – смущенно отзываюсь я, – нет, я просто хотела купить булочку.

Гэвин поднимает ключи вверх.

– Тебе повезло. – Его улыбка расползается еще шире, когда парень проходит мимо меня, засовывает ключ в замок и открывает дверь. – Лавка кондитерских изделий имени Стюартов открыта для посетителей, – говорит он. – Входи.

Глава девятая

Следом за Гэвином я захожу в лавку. Он исчезает в задней части помещения, отделенной занавеской. Я подхожу к прилавку, подпрыгиваю и сажусь на него, свесив ноги.

– Держи.

Я поворачиваюсь и ловлю небольшой узелок, который мне бросает Гэвин. Руки ощущают тепло, и я разворачиваю ткань. Внутри оказывается свежая хрустящая булочка с сыром. Когда я была маленькой, просто обожала такие. Я отламываю кусочек и роняю булочку на свои юбки, потому что струйка расплавленного сыра обжигает мне пальцы.

– Она горячая, – сообщает Гэвин, и я отвечаю ему хмурым взглядом.

– Спасибо, что предупредил.

Я дую на обожженные пальцы и, подобрав упавший кусок, медленно его съедаю.

Гэвин снова исчезает и возвращается с огромной корзиной, содержимое которой накрыто тканью. Потом он уходит и приносит вторую такую же. Оставляет обе корзины у двери, достает из одной булочку и, перебрасывая ее из одной руки в другую, подходит и садится рядом со мной.

– Откуда у тебя ключи от пекарни? – интересуюсь я с набитым ртом.

– Мари Кэмпбелл попросила, чтобы кто-нибудь сходил и вынул булочки из печи, потому что Ви Кэмпбелл куда-то пропал. Я вызвался добровольцем.

Ну конечно, он вызвался.

– Что ж, я рада, – говорю, закидывая пышный кусочек булки в рот.

– А я рад, что ты здесь, – искренне произносит Гэвин.

Я не знаю, как на это реагировать, поэтому просто запихиваю остаток угощения в рот. Нужно найти Рена и возвращаться домой. Я только собиралась спрыгнуть, поблагодарить парня и спокойно уйти, как он повернулся ко мне с хитрым выражением лица.

– Видишь ли, я не могу нести две корзины одновременно. Я надеялся, что ты поможешь. Тем более после того, как накормил тебя прекрасной булочкой с сыром.

Коварный маленький… я попалась прямо в его ловушку.

– Пойдем. – Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами. – Тебе достанется еще больше угощений. Мари расплатится со мной жареной свининой. Я и для тебя немного выбью. Ты же не откажешься от мяса, только что снятого с огня?

Это как сказать «нет» крошке-теленку. Он смотрит на меня своим милым, полным надежды взглядом и хлопает длинными ресницами.

«Откажись. Альва Дуглас, скажи «нет». Скажи «нет».

– Ладно.

Я спрыгиваю с прилавка и широкими шагами направляюсь к двери. Мы оба берем по корзине. Гэвин прилежно закрывает за нами пекарню, а затем ведет меня извилистым путем к площади. Я сразу начинаю потеть, а желудок сжимается от нервов. Прошло семь лет с тех пор, как я видела большинство из этих людей. Мне сложно представить себе, что я желанный гость на этом празднике.

– С тобой все в порядке? – бросает Гэвин через плечо.

Вместо того чтобы ответить, я сглатываю ком в горле. Кажется, что, когда мы вошли на площадь, все лица повернулись к нам.

В центре готовится огромный ритуальный костер. Вчера я видела, как его собирали. Подожгут его только после заката. Слева установлен Столб с порхающими на ветру лентами. Он ждет, когда появятся танцующие, возьмутся за веревочки, спеленают и убаюкают его. По периметру площади стоят прилавки, где продается ароматный сидр, виски, эль и березовое вино, а также сок для детей. Я высматриваю Рена, понимая, что он вряд ли окажется здесь, но надеясь, что, подобно мне, парень набрался смелости и пришел. Чем быстрее я увижусь с ним и извинюсь, тем скорее смогу вернуться домой. Однако его нигде не видно. Ни намека не светлую копну волос среди брюнетов, шатенов и рыжих. Ни взрыва дьявольского смеха, который заставляет стариков перекреститься.

В дальнем углу площади кузнец Йен Смит – не путать его с ужасным Ольдом Йеном – вращает вертел с громадной свиньей, пока мясник режет другую хрюшку на толстые куски и бросает их в корыто. Рядом, в конце этого конвейера, стоит Мари Кэмпбелл, жена пекаря, и начиняет мясом тающий запас булочек.

– Кажется, мы как раз вовремя, – беззаботно кричит им Гэвин.

Я не отхожу от парня. Не поднимая головы, следую за ним по пятам и стараюсь не попадаться никому на глаза ради нашего общего блага. Я держусь так близко, что врезаюсь ему в спину, когда он останавливается.

Гэвин весело оборачивается, забирает у меня корзину и передает ее Мари.

– Спасибо, парень, ты наш спаситель, – благодарит она, вытирая лоб фартуком. – Вот, держи.

Мари протягивает Гэвину булочку с мясом. Затем ее взор падает на меня, и она замирает с поднятой вверх вилкой.

– Альва помогла мне, – сообщает Гэвин, как будто не замечая напряжения, которое волнами исходит от жены пекаря. – Я обещал ей, что она тоже получит булочку.

Парень демонстрирует ей такую широкую и ясную улыбку, которая бы убедила кого угодно.

Правда, женщина все равно продолжает глазеть на меня. Я поднимаю подбородок. Хватит прятаться. Я чувствую взгляды окружающих нас людей, которые хотят увидеть, как поступит Мари.

Не отводя глаз, она начиняет еще одну булочку и протягивает ее мне.

– Спасибо, Мари. Ты очень добра, – произношу я.

– Для тебя я миссис Кэмпбелл, – резко отвечает она, отворачивается и злобно продолжает фаршировать булки, делая вид, что меня здесь уже нет.

– Пойдем. – Гэвин склоняет голову набок и кивком призывает меня следовать за ним.

Очевидно, решение Мари повернуться спиной и игнорировать мою персону распространилось на всех, потому что теперь никто в упор меня не замечает. Мы пересекаем площадь, огибая место костра. Сельчане окликают Гэвина, здороваются с ним, хлопают по спине, болтают. Их взгляды скользят по мне так же быстро, как масло по раскаленному ножу.

Подобное пренебрежение оказывается хуже, чем проницательные взгляды, и я яростно жую булку, вымещая на ней свою досаду. У небольшой деревенской тюрьмы я запрыгиваю на стену и начинаю сердито пинать камни ногами.

– Не обращай внимания, – говорит Гэвин, – они не желают тебе зла.

Ему повезло, что в этот момент у меня набит рот.

– Они просто не знают тебя, – продолжает он. – Ну же, Альва, ты понимаешь, как тут все устроено: все друг с другом повязаны.

Парень смотрит на меня большими несчастными глазами, и я смягчаюсь. В конце концов, он тут ни при чем.

– Все в порядке, Гэвин. Я понимаю. – Я оглядываю площадь. – Давай я схожу нам за сидром?

– Я сам схожу, – с готовностью предлагает он, и я вздыхаю.

Под этим предлогом я планировала отправиться на поиски Рена. С другой стороны, немного сидра, чтобы запить еду, не помешает. Возможно, он мне придаст немного смелости.

Гэвин спрыгивает со стены и удаляется в сторону залитой солнцем площади. Я понимаю, что все это время сидела в тени, и от глубины этой метафоры мне хочется рассмеяться. На другом краю площади я замечаю Дункана Страуда. Он машет мне рукой, я киваю в ответ и только потом обращаю внимание на того, кто стоит рядом с почтальоном.

Джайлз Стюарт. Он смеется, его аристократичное лицо обращено к небу, а зубы блестят – воплощение жизнерадостного, энергичного лидера. Работодателя. Мужа. Отца. Столпа, на который опирается общество.

«Он был влюблен в мою мать».

Это одна из причин – возможно, самая весомая, – по которой никто не поверил ему, когда Стюарт обвинил моего отца в убийстве. Все знали, что Джайлз неровно дышит к моей маме и обижен из-за того, что это не взаимно.

Я обо всей этой истории не знала, пока однажды днем он не заявился к нам.

Джайлз Стюарт впервые зашел к нам в дом, и то, что он специально поднялся в гору, чтобы повидаться с нами, казалось мне таким волнительным. Мало кто так поступал. Мама отправила меня в свою комнату и держала его на пороге. Я открыла окно, чтобы подслушивать. Это произошло накануне моего дня рождения, и я почему-то решила, что Стюарт, возможно, пришел, чтобы обсудить с мамой праздник. Очень надеялась, что он предложит устроить его в своем большом доме, в качестве сюрприза, я ведь намекала…

В те времена в пятницу вечером после школы я ходила к Гэвину на чай. Мы сидели вдвоем, а Джайлз – или, как я тогда называла его, мистер Стюарт – вился вокруг, задавал мне вопросы о маме и папе, о нашей жизни. Миссис Стюарт все это время стояла в стороне и робко молчала. Джайлз говорил, что для меня его двери открыты в любое время, что я Гэвину как сестра. Я тогда еще обратила внимание на то, что мама никогда со мной не ходила. Миссис Стюарт всегда провожала меня до моста, где меня забирал папа.

Однако Джайлз пришел вовсе не за тем, чтобы обсуждать мой день рождения. Он был обеспокоен тем, что моя мама снова беременна. Я слышала, как он сказал, что двое детей от Дугласа – это слишком. Что зря она полагается на удачу, а его любовь не безгранична.

Мама пыталась перебить гостя, но он не унимался. Твердил, что мог простить ее за то, что она вышла замуж за Лаклана Дугласа и родила меня, но с еще одним ребенком мириться не станет.

– Джайлз, я никогда ничего тебе не обещала. – Мама старалась говорить мягко; и я услышала интонации, с которыми она обращалась к больным или перепуганным животным. – У нас не было никаких договоренностей. Я не понимаю, чего ты от меня хочешь.

– Мы просто не проговаривали их вслух, – настаивал Стюарт. – То, что было между нами, гораздо глубже всяких договоренностей и глупых обещаний. Посмотри на это место, – он жестом указывал на наш дом, – это лачуга. Ты не можешь быть здесь счастлива. Только не ты, с твоим происхождением. Я могу обеспечить тебе городской дом, сделать из тебя леди. – Она снова пыталась что-то возразить, но он поднял руки вверх. – Я знаю, что ты беспокоишься о своей репутации, но это напрасно. Никто не посмеет сказать нам ни слова, особенно теперь, когда построена и работает лесопилка. Я дам тебе все, что захочешь.

Тишина, а потом голос моей матери:

– Ты разве не видишь? У меня и так есть все, чего я хочу.

– Как? Как ты можешь довольствоваться этим?

– Джайлз, – на этот раз твердо произнесла мама, – ты должен знать, что я никогда не покину Лаклана. Никогда. Ничто в этом мире не сможет заставить меня уйти из этого дома и бросить свою семью.

Джайлз не забыл. Он еще вспомнит эти слова, когда мама исчезнет.

После этого разговора я перестала ходить к Гэвину на чай, оправдываясь тем, что дома нужна моя помощь. Мне не нравился голодный взгляд, которым смотрел на меня Джайлз. Словно медведь в клетке, поджидающий подходящего момента.

А теперь, сидя в тени у залитой солнцем площади, я наблюдаю, как этот мужчина смеется. И, будто почувствовав мой взгляд, он оборачивается и смотрит прямо на меня.

– Извини, что так долго. Там была очередь. – Гэвин снова занимает место рядом со мной.

На той стороне площади его отец видит это и хмурится.

– Знаешь, Гэвин, вообще-то мне пора, – говорю я. – Прости.

– Возьми хотя бы свой сидр.

– Почему бы тебе не…

– Мисс Дуглас.

Я замолкаю. Понятия не имею, как Джайлзу удалось так быстро пересечь площадь, но вот он, стоит чересчур близко. Рядом с ним Дункан с пивной кружкой в руке.

– Джайлз, – здороваюсь я как можно вежливее. – Дункан. – Ему я улыбаюсь.

Лицо Джайлза мрачнее тучи.

– Боюсь, но мне придется забрать у вас своего сына, мисс Дуглас, – произносит он тоном, в котором не слышится ни капли сожаления.

– Позволь я сначала допью, – спокойно отзывается Гэвин.

– Нет, сейчас, – настаивает мужчина, забирает у сына обе кружки и ставит их на стену.

В следующее мгновение Гэвин встает, а Джайлз кладет руку ему на плечо и уводит. Я вижу, что парень пытается повернуться и попрощаться, но отец только усиливает свою хватку и не позволяет ему этого сделать.

Дункан смотрит вслед удаляющейся парочке.

– Мне кажется или это было немного странно? – интересуется он.

– Джайлз недолюбливает меня, – поясняю я.

– Ну и дурак, – отвечает Дункан, и мои щеки заливаются краской, а он продолжает: – Боюсь, монахи в этот раз тебе ничего не передали.

Конечно, они ничего не передали; через несколько дней я сама к ним приеду. Но ему об этом не стоит знать.

– Они больше не хотят со мной работать, – произношу, пожимая плечами. – В прошлый раз прислали письмо, в котором поблагодарили за услуги и сообщили, что больше не нуждаются в моей помощи.

Дункан раздосадованно качает головой.

– Ах, Альва, мне так жаль. Ты столько лет усердно трудилась для них. Им должно быть стыдно, что они без предупреждения оставили тебя без работы.

– М-да. Но что я могу поделать? – качаю я головой. – Я передам им последнюю пачку текстов, и мне хотя бы за это заплатят. Во сколько ты завтра уезжаешь? – спрашиваю я как можно более непринужденно.

– Планирую после обеда. – Он опускает взгляд на кружку в своих руках. – Мне не захочется выдвигаться ни свет ни заря.

– Конечно, нет, – улыбаюсь я. – Примерно около часу?

– Да, где-то так, – улыбается в ответ Дункан.

– Хотя, – я тоже смотрю на свой сидр и поднимаю брови, – если я не принесу их к этому времени, не жди меня.

Не хотелось бы, чтобы почтальон дожидался меня, в то время как я буду, свернувшись калачиком лежать в его телеге, отчаянно желая поскорее отсюда уехать.

– Ну и правильно, – усмехается он. – Пускай остаются с носом за то, что так с тобой поступили. Поделом им.

Джайлз кивком головы подзывает Дункана к себе.

– Меня призывает хозяин дома, в котором я живу. Но, надеюсь, завтра встретимся.

– Хорошего праздника, – кричу я вслед почтальону, и он поднимает руку в знак благодарности.

– Ты диковинка, – раздается чей-то голос, как только Дункан отходит на безопасное расстояние, – только поэтому он заинтересован в тебе. То же самое касается Гэвина. Ты необычная.

Рядом со мной, задрав нос вверх, стоит Хэтти Логан.

– Я тоже рада тебя видеть, Хэтти, – отзываюсь я. – Спасибо за замечание. Обязательно запомню.

– Странная девочка с горы. В этом все твое очарование.

– У нее хотя бы есть очарование. – По другую руку от меня из ниоткуда возникает Рен. Он смотрит на площадь с видом человека, обозревающего свои земли и замечающего, что они бедствуют. – В отличие от некоторых присутствующих, которые сами по себе не завлекательнее овечьего шампуня от паразитов, только в два раза отвратительнее.

– Как будто мне не все рано, что думает обо мне сакс, – язвит Хэтти, последнее слово произнося как оскорбление.

– Цыц, злобная корова, – отвечает Рен, усиливая акцент, чтобы он был похож на грубый говор Хайленда, как у Ольда Йена.

Я смеюсь, а шея Хэтти наливается свекольно-красным цветом, и девушка раздраженно уходит.

Рен берет одну из оставленных Гэвином кружек с сидром и протягивает ее мне.

– Держи-ка. Не пропадать же добру, – замечает он. – Доброго праздника Самайд.

– И тебе. Спасибо, что заступился. – Я делаю глубокий вдох. – Рен… прости меня…

– Не надо, – прерывает он, – мы оба вели себя вчера недостойно, и если ты просишь прощения, то и мне стоит извиниться. А я совсем этого не хочу. Так что давай договоримся: мы просто ненадолго потеряли рассудок, но ничего страшного не случилось.

Однако его слова не приносят мне облегчения.

– Рен, мы не просто ненадолго потеряли рассудок. Я…

– На тебя мне тоже придется цыкнуть? Сказал же, забудь. Умей признавать свою победу. Или поражение. Или и то, и другое.

Я качаю головой и, обхватив кружку обеими руками, пью сидр, пока тот не заканчивается.

К этому времени начинает темнеть, и люди стягиваются к костру, ожидая, когда же его подожгут. Мы же остаемся в стороне от всех. Хотя впервые я не чувствую себя на обочине.

Думаю, в этом и заключается разница между тем, чтобы стоять в одиночку и стоять с кем-то.

– Хочешь еще выпить? – интересуется Рен, протягивая руку за моей кружкой.

– Ты еще не допил свой, – киваю я в сторону все еще стоящей на стене второй кружки.

– Я не люблю сидр, – говорит он. – Возьму себе что-нибудь другое.

– Ладно, – соглашаюсь я. – Ты все равно мне должен. Я заплатила Маку за твой яблочный сок.

Рен озорно улыбается, а его клыки впиваются в нижнюю губу, как будто он ее прикусывает.

– Так и было. Как насчет березового вина?

– Неси.

Парень уже собирается направиться к площади, но оборачивается.

– Закрой глаза и вытяни руки. – Я в недоумении приподнимаю брови. – Просто сделай это, – просит он.

Я следую его указаниям, вытягивая перед собой сложенные чашечкой ладошки и закрывая глаза.

Он кладет мне в руки что-то твердое и шепчет на ухо:

– Досчитай до десяти.

Слыша его удаляющиеся шаги, я начинаю отсчет и чувствую себя при этом глупо. Как только звук затихает, я перестаю считать и взвешиваю в ладонях то, что Рен так аккуратно в них вложил. Судя по шелесту, это бумага, я ощущаю, что в нее завернут небольшой предмет. Открываю глаза и заглядываю в коричневый пакет, который держу в раках. Он набит леденцами со вкусом еловых шишек.

Глава десятая

К тому времени, как Рен возвращается, мое лицо уже обретает свой привычный цвет, а сладости спрятаны в карман.

– Спасибо, – благодарю я и похлопываю по карману, не глядя парню в глаза, – за это.

– За мной оставался должок, если я все правильно помню. – Он протягивает мне деревянную чашу со сладким березовым вином. – Миледи.

– Спасибо. Еще раз.

Мы наблюдаем за тем, как на площади Джайлз Стюарт разжигает огонь. Скоро начнутся танцы. Гэвин стоит вместе с Корой, Джеймсом и Хэтти у Столба, поджидая момента, чтобы первыми схватиться за ленты и занять свои места. Хэтти держит за руку Кору, но в то же время накручивает свои рыжие волосы на палец и с неприкрытым обожанием смотрит на Гэвина. Он, кажется, этого не замечает, пока смеется над тем, что рассказывает ему Джеймс. Последний, в свою очередь, глаз не сводит с Коры, словно хочет убедиться, что она оценила его смешные шутки.

Но, судя по всему, она их даже не слышит, потому что то и дело украдкой поглядывает на Рена. Вот уже не думала. Кора Рейд, член одной из самых почтенных и старых семей Ормсколы, положила глаз на местную белую ворону. Мать заперла бы ее дома, если бы узнала. Не исключено, что это и есть одна из причин ее влечения.

– Ты не жалеешь? – спрашивает мой спутник.

– Не жалею о чем?

Я замечаю, как Кора хмурится, когда Рен наклоняется ближе ко мне.

– О том, что ты больше не часть этой толпы?

– Я никогда не была ее частью, – с ядом в голосе отзываюсь я.

Хотя, конечно, это не совсем правда. Когда-то мы были друзьями. Теснее всего я общалась с Гэвином, но несколько раз ходила пить чай к Коре и Хэтти. Я всегда чувствовала себя неловко на вершине этого треугольника. Однако в таком небольшом поселении, как Ормскола, выбора почти нет: ты либо свой, либо изгой. А еще здесь присутствует немного смущающая, но большая вероятность выйти замуж за одного из своих одноклассников. Приходится следить за тем, кто на ком женится, чтобы не допустить союзов между родственниками. Именно поэтому Дункан вызвал такой ажиотаж: он не приходится родней никому из нас.

– Была, – возражает Рен. – Ну… что скажешь?

– Да. И нет, – отвечаю я. Музыканты начинают настраивать свои инструменты, слышится теплое звучание фидели и грохот барабана. Руари Кросс собирается играть на волынке. – А ты? – интересуюсь я. – Ты не против, что тебя называют саксом?

– Да. И нет, – повторяет он за мной. – Это же правда, так ведь?

– Наполовину. Твой отец родом отсюда.

– Так ли это? Представь нас, если знакома с ним, – усмехается Рен. – Потому что, насколько мне известно, единственные представители семьи Росс в Ормсколе – это я и моя мама. Если, конечно, ты не встречала кого-то похожего на меня.

Мы оба смотрим на сельчан, собравшихся на площади у огня, который наконец разгорелся и теперь весело потрескивает. Мама Рена появилась здесь как раз перед тем, как родила сына, утверждая, что отец ее чада – местный. Однако мой друг прав: здесь нет и никогда не было Россов. И только Лиз знает правду об отце Рена, а женщина истово клянется, что он Росс из Ормсколы и именно поэтому она оказалась здесь.

– Думаю, – тихо продолжает Рен, – правда состоит в том, что моя ма встретила мужчину, который назвался Россом и сказал, что он из местечка под названием Ормскола. И когда он наигрался с ней, его и след простыл. Потом она узнала обо мне и отправилась его искать. Тем не менее я не могу объяснить, почему она осталась здесь. Но уж точно не потому, что тут дружелюбные соседи. – Он печально улыбается. – Эта деревня была бы последним местом, куда я пошел бы. – Он многозначительно смотрит на меня. – Скорее это место, откуда хочется сбежать.

Я не поднимаю глаз от чаши в руках.

Парень залпом допивает вино и ставит чашу на стену.

– Пойдем.

– Куда?

Рен хватает меня за руку.

– Мы идем танцевать у Столба. Два неудачника-изгоя.

– О нет, никуда мы не пойдем, – возражаю я, но он уже тянет меня в сторону площади. – Маррен, я не хочу танцевать!

– Еще как хочешь. – Он поворачивается ко мне и ухмыляется. – Просто представь их лица, когда придется подвинуться, чтобы освободить нам место. И не говори, что ты не мечтала об этом с детства.

Проливая по пути вино, я упираюсь и еле волочу ноги, пока Рен тащит меня к площадке, где все уже разбиваются по парам. Однако он прав, где-то в глубине души я хочу танцевать. Взрослея, я не могла дождаться, когда наступит моя очередь встать в круг вместе со старшими парнями и девушками Ормсколы с лентой в руке и музыкой в сердце. Я никогда этого не делала. И другого шанса у меня не будет.

– Нас просто не пустят, – протестую я.

– И кто нас остановит?

В свете сумерек Рен выглядит сумасшедшим, его голубые глаза горят восторгом. Словно он из другого мира, эльф или лесной дух, посланный, чтобы подтолкнуть меня на глупости.

– Рен…

Парень останавливается и жестом указывает на свою ногу.

– Ты считаешь, что я не смогу?

Он тоже вырос, наблюдая за танцами старших ребят. Бьюсь об заклад, Рен никогда не танцевал с ними.

И он прав. Все изведутся, как от зуда, если увидят, что мы принимаем участие в их драгоценных праздничных ритуалах, а не прячемся в тени. И мне не стыдно признаться в том, что у меня голова кругом от одной только мысли об этом.

– А к черту все, – говорю я, швыряю чашу на землю и подбираю юбки. Теперь уже я волочу Рена. – Давай покажем им, как надо.

Парень издает торжествующий вопль, и на этот звук оборачиваются те, кто стоит у края толпы. При виде нас, спешащих к площади, у них отвисают челюсти.

– Посторонитесь, дайте пройти, – объявляю я, протискиваясь между людьми. Вскоре мы стоим за Корой и Джеймсом, которые тянулись к лентам, но так и застывают как статуи. – Мы тоже участвуем, – сообщаю я и ловлю взгляд Роны Логан, матери Хэтти. С высоты своей роли – ведущей этого танца – она с ненавистью взирает на нас.

– Нет места, – тут же отвечает она.

– Я вижу две свободные ленты, – не раздумывая, парирую я.

– Я придерживаю их для… – женщина озирается по сторонам, пытаясь выбрать человека, который выручит ее, – для… ах, вот и они. Элин! – Миссис Логан выкрикивает имя своей старшей дочери. – Подходите скорее! Иначе займут ваше место.

За нашими спинами начинается давка, и Элин с Коннором Андерсоном, танцевавших в прошлом году в качестве молодоженов, проталкивают вперед. Я смотрю на вздымающийся под передником огромный беременный живот Элин, а затем на ее растерянное лицо.

– Разумеется, – я отступаю назад и жестом приглашаю их пройти, – после вас.

Коннор берется за ленту, но Элин тут же хлопает его по руке.

– Коннор, я не могу танцевать вокруг Столба. Я не вижу даже пальцев собственных ног, – шипит она. – Сам попробуй походить с этой ношей.

– Раз Элин и Коннор не участвуют, можно нам? – спрашиваю я.

– Есть и другие, кто дожидается очереди, – отвечает миссис Логан. Она крепко держит ленты, пытаясь высмотреть в толпе кого-нибудь, чтобы доказать это. Но тут вмешивается Гэвин.

– Маррен может занять мое место, если хочет. И я уверен, что Хэтти уступит Альве. Правда, Хэтти? Мы не против.

Девушка выглядит так, будто никогда в жизни она еще не была настолько против, но кивает и протягивает мне свою ленту, даже не взглянув на меня.

Пауза.

– Нет, – не выдерживает миссис Логан. Желая подарить своей дочери шанс сблизиться с сыном самого богатого человека в деревне, она швыряет мне ленты. – Ладно. Думаю, раз им так хочется, пускай забирают их.

Я хватаю ленты прежде, чем ведущая успеет передумать, и передаю одну Рену.

– Спасибо, – благодарю я, проскальзывая мимо нее, и следую за лентой к своему месту, понимая, что за нами наблюдает вся деревня. Неожиданно мне начинает казаться, что мы поступаем не совсем правильно.

Рен идет за мной, и мы становимся спина к спине.

– Мы совершили ужасную ошибку? – шепотом интересуется он.

– Думаю, да, – мрачно отзываюсь я. – Ты помнишь движения?

– Не-а.

– Я тоже. – Последний раз я повторяла их семь лет назад. – Главное, первым делом вытолкнуть из круга Хэтти Логан.

Парень смеется, начинается музыка, и барабан отбивает вступление. К моему удивлению, тело знает, что нужно делать. Мышцы помнят, а мозг нет. Я выбрасываю вперед левую ногу, потом повторяю то же самое с правой.

Я дарю Рену быструю улыбку, и мы начинаем вращаться вокруг Столба, поднимая ноги под ритм барабанов, огибая других танцоров то спереди, то сзади. Гэвин лучезарно мне улыбается, когда оказывается рядом, а Джеймс Баллантайн не обращает на меня никакого внимания. Но мне все равно, меня уже захватила радость танца. Я обхожу Рена и слышу, как он смеется.

С каждым кругом мы все ближе и ближе оказываемся к Столбу и все сильнее окутываем его лентами, которые переплетаются и становятся короче. Нам приходится быть осторожными, чтобы не врезаться друг в друга. На секунду перед моими глазами предстает видение того, что должно произойти. Слишком поздно, чтобы предотвратить это.

Хэтти Логан уступает место, позволяя обогнуть себя, но в последний момент ставит мне подножку.

И я спотыкаюсь.

Чтобы удержаться на ногах, я так крепко хватаюсь за ленту, что рискую вывихнуть себе плечо. В спину мне врезается Рен, от чего я лечу вперед и едва не впечатываюсь в Тэма Рейда, одного из братьев Коры, который проходит мимо.

Музыканты запинаются, однако я продолжаю танцевать, решительно настроенная не давать им больше повода глазеть и перешептываться. Этому действу я отдаю всю себя, фокусируюсь, сжимаю зубы, пока волынки не отыгрывают последние аккорды и танец не заканчивается. Жители деревни начинают свистеть и хлопать, а мы все кланяемся. Гэвин смотрит на меня с жалостью, а Рен подходит ближе. Возможно, чтобы я не набросилась на Хэтти и не убила ее.

Вдруг откуда-то с окраины площади слышится шум.

– Помогите! Мне нужна помощь! – доносится крик, и народ расходится, пропуская к центру шатающегося Фергуса Брауна, конюха с конюшни Баллантайнов.

Он сгибается пополам, пыхтит, силится что-то сказать.

– Что случилось? – выходит вперед Джайлз.

– Кто-то выпустил всех лошадей из стойл. Они исчезли.

Рен толкает меня локтем.

– Пора убираться отсюда, – шепчет он, пока Джим Баллантайн пробирается сквозь толпу.

– Что значит исчезли? – спрашивает Джим.

– Я услышал из домика конюха, как они испуганно ржали, и пошел посмотреть. Но когда добрался до конюшни, стойла оказались открыты, а лошадей не было. – Фергус выпрямляется и смотрит в глаза своему работодателю. – Забор сломан. Кто бы это ни сделал, он двигался прямо сквозь него, даже не утрудился зайти через ворота. Я шел по их следу до самого леса.

– Кто это мог быть? – сплевывает Джим Баллантайн. – Кто посмел?

– Идем, – говорит Рен и берет меня за руку. – Альва, начинаются неприятности, и нам лучше не маячить перед глазами.

Парень прав, и я позволяю ему увести себя с площади, где люди толпятся вокруг Фергуса.

Рен тащит меня до самого моста. Там мы останавливаемся и переводим дыхание. Некоторое время он стоит и смотрит на деревню, а затем поворачивается лицом ко мне.

– Послушай, Альва… вчера я говорил серьезно. Я хочу пойти с тобой. Я стану полезным, найду работу. И буду присматривать за тобой. – Когда мои брови ползут на лоб от возмущения, он тут же добавляет: – Знаю, что ты можешь и сама о себе позаботиться, но ты же знаешь, что люди могут попытаться воспользоваться тем, что девушка живет одна.

– И кем ты мне будешь, Рен? Моим защитником? Братом? Мужем? – интересуюсь я.

Парень явно спланировал этот разговор, пытался меня задобрить, и в памяти всплывает пакетик конфет со вкусом еловых шишек.

– Я не ожидаю, что…

– Я тебя кастрирую, если ты хотя бы подумаешь об этом, – не выдерживаю, выдергивая у него свою руку.

Я подхожу к нему вплотную, лицом к лицу, и понижаю голос. Напрягаясь, Рен смотрит на меня, и лунный свет окрашивает его силуэт в черно-белые оттенки.

– Послушай меня, Маррен Росс. Ты мне нравишься, но я не стану тебе женой и не буду ею притворяться. Если хочешь уйти из Ормсколы – уходи. Но ты не пойдешь со мной. Ты меня понял? – Он резко кивает. – Спокойной ночи, Рен.

Я пересекаю мост, оставляя парня провожать себя взглядом.

Я не собиралась оставаться в деревне до темноты и вскоре жалею о задержке, поднимаясь в гору к дому. Когда небо ясное, лунный свет довольно яркий, но светило то и дело заслоняют вереницы облаков, погружая меня во тьму и заставляя остановиться, пока не посветлеет и я не смогу снова видеть тропу.

Дважды мне чудится, что слышу шорох за спиной. Я поворачиваюсь, ожидая увидеть следующего за мной Рена, готового озвучить очередной аргумент. Однако тропа оказывается пустой, виден лишь костер на деревенской площади, который издалека кажется сияющей точкой.

И тут ко мне подкрадывается страх. Луги, горные духи… и многое другое, что может представлять опасность для девушки, находящейся одной в горах. И я не взяла с собой пистолет. Замечаю увесистый камень и подбираю его, благодарная за то, что у меня появилось какое-никакое оружие. Но все равно это длинный и пугающий путь, и впервые в жизни я испытываю облегчение, когда ступаю на ведущую к дому дорожку и вижу в окне золотой свет, подмигивающий, словно дружеское око. Конечно же, это означает, что мой родитель дома и он, соответственно, в курсе моего отсутствия. У меня начинает сосать под ложечкой, стоит только представить, насколько он будет зол.

Набираясь смелости и готовясь к последнему столкновению с отцом, я направляюсь к дому.

Отражение луны ложится ровной дорожкой на поверхность озера. Я останавливаюсь и в последний раз смотрю на этот вид, вдыхаю запах воды, растительности и грязи. Это похоже на сцену из сказки: все окрашено в оловянно-серый и черный цвета; камыши серебрятся в лунном свете; тени между ними вельветово-темные; в воде, сияющей так, будто прямо у поверхности спрятались сотни звезд, отражается небо.

«Я буду скучать, – думаю я, впитывая вид всем сердцем и сохраняя его там. – Желаю того или нет, но обязательно буду скучать». Я не тороплюсь, стараюсь запечатлеть мгновение в памяти.

Потом поворачиваюсь к дому и застываю на месте.

У входной двери стоит высокое белое, как кость, существо.

Глава одиннадцатая

Оно расположено спиной ко мне и лицом к двери. Рост у него метра два, кожа бледная, как у трупа. У него вообще нет волос, голова и длинные конечности абсолютно лысые, на нем также нет одежды, тело ничем не покрыто. Я вижу проступающие ребра и позвонки, плоские ягодицы, туго натянутую на запястьях и лодыжках кожу. Выглядит так, словно оно истощено.

Когда оно медленно поворачивается, я застываю и до боли сжимаю в руке камень.

С ужасом рассматриваю существо: у него огромные затянутые пеленой глаза, нос, как у змеи, представляет собой два отверстия. Губы, растянутые во всю ширину лица, такого же костяного белого цвета, как и все тело. Я не могу понять, какого оно пола, потому что его пах абсолютно гладкий, как и плоская грудь.

Что бы это ни было, но это точно не человек.

Я леденею изнутри, когда существо смотрит на меня. Его голова странно покачивается из стороны в сторону, однако взгляд остается расфокусированным, не находит моих глаз. Затем оно поднимает подбородок. «Принюхивается», – догадываюсь я. Оно меня не видит, но пытается обнаружить по запаху. Я не двигаюсь, не напрягаю ни единой мышцы, не выпрямляю колени. Оно склоняет голову набок, снова принюхивается и постукивает по бедру длинным и острым ногтем – нет, когтем, – которым заканчивается тонкий палец с множеством суставов.

Я чувствую дующий мне в лицо ветер. Так как стою с подветренной стороны, мой запах уносит к озеру.

Однако существо все равно знает, что я здесь. Оно ждет, когда я себя выдам.

В доме за его спиной гаснет свет; отец, должно быть, задул на кухне свечи. Сейчас он отправится в свой кабинет, где окна выходят на другую сторону.

Если бы выглянул в кухонное окно, он бы меня увидел. И заметил бы это.

«Выгляни, папа. Прошу. Прошу, посмотри в окно», – про себя молю я, и слеза катится по моей щеке.

Существо снова оборачивается к дому, склоняя голову и прислушиваясь. А потом в мгновение ока разворачивается и убегает по направлению к сараям.

Я продолжаю стоять неподвижно. Не могу пошевелиться. Мне кажется, что за спиной у меня орда подобных существ, что это ловушка, и я до сих пор жива благодаря тому, что не шевелюсь.

Где-то слева от меня, со стороны сараев, раздается крик. Он звучит как визг женщины, которую убивают.

Этот же звук я слышала пару ночей назад за окном своей спальни.

Это была не луга.

Ставни моего окна приоткрываются, привлекая мое внимание. Затем отец распахивает их настежь, смотрит на замершую меня и на блестящие следы на моих щеках.

Отец исчезает и через секунду открывается входная дверь. Тут я срываюсь с места, мчусь к ней и залетаю в дом. Падаю на пол, потому что ноги больше не держат меня.

Я продолжаю смотреть на улицу, ожидая, что бледное нечто в любой момент ворвется сюда следом за мной.

Отец закрывает дверь и задвигает засов. Я замечаю кремниевое ружье у него в руке, взведенное и готовое в бою. Он проходит мимо меня в кухню, я слышу, как скрипит стул по сланцевому полу, как откупоривается бутылка и жидкость плещется на дне стакана.

Родитель возвращается, поднимает меня на руки, как младенца, и несет на кухню. К ногам прилипают холодные и влажные юбки, и я понимаю, что описалась. Испытываю жгучий стыд, но отец, кажется, ничего не замечает, усаживает меня на стул у печи.

Он отодвигает задвижку, выпуская опаляющий мне лицо жар, и вкладывает мне в руку стакан.

– Пей, – требует он, и я подчиняюсь, наслаждаясь обжигающим виски, спускающимся по горлу в желудок. Раз мне больно, значит, я жива.

Я смотрю на отца. Он подошел к раковине, наклонился и выглядывает в окно. Я тоже не выдерживаю и смотрю туда в страхе снова увидеть существо. Мне кажется, что слепые глаза каким-то образом все еще следят за мной. Однако единственное, что видно в окне, – отражение моего папы.

Он захлопывает ставни, подходит ко мне и снова наливает полный стакан.

– А теперь медленно, – просит он, и я делаю глоток, потом еще и еще, через время замечая, что рука со стаканом больше не дрожит.

Отец наблюдает за мной, а затем констатирует:

– Значит, ты видела одного из них.

Я киваю. А затем до меня доходит смысл его слов. Одного из них. Значит, есть еще. Отцу уже известно о них. Теперь я понимаю, почему он так рассердился, когда поймал меня вчера вечером на улице. Почему запретил выходить из дома. Все обрело смысл. Он знал, что они рядом, но мне и словом не обмолвился.

– Что они такое? – спрашиваю я.

Отец некоторое время молчит.

– Ты помнишь, чем изначально занимался наевфуиль? Что его работой было присматривать за духами озера? – в конце концов начинает он, наливая себе стакан и садясь за стол. На его глаза падает тень. – То, что ты видела сегодня, – одно из существ, которых люди раньше считали богами.

Мне кажется, что я ослышалась.

– Теми самыми богами, которые якобы погибли во время землетрясения? – Он коротко кивает. – Это был бог?

– Нет, – тут же отвечает отец. – Они не боги. Никогда не были. Люди просто использовали это слово, чтобы описать явления, которые не могли объяснить. – Он замолкает и смотрит на меня поверх края стакана. – Ты понимаешь?

– Да, – говорю я. Виски делает меня более прямолинейной. – Они не боги. Хотя не могу себе представить, почему кто-то считал, что белые лысые бесполые дылды были богами.

Губы отца дергаются, и мне кажется, что он вот-вот улыбнется. Однако его лицо снова становится суровым.

– Не думай о них. Они тебя больше не побеспокоят. Я позабочусь об этом. Лучше всего забыть о том, что ты видела.

Он что, шутит? Как подобное можно забыть? Я трясу головой и начинаю засыпать родителя вопросами.

– Они опасны? Сколько их здесь обитает?

– Альва…

– Где они живут? Почему я раньше их не видела? Они вернулись сюда? И вообще, они кочуют?

– Девочка, успокойся, – рявкает отец, – довольно. Я уже сказал, – он проводит рукой по лицу, – тебе не нужно беспокоиться. Отправляйся отдыхать.

По отцовскому тону понятно, что это не предложение. Я закрываю рот и проглатываю слова протеста. Мне все еще необходимо придерживаться правил.

– Ладно, спокойной ночи, – произношу я и медленно встаю.

Отец кивает и отворачивается от меня к открытой задвижке печи. В его глазах танцуют блики огня, делая похожим на дьявола. От этого зрелища меня пробирает дрожь.

Когда я подхожу к двери, он окликает меня.

– Подожди, – просит он. – Ты собираешься завтра идти в деревню? Чтобы передать свои тексты почтальону?

– Да. – Я ожидаю, что родитель запретит мне, велит остаться дома, но он всего лишь кивает в ответ. – Можешь ответить на один вопрос? – осмеливаюсь поинтересоваться. – Ты сказал, что они не боги. Но тогда что же они такое?

Его лицо заметно мрачнеет.

– Нечто иное. А сейчас ступай в кровать, я с этим разберусь. Доверься мне.

Я никогда не смогу сделать того, о чем он просит.

Комнату я покидаю на ватных от виски и ужаса ногах. Закрываюсь в ванной комнате, раздеваюсь и достаю из кармана конфеты. Потом бросаю грязные юбки на полу и моюсь.

Стоит только закрыть глаза, я снова вижу, как ко мне поворачивается это существо. У меня начинают стучать зубы, хоть и не чувствую холода.

Я заворачиваюсь в арисэд и направляюсь в свою комнату. Отец стоит у моего окна и поворачивает ключ в замке на ставнях.

– Так будет спокойнее, – угрюмо поясняет он, проходит мимо меня, даже не взглянув, и закрывает за собой дверь.

Он оставил свои свечи на стуле у моей кровати, три штуки, закрепленные на тарелке с помощью воска. Я сажусь на корточки и заглядываю под кровать. Моя сумка все еще на месте, задвинутая в темный угол. Я закидываю в нее пакет с конфетами и снова отодвигаю к стене. Утро настанет еще не скоро. Если до этого дня мне не хватало причин уйти, то факт существования этих богов – или кто они там – окончательно меня убедил.

Я переодеваюсь в ночную рубашку и забираюсь в кровать, решив, что этой ночью можно не тушить свечи. Затем накрываюсь одеялом с головой. Стены кажутся слишком тонкими, недостаточно прочными, чтобы служить преградой от этих тварей. Я сворачиваюсь в комочек, подтягиваю к себе подушку, и под ней шуршат послания, которые я собиралась отправить Джайлзу. Я сажусь и беру по письму в каждую руку. Ощущение, что прошла целая жизнь с тех пор, как я их написала.

Медленно осознаю, что мне придется сочинить еще одно. Необходимо предупредить сельчан о том, что здесь живут чудовища. На случай если этого не сделает мой отец. Люди имеют право знать, что их ожидает. Я понимаю только то, что это не древние боги. Нечто иное.

Как будто это что-то объясняет.

Я напишу утром, перед выходом. Надеюсь, к тому времени у меня в голове что-нибудь прояснится. Решив этот вопрос, я снова кладу первые два письма под подушку и прячусь под одеяло.

Страх – забавная штука. Еще несколько секунд назад я беспокоилась о том, что стены не сдержат этих существ. А теперь тепло от виски разливается по моим венам, сердце снова начинает биться в обычном ритме. Под своим детским одеялом я чувствую себя… если и не в безопасности (потому что подобного со мной уже давно не случалось), то хотя бы умиротворенной. Впервые за долгие годы меня успокаивает даже возня отца на кухне. Во всяком случае, это означает, что я не одна. И хорошо, что этим вечером он был дома и выглянул из окна. Если бы не отец… я не заканчиваю эту мысль. Он был здесь. И он помог мне. Я благодарна.

Я все еще дрожу, когда вспоминаю о лице этого существа, о его руках. Сейчас я в силах контролировать собственный страх, но если задуть свечи и остаться лежать в темноте, уверена, все изменится. Помогает и то, что за окном тихо, слышен только знакомый шепот и шелест воды. Я отдаюсь навеянному виски ощущению того, что плыву по волнам. Оставляю огонь гореть и не думаю о твари, даже когда мои веки начинают тяжелеть.

Я засыпаю.

А когда пробуждаюсь, в комнате темно, и только тонкая полоска света пробивается между ставнями.

На меня с новой силой обрушиваются воспоминания.

Я сажусь, жадно вдыхаю воздух, словно только что вынырнула из глубины и рукой вцепляюсь в ночную рубашку.

Кожа, бледная, как кость, лысая голова, слепые глаза. Широкий рот. Эти ужасные мерзкие пальцы.

Я мгновенно вскакиваю с кровати и распахиваю дверь в коридор.

– Па? Па? – зову я.

Его явно нет дома. Чтобы убедиться в этом, я проверяю каждую комнату: ванную, кабинет, его спальню, кухню. Везде закрыты ставни, и когда я пытаюсь их открыть, они не поддаются. Я ищу ключ, ожидая обнаружить его в одном из замков, но напрасно.

Потом я пытаюсь открыть входную дверь, уже понимая, чего ожидать, но тем не менее пинаю ее и чертыхаюсь.

Отец меня запер.

Или чтобы уберечь, или чтобы не дать мне раструбить новости по всей деревне. Однако он сделал из меня заключенную.

Я прислоняюсь лбом к двери. Как мне сегодня покинуть Ормсколу, если я даже не могу выйти из дома?

Глава двенадцатая

Я беру свечу и обыскиваю кухню. Открываю каждый ящик, переворачиваю каждую чашку и банку, тщательно просматриваю их содержимое, вываливаю копившиеся годами бесполезные безделушки на стол. В процессе нахожу сломанные крючки для одежды, пуговицы без пар, ржавые гвозди, тупой перочинный нож, но не ключи. Тот, что от входной двери, отец забрал с собой, но запасной ключ от ставен должен быть здесь, просто нужно его отыскать. Во время своей охоты я устраиваю беспорядок: роняю вещи и, бросив их там, где они упали, двигаюсь дальше.

Я захожу в комнату отца, ставлю свечу на табурет у кровати, поднимаю матрас и смотрю под ним. Заглядываю в выдвижные ящики, выворачиваю обувь, достаю из шкафа всю его одежду, проверяю карманы, ничего не нахожу и сваливаю вещи в сторону. Я даже пытаюсь приподнять некоторые половицы на случай, если у него есть подпольный тайник, как у меня. Однако ключа нигде нет. От осознания этого мое сердце начинает биться как возвещающий о казни барабан.

Я не боюсь того, что сейчас вернется отец и поймает меня с поличным. Мне сегодня необходимо выбраться отсюда. Это мой шанс и, возможно, единственный. Моя работа, все, ради чего я трудилась, на что я копила…

Мне нужен этот ключ.

Когда я подхожу к кабинету, во мне уже вовсю бушует ярость. Я – человек-ураган, мечущийся по дому и сносящий и уничтожающий все на своем пути. Останавливаюсь только в тот момент, когда замечаю, что из ящика для оружия пропали все ружья и пистолеты. Я проверяю пули и порох и вижу, что их запасы опустошены.

Мой отец – убийца богов.

Я обыскиваю комнату, выдвигаю стоящие на полках книги и проверяю пространство за ними, забираюсь на подоконник и ощупываю верхнюю часть полок, перебираю содержимое ящиков. Сердце подпрыгивает, когда я нахожу кожаный мешочек, внутри которого прощупываются очертания ключа. Но потом я достаю его и понимаю, что он слишком мал для ставен, да еще и не той формы. Его коронка – двенадцатиконечная звезда, сужающаяся к вершине и похожая на стрелу, а головка – широкое кольцо. Не знаю, от какого замка этот ключ, только мне он не подходит.

На дне этого же мешочка нахожу камею[4] с изображением моей мамы и останавливаюсь. Я ни разу ее раньше не видела. Подношу вещицу к свече и начинаю рассматривать. На портрете мама выглядит молодой, немногим старше меня. Наше сходство поразительно: те же округлые щеки и заостренный подбородок, тот же надменный изгиб губ. Если бы не мои темные волосы и глаза, я бы казалась ее близнецом. Я кладу камею и странный ключ в карман и размышляю, что же мне делать дальше.

Есть место, которое я не проверила. Но он не посмел бы…

Или посмел?

Со свечой в руке выхожу в коридор и останавливаюсь в гостиной перед закрытой дверью.

Она не открывалась с той самой ночи. Насколько мне известно, с тех пор отец не заходил в ту комнату. Я тоже. Для матери она всегда была особым местом, еще до того, как стала ее кенотафом[5].

Впрочем, это единственное помещение, которое я еще не осмотрела. Единственное, в которое, по мнению отца, я бы не вошла.

Стиснув зубы и расправив плечи, я открываю дверь.

И сразу понимаю, что он сюда не заходил. Окна уже давно закрыты ставнями, в комнате душно и тяжело дышать. От порыва свежего воздуха поднимается и начинает кружиться пыль, поблескивая в свете свечи. Я делаю глубокий вдох и переступаю порог.

Я и забыла, как здесь красиво. Мама обставила ее на свой вкус: обои с цветочным узором, два невысоких диванчика, обшитых желтым шелком с рисунком из розовых роз. Изящные столики с длинными тонкими ножками, декоративные шкатулки, украшенные перламутром и черепаховым панцирем. Изысканные предметы, которые она привезла сюда из родительского дома, после того как ее родители умерли, а брат уехал. До того как Джайлз Стюарт начал строить свою империю, семья моей мамы была самой богатой в Ормсколе.

Я прохожу по пышному ворсистому ковру, открываю одну из шкатулок и нахожу там залежавшиеся леденцы со вкусом еловых иголок. Беру один из них в руки, а он уже не пахнет ничем. Его аромат утрачен навсегда.

Решимость покидает меня, я кладу конфету обратно и захлопываю шкатулку. Приняв поражение, закрываю за собой дверь в мамину гостиную и возвращаюсь в кабинет. Тут бы прибраться. Я чувствую резь в глазах и начинаю энергично их тереть.

– Я не заплачу. Не заплачу, – мычу я сквозь сжатые зубы, пока подхожу к книжной полке.

Следующее, что я помню: под ногу мне попадает перо и у меня подворачивается лодыжка. Взмахиваю руками, пытаясь восстановить равновесие, но напрасно. Я барахтаюсь, пытаясь спасти себя от падения, и зачем-то хватаюсь за подушку расположенной у окна банкетки.

Подушка с треском отрывается и остается у меня в руке, а я тяжело падаю на пол, взвизгивая от удара спиной и громко клацая зубами так, что кажется, весь череп содрогается. Свободной рукой я стучу по полу, прикусывая губу, чтобы не закричать. Господи Иисусе, как больно.

Когда у меня наконец перестает звенеть в ушах, я медленно встаю на ноги, потирая нижнюю часть спины, и осматриваю банкету. На голом деревянном каркасе осталось несколько полосок ткани там, где была закреплена подушка; я почти с корнем ее вырвала. От мысли, что не получится приделать ее обратно, у меня сердце проваливается в пятки.

И в тот момент, когда я собираюсь положить подушку на место, безнадежно уповая, что отец ничего не заметит, замечаю небольшое отверстие на крышке каркаса. Той же формы и размера, что и странный ключ. Когда я понимаю, что передо мной, у меня отвисает челюсть.

Это вовсе не банкета, а встроенный в нишу под окном сундук. Из-за мягкой обивки я ни за что бы не догадалась.

Мгновенно забываю о боли и достаю из кармана ключ. Поворачиваю его, замок щелкает, а головка ключа превращается в ручку. Я поднимаю крышку и не могу отвести глаз.

Внутри спрятано семь книг, обернутых в переплет из козлиной кожи и уложенных на самую мягкую шерсть, к которой я когда-либо прикасалась. Я поднимаю одну из них: она того же размера, что и лежащие на полках учетные журналы наевфуиля, но при этом такая старая, что при попытке открыть ее бумага начинает рассыпаться. Я спешно ставлю книгу на место, прежде чем она совсем развалится. Две соседние выглядят так же хрупко, и я их не трогаю.

Зато четвертая, кажется, покрепче. Скрестив ноги, я сажусь на пол и аккуратно кладу ее на колено. Обложка мягкая, словно замша или дорогой велюр. Роскошная вещь. Я открываю ее и осторожно дотрагиваюсь до страниц. К счастью, они остаются целыми. Так что я начинаю бережно листать книгу.

Мне не удается понять ни слова. Самые ранние книги, которые я видела, были написаны на древнешотландском, но и там мне требовалась помощь. Тем книгам было не тягаться с этой. В ней даже не слова – символы. Либо это какой-то шифр, либо более ранний язык. Я пробегаю газами по нескольким абзацам, но текст не обретает смысл.

А потом я переворачиваю страницу и вижу это.

Ужас, который я испытала прошлой ночью, возвращается с тройной силой. Я судорожно оттягиваю воротник ночной рубашки. Нужно признать, что художник оказался чрезвычайно искусным. Чернила выцвели до ржавого цвета, как запекшаяся кровь, но изображения оставались четкими, все детали – правдоподобными. На рисунках в книге было существо, которое повстречалось мне вчера. Я рассматриваю иллюстрации и не могу отвести глаз. Теперь понимаю, почему тварь, которую я видела на дорожке к дому, показалась мне настолько странной. Настолько не похожей на человека. Из-за слишком длинных конечностей существо выглядит хилым, даже болезненным. Таким, словно едва может выдерживать собственный вес, ведь на нем нет ни мяса, ни жира. Мертвенный. Думаю, его можно описать этим словом. Или истощенный. Одни лишь жилы и кости.

Я продолжаю изучать изображения. Следующие два представляют собой удивительно подробно прорисованные лица. Глаза выглядят яркими и внимательными, они не затянуты пеленой, как у того существа. Быть может, у него какое-то отклонение или оно гораздо старше тех, что нарисованы в книге. Уши расположены высоко и имеют слегка заостренные кончики. Губы такие же широкие и тонкие. Нос – просто два отверстия в центре лица. На коже тушевка, даже кажется, что, если до нее дотронуться, она окажется шершавой.

Только я не планирую проверять это предположение.

Переворачиваю страницу и, не стесняясь в выражениях, отшвыриваю книгу.

Каждый волосок на моем теле встает дыбом, а дыхание спирает. Я не хочу смотреть на это еще раз, но заставляю себя. Дрожащей рукой поднимаю книгу, снова кладу ее к себе на колено и отыскиваю нужную страницу.

Если бы вчера оно открыло свой рот, у меня бы разорвалось сердце. На рисунке существо запечатлено в застывшей позе, как будто собирается накинуться на зрителя. И оно до смерти страшное.

Его пасть – разрез, тянущийся через все лицо. Внутри два ряда зубов. В заднем ряду их множество, все коротенькие, тонкие, как иголки, и ужасно острые. Они расположены кучно и торчат в разные стороны, как будто росли в спешке.

В переднем ряду всего четыре зуба. Два пары клыков в том же месте, что и у меня. Только вот мои раза в четыре короче. У существа они настолько длинные, что я даже не представляю, как помещаются в закрытую пасть.

Как люди могли подумать, что это боги? Скорее сбежавшие из самой преисподней демоны. Не получается представить, как художнику удалось запечатлеть его в таком виде, да и не хочется, если честно.

Я так долго смотрю на этот рисунок, что немного теряюсь в нем. Из своеобразного транса меня выводит стук во входную дверь.

Я с трудом встаю на ноги, оставляя книгу на полу, осматриваюсь в поисках пистолета, проклинаю отца за то, что забрал все оружие и оставил меня запертой в доме приманкой.

Потом вспоминаю о кухонных ножах и бегу в коридор, а пульс бьется в такт с ударами в дверь.

– Альва? – раздается по ту сторону. Голос высокий от страха, но я узнаю его. – Альва, ты там?

– Рен? Рен? Я здесь! Я здесь! – Я прижимаюсь к двери, как будто могу просочиться сквозь нее.

– Альва! – повторяет он. – С тобой все в порядке?

Я слабо смеюсь.

– Ага, в порядке. Мой па запер меня. Закрыл дверь и ставни. Я не могу выйти.

Секундная пауза.

– Хочешь, я помогу тебе выбраться?

– Нет, мне нравится сидеть здесь, как в тюрьме, – выпаливаю я прежде, чем успеваю подумать.

Когда Рен отвечает, в его голосе слышится смех.

– Жаль, тут как раз топор в поленнице лежит.

У меня появляется надежда, и я судорожно придумываю, как лучше поступить.

– Только не дверь, – прошу я. – Окно в ванной. – Оно небольшое, и его потом будет несложно заколотить досками. – С обратной стороны дома.

– Встретимся там.

Направляясь в ванную, я вспоминаю, что все еще в ночной рубашке, которая теперь липнет к потной спине, и что мои грязные нижние юбки продолжают лежать на полу там же, где были оставлены вчера вечером.

– Подожди, – ору я, хватаю вещи в охапку и несу в крошечную переднюю в начале коридора. Там бросаю их в корзину для белья и мою руки. Потом несусь в свою комнату и надеваю единственный комплект одежды, который не сложила в сумку. Волосы оставляю неукротимой черной массой ниспадать до бедер.

– Давай, – кричу я, возвращаясь в ванную, – я готова. Целься в замок.

Через секунду слышно, как ломаются внешние ставни, и трещит толстое оконное стекло.

– Отойди, – командует Рен и выбивает стекло из рамы. Затем лезвие топора пробивает дыру во внутреннем ставне сантиметров на двенадцать левее, чем замок.

– Ой, промахнулся, – сетует мой спаситель.

– Да что ты говоришь, – отвечаю, ухмыляясь.

Я жду в дверном проеме и дергаюсь каждый раз, когда парень ударяет топором. Ни разу еще он дважды не попал в одно и то же место. Когда Рен уже проделывает столько дыр, что ставни становятся похожи на сети, он продавливает топор сквозь дерево и проворачивает его, убирая таким образом отколовшиеся щепки. Затем я вижу его лицо, покрасневшие от усилий щеки и взъерошенные волосы. Парень буквально сияет от удовольствия.

– Добрый день, милая барышня. Кажется, вы заказывали освобождение.

– Прекрати валять дурака и залезай внутрь, – требую я.

Не знаю, охотятся ли существа днем, но если да, то этот шум не мог остаться незамеченным. В том числе моим отцом, если тот находится где-нибудь поблизости.

Я начинаю отламывать куски дерева, чертыхаясь, когда в ладони вонзаются занозы. По ту сторону окна Рен делает то же самое, пока полностью не освобождает проем.

– Привет, – говорит он, подтягиваясь и присаживаясь на подоконник. – Ты в порядке?

– Насколько это возможно.

Парень спрыгивает в ванную, неудачно приземляясь на больную ногу. Однако это не мешает ему, хромая, подойти ко мне и взять меня за руки. Его лицо непривычно серьезное, когда он внимательно смотрит на меня.

– Что происходит? Почему твой па запер тебя?

Отвечаю не сразу. Я планировала предупредить жителей Ормсколы о существах до отъезда. И я, конечно же, все еще хочу уехать, теперь еще больше, чем раньше. Остаться, чтобы сражаться с монстрами, – это для героев, не страшащихся смерти. Я к таковым не отношусь. Очень уж мне хочется выжить. Рена, которому сельчане доверяют не больше, чем мне, я бы не выбрала в качестве гонца, чтобы передать подобное известие. Однако другого выхода нет.

– Пойдем со мной, – говорю я и веду его в кабинет. – Мне нужно тебе кое-что показать.

Рен идет медленно, стараясь по пути заглянуть в каждую комнату в доме. Он останавливается у входа в мою спальню, и я захлопываю дверь перед его носом.

– Разве не полагается показать мне дом? – возмущается он, играя бровями.

– Тебе полагается разве что врезать, – шучу я, но улыбка сползает с лица, когда мы входим в кабинет. Книга ждет нас на полу, раскрытая на страницах с изображением широкой пасти чудовища. Я поднимаю ее, кладу на стол и отхожу.

– Вот почему отец запер меня. Из-за этих тварей. Я видела такое вчера ночью.

Рен смотрит на рисунок и кривит лицо.

– Ты видела это? – Я киваю, а парень с минуту молча рассматривает изображение. – Где?

– У своего дома. Я возвращалась с праздника и остановилась, чтобы посмотреть на озеро. Когда развернулась, чтобы войти, оно стояло между мной и дверью.

Рен удивленно таращится на меня.

– Так это не шутка?

– Я абсолютно серьезна.

– Где ты нашла эту книгу?

– Она была спрятана под замком. Есть еще шесть таких же. – Я указываю на банкетку. – Думаю, это могут быть журналы наевфуиля. Очень старые. Сохранившиеся со времен до землетрясения.

Я наблюдаю за тем, как Рен пытается решить, верит он мне или нет. Парень смотрит то на меня, то на книгу, закусывает губу, взвешивая услышанное. Затаив дыхание, я жду, хоть надежды и мало. Потому что, если я не смогу убедить Рена, со всеми остальными у меня вообще нет шансов.

Лицо парня становится жестче, и я понимаю, что все потеряно.

– Слушай, – начинает он, – что бы это ни было и что бы тебе ни померещилось прошлой ночью, у тебя сейчас есть проблемы посерьезней. Я здесь, чтобы предупредить, что Джайлз Стюарт выходит на тропу войны. Против твоего отца.

По моему затылку бегут мурашки.

– Почему?

Рен мрачнеет.

– После того, как мы вчера ушли, праздник закончился и всех отправили по домам. Утром первым делом группа людей отправилась искать лошадей Джима Баллантайна. Их нашли в лесу. Мертвых. – Он некоторое время молчит. – Бескровных.

– Боже. – Я сглатываю ком в горле. Взгляд падает на изображение чудовища. Я складываю два и два и молюсь, чтобы у меня получилось пять. Пусть я окажусь не права. Пожалуйста. – Я не понимаю, какое это имеет отношение к моему отцу? Он был здесь прошлым вечером; я могу это подтвердить.

– Это еще не все. – Пауза. – Хэтти Логан и Элин Андерсон не вернулись домой. Сначала они шли вместе с Корой и другими ребятами, а потом отделились от группы и направились к дому Логанов. Но домой они так и не попали, и никто их с тех пор не видел.

– Может, они потерялись, – предполагаю я, – или… у Элин начались роды, а Хэтти осталась с ней.

Рен трясет головой, лицо у него мрачное.

– У моста нашли арисэд Элин. Он был в крови. – Мы синхронно смотрим на книгу. – Гэвин и его поисковая группа пришли ко мне около часа назад, хотели узнать, не видел ли я чего необычного, – продолжает Рен. Следующую фразу он произносит, отведя взгляд: – Альва, я сказал им, что твой отец считает, что где-то в наших краях бродит луга. А он передал Джайлзу. Я видел их на площади, когда шел к тебе. Джайлз толкал речь перед толпой, убеждая их, что всему виной лишь один человек.

Я закрываю глаза и вспоминаю шум вчерашнего праздника. Свет костра, музыку, пение и танцы. Тепло, которое от нас исходило. Жизнь. Мы зажгли маяк в центре Ормсколы, и эти существа потянулись на его сияние, как мотыльки на пламя свечи.

– Альва? – Рен внимательно смотрит на меня. – Ты меня слышала? Джайлз придет сюда. Он, наверное, уже в пути.

Ну конечно. Это шанс, которого Стюарт так ждал. Ему не удалось обвинить отца в смерти матери, и Джайлз вознамерился каким-то образом заставить его заплатить за Хэтти и Элин.

И мой отец должен заплатить за это. Он знал, что твари существуют, и ничего не предпринял, никому не сказал. Если Хэтти и Элин мертвы, значит, он виновен в их смерти так же, как виновен в смерти мамы.

– Ты очень бледная, – замечает Рен, – может, воды?

Я киваю, парень берет меня за руку и ведет на кухню. Я сажусь, а он наливает воду. Делая глоток, я ощущаю легкий привкус дыма и торфа. На стенках стакана все еще остался вчерашний виски.

Я проверяю время. Дункан уезжает через два часа. И увозит с собой мой единственный шанс на побег. Я ждала и готовилась слишком долго, чтобы упустить его.

– Тебе лучше уйти, – говорю я и встаю, – до того, как сюда заявится Джайлз. А мне нужно прибраться. Заколотить окно.

– Я сам заколочу окно.

– Нет, лучше я.

Снова перевожу глаза на часы. Рен прослеживает мой взгляд.

– Что такое? Почему ты все время смотришь на часы?

– Тебе кажется, – не выдерживаю я. – Я правда считаю, что тебе лучше уйти.

За этим следует пауза. Потом лицо парня озаряет понимание.

– В час отправляется почтовая телега, так ведь? Я слышал, как ты вчера говорила с Дунканом.

– Ох, ради всего святого.

Я порываюсь уйти, но Рен хватает меня за запястье. Прищурив глаза, он внимательно всматривается в мое лицо.

– Дункан предложил подвезти тебя? Нет… ты собираешься забраться на телегу тайком, да?

Я стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно.

– Маррен Росс, должна сказать, что у тебя чертовски богатое воображение. И заметь, это говорит девушка, которая вчера видела монстра.

– Ты обращаешься ко мне полным именем, только когда врешь, – с триумфом заявляет он.

Вдруг парень меня отпускает и выбегает из кухни, двигаясь в сторону моей комнаты.

Я следую за ним. Когда вхожу, вижу, как он неуклюже встает на колени, чтобы заглянуть под кровать. Рен противно улыбается, когда протягивает руку и тащит на себя сумку.

– Если ты не собираешься улизнуть, то позволь спросить…

Под моим окном слышится стук сапог, и мы оба замираем, встречаясь взглядами. На его лице написан тот же ужас, что и на моем. И тут в замке входной двери поворачивается ключ.

Глава тринадцатая

Я шикаю на Рена и приказываю ему залезть под кровать. Затем выбегаю в коридор, даже не проверив, послушался ли он. Я очень напугана. Отец. Он увидит, что я наделала. В его спальне и на кухне все перевернуто вверх дном, в ванной по полу разбросаны стекло и щепки, а в кабинете стоит разобранная банкетка с тайными журналами наевфуиля. Одна из книг лежит на столе у всех на виду.

Отец входит в дом с закинутыми на плечо ружьями, его клетчатая шерстяная накидка заляпана грязью.

Он вздрагивает, когда видит меня в коридоре. Потом его взгляд перемещается в сторону спальни, где раскрыты все шкафы, а одежда валяется на полу. Когда он снова смотрит на меня, в глазах горит темная ярость.

Отец разворачивается и заходит в свой кабинет.

– Альва, – рявкает он через плечо, – иди сюда.

Каждая клеточка моего тела призывает бежать, но я заставляю себя идти. Застываю на пороге и вижу, что отец заметил журнал.

Он кладет ружья на стол, одно за другим, рядом с книгой и сумкой с патронами. Затем вздыхает, ненадолго закрывает глаза и трет пальцами переносицу.

– Тебе обязательно нужно было это сделать? – тихо спрашивает он. – Обязательно нужно было посмотреть?

Я не в силах пошевелиться. Не в силах ничего сказать. Могу лишь наблюдать за тем, как родитель достает пистолеты из висящей на ремне кобуры. Один он кладет на стол, а другой…

Другой остается у него в руке.

И в этот момент приходит понимание, что я умру так же, как моя мама.

Все происходит очень медленно: пальцы отца сжимаются на рукояти пистолета, он поднимает голову, глядя холодными глазами прямо в мои. Я на миг вспоминаю о прячущемся у меня под кроватью Рене. Надеюсь, у него хватит ума оставаться там, пока не подвернется шанс сбежать.

Вот и все, так все и закончится. Я почти что испытываю облегчение. Однако в следующую же секунду меня одолевает паника. Не хочу погибнуть, не так, как она, без оружия и без надежды. Я слышу шелест крыльев приближающейся смерти, наклоняюсь вперед, съеживаюсь, закрываю голову руками и снова и снова твержу слово «нет». Я хочу жить. Я хочу жить.

Неожиданно отец поднимает меня за плечи, и мы оказываемся с ним лицом к лицу. Пистолет лежит на столе.

– Какого черта, Альва? – Голос его звучит грубо и потрясенно. – Что, по-твоему, я собирался сделать?

– Ты застрелил ее… – Признание помимо воли соскальзывает с моего языка, а отец замирает.

– Что?

– Ты застрелил ее, – произношу уже громче. Родитель отпускает меня и пятится назад, пока не упирается в стол. – Я все слышала. – Семь лет, проведенных в страхе, печали, недоумении и ярости погружают меня в поток, необратимый, как весенняя оттепель. – Я слышала, как вы ругались, как она кричала и как ты стрелял в нее. Четыре раза. Бах. Бах. Бах. Бах. – Слова вылетают у меня изо рта как пули.

Он смотрит на меня. И лицо его приобретает землистый оттенок.

– Альва… я…

– Я знал, – мы с отцом оборачиваемся на голос, который послышался со стороны двери, – все это время я был прав.

В коридоре стоит Джайлз, а прямо за его спиной – Джим Баллантайн и пекарь Диззи Кэмпбелл. На лице у Стюарта застыла маниакальная радость, рот его искривлен, как будто мужчина никак не может решить, рассмеяться ему или закричать.

Я поворачиваюсь к отцу. Его глаза широко раскрыты, в них плещется паника. Мы оба смотрим на лежащие на столе пистолеты, и когда он протягивает к ним руку, я подбегаю и отталкиваю их в сторону.

– Нет, па. Хватит!

Потом Диззи Кэмпбелл оттаскивает меня, а Джим Баллантайн – здоровяк, легко управляющийся с огромными лошадьми-тяжеловозами, – рывком заводит руки отца за спину и заставляет его опуститься на колени. Диззи держит меня крепко, но осторожно, так, что мои руки оказываются прижаты к телу. Только я не сопротивляюсь. Как и мой отец. Он ведет себя покорно, словно ягненок.

Мне странно видеть отца таким: он испуганно молчит, смиренно, как во время молитвы, опустив голову. Много лет он был моим врагом, ходячим кошмаром, ожесточившим мои разум и сердце. Весь мой мир вращался вокруг того, чтобы родитель был доволен, а я в безопасности. Этот момент должен был стать моим триумфом.

Но нет. Это неправильно. Я не думала, что все закончится именно так. Не рассчитывала, что окажусь свидетелем этого события.

Джайлз подходит ко мне, берет меня за подбородок и поворачивает мою голову из стороны в сторону.

– Ты соврала мне, девочка моя, – тихо говорит он. – После того, как исчезла твоя мать, я спросил тебя, не дело ли это рук твоего отца. А ты все отрицала. Сказала, что она сбежала.

– Она была еще ребенком, – рычит отец.

– Теперь она не ребенок, – парирует Джайлз, и от его тона у меня съеживается кожа.

Отец тоже это слышит, потому что, как мне кажется, его взгляд мрачнеет.

– Оставь ее в покое. Тебе нужен я.

Джайлз поворачивается к нему с кривой ухмылкой.

– Отведи его в тюрьму, – приказывает он Джиму Баллантайну, и тот незамедлительно повинуется.

Мой отец встает, и мы смотрим друг на друга.

– Прости, – говорит он.

Я отвожу взгляд и вздрагиваю, когда слышу, как мой родитель спотыкается из-за того, что Джим толкает его вперед.

– Иди с ним, – кивает Стюарт Диззи. – Я разберусь с мисс Дуглас. И прихвати с собой пистолеты – это улики.

Диззи выполняет поручение и, собрав все четыре предмета оружия, удаляется. Мы с Джайлзом Стюартом остаемся наедине. Он окидывает меня оценивающим взглядом, словно покупатель на скотном рынке, особое внимание уделяя ногам, груди и лицу. Мне кажется, что он вот-вот подойдет, откроет мой рот и осмотрит зубы. Я в опасности и прекрасно это осознаю.

– Тебя тоже можно повесить, – начинает он. – Будете оба болтаться на виселице. Ты ведь его подельник, Альва. Ты солгала мне. И шерифу.

У меня пересыхает во рту.

– У меня не было выбора, я боялась, что он и меня убьет. Последние семь лет я жила в страхе.

Джайлз смеется.

– О да. То же самое скажешь суду. Большие глаза, дрожащий голос. Присяжным это понравится.

– Это правда.

Он колеблется, а потом кивает.

– Тебе повезло. Я в это верю. И поэтому не отправлю тебя под стражу. – Джайлз улыбается. – Даже лучше: я заберу тебя к себе. Хватит околачиваться в этой глуши. У меня ты будешь в безопасности.

Я сжимаю зубы.

– При всем уважении, я так не думаю.

– Да ладно, ты же не хочешь остаться одна на этой горе. – Он делает шаг ко мне и тихо произносит: – Я состоятельный человек, Альва, и ты это знаешь. Ты видела мой дом, там есть все, что нужно молодой женщине. Тебе больше нечего будет желать.

Я пытаюсь придумать повод остаться.

– А как же озеро? Кто-то должен за ним следить.

Выражение лица Джайлза становится страшным, и я понимаю, что совершила ошибку.

– Ах да. Ты мне напомнила. Почему мне не сообщили, что уровень воды упал? Заросли тростника уже наполовину засохли. Как прикажете мне поддерживать работу лесопилки, если воды не хватает?

– Твоя лесопилка как раз и расходует воду, – выпаливаю я прежде, чем успеваю подумать.

– Осторожнее, девочка, – ехидно предостерегает мужчина и зло улыбается, – ты все еще здесь только лишь благодаря моему великодушию.

– И я благодарна за это, – говорю, стараясь звучать убедительно, – но ты же видишь, что кто-то должен остаться здесь и следить за ситуацией. Сейчас это особенно важно. И, если не считать моего отца, я одна знаю, что делать.

Джайлз пожимает плечами.

– Ничего сложного тут нет. Мало воды – плохо, много воды – хорошо. Так?

Я указываю на полки с записями и журналами позади нас.

– Это все не просто декорации вообще-то. Это особое ремесло.

Он улыбается недоброй, понимающей улыбкой.

– Ты маленькая, но своенравная. В твоем возрасте твоя мама была такой же. Гордой. Слишком гордой, чтобы признать свои ошибки.

«Ошибки». Он имеет в виду моего отца. И меня. Я усмиряю вспышку ярости, пытаясь не дать Стюарту повода забрать меня отсюда.

– Это все записи? – Он подбородком указывает на полки.

В этот момент я вспоминаю о лежащей на столе старой книге, раскрытой как раз на странице с изображениями чудовищ. Сейчас самый подходящий момент, чтобы рассказать Джайлзу о существах.

Только когда я оборачиваюсь, книга оказывается закрытой.

Понимание захлестывает меня как волна: отец вовсе не собирался хвататься за пистолет, когда вошел Джайлз. Он закрывал книгу. Не хотел, чтобы ее увидели. Но почему он так отчаянно пытается сохранить тайну?

В дверях появляется Диззи.

– Тебе следует пойти со мной, – обращается он к Джайлзу и полушепотом добавляет: – Элин нашли.

На лице Стюарта появляется немой вопрос, и Диззи в ответ качает головой.

– Что случилось с Элин? – спрашиваю я, стараясь не выдать голосом своего испуга. Джайлз не обращает на меня внимания.

– Собирай вещи и отправляйся прямиком в мой дом. По моим подсчетам, путь вниз по склону займет около часа, поэтому я буду ждать тебя через полтора. И не задерживайся. Поняла меня? Я серьезно, Альва, – говорит он, замечая написанный на моем лице протест. – Кому-то не поздоровится, если мне придется возвращаться на эту проклятую гору и забирать тебя. Даже у моей доброты есть предел.

– Послушай, Джайлз, мне нужно кое-что тебе рассказать… – начинаю я, но он отворачивается и перебивает меня:

– А мне нужно разобраться с раздавленной горем семьей. И обращайся ко мне, мистер Стюарт.

– Но…

– Собирайся.

Я слышу, как за ним захлопывается входная дверь. Выхожу в коридор и зажимаю рот рукой, чтобы не закричать. Меня охватывает ощущение безысходности. Что же делать?

Я закрываю глаза. Открыв их, обнаруживаю стоящего передо мной Рена. Он, должно быть, все слышал.

Парень шевелит губами, как будто хочет что-то сказать, но не произносит ни слова. Просто смотрит на меня и качает головой. А я представляю, как я выгляжу в его глазах.

Соучастница преступления. Лгунья. Пришедшая в голову мысль о том, что Рен разочаровался во мне, невыносима. Я хочу объясниться, но не знаю, с чего начать. У меня дрожат губы.

– Не надо. – Он берет меня за руку, и в его лице столько доброты, я его таким никогда не видела. Парень сочувствующе и сдержанно улыбается мне. – Все нормально. Ты не могла ничего сделать.

Он протягивает ко мне руки, но я отхожу на шаг назад и поднимаю ладони. Если Рен дотронется до меня, я заплачу и, возможно, никогда не остановлюсь.

– Я не могу, – поясняю ему.

Он кивает и скрещивает руки на груди.

– Итак, если до этого момента ты не планировала бежать, то предлагаю тебе серьезно обдумать этот вариант.

Я слабо улыбаюсь.

– Ты был прав. Я собиралась уехать. Сегодня. – Сказав это вслух, я испытываю облегчение. Рен поднимает на меня глаза. – Жди здесь.

Я разворачиваюсь и иду в свою комнату, чтобы забрать из-под подушки письма. Когда возвращаюсь, протягиваю их Рену, поворачивая так, чтобы он видел адрес и получателя.

– Это я написала. В первом говорится о том, что озеро высыхает, потому что лесопилка использует слишком много воды. Второе – исповедь о событиях той ночи… ночи, когда она… – я буквально заставляю себя произнести эти слова, – ночи, когда он убил ее. Понимаешь, я хотела все рассказать Джайлзу. Потому и написала письмо. И я знаю, что мне давно следовало кому-нибудь признаться. – Рен порывается что-то сказать, но я поднимаю руку. – Мне следовало, но я боялась. Боялась того, что отец и меня убьет. Или того, что его заберут и повесят, а я останусь здесь совсем одна.

– Ты бы не осталась одна, – заверяет Рен. – Просто знай это.

Мы оба погружаемся в молчание. И только некоторое время спустя он подает голос.

– А что насчет монстра, которого ты видела?

– Так ты мне веришь? – Парень слишком медлит с ответом, и у меня опускаются руки. – Нет, не веришь.

– Я думаю, что ты веришь в то, что видела нечто такое. – Рен говорит это так мягко, что у меня даже не выходит разозлиться.

– Сделаешь кое-что для меня? – спрашиваю у него.

– Все что угодно.

И я ловлю его на слове.

– Мне нужно рассказать кому-нибудь о том, что я видела прошлой ночью. Кому-нибудь, кто сможет принять меры, кто знает, что эти твари существуют, особенно если это они напали на Элин. Джайлз меня не послушает.

Рен задумывается.

– Как насчет Мэгги? Люди прислушиваются к ней.

Мэгги Уилсон. Конечно же. И почему мне не пришло это в голову?

– Отлично. Если я напишу письмо, ты его отнесешь ей? Вместе с книгой с рисунками?

Парень кивает.

Я возвращаюсь в кабинет, и Рен идет за мной по пятам. Из отцовского стола я достаю чистый лист бумаги и рассказываю историю с самого начала. С момента, когда отец пришел домой с разорванной сетью, и как в тот же вечер недалеко от дома я слышала крик. Когда собираюсь описать существо, которое видела, я останавливаюсь и кладу кончик пера в рот.

Как рассказать о нем и не показаться сумасшедшей?

– Что такое? – беспокоится Рен, заглядывая в мое лицо.

– Не знаю, что сказать.

– Скажи правду, – предлагает он. – Напиши, что ты считаешь, что ужасные чудовища свободно разгуливают у озера и, возможно, охотятся и убивают людей.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на друга.

– Мне кажется, этого недостаточно.

– А чего тебе не хватает?

Я некоторое время собираюсь с мыслями.

– Не знаю. Возможно, предыстории и контекста. Это было бы не лишним для Мэгги.

– А есть предыстория и контекст?

Я морщу нос.

– Возможно? Или мне всего лишь кажется? Помнишь, в школе нас учили, что до единого истинного бога, землетрясения и всей этой истории люди верили, что у каждого явления есть свой бог и всех этих божеств нужно почитать, иначе быть беде? Например, Джонни Логан заболел, потому что не сделал подношение лесным богам, прежде чем срубить несколько веток для костра. Или Мэри Блэк сломала ногу, потому что нарвала букет, не спросив разрешения у божества цветов. Ну и, очевидно, у озера тоже имелись боги. Только что если они на самом деле не были богами? Вдруг они существовали на самом деле, и в журналах можно найти этому доказательства?

Я открываю книгу, снова задаваясь вопросом, зачем отец закрыл ее, и перелистываю страницы, пока не натыкаюсь на один из рисунков. Указываю на изображенное на нем существо, постукивая по странице пальцем для убедительности.

– Мой па говорит, что их называли богами, потому что людям нужно было слово, объясняющее, что они такое. И для этой же цели был придуман наевфуиль. Чтобы разбираться с этими так называемыми богами. Думаю, в книге может быть какая-нибудь полезная информация о том, что раньше делали, чтобы держать их на расстоянии. – И тут меня пробивает дрожь, ведь я отчетливо понимаю, что сказки, которые мне рассказывали в детстве, – вовсе не сказки, а реальные истории. – А может, и нет. Потому что в те времена людей приносили в жертву. – Я морщусь.

Лицо Рена озаряет понимание.

– Так это их кожа на журналах?

– Что? – Я таращу на друга глаза.

– Принесенных в жертву. Альва, ты не заметила? Книги, которые прятал под замком твой отец, обернуты в человеческую кожу.

Глава четырнадцатая

Я молча прохожу мимо Рена на кухню, открываю кран и начинаю тщательно мыть руки. Простой водой тут не обойдешься, и я хватаю мыло, которым обычно стираю одежду, но даже едкая щелочь не помогает мне отмыться. Не думаю, что мои руки снова когда-нибудь станут чистыми. Человеческая кожа. Господь всемогущий.

Рен стоит прямо за мной.

– Она почти не отличается от коровьей. Это всего лишь кожа.

Я выразительно смотрю на него.

– Не хочу даже спрашивать, откуда тебе известно, как выглядит выдубленная человеческая кожа.

– Перестань, – отмахивается он и тянется, чтобы выключить воду. – У нас не так много времени. Тебе нужно убраться отсюда, пока Джайлз не догадался, что ты что-то задумала. И нам все еще надо объяснить Мэгги, что собой представляют твои чудовища.

Твои чудовища. Он все еще сомневается, но, как мне кажется, начинает верить. По крайней мере, мне хочется на это надеяться.

Мы возвращаемся в кабинет, и я тяжело опускаюсь на стул.

– Итак, мы знаем, как они выглядят и что раньше люди считали их богами, – подытоживает Рен, расхаживая вперед-назад по комнате. – Мы знаем, откуда они взялись? – Он кивком указывает на книгу. – Там есть подсказки?

Я мыслями снова возвращаюсь к отцу. Он закрыл книгу. У него оставались считаные секунды, чтобы принять решение, и вместо того чтобы схватить оружие и сбежать, например, мой родитель выбирает захлопнуть фолиант? Чтобы никто не увидел?

– Отец не хотел, чтобы Джайлз узнал о них, – произношу, едва осознав этот факт.

Рен останавливается и поворачивается ко мне. На его лице написано недоверие.

– Думаешь, он их защищает?

– Нет, – качаю я головой. – Когда пошел охотиться за ними, он был вооружен до зубов. Но он определенно не хотел, чтобы о них знал Джайлз. Думаю, именно поэтому отец беспокоился по поводу того, что жители деревни могут сюда подняться. Поэтому и не доложил, что уровень воды падает.

Уровень воды.

У меня резко кружится голова, и я хватаюсь за край письменного стола.

– Дыра, – говорю я неожиданно для нас обоих. – Дыра, которую мы видели пару дней назад у северного берега. Я подумала, что она слишком большая для норы выдр, и сказала тебе об этом. А вдруг эти существа живут внутри горы? – У меня отвисает челюсть, а губы округляются в идеальную «О», когда понимаю, что все сходится. – Вода не давала им выйти наружу. Так повелось со времен землетрясения. Подземное озеро слилось с наземным и перекрыло вход в пещеру. Они не погибли, просто остались заперты там. Поэтому в те времена они исчезли и поэтому…

– Поэтому они вернулись, – заканчивает Рен. – Потому что Джайлз иссушает озеро своей лесопилкой. Проход для них снова открыт. – Парень замолкает и смотрит вдаль, обдумывая эту теорию. Затем согласно кивает. – Должно быть, дело в этом. Значит, мы знаем, кто они и откуда взялись. Остается лишь догадаться, как их остановить.

– Теперь ты мне веришь?

Рен чешет лоб.

– Я хочу тебе верить, но… – Внезапно он цепенеет, впившись взглядом в часы на каминной полке. – Альва, уже почти час.

Я вскакиваю со стула и буквально лечу в свою комнату. Дункан покинет Ормсколу через считаные минуты. А я останусь здесь.

Я вытаскиваю сумку из-под кровати. Потом наклоняюсь завязать узел и застываю в этой позе.

Если я останусь, то потеряю работу. Мне придется жить с Джайлзом Стюартом. Я увижу казнь своего па. Однако если я уеду…

Я никогда не узнаю, чем кончится эта история. Поверит ли Мэгги рассказу моего друга. Погибнут ли люди. Остановят ли чудовищ.

Я поворачиваюсь к Рену и беспомощно смотрю на него.

– Это твой единственный шанс, – произносит он, словно прочитав мои мысли. – Уезжай, – тихо просит он, – а я отнесу книгу Мэгги. Обещаю передать ей все, что ты мне рассказала.

Парень подходит ко мне, аккуратно берет сумку и вешает ее мне на плечо. Проводит большим пальцем по моей щеке, а в глазах у него светится нежность.

– Уезжай, – повторяет он, опуская руку и отступая. – Ты как раз успеешь перехватить почтовую телегу.

Я прохожу мимо него и начинаю бежать.

Думаю, около двух я буду у реки. Каждый вдох сейчас – жаркая вспышка боли, удар под ребра. На моем левом колене свежая ссадина с того момента, как я в спешке поскользнулась и упала.

Пытаюсь бороться с нарастающей паникой. Я уже почти в деревне. Проскальзывая по безлюдным улочкам, прячу голову в арисэд. Я следую по тому же маршруту, которым шла вчера, чтобы обогнуть оживленные районы и площадь и выйти к дороге, ведущей из Ормсколы. Я на час отстаю от Дункана, но могу нагнать его, если буду передвигать бегом. Мне только нужно…

– Мой дом в той стороне. – Передо мной возникает Джайлз Стюарт, рядом с ним – Диззи Кэмпбелл.

Затормозив, я останавливаюсь и пытаюсь отдышаться. Джайлз делает шаг вперед.

– Я помогу тебе, если ты не против? – предлагает он и, не дожидаясь ответа, вырывает сумку у меня из рук.

Я с ужасом наблюдаю за тем, как он бросает ее на землю, развязывает шнурок, открывает и начинает копаться в моих вещах. У меня сводит живот, когда он достает оттуда одно из моих лучших платьев.

– Не слишком ли нарядно для девушки, которая живет в горах? – тянет он задумчиво.

– Оно мне досталось от мамы, – отчаянно лгу я.

Теперь Джайлз рассматривает наряд с особым интересом, и кажется, мне это не чудится, бережно складывает его, прежде чем положить сверху на накидку. Мое сердце замирает, когда он проводит пальцами по арисэду, в который завернут револьвер, убивший мою маму. Если мужчина найдет его…

Однако вместо этого Джайлз откладывает накидку в сторону, не замечает карман с пулями, достает мои писчие принадлежности и безо всякого интереса изучает их. Когда находит мешочки с деньгами, смотрит на меня с пониманием.

– Вижу, что вы, мисс Дуглас, подготовились. Пожалуйста, выверни карманы.

Единственной вещью в моих карманах оказывается камея с изображением мамы. Я достаю ее и протягиваю Джайлзу.

Тот кладет ее на ладонь и долго не сводит с нее взгляда.

– Я пока придержу это у себя, – сообщает он.

– Она моя, – резко отвечаю я. – Все эти вещи принадлежат мне.

– Конечно, – успокаивает он, – я просто присмотрю за ней. Чтобы не потерялась. Идем, – Джайлз закидывает мою сумку на плечо и хватает меня за руку чуть выше локтя, – проводим тебя домой.

Если я пойду с ним, для меня все кончено. Плевать на сумку, плевать на все пожитки. Это всего лишь вещи. Может, у меня все же получится удрать. Пока я свободна, у меня все будет хорошо.

– Сначала я хочу повидаться с миссис Логан, – говорю я. – Выразить соболезнования. Я только что услышала об Элин.

И только в последний момент я вспоминаю, что Джайлз так и не рассказал мне, что с ней произошло.

– Они не готовы принимать гостей, – отрезает он. – Оставь это для похорон. Если тебе хватит смелости прийти туда. – Я пытаюсь сдержать недовольное ворчание, а он продолжает: – Тебе, возможно, лучше вообще там не показываться. Но это мы обсудим позже. А пока твое место рядом со мной.

Джайлз еще крепче сжимает мою руку и начинает идти, увлекая меня за собой.

Я видела зайцев, угодивших в силки: если сопротивляться, станет еще хуже. Всякий раз, когда пытаются вырваться, петля затягивается сильнее, пока они не погибают, задохнувшись в процессе борьбы. Поэтому я не спорю и не протестую, а покорно семеню рядом с ним. Когда мы проходим мимо магазина, оттуда выходит Мэгги Уилсон, смотрит на нас и желает Джайлзу хорошего дня. Тот сдержанно кивает в ответ и продолжает идти. У меня горят щеки. Я чувствую, как она провожает нас взглядом, пока мы не скрываемся из виду.

Дом Стюартов совершенно такой же, каким я помню его с детства. Обшитый темным деревом коридор, где все такой же мрачный Джайлз бросает мою сумку. На полу лежит длинный ковер, центральная часть которого с годами выцвела и стопталась. Слева находится зал для приема гостей, а за ним семейная гостиная. Только Стюарты могут позволить себе иметь два подобных помещения в доме. Впереди дверь в столовую, где мы каждую неделю обедали, когда я была ребенком. За ней расположилась кухня.

Джайлз ведет меня наверх по широкой лестнице, все еще крепко держа за руку.

– А где миссис Стюарт? – интересуюсь я. – И Гэвин?

– Моя жена в постели. Ей непросто справиться с новостями про Элин, – отвечает он. Мы проходим мимо дверей, за которыми, как я полагаю, находятся спальни членов семьи. – А Гэвин вместе со всеми отправился на поиски Хэтти.

В конце коридора еще одна лестница, на третий этаж. Только мы подходим к небольшой двери, которая, должно быть, ведет в чулан. Я с удивлением наблюдаю, как Джайлз достает из кармана ключ, открывает ее и толкает меня внутрь. Я поражаюсь еще больше, когда вижу там еще одну лестницу: узкую, с высокими ступенями, сбитыми из недорогого дерева. Она поднимается в темноту.

– Вперед, – командует Джайлз.

Испытывая тревогу по поводу того, что ждет меня наверху, я иду, хватаясь за веревку, закрепленную на стене и служащую в качестве перила. Под конец подъема глаза привыкают к темноте, и я обнаруживаю еще одну дверь с ключом в замке.

– Куда ты меня ведешь? – спрашиваю находящегося позади мужчину. Он протягивает руку, чтобы открыть дверь и, навалившись на меня всем своим весом, заставляет пройти внутрь.

Это небольшая комнатка с единственным круглым окном с толстым зеленоватым стеклом, сквозь которое струится зловещий свет. Здесь стоит шкаф для одежды и маленькая медная кровать с матрасом, под которой виднеется потрескавшийся ночной горшок.

Я поворачиваюсь к стоящему в проходе Джайлзу.

– Серьезно? Ты же не собираешься поселить меня здесь?

– Это временная мера, – объясняет он, и я делаю шаг к нему.

– Я хочу спуститься на первый этаж.

– Почему бы тебе не прилечь? – предлагает он. – Ты, должно быть, устала.

– Мне не нужно прилечь. – Стюарт смотрит на меня так, словно я ребенок, а потом медленно произносит: – Послушай, Альва, ты должна понимать, что в Ормсколе сейчас не лучшие времена. Люди чувствуют неуверенность, страх и злобу. Они жаждут крови. Им нужен козел отпущения, чтобы обвинить его в том, что много лет назад случилось с твоей мамой, и в том, что произошло прошлой ночью. И, боюсь, пока твой отец в тюрьме, они захотят отыграться на тебе.

– Значит, я не буду выходить из дома, – говорю я. – Не буду подходить к окнам, чтобы меня не видели.

Джайлз качает головой и слабо улыбается.

– В моем доме будет проходной двор. Нет, сейчас будет лучше, если ты останешься здесь, в целости и сохранности.

– Я не хочу.

Не хочу, чтобы меня снова посадили под замок. Особенно в этом месте.

Его лицо мрачнеет, а зрачки становятся размером с булавочную головку. Взяв себя в руки, мужчина заставляет себя еще раз улыбнуться.

– Так похожа на свою мать, когда она была в твоем возрасте. Такая же упрямая. – Он разворачивается и собирается уходить.

– Куда это ты собрался? – Я стараюсь не выдать своего отчаяния.

– На лесопилку. Я скоро вернусь и принесу тебе поднос с ужином.

Лесопилка. Если мы с Реном правы и обмеление озера означает, что чудовища могут выбраться на волю, значит, с каждой минутой падения уровня воды они становятся на сантиметр ближе к свободе.

Джайлз выходит и поворачивает ключ в замке.

Я подлетаю к двери и начинаю бить в нее кулаками.

– Нет, Джайлз – мистер Стюарт, – послушай меня, мне нужно кое-что тебе рассказать! Кое-что, касающееся лесопилки. Остановись. Послушай меня. Послушай!

В ответ – тишина. Я продолжаю колотить по двери и кричать, пока не срываю голос и не разбиваю руки в кровь. Мною овладевает отчаяние. Никто не знает, что я здесь. Никто не будет меня искать. И никто меня не услышит. Я на третьем этаже за запертой дверью. Оглядываюсь по сторонам. Комната аккуратная и чистая, кровать заправлена. У меня по телу бегут мурашки. Как долго он это планировал? Я подбегаю к окну, ищу щеколду, но там ничего нет. Стекло толстое, с пузырьками внутри. Через него ничего не видно, хотя я почти уверена, что нахожусь с тыльной стороны дома. Так как здесь негде больше присесть, я подхожу к кровати и опускаюсь на древний матрас.

Что теперь? Я вспоминаю о своей сумке, валяющейся внизу, об одежде, чернилах и перьях, лежащих в ней деньгах. О моем револьвере. Если бы он был со мной, я бы выбила замки. Я бы заставила Джайлза отпустить меня. Могла бы ему угрожать. Против воли я вспоминаю, как навела пистолет на Рена, как он признался, что знал, что я не выстрелю, ведь я не взвела курок.

Рен.

Он идет к Мэгги, чтобы рассказать ей о существах, а та видела меня с Джайлзом. Она, конечно, расскажет Рену. Он придет за мной, правда? Он поможет мне выбраться отсюда.

Я кладу ноги на кровать и замечаю, что мои юбки прилипли к порезу на колене, полученному при падении. Набравшись сил, я отрываю ткань от раны и осматриваю ее. Порез снова кровоточит, его края рваные и влажные. Я плюю на, как мне кажется, чистый кусок юбки и промакиваю им рану. Потом отрываю полоску ткани от нижней юбки и завязываю ее как бинт. После этого мне остается только лишь ждать, и я сворачиваюсь клубочком на кровати.

Я, должно быть, уснула, потому что резко сажусь и не понимаю, где нахожусь. Тут же слышится, как в замке поворачивается ключ. Я не успеваю свесить ноги с кровати, как входит Джайлз. Я встаю, а он запирает дверь и кладет ключ в карман.

– Который час? – спрашиваю я.

– Четыре. Время пить чай. – Мужчина подходит ко мне, и я замечаю кое-что. Темный силуэт пистолета в его руке. – Ложись на пол. Лицом вниз, – произносит Стюарт приятным тоном, будто рассуждает о погоде.

– Прошу. – Я смотрю на него в оцепенении.

– Альва, если хочешь есть, то делай, что я говорю. В противном случае я с удовольствием дождусь момента, когда ты образумишься.

Я вспоминаю правила выживания. «Правило три и четыре, – напоминаю я себе. – Будь полезной и не зли его». Медленно сглатываю.

– Хорошо, – осторожно соглашаюсь, – я сделаю это. Но мне нужно кое-что тебе рассказать. Это касается лесопилки.

– На пол, Альва. Прямо сейчас.

Я прикусываю язык и морщусь, когда больное колено касается деревянного пола. Встаю на колени, затем опускаюсь на живот и завожу руки за голову. Я слышу, как Джайлз снова открывает дверь, вижу, как золотой свет свечи заливает комнату, пока он заносит что-то внутрь. Потом он снова закрывает дверь.

– Видишь, это же было не сложно? Теперь можешь вставать.

Я поднимаюсь и смотрю на новый предмет. Это поднос на ножках, который приносят, например, хозяйке дома, чтобы она могла завтракать в постели. На нем стоят свеча в медном подсвечнике и тарелка, накрытая серебряным колпаком. Рядом небольшой кувшин и деревянная кружка, похожие на посуду с праздника. И ворох белой ткани – платье из моей сумки, которое он с интересом рассматривал ранее.

– Надень его, – мягко просит Джайлз.

– Где моя сумка? Где мои деньги? – спрашиваю я.

– В надежном месте. Тебе они больше не понадобятся. Тебе все равно не сбежать. – Он смеется. – И не отрицай, что ты планировала побег; очевидно же, что ты во весь опор неслась прочь из деревни, когда я поймал тебя. – Мужчина пожимает плечами. – Но с этим покончено. Ты здесь.

У меня сердце уходит в пятки.

– Будь хорошей девочкой и надень его. – Стволом пистолета Джайлз указывает на платье. И тут я понимаю, что это один из пистолетов отца. Стюарт же упоминал, что это улика. – Я закрою глаза и досчитаю до десяти, – продолжает он. – Ты либо сама его наденешь, либо я надену его на тебя.

И это не пустые слова. Джайлз хочет, чтобы я принарядилась к дневному чаепитию в платье, которое, как он считает, носила моя мама.

Он хочет, чтобы я притворялась своей матерью.

– Ну же, – поторапливает Стюарт, когда я встаю и смотрю на него, застыв от шока, ужаса и отвращения. – Снимай свой арисэд и жилет, а потом я закрою глаза. Если ты достаточно шустрая, я не увижу ничего, что мне не следовало бы.

Он шагает ближе, и мои руки взлетают к булавке, которая держит арисэд. Я открываю ее, и клетчатая ткань соскальзывает с моих плеч. Снимаю накидку с талии, расстегиваю пуговицы на жилете, но руки у меня трясутся так, что пальцы дважды соскальзывают. Мои щеки горят от унижения; рот и горло пересохли, прямо как дно озера. Мне хочется одновременно и плакать, и кричать. Все это время мужчина не сводит с меня глаз, в которых горит странный огонь.

Как только я кладу жилет и арисэд на кровать, Джайлз нацеливает на меня пистолет.

– Я закрою глаза, чтобы не смущать тебя, но если ты что-то выкинешь, непременно выстрелю. Не сомневайся в этом, Альва.

– Хорошо, – медленно произношу я, пока в голове роятся мысли. Я дотрагиваюсь до завязок на талии. – Закрой глаза.

Улыбаясь, Стюарт выполняет просьбу.

– Раз…

Я выбрасываю вперед обе руки и складываю пальцы так, будто целюсь в него из пистолета.

– Два…

Мужчина никак не реагирует. Во всяком случае, он играет по-честному. Я бросаю платье на пол и беру свой арисэд.

– Три…

Разворачиваю арисэд во всю ширину, взявшись за края.

– Четыре… скажи мне вот что, Альва. Для чего тебе эти деньги?

Джайлз заставляет меня говорить, чтобы убедиться, что я остаюсь на том же месте.

– Я сейчас немного занята, – отвечаю, прижав ко рту арисэд, будто бы в этот момент стягиваю блузу через голову, а сама подхожу на шаг ближе.

– Пять… а ты не можешь одновременно говорить и одеваться? – замечает он, улыбаясь.

Я издаю тихий кряхтящий звук, делая вид, что поспешно пытаюсь натянуть платье через голову.

– Шесть… кажется, тебе нелегко приходится, Альва. В бедрах ты шире, чем твоя мама.

В этот раз я кряхчу от отвращения. Свинья.

– Семь…

Я делаю глубокий вдох, пытаясь собраться. У меня один-единственный шанс сделать все правильно.

– Восемь…

Я имитирую панику. Отвращение во мне нарастает, когда я вижу, что он пытается сдерживать улыбку.

– Девять…

Я затаиваюсь.

– Де…

Не дав Джайлзу договорить, я бросаюсь на него, используя арисэд, чтобы прижать руки мужчины к телу, и свой вес, чтобы повалить его на спину. Раздается выстрел.

Глава пятнадцатая

Я ожидаю, что вот-вот почувствую вспышку боли, но стонать и корчиться начинает лежащий подо мной Джайлз.

– Я ранен.

Слышно, как он тяжело дышит под моим арисэдом.

– Отлично, – произношу я сквозь зубы, продолжая крепко его держать.

– Я задыхаюсь!

– Отлично, – повторяю я, – поделом тебе, извращенец.

Прижимаю толстую ткань к его лицу, и Джайлз вяло сопротивляется, пытаясь освободиться. Когда он наконец затихает, я ослабляю хватку, но жду еще несколько секунд, прежде чем убрать арисэд с его лица и дотянуться до пистолета. Проверяю пульс мужчины, а затем, чтобы убедиться в его бессознательном состоянии – ну и потому, что он это заслужил, – отвешиваю ему звонкую пощечину. Потом я приподнимаю его веко, убеждаясь, что взгляд не сфокусирован. И только тогда я слезаю с него.

Схватившись за живот, приподнимаю юбку, чтобы проверить, нет ли там раны, и выдыхаю с облегчением. Кажется, пуля задела лишь бедро Джайлза. Я нахожу ее на полу, застрявшей в досках. Значит, он выживет. Возможно, даже шрама не останется. А жаль.

Быстро обшариваю его карманы, где нахожу два одиночных ключа, одну связку на кольце и камею моей мамы в придачу. Я забираю все это добро и не забываю о пистолете отца.

Снова надеваю жилет и покидаю комнату, оставляя Джайлза лежать на полу под моим арисэдом. Секунду раздумываю, нужно ли закрывать дверь на ключ, но решаю этого не делать. К тому моменту, как он придет в себя и отправится меня искать, меня уже не будет в Ормсколе.

В гостевой зале я обнаруживаю свою сумку, достаю оттуда новенький арисэд и кладу в карман револьвер. Впредь нужно держать его при себе. Кремниевый пистолет я прячу. Все мои вещи на месте, даже деньги. Я закидываю сумку на плечо и на пути к выходу натыкаюсь на Гэвина Стюарта.

– Альва? Что ты здесь делаешь? – удивляется он, округлив глаза.

– Спроси своего папу, – отзываюсь я, проходя мимо него и направляясь к входной двери.

– Что это значит? – недоумевает он, следуя за мной.

– Твой отец притащил меня сюда. – Я быстро шагаю по широкому коридору, но парень не отстает. – Силой. Пригрозил арестовать меня, если я не пойду с ним.

Гэвин трясет головой, будто пытаясь таким образом отмахнуться от моих слов, а я продолжаю:

– Он запер меня у вас на чердаке и сказал, что это для моего же блага. А только что зашел ко мне с подносом и пистолетом. – Я задерживаюсь в двери, и Гэвин останавливается рядом со мной. – Он хотел, чтобы я переоделась в нарядное белое платье и села пить с ним чай. А когда твой отец закрыл глаза, чтобы меня не смущать, – едко произношу я, – я сбила его с ног, и он выстрелил. Пуля слегка задела его бедро, но он в порядке, – быстро добавляю я. – Он наверху.

Гэвин моргает.

– С тобой все хорошо? – наконец спрашивает парень. – Он не… ранил тебя?

Я качаю головой и ехидно сообщаю:

– Нет. У него не было шанса.

– Хорошо, – кивает Гэвин. – Он дышит? В сознании?

– Не совсем в сознании, – признаюсь я и кладу руку на засов.

– Я… сидела на нем, пока он не отключился, и я не смогла сбежать. – На лице парня мелькает изумление, он складывает губы в мимолетную улыбку, которая исчезает быстрее, чем проходит летняя гроза. – Я осмотрела рану; ему ни дня не придется отлеживаться в кровати. Уверена, с ним все в порядке.

Гэвин снова кивает.

– Оставь его мне. А сама иди домой. Приношу свои извинения за это происшествие, Альва.

– На самом деле, – я делаю глубокий вдох, больше нет смысла скрывать свои планы, ведь Джайлз уже обо всем догадался, – моего отца арестовали, поэтому я не пойду домой.

– Что? – перебивает меня Гэвин. – А куда же?

– Мне предложили работу в городе. Я собиралась тайком забраться на телегу Дункана, доехать до Балинкельда и сесть на дилижанс. Но почтальон уже давно уехал. Мне нужно выходить немедленно, если хочу добраться пешком до Балинкельда и успеть завтра на дилижанс.

Я отпираю засов, а Гэвин протягивает руку, чтобы меня остановить.

– Неподалеку разгуливает луга. Она уже убила Элин Андерсон и лошадей. И Хэтти пропала. Тебе нельзя идти в темноте.

– Это не луга, Гэвин, – говорю я. – Это кое-что другое. Я это видела. Это… спроси у Мэгги Уилсон. Или у Рена. Они тебе расскажут.

– Нет, ты мне расскажи, – качает головой парень, не давая мне открыть дверь. – Полчаса, Альва. Ты можешь уделить мне это время. В конце концов, ты подстрелила моего отца. – Я мешкаю, а он вдруг улыбается. – Пойдем, мне нужно выпить чаю. Я перегрелся на солнце. И у меня есть идея насчет того, как доставить тебя в Балинкельд и наверстать упущенное время.

Я думаю. Через пару часов начнет темнеть, и за это время я хочу отойти на максимально возможное расстояние от озера.

– А еще я не выпущу отца с чердака до утра, – добавляет он. – В качестве благодарности.

– Тогда тебе понадобится это, – улыбаясь, говорю я и протягиваю ключи, которые забрала у Джайлза.

Заканчивается все тем, что я завариваю чай и несу его в обеденный зал, пока Гэвин отлучается проверить, как там отец. Когда он возвращается, мы садимся на те же места за полированным столом, что и много лет назад. Лично я делаю это по инерции.

– Как он? – спрашиваю я и обхватываю ладонями свою чашку.

– Жить будет, – сдержанно отвечает Гэвин. – Всего лишь царапина, как ты и говорила. У него даже кровь не идет.

– Жаль, – сетую я и, помедлив, добавляю: – А как ты?

Парень медленно выдыхает.

– Вчера в это же самое время мы готовились к празднику. Теперь кажется, что с того момента прошли годы. Знаешь, я видел, как Хэтти подставила тебе подножку во время танца. – Мне становится стыдно за мелькнувшую мысль о том, что она за это поплатилась. Гэвин между тем продолжает: – Я сказал Джеймсу: «Если Хэтти будет так себя вести, ее скоро прикончат». – Он замолкает. – Я говорил фигурально. Но теперь она и правда может быть мертва.

Я тянусь к нему и глажу по руке.

– Гэвин, это не твоя вина.

– Нет. По всей видимости, это вина твоего отца, – прямо высказывается он. – Все так говорят. Он знал, что недалеко от деревни бродит дикая кошка. Знал и не предупредил. – Парень наклоняется вперед. – И только ты говоришь, что это не луга.

Я убираю руку.

– Это покажется невероятным. Просто попытайся мне поверить.

Парень молча слушает, пока я максимально спокойно и четко рассказываю о том, что видела у озера и в старых книгах. Я упоминаю, что об этом знает мой отец и Рен тоже и что последний со всеми немногими доказательствами, что у нас есть, отправился к Мэгги Уилсон. Я излагаю свою теорию о том, что существа высвободились, потому что лесопилка его отца осушает озеро. Подчеркиваю, что, если она продолжит работать и забирать все больше и больше воды быстрее, чем ресурс может возобновляться, чудовища еще долго будут разгуливать на свободе. Гэвин никак не комментирует, не перебивает. Когда я заканчиваю, он еще несколько минут продолжает сидеть неподвижно, напоминая деревянную статую. И только тиканье часов нарушает тишину. Затем он берет кружку с уже остывшим чаем, выпивает его залпом и возвращает посуду ее на стол.

– Это правда? – интересуется он. – Ты можешь поклясться?

– Клянусь. – Я кладу руку на сердце. – Гэвин, я видела одного из них.

– Ты знаешь, сколько их?

– Я видела только одного. Но судя по тому, что говорил мой отец, и по изображениям в журнале… я думаю, есть еще.

– Тогда мне нужно поймать одного.

Я слишком поражена, чтобы отреагировать.

– Что ты сказал? – переспрашиваю я наконец.

– Без обид, Альва, но на слове Дугласа и картинках из какой-то старой книги мы далеко не уедем. – Он поднимает руки. – Ох, я тебе верю. Однако подозреваю, что я окажусь в меньшинстве. – Гэвин абсолютно прав. – И единственное, что может заставить моего отца закрыть лесопилку, – это встреча лицом к лицу с чудовищем, – продолжает он.

– Я не знаю, возможно ли его поймать.

Гэвин поднимает подбородок, и я вижу в этом жесте чистое упрямство.

– Выяснить это можно лишь одним путем.

Он просит меня подождать в столовой, а затем уходит, обещая мигом вернуться. Я слышу, как открывается и закрывается входная дверь. Это наводит меня на мысли о побеге, но я заставляю себя вернуться за стол и допить чай, который стал горчить от того, что слишком долго заваривался. Я уверена, что Гэвину можно доверять.

Впрочем, когда стрелки на висящих над камином часах движутся, напоминая о его затянувшемся отсутствии, я начинаю ходить по комнате кругами и пытаюсь не переживать.

В конце концов, это уже слишком. Я закидываю на плечо свою сумку и только собираюсь уйти, как открывается входная дверь и появляется Гэвин в клетчатой накидке. У него полыхают щеки.

– Прости, – говорит он, задыхаясь. – Я обо всем договорился. Идем.

– О чем договорился? – недоумеваю я, следуя за ним по пятам к двери.

– Я же говорил тебе, что у меня есть план, как помочь тебе уехать отсюда, если согласишься подождать до завтрашнего утра. Я одолжил у Джима Баллантайна осла, он-то и довезет тебя до Балинкельда. Если выедешь с первыми лучами солнца, успеешь на дилижанс. И не придется проводить ночь в дороге.

Я смотрю на парня, поражаясь тому, как он перевернул все мои планы, и не понимаю, нравится мне это или нет.

– А что насчет твоего отца? – интересуюсь я. Потому что уже усвоила урок: Джайлз Стюарт не прощает. Он не простил мою маму за то, что та полюбила другого мужчину, и не простит меня за то, что перехитрила его и выставила дураком перед собственным сыном. Джайлз также не простит Гэвина за помощь мне.

– С ним все будет нормально. Я оставил ключи маме. – Парень запинается. – К слову, она просила передать свои извинения. Я в общих чертах описал ей ситуацию. Кажется, она не удивлена.

Я сглатываю ком в горле.

– Гэвин…

– Я отведу тебя туда, где ты сможешь переночевать и будешь чувствовать себя в безопасности. – Он открывает передо мной дверь, и мы покидаем дом его отца и оказываемся на пустой площади. – Только скажи куда?

Я раздумываю.

– К Рену, – решаюсь наконец.

Понятия не имею, как к этому отнесется Лиз Росс, но это единственное место в Ормсколе, где я могу почувствовать себя защищенной. Если Гэвин и удивлен, то не подает виду.

– Значит, к Рену. Пойдем туда сейчас? – Я киваю. – У тебя же есть пистолет? – спрашивает он.

На секунду мне кажется, что парень говорит о револьвере у моего бедра, и замираю. Не хочу, чтобы кто-то о нем знал. Потом я понимаю, что речь идет о кремниевом пистолете, из-за которого был ранен его отец.

– Он в сумке. Только у меня не осталось для него патронов. В него их можно закладывать только по одному. И тот, что был в стволе, выстрелил.

Гэвин закусывает губу.

– Очень жаль. Я хотел одолжить его. – Он выдерживает паузу. – Как думаешь, Рен согласится мне помочь? Ты сказала, он знает о существах. Мне пригодится вторая пара рук.

Я смотрю на него с минуту, а потом принимаю решение.

– Третья, – уточняю я. – Тебе пригодится третья пара рук.

Парень неуверенно улыбается мне.

– Ты имеешь в виду себя?

– Раз уж я не могу уехать до рассвета, то почему бы мне вам не помочь. Что может быть более безопасным, чем охота на чудовищ? – Я улыбаюсь, и Гэвин широко улыбается в ответ. – Ладно. Нет ли у тебя случайно никаких гениальных мыслей о том, как поймать одного из чудовищ?

Мы продолжаем идти, оба погрузившись в раздумья.

– У нас есть клетки, – произношу я, нарушая тишину. – Моему па они были нужны, чтобы отлавливать спускающихся с горы больных кошек и волков.

– Как он понимал, что они больные? – интересуется Гэвин.

– Ни одно здоровое животное и близко не подойдет к человеку, – поясняю я. – Поверь мне.

– В таком случае это многое говорит об этих чудовищах, – замечает он, а я лишь молчу.

Я никогда не бывала дома у Рена, он избегал приводить меня туда. И мне почти ничего не известно о Лиз Росс; только то, что она родом из Альбиона, занимается стиркой и починкой одежды, покупает уцененный товар в магазине Уилсон, иногда приводит домой мужчин и очень любит выпить, что совершенно точно не идет ей на пользу.

На пути к Россам мы не встречаем ни души. В сгущающихся сумерках все сидят по домам, плотно закрыв окна и двери. Гэвин, кажется, знает дорогу и ведет меня по безмолвным улочкам в самую захудалую часть Ормсколы. Когда мы проходим мимо последних приличных домов, видим, что в аккуратном жилище Логанов задернуты шторы. Коттедж выглядит сиротливо, словно он впитал в себя семейное горе. Затем мы сворачиваем в грязные переулки с разваливающимися каменными домами, которым не помешал бы ремонт.

Гэвин ведет меня по тропинке к ветхому крошечному домишке. Внутри, должно быть, не больше одной комнаты. На заднем дворе виднеется уборная. Дверь просто прислонена к проему и, очевидно, давно уже съехала с петель.

Если дом Логанов показался мне сиротливым, то жилище Россов выглядит так, словно оно умирает. Тут все грязное и разлагающееся: солома на крыше пахнет сыростью, и этот кислый запах чувствуется даже издалека; вокруг маленьких окон, одно из которых забито досками, растет черная плесень. На гвозде над дверью висит подкова, некогда серебряная, но теперь черная. Вокруг нее потрескавшаяся и обваливающаяся штукатурка, обнажающая тонкие деревянные жерди и глину. Зимой в этом доме, наверное, можно замерзнуть.

Я вдруг понимаю, что не хочу здесь находиться. Не хочу, чтобы Рен узнал, что я сюда приходила. Я даже не подозревала, что он живет вот так и, очевидно, он не хотел, чтобы мне это стало известно. Я вспоминаю, как дразнила его у озера по поводу того, что он не любит ходить на работу. И мне стыдно за то, что я его задела. Теперь я понимаю. Однако Гэвин уже стучит в дверь с напором человека, который привык, что ему везде рады.

На пороге возникает Лиз Росс. Выглядит она не очень-то приветливо со своими свалявшимися светло-русыми волосами того же оттенка, что и у Рена, и блузой, спадающей с одного плеча. Ее нижняя юбка просвечивается из-за горящего за спиной света. Из дома доносится неприятный запах: прокисшее молоко и гниль. Ох, Рен.

– Если ты пришел за платой за жилье, можешь передать своему отцу, что денег у меня нет, – говорит она Гэвину. – Так что проваливай.

– Я пришел не за деньгами, миссис Росс, – вежливо отвечает Гэвин. – Я ищу Маррена.

– Его здесь нет. – У женщины прорезается горный акцент, и звук «т» пропадает.

– Вы не знаете, где он?

– Я ему не нянька, – отзывается она. А потом смотрит мимо Гэвина, находит меня взглядом и прищуривается. – Он разве не с тобой? Ты же дочка Дугласа?

Я киваю, удивленная тем, что меня узнали.

Лиз Росс снова обращает внимание на Гэвина.

– Если он не с ней, то я не знаю, где он.

И закрывает дверь. Мой спутник поворачивается ко мне.

– Где же он может быть?

У меня из головы не выходит мысль о том, что Лиз Росс не только знает, кто я, но еще и считает, что Рен должен быть со мной. Я задумываюсь.

– Может, таверна Мака?

Однако в таверне его нет. На входе в заведение висит табличка, оповещающая о том, что оно закрыто из-за комендантского часа. Это также объяснят пустые улицы.

– Кто ввел комендантский час? – интересуюсь у Гэвина, хотя уже знаю ответ.

– Мой отец, – подтверждает он мои догадки. – После случившегося с Хэтти и Элин. Люди должны оставаться дома, где они в безопасности.

Мы все равно заглядываем в паб, но там пусто. Даже кот исчез со своего привычного места.

– Значит, у Мэгги, – говорю я, и мы направляемся к магазину, обходим его и оказываемся у двери в ее личные комнаты.

Я жду на улице, пока Гэвин говорит с женщиной. Через пару минут он возвращается с хмурым лицом и качает головой.

– Она его не видела, но она спрашивала о тебе.

– Правда? – удивляюсь я, на что парень мрачно кивает.

– Сказала, что видела тебя с моим отцом. Попросила проверить, все ли у тебя хорошо. Я сказал, что все в порядке.

– И ничего про Рена?

– Ничего. Сегодня она его не встречала. – Гэвин смотрит на меня задумчиво. – Рен собирался пойти к ней, чтобы доставить письма, так? Странно, что он до сих пор не дошел.

Меня пробирает дрожь. Это значит, что Рен так и не спустился с горы.

Мы синхронно поворачиваемся, чтобы посмотреть на ее темные очертания. Пока мы доберемся до озера, окончательно стемнеет.

– Нужно проверить у меня дома, – наконец озвучиваю неизбежное я. – Нам все равно придется подниматься на гору, чтобы забрать клетки. Если ты все еще хочешь поймать чудовище.

Гэвин сжимает зубы.

– Я все еще хочу поймать чудовище. Тот, которого видела ты, был слепой, говоришь?

– Думаю, да, – с опаской произношу я. – Мне так показалось.

– Значит, мы будем идти медленно и тихо. И станем молиться.

Луна почти полная, она только начинает убывать, небо чистое, и тропа хорошо освещена. Над нами бесчисленное количество звезд, когда я смотрю наверх, у меня кружится голова. Мы движемся медленно, с осторожностью делая каждый шаг, остерегаясь лежащих на дороге камней, которые могут нас выдать, или палок, которые могут треснуть под ногой. Я держу правую руку у кармана с револьвером. Если что, у меня в запасе шесть выстрелов.

На протяжении всего пути я монотонно повторяю эту фразу, успокаивая себя: «У меня в запасе шесть выстрелов».

Мы добираемся до дороги к озеру, и дом оказывается совсем близко. Я напрягаюсь, вспоминая прошлую ночь. Снова мир разукрашен в серебряные и черные краски, но сегодня в этом нет ничего завораживающего. Тени превратились в укрытия для странных существ, а холодный лунный свет напоминает о бескровной коже чудовища.

Я кручу головой как сова, поворачиваясь то к кустам слева, то к озеру справа. Впереди уже можно рассмотреть силуэт дома; позади тропа остается пустынной. Мы ничего не видим, ничего не слышим, кроме плеска воды, но я не могу отделаться от ощущения, что за нами наблюдают.

Охотятся.

Когда мы подходим к дому, волосы на спине и руках у меня встают дыбом. Я слышу прерывистое дыхание Гэвина. Не говоря ни слова, мы становимся спиной к спине, чтобы видеть, что происходит вокруг.

Со стороны озера доносится крик.

Я хватаю Гэвина за руку, и мы бежим к двери. Она не заперта, я затаскиваю парня в дом и захлопываю ее за нами.

Собираюсь уже задвинуть засов, но что-то с силой набрасывается на дверь, и задвижка слетает.

В щель просовываются бледные пальцы. Гэвин, как и я, всем весом наваливается на дверь, и они исчезают. Ночь пронзает еще один крик.

У меня выходит закрыть засов, и мы оба в ужасе пятимся назад, а толстое дерево дрожит, подвергаясь атаке. Если Гэвин не верил мне раньше, сейчас уж точно поверит.

Удары неожиданно стихают, в коридоре устанавливается звенящая тишина. Теперь я благодарна отцу за то, что он закрыл все ставни. И тут я вспоминаю о ванной и разбитом окне. Сбрасываю с плеча сумку, достаю револьвер, не беспокоясь о том, что Гэвин его увидит, и направляюсь в заднюю часть дома, не спуская пальца с курка. Сердце колотится, когда я открываю дверь. Я вижу, что кто-то забил окно досками. Должно быть, это сделал Рен.

– Ох, Рен, – произношу я вслух, и из темноты доносится голос:

– Альва?

Глава шестнадцатая

Я разворачиваюсь вокруг своей оси и вижу выходящего из моей спальни Маррена Росса, одетого в одни лишь клетчатые штаны. Волосы у него взъерошены, как будто парень только что проснулся.

Не раздумывая, я бросаюсь к нему, обнимаю за шею и со всей силы прижимаюсь. Кладу щеку на теплую грудь и слушаю, как стучит его сердце. Я чувствую его руки у меня под арисэдом, ведь Рен тоже заключает меня в крепкие объятия. Он жив. От облегчения у меня кружится голова, и я сжимаю парня, пока он возмущенно не крякает, а потом начинает смеяться, пряча лицо у меня в волосах.

– Ты здесь, – сдавленно произносит он. – Почему ты не уехала?

– Длинная история, – отмахиваюсь, уткнувшись в его ребра. – Я уеду завтра. У тебя есть еще одна ночь со мной.

Парень обнимает меня крепче, и я чувствую, как его губы касаются моего лба, отчего мой желудок делает сальто.

– Привет, Рен, – подает голос Гэвин. Мы с Реном тут же отпускаем друг друга и делаем шаг назад. – Рад видеть тебя живым и здоровым. Мы беспокоились.

– Гэвин? – Рен переводит взгляд с меня на него. – Что здесь происходит?

Внезапное облегчение от того, что мой друг жив, проходит, и вытесняется злостью за то, что он не выполнил данное мне обещание.

– Я не знаю. – Бросаю на него испепеляющий взгляд, и парень делает еще один шаг назад. – Действительно, что здесь происходит? Почему ты не отправился к Мэгги Уилсон и не рассказал ей о чудовищах?

– Я… – Рен смотрит себе под ноги, – я хотел убедиться.

В груди у меня поднимается волна бушующей ярости.

– Понятно. Ты так и не поверил мне, да?

– Нет, дело не в…

Из-за окон моей спальни доносятся резкий грохот и целая плеяда криков. Рен резко замолкает, а я выхожу вперед и поднимаю револьвер.

– Теперь ты мне веришь? – шикаю я через плечо, целясь в дверь.

Мы слышим звук, который ни с чем не спутаешь: скрежет когтей по дереву. Чудовища пытаются сорвать ставни. Однако благодаря моему отцу в нашем доме никогда не было сломанных или старых вещей. Когда живешь у воды, учишься содержать жилище в порядке. Любые рассохшиеся или потрескавшиеся деревянные изделия он тут же заменял новыми, каждый месяц смазывал петли и замки. Чего не скажешь об обиталище Рена. И если существа доберутся до его дома, им достаточно будет толкнуть дверь, и та рассыплется. Они без малейших усилий сровняют его с землей.

Я сосредоточенно слушаю доносящиеся со стороны окна звуки и крепко держу револьвер.

Наконец скрежет прекращается. Мы ждем и вслушиваемся в тишину ночи. Минуты тянутся бесконечно, пока мы не убеждаемся, что монстры ушли. Я неровно выдыхаю и потираю глаза левой рукой.

Когда поворачиваюсь к Рену, замечаю, что его рот приоткрыт, а взгляд прикован к револьверу. Я прячу оружие в карман.

– Поймать одного из них будет интересной задачкой, – тихо говорит Гэвин. К нему резко поворачивается Рен.

– Ты хочешь поймать чудовище?

– Чтобы показать сельчанам, что на самом деле убило Элин, – кивает Гэвин. – И с чем мы имеем дело. В качестве доказательства.

– Я тоже об этом думал, – признается Рен, – именно поэтому и остался. – Он поворачивается ко мне. – Зная, что в ваших сараях есть клетки, я взял одну и установил ловушку. Подумал, что книги и твоего слова – нашего слова – будет недостаточно. Да, я собственными глазами хотел увидеть, что они не выдумка, – парень задирает подбородок, – но еще я хотел добыть доказательство, чтобы поверили остальные.

Я немного смягчаюсь. Совсем чуть-чуть.

– Ну да, в этом есть смысл.

– Ты оставил приманку? – спрашивает Гэвин. Рен кивает.

– Я взял одну из ваших куриц, – сообщает он мне. – Надеюсь, ты не в обиде. Это же для дела. И я нашел несколько яиц и тоже положил их в клетку. – Рен одаривает меня, как ему кажется, победоносной улыбкой.

– Надень рубашку, – говорю я.

Затем подбираю свою сумку и уношу ее к себе в комнату. Там я прохожу мимо своей кровати, в которой, очевидно, только что спали: на подушке вмятина от головы, одеяло не заправлено.

Когда Рен заходит, чтобы забрать одежду, я выхожу и направляюсь на кухню. Печь почти остыла, и я несколько минут растапливаю ее, подбрасывая дрова и вороша угольки, пока не занимается огонь. Потом иду в кабинет отца и беру журнал наевфуиля. Вернувшись на кухню, я обнаруживаю сидящего за столом Гэвина и рассматривающего комнату с тем же интересом, с каким утром рассматривал ее Рен. Я кладу книгу перед ним.

– Здесь есть изображения чудовищ, – поясняю я. – Посмотри, с чем нам предстоит столкнуться.

Гэвин открывает книгу, а я пока завариваю чай. Заходит Рен и, подойдя ко мне, облокачивается на печь.

– Почему ты не уехала? – тихо интересуется он.

– Кое-что произошло, – отвечаю я, предостерегающе косясь через плечо на Гэвина.

Рен поднимает брови, а я бросаю на него долгий тяжелый взгляд.

– Но как же?.. – спрашивает он, подразумевая мою работу. И мою новую жизнь.

– Все улажено. Я отправлюсь утром. Гэвин договорился, и в Балинкельд я поеду на осле. Так что успею на дилижанс.

– Хорошо, – произносит Рен и отворачивается, но я успеваю заметить написанное у него на лице облегчение. От того, как он ждет моего отъезда, я чувствую укол боли.

За нашими спинами Гэвин шумно захлопывает книгу, и мы оба поворачиваемся к нему.

– Что ж, – заключает он, выглядя при этом заметно побледневшим, – кажется, я знаю, с чем нам предстоит столкнуться. Когда, по-вашему, нам удастся что-нибудь поймать?

– Нападения на лошадей и Элин случились ночью. Альва тоже видела чудовище после наступления темноты, – начинает Рен. – А я провел здесь целый день и ничего не видел. Так что полагаю, это ночные существа. Мы проверим ловушку на рассвете, так будет безопаснее.

Мы все смотрим на часы над печью. До восхода еще долго.

– В таком случае я пойду отдыхать, пока есть шанс, – сообщаю я.

Я ставлю перед каждым из парней кружку, а свою забираю с собой, по пути подхватывая свечу. При мысли о лежащем в моей кровати Рене я чувствую себя странно, поэтому прохожу мимо своей спальни и направляюсь в гостиную матери. Там я уютно устраиваюсь на диване с чашкой в руках. Через несколько минут приходят ребята со своим чаем. Гэвин садится на диван напротив меня, а Рен усаживается на пол между нами.

– Я помню твою маму, – говорит Гэвин, осматривая красивое убранство комнаты. – Она мне нравилась. Безусловно, не так сильно, как моему отцу. – На его лице вдруг отражается ужас, и парень прижимает ладонь ко рту. – Я имею в виду… это же не секрет?

Я с минуту смотрю на него в упор, а потом начинаю громко хохотать. Он присоединяется ко мне, и только Рен крайне удивленно переводит взгляд с меня на Гэвина.

Какое-то время спустя мы замолкаем. Свеча тает, пока мы ждем окончания ночи. Периодически нас охватывает дремота, но мы резко просыпаемся, услышав жуткие крики существ, хотя они, к счастью, долетают до нас откуда-то издалека.

Когда часы на кухне тихо бьют четыре утра, вопли уже где-то поблизости заставляют меня вскочить на ноги и схватиться за револьвер. Рен и Гэвин прикрывают с флангов.

Через несколько секунд существа уже у дома, колотят во все окна, верещат, снова и снова бьются во входную дверь. Я слышу лязг металла по каменным ступеням. Потом источник шума перемещается, и теперь визги слышатся за окнами маминой гостиной, за ними следует неистовый грохот: тела врезаются во внешние ставни с такой силой, что внутренние дрожат. Монстры точно знают, где мы. С глазами, круглыми от страха, я поворачиваюсь к ребятам и вижу их застывшие бледные лица. Гэвин затыкает уши пальцами, и я следую его примеру, не сводя взгляда со ставен. Изо всех сил я молюсь, чтобы они устояли.

Все это длится около минуты. Потом грохот стихает, и ночь становится безмолвной, как и прежде. Я опускаю руки и прислушиваюсь. Ни звука.

– Что это было? – голос Гэвина срывается.

Дрожа как осиновый лист, я медленно сажусь на свое место, и ноги словно превращаются в желе. Рен продолжает стоять. Его глаза горят.

– Вероятно, это был ответный удар. Думаю, мы поймали их собрата.

– Пойдем посмотрим? – спрашивает Гэвин.

Я качаю головой.

– Нет, Рен прав. Дождемся восхода солнца.

Теперь шансов, что кто-то из нас уснет, не остается, потому мы относим свечи на кухню, я достаю продукты и начинаю готовить. Гэвин снова берется за изучение журнала наевфуиля, а Рен легонько толкает меня локтем и забирает у меня из рук бекон и яйца.

Я отхожу в сторону и молча наблюдаю за тем, как он готовит: разогревает сковороду с длинной ручкой, топит масло, а затем выкладывает тонкие ломтики мяса на бурлящий жир. Он берет немного растущего на подоконнике зеленого лука, рвет его на кусочки и посыпает бекон. Затем разбивает яйца. Почти готовое блюдо выглядит очень заманчиво, да и пахнет великолепно: аромат копченого мяса с пикантностью лука. У меня даже текут слюнки.

– Намажь хлеб маслом, – командует Рен, и я отыскиваю последнюю испеченную вчера буханку, которая оказывается уже немного черствой.

Нарезаю хлеб, подрумяниваю ломтики в печи, а рядом Рен продолжает хлопотать над беконом и яйцами.

Я вдруг вспоминаю его предложение сбежать вместе и притворяться, что мы муж и жена. Размышляю о его объятиях, о том, как я прижималась щекой к его груди.

Надеясь на то, что мой румянец можно списать на жар от печи, я украдкой смотрю на Рена. Волосы снова спадают ему на глаза. «Как он вообще что-то видит?» – недоумеваю я и едва сдерживаюсь, чтобы не смахнуть пряди с его лба. Он уверенно управляется со сковородой, наклоняет ее, чтобы жир смазал желтки, и переворачивает бекон.

– Тарелки? – просит он, и я оставляю свои тосты у заслонки печи, бегу за посудой и возвращаюсь как раз вовремя, чтобы не сгорел хлеб.

Ставлю тарелки на боковую полку печи, чтобы они прогрелись, кладу на каждую из них по ломтику поджаренного хлеба и намазываю его маслом. Пока Рен выкладывает на хлеб бекон и яйца, я делаю еще три тоста, чтобы положить их сверху.

Рен придавливает свой сэндвич, и золотой желток вытекает на тарелку. От этого простого действа на его лице появляется чистая и радостная улыбка.

Он берет две тарелки, свою и Гэвина, и несет их к столу. Я со своей иду следом, отодвигая журнал наевфуиля, чтобы на некоторое время мы могли отвлечься от жутких картинок.

Мы молча жуем, еда придает сил, помогает частично забыть пережитый ночью страх и подготовиться к тому, что нас ждет. Я слизываю желток с пальцев и краснею, увидев, что Рен наблюдает за мной. Его светлые глаза отчего-то темнеют. Смутившись, мы оба отводим взгляд.

Когда я несу грязные тарелки в раковину, замечаю пробивающийся на горизонте серый свет.

Смотрю на часы: пять тридцать.

– Скоро рассвет, – говорю парням. – Нужно решить, что мы будем делать.

– У тебя есть револьвер, – заявляет Рен.

– К слову, есть ли еще оружие? – спрашивает Гэвин.

– У меня есть кремниевый пистолет, – отвечаю я. – И здесь имеются патроны и порох. Кто-то из вас до этого стрелял из пистолета? – Оба качают головой. – Значит, обойдетесь без оружия.

– Как же нам защищаться? – интересуется Гэвин.

– Альва пойдет впереди, – ухмыляется Рен.

– Ладно, – вздыхаю я, понимая, что это убедительный аргумент, – один из вас может взять пистолет, но сначала я объясню, как им пользоваться. Еще Рен где-то оставил топор. И да, я иду впереди.

В результате Гэвину достается топор, а Рену – кремниевый пистолет. Я снова и снова заставляю его показывать, как взводить курок и стрелять. И только убедившись, что парень понимает, что делает, заряжаю оружие.

– У тебя есть всего один патрон, – напоминаю ему. – Не стреляй слишком рано. И целься в грудь.

– Разве не лучше будет в голову?

– Лучше, если не промажешь. Но мы пока не будем сильно полагаться на то, что ты меткий стрелок. Грудь гораздо шире, шанс попасть больше, а попадание как минимум замедлит противника. – От собственных слов меня пробирает дрожь.

– А мы вообще уверены, что пули способны их убить? – сомневается Гэвин.

– Конечно, могут, – говорит Рен, но в его голосе нет уверенности, и он смотрит на меня в ожидании ответа.

Я даже не думала об этом.

– Я не знаю, – медленно произношу я. Что за существо может пережить смертоносное пулевое ранение? – Не исключено, что мы скоро это выясним. – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал твердо, но никого убедить мне не удается.

Мы останавливаемся у входной двери и прислушиваемся. Интересно, не стоят ли чудовища по ту сторону и не делают ли то же самое.

– Ладно. Гэвин, ты открываешь дверь, а мы с Реном, если что, разберемся с тем, что ожидает нас за ней, – командую парням. Гэвин кивает, и я поворачиваюсь к Рену. – Запомни: у тебя всего один выстрел, не трать его впустую. На счет «три», – обращаюсь к Гэвину. Его руки уже лежат на засове, а мы с Реном поднимаем пистолеты. – Раз. Два. Три.

Гэвин открывает дверь, Рен стреляет, и звук разносится эхом в тишине.

– Ты издеваешься, что ли? – цежу я сквозь сжатые зубы. – Что я тебе говорила?

– Я испугался!

Я рычу и шагаю вперед, держа револьвер наготове. За дверью на горизонте небо бледнеет лавандовым, при этом большая часть его все еще остается темно-синей. Я становлюсь на порог и оглядываюсь. Существ не видно, но тени, на мой взгляд, еще слишком густые. Хочется иметь возможность видеть больше. Особенно теперь, когда Рен во всеуслышание заявил, что мы здесь.

Я делаю шаг назад и закрываю дверь.

– Они там? – спрашивает Гэвин. Он так крепко сжимает рукоять топора, что даже костяшки пальцев побелели.

– Я не видела. По-моему, еще слишком темно. Давайте подождем еще минут десять, – предлагаю я, а затем добавляю: – Мы можем перезарядить пистолет и прочитать Рену еще одну лекцию об ответственном обращении с оружием.

– Жду с нетерпением, – огрызается Рен, и в его глазах пляшет ехидный огонек. – Кто же меня научит лучше тебя?

И я вспоминаю, как приставила дуло этого самого пистолета к его лбу так плотно, что на коже осталась отметина. Очевидно, он тоже помнит об этом случае.

С горящим лицом я вырываю оружие у него из рук и сжимаю зубы, когда парень начинает смеяться. Я ухожу в кабинет, чтобы перезарядить пистолет. Рен следует за мной, продолжая тихо посмеиваться.

Спустя десять минут мы предпринимаем еще одну попытку выйти из дома. Рен держит топор, пистолет теперь у Гэвина, который подробнейшим образом был проинструктирован о том, как им пользоваться. На улице уже не так темно, и ничто зловещее не может скрыться во мраке.

Я делаю шаг на крыльцо и спотыкаюсь о тупой предмет. Опускаю глаза и вижу лежащую на ступени серебряную подкову. Сначала я ничего не понимаю. Она должна висеть над дверью. В каждом деревенском доме есть такая, чтобы зло не могло ступить на порог…

Ох… а если зло – это боги или чудовища, чем бы эти существа не были.

Что ж, подкова сработала, так что не стану спорить о ее пользе. Я поднимаю вещицу и бросаю в коридор, мысленно отмечая, что нужно будет повесить ее на место, когда мы вернемся. А потом закрываю за собой дверь.

Становится все светлее. Мы идем быстро: Рен слева от меня, смотрит за кустами, а Гэвин справа, следит за озером.

Водоем застилает густой туман. Он похож на кружевную вуаль, но стоит над самой водой, поэтому по мере приближения мы можем разглядеть очертания сараев. Первые солнечные лучи показываются над вершиной горы, заливая все вокруг золотистым светом, напоминающим о желтках, которые мы ели на завтрак.

Возле сараев мы видим сгорбленную белесую тварь, что попалась в клетку.

– У нас получилось, – выдыхает Рен, – мы поймали чудовище.

– Продолжай следить за кустами, – одергиваю его. – Мы знаем, что его друзья где-то неподалеку.

Однако вопреки собственным словам, я сама не могу отвести взгляд от существа. Мое сердце торжествующе поет. Приходит осознание, что я не рассчитывала на успех плана поимки. Думала, что существа слишком умны, слишком неуловимы, чтобы угодить в такую простую ловушку, как клетка. И тем не менее вот одно из них, за решеткой.

Мы подходим ближе, и у меня получается рассмотреть его получше. Вокруг разбросан ворох куриных перьев, а это означает, что приманка выполнила свою задачу. Бедное животное. Само существо стоит на коленях, склонив голову и положив на нее руки, словно защищаясь от нас. Если это то же чудовище, которое я встретила прошлой ночью, то при солнечном свете оно выглядит более серым, чем при лунном. Кожа его вся в морщинах и напоминает бумагу. Существо не двигается, даже когда мы подходим вплотную к клетке.

– Оно спит? – шепотом спрашивает Гэвин.

Меня одолевает странное чувство. По коже бегут мурашки. Что-то идет не так. Совсем не так.

– Нет, – мрачно отзывается Рен, – оно не спит.

Затем парень делает шаг вперед, просовывает рукоять топора через прутья решетки и толкает ею чудовище в бок.

Глава семнадцатая

– Рен! – вскрикивает Гэвин, когда топор касается чудовища.

Я как зачарованная с ужасом наблюдаю за тем, как тело существа осыпается. За доли секунды оно превращается в горстку пыли на земле, несколько частичек которой продолжают витать в воздухе.

– Представляете, а мы их боялись, – удивляется Гэвин, и в его голосе звучит облегчение. – Они совсем слабы.

– Нет, – возражает Рен, – посмотрите, это пепел. Оно, вроде как… сгорело.

Он задумчиво поднимает голову и прикрывает глаза рукой. Я слежу за его взглядом, а затем вновь смотрю на останки чудовища.

Рен прав. Это похоже на то, как в печи сгорает полено. Оно выглядит целым до тех пор, пока ты не пытаешься подвинуть его кочергой, и только тогда рассыпается. Прямо как чудовище.

Я снова смотрю на солнце, прищурив глаза. На данный момент все нападения существ, а также встречи с ними случались ночью. Днем их нигде не видно. А теперь еще и это.

– Они не просто ночные существа. Солнце их убивает, – шепчу я.

– Судя по всему, да.

Этот факт все усложняет. Если бы мы поймали одного, то смогли бы предъявить деревне доказательство. Ведь даже Рен, который знает меня лучше всех, не верил в их существование до прошлой ночи. И никто не поверит.

– Идем, – говорит Рен, – нам лучше поторопиться в Ормсколу.

– Какой смысл? – с сожалением произношу я. – Давай посмотрим правде в глаза: никто нам не поверит. Без доказательств.

– Забудь об этом. Мы с Гэвином добудем доказательства. – Он смотрит на Гэвина, и тот кивает. – Тебя ждет поездка на осле, так ведь? Это твой шанс, Альва. Чудовища – не твоя проблема.

Только вот я считаю, что они моя проблема, потому что появились из озера, за которым следит моя семья, и свидетельства их существования задокументированы в тайных семейных книгах. Они проблема наевфуиля. И несмотря на то, что мой отец пренебрег своими обязанностями и ничего не предпринял, я не хочу поступать так же. Не желаю, чтобы на моей совести было еще больше смертей.

Поэтому, долго не раздумывая, я решаюсь.

– Дилижанс ходит каждую неделю, – пожимаю я плечами, – поеду на следующем. На работе меня поймут.

– Ты дура, – со злостью в голосе припечатывает Рен.

– А тебе какая разница? – ошарашенно спрашиваю я.

– Потому что я тоже дурак, – объясняет он, – вот поэтому.

И Рен уходит к берегу, оставляя меня и Гэвина таращиться ему вслед.

– Все будет хорошо, – успокаиваю я, хотя эта фраза звучит скорее как вопрос. Убеждаю себя, что работа подождет, что мне дадут неделю, чтобы я мог добраться до них. Моему работодателю придется. А если нет, у меня достаточно денег, на которые удастся прожить, пока буду искать другое место.

Неожиданно понимаю, что хочу довести дело до конца. Хочу поймать чудовище и вместе с парнями рассказать деревне, что оно такое. Я хочу знать правду. И хочу, чтобы жители деревни тоже ее знали.

Хочу показать всем, что я не такая, как мой отец.

– Сегодня ночью мы попытаемся еще раз, – говорю я, и в голосе моем звучит сталь. – Мы заманим его в помещение, чтобы утром на него не попал солнечный свет. А потом приведем сельчан посмотреть на него.

– Где мы устроим такую ловушку? – интересуется Гэвин.

С минуту я раздумываю.

– У меня дома. – Я распрямляю плечи. – Пойду-ка я за тележкой.

– Я всего лишь еще раз хочу напомнить, что считаю эту затею очень глупой.

Рен стоит, скрестив руки, и наблюдает, как мы с Гэвином заносим клетку в коридор. Сероватый прах все еще лежит на дне. Он просто стоял и смотрел, когда мы грузили клетку на тележку у сараев, пытаясь не просыпать на себя останки существа. Не помогал ее толкать, а лишь шел следом за нами с мрачным и задумчивым выражением лица.

– Еще раз спасибо за твое мнение, – бурчу я, пока мы опускаем клетку на пол, – однако мы бы не отказались от настоящей помощи.

Рен не двигается с места, а мы с Гэвином разворачиваем клетку таким образом, чтобы ее дверка поравнялась со входом в дом. При перемещении она оставляет на полу глубокие вмятины, но это уже не важно.

– Это должно сработать. – Я выпрямляюсь и потираю руки.

– Я все еще не понимаю, почему нельзя поставить ее в одном из сараев, – нудит Рен.

– Потому что они теперь будут настороженно относиться к тому, что появляется рядом с сараями. Животные учатся избегать мест, которые представляют для них опасность.

– А они точно животные? – сомневается Гэвин.

– Ну, уж точно не люди, – огрызаюсь я.

– И все-таки удивительно, что одно из них полезло в клетку, – говорит Гэвин. – Оно же могло понять, что это такое?

– Нет, если оно слепое, – рассуждаю я вслух. – Вспомни, то, которое встретила я, было слепым. Возможно, оно унюхало или услышало курицу, но не видело клетку. Вероятно, остальные такие же, – добавляю я, понимая, что нам остается только надеяться.

– На что мы сегодня будем их ловить? – интересуется Гэвин, пока Рен продолжает сердито наблюдать за нами.

Хороший вопрос.

Козы больше нет. Она жила у нас сколько я себя помню, а теперь с разорванной глоткой лежит на полу в своем сарае. Кур тоже растерзали – перегрызли им шеи. Курятник теперь похож на кровавое месиво с перьями.

– Господи Иисусе, – комментирует Рен и кладет мне руку на плечо. При взгляде на эту кровавую бойню он забывает о том, что злится на меня. – Это жестоко. Они даже не съели их. Просто… перебили. Бедненькие.

Гэвин разворачивается и молча уходит к дому.

Хэтти. Он думает о девушке и задается вопросом, жива ли она, и, если нет, была ли ее смерть похожей на эту. Надеюсь, нет. Надеюсь, если она и погибла, то ее кончина оказалась быстрой и бескровной. А еще я надеюсь, что она жива.

– Давайте сожжем их, – быстро предлагает Рен.

Мы тут же беремся за дело, я развожу костер из кучки дров на заднем дворе, а Рен собирает тушки. Я захожу в дом за спичками и останавливаюсь у закрытой двери в кабинет. Должно быть, там Гэвин. Порываюсь постучать, но потом решаю, что дверь закрыта не просто так, и выхожу во двор.

– Как там Гэвин? – спрашивает Рен, понижая голос.

– Думаю, ему хочется побыть одному. – Я наклоняюсь, зажигаю спичку и подношу ее к щепкам. – Не стоит его за это винить.

Мы смотрим на разгорающийся костер, его треск и искры напоминают мне о празднике Самайд. Как и говорил Гэвин, с того дня словно прошли годы. Когда жар достигает своей высшей точки, Рен бросает в костер кур. Козу нам приходится тащить вдвоем, и ее тоже ожидает пламя.

Воздух наполнят запах жареного мяса, и на душе становится гадко от того, что у меня начинается слюноотделение.

– Идем, – зовет Рен, рукой прикрывая нос и рот, – прогуляемся пока.

Я киваю. Мне пойдет на пользу свежий воздух, да и чудовищ под палящим солнцем мы точно не встретим.

Мы удаляемся от костра и держим путь к озеру, поворачиваем направо и идем вдоль берега. Рен хромает сильнее обычного. Видимо, сказывается отсутствие отдыха. Ничего не говоря, я замедляю шаг. Он подстраивается под мой темп, и на его губах мелькает улыбка.

– Так ты все-таки уезжаешь? – интересуется Рен, когда мы подходим к уходящей вниз по склону тропе. – Покидаешь деревню?

– Конечно. Разве я не планировала это несколько лет? Просто сначала мне нужно проследить, чем здесь все кончится.

– Хорошо.

– Тебе хочется, чтобы я поскорее убралась отсюда, – констатирую я, пиная камень.

– Я не хочу этого, – резко бросает он.

Я удивленно глазею на его профиль.

– Так почему ты злишься? Боже, Рен. Я не умею читать мысли.

– Потому что здесь небезопасно.

– Ты это мне будешь рассказывать?

– Нет, – он останавливается, и я следую его примеру, – не только из-за того, что здесь живут чудовища. А потому, что ты столько лет держала в тайне секрет отца. Как сказал Джайлз, ты соучастница преступления. А вдруг судья решит, что тебя тоже следует наказать? Или сельчане решат не дожидаться суда? Что если они первые до тебя доберутся? Отомстят за твою маму и за то, что случилось с Элин и Хэтти. Перепуганные люди способны на глупые поступки, Альва. Они не прислушиваются к голосу разума.

От его слов у меня в жилах стынет кровь. Я не планировала оставаться в деревне и становиться свидетелем того, как сельчане узнают о преступлении моего отца. Не думала о том, что случится после, потому что это не имело значения, ведь я должна была быть за много километров отсюда. Только вот Рен прав: я все еще не за много километров отсюда. Я здесь, в эпицентре очередной передряги, устроенной моим отцом. Возможно, я окажусь на суде вместе с ним. Буду умолять пощадить меня, пытаться убедить всех, что я не знала, как правильно поступить. А судья тем временем наденет черный капюшон и приговорит отца к смертной казни за убийство. И меня заодно, за то, что лгала и покрывала его.

– Я был так рад увидеть тебя сегодня ночью, – тихо признается Рен. – А потом так… зол. Я считал, что ты в безопасности, на почтовой телеге уезжаешь в закат навстречу новой жизни. Однако ты осталась. И теперь каждую минуту, которую проводишь здесь, ты подвергаешься опасности.

– Рен… – Я не нахожу слов.

– Если из-за этого ты погибнешь, я тебя никогда не прощу, – произносит он, глядя на меня. – Я не шучу.

Его глаза горят ярким холодным огнем, который неожиданно обжигает меня.

– Ладно, – говорю я дрожащим голосом, – я обещаю не умирать.

Рен ругается, словно я сказала что-то глупое, берет меня за руку и переплетает наши пальцы. Он разворачивается, чтобы отправиться обратно к дому, и легонько тянет меня за собой.

– Идем.

Быстро подстраиваясь, я шагаю с ним в ногу, озадаченная событиями последних пары минут и тем, что мы с Марреном Россом держимся за руки.

С еще огромным удивлением я отмечаю, что это приятно. Наши руки словно подходят друг другу.

– Как получилось, что ты объединилась с Гэвином Стюартом? – спрашивает Рен, нарушая установившуюся между нами неловкую тишину.

– Могу рассказать, но тебе не понравится эта история, – предупреждаю его.

– Учитывая, как для тебя важно мое спокойствие, – он невесело смотрит на меня краем глаза, – продолжай.

Делаю глубокий вдох и начинаю рассказывать о том, что произошло после того, как мы вчера расстались и до момента, как я вернулась. Единственная деталь, которую я опускаю, – это визит к нему домой. Внутренний голос подсказывает, что Рену станет стыдно из-за увиденного мной там.

И я оказываюсь права, история ему совсем не нравится. Когда я добираюсь до момента, где Джайлз заставляет меня переодеваться под дулом пистолета, Рен пытается вырваться. А я понимаю: если отпущу его руку, он направится прямиком в деревню и вскоре окажется в тюремной камере рядом с моим отцом по очень похожему обвинению. Так что продолжаю его крепко держать.

– Я это пережила, – успокаиваю я парня, – все закончилось и больше не повторится.

Рен разворачивает меня к себе, чтобы заглянуть в глаза, кладет ладонь мне на щеку и поглаживает ее большим пальцем. Я не помню, когда в последний раз кто-то смотрел на меня с такой нежностью, обращался со мной с такой осторожностью. Словно я драгоценность. Не такая, как дорогой предмет вроде китайского сервиза, или стекла, или других холодных и хрупких вещей, которые нужно завернуть в бумагу, спрятать подальше и никогда не доставать, чтобы они не разбились. Моя ценность в том, что я нужна ему. В том, что я что-то значу.

С уверенностью человека, который за последние семь лет привык полагаться на свои инстинкты, помогавшие ему выжить, я понимаю, что парень собирается меня поцеловать. И мне хочется, чтобы он это сделал. Я хочу, чтобы Маррен Росс поцеловал меня и хочу поцеловать его в ответ.

Легкий ветер сдувает прядь волос мне на лицо, и Рен убирает ее за ухо, подходя ближе и наклоняясь ко мне.

Неожиданно он замирает и смотрит куда-то мне за спину, а потом отходит. Оборачиваясь, я вижу выходящего из дома Гэвина.

– Вот вы где, – говорит Гэвин и словно не замечает, что появился в неподходящий момент.

– Да, вот мы где, – отзывается Рен, – нам пришлось уйти от костра. Ужасный запах.

– Да уж, – мрачно кивая, соглашается Гэвин. – Я тут думал о том, что мы можем использовать в качестве приманки.

– И? – подталкиваю я.

– Меня, – отвечает он. – Я буду приманкой.

Мы с Реном недоуменно таращимся на него.

– И что ты предлагаешь? – возмущается Рен. – Мы посадим тебя в клетку, а потом что? Когда чудовище залезет к тебе, мы должны его застрелить?

– Это план Б. Идем, я покажу план А.

Мы с Реном обмениваемся взглядами и следуем за Гэвином в кабинет. Там становится очевидно, что он не убивался от горя, а работал. На столе лежит нарисованная схема огромной ловушки, которая с легкостью сможет вместить и парня, и одно из чудовищ. Прежде чем мы с Реном успеваем что-то сказать, Гэвин начинает объяснять:

– Нам нужно создать двойную ловушку и использовать вторую клетку. Если две клетки поставить вместе, они выглядят как одна длинная. Видите? – Он показывает на схему и делает паузу, чтобы мы успевали следить за ходом его мысли.

– Но тогда ты окажешься запертым в ней с этим существом, – хмурится Рен.

– Не спеши. Мы уберем заднюю стенку второй клетки, но выглядеть она будет закрытой, – растолковывает Гэвин. – Существо подумает, что я заперт в ней, но как только оно залезет в первую клетку, ловушка захлопнется и перекроет вход. Я тут же опущу дверь в клетку, где нахожусь сам, она захлопнется и превратится в заднюю стенку первой клетки. Чудовище окажется запертым со всех сторон. А вам останется всего лишь отцепить заднюю часть второй клетки, я выберусь, и добыча будет у нас в кармане.

– А если мы не успеем вовремя опустить нужную дверь? – спрашивает Рен. – Эти существа довольно быстрые.

– Тогда Альва его застрелит. Это и есть план Б.

– Почему бы нам просто его не застрелить? – предлагаю я. – Чтобы показать сельчанам, оно не обязательно должно быть живым.

Рен качает головой.

– Во-первых, мы не знаем, убьет ли его выстрел, поэтому давайте не будем попусту тратить пули. Во-вторых, даже если убьет, оно может превратиться в прах, как и в прошлый раз. Мы точно не знаем, случилось это из-за солнца, потому что оно погибло от шока или по иной причине. Нам нужно поймать его.

Я вспоминаю, как первая книга из секретного ящика рассыпалась, когда я дотронулась до нее. Она была слишком старой, чтобы выдержать прикосновение. Мы не знаем, сколько лет этим существам. Возможно, Рен прав. Может, они настолько древние, что рассыпаются, когда погибают.

Впрочем, даже если так, план – настоящее безумие.

– Ты же не думаешь, что это, – я указываю пальцем на схему Гэвина, – хорошая идея. Нет, идея действительно неплохая, – поспешно добавляю, заметив в глазах Гэвина обиду, – но это слишком рискованно.

– Я думаю, это сработает, – задумчиво произносит Рен. – Если Гэвин сможет в нужный момент опустить вторую дверь. Только нам нужно что-то, против чего они не смогут устоять. Если в давние времена им нравились человеческие жертвы, значит, это может их привлечь. И после прошлой ночи они захотят мести. Это желание может притупить инстинкт самосохранения.

– То есть когда я говорю: «Давайте установим клетку в доме!» – это тупой план, а когда Гэвин предлагает залезть в клетку и поработать приманкой, все в порядке?

– Ты же знаешь, что я не это имел в виду. – Рен прав. Я знаю. И все же мне не нравится план. Пока я хмурюсь, он продолжает: – Только нужно обезопасить себя, Альва права. – Он устремляет взор в небо и размышляет вслух. – Нам нужно позаботиться о том, чтобы только одно чудовище смогло попасть в дом. Мы вырежем отверстие в двери и прикрутим к нему клетку. Одно существо попадет в ловушку, а все остальные останутся на улице и не смогут до нас добраться.

Гэвин кивает.

– А пленник не попадет под солнце, потому что мы закроем внешний вход в ловушку куском дерева. Отлично, кто пойдет со мной за второй клеткой?

Остаток дня проходит незаметно благодаря объему работы, который нужно успеть выполнить. К тому времени, как мы с Гэвином возвращаемся в дом, Рен уже заканчивает вырубать отверстие в двери и готовится прикручивать к нему ловушку. Я беру это на себя, а Рен помогает Гэвину спилить задние стенки клеток.

Первая проблема, с которой мы сталкиваемся, – как связать две клетки вместе. Для стенки второй клетки мы можем использовать веревку, так как хотим, чтобы Гэвин мог легко выбраться. И только когда пробуем связать бечевкой две клетки вместе, становится понятно, что она недостаточно прочная.

Я не могу справиться с подступающими сомнениями, что план не сработает.

– Цепи! – осеняет Гэвина, и он бросает веревку, которую крутил в руках. – У Джима Баллантайна есть цепи, с помощью которых они поднимают бревна на лесопилку. Я попрошу его одолжить мне несколько штук. Рен, тебе придется помочь мне. Они тяжелые, понадобится тележка.

Рен бросает на меня вопросительный взгляд, и я киваю.

– Идите. Я пока закончу с дверью и подумаю насчет ужина.

– Как по-семейному, – ухмыляется Рен, – жду не дождусь, когда можно будет вернуться и поесть домашней еды.

– Я обещала подумать, а не приготовить, – парирую я и освобождаю для парней проход. – Если я накормлю тебя хлебом с маслом – считай, что тебе повезло.

– Как скажешь, – соглашается Рен.

Он уходит вслед за Гэвином, пролезая через завалы у двери и широко улыбаясь, а я тем временем качаю головой. Когда он исчезает из поля зрения, я тоже улыбаюсь.

Из остатков найденных в кладовой овощей я стряпаю рагу, оставляю его томиться в печи, а сама моюсь и надеваю чистую одежду. Я подумываю над тем, чтобы повесить над дверью упавшую подкову, но потом вспоминаю, что мы хотим, чтобы одно из существ переступило порог. Сегодня я так и не узнаю, действует ли ее защита. Оставляю подкову на прикроватной тумбочке в своей комнате и собираюсь вздремнуть, чтобы подготовиться к грядущей ночи. Неожиданно мысль о том, чтобы спать в той же кровати, что и Рен, не кажется такой уж странной. Хотя вместо того, чтобы отдохнуть, я встаю и направляюсь в кабинет. Достаю три оставшиеся книги и с осторожностью раскладываю их на полу.

Существа фигурируют во всех трех: на страницах встречаются картинки и зарисовки; я листаю их и начинаю замечать, что некоторые символы повторяются снова и снова: луна, подковы, определенные цветы. Рядом с ними отметки – что-то вроде цифр.

Список. Или даты. Возможно, дни, когда появлялись чудовища или сколько человек стало их жертвой.

Чтобы разобраться, я беру чистый лист бумаги и начинаю выписывать часто повторяющиеся изображения. И постепенно начинаю понимать. Цветы служат для обозначения месяца: чертополох, должно быть, символизирует июнь или июль. Это имеет смысл, так как оба эти месяца жаркие, когда уровень воды может упасть. Изображения луны фиксируют лунную фазу: убывающая, возрастающая или полная. Время, когда существа приходили. Под датами, указывающими на более ранний период, рисунки животных – жертвы. Думаю, сначала пробовали приносить в жертву зверей. Под более поздними датами задокументированы человеческие жертвоприношения. Иногда счет доходил до пяти человек.

Мне удается высчитать, что за три века существа появлялись с периодичностью раз в двадцать лет или около того. Я откладываю книги и, не сводя с них глаз, пытаюсь представить, как жили люди. Они видели, что озеро начинает мелеть, и понимали, что это значит. Молились, торговались с богами, надеялись на дождь. Понимали, что, если не случится чуда, кто-то из их родных и знакомых может погибнуть. Ведь именно их могут выбрать в качестве жертвы.

Люди, должно быть, приносили все новые жертвы, спрашивали, кто готов пойти на это добровольно, надеялись, что чудовищам будет этого достаточно и что пойдет дождь, и они снова окажутся взаперти. У нас нет времени ждать дождя. И если бы не жадность Джайлза Стюарта, ничего бы этого не случилось.

* * *

Ребят долго нет, и репа, которую я добавила в рагу, уже почти готова. Я начинаю беспокоиться о том, что они вообще не вернутся. Выхожу на крыльцо, устраиваюсь с чашкой чая в руках и жду.

Когда замечаю вдали их силуэты, я испытываю долгожданное, как тень в разгар жаркого дня, облегчение. Гэвин поднимает руку, радостно приветствуя меня, другой рукой он тащит тележку. Отставляю кружку и иду помогать.

Парни выбились из сил и вспотели, но лицо Гэвина сияет от осознания движения к цели, а взгляд Рена полон мрачной решительности. Он отказывается от моей помощи, хотя я вижу, что ему больно наступать на ногу. Ребята делают короткий перерыв, чтобы выпить воды, а потом начинают возиться с клетками. И эта спешка оправдана, потому что небо над озером уже розовеет. У нас мало времени.

Мы связываем две клетки вместе, обвивая прутья толстыми цепями, общими усилиями прижимаем их плотно друг к другу, прежде чем сделать новый виток. Я осознаю, что это может сработать, и в сердце разгорается лучик надежды.

Когда небо становится багровым, мы вешаем на цепи замок. Теперь две клетки стали одной. Рен устанавливает конструкцию на дверь, закрепляя клетку с помощью принесенных скоб и гвоздей. На этом работа окончена, ловушка установлена. Дело за приманкой.

– Как думаете, сколько у нас времени? – интересуется Гэвин.

– Достаточно мало, – отвечаю, глядя на небо.

– Я поем в клетке.

– Гэвин, тебе не обязательно…

– Все будет нормально. Тем более рядом вы с пистолетами. Оставьте мне нож. И если что-то пойдет не так, я с его помощью смогу выбраться.

Его уверенность непоколебима. Надеюсь, она распространится и на нас. В частности, на меня.

Гэвин забирается в клетку, я привязываю фальшивую заднюю стенку и кладу неподалеку нож, как он и просил. Пока я занята, Рен раскладывает рагу. Миска не пролезет через прутья решетки, поэтому Гэвину придется есть из кружки. Мы передаем его порцию с горкой, а сами садимся на пол и ужинаем. И только стук ложек о посуду да тиканье кухонных часов прерывают тишину. Все внимание сосредоточено на зияющем отверстии в двери. Двери, которую мы открыли для монстров.

Вечер очень тихий: не слышно ни пения птиц, ни писка выдр. Безветренно, не шелестит камыш. Кажется, само озеро погрузилось в безмолвие, даже волны не плещутся.

Мы ждем. Оставляем гореть одну свечу для того, чтобы было хоть что-то видно и чтобы она послужила маяком, который привлечет чудовищ. Мы не играем в карты и даже не разговариваем, боясь пропустить малейшее движение снаружи. Револьвер лежит у меня на колене, а заряженный кремниевый пистолет рядом на полу. Рену снова достался топор. Мы затаили дыхание.

Первый час проходит мирно. Нет никаких признаков существ, и Рен отлучается сделать чай. Гэвин отказывается от него, так как ближайшие часов десять ему предстоит провести в клетке. Он уже начинает ерзать, чтобы перенести вес, вытягивает и поджимает ноги. Пространства, чтобы встать и подвигаться, ему не хватает. Оставаться в клетке надолго будет тяжело.

– Мы должны меняться, – говорю я, подходя к тыльной части клетки и берясь за узел.

Гэвин поворачивается.

– Что ты делаешь?

– Ты не сможешь просидеть тут всю ночь; посмотри на себя. – Я подбородком указываю на то, как он трет руками икры. – Мы будем сидеть по очереди. Я посижу час или около того, потом меня сменит Рен.

– Я в порядке.

– По тебе не скажешь. Перестань строить из себя героя.

Кажется, Гэвин вот-вот начнет спорить, но я замечаю в его глазах облегчение от того, что его выпустят.

– Ладно, – вздыхает он, но меня не проведешь. – Нам нужно меняться очень быстро. Готова?

Я поднимаю стенку и жду, пока он на четвереньках выползет, а потом занимаю его место. Пистолет остается снаружи, но револьвер при мне. Я держу его крепко, как талисман.

– Подождите-ка. – Рен возвращается с кружками в руках как раз в тот момент, когда Гэвин привязывает заднюю стенку клетки. Он снова исчезает в кухне и возвращается с подушкой. Швыряет мне, и я с благодарностью усаживаюсь на нее, пока ребята продолжают завязывать узлы.

Мое сердце подпрыгивает и горло сжимается, когда я вижу перед собой противоположную часть клетки.

Дыра похожа на зев, открывающий проход в ночь. Я вздрагиваю.

– Держи, – Рен передает мне кружку между прутьев.

Но как только я собираюсь за ней потянуться, в темноте появляется белая фигура, и с заднего двора дома доносится громкий и пронзительный крик, звучащий как слово «нет».

Глава восемнадцатая

– Они здесь, – шепчу я, и мое сердце начинает болезненно колотиться, а желудок уходит в пятки от ужаса.

Рен резко втягивает воздух и тянется за топором, а Гэвин в это время хватает кремниевый пистолет. Пальцами я сжимаю револьвер и веревку, которая опускает внутреннюю дверь ловушки.

Мной овладевает желание захлопнуть дверь прямо сейчас, но я сжимаю зубы и борюсь с ним.

В дверном проеме появляется рука, и я не могу оторвать от нее взгляда. Набираюсь смелости, чтобы вновь встретиться лицом к лицу с одним из чудовищ. Я часто и поверхностно дышу, пытаясь подготовиться к этому моменту.

Когда оно появляется в поле моего зрения и садится на корточки у входа в клетку, я все еще не готова.

Чудовище лысое и голое, как и то, что я видела у дома. Но, в отличие от предыдущего, у этого есть мускулы. Оно все еще болезненно худое, но под слоем шершавой на вид кожи ягодичные мышцы выглядят внушительными и сильными. Оно сидит, расставив ноги, и напоминает паука. Его туловище низко наклонено, и оно смотрит на меня.

Это существо не слепое. Оно меня видит.

У него черные глаза без зрачков – бездонный колодец, заглянув в который я не в силах сдвинуться с места, словно меня прибило гвоздями к полу. Наблюдая за мной, оно наклоняет голову.

Кем бы ни были эти существа, они живут в здешних местах уже очень давно. От него веет вечностью, бездонной и непостижимой; я кажусь себе крошечным муравьем у его ног. Я добыча. Не более того. Я заяц, угодивший в силки. Я бегущая по полю куропатка, на которую нацелено дуло пистолета. Я слабая.

Оно мне улыбается. Нет, не совсем так. Его тонкие губы размыкаются и изгибаются, и я воочию могу лицезреть то, как его острые зубы вмещаются в пасть. Все бы отдала, чтобы этого не знать. Рот существа продолжает открываться, челюсть опускается, а клыки обнажаются, как у змеи. Они длиннее, чем мой мизинец, и сильно изогнуты. За ними второй ряд зубов, готовых рвать.

Я крепче сжимаю спусковой механизм двери-ловушки. Рен едва слышно произносит:

– Альва. – Его голос дрожит.

Существо останавливается и смотрит вверх на поджидающую подходящего момента крышку ловушки.

И тогда оно закрывает рот и издает щелкающий звук. Тут же появляется второе чудовище. Я сразу понимаю, что оно либо старше, либо главнее: первое опускает перед ним голову и чуть ли не кланяется. Существа обмениваются серией тихих щелчков, а Рен снова шепчет мое имя.

– Вылезай, – шипит он сквозь сжатые зубы, – что-то не так.

Но это наш шанс.

– Я в порядке, – заверяю я обычным тоном.

Получается довольно громко, как я и рассчитывала. Существа тут же перестают общаться друг с другом и смотрят на меня, отвлекаясь на звук моего голоса. То, что моложе, снова скалит зубы, а затем поворачивается к старшему собрату.

Они вдвоем смотрят на меня, затем на дверь клетки; их головы на длинных шеях двигаются синхронно. Старший монстр издает звук, младший отвечает. Затем, к моему удивлению, старший садится, второй повторяет за ним. Оба пассивно наблюдают за мной.

– Они понимают, что это, – догадываюсь я. – Знают, что это ловушка. Они не зайдут сюда.

– Ну и ладно. Вылезай, – командует Рен, и я слышу, как он напряжен.

Не сводя глаз с существ, я медленно завожу руку за спину.

Как только я начинаю двигаться, они отпрыгивают. Это происходит так быстро, что я вижу только их сияющие в темноте бледные тела на расстоянии пары метров от дома. Они тревожно переговариваются друг с другом. Я была права. Они понимают, что мы делаем. Они знают, что случилось с их собратом, и боятся этого.

Значит, если хотим их поймать, нам придется заставить их забыть о собственном страхе. Перешагнуть через собственные инстинкты.

Я хватаю нож и затаскиваю его в клетку.

– Даже не смей, Альва, даже не смей.

– Гэвин, останови его, – кричу, когда Рен начинает отвязывать заднюю дверь и пытается вытащить меня прежде, чем я успею осуществить задуманное.

Гэвин повинуется и оттаскивает Рена назад. Я подбираю юбки и, все еще держа правую руку на спусковом механизме, прижимаю нож к порезу на колене и провожу по нему лезвием.

Алые капли крови выступают на ране; несколько капает на пол. Но этого достаточно.

Появляется запах соли, металла и жизни; ветер подхватывает его.

Я не замечаю его движения, но это происходит. Молодое существо кричит и бросается в клетку, приводя в действие механизм, который захлопывает дверь прямо за ним.

Я спускаю вторую дверь, а Рен срывает заднюю стенку ловушки.

Я чувствую, как он берет меня под руки и вытаскивает. Мы скользим по деревянному полу, Рен меня обнимает, револьвер выпадает у меня из рук и, пролетев по коридору, приземляется у двери в спальню.

Пойманное чудовище верещит от ярости, бросается на прутья клетки, и мы с леденящим кровь интересом наблюдаем за тем, как оно мечется из стороны в сторону, врезаясь в стены ловушки, неистовое и рассерженное от осознания того, что его поймали.

– Получилось, – говорит Рен прямо мне в ухо и поднимает меня на ноги. – Мы это сделали!

План Гэвина сработал.

Мы втроем обнимаемся, а мое сердце все еще бешено колотится в груди. Теперь, когда опасность миновала, мои мышцы превращаются в кисель. Адреналин и победа опьяняют нас, а существо тем временем шипит, визжит и пытается вырваться из тюрьмы, в которой мы его заперли.

В моих ушах звенит смех Гэвина и слова Рена о том, что я очень, очень везучая дурочка. Мы замечаем что-то неладное только в тот момент, когда раздается лязг металла о металл.

Одновременно поворачиваясь, наблюдаем, как второе существо трогает дверь в передней части клетки. Его длинные пальцы обвиваются вокруг ручки и поворачивают ее, прежде чем поднять. Так не смогла бы ни одна луга или волк.

Чудовище, сидящее в клетке, поднимает руку и повторяет действия собрата, открывая дверь в заднюю часть клетки.

– Бежим! – кричит Рен, заталкивая меня в кухню, захлопывая дверь и наваливаясь на нее.

– Гэвин? Рен, Гэвин все еще там! – Я пытаюсь оттолкнуть его. – Мы должны ему помочь! Где пистолет?

– Я не знаю. Альва, нет!

Я бросаюсь на дверь и открываю ее, пока Рен отчаянно пытается меня остановить, хватаясь пальцами за мою юбку.

Одно из существ нависло над Гэвином. Обнажив зубы, оно изо всех сил пытается вгрызться ему в горло, но парень сопротивляется.

Под ним кровь. Его уже укусили. Я громко всхлипываю, и Гэвин смотрит на меня и одними губами произносит мое имя. Я прыгаю за лежащим у стены кремниевым пистолетом, делаю кувырок и стреляю в чудовище. Я не попадаю в голову. Пуля угождает в грудь существа, туда, где должно быть сердце.

Однако оно не умирает. Крича, отскакивает от Гэвина, падает на пол и хватается пальцами за рану. Парень тянет ко мне руки.

Из ниоткуда появляется второе существо.

Последнее, что я вижу, – это зубы несущегося ко мне чудовища. Оно швыряет меня в стену, и с тошнотворным треском моя голова врезается в дерево. Я роняю пистолет. Рен выкрикивает мое имя.

Дальше чернота, я ничего не помню.

Глава девятнадцатая

Когда прихожу в себя, вокруг темно. Я лежу лицом вниз, рядом кто-то плачет.

Я пытаюсь сесть, но резкая, жгучая боль сковывает мой череп. Я нерешительно прикасаюсь к затылку. На пальцах остается что-то липкое. Медленно и осторожно переворачиваюсь на бок. Тяжело дыша, я чувствую, как очередная волна мучительной боли прокатывается в районе ушей. Не двигаясь с места, ощупываю свое тело и с облегчением обнаруживаю, что кроме травмы черепа и пореза на коленке со мной все в порядке.

Я жива. Если, конечно, это тесное, до странности теплое место, где воздух отдает металлом и пылью, не ад. Мои глаза открыты, но я все равно ничего не вижу – вокруг абсолютная тьма.

Я догадываюсь, что попала не в ад, а в логово чудовищ. Где же еще я могу быть? Тут стоит затхлый запах, а почва подо мной кажется плотной и песчаной. Я, должно быть, в пещерах у озера. Напрягаю уши, надеясь услышать шум воды, но тишину нарушает лишь чей-то приглушенный плач.

Почему я все еще жива? Зачем они притащили меня сюда? И кто здесь, кроме меня?

Превозмогая очередной приступ тошноты, я заставляю себя сесть.

– Рен? – шепчу я. – Гэвин?

– Альва? – отзывается тихий женский голос.

– Да. Хэтти? Хэтти, это ты? – У меня появляется надежда. Только девушка не отвечает так долго, что я начинаю сомневаться, не причудилась ли она мне.

– Нет. Это Кора. Кора Рейд.

– Что? – Кора Рейд никуда не пропадала, насколько мне известно. – Что ты здесь делаешь? – И снова я бесконечно долго жду ответ.

– Я гуляла с Джеймсом. Мы слышали, как Гэвин и Маррен Росс просили его отца одолжить цепи. Мы заподозрили что-то неладное и решили проследить за ними. Так мы оказались у твоего дома. Мы прятались в твоем курятнике, чтобы узнать, что вы задумали. Следующее, что я помню…

– Они пришли, – заканчиваю я за нее и вспоминаю, что перед нападением чудовищ слышала крик «нет». Очевидно, это была Кора. – Они и Джеймса забрали? Он тоже здесь? С ним все в порядке?

Девушка снова начинает плакать, в этот раз еще сильнее. Печальный, но однозначный ответ на мой вопрос. Значит, он мертв.

Я перемещаюсь в ту сторону, откуда доносятся рыдания, и через несколько секунд натыкаюсь на Кору. Неловко поглаживаю ее по руке.

– Мне очень жаль, – тихо говорю я.

– Что они такое? – Голос Коры дрожит. – Их рты… их тела… – Она сглатывает. – Это они убили Элин? Они забрали Хэтти? А что будет с нами? – В ее словах слышны нотки нарастающей паники, Кора начинает прерывисто и часто дышать.

– С нами все будет хорошо, – уверенно произношу я, продолжая гладить ее по руке. – Мы выберемся отсюда. Доверься мне, Кора, слышишь? С нами все будет хорошо.

– Как? – спрашивает она, начиная приходить в себя. – Что ты можешь им сделать?

Ее насмешка немного успокаивает меня. И пусть существуют чудовища, и пусть мы в их логове, но Кора Рейд все так же считает меня бесполезной. Все-таки мир не совсем перевернулся с ног на голову.

– Я вытащу нас отсюда, – обещаю я с преувеличенной уверенностью. – Нам нужно понять, где именно мы находимся. Ты помнишь, как тебя сюда несли?

– Нет, я потеряла сознание. Пришла в себя здесь. А ты что-нибудь видела?

– Нет, тоже отключилась. Я ударилась головой.

– Где Гэвин и Маррен? – интересуется она.

Я не могу думать о Гэвине. К горлу подступает ком, когда я вспоминаю отчаяние в его глазах, с которым он тянулся ко мне. Хотя Рен мог выжить. Если он остался на кухне и не пустил туда чудовищ, то до сих пор жив. Он сможет предупредить деревню и рассказать о том, что случилось.

Однако он мог и погибнуть, как Джеймс. Я сглатываю, пытаясь взять себя в руки.

– Я не знаю.

– Что если монстры вернутся? – беспокоится Кора.

– Нас уже здесь не будет, – лгу я. Если мы обе впадем в панику, станет только хуже. – Поднимайся, – грубо требую я. – Пойдем проверим, есть ли отсюда выход. Дай руку, чтобы я тебя не потеряла.

Кора вкладывает в мою левую ладонь свою тонкую руку, а я встаю и вытягиваю вперед правую. Чувствую себя слепой. Прежде всего, нужно найти стену. Если мы двинемся вдоль стены, рано или поздно наткнемся на дверь или проход. И тогда сможем идти вдоль другой стены и так далее, пока не окажемся на свободе. «Проще простого», – говорю я себе, подавляя волну страха, которая грозится вот-вот нахлынуть и утопить меня.

Шаг за шагом. Я медленно ступаю, выставив перед собой руку. Вокруг не видно ни зги – темнота беспросветная, всепоглощающая. Возникает ощущение, что я больше никогда снова не увижу свет. Мне казалось, темнота наступает, когда я задуваю свечу в безлунную ночь. Только вот настоящая тьма поджидала меня здесь.

Спустя пару шагов моя нога натыкается на что-то мягкое, и я наклоняюсь, чтобы поднять это. Пальцы упираются в холодный и похожий на воск предмет и, нахмурившись, я продолжаю ощупывать…

Сдавленно пискнув, я отдергиваю руку и едва не падаю на Кору.

– Что там? – спрашивает она, сдавливая мою ладонь.

Я стараюсь успокоиться, справиться с подступившим ужасом.

– Ничего, – отвечаю я, – я сама себя перепугала.

– Хорошо. – Она отзывается слишком быстро. Впервые Кора не ставит мои слова под сомнение, и я ей за это благодарна.

– Когда ты очнулась, здесь кто-то был? – интересуюсь шепотом, стараясь звучать непринужденно.

– Не думаю. Я никого не слышала, звала, но никто не ответил.

– Кого-нибудь приносили после тебя?

– Я слышала глухой звук, как будто что-то упало. Должно быть, это была ты. Если, конечно, здесь больше никого нет. Здесь же больше никого нет?

Я игнорирую этот вопрос.

И хотя вокруг темно, закрываю глаза. Я должна знать. Должна знать, принадлежит ли тело, до которого я только что дотронулась, кому-то из ребят.

– Я сейчас на минуту отпущу твою руку, – предупреждаю я. – Мне нужно кое-что проверить.

– А вдруг ты не сможешь снова меня найти? – пугается Кора.

– Смогу. Я обещаю. Не шевелись.

Я выдвигаю ногу вперед, пока пальцы снова не утыкаются в тело. Затем медленно склоняюсь и вытягиваю руки. Преодолевая отвращение и сжимая зубы, я нахожу плечо, потом шею. Сдерживаю рвотные позывы от ощущения, вызванного холодной и неподатливой кожей под пальцами. Заставляю себя глубоко дышать и пытаюсь на этом сосредоточиться.

Я нащупываю волосы, длинные и мягкие, и перед глазами всплывает картина: хозяйка волос накручивает свои рыжие пряди на пальчик и смотрит на Гэвина Стюарта.

Бедная Хэтти.

Нет смысла рассказывать Коре, что я нашла ее пропавшую лучшую подругу, ведь мне нужно, чтобы она сохраняла спокойствие. Я снова беру девушку за руку.

– Идем, – говорю я.

Нас оставили в живых неспроста. Однако я не хочу думать о причинах, почему они это сделали. Обхожу труп и веду за собой Кору. Мы продолжаем красться сквозь мрак, мелкими шажками продвигаясь вперед, пригибаясь и выпрямляясь, если над головой появляется больше пространства. Когда я наконец-то дотрагиваюсь до камня, мне хочется закричать.

– Кора, я нашла стену.

– Поздравляю. Но нам нужна дверь, – зло произносит она. Я делаю глубокий вдох и считаю до пяти.

– Да. И теперь у нас есть стена, с помощью которой мы сможем найти дверь.

Она негромко фыркает, а я едва сдерживаюсь, чтобы не выругаться, и продолжаю идти, правой рукой касаясь стены. Иногда я случайно задеваю мелкие камни, и они падают на землю и заставляют нас обеих замереть на месте от того, каким громким кажется их стук в темноте. Мы идем, и идем, и идем, но в стене нет ни одного прохода.

– Насколько это место большое? – удивляется Кора, озвучивая мои мысли. Без света на этот вопрос ответить невозможно. Оно может быть огромным, а может и крошечным. Мы можем ходить кругами, ведь наши шаги настолько медленные и осторожные, что я не могу подсчитать пройденное расстояние.

– Кора, у тебя есть что-нибудь в карманах? Например нож? – спрашиваю я с надеждой.

– Ножа у меня нет, – с сожалением отзывается она. Я слышу шелест ткани, пока Кора проверяет карманы. – Есть карандаш и бумага, – добавляет она. – И все.

– Можешь дать мне карандаш? – Кора подносит его к моей руке. Я ощупываю стену на высоте своего плеча, пока не нахожу трещину. Вставляю в нее карандаш и надеюсь, что он не вывалится. – Идем.

Я считаю шаги, теперь прижимаясь к стене плечом, а не рукой. Слушаю, не упал ли карандаш. Молюсь, чтобы этого не произошло.

Сто пятьдесят два шага спустя я сбиваю карандаш плечом, и он падает на землю с глухим деревянным стуком. Вот и ответ.

– Здесь нет двери, – сообщаю я.

– Что? – Голос Коры, слишком резкий от страха.

– Я вставила твой карандаш в стену и только что уронила его. Это означает, что мы ходим по кругу, а двери тут нет.

Она некоторое время молчит.

– Может, это низенькая дверь? Через которую можно пробраться ползком?

– Нет, – медленно возражаю я. В этом нет смысла. Кора упоминала, что слышала, как что-то упало, когда я очутилась здесь. Меня сбросили.

Я смотрю вверх и ничего не вижу. Нужно снова найти Хэтти.

– Что ты делаешь? – интересуется Кора, когда я прохожу мимо нее, отхожу от стены и нерешительно двигаюсь к месту, которое, как мне кажется, является центром пещеры.

– Я ищу… – Я замолкаю в тот момент, когда натыкаюсь на тело Хэтти. Ближе, чем мне казалось. Это место совсем небольшое.

Вытягиваю руку вверх, и надо мной не оказывается ничего, кроме воздуха. Свежего движущегося воздуха. Кончиками пальцев я ощущаю его дуновение. Здесь нет потолка.

– Мы на дне ямы, – говорю я. – Она неглубокая, иначе мы бы переломали шеи при падении.

– И как мы выберемся из ямы? – испуганно спрашивает Кора.

– Будем взбираться по стенам. Но сначала я тебя отпущу. Мне потребуются обе руки. Нужно понять, насколько мы глубоко.

– Альва… я…

– У нас нет времени. Придется довериться мне, – заявляю я и отбираю конечность.

Я поднимаю руки, начинаю махать ими взад и вперед, немного подпрыгиваю. Когда нахожу нечто, напоминающее край, ощупываю его по окружности, чтобы составить в голове картинку. Отверстие примерно метр в диаметре и находится в центре потолка пещеры. Оно достаточно широкое, чтобы можно было сбросить тело, и находится достаточно далеко от стен, из-за чего выбраться через него непросто. Но возможно…

– У меня есть идея. Выбирай: либо ты становишься на четвереньки и я залезаю к тебе на спину, либо наоборот.

– Я не стану перед тобой на колени. – В ее голосе слышится злость, и это придает мне смелости.

– Ладно, – беззаботно шепчу я, – забирайся мне на спину. А если встретишься лицом к лицу с одним из монстров, врежь ему по зубам.

Молчание.

– Я буду снизу.

Кора встает на четвереньки, я становлюсь к ней на спину и тут же валюсь. Держать равновесие и так непросто, а без помощи зрения вообще невозможно.

Я пытаюсь снова и снова, не обращая внимания на жалобы и стоны Коры, иногда ругаясь, чтобы она стояла ровно.

Спустя какое-то время у меня наконец получается медленно выпрямиться, поднять руки в стороны, а затем вверх. Я нахожу верхний край ямы, вцепляюсь пальцами в камень и начинаю подтягиваться.

Вот только Кора пошатывается, и я снова падаю.

– Может, тебе лучше залезть мне на плечи? – Теперь ее голос звучит бодрее.

– Давай попробуем.

Она приседает, берет меня за руки, чтобы помочь сориентироваться в темноте, кряхтит, когда я закидываю на нее ногу и усаживаюсь на плечи. Наши пальцы переплетены, а руки расставлены в сторону, чтобы удержать равновесие.

Кора медленно встает, и я ощущаю лицом легкий ветерок.

– Иди вперед, – шепчу я, опасаясь, что теперь на мой голос могут явиться чудовища, – медленно.

Коре тяжело выдерживать мой вес; я чувствую, как она дрожит, раскачивая меня вперед и назад. Мне так и хочется сжать ее посильнее ногами, но, боюсь, девушка меня сбросит. Медленно и осторожно я переношу свой вес назад и отпускаю ее руки.

Когда вновь нахожу край ямы, я ставлю на него ладонь, затем локти. Подтягиваюсь и приподнимаю ноги, освобождая Кору.

Однако стоит мне это сделать, как приходит понимание, что мне не хватает сил вытолкнуть наверх свой вес.

– Помоги мне! – цежу я сквозь зубы.

Кора хватает меня за ноги и начинает толкать вверх, я впиваюсь пальцами в камень и, царапая руки, выбираюсь из ямы. Быстро перекатываюсь на спину и тяжело дышу. Плечи горят от перенапряжения, а предплечья покалывают. Переворачиваясь снова на живот, я нахожу край ямы.

– Ты в порядке? – тихо спрашиваю я.

– Да. Как там наверху?

Я оглядываюсь, но все еще ничего не вижу.

– Темно, но я чувствую движение воздуха. Это значит, тут есть выход. – Я подаюсь вперед и опускаю конечности в яму. – Хватай меня за руки. Я тебя вытащу.

– Нет, не вытащишь, – голос Коры звучит странно, – не сможешь. Ты и себя-то поднять не могла. Если ты попытаешься поднять меня, то свалишься обратно.

– Кора, мы можем попробовать…

– И что? Ты упадешь на меня, что-нибудь сломаешь, и мы обе тут застрянем? Нет, спасибо. Выбирайся и приводи помощь, – твердо говорит она.

– Я тебя не брошу.

– Значит, мы обе умрем. Как и в скором времени все в Ормсколе, потому что они не знают, что происходит.

– Кора…

– Каждая секунда, которую ты здесь тратишь, увеличивает мои шансы умереть в этой дыре, – шипит на меня девушка. – Иди и приведи помощь, – уверенно заявляет она. – Пожалуйста.

В конце концов она себя выдает. Я слышу, что она пытается быть смелой. Ради меня. Кора пытается показаться смелой, чтобы я ушла. В любой другой ситуации она бы не сказала «пожалуйста». Не мне. Сейчас девушка доверяет мне и ждет, что я вернусь.

– Ладно, – соглашаюсь я с тяжелым сердцем, – держись.

– Хорошо. Я буду ждать здесь, – говорит она, и едва уловимая дрожь в ее голосе намекает, что она так же напугана, как и я. – Идти мне все равно некуда.

Я сажусь, поворачиваюсь спиной к яме, чтобы ветерок дул в лицо. Затем оборачиваюсь. Я должна сказать ей о Хэтти. Не хочу, чтобы Кора споткнулась о ее тело.

– Ты должна знать кое-что…

– Нет, – обрывает она, – я даже не пошевелюсь до тех пор, пока не прибудет помощь. Поэтому мне не нужно ничего знать. Расскажешь потом.

Мое едва обретенное уважение к Коре становится крепче.

– Я обещаю вернуться.

Потом я встаю на колени и двигаюсь в сторону, пока не нахожу очередную стену, и только после начинаю ползти вперед. Я не встаю с колен, отчасти из-за надежды, что таким образом привлеку к себе меньше внимания, отчасти на случай, если наткнусь на другие ямы. На четвереньках у меня меньше шансов свалиться в одну из них. Но все же я двигаюсь медленно, прощупывая почву прежде, чем поставить руку на землю.

Здесь очень тихо. Спокойно. Бесконечно. Я продолжаю путь, и только прохладный воздух, все сильнее дующий мне в лицо, вселяет в меня надежду. Полное отсутствие света немного обескураживает, но я отгоняю эту мысль и говорю себе, что сейчас, возможно, еще ночь. Стараюсь сосредоточиться на ветерке. Я просто обязана двигаться ему навстречу. Вот и все.

Сначала одна рука, потом другая. Потом колено. Повторить. Проще простого.

Стена заканчивается, и я останавливаюсь. Прижавшись к ней ногой, тянусь через край. К своему облегчению, слева от себя обнаруживаю продолжение тоннеля. Ветерок все еще дует мне в щеку.

Я повторяю эту же операцию с правой стороны и обнаруживаю, что там тоже есть проход и движение воздуха. Так куда же мне идти? Налево или направо?

Решение приходит само, когда с правой стороны до меня долетают отзвуки пощелкивания. Ко мне приближаются два существа.

Этого достаточно, чтобы заставить меня встать на ноги. У меня сердце колотится в груди, по спине льется пот, а по телу распространяется волна паники.

Они близко.

Страх стискивает внутренности в железном кулаке. Я перестаю думать и дышать, забываю об осторожности. Просто бегу.

У меня хватает ума продолжать держаться рукой за стену. Я понимаю, что остается всего один шанс, чтобы выбраться отсюда и позвать на помощь. Не могу думать ни о темноте, ни о том, что я не знаю, куда идти, ни о том, что может ждать меня впереди. Мне известно, что ждет позади, и этого вполне достаточно.

Мои ноги стучат по камням, я поскальзываюсь и спотыкаюсь. Темно так, что начинает звенеть в ушах. И все же мне удается удержаться на ногах. Одна рука вытянута вперед, другая – на стене. Я бегу и слишком громко дышу.

В какой-то чудесный светлый миг я осознаю, что больше не слышу пощелкивания, и думаю, что оторвалась от них.

Однако тут одно из существ кричит: вопль, полный чистейшей ярости и голода, эхом разносящийся по пещерам. От него у меня в жилах стынет кровь. Кости в ногах будто становятся жидкими, и с обреченной уверенностью я осознаю, что не выберусь отсюда.

Я умру в этих пещерах.

Глава двадцатая

Каким-то чудом я продолжаю бежать, шлепаю по лужам, которых не вижу. Мои юбки промокают и становятся тяжелыми. Я слышу, как за спиной по камням стучат мощные ноги, как чудовища приближаются ко мне. Слышны еще вопли – это новые существа присоединяются к охоте. У меня начинает колоть в боку, в голове снова пульсирует боль, а плечи все еще ноют от усилий, которые я приложила, чтобы выбраться из ямы. Оказывается, я слишком слаба для погони.

Тоннель поворачивает, но я замечаю это только через несколько секунд и запоздало делаю крутой маневр.

И тут же замечаю его. Самое прекрасное зрелище в мире. Мягкий спасительный свет заката. Я мчусь ему навстречу под звучащие за спиной отчаянные крики. Отрываюсь от стены и начинаю резво работать руками, чтобы ускориться, ногами быстрее перебирая по земле.

Однако на пути меня поджидает еще одно мгновение чистейшего ужаса, когда я понимаю, что тоннель сужается и становится все теснее. Несмотря на это я продолжаю рваться вперед, а стоит проходу стать слишком низким – опускаюсь на четвереньки. Я преодолеваю лужи, оставшиеся, видимо, с тех пор, когда уровень воды был высоким, а тоннели – затопленными.

Вскоре мне приходится лечь на живот и отталкиваться локтями от камней, но я упорно ползу к свободе.

Я уже почти у цели, и тут что-то хватает меня за ногу и тянет. Начинаю отбиваться второй ногой, злорадно радуясь, когда она угождает во что-то твердое. Мою лодыжку отпускают, и я делаю рывок вперед, хватаясь за камни.

Сначала из выхода показывается моя голова, затем плечи, а потом вываливается оставшаяся часть тела, словно я рождаюсь из пещеры.

Приземляюсь на болотистую почву и, даже не дав себе отдышаться, вскакиваю на ноги и оборачиваюсь.

Из пещеры показывается голая белая рука и мечется, пытаясь нащупать меня. Я вижу, как она чернеет и начинает гореть, но тут же прячется в темноте.

Солнечный свет. Мы были правы. Они не выносят солнца. Оно меня не достанет. На этой мысли мои ноги подкашиваются, последний адреналин растворяется, и изнуренное тело превращается в слабую, трясущуюся массу. Зато живую. Каким-то невиданным чудом выжившую.

Я продолжаю лежать в грязи, подставляя лицо теплым лучам солнца, пока у меня не перестают трястись конечности. Затем я аккуратно сажусь на корточки и с безопасного расстояния заглядываю в пещеру. Мне кажется, что я замечаю блик света в черных исполненных ненависти глазах. А потом они исчезают.

Мне хочется лечь на землю и уснуть. Я так устала, что мир перед глазами расплывается и раскачивается из стороны в сторону. Только вот мне нельзя. Кора все еще в плену, мне нужно привести помощь. Поэтому я продолжаю двигаться.

Я стараюсь ни о чем не думать, забыть обо всех ужасах, которые мне пришлось увидеть и которые теперь засели у меня в подсознании. Просто запираю их на замок. Не забываю только переставлять ноги. По пути я дважды останавливаюсь, наклоняюсь к озеру и, зачерпнув ладонями воду, пью, поливаю голову, чтобы унять боль. Прохладная жидкость помогает на несколько секунд обрести ясность мыслей и чувств. Солнце поднимается по небосводу, подсушивает грязь и кровь на моих юбках, отчего те становятся тяжелее. Я снимаю пару верхних, выбрасываю их и продолжаю идти в одном нижнем платье.

Добравшись до ведущей вниз по склону дороги, я останавливаюсь. Хочется вернуться домой, но я не уверена, что у меня хватит мужества это вынести. Не переживу, если обнаружу на полу в коридоре труп Гэвина с растерзанным горлом. И Рен…

Я не могу. Сил нет думать об этом. От одной мысли становится тяжко.

Поэтому поворачиваю к дороге в деревню.

Я очень рада, что она идет на спуск, а не в гору. Подчиняясь инерции, я полускачу-полуковыляю по тропинке. Дойдя до поворота, я вижу Ормсколу: безлюдные улицы, пустая площадь. На несколько секунд появляется ощущение, что никого не осталось в живых. Все погибли, а я осталась одна в деревне-призраке дожидаться ночи, когда существа вернутся и прикончат меня.

Снова начинает звенеть в ушах, по телу проносится волна жара, а перед глазами пляшут темные круги. Я сажусь на корточки и прячу голову между коленями. Втягиваю воздух сквозь зубы и стучу кулаками по земле, пытаясь справиться с головокружением.

Убедившись, что оно отступило, я поднимаю глаза и замечаю фигуру, направляющуюся к магазину Мэгги Уилсон. Это Мари Кэмпбелл со своей копной огненно-рыжих волос. Эта картина дарит мне надежду. Как бы то ни было, Мари живая.

Я кое-как продолжаю идти, преодолеваю финальную часть пути, перехожу через мост в деревню, волочу ноги по улицам, пересекаю площадь и подхожу к магазину Уилсон.

Собирая остатки сил, налегаю на дверь. Под моим напором она раскрывается настежь, с ужасным треском врезается в стену.

Мэгги Уилсон и Мари Кэмпбелл оборачиваются, раскрыв от удивления рты.

– Чудовища существуют, – еле шевелю я языком. – Чудовища, они живут в пещерах у озера.

И я теряю сознание.

Приходя в себя, обнаруживаю, что лежу на спине с холодным полотенцем на лбу. Сверху на меня смотрит Мэгги Уилсон.

– Тебя тошнит? – интересуется она.

Я обдумываю этот вопрос, пытаясь понять, как я себя чувствую.

– Нет.

– Тогда садись, – приказывает женщина. И хотя ее слова звучат строго, она заботливо помогает мне подняться, а потом подносит чашку к моему рту.

Теплый некрепкий чай на вкус напоминает нектар богов, и я тянусь к нему, но Мэгги бьет меня по рукам. Я хмурюсь.

– Если будешь торопиться, тебя вырвет. Ты потеряла сознание.

Я это и без нее поняла, но благоразумно прикусываю язык. Она поит меня чаем, заставляя делать мелкие глотки, словно я младенец или птенец. Чай заканчивается. Мэгги опускает чашку и скрещивает руки на груди.

– Итак? – спрашивает она. – Чудовища, значит?

Да, это последнее, что я успела сказать, прежде чем отключилась. Кора. Я киваю.

– У них Кора Рейд. Они живут в пещерах у озера, туда нас и затащили. Сейчас воды в озере так мало, что они могут выбраться на свободу. Они убили Элин и лошадей Джима. Хэтти Логан и Джеймс Баллантайн тоже мертвы. Я нашла тело Хэтти в пещере, но Кора все еще жива. Была жива, по крайней мере. Она помогла мне выбраться, – рассказываю, а мой голос звучит так, словно я не пользовалась им тысячу лет. – Я могу показать дорогу к ней. Может, еще не слишком поздно.

«Пусть будет еще не слишком поздно», – молю я высшие силы.

Я не замечаю, что плачу, пока слезы не начинают капать мне на руки. Я опускаю голову и смотрю на них с удивлением. Еще больше меня поражает, что на мне надета вовсе не моя грязная одежда, а солидная накрахмаленная ночная рубашка, ворот которой упирается мне в подбородок. Я озираюсь по сторонам: опрятная комната, на подлокотниках и спинках безупречно чистых кресел кружевные салфетки, на отполированных столиках в сверкающих вазах стоят сухие цветы, пахнет пчелиным воском и лавандой. Я нахожусь в гостиной Мэгги Уилсон, и на мне, кажется, ее одежда. Это отрезвляет. Я вытираю лицо руками.

Мэгги внимательно за мной наблюдает.

– Ты меня слышала? – задаю я вопрос и пытаюсь свесить ноги с дивана, но женщина поднимает их обратно. Я предпринимаю еще одну попытку – реакция та же.

– Я тебя слышала, но в таком состоянии ты далеко не уйдешь. Твой затылок выглядит так, словно по нему кто-то прошелся дубиной.

– Я в порядке. – Поднимаю руку и дотрагиваюсь до слипшихся от крови волос. Кожа под ними очень чувствительная и болит. – Я в порядке, – снова повторяю, но это не правда. Я устала, даже пока садилась, ведь почти не спала с той ночи, когда впервые увидела чудовище.

Ну и что? Кора на меня рассчитывает. Потом отдохну.

– Слушай, нам нужно всем рассказать, – прошу я. – Мы должны собрать людей, чтобы спасти Кору. И я думаю, что Гэвин…

– С Гэвином Стюартом все хорошо, не беспокойся за него, – перебивает меня Мэгги. – Он прибыл сюда в ужасном состоянии, но буквально пятнадцать минут назад храпел так, что крыша поднималась. И Маррен Росс тоже жив-здоров, к слову.

В ответ на новости о том, что ребята живы, мое сердце пытается выпрыгнуть из груди.

– Могу я их увидеть? – интересуюсь я, пытаясь встать.

– Ты можешь сесть и успокоиться? – качает Мэгги головой. – Увидишься с ними, когда они проснутся. Им нужен отдых. Как и тебе. – Она сжимает и разжимает кулаки. – Итак, поговорим об этих ваших чудовищах. Рен передал мне твое письмо и журналы с записями. Там черт ногу сломит, но картинки говорят сами за себя. Значит, с этим мы имеем дело?

Я таращусь на нее совершенно огорошенная.

– Стоп, ты мне веришь?

Она поднимает бровь.

– Сложно не поверить, когда видишь Гэвина Стюарта, у которого из шеи выдран кусок, и молодого Маррена Росса, ревущего, как сумасшедший, да и книги твоего отца. Не говоря уже о том, что приключилось с лошадьми Джима. Я видела, в каком они были состоянии, когда их нашли. Мне сразу стало понятно, что никакая луга на такое неспособна. И… – Мэгги мешкает, явно не желая заканчивать фразу. – Оказывается, кое-кто еще их видел, – быстро добавляет она.

– Кто? – изумляюсь я.

Она трясет головой.

– Забудь об этом. Главный вопрос в том, что нам с этим делать.

– Мы должны всем рассказать, – тут же отвечаю я. – Первым делом. А потом собрать людей для спасения Коры. И, – я делаю глубокий вдох, – Джайлз должен остановить лесопилку, тогда озеро сможет наполниться. Только так можно запереть чудовищ в их пещерах.

Мэгги горько смеется.

– Я думала, ты лучше всех понимаешь, что за человек Джайлз Стюарт. Ты же знаешь, что он из себя представляет. Он не успокоится, пока Ормсколу не переименуют в Стюарттаун и все здесь не станет принадлежать ему. Он не остановит лесопилку.

– Но они напали на его собственного сына!

– Джайлз рассказывает всем, как ты на него напала. В его собственном доме, – сообщает Мэгги.

– Да, так и было. И я расскажу почему. Под дулом пистолета он заставлял меня раздеваться перед ним.

– Его история звучит иначе: по доброте душевной он пригласил тебя в свой дом, а ты в ответ подстрелила его и украла Гэвина.

– Он лжет!

– Я понимаю, что он лжет, – не выдерживает Мэгги. – И думаю, половина деревни это понимает. Но пока он платит зарплаты, они будут молчать. Они не могут себе позволить поступить иначе.

– И что теперь? – интересуюсь я. На глаза наворачиваются слезы отчаяния. – Мы не будем ничего делать? Оставим Кору на растерзание этим тварям? Человеческая жертва, как в старые добрые времена? Позволим Джайлзу Стюарту и его лесопилке работать, пока озеро совсем не высохнет и монстры не смогут выходить из пещер и убивать нас, когда им вздумается? Захлопнем все капканы, чтобы проклятый король Стюарт случайно в них не угодил? Люди умрут. – Я начинаю задыхаться. – Люди уже умирают. Мы должны что-то предпринять.

– Альва?

Я оборачиваюсь и вижу в дверях гостиной Маррена Росса. Лицо у него осунувшееся и бледное. Я разбудила его своими криками.

– Ты жива.

Рен направляется в мою сторону, не сводя с меня глаз, будто если хоть на секунду отвернется, я исчезну. Он осторожно присаживается на краешек дивана у моих ног и окидывает меня взглядом.

– Я думал… – Он не уточняет, о чем именно. – Где ты была?

– В их логове. Мы были правы: оно под горой, в пещере. Когда озеро полноводно, вход в нее затапливает, и они не могут выбраться, пока уровень воды не упадет. Рен… оно огромное. Оно уходит в самый центр горы, как мне кажется.

Парень выглядит еще более потрясенным, насколько это возможно.

– Как ты выбралась?

– В пещере была Кора, она мне помогла.

– Кора? Кора Рейд?

– Да, она вчера была у моего дома. Они с Джеймсом что-то заподозрили, когда увидели вас с Гэвином вместе, и пошли за вами, чтобы посмотреть, что вы делаете. Они прятались в курятнике, но эти твари их нашли. Убили Джеймса и забрали Кору. – Я сглатываю. – Там, где нас держали, я нашла тело Хэтти.

Колокольчик на стене звенит, заставляя нас с Реном подпрыгнуть. Мэгги хмурится.

– Вы двое, оставайтесь здесь, – командует она, поднимаясь. – И ни звука.

Она удаляется, плотно прикрывая за собой дверь. Рен встает, подходит к окну и выглядывает на улицу.

– Это Мари Кэмпбелл. Она выглядит недовольной. – Он быстро прячется, чтобы его не увидели. – Кажется, она меня заметила.

– Она была здесь, когда я пришла, – вспоминаю я.

В моей голове мелькает мысль, навязчивая, как заноза, но я теряю ее, когда Рен пересекает комнату и плюхается на диван рядом со мной, прижимаясь к моим ногам своими.

Его взгляд полон нежности.

– Не переживай, – говорит он, – сейчас ты в безопасности.

Его волосы похожи на возвышающийся над головой стог сена. Я едва сдерживаюсь, чтобы не пригладить их. А потом сдаюсь, приглаживаю и вздыхаю, когда они снова пружинят обратно.

– Тебе не помешала бы стрижка, – замечаю я.

– Я готов, если ты готова. – Его взгляд падает на мои руки. – Они тебя ранили? – спрашивает он, проводя большим пальцем по бинту, которым Мэгги замотала ссадины, и смотрит на меня.

– Нет. Но Рен, Кора все еще там…

Я резко замолкаю, услышав шаги в коридоре. Рен встает и заслоняет меня своей спиной.

Дверь открывается, и мы оба подскакиваем. Только это всего лишь Гэвин. Шея у него перевязана, а лицо даже бледнее, чем у Рена. Он выглядит так, словно в его теле не осталось ни капли крови.

– Мне показалось, что я слышал твой голос, но не понял, как… – произносит Гэвин, удивленно глядя на меня. Он двигается как старик, огибая стул и опускаясь на него. – Что случилось?

Я сглатываю. Джеймс, Хэтти, Кора. Двое его лучших друзей погибли, а третья сидит в яме.

Я рассказываю ему все, что знаю, четко и без лишних подробностей. Все это время Рен наблюдает за мной. Я приступаю к части истории, в которой Кора просит меня бросить ее и бежать, и Гэвин закрывает глаза.

Когда я заканчиваю, он встает и подходит к окну.

– Мы вытащим ее, – обещает Рен. Гэвин же резко кивает и опускает голову.

– Я рада, что с вами все в порядке, – признаюсь я.

– Я пытался подобраться к тебе, – говорит Рен, – но эта тварь схватила тебя и убежала.

– А что с тем существом, которое я подстрелила? – Я вздрагиваю, вспоминая его дикий крик.

– Оно улизнуло, – сетует Гэвин, глядя в окно.

– Я точно знаю, что солнце их сжигает. Я видела, как это происходит.

– Ну, хотя бы в этом мы уверены, – отзывается Рен. – Значит, днем мы в безопасности…

– До зимы, – уточняю я.

После Самайна – праздника, похожего на Самайд, но проходящего осенью, – ночи станут длиннее. В лучшем случае у нас будет шесть часов солнца при ясной погоде. Это позволит чудовищам восемнадцать часов бродить во тьме. Достаточно времени, чтобы истребить целую деревню. Найти подземные укрытия поближе к нам. Добраться до Балинкельда…

– Но к тому времени озеро же наполнится? – спрашивает Рен. – Дожди…

– Если лесопилка продолжит свою работу, этого будет недостаточно.

– Значит, Джайлзу придется закрыть лесопилку, – твердо заявляет Рен, – или нам придется закрыть ее вместо него.

– На это потребуется время. А у нас его нет. Мы нужны Коре. Нам придется убить чудовищ, и чем раньше, тем лучше.

– Убить их? – удивляется Гэвин, все еще стоя к нам спиной. Я озадаченно смотрю на него.

– Они же монстры, Гэвин, – недоумеваю я.

– Монстры? – Он поворачивается, но его лицо ничего не выражает. Мы с Реном обмениваемся вопросительными взглядами.

– Ты же видел их, – убеждаю я, – конечно, они монстры. Они убили Элин, и Хэтти, и Джеймса. Они забрали меня и Кору. Напали на тебя. Как их еще называть?

– Они хищники, не так ли? Просто пытаются выжить. – Он пожимает плечами. – Может, мы просто не привыкли быть добычей.

– У нас с ними ничего общего, – говорю я и смотрю на Рена. На его лице задумчивость. – Я видела, на что они способны. Заглядывала им в глаза. И я буду называть их монстрами, потому что таковыми они и являются. И вам советую поступать так же. Вам обоим.

Я свешиваю ноги с дивана и встаю. Рен пытается схватить меня за руку.

– Альва, подожди.

– Подождать, пока вы обсудите, есть ли у этих тварей чувства? Нет, спасибо. – Я спотыкаюсь и пошатываюсь, а значит, уходя, произвожу не такое убийственное впечатление, как мне хотелось бы. Но, несмотря на это, задираю подбородок и игнорирую мольбы ребят выслушать их.

– Куда это ты собралась? – В коридоре меня останавливает Мэгги. С ней Мари. – Ты не в состоянии…

– Я единственная, кто понимает, что происходит? – кричу я. – У них Кора, и одному богу известно, сколько ей осталось. И если вам на нее наплевать, подумайте вот о чем: они вернутся этой ночью. И следующей тоже, пока мы все не умрем. Мы должны быть готовы ко встрече с ними. Мы должны их остановить. Если никто не готов действовать, я сделаю все сама.

Я стремительно шагаю по магазину в ночной рубашке с чужого плеча и с босыми ногами. Мэгги догоняет меня у прилавка и хватает меня за руку.

– Альва, подожди, – просит она и тянет меня в жилую часть дома. В ее голосе слышатся нотки, которые должны были заставить меня остановиться, но я не слушаю. Я пойду к семье Коры. У нее есть братья, они мне помогут.

– У нас нет на это времени, – шиплю я и, извернувшись, высвобождаюсь.

– Альва, отойди от двери, – рявкает Мэгги, и в ее огромных глазах плещется ужас.

Я оборачиваюсь и открываю рот. По ту сторону стекла стоит Джайлз Стюарт.

Глава двадцать первая

Он застыл словно статуя, недоверчиво смотрит на меня и яростно скалится. Я слишком поздно понимаю, что Мэгги пыталась меня предупредить.

Джайлз открывает дверь, трясущейся рукой хватает меня за запястье и, прежде чем я могу его остановить, вытаскивает на улицу.

– Отпусти меня. – Я сгибаю колени и переношу вес тела назад. – Ты не имеешь права.

В ответ он выкручивает мою руку за спину, прижимая ее к позвоночнику. Я вскрикиваю, из моих глаз бегут слезы.

– После того, что ты, мелкая сука, со мной сделала, имею полное право. Ты арестована. Пошла, – командует он и толкает меня вперед. Я замечаю, что он хромает, и чувствую прилив злобного удовлетворения. Тем временем мужчина сжимает мои запястья с такой силой, что кости трещат, и я кричу.

– На каких основаниях? – спрашивает Мэгги, догоняя нас.

– Покушение. Похищение человека – моего сына уже сутки нет дома. Соучастие в преступлении. И это только начало.

– Похищение? – восклицает Мэгги. – Гэвин у меня. Ты прекрасно понимаешь, что эта девчушка его не крала, да и он сам это подтвердит. И думаю, ты не хочешь, чтобы люди судачили о том, как ты закрыл ее на чердаке и заставил при тебе снимать одежду. Я знаю об этом.

– Следи за языком, Мэгги. Не стоит переходить мне дорогу, – он зло улыбается, – иначе можешь попрощаться со своим магазином. И что у тебя тогда останется в жизни? – Джайлз делает паузу. – Передай моему сыну, что я вернусь за ним.

Мэгги лишь вздергивает нос в ответ на его угрозы, но позволяет мужчине увести меня.

– Куда ты меня тянешь? – спрашиваю я.

– Туда, где тебе самое место, – отвечает Джайлз.

Значит, в тюрьму. Я вздрагиваю, представляя, что окажусь в одной камере с отцом. Поскальзываюсь, и хватка Джайлза ослабевает. Люди смотрят из окон на то, как он тащит меня по улицам. У них бледные и испуганные лица, а я сгораю от стыда. Ночная рубашка Мэгги слишком длинная, и я все время спотыкаюсь о подол, но хорошо, что она в принципе меня прикрывает.

– Ты должен меня выслушать. – Я втягиваю воздух сквозь сжатые зубы и заставляю себя говорить. – Тварь, которая убила Элин, – это не кошка…

– Заткнись, – рычит он и пинает меня по лодыжке.

Я спотыкаюсь, а Джайлз дергает меня за руку, чтобы не упала. Я вскрикиваю, по щекам текут слезы, а запястье пылает огнем. «Он хочет сломать мне руку», – догадываюсь я. Вот почему постоянно толкает и дергает меня. Он надеется, что при падении мое запястье сломается в его пальцах. Мужчина взбешен от того, что я улизнула от него в его собственном доме, и хочет наказать меня. Только вот мне нужно донести до него мысль о лесопилке.

– Джайлз, послушай… – прошу я, когда мы огибаем угол трактира и оказываемся на площади.

Не знаю, от того ли, что я назвала его по имени, или оттого, что у него кончилось терпение, но Джайлз снова меня пинает. Сильно, прямо под колено. Моя нога подгибается, и я падаю.

У меня темнеет в глазах от боли, потому что плечевая кость выворачивается из сустава. Я издаю высокий, пронзительный крик.

– Какого черта ты делаешь?

Я слышу мужской голос и перестаю чувствовать давление на запястьях. Моя рука повисает плетью, и я опускаюсь на землю. Подступает тошнота, желудок сокращается от боли, и я, свернувшись калачиком, начинаю дергаться от рвотных позывов. Из меня выходит чай, а потом я сажусь и хватаю ртом воздух.

– Альва, детка, ты в порядке? – интересуется нежный голос, а его владелица ласково гладит меня по спине. Я поворачиваюсь и, часто мигая, смотрю на Дейдру Грей, жену одного из работников лесопилки. Киваю, и она помогает мне встать на ноги. Я постанываю, так как каждое движение тревожит вывихнутую руку. Я перевожу взгляд на Джайлза. Рядом с ним стоит Диззи Кэмпбелл. Только в этот раз он не выглядит как его подручный. Вместо этого мужчина готов удержать Джайлза, если тот попытается броситься на меня. Я понимаю это по сжатой челюсти, по его напряженным рукам. Меня это немного успокаивает.

– Она арестована, – снова повторяет Джайлз, но в этот раз с меньшей уверенностью.

– Ей шестнадцать, – парирует Дейдра, а потом завязывает свой арисэд и набрасывает его мне на плечи, стараясь не задеть мою левую руку. – И она не одета.

В ответ на это я едва сдерживаю улыбку. Будь благословенна ее скромность.

Нельзя упустить шанса поведать людям о чудовищах. Поэтому говорю настолько громко, насколько позволяет голос.

– Мне нужно кое-что вам рассказать, – объявляю я. – Вам всем. Это касается Элин и Хэтти.

К этому моменту вокруг стали собираться и другие жители деревни: они, должно быть, шли следом за нами с Джайлзом. Вокруг образуется толпа, и я набираюсь смелости. Ищу взглядом Баллантайнов и Рейдов, но если они и здесь, то их не видно.

– Тварь, которая убила Элин, – это не кошка, – начинаю я, откашлявшись. – Это существо, которого я раньше никогда не видела. Их много, они живут в пещерах на горе. Они выглядят как мы, ходят на двух ногах, у них есть руки и ладони, но они не похожи на нас. Они монстры… – Я замолкаю, вспоминая о протесте Гэвина.

Однако Джайлзу этого достаточно. Его губы искажает отвратительная улыбка.

– Вы это слышите? – Он делает шаг вперед и тыкает в меня пальцем, обвиняя в клевете. – Она говорит о монстрах. Да, мы знаем, что в Ормсколе живут монстры, и их фамилия – Дугласы.

– Она говорит правду, – гремит где-то позади голос Мари Кэмпбелл. Толпа расступается.

Мари Кэмпбелл одного за другим родила пятерых сыновей, крепких здоровых парней, состоящих, кажется, из одних мускулов. Да и сама она высокая и крупная, могла бы помогать Джиму Баллантайну таскать бревна, которые тот заготавливает для лесопилки. Если бы, конечно, не была женщиной. Она подходит к Джайлзу Стюарту и смотрит ему прямо в глаза, сложив на груди мощные руки.

За ней идут Мэгги, Гэвин и Рен. Ребята тут же подходят ко мне, Дейдра Грей уступает им место, и они становятся по обе стороны от меня. Джайлз не спускает с сына глаз, пристально разглядывая повязку у него на шее. Люди начинают перешептываться и толкать друг друга локтями. Мэгги становится рядом с Мари.

– Ты в порядке? – шепчет Рен.

Я киваю, пытаясь не обращать внимания на жгучую боль в руке.

– Что это еще такое? – спрашивает Джайлз уже менее уверенно. Его бесцеремонная улыбка сменяется настороженным взглядом. – Мари, я считал тебя разумной женщиной.

– Оставь это для других. Я сказала, что Альва Дуглас говорит правду. На горе живут чудовища. Я знаю, потому что видела их собственными глазами.

Вот почему Мари приходила в магазин. Именно о ней упоминала Мэгги. Мари видела существ.

Мари подходит вплотную к Джайлзу, таким образом словно бросая ему вызов, и хотя мужчина не пятится, я замечаю, как дрожит его кадык. Стоящий рядом с ним Диззи коротко улыбается. Я думаю, он гордится своей женой.

Однако Мари на него даже не смотрит: все ее внимание сосредоточено на Джайлзе.

– Прошлой ночью я сидела у окна. Не могла уснуть после того, что произошло с девочками Логанов. Думаю, многие из нас не спали этой ночью. – Толпа кивает и перешептывается. – Окна в комнате в задней части нашего дома выходят на ручей. Я сидела там, чтобы не беспокоить Диззи. Неожиданно увидела какое-то мельтешение. Сначала мне показалось, что это люди. Но я ошиблась.

– Что ты имеешь в виду? – выкрикивает кто-то из толпы, а Джайлз хмурится.

– Они были слишком высокими, – продолжает Мари, – слишком бледными. Белыми как молоко. Как кость. У них были когти вместо ногтей, я даже на расстоянии это заметила. И они был голы, как новорожденные. – Женщина мнется, и я понимаю почему. Но, к моему удивлению, она решает все-таки об этом сказать. – Непонятно, какого они пола. Там внизу у них ничего не было. Я видела двоих, они шли вдоль берега и смотрели в сторону деревни. Разнюхивали как животные. Я видела, как они развернулись и убежали, быстрее, чем кто бы то ни было, обратно к горе. – Она поворачивается ко мне. – Я так понимаю, после этого они поймали тебя?

Я ощущаю, как моя кожа начинает снова гореть от внимания кучи людей, которые, казалось бы, уже забыли, что я здесь. Поэтому стараюсь заглянуть в глаза каждому.

– Они тебя поймали? – настаивает Джайлз.

– Они ее забрали, – отвечает за меня Гэвин, делая шаг вперед. – Я видел их. Рен тоже. Вот что они со мной сделали. – Он снимает повязку с шеи. Народ разом ахает, когда замечает порез от уха до ключицы, лилово-красный на бледной коже. – Они убили Джеймса, – продолжает Гэвин. – Кору забрали вместе с Альвой в логово. Она помогла Альве выбраться, чтобы предупредить нас. Нам нужно спасти Кору. И нужно быть готовыми. К тому, что они вернутся.

– А что с Хэтти? – выступает вперед Коннор Андерсон. У него отекшее лицо и красные глаза. – Вы ее видели?

Я не могу смотреть на его отчаяние.

– Она мертва, Коннор, – говорю я, – мне очень жаль.

Подобно волне, по толпе проходит дрожь. Люди прижимают к себе своих родных и близких, стараясь защитить их. Сзади кто-то отделяется от общей массы, думаю, чтобы найти Рейдов и Баллантайнов.

Джайлз задумчиво смотрит на меня. Я почти вижу, как в его голове вращаются шестеренки, когда он силится придумать, как выйти победителем из этой ситуации. И его не волнуют только что полученные вести о том, что погибли еще двое детей, один находится в плену, деревню осадили непонятные существа, а его собственный сын показывает всем рану, которая могла стать для него смертельной. Нет, Джайлз думает только о том, как оказаться на вершине. Чтобы всплыть как сливки.

– Так, ты, кажется, эксперт в этом вопросе. – Он встречается со мной взглядом. – Что ты предлагаешь?

Умно, свалить все на меня. И если что-то пойдет не так, это будет моей виной.

Впрочем, мне терять уже нечего.

– Во-первых, нужно закрыть лесопилку. – Джайлз теряет дар речи и беззвучно шевелит губами.

– Зачем? – громко спрашивает Мэгги.

Я хмурю брови: она знает зачем, от меня же и слышала. И только спустя пару мгновений я понимаю, что она дает мне шанс объяснить это всем. Если сельчане согласятся, Джайлзу придется подчиниться, хотя бы для того, чтобы сохранить свой статус.

– Их логово находится в подножие горы у озера. – Я выдерживаю паузу. – Мы все знаем, что до землетрясения было два водоема. – Я жду, пока все начнут кивать. – Ну, я думаю, что эти твари жили в пещерах у подземного озера. А когда произошло землетрясение и озера слились, выходы из пещер были затоплены. Сейчас же лесопилка расходует так много воды, что выходы снова открыты, и существа могут выбраться. Им достаточно просто перейти озеро.

– Нам стоит сосредоточиться на том, чтобы убить их, а не пленить, – замечает Джайлз.

– Прошлой ночью я подстрелила одного из них, – отвечаю я. – Пуля попала ровно туда, где должно быть сердце. По идее чудовище должно было упасть, но нет. Однако мы точно знаем, что они боятся солнца. Поэтому живут глубоко в пещерах и выходят только по ночам. Солнце их сжигает.

– Откуда ты это знаешь? – интересуется Дейдра Грей.

– Мы поймали одно, – поясняю я. – Гэвин, Маррен и я. Мы устроили ловушку, и оно попалось. – Толпа громко вздыхает и оглядывается. – Утром мы обнаружили, что оно превратилось в пепел. Когда мы дотронулись до него, оно рассыпалось. И сегодня утром, когда я спасалась бегством, одно попыталось схватить меня. Я видела, как его рука начала гореть на свету. Они не переносят солнца, я уверена в этом.

– Какой нам от этого толк? – отмахивается Джайлз. – Это значит, что их можно убить. По крайней мере, таким способом.

– Но должны быть и другие способы. – Это Джим Баллантайн, его жена стоит позади. За ними подходят Рейды и Логаны.

Они стоят рядом с Коннором, и их горе словно отделяет их от всех.

– Должны быть, – соглашаюсь я.

– Тогда я предлагаю поймать еще одно, – обращается он уже к толпе. – Сегодня мы спрячем женщин и детей и поставим ловушку. Подержим монстра подальше от солнца и выясним, как еще его можно убить. И как только это узнаем, отправимся в их логово и уничтожим всех остальных.

– И вернем мою Кору. – Миссис Рейд выходит вперед, протягивая ко мне руки, но в последний момент останавливается и складывает их на груди. – Ты говоришь, что она жива?

– Была этим утром.

Миссис Рейд закрывает глаза, а Джайлз наконец приходит в себя.

– Вы же не собираетесь прислушиваться к словам убийцы?

– Я никого не убивала, – парирую я, а Рен и Гэвин придвигаются ближе ко мне.

– Ты дочь своего отца, будущий наевфуиль. И разве не наевфуиль, как это задумывалось изначально, должен разбираться с существами, которые живут в озере? Все это время ты была наверху, и остается только гадать, не ты ли их выманила и натравила на нас. Посмотрите на жертв. – Джайлз поворачивается к толпе, довольный тем, что нащупал слабое место. – Посмотрите, кем они были. Хэтти Логан. Элин Андерсон. Она их всегда недолюбливала, так ведь? Мы все видели, как Альва заняла место Элин у столба.

– Это смешно, – начинаю я, но Джайлз продолжает говорить громче:

– Кора Рейд и Джеймс Баллантайн тоже пропали. Оба друзья Хэтти. Оба твои враги, – обращается он ко мне. – Даже мой собственный сын упоминал, что они тебя не любят. Так ведь, Гэвин?

Во взгляде Гэвина отвращение, когда он смотрит на отца.

– Какое это имеет отношение к происходящему?

– Не бойся ее, сын, – произносит Джайлз, – она больше не причинит тебе вреда.

– Она никогда не причиняла мне вреда, – зло бросает Гэвин, но никто его не слушает. Мои позиции стремительно слабеют, и на обращенных ко мне лицах снова привычное выражение недоверия.

Мэгги, должно быть, думает так же, потому что выступает вперед.

– Есть всего один способ проверить, врет ли она, так? – говорит она. – Мы закрываем лесопилку, а потом делаем то, что предлагает Джим, – ставим ловушку. Мы ловим чудовище и разбираемся, с чем имеем дело. – Мэгги бросает на меня полный сожаления взгляд. – А мисс Дуглас будет наблюдать со стороны и не вмешиваться.

Глава двадцать вторая

Я наблюдаю за происходящим на площади из-за лучшего столика в таверне Рози Тэлбот. Вот уж не думала, что когда-нибудь стану гостем этого заведения. С моего места видно, что ловушка, которую они строят, – это увеличенная версия задумки Гэвина. Последний – один из основных участников процесса – стоит немного в стороне и обсуждает с Йеном Смитом нарисованную в спешке схему, изредка выкрикивая инструкции. Тем временем все мужчины деревни, а также женщины, у которых имеются хоть какие-то мышцы, собирают ловушку. Сейчас люди устроили перерыв, вытирают пот со лба, разминают уставшие плечи, а Рози ходит среди них и раздает кружки с освежающим элем.

Я дотрагиваюсь до собственного плеча. Оно все еще отзывается болью, но она теперь слабая и приглушенная. Лишь отголосок той резкой зубодробительной боли от вывиха сустава и тошнотворного ощущения того, что твоя рука просто болтается сбоку, словно отдельно от тела.

Мари Кэмпбелл вправила мне плечо, предварительно изрядно напоив дешевым виски. Впрочем, даже жжение от разложения кишок не позволило замаскировать ощущения от того, что кто-то с силой заталкивает кость обратно в сустав. Я кричала очень громко, уверена, монстры в горах слушали и улыбались.

Джайлз думает, что он победил. Если у них все получится и селяне поймают чудовище, то это будет не моей заслугой, и я не смогу разделить успех. А если план провалится, у них есть козел отпущения. В любом случае, он считает, что снова уселся на свой трон, без пяти минут король, который сплотил жителей Ормсколы перед угрозой в лице монстров, в которых сам даже не верит. Я вижу это по его глазам: Джайлз либо не хочет, либо не может принять то, что ему рассказали.

Он на площади вместе со всеми. В этот момент поворачивается к окну с кружкой эля в руках и приподнимает ее, будто провозглашая тост в мою честь. Мы смотрим друг на друга. Мужчина считает, что преимущество на его стороне, так как я здесь. Только вот я полагаю, что мы на равных. Он, может, и запер меня, но я закрыла его лесопилку.

Хотя, если задуматься, можно даже сказать, что я его обошла.

Без фонового шума лесопилки в деревне немного жутко. Жернова не дробят и не перемалывают дерево, превращая его в волокнистую массу. Водяное колесо не скрипит и не стонет, наполняя огромные баки, и не сливает отработанную воду, чтобы она потом ручьями катилась вниз по склону. Время от времени кто-нибудь из сельчан поднимает голову, хмурится и пытается понять, чего не хватает. Он работает бок о бок с друзьями, но что-то не так. Отчасти потому, что он на улице, солнце нагревает ему шею, а вокруг свежий воздух вместо кисловатого запаха и темноты лесопилки. Но основная причина – это тишина.

Дверь в кухню трактира открывается, и я поворачиваюсь.

– Я тебе тут немного чая заварила.

Мэгги поручили сидеть со мной, чтобы убедиться, что я не вмешиваюсь. Она подходит с подносом в руках. Я смотрю на часы над баром. Пять. Скоро закат. Я встаю и, не обращая внимания на протесты Мэгги, забираю у нее поднос, ставлю его на стол, стараясь не нагружать левую руку.

– Кого-нибудь отправили за Корой? – интересуюсь я.

– Было решено, что сначала нам нужно поймать чудовище, – произносит Мэгги извиняющимся тоном.

– То есть ей придется провести еще одну ночь в кромешной темноте, в яме, в одиночестве, – с горечью замечаю я. – Я обещала, что помогу ей выбраться.

– Никто не хочет отправляться туда, не понимая, с чем столкнется, – отвечает Мэгги. – Даже ее братья согласились, что лучше подождать и идти на рассвете. Кора стойкая. Верь в нее.

– Не важно, стойкая она или нет. Ты не знаешь, какие они.

– Да, но если ловушка сработает, мы все узнаем. А теперь ешь. У нас впереди длинная ночь.

Мэгги собрала достойный ужин: холодное куриное мясо и ветчина, хлеб с маслом, сваренные вкрутую яйца, сыр, щедрый кусок пирога со свининой, корочка которого пропиталась жирным соком, и серебристый маринованный лук. Вопреки всему я ужасно голодная, поэтому не нужно просить дважды, чтобы я принялась за еду.

Я быстро расправляюсь с угощением, съедая все, что на тарелке. Под конец остаются только крошки и мой округлившийся живот. Я отряхиваю блузу и юбку, которые мне одолжили на смену ночной рубашке Мэгги. Все это время я продолжаю следить за тем, как за окном кипит работа.

– Мне интересно, какая будет приманка. Ты знаешь? – спрашиваю я.

Я терялась в догадках. Наша ловушка сработала, потому что она была изолирована. Только одно существо могло залезть внутрь, и мы решали, когда она захлопнется. Конечно, мы не рассчитывали, что чудовища станут копировать нас и научатся открывать ловушку. Хотя, думаю, Гэвин должен был это сказать селянам.

Однако эта ловушка стоит посреди площади. Не могу представить себе, что существо придет к ней в одиночку. Но даже если так и оно зайдет внутрь, как мы помешаем остальным вытащить его? Или как выйдем к пойманному до рассвета, чтобы нас не убили? Как мы планируем поступить с человеком, которому выпадет роль приманки: оставить его там на всю ночь, чтобы чудовища пытались добраться до него? Я наливаю чашку чая, а в голове роятся мысли.

«Не исключено, что они используют меня», – мрачно думаю я.

Мое внимание привлекает движение за окном, и я вижу, как Джайлз направляется к трактиру. На его надменном лице сияет самодовольная улыбка.

Он планирует использовать меня?

– Фу, что ему еще нужно? – Я пытаюсь замаскировать тревогу в голосе раздражением.

– Альва, послушай, – быстро говорит Мэгги. Я смотрю на нее, и сердце у меня уходит в пятки. – Он идет за тобой. Сегодня ты ночуешь у Джайлза.

Я роняю чашку, и та разбивается.

– Нет. – Я встаю и оглядываюсь, пытаясь найти другой выход из трактира.

Мэгги протягивает ко мне руки, чтобы успокоить.

– Он тебя и пальцем не тронет.

– Я лучше буду приманкой в клетке. Ты знаешь, что он пытался со мной сделать, я тебе рассказывала.

– Альва, пожалуйста, успокойся. Все остальные… скажем, они не горели желанием приглашать тебя в дом. У Джайлза большое влияние, Альва, и ты об этом знаешь. К тому же Лаклан сидит в тюрьме за убийство твоей матери. Всего одна ночь, он ничего тебе не сделает, обещаю. Он знает, что я не позволю, чтобы ему это сошло с рук.

Мэгги не успевает больше ничего сказать: в трактир заходит Джайлз и направляется к нам.

– Моя дорогая, – произносит он с поддельным беспокойством в голосе, – что с лицом? Я так понимаю, тебе уже рассказали? Идем, мисс Дуглас.

– Любой другой дом, – в отчаянье прошу я Мэгги. – Любой. Можно к тебе?

– Никто тебя не возьмет, – отрезает Джайлз. – Пойдешь со мной. Если, конечно, не хочешь провести ночь в тюрьме.

– Я выбираю тюрьму, – отвечаю я, а мужчина широко и жутко улыбается.

– Так тому и быть.

Меня окатывает новая волна ужаса, когда я понимаю, что придется провести ночь рядом с отцом.

Путь до тюрьмы через площадь занял бы всего минуту, но я заставляю Мэгги провести меня по удаленным от центра улицам. Не доставлю Джайлзу удовольствия, не позволю сельчанам отвлекаться от работы и провожать меня взглядом, не хочу видеть жалость в глазах Гэвина. Или Рена. От моего чувства собственного достоинства почти ничего не осталось, но и за эти крохи я буду сражаться.

Несправедливость происходящего прожигает у меня в груди черную дыру с оплавленными краями, но я молчу, хоть мне и хочется кричать. Нет смысла вымещать возмущение на Мэгги, она на моей стороне, а у меня сейчас не так много союзников. Поэтому я спокойно иду подле нее, словно мы просто вышли на прогулку после ужина.

Небо темнеет, стягиваются облака, мы поворачиваем в переулок, ведущий к тюрьме: высокому узкому зданию на краю площади, стоящему напротив дома Джайлза. К счастью, вход в него находится сбоку, поэтому никто нас не видит.

– Я хочу в камеру, окна которой выходят на площадь, – прошу я Мэгги, когда она открывает передо мной дверь. – Хочу наблюдать, как все произойдет.

– Почему бы нет, – мягко соглашается она и подталкивает меня внутрь.

Сегодня на посту Ангус Митчелл, худой мужчина с неприятным лицом, светлыми каштановыми волосами и кожей почти такой же бледной, как у монстров. Обычно заключенные не задерживаются в тюрьме более чем на две ночи, поэтому постоянного надзирателя тут нет. Когда требуется, Джайлз просит выполнить его обязанности кого-то из работников лесопилки. Должно быть, сегодня очередь Ангуса. Он встает и хочет взять меня за руку, но я отскакиваю.

– Она не арестантка, Ангус, – предупреждает Мэгги. – Я провожу девочку в ее комнату.

Мужчина фыркает. Я заглядываю в его водянистые голубые глаза, и мы оба изумляемся поведению Мэгги, которая делает вид, что я остановилась переночевать в трактире. Впрочем, потом лицо Ангуса теряет всякое выражение, и он похлопывает по висящей на поясе связке ключей.

– Я пойду с вами, чтобы запереть камеру. Приказ мистера Стюарта.

Мэгги цокает.

– Ее не нужно запирать. Она сама выбрала прийти сюда, по собственной воле.

– Мистер Стюарт, – подчеркивает мужчина, – говорит, что ее нужно запереть, чтобы она не попыталась освободить отца.

– Я бы не стала, – говорю я, хотя понимаю, что смысла нет.

Ангус жестом приглашает нас подняться по лестнице.

– Наверх, миссис Уилсон.

Я следом за Мэгги поднимаюсь на второй этаж мимо закрытых камер на первом. Они, видимо, держат моего отца здесь, и я рада, что буду на другом этаже. Эта ночь и без него не сулит ничего хорошего.

У самой вершины лестницы незапертая дверь. Мэгги толкает ее, за ней оказывается четыре камеры. Окна двух из них выходят на площадь, двух других – на улицу за тюрьмой.

– Она хочет видеть площадь, – сообщает Мэгги, и Ангус смеется.

– Серьезно? – издевается он. Мэгги одаривает мужчину таким взглядом, под которым его кожа приобретает лилово-коричневый оттенок. – Первая дверь слева от вас, – бормочет он, и мы с Мэгги заглядываем туда.

Отлично. На одну проблему меньше. Ужас, который долго не покидал меня, отступает, когда я вижу, где мне предстоит провести ночь. Может, мне все-таки стоило остановиться у Джайлза…

Камера маленькая, всего в два раза шире кровати в моей спальне и не сильно длиннее ее. Под потолком на дальней стене расположено окно без стекла, закрытое решеткой. Мебели почти нет: деревянная койка, тонкая подушка и одеяло, металлическое ведро.

– Предполагается, что я буду этим пользоваться? – Я показываю на ведро.

– Господи Иисусе, Ангус. Она же еще ребенок. И не заключенная, – возмущается Мэгги.

– Я просто выполняю приказ, миссис Уилсон. Мистер Стюарт не упоминал о предметах роскоши и особом отношении. Он сказал только, что вы приведете девочку, которую нужно запереть в камере на ночь.

Одолеваемая сомнениями, Мэгги переводит взгляд с меня на мрачную убогую камеру.

– Мы можем сказать Джайлзу, что ты передумала, – предлагает Ангус.

Делаю вдох, набираясь мужества. Я вынесла семь лет жизни под боком у убийцы. Я пережила похищение, выбралась из логова монстров. Так что выдержу одну паршивую ночь в тюрьме. «По сравнению с тем, где я была прошлой ночью, тут очень мило, – уговариваю себя. – Тут есть подушка, одеяло и ни единого монстра или трупа. И это лучше, чем спать под крышей у Джайлза».

– Нет, все хорошо, – успокаиваю я Мэгги, и мой голос звучит на тон выше обычного, но, к счастью, не дрожит. – Однако если мне понадобится в туалет, я буду очень благодарна, если мистер Митчелл придет и отведет меня в нормальную уборную.

– Не могу обещать, что услышу тебя на первом этаже сквозь закрытые двери.

– Услышишь, – отрезает Мэгги, сверкая глазами. – Бог свидетель, услышишь. А запасной ключ я возьму себе, спасибо.

– Мистер Стюарт сказал…

– Мистер Стюарт слишком много говорит, – рявкает Мэгги. Она протягивает вперед руки, и мы обе наблюдаем за тем, как Ангус снимает связку ключей с ремня и в гнетущей тишине передает их ей. – Тебе нужна свеча или что-то еще? – поворачивается ко мне женщина.

Я качаю головой. На стенах коридора висят канделябры с длинными горящими свечами, да и свет луны довольно ярок. Кроме того, я боюсь брать огонь в помещение, из которого не смогу выбраться. Что если я переверну свечу и подожгу тут все? Я вздрагиваю, представив себе такое развитие событий.

– Вода, еда? Бумага и перья? Может, книга?

– Нет, спасибо. Все хорошо.

Я не планирую ни есть, ни пить, чтобы не пришлось пользоваться ведром. А еще меня не покидают опасения, что даже малейший не принадлежащий этому месту предмет заставит меня поверить в то, что я здесь надолго. От этой мысли мое сердце перестает биться, и я заставляю себя успокоиться.

– Тогда все в порядке, – подытоживает Мэгги.

Я захожу в камеру, приближаюсь к стене, запрыгиваю на кровать и выглядываю в окно. Несмотря на то, что стремительно темнеет, отсюда видно площадь, установленную и почти готовую ловушку, мельтешащих вокруг людей. Я смогу наблюдать за происходящим, хоть и не в силах буду помочь.

Спускаюсь и снова подхожу к двери. Сама ее закрываю, стараясь не обращать внимания на возникший от звука захлопывающейся железной решетки холод в животе. Для меня важно запереть себя самой, не позволить кому-нибудь другому это сделать. Я смотрю в карие глаза Мэгги и стараюсь изобразить смелую улыбку. Но ни себя, ни ее обмануть не удается.

– Я вернусь на рассвете, – обещает женщина. – Всего через несколько часов.

Я киваю, опасаясь открывать рот.

– Ты уверена, что тебе ничего не нужно? – Я снова киваю. – Хорошо.

Мэгги вставляет ключ в замок и поворачивает его.

Замок прекрасно смазан, с решительным звоном легко защелкивается язычок.

Сквозь решетку на меня смотрит Мэгги – женщина с пепельными волосами и с железным сердцем. В голову закрадывается мысль, что, чем бы этот ужас ни закончился, я буду знать, что она была на моей стороне. Поддержка кого-то вроде Мэгги Уилсон выпрямляет осанку. Я расправляю плечи и улыбаюсь ей снова, на этот раз более убедительно.

Она широко улыбается в ответ, поглаживает меня по руке и, еще какое-то время подержавшись за прутья, уходит. Она не оборачивается.

Когда слышится щелчок замка на двери на лестницу, сердце у меня уходит в пятки.

С первым замком я еще могла смириться, все же сама закрыла дверь, это было ожидаемо. Но наличие второго выводит меня из равновесия, его защелкивание звучит, будто это конец. Спокойствие, которое я тщательно копила, рассеивается, и на его место приходит ужас.

У меня внезапно начинает болеть в груди, легкие отказываются расширяться и принимать воздух. Я сгибаюсь пополам, пытаясь нащупать пуговицы на чужой блузе, которая слишком сильно давит мне на шею. Сердце так бешено скачет, кажется, внутри от его ударов остаются синяки. В поле моего зрения остается только замок, замок, замок.

– Дыши, Альва, – тихо приказывает мне спокойный голос, прокалывая пузырь охватившей меня паники и позволяя втянуть воздух.

Я вдыхаю снова и снова, падаю на колени, прижимаюсь лбом к холодному полу, и мышцы постепенно расслабляются от притока кислорода. Возвращается боль в плече, ведь я неосознанно вцепилась в него пальцами. Однако на ней можно сосредоточиться, что я и делаю, медленно приходя в себя.

– Как ты? – Голос знакомый, а слова нет. Нет. Нет, нет, нет, нет. – Альва? – спрашивает мой отец из соседней камеры.

Глава двадцать третья

Я не отвечаю. Выпрямляю спину и прислоняюсь головой к кровати.

– Альва? – повторяет отец. В его голосе появляется оттенок того самого надрывно-раздраженного тона, характерного для мужчин, которые ждут ответа от своей юной дочери, но не получают его. Это могло бы меня утешить, если бы мы не были заперты в соседних клетках по приказу человека, который ненавидит нас обоих.

– Я слышу тебя. Я в порядке.

– Что ты здесь делаешь? Почему тебя привела Мэгги Уилсон?

– Я с тобой не разговариваю.

Он молчит. Я закрываю глаза. Не могу признаться – даже себе – в том, что мне стало легче от его присутствия. Не потому что он мой родитель, а потому что я теперь не одна. Мой отец рядом и в той же лодке, что и я. Твердая как камень кровать, затертое до дыр одеяло. Подушка, пахнущая чужим потом. Ведро, которое, без сомнений, еще менее чистое, чем мое. Но завтра я отсюда выйду.

Утешаясь этой мыслью, я снова забираюсь на кровать и выглядываю на улицу сквозь решетку, инстинктивно обхватив прутья пальцами. Луна еще не взошла. Все вокруг находится во власти теней, но я вижу, что несколько человек все еще остаются на улице, едва-едва освещаемые светом из выходящих на площадь окон. Кажется, в особняке Джайлза зажгли все лампы. Я наблюдаю за тем, как люди в домах занимаются тем же, что и я: по очереди выглядывают в окна.

– Ты рассказала им? Об оланфуилях?

Его голос звучит иначе, отец явно переместился – тоже стоит у окна.

– Так они называются? – спрашиваю я. – Оланфуили?

«Похоже на наевфуиля», – отмечаю про себя.

– На древнем языке это значит «пьющий кровь», – отвечает отец на мой невысказанный вопрос.

– Я думала, что наевфуиль означает «благословенный святой», – говорю я. – В обоих словах есть корень «фуиль»: что это значит?

– Кровь. Не святой. Слова похожи, и со временем их стали путать.

Благословенная кровь. Боже, как странно.

– Почему ты никому о них не сказал? – шепчу я. – Почему не сказал мне?

Между нами повисает долгая и натянутая, как нить, тишина.

– Альва, у меня были свои причины, – в конце концов отзывается он.

– Что? – возмущаюсь я, не успевая обдумать его слова. – Какие у тебя могут быть причины защищать этих существ? Ты всерьез думаешь, что это боги?

– Я точно знаю, что они не боги, – тихо произносит он.

– Тогда что? – Отец молчит, и я продолжаю. – Они убили Элин Андерсон и ее ребенка, ты знаешь об этом? И Хэтти Логан, и Джеймса Баллантайна. Ты держал рот на замке, поэтому виноват в их смерти так же, как виноват в смерти мамы. И меня ты чуть не убил.

– О чем ты? – спрашивает он, и я слышу страх в его голосе.

– Они забрали меня и Кору Рейд, – сообщаю я, – к горе, в свое логово. Бросили нас в яму, чтобы потом съесть на ужин. Прямо как мы, бросающие в кладовую вяленое мясо и бекон. Вот чем я была для них, па. Мясом. А Кора до сих пор остается там.

– Альва…

– Я не хочу ничего слышать, па.

– Я пытался, – мрачно говорит отец.

Я даже не представляю, что можно на это сказать. Снизу доносится ругань. Мужские голоса, повышенные тона, я могу разобрать всего пару слов, но одно из них – мое имя. Хлопает входная дверь в тюрьму. А потом я слышу знакомый чертыхающийся голос. Сомневаюсь, что он выдавал бы такие крепкие словечки, если бы знал, что его слышит мой отец.

– Рен? – восклицаю я.

– Альва? Это ты? Как ты?

Я стою на цыпочках, но парень все равно вне моего поля зрения.

– Все нормально, – кричу я.

– Не могу поверить, что они тебя заперли. Что этот Джайлз Стюарт о себе возомнил?

Лучше не высказывать мое честное мнение на этот счет прямо на площади. Утром я поведаю Рену, что сама решила остаться здесь.

– Ловушка готова?

– Готова.

– Кто будет приманкой?

– Джайлз заставил мужчин тянуть жребий. Один из них полезет в клетку, а другие будут поджидать у окон с ружьями.

– Где в это время будешь ты?

– У Мэгги. У нее моя ма и еще несколько человек. Всех, чьи дома недостаточно надежные, временно переселили в центр деревни. Джайлз поручил Мари сделать перепись, чтобы никто не потерялся.

Я даже не подумала о Лиз Росс и тех, кто живет на окраине. Нехотя признаю, что Стюарт поступил умно. Хотя, держу пари, в свой дом он никого из бедняков не пригласил.

– Подожди минутку… – просит Рен.

Я ничего не вижу, но слышу возню, удар и тихий стон. Звуки подсказывают, что парень пытался, но не смог залезть на стену. Я улыбаюсь.

Он отходит назад, и я наконец могу его видеть. В свете луны его волосы кажутся серебряными. Он потирает верхнюю часть ягодиц, а потом смотрит наверх.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

И тут его взгляд перемещается вправо от меня, а глаза расширяются. Ну вот. Он заметил моего соседа.

– Как видишь, я тут не одна, – говорю я.

– Мистер Дуглас, – здоровается Рен, уважительно кивая головой.

– Маррен, – бубнит мой отец из соседней ка-меры.

– Ты не оставишь нас? – обращаюсь к отцу. Потом спрашиваю у Рена: – Он ушел?

Парень качает головой. Кто-то зовет его, и он оборачивается, а потом снова смотрит на меня.

– Слушай, мне пора, но я приду утром с Мэгги.

У меня падает сердце, но я киваю.

– Ладно. Береги себя.

– Ты тоже, – произносит он и снова косится на моего отца.

Потом Рен отворачивается и уходит в сторону магазина. Я спускаюсь с кровати, ощущая, как шея и икры пульсируют от перенапряжения.

Холодает, а на мне нет арисэда. Я беру одеяло и накидываю его себе на плечи, закашлявшись от поднявшейся пыли, и настраиваюсь ждать.

Я начинаю дремать, а потом просыпаюсь от того, что тело дрожит, а зубы громко стучат. Из-за отсутствия стекла или ставен холодный ночной воздух беспрепятственно проникает в камеру.

– Альва? – шепотом зовет меня отец. Я вздыхаю.

– Что?

– Подойди к двери и высунь руку.

Слишком замерзшая и уставшая, чтобы перечить, я делаю, как он просит. Просовываю руку через решетку и чувствую что-то мягкое. Одеяло. Его одеяло.

– Мне оно не нужно.

– Не сильно убедительно врешь, ты можешь лучше, – замечает он, и уголки моих губ ползут вверх. В его тоне терпение и толика раздражения. Хотя есть еще кое-что. Возможно, уважение. Я беру второе одеяло и накидываю его на плечи и на голову как арисэд. Затем снова поднимаюсь к окну и выглядываю.

Луна уже высоко, но собираются тучи, и света становится меньше. В большинстве окон темно; только в нескольких виднеется слабое свечение. Я не могу понять, который сейчас час. Довольно поздно, потому что мир кажется сонным.

Я замечаю в клетке человека, но не могу разглядеть, кто это, пока он не встает, демонстрируя широкую спину. Джим Баллантайн. Он разминает затекшую ногу, потом снова садится и укутывается в одеяло. Затем снова встает, смотрит вдаль, и одеяло бесшумно падает на землю. Я прослеживаю направление его взгляда.

Существ трое. Они стоят прямо посреди улицы и наблюдают за находящимся в клетке Джимом. Такое ощущение, будто они возникли из ниоткуда: площадь была пуста, но уже в следующую секунду монстры стоят здесь, словно так было всегда.

Луну затягивают тучи, и я теряю их из виду.

Когда снова светлеет, они оказываются ближе к ловушке, и разглядеть их получается лучше. Двое, что стоят в центре и слева, со стороны тюрьмы, высокие, лысые и бледные, похожие на тех, с которыми я встречалась раньше. Однако существо справа меньше, ростом с человека, кожа у него заметно темнее, а грудь, спина и ноги до щиколоток покрыты чем-то вроде меха. Кажется, на охоту привели кого-то из молодняка. Звери тоже так делают, таким образом они учат своих детенышей убивать.

Чудовища хотят научить его тому, что узнали прошлой ночью. Как открывать клетки. Я наблюдаю, как они подталкивают мелкого вперед, и он идет, хоть и с меньшей грацией, чем взрослые, к тому месту, где заперт Джим. Тот протягивает руку навстречу существу, и к своему ужасу я понимаю, что он заманивает его в клетку. Что он творит?

Меня отвлекает движение в переулках. А потом земля уходит из-под ног, и мне кажется, что я проваливаюсь сквозь пол.

К площади подкрадываются еще существа. Их больше, чем я могла себе вообразить. Я полагала, что их всего пять, может, шесть, – небольшая стая. Однако их как минимум вдвое больше, и они бесшумно стекаются к клетке Джима. Одни идут по улицам, другие ползут по крышам, передвигаясь как огромные белые пауки.

– Ты это видишь? – шепчет мой отец, а мне не хватает воздуха, чтобы ответить.

Я замираю, когда два взрослых монстра, которые привели существо поменьше, поворачиваются в нашу сторону. Они наклоняют головы на бок, их глаза бегают, выискивая нас.

– Они нас слышат, – шепчу я.

В ответ на мой едва слышный шепот чудовища одновременно оскаливают зубы, и меня бросает в холодный пот, а пульс, повинуясь каким-то древним инстинктам, учащается.

Одно из существ издает омерзительный щелкающий звук, и он эхом разносится по площади. Все остальные твари останавливаются как вкопанные и поворачиваются к моему окну.

Луну снова заслоняет туча, и я, выругавшись, прижимаюсь щеками к решетке. Я отчаянно пытаюсь рассмотреть, что же они сделают дальше и продолжают ли на меня смотреть.

– Альва, отойди от окна, – гаркает отец, и по нажитой за долгие годы привычке я тут же повинуюсь.

И это спасает мне жизнь. У моего окна возникает чудовище. Оно, должно быть, залезло на стену или запрыгнуло на высоту второго этажа и теперь держится за оконный проем, чтобы не упасть. Оно пялится на меня, его мертвенно-бледное лицо исполосовано разделяющими нас прутьями, его длинные пальцы обхватывают металл в том же самом месте, где только что держалась я.

На меня смотрят черные глаза.

– Альва, как ты? – спрашивает отец деревянным от страха голосом.

– Я в порядке.

Существо улыбается, как будто понимает человеческую речь, и медленно качает головой.

«Нет, ты не в порядке», – словно говорит оно.

С улицы доносятся крики, визг – сельчане понимают, что началась осада. Монстр вздрагивает и оборачивается, и в этот момент я замечаю отметину у него на груди. Темное круглое пятно. Вот почему оно сюда залезло.

Я его подстрелила. Прошлой ночью в коридоре нашего дома. Я всадила пулю туда, где должно было быть его сердце.

Хочется убедить себя в том, что я ошибаюсь, что это не может быть то же самое существо. Шрам выглядит старым, и это просто совпадение, что у него он в том же месте. Но я нутром чую, что это тот же монстр. Мало того, что они быстрее и сильнее нас, так еще и быстро восстанавливаются после травм. И оно меня помнит. Рассвет и спасение кажутся ужасно далекими.

– Скажи мне, что оно делает, – просит отец.

– Ничего. Просто смотрит. Я… я его подстрелила. Прошлой ночью. Кажется, оно это помнит.

В ответ существо негромко щелкает. Я поднимаю руку к собственной груди и дотрагиваюсь до места, на котором у него рана. Когда оно открывает рот и высовываются его ужасные зубы, я понимаю, что оказалась права. Это именно то существо, и оно меня узнает. Оно пришло отомстить. Чудовище несильно тянет прутья, а потом берется за них обеими руками, откидывается назад и пытается вырвать их из стены. Не уверена, что у него достаточно сил, чтобы справиться с этой задачей, но я и не планирую это выяснять. Хватаю ведро и швыряю его. С чистым звоном, похожим на колокольчик или металлический гонг, оно врезается в решетку.

Существо яростно воет и колотит рукой по прутьям, обрушивая на пол штукатурку.

За его спиной вой подхватывают его собратья, их голоса смешиваются с неистовыми криками сельчан.

– Господи, Альва, что происходит? – орет отец.

Я падаю на пол и подползаю к ведру, а существо продолжает ломиться в окно надо мной, просовывает в камеру длинную руку и ищет меня. Стоит поднять голову, и его когти оказываются в опасной близости от моего лица. Схватив ведро, я отползаю и встаю. Оно убирает руку и, держась за решетку, смотрит на меня с явной ненавистью. Я поднимаю ведро, намереваясь бить по его пальцам, пока оно не отпустит, но мне не приходится. Я делаю шаг вперед, и существо отворачивается, описывая головой почти полный круг, как сова. В следующий момент оно бесшумно исчезает из виду.

Опасаясь, что это уловка, я подхожу к окну сбоку, выставив перед собой ведро.

– Что происходит? – спрашивает отец.

– Не знаю. Кажется, оно ушло. Или пытается заставить меня в это поверить.

На площади тоже тишина: больше никаких выстрелов и криков.

– Оставайся на месте, дай я посмотрю.

Я жду, опустив голову и вслушиваясь. Отец резко втягивает воздух.

– Не смотри, Альва. Бога ради, не смотри.

Однако я выглядываю из окна, ведро выпадает у меня из рук, с лязгом падает на пол и закатывается под кровать.

В клетке труп Джима Баллантайна. Его обмякшее тело висит на ловушке, а шея представляет собой красно-розовое месиво.

Голова лежит рядом с ним.

Я отворачиваюсь и борюсь с рвотными позывами, прижимая одну руку ко рту, а другую к животу.

– Я тебя предупреждал, – вздыхает отец.

Я вытираю рот и смотрю снова, пытаясь в этот раз не обращать внимания на Джима.

И тут я вижу других. Три человека висят на окнах, из которых они высунулись, чтобы выстрелить. У них на шеях порезы, похожие на зло ухмыляющиеся рты, а головы почти отрезаны. В лунном свете их раны кажутся черными, а лица неузнаваемыми.

В доме рядом с особняком Джайлза разбито окно. Я замечаю два висящих на стекле арисэда – их сорвали с тел их владельцев. Дома кажутся тихими, безмолвными, и я стараюсь воспроизвести картину произошедшего.

Пока одно чудовище пыталось добраться до меня, другие атаковали стрелков, вытащили их из укрытий и разбили окна на первых этажах, чтобы пробраться в дома. Они, должно быть, украли несколько человек. «Будут делать запасы на зиму», – мрачно думаю я. Выжившие могли спрятаться в недрах дома. Во всяком случае, я надеюсь на это.

Пожалуйста, пусть Рен, Гэвин и Мэгги будут живы и здоровы.

– Одно попалось, – сообщает отец, нарушая ход моих мыслей.

Я снова выглядываю и смотрю на ловушку. Удивительно, но он прав. Забившись в угол и съежившись, в клетке сидит одно из существ. Я догадываюсь, что это молодое чудовище. Невысокое и худое, оно сгорбилось и прячется под чем-то, похожим на одежду…

– Альва, отойди от окна, – снова произносит отец, – не смотри.

Однако в этот раз его голос звучит иначе. Это не приказ, в нем нет раздражения или страха за меня. Я не сразу понимаю, на что похож этот тон.

Это мольба.

Затем я наблюдаю следующее: еще одно молодое существо прокрадывается на площадь, двигается вдоль стен зданий, чтобы оставаться в тени. Оно небольшое, а на голове и спине у него тот же странный покров. Но у этого голые руки, которые кажутся светлыми в лунном свете.

– Альва, – просит отец, – пожалуйста.

Существо смотрит на меня, и я узнаю свою мать.

Глава двадцать четвертая

– Альва, – зовет отец.

Это невозможно. Он убил ее. Я слышала четыре выстрела. Я слышала, как он унес ее тело к озеру. Моя мама мертва. И моя мама смотрит на меня. Я не могу понять, изменилась она или нет. То, что мне сначала показалось мехом, на самом деле одежда и волосы, которые прилипли к ее телу из-за влаги и жира. В прорехах на блузе виднеется ее бледная, как луна, кожа.

Существо в клетке поднимает голову, и меня окатывает новой волной ужаса: у него лицо Джеймса Баллантайна. Теперь я понимаю, почему Джим Баллантайн не закричал, почему он тянул к нему руки. Мужчина подумал, что это его сын.

Где-то раздаются выстрелы, и мы с отцом оба кричим и просим, чтобы прекратили палить. Я снова прижимаюсь лицом к решетке, а телом к стене, чтобы увидеть как можно больше. Существо – моя мать – смотрит на меня своими пустыми черными глазами, а затем разворачивается и убегает. Быстрее, чем обычный человек, но не так быстро, как монстры. Настоящие монстры.

– Как? – спрашиваю я.

В ответ – тишина. Но теперь я понимаю, почему отец не хотел никому рассказывать о падении уровня воды. Почему он пошел охотиться один. Почему заставил меня оставаться дома.

Почему закрыл книгу и не позволил Джайлзу узнать о существовании оланфуилей.

Он знал, что мама теперь одна из них, что она каким-то образом перестала быть человеком и стала чудовищем.

Я слышу скрип в соседней камере: отец слезает с кровати и отходит от окна. Я делаю то же самое, подхожу к двери и сажусь у нашей общей стены. У меня такое чувство, что отец по ту сторону сидит точно так же, словно мое отражение в зеркале.

– Как? – спрашиваю я снова.

Он откашливается.

– Мне придется рассказать все с самого начала, – говорит он. – Это долгая история.

– Мы никуда не спешим, – отзываюсь я, и он негромко смеется.

– Помнишь, она была сама не своя после того, как мы потеряли ребенка… – Он некоторое время молчит. – Джим Баллантайн рассказывал, что после такого горя это и неудивительно. Один из их с Адой сыновей умер еще до рождения. Джим посоветовал вести себя как обычно, позволить ей побыть одной, заниматься повседневными делами, и тогда она возьмет себя в руки. Это сработало с Адой. И я попробовал так же. Пойми меня правильно, я тоже горевал. Безумно. Но у меня не было времени убиваться.

– Почему?

– Ну, нужно было думать о тебе, ведь мать не могла о тебе позаботиться. И в тот год Джайлз открыл лесопилку, – поясняет отец. – Это был успех. Огромный. Только пострадало озеро: колесо забирало большое количество воды для пропаривания и варки, а лето выдалось жарким. У нас каждый день происходили стычки. Я заканчивал обход и шел к нему с отчетом, умолял сбавить обороты, а он твердил, чтобы я сам со всем разбирался. Будто я мог каким-то магическим образом заставить небо дать больше воды. – Он медлит. – Джайлз этим наслаждался. Властью и контролем. Не давал мне выполнять свою работу, зная, что ответственность все равно ляжет на меня. А потом мы потеряли ребенка.

Джайлз, должно быть, ликовал, ведь наша жизнь пошла прахом. Возможно, он думал, что в силах сломать моего отца, уничтожить его, и тогда моя мама наконец приползет к нему.

– Помнишь, она ходила на прогулки вокруг озера? – спрашивает отец.

– Помню.

– Я думал, для нее это полезно. Воздух и вода. Можно вдоволь погоревать. Я считал хорошим знаком то, что она хотела выйти из дома. Так и было – она начинала приходить в себя, я видел. Однако в тот вечер она пришла домой и вела себя странно. Была очень злой. Сначала я подумал, что это тоже хорошо, всяко лучше молчания и безразличия. Но я ошибался. Она менялась. Кто-то из них, видимо, укусил ее.

– Подожди, – перебиваю я, когда мне в голову приходит ужасная мысль. – Ты знал о них? Ты знал, что они существуют рядом с нами?

– Да…

– И ты не сказал ей? Не сказал мне? – Мне становится плохо, я трясу головой, словно пытаясь избавиться от этого знания. – Уровень воды в озере падал, и ты не предупредил нас о том, что может случиться? Ты позволил ей выйти из дома?

– Все не так, как ты думаешь, – поспешно произносит он. – Я знал, что они существовали когда-то. Потому что, когда был чуть старше тебя, нашел те же самые журналы. Но я не верил в то, что они до сих пор живут здесь. Я думал, что они наверняка погибли в недрах горы. Альва, прошло несколько веков. Ничто не должно жить так долго. И только после того, как она начала меняться у меня на глазах, я понял, что случилось. Так что да, это была моя вина. Но не так, как ты думаешь. Может, если бы я с большим вниманием относился к книгам и понимал, чем грозит обмеление озера… возможно…

Отец замолкает. И я понимаю, что верю ему, потому что, расскажи он мне о монстрах до того, как сама их увидела, я бы тоже не поверила. Даже если бы увидела учетные журналы. Я бы сочла это легендой или списала на необразованность: древние люди назвали чудовищами то, что не могли объяснить. А тем временем существа ждали своего часа.

Они, конечно, после стольких лет заточения были слабы, но все же оказались сильнее убитой горем женщины. Но ей удалось сбежать. Она нам ничего не сказала. Сохранила в тайне. Вернулась домой и начала превращаться. Шли минуты, часы. Вот почему у них два ряда зубов. Один – чтобы есть, другой – чтобы делать из нас себе подобных. Я была права; они совсем как змеи, в их клыках яд.

Прошлой ночью Кора видела, как существо укусило Джеймса, а сегодня он в ловушке на площади. Все из-за укуса.

– Они могут нас обратить? – спрашиваю я. – Сделать подобными себе?

– Если сразу не убьют.

Я вспоминаю о Коре. Может, я ошибалась и она нужна им не для еды. Может, они заготовили ей другую судьбу.

– Ты поэтому выстрелил в нее? Той ночью?

– Я в нее не стрелял. Она стала набрасываться на меня, скалила зубы. Если бы одолела меня, то смогла бы добраться до тебя. Я хотел, но не смог, даже несмотря на то, что с ней происходило. Я выстрелил четыре раза в воздух, не целился в нее. В стенах остались дыры от пуль. Еще я разбил окно.

Я рисую в воображении комнату, пытаясь вспомнить дыры в стенах. Однако, видимо, из-за цветочного орнамента на обоях нужно хорошенько присмотреться, чтобы их заметить.

Крови не было. Если бы отец попал в нее, должно было быть море крови. Но нет. Ни капли. Я не понимаю, как раньше этого не замечала. Хорошо помню стекло на полу, все еще теплое, когда я подняла один из осколков. Но крови не было.

– Она выпрыгнула в окно. Я вышел на улицу, чтобы найти ее, но ее нигде не было. Думаю, она ушла к ним. После перевоплощения в ней проснулся какой-то инстинкт, который звал ее к ним или к тому месту, где на нее напали. На следующий день пошел дождь, и он продолжался, пока озеро не наполнилось. Потом оно таким и оставалось. Существа снова были заперты.

– До сих пор.

– До сих пор, – соглашается отец.

Он знал все эти годы. И хранил тайну. Позволил людям верить, во что они хотят, и наблюдал за озером, гадая, вернутся ли чудовища. Вернется ли мама.

Отец тогда сказал, что она ушла ночью. Так и было. Я спросила, вернется ли она, и он ответил, что не знает.

И это было правдой. Все эти годы.

– Ты должен был рассказать мне. – Я имею в виду, что ему следовало рассказать мне о маме, но отец думает, что речь идет о существах.

– Я бы рассказал, когда ты достигла совершеннолетия. Я бы все тебе рассказал, и о ней тоже. Убедился бы, что ты все понимаешь правильно. Есть традиция, которая передается от одного наевфуиля к другому. Мы проводим три ночи в горах у озера. Это обряд посвящения. Мы рассказываем древние истории и передаем знания. Я бы показал тебе журналы, которые ты сама нашла. После того тебе пришлось бы изучать книги. Запоминать символы. – Он ненадолго замолкает. – Если, конечно, ты бы захотела стать наевфуилем.

А я и не знала, что у меня есть выбор.

– Мне кажется, я разгадала несколько символов. Луна обозначает лунную фазу, так? А цветы указывают на месяц?

– Верно. – В его голосе теплота. Гордость. – Совершенно верно.

– Что там еще есть?

– Разное. Я тебе покажу… – Отец осекается, ведь не сможет ничего показать, если Джайлз его повесит.

– Но она жива. Мы ее видели. Нам нужно просто показать ее Джайлзу, и ему придется тебя отпустить. Она – доказательство твоей невиновности.

Он молчит, а мой внутренний голос шепчет, что все это ничего не значит. Джайлз никогда его не отпустит, только не теперь, когда отец в его власти.

– Есть ли какое-то лекарство? – спрашиваю я. – А вдруг мы сможем вернуть ее? Тогда она сама ему все расскажет. В журналах должно быть хоть что-то…

Долгое время отец не произносит ни слова.

– Я искал. Конечно, я искал.

– И?

– Мы посмотрим еще раз. Вместе. Когда все это закончится. – В его голосе что-то такое… нежность отца, пытающегося убедить свою дочь, что все будет хорошо. Жаль, что это неправда.

– Я хочу, чтобы ты не врал мне, – мягко прошу я. – Я больше не ребенок.

– Ох, Альва.

Я понимаю, что отец старается меня утешить. Но не может. В этой ситуации нет утешения.

Те, кого существа не убивают, становятся одними из них, пополняют их ряды. Моя мама. Джеймс. Я вспоминаю о Гэвине. Его тоже укусили, как скоро он превратится в чудовище?

Я и так была напугана, когда представляла, как в ночи они добираются да Балинкельда и дальше. Только теперь все еще хуже. Потому что их численность будет увеличиваться всякий раз, когда они будут приходить в новое поселение. Они будут двигаться все дальше, их количество будет расти. Они распространятся по земле как эпидемия. Наступит зима, и их уже ничего не остановит. Ни подковы, ни пули…

Мои мысли замирают.

Серебряная подкова над входом.

Серебряные пули в револьвере.

Серебро.

– Револьвер, – произношу я вслух. – Тот, из которого ты стрелял той ночью. Пули были серебряные?

– Как ты… он у тебя? – удивленно спрашивает отец. – Я думал, она его каким-то образом забрала с собой… да, они серебряные. Согласно легенде, их можно убить только серебром. Я купил револьвер ей в подарок, когда мы поженились. По традиции наевфуиль дарит своей супруге что-нибудь серебряное на свадьбу.

– И ты выбрал оружие с серебряными пулями?

– Она сама попросила. Хотела собственный пистолет. Он все еще у тебя?

– Он дома. – Во всяком случае, я так думаю. И надеюсь.

– Он нам пригодится.

– Сначала нам нужно выбраться отсюда, – отвечаю я и тут же замолкаю от непривычной для себя формулировки.

Мы. Он так долго был моим врагом, что сейчас мне трудно представить его союзником. Но это так. Отец всегда был на моей стороне. Сколько же времени мы потеряли.

– Ты ее не убивал, – констатирую я вслух. Мне кажется важным это произнести.

– Нет.

– Прости меня. – Это тоже необходимо. – Я думала… очень долго… я думала иначе. Я боялась.

– Ты думала, я тебя тоже убью? – У него такой грустный голос.

– Прости, – повторяю я.

– Ты поступила, как считала нужным, – говорит он. – Иди сюда.

Прижимаюсь лицом к решетке и вижу протянутую ко мне руку. Я беру ее. Отцовские ладони больше моих, а кожа на них загрубела от многолетнего труда. У него холодные пальцы, и мне становится совестно за два одеяла. В последний раз я держала отца за руку, когда мне было девять.

Это продолжается недолго. Думаю, он стоит в том же положении, что и я: прижавшись вплотную к стене, извернувшись, чтобы дотянуться. Но это приятно. Возникает желание ему о многом рассказать. О том, что хотела сбежать, но теперь мне больше это не нужно. О том, что он был недалек от истины, когда предполагал, что Рен ухаживает за мной и что я не против. О том, что Мэгги Уилсон вовсе не старая ведьма.

Однако я молчу. Я слишком суеверна и не хочу испытывать судьбу. Не желаю прощаться, когда самое время говорить «привет». Хоть он мне и отец, мы абсолютно чужие люди. Но у нас будет время это исправить. Мы сможем все починить и наладить. Нам главное выжить.

Больше этой ночью мы не разговариваем, но это неплохо. Впервые за долгие годы между нами нормальная здоровая тишина, без напряжения. Отец, возможно, спит, но я бодрствую. И продумываю план.

Как только Мэгги меня выпустит, я отведу ее в сторону и все расскажу. Отец будет в безопасности в тюрьме, и я позабочусь о том, чтобы ему принесли нормальной еды и одеяло. А мне нужно вернуться домой и забрать револьвер и сумку.

У меня есть восемь серебряных пуль. Этого мало, но если мы соберем все серебро в Ормсколе, каждую ложку, кольцо, пряжку и семейную реликвию и расплавим их, кузнец Йен Смит отольет еще. Чтобы хватило на каждую тварь. Чтобы зарядить все оружие Ормсколы. Я засяду у входа в их логово и не уйду, пока не перестреляю всех и каждого, кто высунется оттуда. И пока они будут пытаться меня остановить – а я уверена, что они будут пытаться, – группа людей сможет пробраться внутрь и спасти Кору и других выживших.

Я слышу крики за окном, неуклюже встаю и зову:

– Па.

Небо начинает светлеть, и я вижу мельтешащие у ловушки фигуры, тащащие с собой рулоны плотной ткани. Я смотрю, как они разворачивают их, накидывают на клетку, чтобы спасти существо, которое раньше было Джеймсом, от солнца. Он, или оно, все еще сидит, съежившись от страха, и мне на миг становится его жаль. Интересно, осталось ли в нем хоть что-то от Джеймса Баллантайна. Интересно, что оно помнит. Понимало ли оно, кто такой Джим, когда убивало его? Может ли оно говорить?

Интересно, может ли она.

Когда клетка накрыта, мужчины, заметно нервничая, подходят к ней. Поднимают ее, и Йен вместе с тремя товарищами, включая каланчу Диззи Кэмпбелла, тащат ловушку к тюрьме. Ну конечно, они несут ее сюда. Куда же еще? Разве есть другое здание, построенное для содержания кого-то в клетке? Пока мужчины ее волочат, я замечаю Джайлза Стюарта, наблюдающего с безопасного расстояния. Внутри меня распускается злость, кроваво-красный цветок ярости и отмщения, которого жаждет мое сердце. Джайлз, словно что-то почувствовав, поворачивается к тюрьме и смотрит наверх. Я понимаю, что он видит меня и моего отца, по улыбке. Она ползет по его лицу как змея, а потом исчезает в мгновение ока. Улыбка триумфа, несмотря на то, что его лучший друг и, возможно, многие другие мертвы. Он не может сдержать радости от того, что мы заперты здесь.

Джайлз не сводит с меня глаз, пока идет к тюрьме. Потом он следом за мужчинами с клеткой заходит в здание и исчезает из виду.

Я поворачиваюсь ко входу в камеру и жду.

Глава двадцать пятая

Когда начинают пытать существо, в которое превратился Джеймс Баллантайн, я все еще нахожусь за решеткой.

Звуки, которые он – оно, что бы то ни было, – издает, наводят ужас. У меня мурашки бегут по спине от его пронзительного визга. Кажется, что существо в агонии, что с него сдирают кожу, прижигают плоть раскаленным железом.

«Еще двое суток назад он был одним из нас, – думаю я. – Быстро же жители Ормсколы забыли об этом».

Вспоминаю, как Гэвин усомнился в том, что оланфуили являются монстрами, и как в ответ на это я разозлилась.

Существо испускает жалобный, душераздирающий стон, и я не выдерживаю.

– Выпустите меня, – кричу я и прохожусь ведром по прутьям.

Внизу наступает временное затишье, будто меня услышали, но потом крики раздаются снова, и никто не приходит.

– Они не оставят меня здесь, – твержу я.

– Мэгги не позволит этому случиться, – соглашается отец.

Но даже когда в камере становится светло и солнце восходит над горой, никто не приходит. Они, должно быть, закрыли чем-то окна на первом этаже, потому что оланфуиля все еще слышно. Теперь он непрерывно и истошно рыдает, и это еще хуже. В его плаче есть некая пустота, словно все, что было в нем живого, исчезло, и остались только боль и шум. Это невыносимо, и мне приходится заткнуть уши и начать напевать, чтобы не сойти с ума.

Я стою, согнувшись, и потому не вижу, как кто-то заходит. Ощущаю руку у себя на плече и моментально выпрямляюсь, едва не разбив нос Маррену Россу.

Рен.

Я бросаюсь к нему и крепко его обнимаю.

– Нам нужно идти, – говорит он, после того как горячо целует меня в лоб. – Никто не знает, что я здесь.

– Где Мэгги?

– Ей запретили сюда входить, как и всем женщинам. Вход разрешен только мужчинам. Я вызвался добровольцем, чтобы пробраться к тебе. Они считают, что я пошел за хворостом. – Рен оборачивается. – Тебе нужно уходить; скоро они поймут, что тут что-то не так.

– Мой отец… – прошу я. – Его тоже нужно вытащить.

Надо отдать Рену должное: он не задает лишних вопросов, а просто отдает мне связку ключей.

Я беру ее и подбегаю к соседней камере. Смотрю на замок и перебираю ключи, не решаясь поднять глаза на отца, пока один не проворачивается и дверь не открывается.

Когда я все-таки поднимаю на него взгляд, отец улыбается.

Не отдавая себе отчета, я бросаюсь его обнимать. Чувствую, как его руки сжимают меня, и с благодарностью замечаю, что он пахнет так же, как в моем детстве: немного домом, немного озером.

– Простите, что отвлекаю, но вам нужно уходить, – подает голос Рен.

Мы размыкаем объятия и направляемся к двери. Отец идет первым, прислушивается, прижимает палец к губам и кивком предлагает следовать за ним. Мы прокрадываемся на первый этаж, мимо закрытой двери, ведущей к камерам. За ней все еще стонет оланфуиль, и его стон отзывается острой болью внутри меня.

– Что они с ним делают? – спрашиваю я.

– Ты не захочешь знать.

Идущий позади Рен легонько подталкивает меня, и я следую дальше за отцом. В помещении у выхода пусто: ни Ангус Митчелл, ни кто-либо другой не охраняют тюрьму. Отец шепотом просит нас подождать на лестнице, а сам вдоль стены пробирается к двери и выглядывает через крошечное окно.

– Там толпа, – тихо сообщает он.

Я подхожу к двери и вижу Мэгги Уилсон, Мари Кэмпбелл и других женщин деревни. Их внимание приковано к окну над нами, из которого доносятся звуки. Выйти незамеченными у нас не получится.

– Иди наверх и скажи, что не смог найти дров, – командует отец Рену. – Не стоит тебя в это замешивать. Давай.

Я киваю в знак согласия, и Рен разворачивается.

– Ой. Погоди, – подскакивает он и достает из кармана мой револьвер и две запасные пули. А затем, краснея, отдает мне мамину камею.

Мы с отцом с недоумением смотрим на эти дары.

– Береги себя, – просит Рен и возвращается к лестнице.

– Ты тоже, – шепчу я.

Когда парень открывает дверь, за которой находятся камеры первого этажа, крики становятся громче.

Это невыносимо.

В моей руке оружие, и я принимаю решение. Открываю барабан и считаю. Потом защелкиваю его, взвожу курок и кладу указательный палец на спусковой механизм. Прячу две оставшиеся пули в карман одолженной мне юбки и протягиваю камею отцу.

– Па… – Я замираю в нерешительности.

Он берет камею, смотрит на нее, нежно касается большим пальцем нарисованного лица матери и снова мне улыбается.

– Знаю. Я понимаю.

Его благословение согревает меня.

– Где тебя искать, когда я тут закончу?

– Я пойду в магазин Уилсон. Никто не додумается искать меня там, и я надеюсь, что Мэгги беспристрастно выслушает меня.

Я киваю. Так и будет, я уверена.

– Я присоединюсь к тебе там.

– Будь осторожна, дочь. – Отец кладет руку мне на плечо, к счастью, на правое, и легонько сжимает его. – Ты выросла и превратилась в замечательную молодую женщину, – начинает он, но я качаю головой.

– Нет, не надо. Скажешь мне это, когда все закончится и мы окажемся дома. – Отец собирается уходить. – Ты уверен насчет лекарства? Ты уверен, что его нет?

– Прости, но нет, – качает он головой и кивком указывает на револьвер. – Если хочешь, это сделаю я.

– Нет. Уходи, пока можно. Я справлюсь.

Отец смотрит на меня слишком долго, не внемлет моей внутренней мольбе и не делает вид, что все будет хорошо. А потом уходит.

Я какое-то время прислушиваюсь, а потом выглядываю в окно и вижу, как женщины бросаются в разные стороны словно курицы, кидаются в объятия соседок от возмущения и страха, а отец снует между ними как лис, прокладывая себе путь.

Я же разворачиваюсь и бегу, перепрыгивая через ступени. Подо мной скрипит пол. Когда я оказываюсь на вершине лестницы, дверь на первый этаж открывается. Кто-то идет проверить, что происходит на улице. Вместе с ним из-за двери вырывается облако дыма, скрывая его и меня на пару секунд. Этого времени мне достаточно, чтобы прошмыгнуть к камерам.

Я крепко держу револьвер в правой руке.

Все окна плотно закрыты, отчего воздух в помещении кажется тяжелым и дурно пахнет мясом и потом. Единственным источником света служат закрепленные на стенах свечи и самодельная жаровня, которую организовали в одном из ведер. Дерево в ней раскаляется докрасна, а металлические прутья добела. Я останавливаюсь на пару секунд и успеваю заметить, в какой из камер находится оланфуиль; отвращение на лице Рена, отошедшего как можно дальше от происходящего; нарастающую ярость на лице Джайлза, когда он понимает, кто пришел и что я собираюсь сделать. Я даже успеваю заглянуть в глаза оланфуилю – в прошлом Джеймсу. Его кожа лоскутами свисает с тела, на котором бесчисленное количество бескровных ран, куски плоти болтаются, почерневшие в тех местах, куда прикладывали раскаленный металл. Да, теперь мне понятно, кто тут монстры. Гэвин был прав. Потом я спишу это на сентиментальность, но сейчас мне кажется, что существо просит пощады, в его глазах застыла безмолвная мольба. Оно все еще похоже на человека. Однако его выдают зубы и тот факт, что после всех этих пыток оно все еще стоит на ногах.

Оно с трудом делает шаг мне навстречу и впервые за все проведенное здесь время замолкает. И пока Джайлз требует, чтобы я остановилась, я нажимаю на спусковой крючок, и серебряная пуля летит прямо в грудь оланфуиля.

Оно умирает молча, падает на пол как марионетка, которой подрезали веревочки.

Я разворачиваюсь и снова взвожу курок. Слышно, как щелкает барабан. А я навожу револьвер на Джайлза.

– Я бы не советовала, – предупреждаю я, когда он дергается, чтобы схватить меня.

Присутствующие в комнате мужчины наблюдают за происходящим, и я с облегчением замечаю, что ни у кого из них нет оружия. Наверное, стоило подумать об этом раньше.

Я перевожу взгляд с одного на другого, задерживаясь на Йене Смите.

– Я полагаю, что вы привели сюда… – Джеймса? Это существо? – чтобы понять, как убить его, – говорю я. – Итак, теперь вы знаете. Обычными пулями ничего не добиться, но серебряные сработают. – Я достаю патрон из кармана и показываю кузнецу. – Собери все серебро в деревне: подсвечники, тарелки, ложки и украшения. Сними с дверей подковы. Расплавь их и отлей столько пуль, чтобы можно было зарядить все имеющиеся у нас ружья и пистолеты. Они понадобятся нам сегодня ночью, чтобы защищать деревню. Работать нужно быстро. Вперед. Прямо сейчас.

Нужно отдать Йену должное, он без лишних вопросов уходит, склонив голову. Он двигается так быстро, что становится понятно: испытывает облегчение.

Я оглядываю оставшихся. Диззи Кэмпбелл, Ангус Митчелл, Уоллес Тэлбот из таверны. Все выглядят виноватыми, стоят, опустив подбородки, сгорбив плечи, не смотрят ни мне, ни друг другу в глаза. Дым выходит через открытую дверь, и становится виден лежащий на полу труп существа. Тело семнадцатилетнего мальчика, в котором угас огонь. Коллективное безумие, овладевшее присутствующими, рассеялось.

Надеюсь, им так же противно от самих себя, как и мне от них.

– Вы тоже, – командую Диззи и Ангусу, – помогите Йену собирать серебро. А ты, – я поворачиваюсь к Уоллесу Тэлботу, – собери людей, которые согласятся пойти со мной к горе, чтобы спасти Кору. Ты же помнишь Кору Рейд? Или вы так увлеклись пытками этого существа, что забыли о девушке, которая заперта в их логове?

– Она уже мертва, – сплевывает Джайлз.

– Мы обязаны хотя бы попытаться, – с чувством отвечаю ему. – Вы еще здесь? – кричу на Диззи и остальных, которые переводят взгляд с меня на Джайлза.

– Идем, – зовет Рен, и мужчины следуют за ним, радуясь, что у них появился лидер. – Я буду у Мэгги, – кричит он мне, и я киваю.

Мы со Стюартом остаемся один на один.

– Он был лучшим другом вашего сына. – Я кивком указываю на тело в камере, продолжая целиться точно в сердце Джайлзу. – И сыном вашего лучшего друга.

– Был. Пока не обратился. Это существо не было Джеймсом. Ты видела, что оно сделало с Джимом. Я знаю, что ты смотрела. Джеймс никогда бы так не обошелся со своим отцом.

– Ты же знаешь, что Гэвина укусили? – спрашиваю я. – Так они превращают в себе подобных. Укусом. С ним ты сделаешь то же самое?

Джайлз смеется.

– Гэвина поцарапали, не покусали. И глубоко, это уж точно. На сантиметр левее, и он бы умер. Но укусов не было. Он не станет таким, как они. – Я выдыхаю с облегчением, и все вокруг уже не кажется мне таким ужасным. Но забыть про тело мальчика на полу в камере не получается.

Однако Джайлз не закончил.

– Но если бы его укусили, – продолжает он, – я сделал бы то же самое. Возможно, не сам, потому что люблю сына, но я бы понимал, почему это необходимо. Им нельзя позволить жить и охотиться на нас. Мы пытались найти способ избавиться от них.

– Теперь вы его знаете. Солнечный свет или серебряная пуля.

– Ты, кажется, много о них знаешь.

– Я дочь наевфуиля, как ты сам раньше заметил. Знать – моя работа. – Я позволяю своему голосу пропитаться гордостью. Для меня честь быть дочерью своего отца. – Моя работа также – сообщить тебе, что именно из-за твоей лесопилки они выбрались на свободу.

– Да. Но ведь я об этом не знал, так? Безусловно, если бы я знал цену всего этого, притормозил бы развитие лесопилки. Но я не знал. Твой отец держал все в тайне. Поэтому он виновен во многих смертях. Этих детей. Твоей собственной матери.

– Тут ты ошибаешься, – выпаливаю, не думая, в стремлении оправдать отца. – Он не убивал мою мать. Она одна из них. – Лицо Джайлза вытягивается, а я продолжаю: – Ее укусили, когда ты запустил лесопилку. Помнишь, отец говорил тебе, что она берет слишком много воды? Одна из тварей переплыла озеро и добралась до мамы. В ту ночь она обратилась и пыталась напасть на отца. Он выстрелил в воздух, и мама сбежала. Тебе интересно, откуда я это знаю? Прошлой ночью я видела ее. Здесь, на площади.

– Ты врешь, – тихо говорит Джайлз.

– Нет, не вру. Если кто и убил ее, то это был ты. Ты, твоя жадность и одержимость. Что ты на это скажешь, Джайлз? Ты бы сделал это, – я указываю на тело, – с ней? Ты бы позволил Диззи или Йену?

Стюарт сжимает и разжимает кулаки. На его лице пустота. Его грудь высоко вздымается и опускается, когда мужчина заставляет себя глубоко и равномерно дышать. Потом он проносится мимо меня. Я стою и ошарашенно слушаю его тяжелые шаги на лестнице, как открывается и закрывается дверь на улицу.

Я смотрю на тело Джеймса. Он выглядит так же, как первое существо, которое мы поймали: скульптура мертвого мальчика из пепла. Я подхожу к окну, срываю покров и впускаю ветер. Жду, пока Джеймс не превратится в пыль. А потом наблюдаю за тем, как его частицы кружат в лучах утреннего солнца.

Глава двадцать шестая

Когда я покидаю тюрьму, площадь уже пуста. Тела погибших исчезли, и я не знаю, превратились ли они в пепел под солнцем или их убрали. Могу только надеяться, что укушенные не остались в живых. С окон убрали арисэды, на мостовой лежат и поблескивают на солнце осколки стекла. По пути то тут, то там замечаю вспышки рубиновых капелек. Они выглядят красиво, и меня это раздражает.

Солнечный свет – наше спасение, но мне он кажется кощунственным. Земля словно плюет мне в глаза. Сегодняшнему дню больше подошел бы дождь и гром. Погода должна была бы быть серой, суровой и беспокойной, под стать моим чувствам. Не так, как сейчас. Никаких поющих птиц, никаких лениво кружащих над садами пчел, никаких распускающихся навстречу небу цветов. Однако жизнь продолжается, как будто ничего не изменилось, хотя изменилось все.

Волоча ноги по пыльной дороге, я иду к магазину Уилсон. Мой карман оттягивает револьвер. Прямо сейчас Йен Смит в кузнице отливает пули.

Я делаю долгий неровный выдох. По крайней мере, я все сделаю быстро. Это уже кое-что. Быстро и точно. Я не позволю им корчиться от боли, не позволю страдать за то, кто они такие.

От мысли, что мне придется убивать, становится не по себе. Застрелить Джеймса – то, во что превратился Джеймс, – было актом милосердия, и я ни о чем не жалею. Но теперь я в курсе, что они чувствуют боль и страдают. Теперь я знаю, что они настолько живые, что предпочтут смерть пыткам. Это все меняет, и когда я представляю, как сижу возле их дома и хладнокровно отстреливаю существ на выходе, меня тошнит. Мне кажется, я понимаю, что имел в виду Гэвин, когда говорил, что они просто пытаются выжить. Проблема в том, что ради их выживания мы все должны умереть, и наоборот. Поэтому им нельзя позволить жить. Возможно, мне придется убить всех до одного, и мне от этого мерзко.

Вот бы озеро снова наполнилось, и мне не пришлось бы этого делать. Или произошло бы очередное землетрясение.

Я останавливаюсь, сердясь на собственную глупость. Конечно, мне не обязательно сидеть и отстреливать каждого из существ. Мне просто нужно сделать так, чтобы они не могли выбраться. Нам необходимо перекрыть выход из пещеры. Запереть их внутри. Мы напишем об этом в журналах наевфуиля, предупредим людей о том, чего ожидать, если чудовищам снова удастся выбраться.

Это рискованный план, но во мне загорается надежда.

Магазин Мэгги закрыт, ставни задвинуты. Я стучусь, пока хозяйка не появляется со скалкой в руке.

При виде меня ее лицо смягчается. Она затаскивает меня в дом, а потом, к моему удивлению, обнимает.

– Слава небесам, ты цела, – причитает она. – Когда Маррен сказал, что бросил тебя там, я чуть не освежевала его заживо.

Меня передергивает от этих слов, и она замолкает. Рен, должно быть, рассказал ей, чем занимаются Джайлз и остальные. Чтобы сгладить впечатление, Мэгги тут же уводит меня за прилавок к ее личным комнатам.

– В любом случае, теперь ты в безопасности, – говорит она. – Гэвин в гостиной, а Рен моется.

– Хорошо. Через час сюда придут люди, которые помогут мне спасти Кору. Где мой отец? – интересуюсь я, желая обсудить с ним план.

– Он уже отправился к пещерам.

Мне кажется, что землетрясение уже началось и земля хочет помочь нам завалить вход в тоннели. Дом наклоняется вместе со мной, но когда Мэгги ловит меня, понимаю, что это просто подкосились ноги, и я едва не упала от головокружения.

– Что? – переспрашиваю я. У меня в ушах звенит от прилива крови. – О чем ты говоришь?

Мэгги помогает встать и смотрит на меня с беспокойством.

– Он сказал, что ты придумала план. Он пойдет первым к пещерам и выманит их.

– Нет… план был не такой, – шепчу я.

Зачем отец это делает? Я знаю зачем. По той же причине, по которой запретил мне подходить к окнам и покидать дом; по которой бродил вокруг озера по ночам; по которой никому не сказал, что существа вернулись. Из-за моей матери. Потому что несмотря ни на что он ее все еще любит. Хоть и надежды нет. Он не хочет, чтобы я ее застрелила.

Я достаю из кармана револьвер и вкладываю одну из запасных пуль в барабан. Семь патронов. Совсем немного.

Я пойду за ним, не стану ждать остальных.

– У тебя есть веревка? – интересуюсь у Мэгги.

Она возвращается в магазин, берет моток прочного каната и надевает его мне на плечо.

– И свечи. Толстые, чтобы долго горели.

– Ты собираешься сделать то, о чем я думаю? – спрашивает Мэгги.

Она уходит и возвращается с фонарем, снизу которого установлена внушительная емкость с парафином, и с коробкой спичек.

– Зависит от того, что ты думаешь, – отвечаю я, с благодарной улыбкой засовывая спички в карман и вешая фонарь на запястье.

– Альва, ты всего лишь девочка.

– Нет такого понятия, как «всего лишь девочка», Мэгги, – говорю я. – Тебе ли это не знать.

Она вздыхает, но не спорит.

– Скажи Рену… – начинаю я, но замолкаю, так как он сам появляется в дверях между магазином и домом Мэгги. Волосы у него мокрые, только что вымытые, и оттого более темные. Но они все так же падают ему на глаза, и при взгляде на это мне хочется улыбаться. Рен подходит к нам, шлепая голыми ногами по полу, и его губы складываются в ответную улыбку.

Когда он видит фонарь и веревку, лицо его тут же становится серьезным.

– Скажи Рену что?

– Помнишь, я рассказывала тебе, что озера соединились после землетрясения?

Рен хмурит брови, и на лбу у него появляется морщинка. А потом он кивает.

– В общем, нам нужно еще одно землетрясение. Или что-то подобное. Сегодня, до заката. Ты должен придумать, как перекрыть вход в пещеру, чтобы они не смогли выбраться. Мы завалим проход, и они окажутся заперты внутри. Надеюсь, навечно.

– Альва…

– Рен, я никому больше не могу доверить это. Ты мне нужен. Ты понимаешь?

От его взгляда у меня разрывается сердце.

– Думаю, да.

Я судорожно сглатываю.

– Хорошо. Сделай это. Несмотря ни на что. До заката, Рен. Мне пора. Прости.

Я поворачиваюсь и убегаю.

Подъем на гору становится еще сложнее от ужаса, который, как летняя буря, застал меня врасплох. Я слышала о людях, которым страх помогает совершать невообразимое: переворачивать телеги, чтобы спасти попавших под колеса детей, поднимать бревна обрушившихся построек, чтобы спасти из-под завалов любимых. Но вот я пытаюсь добраться до своего отца и понимаю, что со мной это не работает. Я не испытываю прилива удивительной энергии или силы. Наоборот колет в боку, горят икры и бедра, но я продолжаю идти вперед. У меня пересохло в горле, я тяжело дышу, как старуха, но не сбавляю скорости и не останавливаюсь. Я не оборачиваюсь, чтобы посмотреть на Ормсколу, потому что не в силах. Я способна лишь продолжать движение, потому что не желаю потерять отца. Я не могу позволить ему совершить глупость.

В одиночку.

Добравшись до озера, я останавливаюсь передохнуть, облокачиваюсь на дерево и прижимаю ладони к ребрам, чтобы унять боль. Вода напоминает зеркало – такая же плоская и серая. Я смотрю на небо и, к своему удивлению, вижу собирающиеся над головой облака. Будет дождь. Он очень опоздал и скорее всего не слишком поможет. Но хоть что-то. Я расцениваю это как предзнаменование и продолжаю путь к северному берегу, где озеро упирается в горы.

Сажусь и начинаю разворачивать веревку, завязываю узлы через каждые тридцать сантиметров, чтобы создать точки опоры для рук и ног. Это поможет Коре выбраться из ямы. Закончив, снова сворачиваю веревку и закидываю ее на плечо.

Вход в пещеру по ту сторону высохшего озера выглядит как рот, готовый заглотить меня в недра земли. Отца нигде не видно. Я подхожу ближе, но на каменистой почве нет никаких следов вроде лоскутка ткани, зацепившегося за острый выступ скалы. Однако я знаю, что он там. Где ему еще быть?

Я делаю глубокий вдох, ложусь на живот и, затаив дыхание и прижав фонарь к груди как ребенка, заползаю в пещеру.

Повернувшись лицом к выходу, запоминаю этот свет и сосредотачиваюсь на нем, спускаясь в логово чудовищ.

Как только проход расширяется, я разворачиваюсь, встаю на четвереньки и ползу так, пока не появляется возможность встать. Потом зажигаю фонарь. Свет – мой соратник в темноте, и хотя понимаю, что он вскоре меня выдаст, я ему благодарна. Он успокаивает птицу в моей груди, которая все бьется и бьется о ребра.

Я кладу левую руку на стену и вспоминаю дорогу, по которой бежала к выходу. В этот раз я вижу развилку и останавливаюсь, чтобы прислушаться. Тишина, только стук моего сердца. Собирая волю в кулак, не обращая внимания на натянутые до предела нервы, я поворачиваю направо. Подхожу к яме и становлюсь рядом с ней на колени.

Когда я заглядываю внутрь, на меня смотрят ошарашенные, огромные глаза Коры Рейд. Ее кулаки подняты, как будто она собиралась драться. Эта девушка мне все больше нравится.

Я прижимаю палец к губам и жду, пока она кивнет, прежде чем поставить фонарь и снять с плеч веревку. Тело Хэтти все еще лежит в яме лицом вниз в облаке запутанных волос. Кажется, она не двигалась с места, не вставала, или что они там делают, когда обращаются. Может, ее не кусали, она умерла по другой причине и больше не вернется. Мне очень хочется попросить Кору проверить, но та решительно не смотрит в сторону тела. Сейчас не самое подходящее время давить на нее и доводить до истерики.

Поэтому я просто скидываю один конец веревки Коре, еще раз подношу к губам палец, призывая ее подождать. Привязать веревку не к чему, поэтому я оборачиваю ее вокруг своей талии и завязываю узел, как учил меня отец. С помощью мимики и жестов медленно объясняю Коре, что сейчас отойду, и когда она почувствует, что веревка дернулась, должна подняться. Я повторяю инструкции еще раз, чтобы она запомнила, а потом шагаю назад.

Когда решаю, что я отошла достаточно далеко, становлюсь на четвереньки. Упираюсь всеми конечностями в грунт, пытаясь найти опору и зацепиться, чтобы Кора смогла подняться. Мне кажется, если я буду близко к земле и распределю свой вес, то устоять получится. Я дергаю веревку.

Когда Кора начинает подъем, мое тело тянет к яме, колени, голени, ладони скользят по грязи. Потом из-под ног уходит почва, и веревка ослабевает. Кора вскрикивает, а я резко разворачиваюсь и понимаю, как близка была к тому, чтобы снова упасть в яму.

Так у нас ничего не выйдет.

Я отвязываю веревку и смотрю на Кору. Ее глаза огромны, она сглатывает, и я вижу, что у нее на лице написано поражение. Она пытается смириться с тем, что у меня не получится ее вытащить.

Но у меня получится. И я вытащу.

Я делаю шесть шагов назад, наматываю веревку на предплечья, чтобы не обжечь ладони, переношу свой вес на бедра и сгибаю колени. Резко дергаю веревку. Когда не чувствую тяжести, дергаю снова, в тот раз еще резче, чтобы Кора поняла, что нужно делать.

Когда она начинает подниматься, я невольно делаю два шага вперед. Закусываю губу, чтобы не закричать от боли, потому что веревка режет запястья и ладони. Я отклоняюсь назад насколько это возможно, пока мои плечи не становятся параллельно земле. Колени согнуты, и я использую свой вес, чтобы удержать девушку.

Я не пытаюсь тащить ее; вместо этого представляю, как из моих стоп растут корни, углубляясь в землю и крепко удерживая меня. Раненое плечо, кажется, вот-вот снова выскочит из сустава, все мышцы в моем теле болят, но я не сдаюсь.

Кора подняла меня, значит, и я в силах ее вытащить. Я могу ей помочь.

Я продолжаю держать, даже когда все перед глазами становится красным и колени начинают трястись.

А потом натяжение веревки ослабевает, и я падаю на спину.

Когда поднимаю голову, вижу висящую на краю ямы Кору. Она неистово болтает ногой, пытаясь закинуть ее наверх. Я подбегаю, хватаю ее за руки и тяну. В итоге мы обе сидим на земле и тяжело дышим. Мои конечности превратились в желе, и думаю, Кора в таком же состоянии.

Однако я не ожидаю, что она полезет ко мне обниматься.

Мои глаза широко распахиваются, потому что сначала мне кажется, что я оказалась в крепких объятиях оланфуиля. Но это Кора. Ее немного трясет, она опускает мне голову на плечи, ее кожа влажная от слез. Я тоже обнимаю ее одной рукой и неловко похлопываю по спине, а потом отстраняюсь.

Я встаю и приглашаю ее идти за мной. У нас нет времени на сантименты.

Собираю веревку, закидываю ее на руку и беру фонарь. Кора еле шевелится, и я тороплю ее, поворачивая в тоннель. Я иду рядом с ней, пока мы не видим выход. Тыкаю в него пальцем и молча прошу ее уходить.

Она качает головой и берет меня за руку.

В ответ я достаю револьвер и указываю на тоннель, ведущий в недра пещеры.

Ее лицо становится мрачным, рот вытягивается в линию, и я смотрю в ее решительные глаза. Она резко кивает, как будто давая добро на мои действия, затем снова меня обнимает и уходит. Я дожидаюсь, когда Кора скроется из виду, чтобы убедиться, что она в безопасности, на солнце.

Снова оставаясь в одиночестве, я поворачиваюсь навстречу тьме. Снимаю револьвер с предохранителя и взвожу курок.

В этот раз я иду прямо, углубляясь в недра горы. Стараюсь сосредоточиться на том, что меня окружает и что может ожидать впереди. Но червячок беспокойства все равно извивается у меня в голове, потому что, кроме нас с Корой и бедной Хэтти, в яме никого не было. И это значит, что либо других жертв сюда не приводили, либо они уже превратились. Число оланфуилей, которых мне, возможно, придется убить, увеличивается.

Тишина и пустота кажутся неестественными; и хотя мы с Корой старались вести себя тихо, все равно издавали звуки. Шорох шагов, тяжелое дыхание, едва сдерживаемые стоны. Я удивлена, что нас никто не слышал, никто не пришел на нас посмотреть. Мне также кажется странным, что у них нет патруля или сторожа. Они в курсе, что мне известно их местоположение. Конечно, существа догадались, что я расскажу остальным. Им следовало оставаться настороже и ждать меня.

Если, конечно, это не ловушка.

Я легонько нажимаю на спусковой механизм, чтобы проверить готовность револьвера к бою.

Проход расширяется, и я замедляю шаг. Вдруг стены по обе стороны от меня исчезают, и я оказываюсь в открытом пространстве. Пол странно блестит в тусклом свете лампы.

Я двигаюсь по высохшему ложу озера. Наклоняясь, рассматриваю окаменелые скелеты рыб. Их кости остались на дне того самого подземного озера. Камни со спиралевидными узорами когда-то были улитками, которые со временем затвердели. Отпечатки листьев и водорослей на горной породе напоминают перья.

Я продолжаю идти, и страх сменяется любопытством. Мой ботинок толкает какой-то подвижный предмет, я смотрю вниз и вижу бледную конусовидную раковину. Тот, кто жил в ней, уже давным-давно умер. Я поднимаю ее и изумляюсь тому, что она все еще отливает перламутровым блеском. Кладу в карман – пусть станет моим талисманом – и продолжаю осматриваться.

И тут я замечаю ее.

Передо мной стоит моя мать. По позе можно предположить, что она давно меня поджидает.

У ее ног лежит мой отец, скорченный и неподвижный.

Внутри у меня что-то переворачивается, и сердце пронзает холодный всепоглощающий страх. Вот почему я не хотела, чтобы он прощался со мной. Это должно было помочь предотвратить катастрофу. Ничего подобного не должно было случиться.

Мама делает шаг вперед, и я, не сводя глаз с отца, поднимаю револьвер. Это не честно. Я вижу, как трясется моя рука, и вспоминаю, что раньше такого не происходило. Как только я это замечаю, оказывается, что дрожит все мое тело. Страх, усталость, опустошение и ярость сотрясают меня. И, словно почувствовав – или унюхав – мое состояние, мать улыбается, обнажая пару длинных клыков.

Она поднимает палец к губам и жестом приглашает следовать за собой.

Я качаю головой.

Она настаивает, поднимает руку и призывает меня идти.

Сквозь горе и злость ко мне приходит мысль.

Она до сих пор не напала на меня. Могла ведь атаковать, пока я не видела ее, но не стала. Дождалась, когда я подойду к ней, чтобы вступить со мной в контакт. Не поднимала тревогу, не угрожала мне. Возможно ли это, но вдруг она не хочет убить меня? Может быть, она просто хочет поговорить со мной или даже помочь?

А вдруг отец не мертв? Есть только один способ выяснить это. Дулом револьвера я указываю на тело, взглядом задавая вопрос. Она снова улыбается, в этот раз с закрытым ртом, как будто зубы помешают убедить меня в том, что все хорошо.

Этого достаточно.

Снова наведя оружие на ее грудь, я медленно подхожу к ней. Она наблюдает за каждым шагом, склонив голову, как птица или ящерица. Ее лицо выражает равнодушное любопытство.

Вблизи мать выглядит пугающе: под ее бледной кожей темнеют вены, а глаза не полностью черные, как у остальных: в радужной оболочке заметны кроваво-коричневые вкрапления. Она выглядит хрупкой, как бумага, обезвоженной и сухой, как дно наземного озера. Ее волосы поредели, я вижу проплешины на голове, значит, они выпадают. И я более чем уверена, что даже если она вернется к жизни, то никогда не станет похожа на мою маму. Она останется похожей на них: да, она меньше, но такая же лысая, черноглазая и лишенная человеческих черт.

Возможно, они тоже не всегда были такими. До того, как люди нарекли их богами. Как пикты, раса гигантов, которые ходили по этой земле задолго до нас. А может, питаясь плотью и кровью людей, которых когда-то любила, она станет крупнее, ее конечности вытянутся и заострятся. И тогда она будет способна только пугать и убивать, ничего более.

Я медленно наклоняюсь, не сводя с нее глаз, и дотрагиваюсь до шеи отца, чтобы проверить пульс. Мои пальцы становятся влажными, и под ними не чувствуется биения. Я понимаю, что она сделала.

Когда я выпрямляюсь, мой палец крепко сжимает спусковой механизм.

Насторожившись, она отступает на шаг назад и снова жестом просит идти за ней. Показывает пальцем на меня, потом на свое ухо, а потом складывает ладони вместе.

Послушай. Пожалуйста.

Мне следовало бы развернуться и бежать, дождаться под солнцем Рена и вместе завалить вход в пещеру.

Мне следовало бы пристрелить ее, а потом и отца, чтобы он не обратился. Тогда бы мне не пришлось больше никогда видеть их такими, всю жизнь помнить, что они остаются под горой. Не пришлось беспокоиться, что однажды ночью я выгляну в окно и увижу их, стоящих плечом к плечу и дожидающихся меня.

Однако какая-то крошечная, глупая часть меня желает знать, что она хочет мне сказать. Я семь лет мечтала о том, чтобы мама вернулась. И теперь она стоит передо мной и умоляет уделить ей минуту внимания. Так что, невзирая на то, что отец лежит у ее ног, я смотрю матери в глаза и киваю. Она переводит взгляд на револьвер в моей руке.

Я понимаю и ставлю оружие на предохранитель. Услышав тихий щелчок, мама снова странным образом склоняет голову набок и улыбается. Словно гордится тем, что я хорошо себя веду. А я ненавижу себя за то, что мне нравится доставлять ей удовольствие.

Кладу револьвер в карман так, чтобы рукоять взглядывала наружу. На всякий случай.

Она ведет меня по ложу озера в правую сторону. Ее поступь бесшумна, она двигается с такой грацией, которой раньше я в ней не наблюдала. Впереди виднеется проход – темное пятно на сводах пещеры. Оглядываюсь назад, и меня охватывает паника от понимания, что я больше не вижу тоннель, откуда пришла, потому что он скрылся в темноте. Мне кажется, здесь десятки тоннелей, ветвящихся от берегов древнего озера и уходящих глубоко-глубоко под гору. Конечно, так и есть, иначе где остальные существа? Я проклинаю себя за то, что не использовала палку или камень, чтобы указать себе обратный путь.

Мое сердце трепещет, и я шагаю за мамой по тоннелям, пока мы не оказываемся в небольшом гроте. На стенах сверкает кварц, он как призма отражает свет, и повсюду пляшут радужные блики. Ее кожа поглощает их, но они видны на моей. В углу лежит комок одеял, а на стене виднеются знаки. Я сажусь на корточки, чтобы рассмотреть их, и у меня начинает сосать под ложечкой, когда замечаю темно-красные очертания фигур. Женщина, мужчина и ребенок. Нарисованные кровью.

Я понимаю, что это ее уголок. Должно быть, поэтому в большом гроте никого нет. Видимо, у каждого есть свое собственное местечко, подобное этому. Маленькое скрытое ото всех убежище. Она привела меня в свое гнездо.

Я оборачиваюсь и вижу, что она загораживает собой выход. От предчувствия беды тело пробирает крупная дрожь. Я совершила ужасную ошибку. Позволила ей заманить себя в ловушку.

Мама подходит ко мне, и я замечаю, что мы теперь одного роста. Помню, она всегда была выше меня, но теперь я ее догнала. За семь лет я выросла и стала женщиной. А она превратилась в монстра.

– Почему я здесь? – интересуюсь я, хотя ответ мне известен. – Что ты хочешь?

Она открывает и закрывает рот, словно пытаясь припомнить, как им пользоваться. Думаю, до этого момента она не разговаривала семь лет. Ей это было не нужно. Но когда она начинает говорить, звук наводит на мысли о земле и могилах. Ее голос – бездна.

– Моя дочь. – И ответ, и проявление нежности. Меня тянет к ней вопреки воле.

– Тебе было больно? – спрашиваю я.

И с ужасом наблюдаю, как клок волос отваливается от ее головы и падает на руку. Она смахивает его, как насекомого, не придавая этому никакого значения. Меня вдруг накрывают воспоминания: мама у своего туалетного столика расчесывает волосы и рассказывает мне, что по утрам и по вечерам ей приходится по сто раз проводить по ним расческой.

– О да. – Она улыбается, и ее зубы сияют.

Я кладу правую руку в карман на револьвер, обвиваю пальцами его рукоять. Указательным отыскиваю спусковой механизм, а большим – курок. Даже если я достану его вовремя и смогу ее подстрелить, мне придется как-то выбираться отсюда. Придется находить дорогу, прокрадываться мимо остальных, которые совершенно точно выберутся из своих норок, чтобы убить меня.

«Слишком поздно», – понимаю я. Я умру. По крайней мере, на какое-то время.

– Закрой глаза, – говорит она, и изо рта у нее пахнет мясом и костями.

Ее зубы – единственное, что я вижу.

Глава двадцать седьмая

– Элис?

Она исчезает. Проморгавшись, я вижу Джайлза Стюарта, прижатого к стене грота. Его ноги бесполезно болтаются в воздухе, а на шее сомкнулись паучьи пальцы моей матери.

Только вот он не сопротивляется. Вместо этого на его лице появляется широкая нежная улыбка, словно она лучшее, что он видел в своей жизни.

Она скалит зубы и наклоняется к нему, чтобы обнюхать.

И только после того, как она проводит языком по его шее, на его лице появляется испуг.

– Элис, – повторяет он с дрожью в голосе, – это я. Джайлз.

В ответ она рычит, утробный рев поднимается из ее живота.

– Элис? – Джайлз бросает на меня полный отчаянья взгляд.

Я его ненавижу. Ненавижу так сильно, что начинаю задыхаться. От презрения к нему в моей груди не остается места для воздуха. И в то же время я не хочу смотреть на то, как моя мать вырвет ему глотку.

– Мам, – зову я.

Она поворачивается. Ее лицо застыло в оскале, и теперь она совсем меня не помнит.

Но я должна попробовать.

– Не надо. – Я делаю шаг вперед и вытаскиваю пистолет.

Джайлз стонет, потому что мама сдавливает его горло, ее губы растягиваются, а рот невероятно широко распахивается.

– Я люблю тебя, – рыдает он.

Только вот ей плевать на любовь. Она больше не знает, что это такое, а ему этого никогда не понять. Все, что сейчас видит Джайлз, – это объект вожделения, который, как он считал, уже никогда не сможет заполучить. И который снова появился в поле зрения.

– Мы можем быть вместе, – сквозь кашель произносит он, а по клетчатым штанам расползается темное пятно. Несмотря на слова, он обмочился.

И хотя я его и ненавижу, возвожу курок и нацеливаю на нее револьвер.

Она отпускает Джайлза и разворачивается.

Тот плюхается на землю. Она подлетает ко мне и бьет с такой силой, что у меня перед глазами начинают плясать звезды.

Я роняю оружие и слышу, как оно ударяется о камни. Падая следом, я приземляюсь на ее одеяла. Чувствую запах гнили и, зажав рот, пытаюсь встать. Однако она наваливается на меня всем весом, сдавливает мне грудь, кладет одну холодную руку мне на лицо, затыкает рот и начинает поворачивать мою голову на бок. Второй пытается прижать мою руку к земле, пока я барахтаюсь под ней как рыба, не позволяя окончательно себя обездвижить.

Я не умру вот так. Я не умру под землей в куче тряпья от рук существа с лицом моей матери.

Чувствуя прилив сил, отбрасываю ее коленями. Она рычит словно животное, снова прижимает меня к земле, а с ее клыков капает слюна. Она пытается укусить меня.

Неожиданно ее взгляд становится пустым, и она падает на меня мертвым грузом.

Из-за ее плеча я вижу росчерк серебра.

И застывшее лицо Джайлза Стюарта. Его пальцы сжаты, в них он держит нож, который по самую рукоять воткнул в спину моей матери.

Я даю себе три секунды – три удара сердца, – чтобы прийти в себя, а потом сбрасываю ее. Она тут же начинает рассыпаться, тонкая кожа расслаивается и превращается в пыль. Я достаю нож из ее спины, и ее плоть разрушается. Проходит несколько секунд, и она исчезает. От моей матери остается лишь тонкий слой праха на земле.

Я смотрю на Стюарта, у него трясутся руки.

– Я не хотел… – говорит он и осекается. – Это была защита. Ты сказала, серебро… но оно предназначалось не для нее. Я любил ее.

И тут Джайлз начинает выть. Это чистейший животный вопль боли и потери. А также сигнал тревоги, благодаря которому остальные оланфуили узнают, что мы здесь. Я кладу нож в карман, отыскиваю среди одеял револьвер и хватаю фонарь.

В последний раз смотрю на Джайлза Стюарта: он стоит на коленях, подбирает прах моей матери и прижимает его к груди. Пепел сыплется меж его пальцев, пока он пытается удержать ее. Я бросаю его в темноте и бегу.

Оланфуили просыпаются в своих маленьких логовах, слышится рассерженное, разъяренное пощелкивание – они переговариваются друг с другом. Я как маяк с качающимся фонарем в руках бегу и пытаюсь вспомнить, где вход в тоннель. Я слишком напугана, чтобы остановиться. Мои ноги стучат по земле, пока я во весь опор несусь туда, откуда пришла.

Замечаю своего отца и спотыкаюсь, обескураженная новым приливом горя. Не желаю оставлять его здесь. Между нами все только начало налаживаться. Все было бы хорошо.

И тут передо мной возникает один из оланфуилей, старое существо с двумя рядами зубов, желающее впиться в мою плоть. Я стреляю и попадаю ему прямо в грудь.

Снова перехожу на бег и продолжаю стрелять, выпуская следующие три пули по стремительным белым целям, пытающимся подобраться ко мне.

Впереди я вижу свет и слышу крики, после стрельбы кажущиеся мне приглушенными. Маррен Росс протягивает мне навстречу руки и, схватив, толкает вперед, прямиком в тоннель. Теперь он бежит за мной, а я поворачиваюсь и швыряю фонарь через его плечо. Стекло разбивается, и пролившееся масло загорается. За языками пламени слышен крик оланфуиля. Мы продолжаем движение, потом падаем на колени и ползем. Огонь мерцает позади нас. В проходе расставлены бутылки, Рен просит меня быть осторожной. Впереди появляется долгожданный свет внешнего мира. Яркое белое пятно, зовущее нас домой. Мое сердце наполняется надеждой, что мы выберемся.

Я роняю одну из бутылок, и от вытекшего содержимого исходит запах алкоголя. Механически поворачиваюсь и наблюдаю, как бутылка катится по земле.

И вижу двух ползущих за нами оланфуилей, тянущихся к Рену.

– Вперед! – кричу я, достаю револьвер и уступаю другу дорогу. Оланфуиль хватает меня за лодыжку, и я перекатываюсь на спину.

Тонкие пальцы сжимают мою ногу, и оно начинает тащить меня внутрь. Я целюсь, закрываю глаза, чтобы не видеть вспышку, и стреляю. Не в оланфуиля, а в стоящую рядом с ним бутылку. Я промахиваюсь и, выругавшись, жму на спусковой крючок и стреляю снова.

Бутылка взрывается, и я кричу от острой, жгучей боли, сковавшей мою ногу. Чувствую запах горящих волос, но преобразую боль в движение и, перевернувшись, ползу к тянущемуся навстречу мне Рену.

Хватаю его за руку, и он вытаскивает меня на свет. Я падаю на землю и смотрю на открывшееся мне зрелище: Мэгги Уилсон и Мари, Диззи и Ви Кэмпбелл, Мак из таверны, Тэлботы из трактира, кузнец Йен Смит и, к моему большому удивлению, худая и бледная миссис Стюарт вместе с Корой, Рейдами и миссис Баллантайн. Собралась почти вся деревня. Они выстроились в линию друг за другом, засовывают в бутылки тряпки и передают их к месту, где дожидается своего часа Гэвин с факелом.

Как только мы с Реном оказываемся на безопасном расстоянии от пещеры, он зажигает первую бутылку и бросает ее в логово.

– Его отец… – говорю я Рену.

– Он знает. Кора сказала ему, что Джайлз пошел туда.

Я смотрю на Гэвина и вижу на его лице мрачную решительность. Он поджигает бутылки и беспощадно закидывает их в пещеру, двигаясь механически, прямо как жернова на лесопилке его отца.

Вход в пещеру начинает сиять оранжевым и красным. Тут вперед выбегает Коннор Андерсон с огромной банкой в руке. Порох.

– Все назад, – кричит Гэвин и берет банку. Толпа отступает.

Рен помогает мне встать на ноги, но моя икра отзывается сильнейшей болью. Я хромаю, и парень поддерживает меня за талию. Таким образом мы добираемся до скопления людей. Ко мне подходит Мэгги Уилсон и кладет руки на плечи. Рен передает меня в ее объятия. Женщина пахнет мукой, лавандой и чем-то еще не менее приятным.

Гэвин швыряет банку в логово и бежит к нам, а затем мимо нас. Мы следуем за ним как овцы, отдаляясь от пещеры и останавливаясь на бывшем дне озера, которое еще несколько месяцев назад находилось глубоко под водой.

Долгое время ничего не происходит. А потом земля сотрясается. Это длится всего несколько секунд, но на поверхности почти ничего не происходит. Небольшой оползень, падает несколько камней. Какое разочарование.

Наконец из недр горы доносится глубинный, дикий рокот, и у входа в пещеру появляется пыльное облако. Оно надвигается на нас, и нам снова приходится отступать, закрывать глаза и лица руками, прятать головы под одеждой. Когда пыль оседает, все покрыты тонким слоем грязи. Вперед выходит откашливающийся Гэвин. К нему присоединяются Диззи и Ви Кэмпбелл, а все остальные стоят, затаив дыхание, и пытаются разглядеть за спадающей пеленой пещеру.

Когда Гэвин поворачивается и коротко кивает, сельчане аплодируют.

Однако мне нужно увидеть все своими глазами.

Я вырываюсь из объятий Мэгги и направляюсь к Гэвину. Каждый шаг причиняет боль, словно я ступаю по ножам. Гэвин ждет меня, а Диззи и Ви идут обратно к толпе и, проходя мимо, похлопывают меня по плечам. Потом они поворачиваются друг к другу и обнимаются. Диззи Кэмпбелл поднимает Мари в воздух и кружит ее так, будто она легкая словно пушинка. Кора Рейд стоит в окружении своих братьев, и все они плачут, не скрывая слез. Люди вокруг меня обнимаются, улыбаются и поздравляют друг друга. В Ормсколе наступило единение. Такого давно не случалось. Мы совместно трудимся и надеемся. Настоящие соседи.

Только я не могу оторвать взгляда от заваленного входа в пещеру. Подхожу на шаг ближе, сердце колотится у меня в груди. Я опасаюсь, что тонкая рука, испачканная сажей, вдруг появится среди камней, схватит меня и утащит под землю.

– Есть вероятность, что они смогут раскопать проход, – сообщает Гэвин, подходя ко мне. – Это зависит от того, был ли разрушен весь тоннель или только его часть. Возможно, мы всего лишь выиграли пару дней. Но этого времени хватит, чтобы изготовить патроны и укрепить деревню. И придумать другой способ запереть их под землей. Мы должны держать ухо востро.

– Гэвин, твой па…

– Я понимал, что если он спустится в пещеры, то не выберется. Что с твоим отцом? – Я качаю головой. – Мне жаль, – сочувствует он.

– Мне тоже.

Гэвин поднимает глаза к синевато-серому затянутому облаками небу.

– Что теперь? – спрашивает он. – Мы от них избавились. Что дальше?

– Не знаю. Видимо, продолжать жить.

– Теперь ты наевфуиль.

– А ты хозяин лесопилки. И Ормсколы.

Гэвин сжимает челюсть.

– Довольно. Нам нужно восстановить деревню. Людям необходима работа. Только лесопилка не начнет производство, пока озеро снова не наполнится. И мы больше никогда не позволим ему высохнуть.

Словно в ответ на его слова, в небесах раздается гром, а жители Ормсколы начинают плясать под дождем.

Я не готова для танцев: каждая кость и мышца, каждый сантиметр моего тела болят, горят огнем или изнывают от холода. Поэтому отправляюсь домой, наслаждаясь падающими на кожу каплями дождя. И только спустя несколько метров я замечаю, что за мной кто-то идет. Даже не оборачиваясь, я понимаю, что это Рен. Мы некоторое время продолжаем путь в тишине, и оба заметно хромаем.

– Почему ты молчишь? – интересуется Рен.

– Я устала, – отвечаю я.

До дома мы больше не разговариваем. Совсем забыла, что мы забаррикадировали дверь, и мне приходится проползать внутрь. Когда я опускаюсь на колени, моя пострадавшая нога пульсирует от боли. Рен заходит следом за мной. Он стоит у меня в коридоре и выглядит непривычно растерянным.

– Мне уйти? – спрашивает он.

Я качаю головой. Не хочу сейчас быть одна.

– Нет. Останься. Позволь мне только умыться.

Он хмурится, пожимает плечами и уходит на кухню.

– Я заварю чай.

Я ковыляю в спальню, чтобы найти чистую одежду. Провожу ревизию своей походной сумки, все еще стоящей под моей неприбранной кроватью, чтобы достать оттуда одно из нарядных платьев. Но не то, которое меня заставлял надеть Джайлз. Я забираю его с собой в ванную. Водой из бочки я мою волосы, лицо и тело.

Когда приходит черед до ран на ноге, я сажусь на стул и осторожно смываю кровь с обожженной и порезанной кожи.

Прямо под моим левым коленом виднеется пара отметин – следы от укуса.

Глава двадцать восьмая

Я знала, что меня укусили. Когда почувствовала укол в ноге, то поняла, что это не осколки стекла от бутылок. В мое тело словно вонзились две сосульки.

Два ряда зубов. Один – чтобы есть, другой – чтобы превращать в себе подобных.

Мама не врала, когда сказала, что было больно.

Я очень хотела, чтобы мои опасения не оправдались. Всю дорогу домой я отгоняла эти мысли, хоть и чувствовала, как по телу распространяется холод. Сейчас он поднялся до колен, они почти не гнутся и кажутся застывшими.

Не знаю, что произойдет, когда холод доберется до моего сердца. Думаю, мое человеческое сердце остановится и забьется сердце монстра.

Промокнув раны, я натягиваю через голову нарядное платье и заплетаю волосы в две толстые косы. Затем отыскиваю в кармане грязных юбок мамин револьвер и последнюю серебряную пулю. Вставляю ее в барабан и раскручиваю его, пока патрон не становится в ствол.

Я не хочу умирать. Все совсем наоборот. Я хочу уехать отсюда и попытать счастья в другом месте. Хочу до потери дыхания целоваться с Марреном Россом. Хочу большего, чем просто поцелуи. Хочу увидеть море, хочу есть шоколад. Хочу взрослеть. Вооружившись пером и бумагой, хочу написать свой собственный мир. Лучше того, в котором я живу.

Это несправедливо.

Я выхожу из ванной и направляюсь на кухню. Каждый шаг приносит мучительную боль. Но когда вижу сидящего за столом Рена и две дымящиеся кружки чая, я натягиваю на лицо улыбку.

– Так не пойдет, Маррен Росс, – говорю я. – В конце концов, сегодня праздник.

– Я так и понял. – Он кивком указывает на мое платье, и его глаза загораются ярким огнем.

– Я красивая? – интересуюсь я.

Смерть, видимо, делает меня прямолинейной. У Рена отвисает челюсть, и я смеюсь. Беру лучший виски отца и два стакана. Наполняю их до краев, один ставлю перед Реном, а другой поднимаю сама.

Первый глоток устраивает пожар в моем горле, и я делаю еще один. Может, он избавит меня от холода.

Только вот Рена не провести.

– Что происходит? – спрашивает он, наклоняясь вперед и не обращая никакого внимания на стакан.

Я кладу на середину стола мамин револьвер.

– Если мне не хватит смелости, это придется сделать тебе, – говорю я.

Он тут же отскакивает от стола, едва не уронив стул.

– В идеале я бы хотела умереть от солнца, – продолжаю я. – Увидеть последний рассвет и превратиться в пепел. Но беспокоюсь, что мной овладеет инстинкт и я попытаюсь сбежать или напасть на тебя… – Я осекаюсь. – С моей мамой это произошло быстро. Понадобилось всего пару часов. То же самое, по-видимому, случилось с Джеймсом. Я не… я не знаю, останется ли в нем что-то от меня.

«Если и останется, то ничего хорошего», – думаю про себя.

– О чем ты?

– Ох, Рен, ты понимаешь, о чем я.

Я поднимаю подол платья и показываю ему рану. Он смотрит на аккуратные круглые точки, находящиеся в паре сантиметров друг от друга. Они кажутся пустяком.

– Я не смогу в тебя выстрелить, – произносит Рен, и я ему верю.

– Значит, мне самой придется. – Я тянусь к револьверу, но парень хватает его и держит как змею. – Рен, ничего уже не изменить. Я не вылечусь. Лекарства нет.

– Ты не знаешь наверняка.

– Знаю. Ты либо превращаешься, либо умираешь. Элин и Хэтти погибли. Джеймс и мама обратились.

– Так обратись. Я о тебе позабочусь. Буду следить, чтобы ты ни в чем не нуждалась. Не позволю тебе нападать на людей. Это еще не конец.

– Рен…

– Нет, Альва. Нет. – Он трясет головой и смотрит на револьвер.

– Рен, послушай, – я стараюсь быть мягкой, – для меня все равно все плохо кончится. Но я могу позаботиться о том, чтобы не причинить вреда остальным. И в этом мне понадобится твоя помощь. Если не можешь, я сделаю все сама.

Он издает жуткий смешок.

– Значит, это все? Либо ты застрелишься сама, либо я должен тебя застрелить?

Я киваю. Потому что все именно так. Такая вот страшная правда.

Рен отворачивается, и я вижу, как трясутся его плечи.

Он разбивает мне сердце.

Я беру свой стакан, подхожу к входной двери, наклоняюсь и пролезаю на улицу через вырубленную нами дыру. Сижу на крыльце и смотрю на дождь. Небо цвета свинца – рассвет еще не скоро. Пахнет просто изумительно. Чистотой.

Рядом со мной садится Рен. У него красные глаза, в руке виски.

Парень обнимает меня и притягивает к себе.

– Вот как я себе все представлял, – начинает он тихим, убитым голосом.

А потом рассказывает, что хотел уехать вместе со мной. Объясняет, как мы бы оба нашли работу в Инвернессе. Я не говорю ему, что туда даже не собиралась; теперь это его мечта. Я прячу лицо у него на груди и слушаю, как бьется его сердце, а он рассказывает, как бы он меня завоевал. Как, начав не с того, преодолев недопонимание, мы бы нашли общий язык и влюбились друг в друга. Он говорит, что уже влюбился и теперь ждет, когда я к нему присоединюсь.

– Ты такая умная девушка, но иногда тормозишь, – говорит он, и я смеюсь. – Но я бы подождал, – мягко произносит он. – Я подожду.

Рен рассказывает, как бы он меня поцеловал, как повел бы меня под венец, как дрожал бы в моих руках. Его история уносит на десятилетия вперед, где нас ждет множество взлетов и пара неудач, от которых радость становится только слаще. Мы бы повзрослели, мы бы жили и любили. Он говорит о наших детях и об их детях. За остаток дня и вечер он описывает всю нашу жизнь, и я не мешаю ему. Его слова помогают мне бороться с холодом, поднимающимся от желудка к груди. С каждым часом все выше.

Словно почувствовав это, Рен обнимает меня крепче.

– Скажи, что я уехала, – прошу я. – Мэгги, Гэвину и остальным. Не рассказывай, что случилось на самом деле.

Парень целует мои волосы, снова и снова, затем лицо, щеки, веки, поднимает и целует мои ладони. А потом снова прижимает меня к себе.

– Не расскажу, – обещает он.

Слышать его сердцебиение становится невыносимо. Я выскальзываю из его объятий и встаю, притворяясь, что мне нужно размяться. Сейчас глубокая ночь. Луна скрылась за бесконечными тучами. Если так продолжится и дальше, озеро наполнится быстро, мы не успеем и глазом моргнуть.

Из дома доносится бой часов – пять.

Последний час своей жизни я провожу рядом с Реном. Мы больше не касаемся друг друга. Он слишком теплый, а я стала слишком остро ощущать тепло и жизнь в нем. Мы не разговариваем, потому что не о чем больше говорить. Он рассказал нашу историю, и мне хочется, чтобы она оказалась правдой.

Небо над нами начинает светлеть, и мне становится тесно в своей коже.

Рен прижимает губы к моему виску и шепчет четыре древних слова, которым не место на языке мальчика-сакса.

Я дотягиваюсь до его кармана, достаю револьвер и осторожно кладу оружие ему на колено. На всякий случай.

Мое сердце мчится со скоростью миллион километров в час, пытается в несколько секунд уместить отведенное на целую жизнь количество ударов.

Я закрываю глаза и поднимаю лицо к солнцу.

Благодарности

Больше всех я благодарна моему блестящему агенту – Клэр Уилсон. Подобно корню дерева, ты поддерживаешь меня, и вместе мы растем. Спасибо Мириам Тобин из агентства RCW – твой закулисный труд дает видимый результат.

Выражаю признательность команде издательства «Scholastic»: своему прелестному редактору Джен Герр и суперзвездам редактуры Дженни Гленкросс, Питу Мэтьюсу и Джесс Уайт. Волшебной Ханне Лав, остроумной Хэрриэт Данли и терпеливой Кейт Грэм из отдела маркетинга, а также всем тем, чьих имен я не знаю, но кто помогал с публикацией. Отдельно хочу отметить Джейми Грегори за (снова) самую великолепную обложку, которую я видела.

Спасибо Катерин Джонсон и Анне МакКероу за поддержку и за то, что разделили со мной надежды, тревоги и вино. Лучше компании не найти. А еще Вику Джеймсу, который сказал, что эта книга сделает мне имя. Надеюсь, ты прав.

Если вы прежде читали благодарности в моих книгах, тогда все эти имена вам уже знакомы. Это надежная опора, спасители, советники, и я надеюсь, что они останутся таковыми в дальнейшем. Я их очень ценю. Они достойны большего, чем просто «спасибо», ведь по прошествии многих лет их дружба для меня все еще честь и награда. Как всегда, спасибо моему «внутреннему кругу»: Эмили Лайонс, Франци Шмидт, Кате Раммер, Лиззи Эванс, Ханне Дейр, Нилу Берду, Азме Збиди, Софи и Лиаму Рейнольдс, Лоре Хьюс и Рэйнбоу Роуэлл – вы самые лучшие, и я вас люблю.

Как обычно, спасибо Лионсис, Папа и Мутти Шмидт, а также семье Солсбери.

И наконец, всем тем, кто сейчас это читает, и тем, кто читал мои книги раньше или планирует сделать это в будущем. Mòran taing gu dearbh[6].

Примечания

1

Арисэд – шотландский женский костюм, представлял собой тартан длиной около 2,5 м, который заворачивался вокруг талии и закалывался на груди брошью.

2

Ста́ут – темный элевый сорт пива, приготовленный с использованием жженого солода, получаемого путем прожарки ячменного зерна, с добавлением карамельного солода.

3

Гроут – название английской, а затем британской серебряной монеты в четыре пенса.

4

Камея – ювелирное изделие или украшение, выполненное в технике барельефа (рисунок выпуклый, а не вогнутый) на драгоценных или полудрагоценных камнях или на морской раковине.

5

Кенота́ф, также ценота́ф – памятник, считающийся надгробным, но находящийся там, где не содержатся останки покойного, своего рода символическая могила. Кенотаф может быть установлен в том числе, если тело погибшего было утрачено или уничтожено.

6

Огромное спасибо (шотл.).

Content

Мелинда Солсбери
Что скрывает прилив

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Благодарности

Примечания