Том Стендейдж

Съедобная история человечества. Еда, как она есть – от жертвоприношения до консервной банки

AN EDIBLE HISTORY OF HUMANITY

Tom Standage

© Copyright © 2009 by Tom Standage.

All rights reserved.

© Жигульский А., перевод на русский язык, 2019

© ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Введение

Ингредиенты прошлого

Нет истории человечества, есть только много историй всевозможных аспектов человеческой жизни.

Карл Поппер, британский философ, логик и социолог

Судьбы народов целиком зависят от того, что они едят.

Жан Антельм Брилья-Саварен, французский философ

Как известно, взглянуть на прошлое можно с разных сторон. Например, с точки зрения важнейших дат и событий. А можно посмотреть на него как на конвейерную ленту сменяющих друг друга королей и королев, как на серию взлетов и падений империй или как на историю развития политических и философских течений или технологических процессов. Эта книга дает совершенно иной, необычный взгляд на историю как на серию важнейших изменений, произошедших с человечеством под влиянием продуктов питания. На протяжении всей истории еда делала больше, чем просто обеспечивала человека энергией. Фактически она стала для него катализатором социальной трансформации и организации общества, геополитической конкуренции, промышленного развития, военных конфликтов и экономической экспансии. Одним словом, всей человеческой деятельности во всех ее проявлениях.

Первая преобразующая роль продовольствия была основой формирования цивилизаций. Именно развитие сельского хозяйства открыло дорогу человечеству в современный мир. При этом основные культуры, такие как ячмень и пшеница на Ближнем Востоке, просо и рис в Азии, кукуруза и картофель в Америке, культивировавшиеся древними цивилизациями, появились не случайно. Они возникли в результате сложного процесса эволюции, выявления и отбора ранними фермерами нужных признаков у растений. По сути, зерновые культуры – это изобретения, целенаправленно культивируемые технологии, полученные в результате вмешательства человека. История об «изобретении» сельского хозяйства – это рассказ о том, как древние инженеры-генетики разработали новые мощные инструменты, вследствие чего стала возможной сама цивилизация. В этом процессе человек изменил природу растений, а те, в свою очередь, повлияли на преобразование человечества.

Предоставив платформу, на которой могли возникнуть цивилизации, продукты питания действовали впоследствии как инструмент социальной организации, которая помогала формировать сложные общественные отношения. Политические, экономические и религиозные структуры древних обществ, от охотников-собирателей до первых цивилизаций, основывались на системах производства и распределения продуктов питания. Изготовление значительного количества продуктов и создание общественных продовольственных хранилищ и ирригационных систем способствовали политической централизации. Так, ритуалы, посвященные плодородию, стали основой государственных религий, продукты – средством оплаты и налогообложения, праздники – способом влияния и демонстрации социального статуса, раздача продуктов – орудием укрепления силовых структур. Во всем древнем мире, задолго до изобретения денег, именно продукты были символом богатства, а контроль над ними – властью.

Когда цивилизации появились в разных частях мира, продукты помогли объединить их. Продовольственные торговые маршруты действовали как международные сети связи и способствовали не только коммерческому, но и культурному и религиозному обмену. Маршруты по реализации специй, опутавшие Старый Свет, привели к межкультурному взаимодействию в таких разных областях, как архитектура, наука и религия. Географы начали интересоваться обычаями и разными народами земли. Они зафиксировали места их обитания на первых картах мира. Наибольшие преобразования, связанные с торговлей продуктами питания, были результатом желания европейцев обойти арабскую монополию на специи. Это привело к открытию Нового Света, морских торговых путей между Европой, Америкой и Азией, к созданию европейцами первых колониальных форпостов. В этом процессе торговцы определили географическое устройство мира.

В то время как страны Европы боролись за создание глобальных империй, продовольствие помогло вызвать следующий большой сдвиг в истории человечества: экономический взрыв через индустриализацию. Сахар и картофель, так же как паровой двигатель, стали основой промышленной революции. Производство сахара в Вест-Индии было самым ранним прототипом промышленного прогресса, хотя и базировалось на рабском труде. Картофель тем временем преодолел первоначальные сомнения европейцев и стал их основным продуктом питания, к тому же он давал больше калорий, чем зерновые культуры в этом районе. В результате сахар и картофель обеспечили дешевую пищу рабочим в индустриальную эпоху. В Британии этот процесс вызвал бурные споры о сельскохозяйственном или промышленном будущем страны. Все споры были неожиданно и решительно прекращены вследствие острой нехватки картофеля и голода в Ирландии в 1845 г.

Как известно, продукты питания во все времена использовали в качестве оружия, но военные конфликты XVIII и XIX вв. вывели этот процесс на новый уровень. Пища сыграла важную роль в определении результата двух войн (революционная война за независимость 1770–1780-х гг. и Гражданская война 1860-х гг.), которые, по сути, определили будущее Соединенных Штатов Америки. Что касается Европы, то взлет и падение Наполеона были тесно связаны с его способностью обеспечить продовольствием огромные армии. Механизация армий в XX в. показала, что впервые в истории подача топлива и боеприпасов стала важнее, чем кормление солдат. Кроме того, еда тогда стала играть новую роль – как идеологическое оружие во время холодной войны между странами капитализма и коммунизма. Она-то в конечном счете и помогла определить исход конфликта. И в наше время еда может стать полем битвы для решения других проблем, в том числе в области торговли, развития и глобализации.

В течение XX в. использование научных и промышленных методов в сельском хозяйстве привело к резкому увеличению количества продовольствия и соответствующему росту населения во всем мире. Так называемая зеленая революция вызвала экологические и социальные проблемы, но без нее, вероятно, в 1970-х гг. был бы голод в большей части развивающегося мира. «Зеленая революция» проложила путь к удивительно быстрой индустриализации Азии к концу XX в. Так как люди в промышленных регионах, как правило, имеют меньше детей, чем в сельскохозяйственных, то сейчас можно прогнозировать пик роста народонаселения к концу XXI в.

Публикации, касающиеся истории многих продуктов питания, связанных с местными обычаями, традициями и национальными кухнями, широко распространены во всем мире. Меньше внимания уделено вопросам всемирно-исторического влияния пищи. В нашей книге мы не утверждаем, что любая еда может стать ключом к пониманию истории, к тому же мы не пытаемся обобщить всю историю продуктов питания или всю историю мира. Опираясь на ряд дисциплин, в том числе генетику, археологию, антропологию, этноботанику и экономику, мы сконцентрируем внимание на пересечениях истории еды и всемирной истории. И попробуем ответить на простой вопрос: какие продукты сделали больше всего для формирования современного мира и как? В долгосрочной исторической перспективе мы, надо полагать, получим новые способы освещения будущих дебатов о питании, о генетически модифицированных организмах, о взаимосвязи продуктов питания и бедности, о новых взглядах на рост «местных» движений, связанных с продовольственными программами, об использовании зерновых культур для производства биотоплива, наконец, об эффективности использования продовольствия как средства политической поддержки.

В своей книге «Исследование о природе и причинах богатства народов», опубликованной в 1776 г., Адам Смит назвал влияние рыночных сил «невидимой рукой рынка». Аналогичным образом влияние еды на развитие истории можно сравнить с невидимой развилкой, которая в определенных условиях повлияла на изменение судьбы человечества, хотя люди, как правило, в то время не подозревали об этом влиянии. Многие «продовольственные» решения, принятые в прошлом, имели далеко идущие последствия, в том числе они помогли неожиданным образом сформировать мир, в котором мы живем сейчас. Для проницательного человека очевидно историческое влияние еды на всю нашу современную жизнь, а не только на то, что у нас сегодня на кухне, на обеденном столе или в супермаркете. Убеждение в огромной роли еды может показаться странным, но более странно убеждение в обратном. В конце концов, вся история человечества – прямое тому доказательство.

Часть I

Съедобные основы цивилизации

1

Зарождение сельского хозяйства

Я всегда удивлялся, наблюдая за работой садовников, которые умудряются получать великолепные результаты из плохих материалов; но искусство простое, и что касается конечного результата, действия выполняются почти неосознанно. Оно состоит в том, чтобы всегда культивировать самый лучший сорт, сеять семена и, когда появляется растение с лучшими свойствами, выбирать его и так далее.

Чарлз Дарвин. «Происхождение видов путем естественного отбора»

Продукты как технология

Что олицетворяет щедрость природы лучше, чем початок кукурузы? Легким движением руки он извлекается из стебля без потерь и повреждений. Он упакован вкусными, питательными ядрами, более крупными и многочисленными, чем у других злаков. Он окружен листовой шелухой, которая защищает его от вредителей и влаги. Одним словом, кукуруза – дар природы, даже в упакованном виде. Но внешний вид обманчив. Поле кукурузы или любой другой культуры – это тот же искусственно созданный продукт, что и микрочип, журнал или ракета. Как бы нам ни хотелось думать о сельском хозяйстве как о чем-то естественном, десять тысяч лет назад это показалось бы чем-то из области фантастики. Для охотников-собирателей каменного века аккуратно возделанные поля, простирающиеся до горизонта, были бы весьма странным и незнакомым явлением. Обрабатываемая земля в той же степени технологический пейзаж, что и биологический. И в грандиозной схеме человеческого существования рассматриваемые технологии (одомашненные зерновые культуры) очень недавние изобретения.

Наши предки выделились из отряда обезьян около четырех с половиной миллионов лет назад, а «анатомически современные» люди появились около 150 тыс. лет назад. Все они были охотниками-собирателями, питавшимися растениями и животными, добываемыми в дикой природе. И только в течение последних 11 тыс. лет или около того люди начали окультуривать растения и дичь. Сельское хозяйство развивалось в зависимости от времени и места. К примеру, на Ближнем Востоке оно появилось около 8500 г. до н. э., в Китае – около 7500 г. до н. э., а в Центральной и Южной Америке – около 3500 г. до н. э. Из этих трех отправных точек технологии земледелия распространились по всему миру и стали главным средством производства продуктов питания.

Это привело к кардинальным изменениям для вида, изначально полагавшегося на кочевой образ жизни, основанный на охоте и собирательстве. Если 150 тыс. лет с момента появления современных людей сравнить с одним часом, то только в последние четыре с половиной минуты люди начали заниматься сельским хозяйством, а сельское хозяйство стало доминирующим средством жизнеобеспечения человека лишь в последние полторы минуты. От собирательства к земледелию, от естественного к технологическому способу производства продуктов питания человечество перешло совсем недавно и внезапно.

В сравнении с животными, многие из которых собирают и хранят семена и другие продукты питания, люди маниакальны в намеренном выращивании определенных культур, выборе и распространении их определенных характеристик. Как и ткачиха, плотник или кузнец, фермер создает полезные вещи, которые не встречаются в природе, причем делает он это с использованием модифицированных растений и животных. При этом любые свои творения он делает в гораздо больших количествах, чем если бы они существовали в естественных природных условиях. Значение полученных результатов переоценить невозможно, потому что именно они позволили создать современный мир. В частности, три одомашненных растения – пшеница, рис и кукуруза – оказались наиболее значимыми в организации жизни человека. Именно они стали основой развития цивилизации и по сей день не утратили своей актуальности.

Искусственная природа кукурузы

Кукуруза, более известная в Америке как маис, – лучшая иллюстрация того, что одомашненные культуры, несомненно, являются творениями человека. При этом заметим, что различие между дикими и выращенными растениями появилось не сразу. Это долгий процесс перехода от диких растений со свойственными им характеристиками к растениям, способным воспроизводиться только с помощью человека. Кукуруза как раз тот случай, когда в результате серии произвольных генетических мутаций из простой травы теосинте (teosinte) получился странный гигантский мутант, не способный выжить в дикой природе. Внешне кукуруза сильно отличается от дикой травы, до сих пор растущей в Мексике, хотя одно растение от другого отделяют всего лишь несколько генных изменений.

Одно очевидное различие между теосинте и кукурузой заключается в том, что его початок состоит из двух рядов съедобных ядер, защищенных окружающими их жесткими оболочками. Один ген, который современные генетики называют Tga1, контролирует размер этих оболочек. Мутация гена приводит к обнажению ядер, а это значит, что ядра с меньшей вероятностью переживут путешествие через пищеварительный тракт животного. В результате мутантные растения оказываются в худшем положении, чем немутантые (репродуктивный недостаток для немутантов, по крайней мере, в обычной схеме вещей). В то же время открытые ядра сделали теосинте намного привлекательнее для человека, так как исключается необходимость в удалении оболочки. Собрав только мутирующие растения с открытыми ядрами, а затем посеяв только их, фермеры могли увеличить долю растений с открытыми ядрами. Таким образом, мутация Tga1 делает растения, с одной стороны, более уязвимыми для выживания в дикой природе, а с другой – более привлекательными для их культивации. В результате оболочки в кукурузе стали настолько малы, что мы их почти не замечаем.

От теосинте до кукурузы

Другое очевидное различие между теосинте и кукурузой заключается в общей структуре, или архитектуре, двух растений. Именно она определяет положение и число мужских и женских органов, или соцветий. У теосинте, к примеру, сильно разветвленная архитектура с несколькими стеблями, в каждом из которых одно мужское (кисточка) и несколько женских соцветий (початки). Кукуруза, напротив, имеет один неразветвленный стебель, одну кисточку наверху и менее многочисленные, но более крупные початки, заключенные в листовую обвертку.

Обычно кукуруза – однопочаточное растение, но у некоторых сортов этой культуры могут быть два или три соцветия. Это структурное изменение, вероятно, является результатом мутации в гене, известном как Tb1. Для растения это имеет негативные последствия, так как процесс оплодотворения, при котором пыльца от кисточки должна пробиться к початку, становится сложнее. Но для человека такая мутация очень выгодна, так как небольшое число больших початков легче собирать, чем большое количество маленьких. В силу этого протофермеры скорее выбрали бы мутантов, хотя для самого растения это был бы не лучший вариант.

Початки, находившиеся ближе к земле, были ближе и к питательным веществам и потенциально могли вырасти намного больше. Еще раз. Этим процессом руководил человек. Протофермеры отдавали предпочтение растениям с большими початками, а ядра из этих початков использовали затем для посева. Таким образом, следы мутации, которые приводили к увеличению початков, наблюдались и в следующих поколениях кукурузы. Это подтверждают данные археологов. В одной пещере в Мексике была найдена связка початков, каждый из которых был больше предыдущего от полдюйма до восьми дюймов. Подтвердилось также и то, что кукуруза, привлекательная для людей, оказалась менее жизнеспособной в дикой природе. Растение с большим початком не может самостоятельно размножаться.

Чтобы растение росло, ядра должны быть вручную отделены от початка и посажены на достаточном расстоянии друг от друга. Это то, что могут сделать только люди. Короче говоря, растение оказалось полностью зависимым от людей. То, что началось как невольный процесс отбора, в конце концов стало обдуманным действием, так как протофермеры начали культивировать желательные для них качества. Перенося пыльцу с кисточки одного растения на другое, можно было создавать новые сорта, которые объединяли бы признаки своих родителей. Эти новые сорта хранили вдали от других сортов, чтобы предотвратить потерю желаемых черт. Исходя из генетического анализа, можно предположить, что один из специфических типов теосинте Balsas Teosinte, скорее всего, был прародителем кукурузы. Дальнейший анализ региональных сортов Balsas Teosinte показал, что эта кукуруза могла быть первоначально одомашнена в Центральной Мексике, в районе современных штатов Герреро, Мехико и Мичоакан. Отсюда кукуруза распространилась по всей Америке и стала основным продуктом питания для ацтеков и майя (Мексика), инков (Перу) и многих других племен и культур.

Но кукуруза могла стать основой здорового питания лишь при условии дальнейшего технологического прогресса. В процессе исследований в ней был обнаружен дефицит аминокислот лизина и триптофана, а также витамина ниацина – необходимых элементов полноценного питания человека. Когда кукуруза была всего лишь одним продуктом среди многих, эти недостатки не имели значения, поскольку другие продукты, такие как бобы и тыква, восполняли нехватку этих элементов. А вот кукурузная диета приводит к пеллагре – заболеванию, которое характеризуется тошнотой, грубой кожей, чувствительностью к свету и слабоумием. (Светочувствительность от пеллагры – основа мифа о вампирах, появившегося после распространения кукурузы в Европе в XVIII в.) К счастью, кукурузу можно безопасно обработать гидроксидом кальция в виде древесной золы или дробленых раковин. Их добавляют во время приготовления блюда либо смешивают с водой, создавая таким образом щелочной раствор, в котором кукурузу оставляют на ночь. Это смягчает зерна, а главное – высвобождает аминокислоты и ниацин, которые присутствуют в кукурузе в недоступной или «связанной» форме – ниацитине. Обработанные таким образом зерна ацтеки называли «никстамал», так что процесс известен сегодня как никстамализация. Эта практика, вероятно, была разработана еще в 1500 г. до н.э.; без этого великие кукурузные культуры Северной и Южной Америки могли бы не состояться.

Все это показывает, что кукуруза вообще не встречается в природе как продукт питания. Ее развитие было описано современными учеными как наиболее впечатляющий итог «одомашнивания» и генетической трансформации, которая когда-либо предпринималась. Эта сложная технология, разрабатывавшаяся многими поколениями, достигла такого уровня, что кукуруза в конечном счете оказалась не способна выживать самостоятельно в дикой природе, но зато смогла обеспечить едой целые цивилизации.

Зерновые инновации

Кукуруза – лишь один из самых экстраординарных примеров. Два других продукта – пшеница и рис – тоже рассматривались как основа цивилизации соответственно на Ближнем Востоке и в Азии. Они стали результатом селективных экспериментов, позволивших умножить желательные человеку мутации и создать необходимые продукты питания. Подобно кукурузе, пшеница и рис относятся к группе зерновых и также отличаются от диких предков наличием жесткого («небьющегося») рахиса (от греч. rhachis – хребет). По мере созревания диких зерен рахис становится хрупким, и на ветру его семена рассыпаются. Для диких растений такое строение рахиса вполне оправданно, так как гарантирует рассеивание только зрелых зерен. Но это очень неудобно для их сборщиков.

В то же время у небольшой части растений одиночная генетическая мутация не приводит к хрупкости рахиса, даже когда семена созревают. Такая ось называется «жестким рахисом». Для растений подобная мутация нежелательна, так как они не могут рассеять семена. Но это удобно для сборщиков диких зерен. Если, к примеру, часть зерен затем посадить для воспроизводства урожая, то в следующем году будет больше таких же мутирующих растений, и их доля с каждым годом будет расти. Археологи, проводившие полевые эксперименты, продемонстрировали, что происходит с пшеницей в этих случаях. Они показали, что растения с жесткими, «небьющимися», рахисами начинают доминировать внутри популяции примерно через 200 лет. (У кукурузы, кстати, початок – гигантский «небьющийся» рахис.)

Как и в случае с кукурузой, протофермеры отбирали желаемые характеристики в пшенице, рисе и других злаках в процессе «одомашнивания». В пшенице, прошедшей мутацию, жесткие клейковины, покрывающие каждое зерно, отделяются довольно легко, что способствует образованию так называемых самообмолачивающихся сортов. Следовательно, в дикой природе отдельные зерна при мутации слабо защищены, что плохо для растений. Фермеры же в этой ситуации, напротив, выигрывают, так как появляется возможность отделить съедобные зерна после обмолачивания снопов пшеницы на гумне. Да и при сборе зерен с земли крупные ядра собирать быстрее, чем мелкие и те, что в оболочках. Все это способствовало распространению полезных мутаций.

Еще одна черта, свойственная многим одомашненным культурам, – исключение семян из процесса спячки. Для прорастания многие семена требуют особых раздражителей – таких как холод или свет. К примеру, после заморозков они не прорастут осенью. Фермерам хотелось бы, конечно, чтобы семена начинали расти сразу после их посева. Если взять коллекцию семян, часть которых проявляет способность к анабиозу, а остальные нет, то те, что начинают расти сразу после посева, имеют больше шансов дать урожай и стать основой для следующего урожая. Так что любые мутации, подавляющие спячку семян, будут способствовать их размножению.

Точно так же и дикие злаки прорастают и созревают в разное время, а это значит, что независимо от графика осадков некоторые зерна созреют и дадут семена для следующего года. Сбор урожая с целого поля хорош для зерен, которые созрели к этому времени. Недозрелые или перезрелые семена будут менее жизнеспособны, если их сеять в следующем году. Таким образом, эффект исключения спячки заключается в том, чтобы сократить время созревания зерен и обеспечить одновременное поспевание урожая на всем поле.

С одной стороны, это плохо, потому что есть угроза потери всего урожая. С другой – хорошо. Вспомним историю с рисом, когда вмешательство человека помогло получить более высокие и крупные растения и, следовательно, облегчить сбор урожая благодаря появлению вторичных ветвей и увеличению размера зерен.

В то же время «одомашнивание» сделало пшеницу и рис более зависимыми от человека. Рис, например, потерял свою естественную способность выживать во время наводнений. Кроме того, пшеница и рис стали в меньшей степени способны к самовоспроизведению из-за отобранных человеком растений с «небьющимся» рахисом. Приручение пшеницы, риса и кукурузы (трех основных зерновых культур) и их младших братьев (ячменя, ржи, овса и проса) – всё это было вариациями на знакомую тему: более обильная пища и менее приспособленные растения.

То же самое происходило при одомашнивании животных – сначала овец и коз на Ближнем Востоке (около 8000 г. до н. э.) и вскоре после этого – быков и свиней. (Свиньи были одомашнены в Китае примерно в то же время, а куры в Юго-Восточной Азии – около 6000 г. до н. э.) По сравнению с дикими предками у большинства одомашненных животных меньше мозг и слабее зрение и слух. В силу этого снижается их способность выживать в дикой природе, но увеличивается послушание, что, конечно, устраивает фермеров.

В результате люди стали зависимы от своих творений, и наоборот. В целом же сельское хозяйство обеспечило более надежное и обильное снабжение продовольствием, а также подготовило почву для формирования более сложного общества и нового образа жизни. При этом наиболее важными были зерновые: пшеница и ячмень – на Ближнем Востоке, рис и просо – в Азии, кукуруза – в Америке. Цивилизации, которые впоследствии возникли на этих основах, в том числе и наша, обязаны генной инженерии.

Карта, показывающая мировые масштабы выращивания пшеницы, риса и кукурузы

Мифы о сотворении мира

Жизненная важность зерновых признается многими мифами и легендами, в которых создание мира и зарождение цивилизации тесно связаны с этими сельскохозяйственными культурами. Ацтеки из Мексики верили, например, что человек создавался пять раз и что каждая следующая генерация было лучше предыдущей. Теосинт, как было сказано, стал главной пищей человека в третьей и четвертой модификации. Наконец, в пятом творении человек питался уже кукурузой. Именно с этого времени началось процветание и заселение мира его потомками.

В Священной книге (Popul Vuh), в которой изложена история создания цивилизации майя в Южной Мексике, также говорится о повторных попытках создать человека. Сначала боги вылепили людей из грязи, но получившиеся существа едва могли видеть, не могли двигаться и растворялись под воздействием воды. Боги повторили эксперимент. На этот раз из дерева. Их творения уже могли ходить на четвереньках и говорить, но им не хватало крови и души, а главное, они не могли почитать богов. Боги уничтожили и эти создания, а всё, что от них осталось, так это несколько обезьян, обитающих на деревьях. Наконец, в третий раз, после долгих обсуждений и выбора ингредиентов, боги сотворили людей из белых и желтых початков кукурузы: «Из желтой кукурузы и из белой кукурузы они создали их плоть; из кукурузного теста они сделали руки и ноги человека. Только кукурузное тесто пошло на плоть наших первых отцов, четырех человек, которые были созданы богами». Майя верили, что они произошли от этих четырех мужчин и их жен, которые были созданы вслед за мужчинами.

Кукуруза также фигурирует в мифологии южноамериканских инков. Согласно легенде, в древние времена люди жили как дикие животные, около озера Титикака. Бог солнца, Инти, сжалился над ними и отправил своего сына Манко Капака и его дочь Мама Окло, которые были также мужем и женой, обучить их. Инти дал своим посланцам золотую палку, которой, воткнув в землю, можно было проверить ее плодородие и способность к культивированию кукурузы. Кроме того, они должны были найти подходящее место для основания государства и обучить людей правильному поклонению богу солнца. Поиски, наконец, привели их в долину Куско, где золотая палка исчезла в земле. Это был знак, что они достигли цели. Манко Капак научил людей земледелию и ирригации, Мама Окло обучила их прядению и ткачеству – так долина стала центром цивилизации инков. Кукуруза была возведена в ранг священной еды инков, хотя картофель также составлял большую часть их рациона.

Свое место в мифологии занял и рис. В Китае, например, существует миф о том, как рис спас человечество от голодной смерти. Согласно ему, богиня Гуань Инь, пожалев голодных людей, сжала одну грудь и наполнила своим молоком пустые рисовые колоски, в которых после этого появились рисовые зерна. Затем она сжала другую грудь, и потекли из нее кровь и молоко. Так, гласит легенда, возникли красные и белые сорта риса. В другой китайской легенде рассказывается о большом потопе, после которого осталось очень мало животных для охоты. Когда люди искали еду, они увидели, что к ним идет собака с хвостом из длинных желтых растений. Из семян этих растений они получили рис и таким образом избавились от голода навсегда. В Индонезии и на всех островах Индокитая поклоняются красивой и добродетельной богине Деви Шри, которая защищает людей от голода. По одной из легенд, Деви Шри домогался царь богов Батары Гуру. Чтобы избавить красавицу от его посягательств, другие боги убили ее. Когда Деви Шри была похоронена, рис вырос из ее глаз и груди. Раскаявшись, Батара Гуру отдал рис людям.

А вот сказка о сотворении мира шумеров – древних людей, населявших территорию современного Южного Ирака. Она относится к временам после создания мира богом Ану, когда люди уже появились, но сельское хозяйство было им не известно. В это время не было еще Ашнан, богини зерна, и Лахар, богини овец; еще не появились Тагтуг, покровитель ремесленников, Мирсу, бог орошения, и Сумуган, бог скота. А это значит, что некому было помочь людям, которые ели только траву и пили только воду. Но еды не хватало и самим богам. Чтобы они не испытывали страданий от голода, были созданы богини зерна и стада. Но даже они не могли насытить богов. И только с появлением цивилизованных людей, которые сумели одомашнить животных и растения и которые в знак почтения были обязаны делать регулярные подношения богам, аппетиты последних были, наконец, удовлетворены. Эта сказка сохранилась в народной памяти вплоть до эпохи земледелия, когда люди были еще собирателями. Точно так же в шумерском гимне богине зерна описывается варварский век, предшествовавший эпохе цивилизации, которую, как считали шумеры, открыла богиня зерна.

Современные объяснения генетической основы растений и животных и процесса их одомашнивания – это всего лишь современная научная версия поразительных мифов всех народов о сотворении мира. Сегодня мы бы сказали, что отказ от охоты и собирательства, одомашнивание растений и животных, а также принятие оседлого образа жизни, основанного на развитии сельского хозяйства, вывели человечество в современный мир и что эти самые ранние фермеры были первыми цивилизованными людьми. Научные версии, конечно, менее красочны, чем древние мифы о сотворении мира. Но учитывая, что одомашнивание некоторых основных зерновых культур было необходимым шагом на пути к цивилизации, нет сомнений, что эти древние сказки куда более объемны и содержательны, чем просто доля правды.

2

Корни современности

И сказал Господь Бог змею: за то, что ты сделал это, проклят ты пред всеми скотами и пред всеми зверями полевыми; ты будешь ходить на чреве твоем, и будешь есть прах во все дни жизни твоей…

Бытие 3:14

Тайна сельского хозяйства

Механизм, с помощью которого растения и животные были одомашнены, можно понять, но это мало объясняет мотивы людей. Вопрос, почему люди перешли от охоты и собирательства к сельскому хозяйству, остается одним из самых старых, самых сложных и самых важных в истории человечества. Это тайна, потому что этот переход сделал жизнь людей хуже не только в плане питания, но и во многих других отношениях. Действительно, один антрополог описал переход к сельскому хозяйству как «худшую ошибку в истории человеческой расы».

По сравнению с фермерством быть охотником-собирателем было гораздо веселее. Современные антропологи, которые провели эксперимент на выживание с группой охотников-собирателей, установили, что даже в отдаленных районах, где те были вынуждены жить, они тратили гораздо меньше времени на добывание пищи, чем если бы делали это с помощью сельскохозяйственных средств. Бушмены группы кунг, например, обычно проводят от двенадцати до девятнадцати часов в неделю, собирая еду, а кочевники хадза, коренной народ на севере Танзании, затрачивают на это меньше четырнадцати часов. Это оставляет много свободного времени для проведения досуга, общения и многого другого. На вопрос антрополога бушмену, почему его соплеменники не занялись сельским хозяйством, тот ответил: «Почему мы должны сажать деревья монгонго, когда их и так много вокруг?» (Фрукты и плоды монгонго, которые составляют около половины диеты бушменов, собирают с диких деревьев, в изобилии растущих вокруг и не требующих никаких усилий для их культивации.) По сути, охотники-собиратели работали два дня в неделю и имели пять выходных.

Образ жизни охотника-собирателя в досельскохозяйственные времена, в менее маргинальном окружении, вероятно, был бы еще приятнее. Раньше считалось, что переход на занятие сельским хозяйством дал людям больше времени для творчества, освоения новых технологий и т. д. Сельское хозяйство, с этой точки зрения, было освобождением от тревожного и нестабильного бытия. Но на самом деле все наоборот.

Сельское хозяйство более продуктивно в том смысле, что оно дает больше еды на единицу земли. Понятно, что группа из 25 человек может существовать, занимаясь сельским хозяйством и обрабатывая всего 25 акров земли. Конечно, это гораздо меньше десятка тысяч акров, которые нужно освоить, чтобы получить тот же объем продуктов охотой и собирательством. Но фермерство – это менее продуктивное занятие, если измерять количество произведенной пищи за час труда. Другими словами, это гораздо сложнее.

Может быть, эти усилия стоили того, чтобы люди перестали беспокоиться о недоедании или голодании? Так можно было бы подумать. Но в действительности охотники-собиратели были гораздо здоровее, чем самые ранние фермеры. Согласно археологическим данным, фермеры чаще охотников страдали от гипоплазии зубной эмали, что указывает на пищевой стресс. Потребление сельскохозяйственных продуктов приводит к менее разнообразной и менее сбалансированной диете, чем охота и собирательство. Бушмены едят около семидесяти пяти различных видов диких растений, а не полагаются на несколько основных культур. Зерновые хотя и обеспечивают организм надежными калориями, но не содержат полного спектра необходимых питательных веществ.

Поэтому ростом фермеры были ниже охотников-собирателей. Это подтверждают исследования останков. Сравнение «зубного» и «скелетного» возраста показало, что скелет человека изнашивается быстрее зубов, а значит, задержка роста объясняется недоеданием. На основе исследований скелетов древнего человека, проведенных в Греции и Турции, можно сделать вывод, что в конце последнего ледникового периода (около 14 тыс. лет назад) средний рост охотников-собирателей составлял пять футов девять дюймов для мужчин и пять футов пять дюймов для женщин. К третьему тысячелетию до новой эры, когда люди начали заниматься сельским хозяйством, рост мужчин снизился до пяти футов трех дюймов, а женщин – до пяти футов. Это только в наше время люди по росту сравнялись с древними охотниками-собирателями, да и только лишь в самых богатых регионах мира. Современные греки и турки все еще ниже, чем их предки, жившие в каменном веке.

Кроме того, многие заболевания имеют характерные особенности. Так, исследования костей показали, что раньше фермеры страдали от заболеваний, связанных с недоеданием, которое было редким явлением или отсутствовало вовсе у охотников-собирателей. К ним относятся рахит (недостаток витамина D), цинга (дефицит витамина С) и анемия (дефицит железа). Более всего (в силу устоявшегося образа жизни) фермеры были подвержены инфекционным заболеваниям – таким как проказа, туберкулез и малярия. Их зависимость от работы с зерновыми культурами имела и другие специфические последствия. Женские скелеты часто имеют признаки артрита суставов и деформацию пальцев ног, коленей и нижней части спины; все онм связаны с ежедневным использованием седла (они мололи зерно). Страдали фермеры и от разрушения зубов, что неслыханно для охотников-собирателей, потому что углеводы в рационе фермеров, ограниченном зерновыми, были сведены к сахарам, попадающим в организм под действием фермента слюны. Ожидаемая продолжительность жизни, которую можно определить по скелетам, также говорит не в пользу фермеров. Исследования, проведенные в долине реки Иллинойс, свидетельствуют о том, что средняя продолжительность жизни охотников-собирателей составляла 26 лет, фермеров – 19.

На примере изучения некоторых археологических памятников можно проследить, как охотники-собиратели становятся более оседлыми и в конце концов начинают заниматься сельским хозяйством. Было выяснено, что по мере того как фермерские группы оседали и становились больше, росли заболеваемость, недоедание, число инфекционных заболеваний. Можно также сравнить состояние охотников-собирателей и фермеров, живших рядом друг с другом. Так, оседлые фермеры всегда менее здоровы, чем их свободно перемещающиеся соседи. Объясняется это тем, что по сравнению с охотниками-собирателями фермерам приходилось намного дольше и усерднее производить менее разнообразную и менее питательную пищу. С учетом всех этих недостатков открытым остается вопрос: почему люди взялись за развитие сельского хозяйства?

Зарождение сельского хозяйства

Ответ на этот вопрос довольно прост – древние люди не понимали, что происходит, пока не стало слишком поздно. Переход от охоты и сбора растений к сельскому хозяйству был постепенным и долгим, если рассматривать его как процесс жизнедеятельности отдельных фермеров, и, напротив, очень быстрым в контексте великой схемы истории человечества. Так как процесс одомашнивания животных и растений имел продолжительный характер, то и процесс перехода от чистых (естественных) продуктов к фермерским как основе рациона человека также занял определенное время.

Нынешние охотники-собиратели иногда манипулируют экосистемами, чтобы увеличить заготовку пищи, хотя такое поведение ничего общего не имеет с намеренным крупномасштабным выращиванием злаков, то есть с тем, что мы называем сельским хозяйством. Так, практика использования огня для подготовки земли к посевным работам насчитывает не менее 35 тыс. лет. Австралийские аборигены, одна из немногих оставшихся групп охотников-собирателей, засевают подготовленные участки, чтобы увеличить запасы пищи к моменту их возвращения на старое место через несколько месяцев. Было бы преувеличением назвать это земледелием, поскольку доля таких продуктов составляет минимум их питания. В то же время преднамеренное манипулирование экосистемой означает, что австралийские аборигены не являются исключительно охотниками-собирателями.

Судя по всему, принятие сельского хозяйства произошло после того, как люди постепенно стали сдвигаться по оси «охота-собирательство – зависимость от фермерской пищи». Теорий, объясняющих этот сдвиг, предостаточно, но, вероятно, для этого была не одна причина. Была задействована комбинация факторов, каждый из которых играл большую или меньшую роль на той или иной территории.

Одной из наиболее важных причин этого явления было, по-видимому, изменение климата. Исследования климата древних времен, основанные на анализе глубокого льда, глубоководного бурения и спорово-пыльцевых исследований, показали, что климат в период с 18-тысячного года до 9500 г. до н. э. был холодным, сухим и очень изменчивым. Поэтому любая попытка выращивать или одомашнивать растения не удалась бы. Правда, есть доказательства, по крайней мере, одной такой попытки в Абу-Хурейре на севере Сирии. Около 10 700 г. до н. э. жители этого места, вероятно, начали сеять рожь. Но их попытка пала жертвой внезапного наступления холодной фазы, известной как поздний дриас, который начался около 10 700 г. до н. э. и продолжался около 1200 лет. Затем, около 9500 г. до н. э., климат внезапно стал теплее, влажнее и стабильнее. Это обеспечило необходимое, но недостаточное условие для возникновения сельского хозяйства. В конце концов, если бы стабильный климат был единственным фактором, стимулировавшим развитие сельского хозяйства, то этот процесс начался бы одновременно во всем мире. Но этого не случилось, и на то, видимо, были другие причины.

Одним из таких причин стал более оседлый образ жизни. Есть примеры, когда в некоторых частях мира охотники-собиратели стали проводить большую часть года на одном месте или даже основывать постоянные поселения. Известно много примеров, когда оседлые деревенские общины складывались еще до перехода на земледелие. На Ближнем Востоке это натуфийцы, относившиеся к натуфийской культуре, которая процветала за тысячелетие до позднего дриаса. Такие же общины были на северном побережье Перу и в Северной Америке на тихоокеанском северо-западе. В каждом случае эти поселения стали возможны благодаря достаточному количеству местной «дикой» пищи, в частности рыбы или моллюсков. Обычно охотники-собиратели перемещали свои лагеря, чтобы предотвратить истощение определенных областей или воспользоваться сезонной доступностью различных продуктов питания. Но если вы поселились рядом с рекой, то у вас нет необходимости передвигаться, еда сама приходит к вам. Использование в конце каменного века усовершенствованных орудий для добычи пищи (стрел, сетей и рыболовных крючков), возможно, также способствовало оседлому образу жизни. В какой-то момент группа охотников-собирателей научилась добывать больше еды (например, рыбы, мелких грызунов или моллюсков) вокруг себя, и у них не стало необходимости так много двигаться.

В то же время седентизм (оседлый образ жизни) не всегда ведет к развитию сельского хозяйства, хотя переход к нему делает более вероятным. Чтобы не было перебоев с продовольствием, оседлые охотники-собиратели, занимавшиеся сбором диких зерен, должны были выполнять какие-то виды сельскохозяйственных работ, например посев зерновых. Кроме того, это была форма страхования от колебаний в добыче других продуктов. Заметим, что с тех пор как зерна стали обрабатывать с помощью шлифовальных камней, которые было трудно переносить из одного лагеря в другой, зерновые стали более привлекательным продуктом питания. То, что зерна богаты энергией, могут быть высушены и долго храниться, также было их преимуществом. Это были не самые лучшие продукты питания, но на них можно было положиться в крайнем случае.

Нетрудно представить, как малоподвижные охотники-собиратели могли начать отдавать предпочтение зерновым как части своего рациона. То, что изначально считалось довольно плохой пищей, постепенно становилось все более важным по той простой причине, что протофермеры могли обеспечить его доступность (путем посадки и последующего хранения) способами, которыми они не могли пользоваться для получения других продуктов. Исходя из результатов исследований археологических находок на Ближнем Востоке, можно предположить, что протофермеры изначально выращивали дикие злаки, бывшие под рукой, например пшеницу-однозернянку. Но со временем они стали более полагаться на зерновые и перешли на более эффективные культуры, такие как пшеница-двузернянка, или полба, которые дают больше пищи при тех же трудозатратах.

Считается, что рост населения в результате седентизма также способствовал переходу к сельскому хозяйству. Когда кочевые охотники-собиратели перемещали свой лагерь, они должны были нести все с собой, в том числе младенцев. Поэтому женщина не могла иметь следующего ребенка, пока предыдущий не достигнет трех-четырех лет и не сможет без посторонней помощи передвигаться на большие расстояния. Женщины в оседлых общинах не сталкивались с этой проблемой и, следовательно, могли иметь больше детей. Вследствие этого повышались требования к местным запасам продовольствия и, возможно, поощрялись дополнительные посевы, что, в конце концов, вело к эволюции сельского хозяйства. Однако такая аргументация весьма уязвима, поскольку в некоторых частях света плотность населения значительно возросла только после принятия земледелия, но не до него.

Есть и много других теорий. Например, считается, что в некоторых регионах охотники-собиратели перешли к сельскому хозяйству, возможно, потому, что размер добычи значительно уменьшился. Переход к сельскому хозяйству мог быть вызван также социальной конкуренцией, поскольку соперничающие группы соревновались в проведении самых щедрых праздников. Это может объяснить, почему в некоторых частях света деликатесные продукты стали культивировать раньше, чем культуры первой необходимости. Или, возможно, вдохновение было религиозным, и люди сеяли семена как обряд в честь плодородия или чтобы успокоить богов после сбора зерен в дикой природе. Было даже высказано предположение, что случайное брожение зерна и полученное в результате этого пиво способствовало принятию сельского хозяйства как гаранта регулярных поставок продовольствия.

Важно то, что никто никогда не принимал осознанного решения о переходе к совершенно новому образу жизни. Всегда люди делали то, что имело смысл в то время: зачем кочевать, когда можно поселиться рядом с водоемом, в котором хороший запас рыбы? Если на источники дикой пищи нельзя положиться, почему бы не посеять некоторое количество зерен для увеличения предложения? Число протофермеров медленно росло, и зависимость от выращенных продуктов приняла форму постепенного сдвига в сторону сельского хозяйства, а не стремительного изменения образа жизни. В какой-то момент незаметная линия была пересечена, и люди попали в полную зависимость от сельского хозяйства. Произошло это, когда ресурсы «дикой» пищи в окрестностях были полностью исчерпаны, а для поддержания населения потребовались новые резервы. С тех пор производство дополнительного объема продовольствия с помощью сельского хозяйства стало не дополнительной опцией, а обязательной. Возврат к образу жизни кочевого охотника-собирателя стал невозможен, по крайней мере, без значительных человеческих жертв.

Миграция фермеров или распространение фермерства?

Фермерство задает вторую загадку. Поскольку сельское хозяйство укоренилось в разных частях света, возникает вопрос: почему оно распространилось почти везде? Одна из возможностей заключается в том, что фермеры двинулись во все стороны, вытесняя или истребляя охотников-собирателей. Возможно, последние решили следовать примеру фермеров и сами становились ими, используя их методы одомашнивания животных и растительных культур. Эти два варианта известны как «демическая диффузия» и «культурная диффузия» соответственно. Так это фермеры «пошли по свету» или сама идея сельского хозяйства завоевала мир?

Идея, что фермеры покидали родные места вместе со своими культурами и технологиями, подтверждается археологическими свидетельствами из многих частей мира. Результатом фермерской экспансии стала «волна прогресса», сосредоточенная в районах, где впервые произошло одомашнивание животных и растений. Так, Греция, вероятно, была колонизирована фермерами, прибывшими морем с Ближнего Востока между 7000 г. до н. э. и 6500 г. до н. э. Археологи нашли очень мало стоянок охотников-собирателей, но сотни ранних фермерских хозяйств. Точно так же фермеры, прибывающие в Японию из Китая через Корейский полуостров, прививали, вероятно, на островах культуру выращивания риса (примерно с 300 г. до н. э.). Лингвистические свидетельства также подтверждают идею миграции фермеров из сельскохозяйственных земель – языки распространялись так же, как и методы ведения сельского хозяйства. Распространение языковых семей в Европе, Восточной и Юго-Восточной Азии, в Океании и на Мадагаскаре в целом совпадает с археологическими данными о распространении сельского хозяйства. Сегодня почти 90 % населения мира говорят на языках, принадлежащих к одной из семи языковых семей и относящихся к двум сельскохозяйственным регионам: Плодородному полумесяцу (условное название региона на Ближнем Востоке, в котором в зимние месяцы наблюдается повышенное количество осадков. – Прим. перев.)и части Китая. Языки, на которых мы говорим сегодня, как и названия продуктов, которые мы едим, вышли из тех языков, на которых говорили первые фермеры.

Тем не менее есть свидетельства, что охотники-собиратели не всегда оттеснялись или истреблялись прибывавшими фермерами, но жили рядом с ними и в некоторых случаях тоже становились фермерами. Ярчайший пример можно найти на юге Африки, где охотники из Койсана приняли евразийский скот с севера и стали скотоводами. В Европе археологи также нашли несколько мест, где фермеры и охотники-собиратели жили рядом и торговали друг с другом. Те и другие имели совершенно разные представления о том, какие места желательны для поселения, поэтому, пока были подходящие экологические ниши для охотников-собирателей, практически исключались какие-либо причины, мешавшие их сосуществованию. Однако охотникам-собирателям, живущим рядом с фермерами, постепенно становилось все труднее. Фермеров мало беспокоило состояние продовольственных ресурсов вблизи их поселений, поскольку они имели постоянную пищу. Охотников-собирателей, напротив, тревожила чрезмерная эксплуатация растительных ресурсов. В конце концов они либо присоединялись к фермерским общинам, либо начинали вести собственное хозяйство, либо были вынуждены переезжать на новые места.

Так какой же механизм преобладал? В Европе, где изучение истории сельского хозяйства носило универсальный характер, исследователи использовали генетический анализ, чтобы определить, являются ли предки современных европейцев преимущественно коренными охотниками-собирателями, которые занялись сельским хозяйством, или фермерами-иммигрантами, которые были пришельцами с Ближнего Востока. Согласно таким исследованиям, люди с Анатолийского полуострова (Западная Турция), расположенного в Плодородном полумесяце, считаются наиболее генетически представленными среди ранних фермеров. Точно так же предполагается, что баски могут быть самыми прямыми потомками охотников-собирателей по двум причинам. Во-первых, баскский язык не имеет никакого сходства с европейскими языками, вышедшими из протоиндоевропейской языковой семьи. Восходит он к каменному веку, в Европу был импортирован вместе с сельским хозяйством. (Несколько баскских слов для обозначения инструментов начинаются с aitz, что обозначает «камень». Это дает основание предполагать, что такие слова восходят ко временам использования каменных орудий.) Кроме того, у басков и анотолийцев есть некоторые специфические генетические вариации, которые не присутствуют у других европейских народов.

В одном недавнем исследовании специалисты взяли генетические образцы из обеих групп, а затем сравнили их с выборками из популяций в различных частях Европы. Исследователи установили, что вклад басков и анатолийцев в генетику европейцев значительно различается в зависимости от региона. Так, вклад анатолийцев, то есть ближневосточных фермеров, составил 79 % на Балканах, 45 % в северной Италии, 63 % на юге Италии, 35 % на юге Испании и 21 % в Англии. Короче говоря, вклад фермеров в европейскую генетику был самым высоким на востоке и самым низким на западе. Это и есть ключ к загадке. Все говорит о том, что мигрирующее фермерское население распространялось по Европе с востока и постепенно ассимилировалось с аборигенами, в результате чего население здесь происходит от обеих групп. То же самое, вероятно, происходило и в других частях света.

За перемещением сельского хозяйства из мест, в которых оно зародилось, последовал рост фермерских общин, и в течение тысяч последующих лет число фермеров превысило число охотников. К 2000 г. до н. э. большая часть человечества занялась сельским хозяйством. Это было такое фундаментальное изменение, что даже сегодня, многие тысячи лет спустя, распространение языков и генов человека отражает этот процесс. В то время как люди генетически перестроили растения и приняли сельское хозяйство, само это движение со временем генетически перестроило самих людей.

Человек – существо сельскохозяйственное

Можно сказать, что фермеры-люди, а также их одомашненные животные и растения заключили между собой великую сделку. И хотя сами фермеры не осознавали этого, судьбы людей и животных, если можно так сказать, плотно переплелись. Рассмотрим этот процесс на примере кукурузы. Культивация сделала ее зависимой от человека, но вместе с тем союз с ним превратил невзрачную мексиканскую траву в одну из самых широко выращиваемых культур. В свою очередь, одомашнивание кукурузы сделало доступным для человека новый обильный источник питания. Кроме того, ее выращивание (как и других растений) побудило людей принять новый, оседлый образ жизни, основанный на сельском хозяйстве. Использует ли человек кукурузу в своих целях или кукуруза «эксплуатирует» человека? Похоже, одомашнивание – это улица с двусторонним движением.

Даже сегодня, спустя тысячи лет после начала одомашнивания растений и животных, человек все еще является земледельческим видом, и производство продуктов питания остается его основным занятием. В сельском хозяйстве занят 41 % человечества, то есть больше, чем в любой другой сфере человеческой деятельности; на его долю приходится 40 % площади земного шара. (Около трети этой земли используется для растениеводства и около двух третей для выпаса скота.) Как и прежде, три главных продукта, которые легли в основу самых ранних цивилизаций мира, остаются основой нашей жизнедеятельности. До сих пор пшеница, рис и кукуруза продолжают обеспечивать базовую часть калорий, потребляемых человеком. Подавляющее же их большинство есть не что иное, как производное от одомашненных растений и животных. Только небольшая доля продуктов, потребляемых людьми, поступает сегодня из естественных источников и считается натуральной: рыба, моллюски, лесные ягоды, орехи, грибы и др.

Почти все, что мы едим сегодня, является результатом селекции – сначала непроизвольной, затем более осознанной и осторожной в зависимости от того, как фермеры культивировали наиболее ценные характеристики диких растений, чтобы создать новых мутантов, лучше подходящих для человека. Кукуруза, коровы, куры, которых мы знаем, не встречаются в природе, и они не существовали бы сегодня без вмешательства человека. Даже оранжевая морковь выведена человеком. Изначально она была белой и фиолетовой, а более сладкий оранжевый сорт был создан голландскими садоводами в XVI в. как дань уважения Вильгельму I, принцу Оранскому. Попытка одного британского супермаркета ввести натуральный фиолетовый сорт в 2002 г. потерпела неудачу, потому что покупатели предпочитали оранжевую морковь.

Все одомашненные растения и животные – результат селекции, восходящей к древним временам. Большинство из них уже существовали к 2000 г. до н. э., и с тех пор очень немногие были добавлены к первоначальному списку. Из четырнадцати крупных животных только один северный олень был одомашнен в последнюю тысячу лет, да и тот не имеет значительной пищевой ценности (хотя его мясо вкусное). То же касается и растений: черника, клубника, клюква, киви, орехи макадамия, пекан и кешью были одомашнены сравнительно недавно, но они не стали важными продуктами питания.

Только водные виды животных были одомашнены в значительных количествах в прошлом веке, остальные же, в том числе и растения, – много тысяч лет назад. Видимо, поэтому одомашненные в древние времена растения и животные многие считают естественными, натуральными, а выращенные и модифицированные в современных условиях, с использованием генной инженерии, вызывают такую критику и страх. Однако современная генная инженерия является, пожалуй, лишь последним новым поворотом в технологии, которая существует более 10 тыс. лет. А то, что устойчивая к гербицидам кукуруза не встречается в природе, это правда, как правда и то, что никакая другая кукуруза в природе не встречается.

Простая истина в том, что сельское хозяйство глубоко не природно. Оно создано в большей степени для того, чтобы изменить мир. Цель достигнута. Культивация оказала большее влияние на окружающую среду, чем любая другая деятельность человека. Это привело к вырубке лесов, разрушению окружающей среды, вытеснению «естественной дикой природы», пересадке растений и перемещению животных за тысячи миль от их места обитания. Этот процесс сопровождается генетической модификацией растений и животных, в результате чего появились чудовищные мутанты, не существовавшие в природе и часто не способные выжить без вмешательства человека. Это коренным образом изменило человека, определило способ его обитания на десятки тысяч лет, побудило людей поменять разнообразное, неторопливое существование на основе охоты, рыболовства и собирания растений на тяжелую жизнь и труд. Сельскому хозяйству не дали бы ход, если бы оно было изобретено сегодня. И все же при всех своих недостатках оно – основа цивилизации, какой мы ее знаем. Одомашненные растения и животные являются фундаментом современного мира.

Часть I I

Еда и социальная структура общества

3

Еда, богатство и власть

Трудно найти богатство, но бедность всегда под рукой.

Месопотамская пословица, 2000 г. до н. э.

Tinker, Tailor, Soldier, Sailor[1]

Стандартный список профессий является документом, созданным на заре цивилизации и зафиксированным клинописью на маленьких глиняных табличках. Самые ранние версии, относящиеся примерно к 3200 г. до н. э., были обнаружены в городе Урук в Месопотамии – регионе, где возникли первые города и первая письменность. Существует много копий этого списка, так как это был стандартный текст, который использовали для обучения письму. Список состоит из 129 профессий, всегда написанных в одном и том же порядке – начиная с перечислений наиболее важных профессий. Среди прочих в список входят такие профессии, как верховный судья, мэр, мудрец, придворный, надзиратель, посланник и много других должностей, значение которых неизвестно. Список показывает, что население Урука, наверное, самого большого города-государства того времени, было разделено по значимости профессий. Это было серьезное изменение градации населения по сравнению с древними фермерами, которые появились в регионе около 5 тыс. лет назад. В основе этой трансформации лежала все та же еда.

Переход от малых эгалитарных деревень с уравнительной системой распределения к большим социально стратифицированным городам стал возможен благодаря интенсификации сельского хозяйства, когда часть населения производила больше продовольствия, чем было необходимо для его существования. Эти избыточные продукты использовались для поддержания другой части населения, а потому теперь все должны были стать фермерами. В Уруке около 80 % населения были фермерами. Они трудились на ухоженных полях, окружавших город в радиусе десяти миль. Излишки продовольствия присваивались правящей элитой, которая часть его перераспределяла, а все остальное поглощала сама. Расслоение общества, ставшее возможным вследствие такого дележа продуктов, происходило не только в Месопотамии, но и в любой другой части мира, где было принято сельское хозяйство. Таким образом, это был второй важный фактор, повлиявший на преобразование образа жизни человека. Вместе с принятием сельского хозяйства люди стали жить оседло и по мере его интенсификации разделились на богатых и бедных, правителей и фермеров.

Сегодня то, что люди имеют разные рабочие места и профессии, что в обществе есть богачи и бедняки, считается само собой разумеющимся. Но на протяжении большей части истории развития человечества это было не так. Большинство охотников-собирателей, а затем и ранние фермеры имели сопоставимые богатства и проводили жизнь примерно одинаково. Мы привыкли думать о еде как о чем-то объединяющем за общим столом (буквально или метафорически) через общую региональную кухню и культурные традиции. Но, как показывает практика, пища может не только объединять, но и разделять общество. В древнем мире еда была богатством, а контроль над ней – властью.

Как и в сельском хозяйстве, изменения в производстве продуктов питания и связанная с ними трансформация социальных структур происходили одновременно и были взаимосвязаны. Правящая элита появилась не на пустом месте и не вдруг потребовала более усердной работы на полях. Не внезапно появились излишки продовольствия и более высокая производительность труда. Просто отказ от образа жизни охотников-собирателей, когда порицалось стремление к накопительству и занятию привилегированного положения в обществе, привел к новым отношениям, а старые более не действовали. Тем не менее появление более сложных обществ заняло некоторое время: в Месопотамии сдвиг от простых деревень к сложным городам занял пять тысячелетий. Тысячи лет потребовались для этого Китаю и Америке.

Итак, контроль над едой – это власть, потому что именно она была стимулятором жизни. Присвоение излишков пищевых продуктов, произведенных фермерами, дало правящим элитам средства для поддержания рабочих, чиновников, солдат и ремесленников. Это также означало, что определенная доля населения могла быть занята в строительных проектах, так как фермеры, которые оставались на земле, производили достаточно еды, чтобы прокормить всех. Таким образом, запас излишков продуктов позволял вести войны, строить храмы и пирамиды, поддерживать производство сложных изделий ремесленниками, скульпторами, ткачами и металлистами. Но чтобы понять истоки «пищевой власти», необходимо начать с изучения структуры общества охотников и собирателей. Нужно также понять, почему ранее считалось опасным и дестабилизирующим для общества накопление еды и власти и почему впоследствии это изменилось.

Древние эгалитаристы

Охотникам было достаточно двух дней в неделю, чтобы добыть пропитание, но тем не менее их жизнь все равно зависела от еды. Охотники-собиратели должны были вести кочевой образ жизни, так как каждый раз после истощения продовольственных ресурсов в пределах досягаемости они были вынуждены отправляться на несколько недель на поиски новых источников питания. При этом каждый раз им приходилось нести с собой все свое имущество. Конечно, это ограничивало возможности людей накапливать материальные блага. По данным современных антропологов, представитель группы африканских охотников-собирателей владел ножом, копьем, луком и стрелами, щитками для рук, сеткой, корзиной, свистком, трубкой, кастаньетами, расческой, поясом, молотком и шапкой. (В развитом мире мало кто может перечислить все свое имущество в одном коротком предложении.) Кроме того, эти предметы находились в коллективной собственности, а значит, в свободном общем доступе. Поэтому целесообразно было поделить ношу между охотниками. К примеру, одни могли нести ножи и луки, а другие – сети для ловли рыбы. Вот почему группы, обладавшие общей собственностью, имели больше шансов выжить, чем те, в которых происходила борьба за богатство и власть. Более того, группы, в которых существовала социальная установка делиться, более активно размножались.

Обязанность делиться также распространялась и на продукты питания. У многих нынешних охотников-собирателей есть правило, что любой, кто приносит еду в лагерь, должен поделиться ею со всеми, кому она необходима. Это правило предусматривает страховку на случай нехватки продовольствия, потому что не каждый может быть уверен, что найдет достаточно еды в какой-то день. Даже у лучших охотников не каждый день бывает удачным. И если в группе преобладают эгоисты, которые оставляют добычу себе, большинство людей могут оставаться голодными в течение долгого времени. Совместное пользование добычей обеспечивает равномерное распределение пищи и, значит, исключает недоедание многих людей. Этнографические исследования современных охотников-собирателей показывают, что в некоторых группах существуют более сложные правила обмена едой. В ряде случаев охотнику не позволено участвовать в потреблении продуктов от своей добычи, хотя члены его семьи их получают, чтобы часть пищи передавалась добытчику опосредованно. Точно так же не допускаются попытки претендовать на определенную территорию и связанные с ней продовольственные ресурсы. Такие правила гарантируют, что риски и выгоды от охоты и собирательства являются общими для всей группы. Исторически сложилось так, что группы, которые практиковали разделение пищи, имели больше шансов на выживание, чем те, которые устраивали конкуренцию за ресурсы и, как правило, поощряли чрезмерную эксплуатацию ресурсов и споры из-за территорий и добычи. Еще раз, схема с разделением пищи преобладала потому, что это давало явные преимущества группам, которые принимали ее.

В то же время охотники-собиратели даже не пытались поднимать значимость отдельных продуктов и таким образом повышать личный престиж. Зачем, если ими приходится делиться с другими? Такой взгляд на проблему продержался до возникновения сельского хозяйства, когда стали появляться первые признаки благосостояния и частной собственности. Один антрополог, изучавший жизнь охотников-собирателей в Африке, отмечал: «Бушмен пойдет на все, чтобы избежать зависти других бушменов. Поэтому в группе вещи постоянно переходят от одного к другому. К примеру, у них никто не посмеет долго пользоваться очень хорошим ножом, даже если он ему крайне необходим. А все потому, что это станет предметом зависти. Когда бушмен сидит один, тщательно затачивая лезвие, он боится услышать мнение других людей из его группы: «Посмотрите на него. Он сидит там и любуется своим ножом, пока у нас ничего нет». Вскоре кто-нибудь попросит у него этот нож, и он отдаст его. Их культура требует делиться друг с другом. Никогда не бывает так, что один бушмен не делится вещами, едой или водой с другими членами его группы, потому что без очень плотного сотрудничества бушмены не переживут голод и засуху в Калахари».

Охотники-собиратели также с подозрением относятся к саморекламе и попыткам создать какие-то обязательства друг перед другом. Кунг-бушмены, например, верят, что идеальный охотник должен быть скромным и сдержанным. Возвращаясь с охоты, он должен приуменьшать свои достижения, даже если убил очень большое животное. Когда мужчины идут на охоту, они часто выражают свое разочарование по поводу размеров добычи своих товарищей: «Эх, ты вынужден был пройти этот тяжелый путь ради мелкого мешка с костями?» Ожидается, что охотник включается в игру, а не обижается. Все это призвано предотвратить ситуацию, когда один охотник чувствует себя выше другого. Один кунг-бушмен так объяснил приезжему этнографу: «Когда молодой человек добывает много мяса, он начинает думать о себе как о начальнике или важном человеке. Об остальных из нас он думает как о своих слугах или подчиненных. Мы не можем принять это. Поэтому мы всегда говорим о его добыче как о бесполезной. Так мы его остужаем и делаем мягче».

Чтобы еще больше усложнить ситуацию, кунг-бушмены придерживаются такой традиции: мясо, добытое на охоте, принадлежит собственнику стрелы, которая поразила это животное, а не охотнику, который выстрелил. (Если две или более стрелы в теле животного, то мясо принадлежит владельцу первой стрелы.) Поскольку мужчины обычно обмениваются стрелами, это делает возвышение отдельных охотников еще менее вероятным. Благодаря этой традиции особо опытные охотники не могут увеличить собственный престиж, «записывая» большое количество еды на других. Однако это накладывает на него определенные обязательства. Поэтому когда охотник удачлив и добывает много еды, он может прекратить охоту на несколько недель, чтобы дать другим шанс преуспеть и избежать обиды на него товарищей. «Отключение» на несколько недель также означает, что охотник может позволить другим обеспечить его едой, чтобы не было непогашенного обязательства перед ним.

Ричард Боршай Ли, канадский антрополог, живший с группой кунг в нескольких исследовательских поездках в течение 1960-х гг., попытался следовать этим правилам и поблагодарить хозяев, организовать для них праздник. Для этого он купил большого сочного быка, но был удивлен, когда бушмены начали высмеивать его за то, что он выбрал животное слишком старое, слишком худое и с очень жестким мясом. Однако мясо оказалось вкусным в конечном счете и всем понравилось. Так почему бушмены были так критичны? «Кунг-бушмены – ярые сторонники равноправия. Они нетерпимы к высокомерию, скупости и отчужденности среди своих людей, – сказал Ли. – Когда они видят признаки такого поведения в своей среде, они применяют ряд социальных мер, способных «снять корону» и вернуть людей в строй».

Кунг-бушмены, как и другие охотники-собиратели, расценивают щедрые дары как попытку осуществлять контроль над другими, оказывать политическое давление или поднимать статус дарящего, что противоречит их культуре. Их строгий эгалитаризм можно рассматривать как «социальную технологию», разработанную для обретения социальной гармонии и обеспечения надежного запаса еды для всех.

Пища определяет структуру общества охотников-собирателей и через некоторые другие механизмы. Размер групп охотников-собирателей зависит, например, от наличия пищевых ресурсов в нескольких минутах ходьбы от лагеря. Слишком большая группа быстро истощает окружающую территорию, что требует более частого перемещения лагеря. Вследствие этого группе нужна большая территория. Размеры групп варьируются от шести до двенадцати человек в районах с недостаточными пищевыми ресурсами и до 25–50 человек в районах с более богатыми ресурсами. Группы состоят из одной или нескольких расширенных семей; из-за смешанных браков большинство участников группы связаны друг с другом. Группы не имеют лидеров, хотя некоторые представители общины могут выполнять определенную работу в дополнение к традиционным мужским и женским обязанностям (например, лечение, изготовление оружия или ведение переговоров с другими группами). В то же время у них нет «штатных» специалистов, и эти специфические навыки не дают более высокого социального статуса.

Чтобы расширить выбор брачных партнеров и обеспечить дополнительную страховку от нехватки продовольствия, группы охотников-собирателей могут объединяться с другими группами. При необходимости одна группа может поделиться частью своих запасов пищи с группой, с которой она связана брачными узами. Такое взаимодействие особенно проявлялось на больших праздниках в период сезонного переизбытка пищи. Для охотников-собирателей подобные праздники – универсальный механизм, позволяющий устраивать браки, выполнять социальные ритуалы, петь и танцевать. Пища, таким образом, связывает сообщества охотников-собирателей, помогает налаживать связи как внутри групп, так и между ними.

Тем не менее важно не романтизировать образ жизни охотников-собирателей чрезмерно. «Открытие» такой выжившей группы европейцами в XVIII в. привело к созданию идеализированного портрета «благородного дикаря», живущего в нетронутом Эдеме. Когда Карл Маркс и Фридрих Энгельс разработали учение коммунизма в XIX в., они вдохновлялись описаниями Льюиса Х. Моргана, американского антрополога, который изучал индейские общины. Но даже если жизнь охотников-собирателей была более неторопливой и равноправной, чем жизнь большинства остальных людей, она отнюдь не всегда была идиллической. В качестве средства демографического контроля использовался инфантицид (убийство детей. – Прим. перев.), между группами охотников-собирателей нередко возникали конфликты с многочисленными (доказанными) случаями насильственной смерти, а иногда даже каннибализма. Представление о том, что охотники-собиратели живут в идеальном мире, заманчиво, но неправильно. Понятно, что структура этого общества, в основном определявшаяся характером питания, поразительно отличается от современного общества. Поэтому, когда люди начали заниматься сельским хозяйством и характер продовольственного снабжения стал принципиально другим, изменилось все.

Выход на сцену «большого человека»

Когда люди начали постепенно входить в оседлый образ жизни, первые деревни были все еще эгалитарными общинами. Археологические исследования показали, что самые ранние деревни, как правило, населяли не более ста человек. Жили в них в хижинах или домах одинаковой конструкции и размера. Однако новый образ жизни и сельское хозяйство изменили привычные правила, не дававшие людям добиваться богатства и статуса. Социальные механизмы, которые были разработаны для подавления врожденного стремления человека к иерархической организации, начали разрушаться (это хорошо видно на примере обезьян и многих других животных). Чем меньше вы начинаете перемещаться, тем быстрее появляется возможность накапливать излишки продуктов и других товаров. Очевидными становятся первые признаки социальной дифференциации: некоторые жилища отличаются большими размерами, престижными предметами – такими, например, как редкие раковины или декоративные резные изделия. В отдельных захоронениях обнаружены ценные вещи, чего нет в других могилах. Все это свидетельствует о том, что понятие частной собственности появилось очень быстро – нет смысла владеть статусным предметом, если необходимо делиться им. Таким образом, с появлением более богатых людей, чем все остальные, зарождается социальная иерархия.

В некоторых местах движение в эту сторону началось до появления сельского хозяйства, когда охотники-собиратели оседали в постоянных деревнях, расположенных в особенно богатых продовольственными ресурсами районах. Но все же наиболее широкое распространение этот процесс получил благодаря сельскому хозяйству. В Китае ранние сельскохозяйственные деревни возникли в верховьях реки Янцзы, в районе, где около 4000 г. до н. э. был одомашнен рис. Среди 208 раскопанных захоронений было найдено несколько могил с дорогими предметами культа, в то время как в других не было ничего, кроме останков тел. Точно так же раскопки 128 могил (около 5500 г. до н. э.) в Тель-ас-Савване (сейчас регион северного Ирака) свидетельствуют о четкой иерархии в обществе. В некоторых могилах были обнаружены резные алебастровые украшения, бусы из экзотических камней, керамика, в других же не было никаких ценных предметов. В каждом случае картина одинакова: принятие сельского хозяйства ведет к социальной стратификации – сначала не очень выраженно, затем все более и более отчетливо.

Легко увидеть, как различия в эффективности и продуктивности сельскохозяйственного производства разных семей, а также умение хранить необходимые продукты (особенно зерновые) в сухости, заставляли людей все больше склоняться к утверждению того, что продукция – их собственность. А так как ее излишки могли быть проданы или выменяны на любые другие предметы, то это уже равнялось богатству. Но деревня, в которой некоторые жители сумели накопить больше еды и безделушек, чем другие, была все еще далека от сложной социальной иерархии первого города, где правящие элиты по закону присваивали излишки, а затем распределяли ту часть, которую они не потребляли сами. И все же как появились эти влиятельные лидеры и как они в конечном счете стали контролировать сельскохозяйственные излишки?

Важный шаг на пути от эгалитарной деревни к стратифицированному городу – это, вероятно, появление «больших людей», которые получили контроль над потоками излишков продуктов питания и других товаров, а также сформировали группу иждивенцев или последователей. Удивительно, но основное оружие «большого человека» того времени – это убеждение, а не угрозы, щедрость, а не насилие. Одаривая других, он как бы одалживает их, и они должны ответить взаимностью – более щедрыми подарками в будущем. Такими подарками чаще были продукты. «Для нашего благополучия нужно как можно больше производить продуктов, а их излишками одаривать затем других» – так, видимо, «большой человек» убеждал свою семью. Впоследствии, получив взамен больше еды, чем в свое время дал, какую-то часть он мог оставить своей семье, а затем излишки снова дать другим, возложив тем самым на них дальнейшие обязательства. Этот процесс можно наблюдать еще и сегодня, поскольку в некоторых частях мира по-прежнему существует культура «больших людей».

В Меланезии «большой человек» может взять несколько жен и с их помощью увеличить свои ресурсы. Одна жена будет работать в огороде, другая – собирать древесину, третья – ловить рыбу и т. д. Затем он расчетливо распространит эти ресурсы среди нуждающихся людей и, втянув их в свою долговую сеть, вынудит их принять кабальные обязательства. Этот процесс стимулирует интенсификацию производства продуктов питания. Завершается он большим праздником, на котором наш герой старается умножить свое влияние. Он приглашает не только своих, но и людей, находящихся за пределами его круга, и даже из других деревень. Одним словом, всех, кого можно затянуть в свою долговую сеть и сферу влияния. Постепенно «большой человек» становится самым влиятельным членом сообщества. Соперничество между «большими людьми» ускоряет процесс, поскольку они конкурируют между собой и стараются проводить самые большие праздники, чтобы накопить как можно больше «кредитов».

Значит ли это, что «большие люди» богаты и ленивы? Отнюдь нет. Для «большого человека» богатство – не то, на чем можно сидеть, а то, что полезно, что можно отдать другим. В некоторых случаях они могут оказаться беднее своих последователей. Например, на Аляске в северных эскимосских группах наиболее уважаемые китобои несут ответственность за торговлю с группами охотников и, следовательно, контролируют распределение ценных предметов своей группы. Но так как они должны отдавать все, что получают, и не могут отказать в просьбе о помощи, они часто оказываются материально менее состоятельными, чем их последователи. «Большие люди» тоже должны много работать. По словам одного исследователя, в Меланезии «большой человек» должен работать усерднее всех остальных, чтобы поддерживать свои запасы еды. Кандидат на престиж не может почивать на лаврах – надо регулярно устраивать большие праздники и накапливать кредиты, трудиться с утра и до вечера».

На самом деле деятельность «большого человека» очень полезна для группы или деревни, потому что он действует как Счетная палата при распределении излишков продуктов и других товаров. Если семья производит больше еды, чем надо, «большой человек» может обратить это при необходимости в свою пользу. Таким образом, успешный «большой человек» интегрирует и координирует экономику сообщества и заявляет о себе как о лидере. Но у него нет возможности заставить его последователей делать то, что он хотел бы. Чтобы сохранить свои позиции и дальше управлять перераспределением, он должен обеспечить едой свою группу. В бразильском племени намбиквара, например, лидер группы может потерять своих последователей, если будет недостаточно щедр и не сумеет их обеспечить. Тогда они уходят от него и присоединяются к другой группе. В меланезийских группах лидеры, не способные доставить необходимое количество еды или пытающиеся сохранить слишком много излишков для себя, могут быть свергнуты или даже убиты. В такой ситуации «большой человек» по-прежнему гораздо больше менеджер, чем король.

От вождей – к цивилизациям

Так как же «большой человек», чье положение зависит от его щедрости и способности делиться, из могущественного лидера группы деревень превратился в вождя, а затем и короля, стоящего на вершине правящей элиты? Не удивительно, что этот механизм, как и механизм зарождения и продвижения сельского хозяйства, до сих пор неясен. По этому поводу существует множество конкурирующих теорий. И ни одна из них не дает ответа, хотя некоторые объяснения более актуальны в ряде частей мира, чем другие. Тем не менее, рассмотрев несколько теорий, можно получить представление о том, из чего возник вождизм, а затем и цивилизации. В каждом отдельном случае появление социальной стратификации тесно связано с производством продуктов питания. Более сложные формы деятельности человека дают возможность повышать производительность сельского хозяйства, а большой избыток продовольствия может поддерживать более сложные формы социальной организация. Но с чего начинается процесс?

Согласно одной теории, «большой человек», или лидер, мог стать еще более мощным путем координации сельскохозяйственной деятельности, особенно ирригации. Уровень урожайности в сельском хозяйстве может варьироваться в широких пределах, однако путем строительства оросительных каналов и дамб и, разумеется, использования определенных социальных механизмов, которые находятся в руках лидера, число вариантов можно сократить. Так, увеличение продуктивности сельского хозяйства имеет различные последствия. Например, члены сообщества все реже проявляют желание уйти из группы, так как они вложили инвестиции в ирригационные системы и стали полагаться на них. Контроль над ирригационной системой дает руководителю большую власть, так как любой, кто потерял его благосклонность, может лишиться воды. Да и сама ирригационная система может также нуждаться в защите, для чего используются солдаты, занятые полный рабочий день, финансируемые благодаря излишкам продовольствия и находящиеся под контролем лидера.

Короче говоря, то, что начиналось как общинный фермерский проект, может иметь эффект значительного увеличения власти лидера. Его последователи все больше зависят от него и его частной охраны. Он начинает удерживать все больше излишков для собственного использования, что дает возможность прокормить семью, содержать солдат и т. д. Оросительные системы, безусловно, являются общим знаменателем многих ранних цивилизаций – от Месопотамии до Перу. Они найдены в вождествах (форма племенной организации. – Прим. перев.) на Гавайях и в юго-западной части Северной Америки. Но некоторые вождества – те, что полагались на ирригацию, не становились более сложными или резко стратифицированными обществами. Некоторые сложные ирригационные схемы являются скорее следствием технологического и социального развития, чем его причиной. Так что кроме систем орошения есть еще что-то, что сыграло свою роль в появлении сложных цивилизаций, хотя, конечно, и они сыграли определенную роль в некоторых случаях.

Исходя из другой теории, предполагается, что общее хранение сельскохозяйственных излишков может дать лидеру возможность установить больший контроль над своими последователями. Сельчане сдают излишки зерна «большому человеку» в ожидании взаимных подарков на более позднем этапе, что побуждает их начать строительство амбара. Однажды возведенный амбар обеспечивает «большого человека» работающим капиталом, позволяющим заниматься другими вещами. Например, он может финансировать ремесленников и / или начать сельскохозяйственные работы, используя излишки и исходя из того, что такие инвестиции приносят положительный доход, который можно конвертировать в зернохранилище. Таким образом разрабатываются проекты общественных работ, позволяющие затем узаконивать должность лидера и требовать увеличения числа администраторов, становящихся в дальнейшем правящей элитой. Согласно этой точке зрения, есть естественный прогресс от взаимного обмена, который инициируется «большим человеком» применительно к системе перераспределения, контролируемой влиятельным вождем.

На Ближнем Востоке большие общественные здания начали появляться около 6000 г. до н. э., но неясно, были ли они общими зернохранилищами, предназначались ли для застолья, отправления религиозных культов или использовались в качестве домов вождей. При их строительстве могли преследоваться разные цели: произвести впечатление на соседнюю деревню, стать местом для хранения еды или проведения ритуалов плодородия (чтобы обеспечить хороший урожай). Есть доказательства того, что на Гавайских островах общественные здания, первоначально построенные для массовых пиршеств, позже были закрыты для общественности. Их мог посещать только ограниченный контингент высокого ранга. Так что храмы и дворцы могли начинаться как коммунальные складские помещения или застольные залы.

Третье предположение заключается в том, что конкуренция за сельскохозяйственные угодья привела к войне между общинами в районах, где такие земли были экологически ограничены. В Перу, например, 78 рек, берущих начало в Андах, доходят до побережья через 50 миль чрезвычайно сухой пустыни. Сельское хозяйство здесь возможно только возле рек, но все подходящие сельскохозяйственные районы окружены пустыней, горами и океаном. В Египте земледелие допустимо лишь на узкой плодородной ленте вдоль Нила. На равнинах Месопотамии для развития сельского хозяйства пригодны только районы вблизи рек Тигр и Евфрат. Вначале такие области были слегка заселены фермерами. Постепенно население фермеров разрасталось (седантизм и сельское хозяйство позволяют ему расти быстрее, чем у охотников-собирателей), и появлялись новые общины. Когда все доступные сельскохозяйственные земли были разобраны фермерами, производство максимально интенсифицировалось, для чего были использованы сложные террасы и ирригационные системы.

В конце концов производительность на этих землях достигала предела, и тогда деревни начали междоусобные войны. Победившая деревня присваивала землю побежденной или вынуждала жителей отдавать часть своего урожая каждый год. Таким образом, самая сильная в области деревня становилась правящей, а более слабые должны были передавать ей свои излишки продовольствия. В результате создавалась система, в которой бедные фермерские хозяйства работали для богатых. Все это выглядит вполне правдоподобно, однако нет никаких доказательств того, что люди достигли предела производительности сельского хозяйства в любом из тех мест, где впервые появились стратифицированные общества. В случае засухи или плохого урожая, конечно, можно предположить, что деревни, обладавшие запасами еды, подвергались нападению соседних деревень, где еда кончилась.

Общий взгляд на эти теории позволяет сделать вывод, что более сложно организованные общества (с сильным руководством и четкой социальной иерархией) гораздо продуктивнее и устойчивее остальных. Кроме того, они способны лучше преодолевать трудности и защищать себя. Деревни, управляемые сильными лидерами, всегда будут вытеснять менее организованные деревни, расположенные поблизости, и станут более привлекательными для жизни, по крайней мере, для тех, кто не против подчиняться сильному лидеру. Их появление часто предполагает зависимость и принуждение. Но люди изначально могут рассматривать необходимость передачи лидеру части или всех своих излишков продукции как цену за выгоды, которые они получают взамен. Работающие ирригационные системы, безопасность, религиозные обряды для поддержания плодородия почвы, посредничество в спорах стоят того, чтобы заплатить за них предложенную цену. Не внакладе от такого обмена оставался и лидер, поскольку получал различные излишки в свое пользование. Осев на каком-то месте и вложив свой труд в дом, поля и ирригационные системы, человек имел веские причины, чтобы оставаться на этом месте, даже если лидер злоупотреблял властью, кичился богатством и положением, заявлял о своем божественном происхождении.

Можно ли сказать, когда это случилось? Археологические исследования показывают, что процесс социального расслоения происходит во всем мире почти одинаково, с кульминацией в появлении похожих цивилизаций бронзового века в разных частях света, но в разные времена. Началось это в Египте и Месопотамии около 3500 г. до н. э., в Северном Китае в эпоху династии Шан – около 1400 г. до н. э., на юге Мексики с ростом цивилизации майя – примерно с 300 г. н. э. и в Южной Америке примерно в то же время, что привело к созданию империи инков в XV в.

Беда в том, что археологические находки не говорят много о механизме стратификации. Первые признаки изменения социальной организации – это обычно большое разнообразие керамики, найденной при раскопках могил и затем обнаружение предметов из нее более сложных региональных стилей. Появляются они около 5500 г. до н. э. в Месопотамии, 2300 г. до н. э. в Северном Китае и 900 г. до н. э. в Северной и Южной Америке. Такая керамика свидетельствует о некоторой степени специализации мастеров и, возможно, появлении элит, способных поддерживать полный рабочий день ремесленника. Множество керамических мисок стандартных размеров появляется в Месопотамии около 3500 г. до н. э. Можно предположить, что их производство было поставлено под централизованный контроль и что использовались стандартные меры зерна и других товаров при уплате налогов и распределении пайков.

В Северном Китае населенные пункты периода Луншань (3000–2000 гг. до н. э.), окруженные большими стенами и обладающие таким оружием, как копья и пики, становятся все более распространенными. В Месопотамии появляются L-образные входы в здания, тайники с камнями для стрельбы из рогаток, земляные оборонительные сооружения. В это же время делаются первые шаги по зарождению письменности – жетоны и печати в Западной Азии, символы на костях, насеченные предсказателями будущего на севере Китая. Уже тогда все наиболее крупные поселения преобразуются в города с более сложной политической организацией. Объясняется это тем, что без наличия какой-либо власти, способной выносить решения при территориальных спорах, деревни не могли расширяться более определенного размера.

В Китае к началу правления династии Шан, уже около 1850 г. до н. э., существовали ремесла, а в некоторых селениях сформировалась даже четкая местная специализация. Умение работать с бронзой на Ближнем Востоке и в Китае, с золотом в Южной Америке – это еще один признак существования ремесленной специализации, а наличие тонких металлических предметов в гробницах – сигнал о расслоении общества, в некоторых случаях о необычайно сильном. В «королевских» гробницах месопотамского города-государства Ур, датируемых примерно 2500 г. до н. э., были обнаружены золотые, серебряные и инкрустированные предметы. Знатных людей также сопровождали в мир иной десятки принесенных в жертву слуг, музыкантов, телохранителей и даже волов для передвижения в царстве мертвых на огромных колесницах. Эти гробницы и подобные примеры в Китае дают поразительные и ужасные доказательства социальной стратификации.

Нет никаких сомнений, что ко времени появления первых городов со своими ремесленными районами и монументальными зданиями, такими как храмы и пирамиды, социальное расслоение уже произошло. И действительно, есть прямые письменные подтверждения этому. В Китае, например, летописи подробно описывают сложную дворянскую иерархию, в том числе борьбу за территорию и власть. В городах-государствах Месопотамии для регистрации уплаченных налогов, произведенных товаров и выданных пайков использовали глиняные таблички. На них же зафиксированы списки членов разнообразных гильдий – от пивоваров до заклинателей змей. В Египте в ведении смотрителя всех дел фараона четвертой династии (период строительства пирамид) был большой штат чиновников и писцов, которые планировали, кормили и формировали многотысячные отряды каменщиков, занятых полный рабочий день, и не меньшие сменные бригады строителей.

Схематичное изображение месопотамского города: правитель надзирает за работающими мастерами

Появление монументальных сооружений, многие из которых все еще можно видеть во всем мире, несомненно, самое прямое и убедительное свидетельство социальной стратификации первых цивилизаций. Такие масштабные строительные работы могут вестись только в рамках эффективной системы управления под присмотром правителя. Этому способствовала также система хранения излишков продуктов питания и выдачи их в виде пайков строителям и, конечно, идеология, направленная на убеждение людей в необходимости грандиозного проекта. Одним словом, это можно было сделать только в иерархическом обществе, управляемом всемогущим правителем. И безусловно, такие гробницы, храмы и дворцы значительно больше и сложнее, чем было необходимо. Эти колоссальные сооружения прежде всего символы власти. И как ни странно, по мере того как общества все более стратифицируются, эти здания становятся все более значимыми.

Пирамиды Египта, зиккураты Месопотамии и ступенчатые храмы Центральной и Южной Мексики стали возможны благодаря излишкам продовольствия, производимым в сельском хозяйстве, и наличию развитой социальной структуры. Охотники-собиратели не могли даже мечтать о таком строительстве, а если бы и мечтали, то им не хватило бы инструментария, чтобы сделать это. Эти великие сооружения – своего рода памятники первым цивилизациям и беспрецедентным социальным изменениям, которые перевернули весь мир.

4

Следуйте за пищей

…и одождил на них манну в пищу, и хлеб небесный дал им.

Русский синодальный перевод (протестантская редакция)

Псалом 77, стих 24

Пища – основа власти

Майским утром, незадолго до восхода солнца более шести сотен юных инков выстроились в два параллельных ряда на священном поле среди покачивающихся стеблей кукурузы. С первыми лучами солнца они начали петь, сначала тихо, но по мере того как солнце поднималось выше, их пение становилось все громче и громче. Это была песня воинов-победителей, или haylli. Пение продолжалось все утро и достигло апогея в полдень. Затем, во второй половине дня, оно становилось все тише и совсем затухало с заходом солнца. В сумерках молодые люди, посвященные сыновья знати, начинали собирать урожай. Эта сцена повторялась каждый год и была только одним из нескольких обычаев, имевших отношение к кукурузе. Этот праздник имел также огромное политическое значение, так как не только демонстрировал, но и усиливал привилегированный статус правящей элиты.

Другим примером была церемония посадки кукурузы, которая проходила в августе. Когда солнце садилось между двумя великими колоннами на холме Пикчу, что было видно из центра Куско – столицы инков, сам верховный правитель Великий Инка открывал церемонию. Именно он начинал пахать на одном из священных полей, которые могли обрабатываться только знатью. Один из очевидцев писал: «Во время посева сам верховный правитель вспахивал небольшой участок поля… Этот день был торжественным праздником всей элиты Куско. Они приносили богатые жертвы на этом месте – серебро, золото и детей». Церемонию продолжали представители знати. «Если бы Главный Инка не сделал этого, ни один подданный не посмел бы прикоснуться к земле, это означало разрушить ее – они не верили, что земля сможет родить без участия Главного Инки», – отмечал другой наблюдатель. Дальнейшие жертвоприношения в виде лам и морских свинок делали перед посадкой кукурузы. Посреди поля жрецы выливали чичу, или кукурузное пиво, на почву вокруг белой ламы. Эти действия должны были защитить поля от мороза, ветра и засухи.

В представлении инков сельское хозяйство ассоциировалось с войной: земля как бы была побеждена, как в бою, плугом. Итак, сбор урожая проводился молодыми представителями знати как часть их посвящения в воины. Чтобы отпраздновать победу над землей, они пели haylli перед и во время сбора кукурузы. В начале следующего сезона только правящий Инка был способен победить землю и захватить ее репродуктивную энергию, чтобы обеспечить успех нового сельскохозяйственного цикла. Именно поэтому он должен был «овладеть» землей первым. Это подтверждало его власть над народом: без него они бы голодали. Символическое поражение земли было также воспроизведением битвы между первыми инками и коренными жителями Куско, уальа, которых инки победили до посадки первой кукурузы. По преданию, инки одержали победу над природой двумя способами: сначала разбив местных дикарей, а затем – освоив ведение сельского хозяйства. Таким образом правящая элита присвоила себе право называться прямыми потомками победителей этой оригинальной битвы. Различные церемонии подчеркивали эту связь и, следовательно, право элиты на власть над массами. Одновременно утверждалось, что иерархическая структура общества была частью древнего природного порядка. Подразумевалось, что если царь и его вельможи будут свергнуты, некому будет выращивать урожай.

Подобная деятельность широко использовалась для укрепления привилегированного положения элиты в ранних цивилизациях. Продукты питания и средства их производства использовались для уплаты налогов, а также как награда после военных побед. Подношения пищи и связанные с ней жертвенные ритуалы служили средством поддержания стабильности общества и гарантией продолжения сельскохозяйственного цикла. Официальные раздачи еды в виде пайков и заработной платы на праздниках и фестивалях показывали, кто на самом деле власть. В современном мире мы ориентированы на деньги, поэтому именно они указывают, где находится центр власти. В древнем мире таким маркером была еда. Чтобы понять организацию первых цивилизаций, нужно следовать за едой.

Еда как валюта

В ранних цивилизациях еда выполняла роль валюты, объекта бартерных сделок, а также средства различных платежей, к примеру заработной платы и налогов. Пищевые продукты проходили путь от фермеров к правящей элите, а затем перераспределялись как заработная плата и пайки для поддержания деятельности правящей власти: строительства, управления, ведения войн и т. д. Согласно общему принципу для всех ранних цивилизаций, часть или все сельскохозяйственные излишки должны были передаваться элите, так как именно присвоение излишков было основным звеном в ее появлении. Существовало много разных схем таких отношений. Но в каждом случае структура общества – на кого и как люди работали, откуда получали вознаграждение и кому они были за это благодарны – определялась едой.

В Египте и Месопотамии налог уплачивался либо непосредственно продуктами, либо косвенно – в форме сельскохозяйственного труда. Сами египетские фермеры не владели землей, а арендовали ее у землевладельцев, которые претендовали на долю полученного урожая. Государство владело большим количеством земли и, следовательно, получало большой продовольственный доход. Оставшиеся земли принадлежали чиновникам, храмам, знати, самому фараону, а также сдавались в аренду фермерам в обмен на долю их урожая; часть ренты шла в качестве налога все тому же государству. Арендная плата и налоги взимались исходя из потенциала земли, близости к колодцам и каналам, а также в зависимости от ежегодного уровня воды в Ниле.

В папирусах Хеканахта (обнаружены 1921–1922 гг. при раскопках захоронений времен Среднего царства, датируемых приблизительно 1950 г. до н. э. – Прим. перев.), адресованных священником его семье, подробно описывается данная система в действии. Эти письма – отражение повседневной жизни Древнего Египта. Хеканахта, вероятно, управлял землей, принадлежавшей храму, и в своих письмах он советует семье, на каких участках что выращивать, какой урожай можно ожидать с каждого участка, сколько мешков ячменя взимать в качестве платы за аренду земли другими фермерами и сколько мешков ячменя дать в качестве оплаты рабочим. Очевидно, времена были не лучшие, еды было мало, и Хеканахта напоминает семье, что они едят лучше, чем большинство людей. В письмах он упоминает также ссору из-за служанки по имени Сенен и пишет об очень избалованном и испорченном молодом человеке по имени Снофру. Священник отмечает, что долги и ренту собирают ячменем и пшеницей, а в некоторых случаях в качестве оплаты принимают банки с маслом – одна банка масла стоит два мешка ячменя или три мешка пшеницы.

Налог, как и арендная плата, взимается в виде продуктов питания, и сборщики налогов доставляют товары в областные административные центры, где они перераспределяются в качестве оплаты правительственным чиновникам, ремесленникам и фермерам, откомандированным на государственные работы в качестве рабочих. Такие рабочие строят и обслуживают ирригационные системы, строят гробницы, работают в шахтах, несут военную службу. Во время таких вахтовых работ, которые могли длиться месяцами, государство кормило, размещало и одевало своих работников. К примеру, листы учета пайков рабочих, строивших пирамиды, показывают, что они получали ежедневно порции хлеба и пива, а также лук и рыбу. Аналогичная схема была и в Месопотамии, где земля принадлежала богатым семьям, храмам, городским советам или двору. Фермеры передавали большую часть урожая за аренду земли, а правитель взимал с них налоги от сельскохозяйственной деятельности. Таким образом, большая часть излишков шла верховному правителю, в храмы, посвященные многочисленным богам, и знати. Как и в Египте, основной труд использовался в крупных строительных проектах.

Однако в некоторых культурах налоги взимались исключительно в виде работы. Например, в Китае времен династии Шан сельские общины работали не только на своих, но и на специальных полях, урожай от которых шел императору, местной знати и другим чиновникам. Так же фермерские семьи инков возделывали как свои поля, так и те, которые принадлежали их клану (родовой общине), или айлью. Урожай с них уходил местному вождю и в храмы местных богов. Кроме того, часть времени фермеры были заняты на государственных работах, часть – на полях, принадлежавших храмам, посвященным более важным богам. Эта схема появилась после завоевания айлью, которые ранее были автономными общинами, а затем включены в состав царства инков. Таким общинам было разрешено сохранять свою землю и продукцию с нее, если взамен они поставляли рабочую силу на государственные поля. Это значит, что верховный правитель инков не получал от подданных налога в виде продовольствия. Вместо этого они работали на его земле, а полученные продукты доставлялись на его региональные склады. Кроме того, инкам-фермерам приходилось время от времени выполнять строительные работы, заниматься добычей полезных ископаемых или нести военную службу. Все это фиксировалось с использованием системы нитей кипу (своеобразная письменность инков и их предшественников, представляющая собой сложные верёвочные сплетения и узелки. – Прим. перев.).

Ацтекское общество (Мексика) было разделено на группы землевладельцев – кальпулли. В отличие от айлью инков, все члены которого были равны, кальпулли находились под наблюдением нескольких высокопоставленных семей, принадлежавших к ацтекской знати. Каждая семья работала как на своих полях, так и на общих; результаты этих трудов поддерживали знать, служителей храмов, учителей и солдат кальпулли. Кроме того что кальпулли должны были платить налоги, они несли также трудовую повинность в пользу государства. Правитель ацтеков, государственные учреждения, знать и воины владели собственной землей, на которой работали безземельные фермеры – фактически за одно лишь питание. Остальную часть урожая с этой земли получали его владельцы.

Еда в качестве дани забиралась также у зависимых городов-государств, обычно после военного поражения. В Месопотамии, например, проигравший город разграбляли, и он должен был регулярно платить дань победившему городу. Саргон Древний (царь Аккада, объединивший Северную Месопотамию и Шумер, правил в 2316–2261 гг. до н. э., основатель династии Аккада. – Прим. перев.), завоевав около 2300 г. до н. э. города-государства Месопотамии, объединил их в империю и потребовал огромную дань от каждого города. Записи свидетельствуют о целых складах зерна, которые он получал от побежденных. Это не только подчеркивало превосходство победителя, но и делало проигравшие города еще слабее, а Саргона еще сильнее. Благодаря этому он мог содержать огромный персонал и даже хвастался, что кормит 5400 мужчин каждый день. Перераспределяя дань среди своих последователей, правители укрепляли свое лидерство и поддерживали дальнейшие военные кампании.

Возможно, лучший пример сбора дани – это «Тройной союз» ацтеков между Теночтитланом, Тексоко и Тлакопаном. Эти три города-государства собирали дань со всей Центральной Мексики. Подчиненные субъекты в долине Мехико и вокруг нее должны были поставлять огромное количество еды: каждый день правитель Тексоко получал достаточно кукурузы, бобов, тыквы, чили, помидоров и соли, чтобы прокормить более двух тысяч человек. Более отдаленные города поставляли хлопок, ткани, драгоценные металлы, экзотических птиц и предметы различных ремесел. Размер уплачиваемой дани зависел от расстояния каждого государства до трех столиц (контроль альянса над теми, кто находился дальше, был слабее, поэтому он мог требовать от них меньше дани) и от решимости государства сопротивляться ( в случае сдачи без боя размер дани был меньше). Постоянный поток еды и других товаров в направлении столицы давал всем понять, где сила. Правители ацтеков использовали эту дань, чтобы платить чиновникам, обеспечивать армию и финансировать общественные работы. Дань также распределялась среди знати, что укрепляло позиции правителя и одновременно ослабляло правителей подчиненных государств, которые в итоге получали меньше для распределения продуктов питания среди своих сторонников. Не случайно говорили: меньше еды – меньше власти.

Кормление богов

По мере того как системы социальной организации становились все более сложными, усложнялись и религиозные практики, которые обеспечивали идеологическое обоснование права элиты взимать налоги. Религиозные верования и традиции широко варьировались среди первых цивилизаций. Однако во многих случаях прослеживалась четкая связь между уплатой налогов элите и традиционными жертвоприношениями богам. Считалось, что такие действия возвращают энергию его божественному источнику, чтобы источник мог и дальше поддерживать природу и снабжать людей едой. Также считалось, что боги не могут существовать без поддержки человека, а люди в свою очередь зависят от богов. Египетский текст, датируемый 2070 г. до н. э., представляет людей как «скот» Бога-создателя, за которым он одновременно присматривает и от которого зависит. Точно так же во многих культурах верили, что боги создали человека для того, чтобы обеспечить себе духовное питание через жертвоприношения и молитвы. Взамен боги дали людям еду, создав растения и животных. Жертвы считались важнейшим средством, поддерживающим этот цикл.

Некоторые мезоамериканские культуры считали, что боги время от времени приносили в жертву друг друга, чтобы обеспечить продолжение существования Вселенной и выживание человечества. Майя, например, полагали, что кукуруза была плотью богов, содержащей божественную силу. Во время жатвы боги, по сути, жертвовали собой, чтобы поддержать человечество. Божественная сила переходила в людей, когда они ели, и была особенно сосредоточена в их крови. Человеческие жертвы, предполагающие пролитие крови, были способом погасить долг перед богами и вернуть им божественную силу. Еда и благовония также подносились богам, но человеческие жертвы были все же наиболее важными.

Ацтеки также рассматривали человеческие жертвы как способ возвращения энергии богам. Они полагали, что мать-земля питается человеческой кровью и что урожай будет расти, только если ей дать достаточно крови. Почитали за честь принести себя в жертву, но, похоже, жертвы не принадлежали к правящей элите. В основном это были преступники, военнопленные и дети. Ацтеки верили, что человек – его мясо и кровь – сделаны из кукурузы, поэтому эти жертвы были частью космического цикла: кукуруза становилась кровью, а кровь затем превращалась обратно в кукурузу. Жертвы приносились как «лепешки для богов». Инки тоже думали, что жертвами они кормят богов. В «меню» были ламы, морские свинки, птицы, овощи, ферментированные напитки, какао, а также золото и серебро. Специально сжигали ткани, чтобы выпустить энергию, которая затем поддерживала ткачество. Особенно любимы богами были алкогольные напитки из кукурузы. Но более всего ценились человеческие жертвы. После покорения нового региона инки приносили в жертву самых красивых людей.

В египетских храмах убивали животных, а тела клали перед изображениями богов. Считалось, что боги оживают в изображениях три раза в день, чтобы использовать жизненную силу убитых животных, в которой они нуждались, и чтобы восполнить энергию, которую они тратили на поддержание Вселенной. Эта еда была также необходима для восстановления жизненных сил умерших, ставших богами. Жертвы часто приносили фараонам, а их могилы заполняли едой, чтобы подкрепить мертвых в загробной жизни. Так же в Китае времен династии Шан и богам, и царским предкам подносили зерно, пшеничное пиво, животных (собак, свиней, кабанов, овец и крупный рогатый скот) и, конечно, приносили человеческие жертвы, большинство из которых были военнопленными. Предполагалось, что боги пили кровь убитых жертв. Но самые щедрые предложения делались предкам императоров. Люди верили, что если их предки будут не очень довольны, они накажут потомков плохими урожаями, военными поражениями и эпидемиями.

Месопотамцы считали, что два раза в день люди обязаны приносить богам пищу в храмы и предоставлять им земные жилища. По их представлениям, боги зависели от этой еды и от людей. В месопотамской версии истории о потопе боги уничтожают человечество, но, когда начинают голодать из-за отсутствия новых «поставок», сожалеют о своих деяниях. Один из них, Энки, предупреждает Утнапиштима (месопотамский эквивалент библейского Ноя) о грядущем потопе и велит ему построить корабль. Когда Утнапиштим спускается с корабля и, соорудив жертвенник, совершает воскурение, боги кружат вокруг дыма, «как мухи», потому что это была их первая еда за весь день. После этого они прощают Энки за спасение нескольких людей. Месопотамцы считали, что боги могли бы выжить без людей, но только если бы сами готовили себе пищу. Именно поэтому боги создали людей, которые должны были делать это для них, и научили сельскому хозяйству.

Во всех этих случаях жертвы и пожертвования направляют энергию обратно в небесное царство в качестве духовной пищи для богов и ушедших из жизни предков, а те, в свою очередь, должны поддерживать сельскохозяйственный цикл, чтобы питать человечество. Жертвоприношения позволяли элите играть решающую посредническую роль между богами и земледельцами. Оплачивая налог, фермеры фактически обменивали продукты питания на земной порядок и стабильность, содержание ирригационных систем, организованную военную защиту и т. д. Таким образом, принося жертвы богам, элита преобразовывала духовную пищу в космический порядок, поскольку боги поддерживали стабильность Вселенной и плодородие почвы.

То, что такие похожие религиозные идеологии возникали в самых ранних цивилизациях, разделенных во времени и пространстве, безусловно, не случайно. Представление о том, что боги зависели от пожертвований людей, было свойственно этим культурам, потому что это было очень удобно для правящей элиты. Таким образом узаконивалось неравное распределение богатства и власти и обеспечивалось неявное предупреждение о том, что без управленческой деятельности элиты мир подошел бы к концу. Фермеры, их правители и боги – все зависели друг от друга и таким образом обеспечивали свое выживание. Согласно этой идее, при отклонении от нее наступает катастрофа. Отсюда следует: кормить элиту – долг фермеров, обязанность элиты – забота о людях, обеспечение их безопасности и здоровья. Фактически это был социальный договор между фермерами и правителями (и, конечно же, богами) жить по принципу: ты – мне, я – тебе. Как результат – налоги в виде продуктов питания и жертвоприношения в качестве божественной пищи, оправданные религиозной идеологией, усиливали социальный и культурный порядок.

Сельское хозяйство и неравенство

В современном мире прямой связи между едой, богатством и властью больше нет. Для людей в сельскохозяйственных общинах еда, которую люди производили, работая целый день, рассматривалась как накопитель стоимости, валюты и индикатор благосостояния. В современных городских обществах эту роль играют деньги – более гибкая форма накопления богатства. Они легко хранятся и передаются, легко конвертируются в продукты любого супермаркета, магазина на соседнем углу, в кафе или ресторане. Еда эквивалентна богатству и власти только тогда, когда ее мало или когда она дорого стоит. Но по историческим стандартам, сегодня еда относительно обильна и дешева, по крайней мере, в развитом мире.

И все же еда не совсем потеряла связь с богатством. Было бы странно, если бы это было не так, учитывая, насколько укоренилась эта связь. Даже в современных обществах есть многочисленные отголоски того времени, когда еда была движителем экономики как в словах, так и в обычаях. В английском языке главный кормилец семьи называется breadwinner (дословно: тот, кто зарабатывает, тот выигрывает хлеб), а слова «хлеб» или «тесто» (bread, dough) также означают деньги. Совместное питание по-прежнему является центральной формой социальной валюты: в ответ тщательно продуманной вечеринки приходит вкусный ответный обед. Экстравагантные праздники – популярный способ демонстрации богатства и статуса в деловом мире, напоминания о людях, ставших боссами. Во многих странах черта бедности характеризуется отношением к доходу, необходимому для покупки базового минимума пищевых продуктов. Если бедность – это отсутствие доступа к еде, то богатство – это когда вам не нужно беспокоиться о том, где ваш следующий прием пищи.

Однако общей чертой богатых обществ является ощущение, что древняя связь с землей потеряна, но есть желание восстановить ее. Для самых богатых римлян знание сельского хозяйства и собственное участие в работах на крупной ферме были способом продемонстрировать, что они не забыли о происхождении своего народа от скромных фермеров. Точно так же много веков спустя в дореволюционной Франции королева Мария-Антуанетта имела идеальную ферму, построенную на территории Версальского дворца, где она и ее дамы одевались, как пастушки и доярки, и фланировали среди тщательно вымытых дойных коров. Сегодня люди во многих богатых странах предпочитают выращивать овощи и фрукты в своих садах и на огородах. Они легко могут позволить себе покупку этих продуктов в магазинах, однако сам процесс выращивания позволяет им ощутить связь с землей, сделать запас свежих продуктов, зарядиться энергией и в некотором смысле уйти из современного мира хоть на какое-то время. Особенно ценится в этих кругах выращивание здоровых, натуральных продуктов без использования химикатов. В Калифорнии, в самой богатой части самой богатой страны мира, наиболее почитается самая простая еда итальянского крестьянства. Туристическая деревня открылась в Индии недалеко от технологического центра Бангалор. Сюда приезжают разбогатевшие представители среднего класса, чтобы ощутить романтику существования своих предков-фермеров. Одна из привилегий богатых людей – это возможность подражать образу жизни сельской бедноты.

Богатство, как правило, отдаляет людей от работы на земле. В самом деле, отсутствие необходимости быть фермером – это еще один способ определить, богат человек или беден. Сегодня самые богатые общества те, в которых доля доходов, вложенных в продукты питания, и доля рабочей силы, вовлеченной в их производство, самые низкие. В богатых странах, таких как Соединенные Штаты Америки и Великобритания, фермеры составляют около 1 % населения. В бедных странах, таких как Руанда, на долю вовлеченного в сельское хозяйство населения приходится более 80 % – как в Уруке 5500 лет назад. В развитых странах большинство специалистов не заняты в сельском хозяйстве, и, конечно, им будет трудно выжить, если они вдруг окажутся перед проблемой самостоятельно производить для себя продукты питания. Процесс разделения на разные роли, который начался, когда люди впервые обратились к сельскому хозяйству и отказались от эгалитарного образа жизни охотника-собирателя, достиг своего логического завершения.

То, что сегодня люди в развитом мире стремятся, как правило, получить работу адвоката, механика, врача или водителя автобуса, является прямым доказательством того, что в мире создается огромное количество излишков, образующихся в результате интенсивного развития сельского хозяйства в последние несколько тысяч лет. Другим следствием этого явления стало разделение на богатых и бедных, сильных и слабых. Ни одно из этих различий нельзя найти в группах охотников-собирателей, социальная структура которых определяла жизнь человечества на протяжении большей части его существования. Охотники-собиратели владели немногим имуществом или не имели его вовсе, но это не значит, что они были бедны. Их «бедность» становилась очевидной только в сравнении с членами оседлых сельскохозяйственных обществ, которые были в состоянии накапливать излишки. Одним словом, богатство и бедность – это неизбежность последствий принятия сельского хозяйства и как результата этого – цивилизации.

Часть I I I

Всемирное движение еды

5

Осколки рая

Мы покупали и продавали, не переставая, на нескольких островах, пока не пришли в страну Хинд, где мы купили гвоздику и имбирь и все остальные приправы и специи; оттуда мы отправились в землю Синд, где также покупали и продавали. В этих индийских морях я видел чудеса без счета.

Сказка «Синдбад-мореход» из книги «Тысяча и одна ночь», перевод сэра Ричарда Бертона (1885–1888)

Чудесная привлекательность специй

Летающие змеи, гигантские плотоядные птицы и жестокие летучие мыши были лишь некоторыми из опасностей, которые, по мнению историков Древней Греции, ожидали любого, кто пытался собрать специи в экзотических странах, где они произрастали. Геродот, греческий писатель V в. до н. э., известный как «отец истории», объяснял, что в процесс сбора кассии, формы корицы, входило надевание костюма, сделанного из шкур волов и покрывающего все тело, кроме глаз. Только так будет защищен собирающий кассию от «крылатых существ, таких как летучие мыши, которые ужасно жестоки».

Еще более странным, по утверждению Геродота, был процесс сбора корицы. «В какой стране она растет, неизвестно, – писал он. – Арабы говорят, что сухие палочки, которые мы называем корицей, попадают в Аравию благодаря крупным птицам, которые несут их к своим гнездам, сделанным из грязи, на горных обрывах, по которым ни один человек не может взобраться. Метод, якобы изобретенный для того, чтобы получать палочки корицы, заключается в следующем. Люди режут мертвых волов на очень большие куски и оставляют их на земле возле гнезда. Затем они убегают, птицы слетают вниз и пытаются нести мясо в свои гнезда, но сил на большие тяжелые куски не хватает, птицы падают. А люди приходят и забирают корицу. Приобретенная таким образом, она доставляется в другие страны».

Феофраст, древнегреческий естествоиспытатель и философ IV в. до н. э., рассказывал другую историю. Корица, как он слышал, росла в глубоких долинах, где ее охраняли смертельно ядовитые змеи. Единственное, что могло обезопасить человека при ее сборе, – это перчатки и обувь. А собрав ее, надо было оставить треть урожая в качестве подарка солнцу, чтобы оно не разгневалось и не сожгло собиравшего вместе с драгоценными специями. Еще одна история рассказывает о летающих змеях, которые защищали деревья, на которых рос ладан. По Геродоту, змеи могут быть изгнаны только выкуриванием с помощью сжигания стиракса (от лат. Styrax – род деревьев или кустарников семейства стираксовых).

Плиний Старший, римский писатель I в. до н. э. смеялся над такими историями. «Эти старые сказки, – заявлял он, – были придуманы арабами, чтобы поднять цену на их товары». Он также считал, что выдуманные истории о специях были способом скрыть их происхождение от покупателей из Европы. Ладан шел из Аравии, но не корица: место ее происхождения находилось намного дальше, в Южной Индии и на Шри-Ланке, откуда она отправлялась через Индийский океан вместе с перцем и другими специями. Но арабские трейдеры, которые затем переправляли эти импортные продукты вместе с их собственными местными специями через пустыню к Средиземному морю на верблюдах, предпочитали хранить в тайне истинное происхождение своих необычных товаров.

Это работало блестяще. Клиенты арабских торговцев по всему Средиземноморью были готовы платить огромные деньги за специи, во многом из-за их экзотического флера и таинственного происхождения. В специях нет ничего ценного. Это просто растительные экстракты, полученные из высушенных соков, камеди и смол, коры, корней, семян и сухофруктов. Но они ценились за их необычные ароматы и вкусы, которые во многих случаях являются защитными механизмами от насекомых и паразитов. Кроме того, специи очень питательны. Их объединяет то, что они легки в хранении, трудны в получении и встречаются только в определенных местах. Эти факторы сделали их идеальными для торговли на большие расстояния – и чем дальше их нужно было везти, тем более востребованы и дороги эти экзотические товары были.

Почему специи были «специальными»

Английское слово spice происходит от латинского species – специальный, особенный и т. д. С английского языка слово species переводится как «тип» или «вид». В таком значении это слово до сих пор используется в биологии, но в прошлом оно также обозначало типы или виды товаров, с которых надо было платить налоги. Александрийский тариф, римский документ V в., представляет собой список из 54 таких товаров под заголовком species pertinentes advectigal, что буквально означает «вещи, подлежащие налогообложению». В список были включены корица, кассия, имбирь, белый перец, длинный перец, кардамон, алоэ и мирра – все, что относилось к предметам роскоши и облагалось 25-процентной импортной пошлиной в египетском порту Александрия, через который специи с Востока шли в Средиземноморье, а затем в Европу.

Сегодня бы мы обозначили эти товары, или species, просто как специи. Однако Александрийский тариф содержал также ряд других экзотических «предметов». Там были упомянуты львы, леопарды, пантеры, шелк, слоновая кость, панцирь черепахи и индийские евнухи – технически это тоже были species. Только редкие и дорогие предметы роскоши облагались дополнительными пошлинами. Поэтому, как только поставки какого-то товара увеличивались, а его цена падала, товар сразу удаляли из списка. Это, вероятно, объясняет причину, по которой черного перца, самой используемой специи римлян, нет в Александрийском тарифе; эта специя стала обычным явлением к V в. как результат неиссякаемого импорта из Индии. Сегодня слово spice используется в более узком, более специфичном для продуктов питания смысле. Черный перец – это специя, хотя он не фиксируется в Тарифе, а тигры – это не специя, хотя они там присутствуют.

Так что специи были, по определению, дорогими импортными товарами. Это был еще один аспект их привлекательности. Заметное потребление специй было способом продемонстрировать свое богатство, силу и щедрость. Специи использовались как подарки, упоминались в завещаниях вместе с другими ценными вещами, а в некоторых случаях применялись даже в качестве валюты. В Европе греки, кажется, первыми попробовали специи в кулинарии. Первоначально же их использовали в благовониях и парфюмерии. Эту идею, как и многое другое, римляне позаимствовали, расширили и распространили. Поваренная книга «Апиция», сборник из 478 римских рецептов, упоминает большое число иностранных специй, включая перец, имбирь, путчук (костус), малабатрум, нард и куркуму, например, в таких рецептах, как пряный страус. К Средневековью еда была уже обильно насыщена специями. В средневековых кулинарных книгах специи появляются как минимум в половине всех рецептов, иногда в трех четвертях. Мясо и рыбу подавали с богато пряными соусами, включая различные комбинации гвоздики, мускатного ореха, корицы, перца и булавы. Эта щедро приправленная еда обозначала, что у богатых буквально были дорогие вкусы.

Ажиотаж вокруг специй иногда объясняется тем, что их применяли для маскировки вкуса гнилого мяса, поскольку в тех условиях было весьма затруднительно сохранять мясо в течение длительного времени. Но использовать специи в этих целях, учитывая их стоимость, тоже было очень странно, потому что тот, кто мог позволить себе специи (а они были наиболее дорогим ингредиентом в любом блюде в то время), безусловно, мог претендовать на хорошее мясо. Кроме того, есть много свидетельств, что средневековых торговцев наказывали за продажу испорченного мяса. Это опровергает саму идею недобросовестной торговли, а также говорит о том, что некачественное мясо было скорее исключением, чем правилом. Происхождение удивительно живучего мифа о специях и плохом мясе может заключаться в использовании специй для нейтрализации чрезмерной солености мяса – соль применялась для его хранения.

Специи, безусловно, рассматривались как противоядие от нищеты и обыденности в другом, более мистическом смысле. Считалось, что это осколки рая, которые нашли свой путь в обычный мир. Имбирь и корица, как утверждали властители Древнего Египта, были извлечены сетями из Нила, который, согласно описаниям более поздних христианских писателей, протекал по райскому саду, где в изобилии росли экзотические растения. Специи представлялись нашим предкам своеобразным отсветом потустороннего рая среди грязной реальности земного бытия, поэтому их активно использовали в религии. Благовония олицетворяли аромат Небесного царства, и потому повсеместно существовала практика подношения богам дымящихся специй. Специи также использовались для бальзамирования умерших и подготовки их к загробной жизни. Мифическая птица Феникс, по словам одного римского писателя, вила гнездо, конечно, из специй. «Она собирает те специи и ароматы, которые собирают ассирийцы и богатые арабы; и те, которые собирают пигмеи и индийцы, и те, которые растут в мягких долинах сабейской земли. Она собирает корицу, имбирный амомум, бальзамы, смешанные с листьями тейпаты (индийский лавровый лист. – Прим. перев.); есть также немного нежной кассии и гуммиарабика; а также богатые слезы ладана. Она добавляет нежные шипы пушистого боярышника и силу мирры Панхеи».

Таким образом, привлекательность пряностей возникла из сочетания их таинственных и далеких истоков, высокой цены и особой ценности как символ статуса, а также их мистической и религиозной коннотации – помимо, конечно, их запаха и вкуса. Древнее очарование специй может показаться сегодня непонятным, но их силу и влияние нельзя недооценивать. Погоня за пряностями – это третий путь, приведший через еду к переделу мира и позволивший полностью «осветить» земной шар и изучить его географию, а также мотивировать Европу на поиск прямого маршрута в Индию. В результате этих исканий появились соперничающие торговые империи. Изучение торговли специями через Европу может показаться странным, поскольку в древние времена она занимала периферийное положение и играла второстепенную роль в торговле. Но это повышало привлекательность специй для европейцев и побуждало их раскрыть истинное происхождение этих странно привлекательных сухих корней, сморщенных ягод, высушенных веточек, кусочков коры и липких жевательных кусочков. Это же привело к важным последствиям для хода истории человечества.

Всемирная паутина торговли специями

Около 120 г. до н. э. на берегу Красного моря был найден корабль, на борту которого не нашли ни одного живого. Позже выяснилось, что все, кроме одного моряка, умерли от голода, да и тот был едва жив. Ему дали еду, воду и доставили в Александрию, где он был представлен царю Птолемею VIII, известному как Фискон («Пузо») из-за его огромного живота. Однако никто не мог понять, что говорит чужестранец, и тогда отправил его царь учить греческий, официальный язык Египта в то время. Вскоре моряк вернулся и рассказал свою историю. Оказалось, что он из Индии, что его корабль отклонился от курса на пути через океан и что в конечном счете не оставалось ничего, кроме как дрейфовать в Красном море.

Так как единственный морской путь в Индию, известный в Египте в то время, – вокруг побережья Аравийского полуострова, – был закрыт для александрийских моряков (его запретили арабские купцы, хотевшие сохранить выгодную торговлю с Индией для себя), ссылка моряка на быстрый прямой маршрут через открытый океан в Индию был встречен с недоверием. Чтобы доказать, что он говорит правду, развеять сомнения и обеспечить свое возвращение домой, чужестранец предложил провести египетскую экспедицию в Индию. Птолемей согласился и назначил его руководителем одного из своих советников, грека по имени Евдокс, который был известен своим интересом к географии. Вскоре Евдокс отправился в плавание и через много месяцев вернулся с грузом специй и драгоценностей. Позже Евдокс совершил второй поход в Индию по воле жены и преемницы Птолемея VIII, Клеопатры III, «вдохновленный» обломками того, что оказалось испанским кораблем, найденным на восточноафриканском побережье Эфиопии. Одержимый идеей плавания вокруг Африки, он отправился вдоль северного побережья Африки и ушел в Атлантику, чтобы совершить кругосветное плавание. Больше о нем никогда не слышали.

Знание морских путей в Индию обеспечило александрийским морякам (а позднее римским) прямой доступ к рынкам специй на западном побережье Индии

Эту историю рассказал древнегреческий географ и историк Страбон в своем многотомном труде «География» в начале I в. Сам Страбон скептически отнесся к этой сказке. Почему индийский моряк выжил, а его товарищи по кораблю – нет? Как он выучил греческий так быстро? И все же история кажется правдоподобной, потому что прямая морская торговая связь между Красным морем и западным побережьем Индии действительно открылась в I в. до н. э., сразу после того, как индус потерпел кораблекрушение и появился в Александрии. До этого времени только арабские и индийские моряки знали секрет сезонного пассата, который позволял быстрый, регулярный переход через океан между Аравийским полуостровом и западным побережьем Индии. Эти ветры дуют с июня по август в юго-западном направлении, что удобно для перехода кораблей на восток, а затем – с северо-востока с ноября по январь. Знание направления ветров и арабский контроль над сухопутными маршрутами через Аравийский полуостров дали возможность индусам и арабам жестко контролировать торговлю между Индией и Красным морем. Они продавали специи и другие восточные товары александрийским купцам на рынках, расположенных вокруг юго-западной оконечности Аравии. Эти товары затем отправляли от Красного моря по суше до Нила и, наконец, по Нилу до самой Александрии.

Однако вслед за Евдоксом александрийские моряки также научились использовать пассаты – детали маршрута, по свидетельствам наблюдателей, были разработаны греком по имени Гиппал, в честь которого юго-западный ветер и был назван. После этого они смогли обойти арабские рынки и начали ходить прямо через океан на запад Индии, минуя арабских и индийских посредников. Объем торговли резко увеличился, когда римские торговцы получили прямой доступ к Красному морю после аннексии Египта Римом в 30 г. до н. э. Римский контроль над торговлей между Красным морем и Индией был закреплен императором Августом, который приказал атаковать порты южной Аравии, превратив Аден, главный рыночный город, по словам местного наблюдателя, в «простую деревню». К началу I в. н. э. около 120 римских кораблей в год совершали походы в Индию, чтобы закупать специи, в том числе черный перец, костус и нард, а также драгоценные камни, китайский шелк и экзотических животных для убоя на многочисленных аренах римского мира. Впервые Европа стала непосредственным участником процветающей торговой сети Индийского океана, центра мировой торговли в то время.

«Перипл Эритрейского моря» – руководство для моряка, написанное неизвестным греческим навигатором в I в. н. э., дает представление о бурной коммерческой деятельности на взаимосвязанных рынках по всему Индийскому океану. В нем перечислены порты вдоль западного побережья Индии и их специализация, от Барбарикона на севере (хорошее место для покупки костуса, нарда, бделлия и лазурита) до Барыгаза (длинный перец, слоновая кость, шелк и местный вид мирры) вплоть до Нелкинды, почти на южной оконечности Индии. В этом регионе основным бизнесом была торговля перцем, который, как было сказано в перипле, там «массово произрастал». Также в продаже был малабатрум (листья местной корицы) – особенно ценная пряность: фунт маленьких листьев стоил 75 динариев в Риме, или около шести средних месячных зарплат. Во всех этих портах римские торговцы предлагали вино, медь, олово, свинец, стекло и красный коралл из Средиземноморья, который ценился в Индии как защитный амулет. Но в основном римские торговцы должны были платить за специи золотом и серебром, так как большинство их товаров было малопривлекательно для индийских торговцев. В тамильских стихах упоминается «яванас» – общий термин, обозначающий людей с запада, с их большими кораблями и богатством, которые «никогда не иссякают»: имеется в виду огромное количество золота и серебра, которое они давали за специи.

Перипл дает также информацию о портах на восточном побережье Индии и небольших судах, торговавших между восточным и западным побережьем. В документе упоминаются и куда более крупные корабли, курсировавшие в Бенгальском заливе между Индией и Юго-Восточной Азией. Вероятно, это были малайские или индонезийские суда. Исходя из того что авторам документа был хорошо известен обычный размер римских судов, тот факт, что они специально указывали размер этих кораблей, свидетельствует о том, что это были действительно очень большие суда. Они везли товары с Дальнего Востока, в том числе мускатный орех и гвоздику с Молуккских островов и шелк из Китая.

За этой точкой данные перипла становятся довольно расплывчатыми. Но документ все равно дает представление, по крайней мере с точки зрения Европы, об огромной торговой сети, появившейся тысячи лет назад. Кардамон из Южной Индии был доступен в Месопотамии в III тысячелетии до н. э., ладан и другие ароматические вещества с побережья Пунта (вероятно, Эфиопия) египетские корабли доставляли во II тысячелетии до н. э. Известно, что фараон Рамзес II был похоронен в 1224 г. до н. э. с перчинками из Индии, вставленными в каждую из его ноздрей. В процессе торговой экспансии между 500 г. до н. э. и 200 г. н. э. сеть торговли специями охватила весь Старый Свет. Корицу и перец из Индии везли на запад до Британии, ладан из Аравии путешествовал так же далеко на восток, в Китай. Но в полной мере участникам этой сети вообще ничего не было известно о происхождении товаров, которые они продавали. Так, греки считали, что индийские специи, которые доходили до них через арабских торговцев, на самом деле появились в Аравии, а китайцы предполагали, что мускатный орех и гвоздика пришли к ним из Малайи, Суматры или Явы, хотя на самом деле это были просто порты, куда заходили корабли, шедшие на восток вдоль морских торговых путей от их истинного источника на Молуккских островах.

Специи также пересекали мир по суше. Со II в. до н. э. сухопутные маршруты соединяли Китай с Восточным Средиземноморьем, связывая римский мир на западе и ханьский Китай на востоке. (Эти маршруты были названы в XIX в. Великим шелковым путем, хотя они несли гораздо больше, чем шелк, и там была на самом деле сеть маршрутов восток–запад, а не одна дорога в одну сторону.) Мускус, ревень и солодка были среди специй, которые двигались по этому маршруту. Специи также путешествовали по суше между севером и югом Индии, между Индией и Китаем, а также между Юго-Восточной Азией и внутренним Китаем. Мускатный орех, булава и гвоздика были доступны в Индии и Китае в римские времена, но регулярно не доходили туда вплоть до гибели Римской империи.

Уровень этой торговли, а также суммы, потраченные на импорт экзотических иностранных товаров, вызвали недовольство в Риме. С одной стороны, это было слишком экстравагантно, что не соответствовало традиционным римским ценностям – скромности и бережливости. С другой – большое количество серебра и золота утекало на восток. Чтобы компенсировать это, римлянам необходимо было найти новые источники получения сокровищ – либо путем завоевания, либо путем открытия новых шахт. И все это было нужно ради продуктов, которые, строго говоря, были не нужны и продавались по сильно завышенным ценам.

Плиний Старший отмечал: «Ни в одном году Индия не поглощает меньше, чем 55 миллионов сестерциев нашего богатства, отправляя сюда товары в сто раз выше своей себестоимости». В целом, сообщал он, годовой торговый дефицит Рима с Востоком составлял сто миллионов сестерциев, или около десяти тонн золота, если учесть также китайский шелк и другие товары индустрии красоты вместе со специями. «Такова цена нашей роскоши и наших женщин», – причитал он. Плиний заявил, что он сбит с толку популярностью перца. «Примечательно, что его использование получило такое одобрение, поскольку для некоторых еда – это ее сладость, других привлекает внешний вид, но ни ягода, ни плод перца не имеют ничего, чтобы можно было рекомендовать его, – писал он. – Единственное приятное качество – это его острота – и ради этого мы поедем в Индию!»

Точно так же и современника Плиния Тацита беспокоила римская зависимость от «расточительной роскоши на столе». Когда в конце I в. н. э. он это писал, римская торговля специями уже прошла свой пик. Поскольку Римская империя в последующих веках растеряла свои богатства и ее сфера влияния сократилась, арабские, индийские и персидские торговцы утвердили себя в качестве основного поставщика в Средиземноморье. Но поток специй не иссякал. В римской кулинарной книге V в. н. э. «Выдержки из Vinidarius» перечислено более 50 трав, специй и растительных экстрактов в рубрике «Список специй, которые должны быть в доме, чтобы не было недостатка в приправах», включая перец, имбирь, костус, колючку, лист корицы и гвоздики. А когда король вестготов Аларих I захватил и ограбил в 410 г. Рим, он потребовал в качестве выкупа 5 тыс. фунтов золота, 30 тыс. серебряных монет, 4 тыс. шелковых халатов, 3 тыс. кусков ткани и 3 тыс. фунтов перца. Очевидно, поставки китайского шелка и индийского перца продолжались даже тогда, когда Римская империя распадалась и дробилась.

Но в период, когда прямая торговля с Востоком процветала, это на короткое время приобщило народы Европы к существующей тогда Океанской торговой системе. В I в. до н. э. эта сеть охватывала Старый Свет, связывая самые могущественные в то время империи в Евразии: Римскую в Европе, Парфянскую в Месопотамии, Кушанскую на севере Индии и династию Хань в Китае. (Рим и Китай даже установили дипломатические контакты друг с другом.) Специи были далеко не единственным товаром, путешествовавшим по этой глобальной сети по суше и морю. Но так как они имели высокое соотношение цены и веса, их можно было найти только в определенных частях света. И поскольку их было легко хранить, спрос на них был всегда велик, а сами специи занимали исключительное место в этой сети на всем ее протяжении. К примеру, это касается гвоздики, которая росла только на Молуккских островах, на другой стороне земного шара. Одним словом, специи принесли вкус Юго-Восточной Азии на римские столы и аромат Аравии в китайские храмы. Но так как специи продавались по всему миру, они несли с собой много нового.

Мировая торговая сеть I в. н. э. и основные источники специй

Обремененные смыслом

Товары – не единственное, что распространялось по торговым путям. Новые изобретения, языки, художественные стили, социальные обычаи и религиозные убеждения также перевозились по всему миру торговцами. Так, знания о винах и виноделии дошли с Ближнего Востока до Китая в I в. до н. э., а информация о лапше, бумаге, магнитном компасе и порохе шла в обратном направлении. Арабские цифры на самом деле появились в Индии, но они были переданы арабскими торговцами, что и объясняет их название. Эллинское влияние хорошо видно в искусстве и архитектуре кушанской культуры Северной Индии. Венецианские здания были украшены арабскими фресками. В двух областях, в частности географии и религии, взаимодействие между торговлей и передачей знаний было особенно сильно.

Одна из причин, по которой специи кажутся такими экзотическими, – это их ассоциация с таинственными, далекими землями, подчас существовавшими лишь в вображении. Для ранних географов в Древнем мире, которые пытались собрать первые карты и описания мира, специи часто отмечали границы этих знаний. Страбон, например, представлял «индийскую страну–производителя корицы» лежащей «на краю обитаемого мира», за пределами которого земля была слишком горячей, чтобы люди могли там жить. Более того, лучше осведомленный автор периплов не имел ни малейшего представления о том, что происходило к востоку от устья Ганга. По его словам, там был большой остров, «последнее место обитаемого мира» (возможно, Суматра), после чего «море где-то заканчивалось». На севере была таинственная земля Тина (Китай), источник шелка и малабатрума (корицы).

Трейдеры и географы зависели друг от друга: торговцам нужны были карты, а географы нуждались в информации. Первые перед поездками посещали географов, а по возвращении делились с ними информацией. Зная, сколько дней понадобится, чтобы добраться из одного пункта в другой или имея представление о типичных маршрутах, а также пользуясь оценками расстояний, картографы создавали первые карты. Это был косвенный результат торговли специями и другими товарами. И именно поэтому так много информации о специях поступает от ранних географов. И хотя ни они, ни торговцы не хотели раскрывать все свои секреты, даже крупицы информации имели смысл для обеих сторон. Торговцы работали рука об руку с картографами, кульминацией чего была карта, составленная во II в. н. э. Птолемеем, римским математиком, астрономом и географом. Эта удивительно точная по современным стандартам карта легла в основу западной географии более чем на тысячу лет.

Взаимозависимость между географией и торговлей была отмечена самим Птолемеем, который заметил, что только благодаря торговле стало известно расположение Каменной башни, ключевого торгового поста на Шелковом пути в Китай. Он хорошо знал, что Земля – это сфера (это было установлено греческими философами за сотни лет до этого), и он мучился, как лучше представлять ее на плоской поверхности. Но в оценке размера окружности Земли Птолемей был не прав. Хотя Эратосфен, древнегреческий математик, вычислил окружность Земли за 400 лет до этого и пришел почти к правильному ответу. Расчеты Птолемея были на одну шестую меньше, поэтому он думал, что Евразийский континент простирается дальше, чем это было на самом деле. Такое завышение показателей было одним из факторов, которые позже повлияли на решение Христофора Колумба плыть на запад, чтобы найти Азию.

Птолемей, несмотря на имевшуюся информацию, считал, что Индийский океан – это замкнутое пространство и что до Атлантики можно добраться, обогнув южную оконечность Африки. (Геродот, рассказывая о финикийцах, совершивших плавание вокруг Африки около 600 г. до н. э., которое заняло около трех лет, обратил внимание на то, что они были очень удивлены странной сменой сезонов по мере их продвижения на юг.) Арабские географы в X в. поняли, что такое представление об Индийском океане ошибочно. Один из них, Аль-Бируни, писал о «щели между горами на южном побережье [Африки]. У каждого есть определенные доказательства этого сообщения, хотя никто не смог подтвердить лично». Информаторы Аль-Бируни были, несомненно, торговцами.

Религиозные верования дали повод для появления других видов информации, которая распространялась миссионерами, следовавшими по маршрутам, открытым торговцами. Одновременно и сами торговцы доносили свои убеждения до новых земель. Так, махаяна (одно из двух основных направлений буддизма) распространялся по торговым путям из Индии в Китай и Японию, а хинаяна (второе направление буддизма) – из Шри-Ланки в Бирму, Таиланд и Вьетнам. Согласно Писанию, апостол Фома проповедовал христианство на Малабарском берегу Индии в I в. н. э., приплыв на корабле торговца специями в Кранганор (современный Кодунгаллур) в 52 г. н. э. Но самым ярким был религиозный симбиоз торговли и ислама. Первоначальное распространение ислама от его места рождения на Аравийском полуострове носил военный характер. В течение ста лет после смерти пророка Мухаммеда в 632 г. его последователи завоевали всю Персию, Месопотамию, Палестину, Сирию, Египет и остальную часть северного африканского побережья и большую часть Испании. Но распространение ислама после 750 г. н. э. было тесно связано с торговлей: мусульманские торговцы выезжали за пределы арабского мира и несли в другие страны свою религию.

Арабские торговые кварталы в иностранных портах быстро приняли ислам. Африканские государства, которые торговали с мусульманским миром через Сахару (например, Гана и Мали), были обращены в новую веру между X и XII вв. Ислам распространяется также вдоль торговых путей в городах восточного побережья Африки. И конечно же, по маршрутам следования специй вдоль западного побережья Индии и за ее пределами. К VIII в. арабские торговцы добрались до Китая, чтобы торговать в Кантоне. Прямая торговля, облегченная политическим объединением, вызвала распространение ислама на западе и появление династии Тан в Китае – на востоке, что было особенно опасным для путешествий. Персидский писатель Бузург ибн Шахрияр в качестве примера приводит рассказ о легендарном мореплавателе капитане Абхаре, который совершил семь плаваний в Китай и единственный из всех, кто был на корабле, чудом выжил после кораблекрушения.

Это тот самый безбашенный период, изображенный в сказках о Синдбаде, великом мореходе, который богатым возвращался домой, проматывал добычу и отправлялся в путь снова. Сказки Синдбада основаны на реальных приключениях арабских торговцев, которые курсировали по Индийскому океану. Прямая торговля с Китаем закончилось в 878 г., когда повстанцы выступили против династии Тан, захватили Кантон и убили тысячи иностранцев. После этого торговцы из Аравии доходили только до Индии или юго-востока Азии и встречались с китайскими купцами там. Но ислам продолжал распространяться по торговым путям и в конце концов пустил корни вокруг Индийского океана, достигнув Суматры в XIII в. и островов специй – Молуккских островов – в XV в.

Торговля и ислам оказались очень совместимы. В то время профессия торговца считалась почетной – не в последнюю очередь потому, что сам Мухаммед совершил несколько поездок в Сирию по сухопутным маршрутам, которые использовались в том числе для доставки специй из Индии в Средиземноморье. По мере распространения ислама общий язык, культура, законы и обычаи мусульманского мира подготовили питательную среду, пригодную для процветания торговли. К тому же приезжие торговцы-мусульмане предпочитали вести бизнес с единоверцами. Способствовало этому также землячество, когда один крупный торговый центр мотивировал ближайшие города региона не игнорировать мусульманские законы и арабский язык. Венецианский исследователь Марко Поло, посетив Суматру в конце XIII в., отметил, что северо-восточная оконечность острова «так часто посещается сарацинскими [арабскими] купцами, что они [превратили] туземцев в последователей Магомета». Даже если некоторые купцы поначалу обратились в ислам, исходя из коммерческой целесообразности, то довольно скоро их потомки стали искренними приверженцами новой религии. Таким образом, торговля продвигала ислам, а ислам продвигал торговлю. Заметим, что в конце XX в. больше всего мусульман находилось в Индонезии и Китае, хотя обе страны были далеко за пределами агрессивного военного влияния этой религии.

Две исторические фигуры иллюстрируют охват и объединяющую силу ислама. Первый – мусульманин из Танжера Ибн Баттута, которого часто называют арабским Марко Поло. В 1325 г. в возрасте 21 года он отправился на хадж в Мекку. Для этого ему понадобился год. По пути он посетил Каир, Дамаск и Медину. Но после хаджа вернулся домой не сразу. Молодой человек отправился еще в одно путешествие. Это стало началом того, что в итоге вылилось в 73 тыс. миль, пройденных по большей части известного тогда мира. Он посетил Ирак, Персию, восточное побережье Африки, Турцию и Центральную Азию, а затем через Индийский океан отправился на юг Китая. Затем он вернулся в Северную Африку, а оттуда направился на юг Испании и в Мали. Это было удивительное путешествие в любом смысле. Но что особенно примечательно, так это то, что в большинстве случаев Ибн Баттута оставался в мусульманском мире, или в том, что мусульмане называют «дар ал-ислам» (буквально «обитель ислама»). Он служил судьей в Дели и на Мальдивах, по воле делийского султана был послом в Китае, а когда в 1346 г. посетил Суматру, обнаружил, что законотворцы этой страны были членами его собственной ханафитской правовой школы.

Вторая фигура – Чжэн Хэ, адмирал экстраординарной китайской флотилии, которая получила название «армада кораблей сокровищ». С 1405 по 1433 г. во главе армады он совершил семь официальных походов далеко вглубь Индийского океана, каждый из которых длился два года. Его флот из 300 кораблей, укомплектованных 27 тыс. моряков, был самым большим из когда-либо собранных, и он должен был остаться непревзойденным, по крайней мере еще 500 лет. Корабли Чжэн Хэ должны были продемонстрировать другим странам богатство, мощь и изощренность Китая. Задачей флотоводца было установить дипломатические и расширить торговые связи.

Корабли шли через «острова специй» Юго-Восточной Азии к побережью Индии и затем далеко на запад – к востоку Африки. По пути его корабли приобретали раритеты, торговали с местными правителями и собирали послов для возвращения их в Китай. Чжэн Хэ был послом Китая во внешнем мире, но самое удивительное – он был также мусульманином, что было особенно ценно для выполнения его миссии. Это открывало ему дорогу в порты, на рынки, во дворцы государств в Индийском океане. Правда, в конечном счете, его усилия ни к чему не привели. Несмотря на то что он смог продемонстрировать мощное присутствие Китая в Индийском океане, соперничество внутри китайского двора привело к роспуску флота – частично для урегулирования политических споров, частично для того, чтобы направить ресурсы на защиту империи от нападений с севера.

Если бы мировые сети торговли специями были в то время единой системой, связывающей отдаленные земли, то ислам устанавливал бы правила, по которым бы они действовали. Но хотя торговля в мусульманском мире процветала, сам ислам вытолкнул Европу из торговой системы Индийского океана. После того как Александрия в 641 г. пала под натиском мусульманских войск, специи больше не могли продаваться в Средиземноморье напрямую: Европа была превращена в коммерческое захолустье и отгорожена «мусульманским занавесом», который блокировал выход на Восток.

Вокруг «мусульманского занавеса»

В 1345 г. хан Золотой Орды Джанибек осадил порт Кафа на Крымском полуострове. На тот момент это был торговый центр генуэзских купцов, купивших город у Золотой Орды (самый западный фрагмент рухнувшей Монгольской империи) в 1266 г. Это был их основной форпост на Черном море. Но Джанибек не одобрял использование порта для работорговли и неоднократно пытался забрать его обратно. Один раз он уже почти преуспел в этом, однако его армия была поражена страшной чумой. По свидельству Габриэле де Мусси, итальянского нотариуса, войска Джанибека грузили зараженные трупы в катапульты и стреляли ими по городу. Защитники выбрасывали тела через стены Кафы в море, но чума все-таки завладела городом. «Вскоре, как и можно предположить, воздух испортился, отравились колодцы с водой, и болезнь распространялась в городе так быстро, что мало кто из жителей выжил, а у меня едва хватило сил, чтобы выбраться из него», – записал де Мусси. Некоторым генуэзцам удалось бежать, но когда они направились на запад, они привезли чуму на своих кораблях.

Чума, известная сегодня как «черная смерть», распространилась повсюду в Средиземноморском бассейне в течение 1347 г., в 1348-м она достигла Франции и Англии, а к 1349-му – Скандинавии. По некоторым оценкам, к 1353 г. от этой страшной болезни погибло от одной трети до половины населения Европы. «А чума поразила почти все морские побережья мира и убила большинство людей», – писал один византийский летописец. Точная биологическая природа средневековой чумы до сих пор горячо обсуждается, хотя принято считать, что это была бубонная чума, переносимая блохами на черных крысах. В то время она была известна как «мор»; термин «черная смерть» появился в XVI в. и окончательно вошел в обиход в XIX в. Никакое лечение не спасало от нее. Людей просто запирали в их домах, чтобы избежать распространения болезни. Медики от бессилия давали довольно странные советы для минимизации риска заражения. К примеру, тучным людям они предлагали не сидеть на солнце или предписывали бессмысленные диеты. Парижские врачи рекомендовали исключить из своего рациона маринованные и свежие овощи, воздержаться от употребления домашней птицы и поросят. Фрукты можно было употреблять только с вином, а оливковое масло, предупреждали они, – смертельно.

Наряду с длинным списком продуктов, которых следовало избегать, были продукты, которые, по мнению врачей, должны были защищать от чумы. Среди них – пряности с их экзотическими, квазимагическими ассоциациями, острыми ароматами и долгой историей медицинского использования. Французские врачи рекомендовали пить отвар, заправленный перцем, имбирем и гвоздикой. Поскольку считалось, что чума вызвана испорченным воздухом, населению предписывали жечь лес, опрыскивать свои дома розовой водой, готовить различные отвары из перца, лепестков роз и разных ароматических веществ. Джованни Боккаччо описал людей, которые «пересекали границу с цветами, или с душистыми травами, или со всевозможными специями, которые они часто прижимали к носу». Но это лишь помогало переносить запах умерших и умирающих, а также якобы очищать воздух. Один из ученых Оксфордского университета был уверен, что сочетание порошков корицы, алоэ, мирры, шафрана, булавы и гвоздики позволило ему выжить, даже когда все близкие заболели.

Но в качестве средства профилактики инфекции специи были, по сути, бесполезны. Вероятно, они были даже хуже, чем бесполезны, и отчасти виноваты в появлении и распространении чумы с того первого места, где она началась. Генуэзский порт Кафа был важнейшим пунктом торговой сети – это была западная конечная остановка Шелкового пути в Китай. Специи и другие товары из Индии, отправленные в Персидский залив, а затем перевезенные по суше до Кафы и других черноморских портов, обходили «мусульманский занавес». Таким образом, Кафа помогала избежать мусульманской монополии и стала мостом, соединяющим восточные товары с европейскими покупателями. Вечные соперники генуэзцев – венецианцы к тому времени уже вошли в союз с мусульманскими султанами, которые контролировали торговлю на Красном море, и действовали как их официальные европейские дистрибьюторы. Чума, которая, как представляется, началась в Центральной Азии, достигла Кафы по сухопутным торговым путям прежде, чем генуэзцы создали в Европе сеть торговли специями.

К тому времени, когда связь между торговлей специями и чумой была замечена, было слишком поздно. «В январе 1348 г. три галеры, движимые сильным ветром с востока, зараженные ужасной болезнью и загруженные различными специями и другими ценными товарами, встали в Генуе, – написал фламандский летописец. – Когда жители города узнали об этом и поняли, что приплывшие заразили других людей, то изгнали их из порта горящими стрелами; никто не осмеливался прикасаться к ним, и не было возможности торговать с ними, потому что если кто-то это делал, то немедленно умирал. Так они перемещались от порта к порту». Позже, в том же году, французский очевидец из Авиньона писал о генуэзских кораблях: «Люди не едят и даже не трогают специи, которые не хранились минимум год, так как боятся, что они прибыли в последнее время… ибо было много раз замечено, что те, кто ел новые специи… внезапно заболевал».

Относительная важность различных сухопутных и морских маршрутов между Европой и Востоком варьировалась в зависимости от геополитической ситуации в Центральной Азии. Политическое объединение огромных территорий в Монгольскую империю, которая охватывала большую часть Северной Евразии – от Венгрии на западе до Кореи на востоке, – сделало сухопутную торговлю намного безопаснее, в результате соответственно увеличились ее объемы. Пословица XIII в. гласила, что девушка может пройти всю Монгольскую империю с горшком золота на голове, и к ней никто не пристанет. Появление христианских владений в Леванте во время Крестовых походов дало возможность найти другие точки для ввоза товаров, идущих по суше вдоль Шелкового пути или от Персидского залива. В то же время распад Монгольской империи в начале XIV в. привел к изменению баланса в пользу маршрута по Красному морю, который теперь контролировался мусульманской династией мамлюков. В течение XV в. в Европе росло беспокойство по поводу монопольного мусульманского контроля над торговлей с Востоком. В 1400 г. около 80 % этой торговли было в руках мусульман. Их европейские дистрибьюторы – венецианцы были на пике своего влияния. Венеция осваивала около 500 тонн специй в год, около 60 % из которых был перец. Груз только на одном венецианском корабле стоил столько, сколько весь королевский налог. Разные папы римские пытались запретить торговлю с мусульманским миром, но венецианцы либо игнорировали их, либо покупали специальные разрешения, чтобы продолжать вести дела, как обычно. Между тем Генуя находилась в упадке. Ее черноморские владения были под давлением Османской империи, растущей мусульманской державы, которая активно отъедала куски от быстро сокращающейся Византийской империи. И между 1410 и 1414 гг. произошел внезапный скачок цен на специи – в Англии цена на перец выросла в восемь раз, что мучительно напомнило всем, насколько они зависели от своих поставщиков. (Причиной этого была, вероятно, деятельность Чжэн Хэ, чье неожиданное прибытие на западное побережье Индии нарушило обычные модели спроса и предложения и сдвинуло установившиеся цены.) Все это создавало необходимость найти новый путь в обход «мусульманского занавеса» и установить прямые торговые связи с Востоком.

Падение Константинополя в 1453 г. иногда представляют как событие, определившее начало европейской эпохи Великих географических открытий. Однако в серии событий это было не более чем самое заметное, которое, наконец, полностью перекрыло сухопутный путь на Восток. К 1451 г. османские турки уже завоевали Грецию и большую часть Западной Турции и считали Константинополь последним к тому времени значительным остатком старой Византийской империи, «костью в горле Аллаха». Как только он пал, они наложили огромные пошлины на суда, заходившие и покидавшие Черное море, а затем продолжили завоевание генуэзских портов на его побережье, включая Кафу, которая сдалась в 1475 г. Между тем мусульманские конкуренты османов – мамлюки воспользовались возможностью поднять тарифы на специи, проходящие через Александрию, в результате чего цены в Европе во второй половине XV в. стали неуклонно увеличиваться. Так что это было не просто падение одного города. Это было своего рода крещендо усиления мусульманской монополии на торговлю специями, что побудило Европу искать новые морские пути на Восток.

6

Семена империи

После 1500 г. в Каликуте нельзя было найти перца, который не был бы красным от крови.

Вольтер, 1756 г.

«Я верю, что нашел ревень и корицу»

В июне 1474 г. Паоло Тосканелли, выдающийся итальянский астроном и космограф, обратился с письмом к португальскому двору, находившемуся в Лиссабоне, с изложением необычной теории. Он был уверен, что самый быстрый путь из Европы в Индию, в «землю специй», – движение на запад, а не на юг и восток вокруг Африки. «И не удивляйтесь, когда я говорю, что специи растут в землях к западу, хотя мы обычно говорим на востоке», – писал он. Тосканелли изложил сведения о богатствах Востока, в значительной степени заимствуя описания Марко Поло, и включил в свое послание навигационную карту, указывающую острова Сипанго (Япония) и Антилия в Атлантическом океане на пути в Катай (Китай). Расстояние до них он оценил в 6500 миль к западу Европы. «Эта страна богаче любой другой, еще не обнаруженной, и может принести большую прибыль и много ценных вещей, золото и серебро, драгоценные камни и всевозможные специи в больших количествах», – утверждал он. Португальский двор проигнорировал совет Тосканелли, но о нем услышал генуэзский моряк Христофор Колумб, живший в то время в Лиссабоне. Более того, он получил копию письма, возможно, от самого Тосканелли.

Колумб, как и Тосканелли, был убежден, что плавание на запад было самым быстрым маршрутом в Индию. Он потратил годы на выполнение расчетов, составление карт, на сбор материалов, которые бы поддержали эту идею. В своей работе он опирался на выводы таких авторитетов, как Птолемей и Страбон, а вдохновение черпал у французского ученого XIV в. Пьера д’Айли, чье «Описание мира» подтверждало, что для путешествия из Испании в Индию, если плыть на запад, потребуется всего несколько дней. Дополнительный вес теории Колумба придавала поддержка Тосканелли, одного из самых уважаемых космографов своего времени.

Опираясь на расчеты Птолемея, который переоценил размер Евразии и, напротив, недооценил окружность Земли, а также пользуясь расчетами других авторитетов, Колумб пришел к выводу, что Земля была еще меньше, а Евразия даже больше, чем предполагал Птолемей, а значит, и размеры океана были завышены. Оценку окружности Земли он заимствовал у Аль-Фергани, мусульманского географа. Однако он не учел разницу между арабскими и римскими милями и в итоге получил результат на 25 % меньше реального. Затем он использовал очень завышенные данные о размере Евразии Марина Тирского (древнегреческий географ, картограф и математик; считается основателем математической картографии. – Прим. перев.). Кроме того, он воспользовался отчетами Марко Поло о Сипанго (Япония), где сообщалось, что это большой остров размером в сотни миль у восточного побережья Китая. Это еще сократило длину морского пути, который ему нужно было преодолеть. По расчетам Колумба, расстояние от Канарских островов (у западного побережья Африки) до Японии составляло чуть более двух тысяч миль, то есть менее четверти истинного расстояния.

Получить поддержку экспедиции, предложенной Колумбом, оказалось, однако, трудно. Как иногда говорят, группа экспертов, назначенных в 1480-х гг. португальским и испанским дворами для оценки предложения Колумба, не согласилась с его утверждениями, что Земля была сферой. Но причина крылась не в этом. Проблема заключалась в том, что его расчеты выглядели подозрительно, особенно в части ссылок на доказательства от Марко Поло, чья книга, описывающая его путешествия по Востоку, уже в то время считалась фикцией. В любом случае, Португалия проводила свою собственную программу разведки на западном побережье Африки и не хотела отказываться от нее (вот почему письмо Тосканелли также не нашло ответа двора). Итак, обе группы экспертов сказали «нет». Но судьба Колумба изменилась, когда король Фердинанд и королева Изабелла, вдохновленные свежей победой в Гранаде, последнем мусульманском оплоте в Испании, решили поддержать его в конце концов. Колумб, возможно, развеял их сомнения тем, что будущие доходы от его экспедиции могли бы профинансировать кампанию по отвоеванию Иерусалима. Он, безусловно, представил свое путешествие как абсолютно коммерческое предприятие, а также подписал документы, определяющие условия экспедиции, по которым получал «десятую часть золота, серебра, жемчуга, драгоценных камней, специй» и другие товары, произведенные или полученные бартером и добычей полезных ископаемых в рамках этих территорий.

Его три корабля направились на запад от Канарских островов 6 сентября 1492 г. После тревожного путешествия 12 октября команда увидела землю. Как только земля была замечена, Колумб решил, что богатство в его руках. В его журнале неоднократно упоминается «золото и специи» и подробно рассказывается о попытках заставить местных жителей рассказать, где их найти. «Я был внимателен и старался выяснить, было ли там золото», – написал он в своем журнале 13 октября после встречи с группой аборигенов. Через две недели после прибытия, посетив несколько островов, которые он принял за те 7459 островов, лежащих, согласно описанию Марко Поло, вдоль восточного побережья Китая, он записал в своем журнале: «Я хотел отправиться сегодня на остров Куба… я считаю, что он богат специями». Колумб не смог найти специи на Кубе, но ему сказали, что корицу и золото можно найти на юго-востоке. К середине ноября он все еще верил в это и писал в своем журнале, что «без сомнения есть в этих землях очень большое количество золота… камни, драгоценные жемчужины и бесконечные пряности». В декабре Колумб встал у острова, который он назвал Эспаньола (Гаити), и записал, что он мог видеть на берегу «рощу с деревьями тысячи видов с большим количеством фруктов. Считается, что это специи и мускатные орехи».

Учитывая, что Колумб общался с местными жителями на языке жестов, он мог интерпретировать их знаки практически любым образом. Точно так же можно было придумать несколько правдоподобных объяснений, почему он не мог найти какие-либо специи. Может, это был не тот сезон; его люди не знали, как правильно собирать и хранить урожай, и, конечно, европейцы не знали, как специи выглядели в дикой природе. «То, что я не знаю ничего об этих продуктах, это величайшая печаль в мире, потому что я вижу тысячи видов деревьев, каждый со своей особой чертой, а также тысячи видов трав с их цветами; и я пока не знаю ни одного из них», – писал Колумб.

Кроме того, ему просто не везло, о чем он записал в журнале. Например, один из членов его команды сказал, что нашел мастичные деревья, но, к сожалению, потерял образец по дороге. Другой, как выяснилось, обнаружил ревень, но не мог его выкопать, так как у него не было лопаты.

В обратный путь, в Испанию, Колумб отправился 4 января 1493 г., выторговав у местных жителей небольшое количество золота. Он также привез образцы того, что он считал специями. После трудного путешествия он вернулся в Испанию в марте 1493 г. Его официальное письмо Фердинанду и Изабелле, сообщающее о его открытиях, стало бестселлером в Европе. К концу того же года вышло одиннадцать изданий этого письма. Он описал экзотические острова с высокими горами, странных птиц и новые виды фруктов. На острове Эспаньола, писал Колумб, «есть много пряностей и большие золотые рудники и другие металлы». Он объяснил, что доставка богатств в этих новых землях может начаться сразу: «Я дам их величествам специи и хлопка сразу и столько, сколько они закажут, и столько алоэ, сколько они прикажут отправить; и рабов столько, сколько они прикажут взять, и все они будут идолопоклонниками. И я верю, что нашел ревень и корицу».

Судя по торжествующему тону его письма, казалось, что Колумб достиг своей цели и нашел новый путь к богатствам Востока. Хотя острова, которые он посетил, не соответствовали описаниям Китая и Японии от Марко Поло, он был уверен, что материк рядом. Что может быть лучшим доказательством, чем присутствие корицы и ревеня, которые, как было известно, пришли из Индии? Но мнения при испанском дворе разделились. Веточки, которые были, как утверждал Колумб, корицей, не пахли и, вероятно, испортились во время обратного похода. Его другие образцы специй также не впечатлили, да и золота он привез немного. Скептики пришли к выводу, что ничего заслуживающего внимания он не нашел, разве что несколько новых островов в Атлантике. Но Колумб утверждал, что он подошел очень близко к источнику золота, и потому была снаряжена вторая большая экспедиция.

Эта экспедиция только закрепила путаницу вокруг наличия специй. В 1494 г. в письме из Эспаньолы домой в Севилью доктор экспедиции Колумба Диего Альварес Чанка объяснил ситуацию. «Есть несколько деревьев, которые, я думаю, похожи на мускатные орехи, но не плодоносят в настоящее время. Я говорю «думаю», потому что запах и вкус коры напоминает мускатные орехи, – писал он. – Я видел корень имбиря, который индиец привязал к шее. Есть также алоэ: это не тот вид, который до сих пор видели в нашей стране, но я не сомневаюсь, что он имеет лекарственную ценность. Есть также очень хорошая мастика». Ничего этого не было на самом деле, но испанцы очень хотели, чтобы было. «Существует также вид корицы; она, правда, не так хороша, как то, что известно дома, – писал Чанка. – Мы не знаем это, потому что у нас нет знаний о том, когда и как это нужно собирать, или земля здесь просто не производит лучшие образцы».

Колумб бросился в разведку, надеясь показать, что он нашел азиатский материк. Он утверждал, что обнаружил следы грифонов, и думал, что существует сходство между местными топонимами и названиями, которые упоминал Марко Поло. В какой-то момент он обязал каждого моряка дать клятву, что Куба больше любого известного острова и что они находятся очень близко к Китаю. Любому моряку, который бы опровергал эти утверждения, грозил большой штраф, а также лишение языка! Но сомнения росли, особенно когда Колумб возвращался после каждого путешествия только с несколькими кусочками золота и большим количеством сомнительных специй. Он пытался оправдать свои путешествия религиозной целесообразностью – местные жители могут быть обращены в христианство, хотя он также предполагал, что из них могли выйти хорошие рабы. Его поселенцы становились все более мятежными. Колумба обвиняли в неумелом управлении своими колониями, в создании обманчивой картины потенциала новых колоний. В конце его третьей экспедиции он был отправлен обратно в Испанию в цепях и был лишен титула губернатора. После четвертого, и последнего, плавания он умер в 1506 г. убежденным до конца, что действительно достиг Азии.

Идея найти специи в Америке пережила Колумба. В 1518 г. Бартоломе де Лас Касас, испанский миссионер в Новом Свете, утверждал, что новые испанские колонии были «очень хороши» для имбиря, гвоздики и перца. Конкистадор Кортес все-таки добыл много золота, отняв его у ацтеков во время испанского завоевания Мексики, но даже он чувствовал себя плохо из-за своей неспособности доставить в Испанию мускатный орех или гвоздику. В письмах к королю он настаивал, что со временем найдет путь к «островам специй». В 1540-х гг. еще один конкистадор, Гонсало Писарро, прочесал джунгли Амазонки в отчаянных поисках легендарного города Эльдорадо и «па-де-ла-канела», или страны корицы. Поиски специй, применяемых в Старом Свете, а также в странах Нового Света, продолжались до XVII в., когда от них окончательно отказались.

Конечно, Америка предложила остальному миру всевозможные незнакомые продукты питания, включая кукурузу, картофель, тыкву, шоколад, помидоры, ананасы, и новые ароматы, в том числе ваниль и душистый перец. И хотя Колумб не смог найти традиционных специй, он обнаружил нечто, что было в некотором отношении даже лучше. «Здесь много аджи, – писал он в своем журнале, – это их перец, который ценнее черного перца, и все люди едят его и больше ничего, это очень полезно. Пятьдесят каравелл могут быть ежегодно загружены этим продуктом». Это был чили. И хотя это был не тот перец, он мог быть использован аналогичным образом. Итальянский наблюдатель при испанском дворе отмечал, что пять зерен чили были более острыми и имели больше вкуса, чем двадцать зерен обычного перца из Малабара. Более того, в отличие от большинства специй перец чили можно было легко выращивать за пределами региона его происхождения. Поэтому он быстро распространился по всему миру и был ассимилирован в азиатскую кухню.

Но, несмотря на кулинарные достоинства чили, это было не то, что Колумб искал. Легкость, с которой его можно пересаживать из одного региона в другой, означала, что он не имеет финансовой ценности традиционных специй. Но главное, Колумб хотел найти специи Старого Света не просто за их вкус или ценность, а потому что хотел доказать, что он действительно прибыл в Азию. Вот почему он смутил всех на века, называя чили «перцем», а людей, которых он встречал на Багамах, «индийцами» – по тому региону, в котором, как он считал, находится. Чтобы найти источник специй, европейцы искали сказочную Индию, экзотические и «ароматные» земли, описанные Марко Поло и другими, чьи рассказы околдовали их на столько веков.

Христиане и специи

Специи не были одной из первоначальных целей португальской программы по исследованию западного побережья Африки, которое началось в 1420-х гг. инфантом Энрике Португальским, известным еще как принц Генрих Мореплаватель. Он задумал узнать больше о географии побережья и близлежащих островов, установить торговые связи и, возможно, вступить в контакт с пресвитером Иоанном, в русской литературе именуемым как царь-поп Иван – легендарный правитель могущественного христианского государства в Центральной Азии. Многие думали, что это царство великого правителя находится где-то в Африке или Индии и что такой царь мог бы стать союзником против мусульман. Корабли Генриха шли вниз вдоль африканского побережья, каждый раз продвигаясь немного дальше. По возвращении в Европу они привезли золото, рабов и «райские зерна», немного похожие на перец, который в какой-то степени европейцам был известен, так как иногда они все-таки получали специи через Сахару и по Средиземному морю.

По мере того как XV в. приближался к завершению, необходимость в альтернативном маршруте в Индию стала очевидной и весьма актуальной. И вот в 1488 г. португальский мореплаватель Бартоломеу Диас, не ожидая того, обошел южный мыс Африки. Случилось это после того, как в Атлантике он был унесен штормом, а затем двинулся на восток. В Лиссабон корабли вернулись с новостью, что, вопреки мнению некоторых древних, Индийский океан открыт для прохода из Атлантики, а следовательно, и в Индию.

Так почему же Португалии понадобилось почти девять лет, чтобы отправить туда экспедицию? Во-первых, на создание флота требовалось время, а во-вторых, не исключено, что Колумбовы открытия в Атлантике тоже задержали эту экспедицию. Ведь если он действительно нашел западный путь на Восток, тогда зачем путь вокруг Африки? Но когда Колумб вернулся из своего второго путешествия в 1496 г. и ему нечего было предъявить, вдруг снова оживился интерес к экспедиции в Индию вокруг южной оконечности Африки. Корабли отплыли в следующем, 1497 г. Летописец того времени кратко записал: «В 1497 г. король Мануэл, первый с таким именем в Португалии, отправил четыре корабля на поиски специй под началом капитана Васко да Гама».

Путешествие характеризовалось религиозными стычками и соперничеством. Обогнув мыс и проложив путь на восток от побережья Африки, да Гама и его люди оказались в Мокобики (Мозамбик), где султан страны принял их за мусульман. Поначалу он обещал дать им лоцмана, который провел бы их в Индию, но потом понял свою ошибку и отказал в помощи. Начались столкновения, и корабли да Гамы обстреляли город, убив как минимум двух человек. Новые стычки с местными мусульманами продолжались по мере того, как португальцы тщетно пытались заполучить лоцмана. В Малинди, дальше вверх по африканскому побережью, да Гама принял жителей за христиан неизвестной секты. Наконец, португальцы отыскали местного лоцмана и направились через Индийский океан к Малабарскому берегу, где 20 мая 1498 г. встали на якорь у порта Каликут (современный Кожикоде). Как было принято, да Гама высадил на берег человека (обычно преступника или изгоя, который считался расходным материалом), чтобы связаться с местным населением. Индийцы не могли его понять и привели в дом мусульманских купцов из Туниса. «Что вы ищете и какой дьявол привел вас сюда?» – спросили они этого человека. «Мы пришли в поисках христиан и специй», – ответил тот.

Если последние явно присутствовали в изобилии в Каликуте, то с христианами возникли проблемы. Но да Гама и его люди думали иначе и, предполагая, что местные индусы были христианами, падали на колени в индуистских храмах, ошибочно принимая изображения индуистских богинь за Деву Марию, а изображения индуистских богов – за христианских святых. Правитель, или заморин, Каликута тоже воспринимался как христианин и поэтому считался естественным союзником против мусульманских торговцев. Но его не впечатлили безделушки, предложенные португальцами: красные шляпы и медная посуда – стандартные предметы торговли на западном побережье Африки. Он, возможно, слышал о появлении в Каликуте за несколько десятков лет до этого флота Чжэн Хэ, который предложил дорогие шелка в обмен на специи, и потому ожидал большего от таинственных иностранцев, чем их жалкие предложения. Да Гама же приписал разочарование заморина злостному влиянию мусульман. Он утверждал, что его корабли были всего лишь авангардом гораздо большего флота, который, конечно, так и не появился. Да Гама вернулся домой в Лиссабон в сентябре 1499 г. с небольшим количеством перца, корицы, гвоздики и имбиря. Только два его корабля и менее половины его людей пережили путешествие, но экспедиция да Гамы показала, что «мусульманский занавес» можно обойти и получать специи прямо из Индии.

Король Мануэл был в восторге и вскоре стал называть себя «господин Гвинеи и завоеваний, навигации и торговли Эфиопии, Аравии, Персии и Индии». Это, конечно, было огромным преувеличением, но не оставляло сомнений в его намерениях: вырвать контроль за торговлей специями у мусульман. Мануэл изложил это в злорадном письме Фердинанду и Изабелле, в котором он объяснил, что его исследователи «достигли и обнаружили Индию и другие граничащие с ней королевства… плавали по морю, находя большие города… и великое население, которые ведут всю торговлю специями и драгоценными камнями». Он выразил надежду, что «с помощью Бога великое ремесло, которое в настоящее время обогащает мавров в этих частях света… будет вестись в соответствии с нашими собственными правилами между туземцами и кораблями нашего собственного королевства… и отныне весь христианский мир в этой части мира будет обеспечен этими специями». Мануэл хотел установить португальскую монополию над торговлей специями якобы по религиозным причинам, хотя, очевидно, преследовал и коммерческие выгоды.

Но как крошечная Португалия могла вытеснить армады мусульманских кораблей в Индийском океане за тысячи миль? Да Гама и его люди в течение трех месяцев, проведенных в Каликуте, насчитали «около полутора сотен мавританских судов, прибывающих в поисках специй». Но они также заметили и кое-что довольно интересное: эти корабли были безоружны. Это была стандартная практика в Индийском океане, где не было доминирующей политической или военной мощи; даже мусульмане были разделены на несколько отдельных общин. Вместо этого регион объединяла торговля, осуществлявшаяся в нескольких крупных портах и нескольких десятках маленьких. В каждом порту трейдеры из разных сообществ могли воспользоваться складами для хранения своих товаров, банковскими услугами, доступом к местным рынкам. Более того, в этих портах часто образовывались целые городские кварталы, где проживали их соплеменники, придерживаясь собственных законов. Порты соревновались друг с другом, предлагая самые низкие тарифы и привлекая больший объем товаров. Там существовало сильное чувство взаимосвязанности. Если бы полиция в одном порту плохо обошлась бы с иностранными торговцами, то в соседних портах местные торговцы, скорее всего, встретили бы такое же отношение. Конечно, такие «переклички» подорвали бы торговлю, что было плохо для всех. Время от времени местные правители пытались контролировать торговлю с применением силы, но все, что они делали, лишь отвлекало от бизнеса. Так что безоружная торговля была нормой.

Португалия могла бы включиться в эту систему и оплачивать азиатским правителям портовые сборы и тарифы обычным способом. Но португальцы привыкли работать с применением силы для защиты морских маршрутов, судоходства и торговых колоний, как это было в греко-римские времена. Кроме того, Португалия надеялась не просто участвовать в торговле в Индийском океане, она хотела доминировать в нем и заставить мусульман уйти из него. Все это стало вполне очевидным, когда в марте 1500 г., меньше чем через шесть месяцев после возвращения да Гамы, стартовала вторая португальская экспедиция в Индию, состоявшая из тринадцати кораблей под командованием Педру Алвариша Кабрала. Выйдя в Атлантику, корабли отклонились от курса и неожиданно оказались у берегов не известного тогда южноамериканского континента. Таким образом была открыта Бразилия – еще одно неожиданное следствие гонки за специями. Один корабль вернулся в Лиссабон с новостями, а остальные обогнули Африку и в сентябре прибыли в Каликут. Боевые действия начались почти сразу: люди Кабрала захватили несколько мусульманских кораблей, а мусульмане в ответ убили около сорока португальских купцов в городе. Тогда Кабрал захватил еще больше мусульманских кораблей и сжег их вместе с экипажами на борту. Затем в течение двух дней его корабли обстреливали Каликут, наводя ужас на жителей, прежде чем подойти к портам Коччи (современный Кочин) и Каннанор (современный Каннур), где местные правители, стремясь избежать участи Каликута, позволили португальцам наладить торговлю в этих портах на выгодных для последних условиях.

В июле 1501 г. корабли Кабрала вернулись в Португалию. Они были набиты специями. Его прибытие было встречено ликованием в Лиссабоне и смятением в Венеции. «Это считалось очень плохой новостью для Венеции, – отмечал один летописец. – Поистине венецианские купцы в трауре». Провезя первую большую партию специй вокруг «мусульманского занавеса» в Европу, португальцы, как оказалось, нарушили баланс в Красном море. В 1502 г. венецианские корабли, прибывавшие в порты мамлюков в Бейруте и Александрии, обнаружили, что там требуется совсем немного перца. Это позволило некоторым прогнозировать гибель Венеции. Число кораблей в ее торговом флоте сократилось с тринадцати до трех, и отправлять флот в Александрию они могли теперь не два раза в год, как это было ранее, а всего лишь один раз в два года.

Португальская агрессивность достигла новых высот в ходе третьего похода в Индию под командованием Васко да Гамы. Его корабли разграбили все порты на восточном побережье Африки, требуя дани. По прибытии в Индию да Гама сжигал и обстреливал города на побережье, чтобы заставить ключевые порты купить у него картаз. Это было разрешение, которое давало защиту порту и его судам. Выдавали картаз только за плату и обещание не торговать с мусульманами. Другими словами, это был обычный рэкет. Да Гама и его люди также жгли и грабили мусульманские и местные суда. Однажды они использовали пленных как мишени для тренировок в стрельбе из арбалета, многим отрезали руки, носы и уши и отправили на берег, а остальных связали на одном корабле и сожгли заживо. И это дало результат. Наконец да Гама договорился о соглашении с поставщиками перца в Кочи, загрузился специями и направился домой, потопив по пути местный флот и еще раз обстреляв Каликут. Это задало тон португальцам по контролю над индийской морской торговлей. Теперь любой корабль или порт без картаза считался вне закона, и местные правители были вынуждены торговать на условиях португальцев. К тому же насилие использовалось произвольно и беспощадно.

Следующие экспедиции были отправлены королем Мануэлом с приказом организовать базы в ключевых местах и контролировать мусульманские корабли, курсирующие между Индией и Красным морем, с тем чтобы «они не могли везти специи на территорию султана мамлюков и всех остальных из Индии и потеряли бы даже иллюзию возможности торговать с кем-либо, кроме нас». Португалия захватила Гоа на западном побережье Индии в 1510 г., сделав его своей главной базой в Индийском океане, а в следующем году взяла Малакку, основной пункт распространения мускатного ореха и гвоздики с так называемых таинственных «островов специй» – Молуккских островов, расположенных восточнее Малакки. Вскоре после этого португальская экспедиция наконец достигла островов, которые искала так долго, и установила с ними неформальные торговые отношения. Мускатные орехи и булава были найдены на соседних островах Банда.

Португальцы нашли те самые источники торговли специями, но их план по контролю над их поставками в Европу в конечном счете не удался. Индийский океан был слишком большим. В лучшем случае Португалия смогла контролировать около 10 % торговли перцем из Малабара и, возможно, 75 % потока специй в Европу. Однако ее попытки полностью отодвинуть мусульман не были эффективными, и к 1560 г. поток специй, которые привозили мусульманские торговцы в Александрию, восстановился до прежних размеров. Но даже если Португалия потерпела неудачу в своих усилиях по установлению монополии на специи, ей удалось установить новую модель торговли на Востоке, основанную на монополиях и блокадах, навязанных силой. Эта модель была быстро принята их европейскими соперниками. Естественно, соперничество между возникающими колониальными державами сосредоточилось вокруг Молуккских островов.

Семена империи

Специи помогли заманить Колумба на запад, где их быть не могло, а да Гаму на восток, где их можно найти в изобилии. Специи сыграли главную роль в организации новых морских маршрутов, а также подвигли на первое кругосветное плавание. В 1494 г. Испания и Португалия подписали Тордесильясский договор, который закреплял за каждой из них право на владение землями, открытыми испанскими и португальскими исследователями. Демаркационная линия проходила через оба полюса, пересекая Атлантический океан между островами Зеленого Мыса у африканского побережья (они были заявлены Португалией) и Эспаньолой (ее Колумб в это же время закрепил за Испанией). Было решено, что любые новые земли к западу от этой линии принадлежат Испании, а те, что на востоке, будут принадлежать Португалии. Мнения жителей считались неуместными. Впоследствии выяснилось, что часть Южной Америки к востоку от линии была неизвестна на момент подписания договора, но там было четко указано, что она принадлежит Португалии, поэтому она и стала португальской. Все, казалось, было прописано очень четко, пока португальцы не достигли Молуккских островов на другой стороне света. По какую сторону линии они находились? Договор 1494 г. не определил разделительную линию в Тихом океане, но логичный способ был один – расширить Атлантический меридиан, и тогда, как надеялась Испания, «острова специй» могут попасть в полусферу, которую она считает своей собственностью. Испанская экспедиция была отправлена, чтобы установить точное местоположение этих островов и потребовать подвести их под испанскую корону.

Как ни странно, возглавлял экспедицию португальский штурман Фернан Магеллан, который впал в немилость португальского двора и предложил свои услуги Испании. Его корабли направились на запад через Атлантику в 1519 г. и прошли из Атлантики в Тихий океан через проход, который сейчас известен как Магелланов пролив у южной оконечности Южной Америки. Сам Магеллан был убит на Филиппинах в 1521 г., когда вмешался в спор двух местных вождей. Тем не менее экспедиция продолжилась и достигла Молуккских островов.

Загрузив гвоздику, один из кораблей Магеллана «Виктория» под командованием капитана Хуана Себастьяна Элькано продолжил двигаться на запад, чтобы вернуться в Севилью в 1522 г. 26 тонн гвоздики на борту покрыли всю стоимость экспедиции, и Элькано был награжден гербом, украшенным палочками корицы, мускатным орехом и гвоздикой. Путешествие однозначно доказало, что Земля круглая и что океаны связаны между собой. Член экипажа, богатый итальянец по имени Антонио Пигафетта, который вел подробный дневник, заметил нечто необычное, когда корабль остановился для загрузки на островах Зеленого Мыса на обратном пути в Испанию. Это был неправильный день, «потому что мы всегда совершали путешествие на запад и двигались в ту же сторону, что и солнце, поэтому долгое путешествие принесло выигрыш в 24 часа, что я ясно заметил». Но кругосветное плавание не разрешило спор о собственности Молуккских островов. Эта проблема была решена другим договором, в 1529 г., когда испанцы отказались от сомнительных географических претензий в обмен на выплату Португалией 350 тыс. золотых дукатов. В конечном счете вопрос о том, кто имеет право на Молуккские острова, был решен благодаря союзу между Испанией и Португалией, заключенному в 1580 г.

К этому времени, однако, на мировой сцене появились Англия и Голландия. Английский исследователь Фрэнсис Дрейк прошел через Молуккские острова в 1579 г. и заметил там изобилие гвоздики. «Мы взяли сколько хотели и очень дешево», – писал он. Путешествие Дрейка вдохновило других английских моряков, хотя все эти экспедиции закончились неудачей. Голландцы были более успешными. Некоторое время голландские купцы были дистрибьюторами португальских специй в Северной Европе. Однако они потеряли эту привилегию после союза Испании с Португалией и поэтому решили наладить собственное снабжение. Разведка, проведенная голландским экспертом по Индии Яном Гюйгеном ван Линсхотеном, много лет работавшим на португальцев в Индии, показала, что отличный местный перец был доступен на Яве. А так как португальцы не торговали там, а покупали его в Индии, они вряд ли могли возражать, если бы голландцы выразили заинтересованность в этом. После успешной экспедиции на Яву в 1595 г. голландские купцы, объединившиеся в 1602 г. в Vereenigde Oost-Indische Compagnie (VOC), или голландскую Ост-Индскую компанию, начали регулярные поставки специй из региона, воспользовавшись неспособностью Португалии контролировать всю торговлю.

Как только они поняли, насколько слабой была португальская власть, коммерчески подкованные голландцы решили попытаться захватить контроль над торговлей, для чего отправили в 1605 г. большой флот на «острова специй». «Острова Банда и Молуккские острова являются нашей главной целью, – объяснили директора компании своему адмиралу в регионе. – Мы рекомендуем, чтобы вы сильнее привязали эти острова к компании если не договором, тогда силой!» Голландцы изгнали испанцев и португальцев с Молуккских островов, приказали нескольким недавно прибывшим английским кораблям покинуть острова и таким образом захватили прямой контроль над торговлей гвоздикой. VOC затем приступила к безжалостному укреплению своей новой монополии, решив преуспеть в том, в чем португальцы потерпели неудачу. Производство гвоздики было сосредоточено на центральных островах Амбон и Серам, а чтобы оно было под более плотным контролем, древние рощи гвоздичных деревьев на других островах были выкорчеваны, сборщики гвоздики убиты, а их деревни сожжены.

Там, где было разрешено производство гвоздики, выращивание других специй было объявлено вне закона. Это делало местных жителей полностью зависимыми от голландцев, которые их «кормили». Голландцы продавали продукты питания по высокой цене, а покупали гвоздику по низкой; объем производства, понятно, снизился, побудив голландцев заказать посадку новых деревьев. Но к тому времени, когда деревья достигли зрелого возраста, предложение превысило спрос, и производителям было приказано опять рубить деревья. Последовал очередной цикл, когда голландцы пытались сбалансировать высокий спрос и низкое предложение из-за медленно растущих деревьев и нерадивых производителей. Выращивание гвоздики вне голландского контроля запрещалось под страхом смерти, а тайная торговля была подавлена. Макасар, региональный торговый центр, где англичане, португальцы и китайцы покупали контрабандную гвоздику, был закрыт.

Похожая история была на островах Банда – ближайшем источнике мускатного ореха. Первоначально голландцы убедили жителей подписать документы, по которым они обязались не продавать специи кому-либо еще. Но те продолжали делать это, потому что, возможно, не знали, что они подписали. В частности, они торговали с англичанами, которые основали базу на крошечном острове Рун, расположенном западнее основной группы архипелага. Попытка голландцев построить форт в Бандасе в 1609 г. спровоцировала спор с местными жителями, и группа во главе с голландским адмиралом, который пошел на переговоры, была уничтожена жителями Банды при поддержке англичан. Голландцы ответили захватом Банды – они построили там два форта и стали требовать от местных жителей подчиниться монополии. Деревни были сожжены, а жители убиты, изгнаны или проданы в рабство. Сельских вождей пытали, а затем обезглавили самурайские наемники, привезенные из Японии, где голландцы были единственными европейцами, которым было разрешено торговать. Затем острова были разделены на 68 участков, укомплектованных рабами и сданных в аренду бывшим сотрудникам VOC. Условия были жестокие – рабочих на ореховых плантациях убивали самыми изощренными способами за самые незначительные нарушения, но торговый поток самых ценных специй был теперь в руках голландцев.

Англичане согласились покинуть «острова специй» в 1624 г. и сосредоточиться на коммерческих возможностях в Китае и Индии, хотя голландцы позволили им сохранить суверенность Рун, где небольшой английский контингент продержался много лет. Этот крошечный клочок земли длиной в две мили и шириной менее полумили был первоначально взят англичанами в 1603 г., когда английский и шотландский престолы были объединены. Так что это был первый опыт британского колониального владения в любой точке мира и первый крошечный шаг к формированию Британской империи. В конце концов в 1667 г. Рун был оставлен голландцам на условиях Бредского соглашения. Это был один из многих мирных договоров, подписанных во время англо-голландских войн XVII и XVIII вв. В рамках сделки 1667 г. Британия получила небольшой остров в Северной Америке под названием Манхэттен.

Прибыль от торговли специями обеспечила финансирование голландского «золотого» XVII в. Это был период, когда голландцы доминировали в области торговли, науки и финансовых инноваций. В это же время богатый класс торговцев оказал спонсорскую помощь таким художникам, как Рембрандт ван Рейн и Ян Вермеер. Но в конечном счете голландская монополия на специи оказалась менее ценной, чем ожидалось. Гарнизоны и военные корабли, необходимые для защиты монополии, были очень дорогими и не оправдали себя, поскольку цены на специи начали падать в Европе в конце XVII в. Отчасти это произошло из-за более масштабного предложения, поэтому голландцы начали вводить искусственные ограничения на торговлю: сжигали огромное количество специй в доках Амстердама или ограничивали объемы поставок из Азии, пытаясь поддержать цены. Но так как торговля текстилем стала более важной статьей дохода, чем торговля специями, доля последних сократилась с 75 % в 1620 г. до 23 % в 1700 г.

Более низкие цены в Европе отражают также более глубокий сдвиг в торговле специями. Когда мифы об их таинственном происхождении рассеялись, куда-то исчезла и их гламурность; они стали доступными, даже обыденными. Сильно пряные блюда воспринимались уже как старомодные, и это в лучшем случае, а то и декадентскими, что было совсем плохо. Вкусы изменились, и появились новые, более простые и модные блюда. В то же время новые продукты, такие как табак, кофе и чай, затмили специи как экзотику и как символ статуса. Разгадывая тайну происхождения специй, их искатели парадоксальным образом обесценили сокровище, которое они так усердно пытались найти. Сегодня большинство людей проходят не глядя мимо стеклянных баночек со специями, выложенных в супермаркетах. В некотором смысле это символизирует конец некогда могущественной торговли, изменившей мир.

Местная и всемирная еда

Идеально подходящие для перевозки на дальние расстояния специи позволили создать первые глобальные торговые сети. Большие расстояния, которые они преодолевали, были одной из причин, по которой люди были готовы платить за них так много. Но не все одобряли превознесение этих несущественных, легкомысленных ингредиентов. «И ради этого мы поедем в Индию?!» – ворчал Плиний Старший, говоря о перце в I в. н. э. Сегодня аналогичный аргумент можно услышать от сторонников «местной еды», предпочитающих продукты местного производства (скажем, в пределах 100 миль), а не привозимые из дальнего зарубежья. Некоторые местные фундаменталисты даже пытаются избегать нелокальных продуктов. К примеру, тот же Плиний считал, что покупка импортной еды – это просто пустая трата денег. Современные защитники местных продуктов, как правило, обосновывают свои возражения тем, что доставка всего, что связано с едой, вызывает выбросы углекислого газа, которые способствуют изменению климата. Появилось даже понятие «продовольственные мили», в которое в том числе входит разумная оценка ущерба окружающей среде, наносимого при транспортировке продуктов питания на большие расстояния.

Это звучит вполне правдоподобно, но реальность все же сложнее. Местные продукты иногда могут иметь большее воздействие на окружающую среду, чем в других странах, хотя бы потому, что некоторые страны лучше подходят для производства определенных продуктов. Помидоры, к примеру, часто выращивают в отапливаемых теплицах в Британии, что дает больший объем выбросов углерода, чем выращивание помидоров в Испании, даже если учесть выбросы углекислого газа при их транспортировке в Британию. Так, в процессе исследования, проведенного в Университете Линкольна в Новой Зеландии, было обнаружено, что на ягненка, выращенного в этой стране, приходится гораздо меньше диоксида углерода (563 килограмма на метрическую тонну мяса), чем на ягненка, выращенного в Великобритании (2849 килограммов на метрическую тонну). Это в основном потому, что в Новой Зеландии больше места для пастбищ, и следовательно, ягнята едят траву, тогда как их британским собратьям дают корм, производство которого углеродоемко. Если даже учесть, что доставка новозеландского ягненка в Великобританию дает дополнительные выбросы (125 килограммов на метрическую тонну), «углеродный след» этого ягненка в любом случае намного меньше, чем британского. Возможно, меньше загрязнений будет, если страны сосредоточатся на эффективности производства продуктов на основе местных условий. И, видимо, торговать друг с другом целесообразнее этими продуктами питания.

В то же время заострять внимание только на связанных с перевозкой продуктов проблемах тоже, наверное, неправильно. Американские исследования показали, что энергия, используемая в пищевой цепочке, распределяется следующим образом: транспорт – 11 %, обработка продукции – 26 %, приготовление пищи – 29 %. В случае с картофелем выбросы, связанные с его приготовлением, значительно перевешивают те, которые приходятся на его выращивание и транспортировку. Так или иначе, варка вашего картофеля (независимо от того, есть на кастрюле крышка или нет) имеет большее влияние на общие выбросы углекислого газа, чем расстояние до места, где картофель выращен. Еще одним осложняющим фактором являются огромные различия в эффективности разных видов транспорта. Большой корабль может везти тонну продуктов 800 миль за галлон топлива, поезд – около 200, грузовик – 60, а машина – 20 миль. Таким образом, поездка в магазин за этими продуктами может привести к большим выбросам, чем их доставка.

Конечно, не все аргументы в пользу местных продуктов относятся к экологии – есть и другие обоснования, например социальные. Местная еда может способствовать социальной сплоченности, поддержке местного бизнеса и поощрению людей проявлять больше интереса к тому, откуда берутся продукты и как они выращиваются. Но есть и социальные аргументы в пользу импортной еды. В частности, исключительное внимание к местным продуктам может повредить перспективам фермеров в развивающихся странах, которые выращивают зерновые культуры на экспорт, на зарубежные рынки. Утверждение о том, что они должны больше сосредоточиться на выращивании основных продуктов питания для себя, а не для состоятельных иностранцев, равносильно отрицанию возможности их экономического развития. Так или иначе, но существует некоторый сдвиг в сторону возможности для «релокализации» продуктов питания, а дебаты о «продовольственной миле» заставляют потребителей и компании уделять больше внимания взаимозависимости продуктов питания и окружающей среды. С локализацией можно зайти слишком далеко. Восприятие местной еды как правильной (так было в римские времена) – в наше время слишком упрощенное понимание. Богатая история торговли пряностями напоминает нам, что веками люди ценили экзотику и ароматы с другой стороны мира и что удовлетворение их потребностей создало процветающую сеть коммерческого и культурного обмена. Охотники-собиратели были ограничены местной едой по определению; но если бы следующие поколения ограничились тем же, то мир стал бы совсем другим сегодня. По общему признанию, мировое наследие торговли пряностями противоречиво. Великие путешествия в поисках специй открыли истинную географию планеты, и именно с них началась новая эпоха в истории человечества. Но также из-за специй европейские правители с помощью силы начали завоевывать торговые базы и колонии. Отправка европейских путешественников по миру для открытий и исследований в поисках специй обеспечили семена, из которых выросли европейские колониальные державы.

Часть I V

Пища, энергия и индустриализация

7

Новый мир, новые продукты

Самая большая заслуга, которую можно оказать любой стране, – это добавить полезное растение в коллекцию ее агрокультур.

Томас Джефферсон, третий президент США

Ананас для короля

Портрет английского короля Карла II, написанный около 1675 г., не так прост, как кажется. Король изображен в камзоле и бриджах на фоне ухоженного сада и большого дома. У его ног два спаниеля, а рядом с ним, преклонив колено, стоит королевский садовник Джон Роуз, подносящий Карлу ананас. Символизм кажется ясным. В то время ананасы были чрезвычайно редки в Англии, так как импортировались из Вест-Индии, и очень немногие выдерживали многомесячное путешествие. Они были так ценны, что их называли «плодом королей». Впечатление усиливалось листьями в виде короны, венчавшей каждый плод. В Англии ананасы ассоциируются с королевской властью и богатством с 1661 г., когда Карл II получил один из них от ассоциации барбадосских плантаторов и торговцев, пытавшихся добиться минимальной пошлины на их основной экспортный товар – сахар. В течение 1660-х гг. Карл получил более 10 тыс. подобных прошений, поэтому подношение ананаса, одного из первых когда-либо виденных в Англии, было довольно умным ходом барбадосского товарищества, позволившим решить вопрос в их пользу. Карл согласился с их предложением через несколько дней после получения презента.

Портрет Карла II, принимающего ананас из рук садовника Джона Роуза

Ананас на картине не просто символ статуса – это напоминание о возвышении Англии как морской торговой державы и ее господства в Вест-Индии в частности. Карл II в 1660-х гг. принял навигационные акты, согласно которым иностранным судам было запрещено торговать с английскими колониями. Таким образом поощрялось расширение английского торгового флота. В 1668 г. ананас послужил напоминанием о растущей мощи военно-морского флота Англии на банкете, данном Карлом в честь французского посла Чарлза Колберта. В то время Англия и Франция боролись за колониальные владения в Вест-Индии, поэтому появление ананаса в качестве центральной части десерта подчеркнуло приверженность короля к своим территориям за рубежом. Один наблюдатель на банкете записал, что Карл сам нарезал фрукты и предложил кусочки ананаса с его собственной тарелки. Могло показаться, что это был жест смирения, на самом деле это была демонстрация силы: только король мог предложить своим гостям ананас.

Дополнительное значение картине придавало ее название: «Первый ананас, выращенный в Англии». Вероятно, ананас, о котором идет речь, был завезен в Англию молодым растением и здесь просто созрел. Вырастить ананас с нуля стало возможным позже, в 1680-е гг., когда появились отапливаемые теплицы. Но даже если все было так, довести до вызревания тропические фрукты в местных условиях было настоящим событием и серьезной победой садоводов Англии. В конкурентной борьбе с европейскими странами они приложили максимум усилий, чтобы найти, классифицировать, распространить и использовать все богатство растений из Азии и Америки. В новой области «экономической ботаники» погоня за научными знаниями шла рука об руку с продвижением национальных интересов. В результате ботанические сады были созданы во всем мире как колониальные лаборатории.

Бесспорными лидерами в области «экономической ботаники» в конце XVII в. были голландцы, оттеснившие португальцев и ставшие на время доминирующей европейской державой на Востоке. Голландцы при исследовании новых растений преследовали в основном две цели: использовать их для создания лекарств от тропических болезней, поражавших моряков, торговцев и колонистов, а также найти новые сельскохозяйственные товары (за исключением известных специй), на которых можно заработать деньги. Голландцы создали ботанические сады на своих колониальных базах на мысе Горн, в Малабаре, на Цейлоне и Яве, а также в Бразилии. Все они обменивались образцами с аналогичными учреждениями в Амстердаме и Лейдене. Это были куда более продвинутые учреждения, нежели европейские ботанические сады, организованные в XVI в. в Европе в основном в лекарственных целях (начиная с итальянских садов, созданных в 1540-х гг.). Англия и Франция старались подражать голландцам, и по мере создания собственных колоний и торговых постов они также обнаружили серьезный энтузиазм в области «экономической ботаники». История торговли специями показала, что огромные состояния ожидают любого, кто может контролировать производство и торговлю ценными продуктами питания. Кто знает, какие еще растения ожидают своего открытия в коммерческой эксплуатации?

Чтобы подчеркнуть связь между ботаническим и геополитическим влиянием, некоторые ботанические сады организовывались так, чтобы в них был представлен практически весь мир. Большинство из них имело форму квадрата, разделенного на четыре части – по одной для стран Европы, Африки, Азии и Америки. Далее эти части делились на более мелкие, вплоть до отдельных участков для определенных растений. Ботаники, создавшие эти сады, мечтали собрать растения всего мира в одном месте. Свою мечту они зафиксировали в каталоге Оксфордского ботанического сада: «Как все существа были собраны в Ноевом ковчеге… так и вам представлены все растения этого мира в нашем саду». Но эта амбициозная цель оказалась безнадежно нереальной, так как число растений росло лавинообразно. В книге «Исследование растений» древнегреческого автора Теофраста названо только 500 растений, в более емком произведении Pinax Theatri Botanici швейцарского ботаника Каспара Баугина (1596 г.) насчитывалось 6 тыс., а к 1680-м гг. в Historia Generalis Plantarum Джона Рэя описано уже более 8 тыс. растений. В ботанике, как и во многих других научных областях, знания древних были признаны неполными или просто неправильными.

Таким образом, ботаники были «слугами двух господ»: с одной стороны, они были членами международного исследовательского сообщества и вместе пытались получить максимум знаний для лучшего понимания природы, то есть были участниками научной революции. С другой стороны, они были заинтересованы в успехах своей страны и в получении наибольшей пользы от изучения новых растений. Роберт Кид, офицер британской армии, дислоцированной в Индии, основал в 1787 г. Калькуттский ботанический сад. Он писал, что сады были созданы «не для цели коллекционирования редких растений как предметов любопытства или роскошной обстановки, а для создания запаса и распространения таких растений, которые могут оказаться полезными для англичан и помочь процессу расширения национальной торговли и богатства страны». Колониализм, торговля и наука шли рука об руку. Число растений, которыми располагала Англия, и способность ее ботаников вырастить их за пределами их обычной среды обитания демонстрировали техническое превосходство нации. Ботаника считалась «большой наукой» своего времени, показателем могущества страны, как сегодня ядерная наука или космические технологии. Все это означало, что ананас, поднесенный Карлу II, был не просто экзотическим плодом – это был яркий символ его силы.

В процессе поисков новых растений исследователи, колонисты, ботаники и торговцы не только научились их выращивать, но и выяснили, где еще в мире они могут прижиться. Одновременно с этим была изменена мировая экосистема. «Колумбов обмен» продовольственными культурами, в процессе которого на запад двинулись пшеница, сахар, рис и бананы, а на восток кукуруза, картофель, сладкий картофель, помидоры и шоколад (просто несколько примеров в каждом направлении), был большой, но не единственной частью истории. Европейцы также перемещали урожаи, пересаживали, например, арабский кофе и индийский перец в Индонезию, а южноамериканский картофель – в Северную Америку. Конечно, урожаи всегда перевозили из одного места в другое, но никогда с такой скоростью, в таком масштабе и на такие большие расстояния. Период после открытий Колумба стал временем максимального переустройства мировой продовольственной «кастрюли» и самым значительным переустройством природной среды с момента появления сельского хозяйства. Новые продукты из других мест, встроенные в незаполненные экологические ниши, увеличили запасы продовольствия во многих странах. Это было верно для картофеля и кукурузы в некоторых частях Евразии, арахиса – в Африке и Индии, бананов – на Карибах. Иногда зарубежные культуры были более приемлемы, чем местные. Например, сладкий картофель из Америки завоевал популярность в Японии, потому что он мог пережить тайфуны, которые иногда уничтожали урожай риса. В Африке прекрасно прижилась американская маниока, так как она оказалась недосягаемой для саранчи: ее съедобные корни остаются под землей, а следовательно, находятся в безопасности.

Несмотря на националистические амбиции ботаников, попытки монополизировать новые растения, как правило, длились недолго. Возможность делать деньги, например, из сахара зависела от наличия колониальных владений с нужным климатом, а это главным образом обеспечивали военные, а не ученые. И все же одна из европейских держав стала победителем в этом колониальном конкурсе, хотя ее победа приняла совершенно неожиданную форму. Обмен и перераспределение продовольственных культур переделали мир (в частности, те его части, которые расположились на берегах Атлантического океана) в два этапа. Прежде всего, экспансия новых продуктов питания и новых торговых моделей привела к изменению демографии в Северной и Южной Америке, Африке и Европе. Затем этот процесс способствовал становлению Британии как первой промышленно развитой нации. Если бы Карл II знал это в 1675 г., без сомнения, он был бы горд за свою страну, хотя, видимо, был бы разочарован, услышав, что не ананас сыграл главную роль в этой сказке. Центральное место в этой истории занимают сахар, который путешествовал на запад через Атлантику, и картофель, прошедший этот путь в противоположном направлении.

Колумбов обмен

Так этот процесс назвал историк Альфред Кросби. И это было точное название, потому что все действительно началось с Христофора Колумба. И хотя многие другие перевозили и переносили растения, животных, людей, болезни и идеи между старым и новым мирами в последующие годы, именно Колумб был ответственен за два самых ранних и самых важных обмена продовольственными культурами с обеими Америками. Прибыв 2 ноября 1492 г. на Кубу, он послал двух своих людей, Родриго де Хереса и Луиса де Торреса, на разведку с двумя местными проводниками. Колумб верил, что Куба – часть Азиатского материка и что его люди найдут большой город, где они смогут вступить в контакт с местным правителем. Торрес немного говорил по-арабски, который, как предполагалось, будет понят представителями местной власти. Через четыре дня мужчины вернулись – им не удалось найти ни города, ни правителя. Но они нашли, как записал Колумб, много полей «с зерном, как у индейцев» – так он назвал кукурузу. «Это зерно имеет очень хороший вкус при приготовлении либо в жареном виде, либо перемолотым в муку и превращенным в кашу». Так впервые европейцы познакомились с кукурузой, и, вероятно, Колумб взял ее в Испанию, когда возвращался из своего первого путешествия в 1493 г. (и из второго в следующем году).

Хотя кукуруза изначально рассматривалась как ботанический курьез, скоро стало ясно, что она хорошо подходит для климата Южного Средиземноморья и дает прекрасные урожаи. К 1520-м гг. она обосновалась в нескольких районах Испании и Северной Португалии, а вскоре распространилась вокруг Средиземного моря, в Центральной Европе и вниз по западному побережью Африки. Продвижение кукурузы по всему миру было настолько быстрым, что почти сразу стало трудно понять, откуда она родом. В Европе ее называли по-разному – испанской кукурузой, индийской кукурузой, гвинейской кукурузой и зерном индейцев, что отражало всеобщую растерянность относительно ее происхождения. Скорость, с которой она достигла Китая (а прибыла она туда в 1530-е гг., хотя первая ссылка на нее в Поднебесной была не ранее 1555 г.), привела в ряде случаев к ошибочному выводу, что эта культура была известна в Европе и Азии еще до Колумба. Столь быстрое распространение кукурузы объясняется ее удивительными качествами. Она хорошо росла на почве, которая была слишком влажной для пшеницы и слишком сухой для риса. Поэтому кукуруза становилась дополнительной едой в тех регионах, где известные евразийские культуры нельзя было вырастить. Она также имела короткий вегетационный период и давала более высокую урожайность на единицу площади и труда, чем любая другая зерновая культура. Более того, если пшеница обычно давала в четыре–шесть раз больше зерна на единицу посевного материала, показатель кукурузы был 100–200!

Если кукуруза, которую Колумб вывез на восток, была благословением, то сахарный тростник, который он перевез на запад, стал проклятием. В юности Колумб покупал сахар для генуэзских купцов и был знаком с процессом его получения. Он понял, что открытые им земли очень хорошо подходили для производства этого прибыльного продукта. Поэтому в 1493 г., во время второго рейса в Америку, он привез на Эспаньолу (Гаити) сахарный тростник. Если он не мог найти золото или специи, он мог хотя бы распространить там сахар. Учитывая трудоемкий характер его производства, нужно было найти достаточное количество рабочей силы. Уже после своего первого путешествия Колумб заметил, что «у индейцев нет оружия и они совершенно голые… им нужно только отдавать приказы работать, сеять или делать что-то полезное». Другими словами, он мог заставить – и заставил местных жителей работать так, как работают рабы.

Сахар и рабство шли бок о бок столетиями. Сахарный тростник первоначально был привезен с островов Тихого океана. В Индию он был завезен древними греками, в Европу – арабами, которые начали его культивировать в больших масштабах в Средиземноморье в XII в. Для этого они использовали рабов из Восточной Африки. Европа проявила интерес к сахару во время крестовых походов; тогда она захватила много арабских сахарных плантаций, на которых трудились сирийские и арабские рабы. Рабовладельческая производственная система была затем экспортирована в Атлантику на остров Мадейра – в 1420-х гг. после его открытия португальцами. В 1440-х гг. португальцы увеличили производство сахара благодаря привлечению большого числа чернокожих рабов из их новых торговых баз на западном побережье Африки. Поначалу этих рабов похищали, но очень скоро португальцы согласились выменивать их у африканских рабовладельцев на товары из Европы. Неудивительно, что к 1460 г. Мадейра стала крупнейшим в мире производителем сахара – остров находился недалеко от источника рабской силы и в то же время на краю цивилизованного мира. Поэтому очень легко было скрыть жестокие нравы, царившие на острове, от европейских потребителей. Испанцы, в свою очередь, начали производить сахар на близлежащих Канарских островах и также использовать рабов из Африки.

Однако это было лишь разминкой перед тем, что вскоре должно было прийти в этот мир. В 1503 г. открылся первый сахарный завод на Эспаньоле. Примерно в это же время португальцы начали осваивать производство сахара в Бразилии, а британцы, французы и голландцы в течение XVII в. учредили сахарные плантации на Карибах. После того как попытки поработить местных жителей потерпели неудачу, главным образом потому, что они были восприимчивы к болезням Старого Света и не имели от них иммунитета, колонисты начали импортировать рабов из Африки. Так началась атлантическая работорговля. В течение четырех веков около 11 млн рабов были перевезены из Африки в Новый Свет, хотя эта цифра приуменьшает масштабы страданий, потому что половина рабов, которых затем транспортировали в Америку, умирали по дороге к побережью. Подавляющее большинство рабов отправлялись через Атлантику на работы по производству сахара, который к тому времени стал одним из основных товаров торговли в Атлантике.

Эта торговля развивалась в XVII и XVIII вв. Состояла она из двух перекрывающих друг друга треугольников. Во-первых, товары из Америки, главным из которых был сахар, двигались в Европу; готовую продукцию, в основном текстильную, отправляли в Африку и использовали для покупки рабов; эти рабы затем шли на сахарные плантации в Новом Свете. В основе второго треугольника также находился сахар. Меласса (густой сироп, отход от переработки сахара) перевозилась с «сахарных островов» на север в английские и американские колонии, где ее перегоняли в ром. Потом этот ром отправляли в Африку, где наряду с текстилем использовали в качестве валюты для покупки рабов. Рабы затем шли на Карибы, чтобы сделать еще больше сахара. И так далее.

Во времена крестовых походов сахар был предметом роскоши. Однако с ростом производства он подешевел и к концу XVIII в. стал обычным продуктом для многих европейцев. Спрос рос по мере того, как в Европе стали популярны новые экзотические напитки – чай, кофе и какао (из Китая, Аравии и Америки соответственно), неизменно подававшиеся с сахаром. Используя фрукты и мед в качестве подсластителя в течение многих веков, потребители привыкли к сахару и даже пристрастились к нему. Спрос обогащал карибских сахарных баронов, купцов и североамериканских колонистов. Ром стал самым прибыльным товаром Новой Англии, и к началу XVIII в. составлял 80 % экспорта. Чтобы ограничить импорт в этот регион дешевой патоки с французских «сахарных островов», британское правительство приняло в 1733 г. закон о сахаре и патоке, а в 1764 г. – закон о сахаре. Эти меры были крайне непопулярны среди колонистов и вызвали первые (из множества других) разногласия и протесты, которые в конечном счете привели к принятию Декларации независимости.

Сахар играл ключевую роль в экономике своего времени. Его производство зависело от рабства, тем не менее оно способствовало созданию новой промышленной модели. Изготовление сахара состояло из серии процессов: резка сахарного тростника, прессование его для получения сока, кипячение и снятие пены, охлаждение (чтобы кристаллы образовали сахар), перегонка в ром оставшейся патоки. Желание создать крупномасштабное производство, причем максимально быстро и по возможности качественно, потребовало разработки более сложной технологии и более продуманной специализации процессов, а следовательно, более качественной подготовки работников.

В частности, производство сахара зависело от использования роликовых мельниц, необходимых для отжима тростника. Они, конечно, были куда более эффективны, нежели ручное измельчение стеблей или винтовое прессование. Кроме того, роликовые мельницы лучше подходили для непрерывного цикла производства. К примеру, после отжима стебли могли использоваться в качестве топлива для котлов на следующем этапе процесса. Машины для переработки сахара, работавшие от ветра, воды или гужевой тяги, были самой сложной и дорогой техникой своего времени. Таким образом, в процессе производства сахара обкатывалось оборудование, позднее использовавшееся в текстильной, сталелитейной и бумажной промышленности.

Эксплуатация роликовых мельниц, присмотр за кипящими котлами и работа с дистилляционным оборудованием были очень опасны. Невнимательность работника при подаче тростника в роликовую мельницу или при работе с кипящим сахаром могла привести к серьезным травмам и даже к летальному исходу. Один наблюдатель заметил: «Если работник касается обжигающей горячей патоки, то сахар прилипает, как клей или птичья известь, и очень трудно спасти человека или, по крайней мере, его конечности». И поскольку никто бы не согласился на такую тяжелую, опасную и низкооплачиваемую работу, плантаторы предпочитали рабский труд. Чтобы минимизировать риски, целесообразно было специализироваться на определенных производственных операциях. Даже для такой менее опасной работы, как выращивание тростника, эффективнее было делить рабов на команды и ставить перед ними конкретные задачи. Это облегчало контроль за их работой и координацию различных этапов процесса.

Гравюра, на которой изображен процесс доиндустриального производства сахара в Вест-Индии

Создание сахарной плантации требовало крупных капиталовложений в землю, здания, машины и рабов. В результате плантации были крупнейшими частными предприятиями, превращавшими их владельцев (годовая прибыль составляла около 10 % от вложенного капитала) в самых богатых людей своего времени. Существует мнение, что прибыль от торговли сахаром и рабами обеспечила основную часть оборотного капитала, необходимого для последующей индустриализации. На самом деле есть мало доказательств того, что это было именно так. Но сама идея создания производства как непрерывной линии с использованием механического, трудосберегающего оборудования и работников, специализирующихся на конкретных операциях, приобрела крупномасштабный характер именно в сахарной промышленности Вест-Индии.

«Пусть едят картошку»

Когда Мария-Антуанетта, королева Франции, услышала, что у крестьян нет хлеба, она произнесла историческую фразу: «Пусть они тогда едят пирожные». По одной из версий, она сказала это, когда голодные кричали у ее дворцовых ворот, по другой – королева произнесла роковую фразу, когда проезжала в коляске по Парижу и заметила, как плохо выглядят люди. Или, возможно, она сказала это, когда голодные толпы штурмовали парижские пекарни в 1775 г., что чуть не вызвало отсрочку коронации ее мужа Людовика XVI. На самом деле она, вероятно, никогда не говорила этого вообще. Это всего лишь один из мифов, связанных с печально известной королевой, которая обвинялась ее политическими противниками во всех видах распутства в преддверии Великой французской революции 1789 г. Но эта фраза говорит о Марии-Антуанетте как о человеке, умеющем сострадать, но совершенно не понимающем проблем бедных людей.

Даже если она никогда не предлагала заменить хлеб пирожными, известно, что она публично одобрила другой продукт питания как средство кормления бедных: картошку. Скорее всего, она не говорила: «Пусть они едят картошку», но это то, что она и многие другие представители ее круга могли подумать. А это была не такая уж плохая идея. Ведь в конце XVIII в. картофель запоздало был провозглашен чудом из нового мира.

Европа впервые узнала о картофеле в 1530-х гг., когда испанские конкистадоры приступили к завоеванию территории инков, которая простиралась на западном побережье Южноамериканского континента. Картофель был основой диеты инков, наряду с кукурузой и бобами. Первоначально одомашненный в районе озера Титикака, он затем распространился по Андам и за их пределами. Инки вывели сотни сортов, каждый из которых подходил к разным сочетаниям солнца, почвы и влаги. Но ценность картофеля не сразу поняли в Европе. В документе, датированном 1537 г., его характеризуют как «круглые корни, которые сеют, и они дают стебель с ветвями и цветами мягкого фиолетового цвета; корнеплоды этого растения… спрятаны под землей, размером примерно с яйцо, некоторые круглые, а некоторые удлиненные; белые и желтые, хорошего вкуса, индейский деликатес и изысканное блюдо даже для испанцев». Хотя картошку привезли в Испанию и оттуда распространили по ботаническим садам, она не сразу стала таким же ценным растением, как кукуруза. К 1600 г. картофель культивировался в небольших масштабах в нескольких регионах Европы – до тех пор пока испанцы не познакомили с ней население своих владений в Италии и Нидерландах. В 1601 г. Карл Клузиус, ботаник из Лейдена, описал картофель и дал ему научное название Solanum tuberosum. Он отметил, что получил образцы в 1588 г. и что картофель выращивается в Италии для потребления людьми и животными.

Почему картофель не стал более популярным? Ведь в песчаных почвах Северной Европы он в конечном счете окажется способным давать в два–четыре раза больше калорий на акр, чем пшеница, рожь или овес. Картофелю требовалось только три–четыре месяца для созревания против десяти для зерновых, и его можно было выращивать практически на любой почве. Одна проблема заключалась в том, что первый картофель, привезенный из Америки, был приспособлен к выращиванию в Андах, где продолжительность светового дня не сильно меняется в течение года. В Европе, где продолжительность дня меняется сильно, картофель изначально давал довольно скудные урожаи, и ботаникам потребовалось несколько лет, чтобы вывести новые сорта, которые бы хорошо подходили для европейского климата. Но даже и тогда они с подозрением отнеслись к новому овощу.

В отличие от кукурузы, которую восприняли как ранее неизвестный двоюродный родственник пшеницы и других зерновых культур, картофель был незнакомым и чужим. Он не был упомянут в Библии, и поэтому, как говорили некоторые священники, «Бог не хотел, чтобы люди ели его». Его неэстетичный вид также отталкивал людей. Травникам, которые полагали, что внешний вид растения является показателем того, какие болезни оно может лечить, картофель напоминал корявые руки прокаженного. Поэтому мысль о том, что он вызывает проказу, стала широко распространяться. Согласно второму изданию «Травника» Джона Джерарда, вышедшему в 1633 г., «бургундцам запрещено использовать эти клубни, потому что они уверены, что поедание их вызывает проказу». Более склонные к науке ботаники интересовались картофелем – это были первые известные съедобные клубни, и идентифицировали их как представителей ядовитой семьи пасленовых. Это также не помогало репутации картофеля: он стал ассоциироваться с колдовством и поклонением дьяволу.

В начале XVII в. картофель считался подходящим кормом для животных, а человеком употреблялся только в крайних случаях, когда никакой другой еды не было. Да и в последующие годы продвигался он очень медленно. Картофель употреблялся либо очень богатыми людьми (растение ценилось некоторыми садовниками аристократических домов и воспринималось их хозяевами как экстравагантная новинка), либо очень бедными (для них картофель стал основным продуктом питания сначала в Ирландии, а затем в некоторых частях Англии, Франции, Нидерландов, Рейнской области и Пруссии). Голод прибавил картофелю новообращенных – людей, у которых не было выбора. Однако вскоре они обнаружили, что он не так уж страшен. Один из первых актов только что созданного британского Королевского общества, после его основания в 1660 г., указывал на ценность картофеля: в те годы, когда урожай пшеницы не удавался, часто был хороший урожай картофеля. Но этот совет был проигнорирован, и только жуткий голод, обрушившийся на Францию в 1709 г., заставил оставить предрассудки и оценить достоинства новой культуры.

Серия голодных периодов XVIII в. привела к тому, что у картошки появились сторонники высокого уровня. Когда урожай не удался в 1740 г., Фридрих Великий призвал прусских подданных более активно выращивать картофель. Более того, его правительство стало бесплатно раздавать семенной картофель и распространять специальное руководство, объясняющее, как вырастить новый урожай. Другие европейские правительства делали то же самое, продвигая картофель сверху. В России медицинские советники Екатерины II убедили ее, что картофель может быть противоядием от голода; правительства Чехии и Венгрии также выступали за его выращивание. Иногда пропаганда картофеля была силовой: австрийским крестьянам грозило сорок ударов, если они отказывались принимать его. Война также помогла изменить отношение к картофелю. Во время военных кампаний в Северной Европе в 1670-х и 1680-х гг. армии Людовика XIV познакомились с картофелем во Фландрии и Рейнской области, где к этому времени его выращивали в небольшом количестве. Один наблюдатель отмечал, что «французская армия нашла большую поддержку, ее солдат кормили обильно, вкусно и полезно».

Австрийские, французские и русские солдаты, сражавшиеся в Пруссии во время Семилетней войны (1756–1763), видели, как картофель (буквально силой насажденный Фридрихом Великим) поддерживал местное население в далеко не сытое время. Поэтому по возвращении домой они защищали этот питательный продукт. Еще одно важное преимущество картофеля заключалось в том, что во время войны урожай оставался скрыт под землей, и если даже армия разбивала лагерь на картофельном поле, фермер потом мог легко его собрать.

«Картофельный» опыт одного человека во время Семилетней войны вдохновил его стать величайшим специалистом в этой области. Французский ученый Антуан-Огюстен Пармантье работал фармацевтом во французской армии. Он попал в прусский плен, провел три года в тюрьме и питался в основном картошкой. Там он пришел к выводу, что картофель – питательная и полезная пища. Когда же война закончилась и Пармантье вернулся во Францию, он стал активным сторонником этой культуры. После еще одного плохого урожая в 1770 г. был объявлен конкурс на лучшее сочинение о «продуктах питания, способных уменьшить бедствия голода». Пармантье принял в нем участие и стал победителем, написав оду картошке. И хотя все еще считалось, что картофель ядовит и вызывает болезни, в 1771 г. его поддержали на медицинском факультете в Сорбонне, который постановил, что картофель действительно подходит для включения его в рацион человека. Вскоре после этого Пармантье опубликовал подробный научный анализ достоинств этого овоща. Но одно дело – получить поддержку научного сообщества, и совсем другое – убедить людей выращивать и есть картофель после многих лет его отрицания.

Поэтому нередко Пармантье прибегал к разного рода рекламным трюкам. Так, в 1785 г. на банкете в честь дня рождения Людовика XVI он подарил королю и королеве букетик из цветов картофеля, после чего король прикрепил один из цветов к своему лацкану, а Мария-Антуанетта добавила цветок в украшение на голове. В меню были включены блюда из картофеля. С одобрения короля и королевы, которые ели картошку и украшали себя ее цветами, она вскоре вошла в моду среди аристократов. Пармантье тоже проводил ужины, на которых собственноручно подавал блюда из картофеля, приготовленные различными способами, подчеркивая таким образом его универсальность. (Американский государственный деятель и ученый Бенджамин Франклин однажды был среди знаменитостей, которых приглашали на подобные обеды.) Но самой большой хитростью Пармантье стало размещение вооруженных охранников вокруг картофельных полей недалеко от Парижа, подаренных ему королем. Конечно, это сразу вызвало интерес у местных жителей. И действительно, что могло потребовать таких мер защиты? Когда пришла пора собирать урожай, Пармантье приказал снять охрану. Разумеется, местные жители, не теряя времени, забрали все, что было на поле. Когда стена враждебности по отношению к картофелю наконец рухнула, король, по легенде, сказал Пармантье: «Франция однажды поблагодарит вас за то, что вы нашли хлеб для бедных». Но случилось это уже после революции, во время которой Людовика XVI и Марию-Антуанетту казнили на гильотине. А вот предсказание короля оказалось верным. В 1802 г. Наполеон Бонапарт учредил орден Почетного легиона, и Пармантье был среди его первых кавалеров. Сегодня его служение картофелю напоминают несколько блюд, названных его именем.

Похожая, хотя и менее поэтичная история наблюдалась во всей Европе: комбинация голода, войны и продвижение правительствами этой культуры привело к тому, что к 1800 г. картофель зарекомендовал себя как важный новый продукт питания. Сэр Фредерик Иден, английский писатель и социолог, писал, что в Ланкашире «это постоянное блюдо в каждой еде, за исключением завтрака, за столами богатых и бедных… картофель, возможно, столь же сильный пример человеческого наслаждения, какой только можно придумать». Картошка была провозглашена «величайшим благословением, которое производит почва», «чудом земледелия» и «самым ценным из корней». В 1795 г., после плохих урожаев пшеницы в 1793 и 1794 гг., многие отказались от своих предрассудков в отношении картофеля. The Times of London даже стала печатать рецепты картофельного супа и хлеба с кукурузой и картофелем. В пользу картофеля сыграл также высокий статус белого хлеба, сделанного из пшеницы, по сравнению с черным хлебом, сделанным из ржи, овса и ячменя. Английские рабочие, ставшие достаточно зажиточными, переходили с коричневого хлеба на белый в течение всего XVIII в. и очень неохотно переключались обратно. Когда были тяжелые времена, они скорее ели бы картошку.

В своей книге «Исследование о природе и причинах богатства народов», изданной в 1776 г., шотландский философ и экономист Адам Смит заметил, что «количество еды, которое можно получить с поля картофеля, не уступает по количеству то, что можно взять с поля риса, и намного превосходит то, что производится на поле пшеницы». Даже учитывая тот факт, что картофель содержит большое количество воды, он отметил, что «акр картофеля все равно будет производить 6 тыс. единиц веса твердой еды, в три раза больше, чем то количество, которое производит акр пшеницы». Его похвала картофелю продолжилась словами, которые теперь кажутся пророческими: «Когда-нибудь этот корень станет таким же важным в любой части Европы, как рис в рисовых странах, станет общей и любимой растительной пищей людей, займет ту же долю земель, на которых обрабатываются пшеница и другие сорта зерна для производства пищи в настоящее время, но будет поддерживать гораздо большее количество людей, и… население вырастет».

От Колумба до Мальтуса

Три века спустя после прибытия Колумба в Америку и последующего обмена растениями, болезнями и людьми мир изменился. Оспа, грипп, тиф, корь и другие болезни Старого Света – многие из них это последствия близости человека к домашним животным (свиньи, коровы и куры, которые не были известны в Новом Свете) – уничтожили коренные народы Америки, не имевшие иммунитета к таким болезням. По разным оценкам, в доколумбовое время население Северной и Южной Америки составляло от 9 до 112 млн человек (консенсусная цифра – 50 млн). К 1650 г. из-за болезней и военных действий оно сократилось до 8 млн, что дает представление о масштабе катастрофы. И это при том, что после того как их невидимые биологические «союзники» уничтожили коренные народы Америки, европейцы начали массово импортировать рабов из Африки на сахарные плантации. Демографический портрет Африки и Америки кардинально изменился, и колумбийский обмен также сыграл в этом серьезную роль.

В Китае появление кукурузы и сладкого картофеля способствовало увеличению населения со 140 млн в 1650 г. до 400 млн в 1850-м. Поскольку кукурузу можно было выращивать в районах, слишком сухих для риса, и на склонах, которые трудно было поливать, это быстро увеличило рост продовольствия и позволило людям жить в новых местах. Так, чтобы освободить место для растений, используемых в производстве индиго и джута, были вырублены леса на нагорье бассейна реки Янцзы. Это позволило обеспечить крестьян, выращивавших эти растения, достаточным количеством кукурузы и сладкого картофеля, которые хорошо росли на холмах. Кроме того, многоурожайность картофеля и кукурузы позволила производить продукты питания в соответствии с потребностями растущего населения. Когда рис выращивается на заливных полях, он поглощает большую часть питательных веществ из воды, а не из почвы, так что его можно многократно собирать на одной и той же земле без необходимости заводить землю «под пар», чтобы почва восстановилась. Фермеры на юге Китая иногда собирают два или даже три урожая в год на одном и том же участке.

В то же время в Европе новые культуры сыграли свою роль в увеличении населения со 103 млн в 1650 г. до 274 млн в 1850-м. В XVI в. основные европейские зерновые культуры – пшеница и рожь, давали примерно вдвое меньше продуктов питания на гектар (по весу), чем кукуруза в Америке, и около четверти от риса в Южной Азии. Так что появление кукурузы и картофеля в Европе позволило получать гораздо больше еды на той же площади. Самый яркий пример – Ирландия, где население увеличилось с 500 тыс. в 1660 г. до 9 млн в 1840-м, что было бы невозможно без использования картофеля. Без таких преобразований страна могла бы обеспечить лишь 5 млн человек достаточным количеством пшеницы. Это значит, что благодаря картошке почти вдвое можно увеличить число людей, обеспеченных достаточным количеством еды, даже если всю пшеницу отправлять на экспорт. Кроме того, картофель более непритязателен, и его можно выращивать в Европе на землях, не приспособленных для пшеницы. Сытая жизнь делает людей более здоровыми и устойчивыми к болезням, а значит, смертность падает, а рождаемость растет. Это то, что картошка делала на севере Европы, кукуруза – на юге. В течение XVIII в. население Испании и Италии выросло почти вдвое.

Помимо освоения фермерами новых культур, производство увеличивалось благодаря развитию новых сельскохозяйственных методов. В частности, были введены севообороты с использованием клевера и репы (наиболее известная в Британии технология – норфолкская ротация четырех культур – репы, ячменя, клевера и пшеницы). Репу выращивали на земле, которая в противном случае оставалась бы под паром, а затем скармливали животным, чей навоз увеличивал урожай ячменя следующего года. Кормление животных репой также означало, что земля, отведенная под пастбища, отдавалась под сельскохозяйственные культуры, потребляемые человеком. Точно так же выращивание клевера помогало восстанавливать плодородие почвы, которое обеспечивало хороший урожай пшеницы в следующем году. Еще одним нововведением стало внедрение сеялки – движимого лошадью устройства, которое погружало семена в почву на нужную глубину. Такой посев семян в отличие от их традиционного разбрасывания обеспечивал аккуратное расположение растений, облегчающее прополку и свободный доступ к питательным веществам. Это также помогло увеличить урожайность зерновых культур.

К концу XVIII в., однако, появились признаки того, что рост производства сельскохозяйственной продукции в Европе не мог больше идти в ногу с ростом населения. Проблема увеличения производства продовольствия была особенно заметна в более успешной, чем другие европейские страны, Англии. Поэтому ей труднее было поддерживать темпы роста населения. В течение первой половины столетия Англия экспортировала зерно в континентальную Европу, но после 1750 г. растущее население и череда плохих урожаев привели к дефициту продовольствия и более высоким ценам на него. И все же сельскохозяйственное производство продолжало расти (примерно на 0,5 % в год). Но поскольку оно не соответствовало росту населения (около 1 % в год), количество пищи на душу населения падало. То же происходило по всей Европе: антропометрические исследования показывают, что взрослые, родившиеся между 1770 и 1820 гг., были в среднем заметно ниже представителей предыдущих поколений.

В Китае производство риса можно было увеличить путем роста производительности и более частого снятия урожая. Но это был не вариант для Европы, так что единственной очевидной панацеей было выделение новых земель под культивирование. Однако проблема заключалась в том, что земли предлагалось недостаточно, так как она была необходима для получения древесины для строительства и топлива, а также для возведения городов.

И опять же проблема была особенно острой в Англии, где урбанизация была самой быстрой. Люди беспокоились, что рост населения скоро опередит возможности поставок продовольствия. Проблема была элегантно обобщена английским экономистом Томасом Мальтусом. В чрезвычайно популярном «Очерке о законе народонаселения», опубликованном в 1798 г., он привел основной аргумент этой проблемы.

Из-за биологической потребности человека в продолжении рода численность населения постоянно растет, но народонаселение строго ограничено средствами существования. Рост народонаселения может быть остановлен лишь встречными причинами, которые сводятся к нравственному воздержанию или несчастьям (войны, эпидемии, голод). Также Мальтус приходит к выводу, что народонаселение растет в геометрической прогрессии, а средства существования – в арифметической. В среднем каждые 25 лет (время удвоения численности населения в идеальных условиях) это несоответствие приводит к социально-экономическому коллапсу («мальтузианской ловушке»), если нет сдерживающих факторов.

Мальтус думал, что «мальтузианская ловушка» была неизбежна. «В следующий период удвоения где найти еду, чтобы удовлетворить назойливые требования растущего населения? Где найти свежую землю?» – писал он. Мальтус отмечал, что рост населения возможен в североамериканских колониях, но это потому, что там население было относительно небольшое по сравнению с огромным количеством земли.

«Я не вижу способа, с помощью которого человек мог бы избежать тяжести этого закона, который пронизывает всю живую природу, – мрачно заключил он. – Нет воображаемого равенства, нет аграрных технологий, которые могут снять давление даже на одно столетие». Он предвидел будущую нехватку пищи, голод и страдания. Картофель, полагал Мальтус, был частично в этом виноват. Будучи средством спасения от голода, он, казалось, ускорил начало неизбежного кризиса. И даже если он обеспечивал достаточно еды, чтобы пойти на новый круг, утверждал Мальтус, то в конечном счете приводил к такому увеличению населения, что людей все равно невозможно было прокормить. Задним числом, конечно, мы можем оценить иронию истории, которая заключается в том, что Мальтус указал на связь биологических ограничений роста населения и экономического роста как раз в тот момент, когда Британия собиралась продемонстрировать впервые в человеческой истории, что эта связь более не действует.

8

Паровой двигатель и картофель

Есть мода на то, чтобы превозносить картошку и есть картошку. Весь мир любит картошку или притворяется, что любит, что, по сути, то же самое.

Уильям Коббет, английский фермер и памфлетист, 1818 г.

Плоды сельского хозяйства

От зари доисторического периода до начала XIX в. почти все предметы первой необходимости производились из того, что росло на земле. Земля поставляет продукты питания, древесину для топлива и строительства, волокно для изготовления одежды, корм для животных, которые, в свою очередь, дают еду и другие полезные материалы, такие как шерсть и кожа. Мясники, пекари, сапожники, ткачи, плотники, судостроители – все зависели от животного или растительного сырья. В то же время все, из чего были получены продукты, прямо или косвенно зависит от фотосинтеза – использования солнечной энергии при выращивании растений. И поскольку все это дает земля, а площадь земли ограничена, Томас Мальтус пришел к выводу, что существует экологический предел – растущее население и экономика в конечном счете столкнутся. Он первым накануне XIX в. предсказал это и активно распространял свои аргументы в последующие годы.

И все же Британия не ударилась об экологическую стену, которую представлял себе Мальтус. Она перемахнула через нее и освободилась от ограничений «старого биологического режима», в котором все происходило от продуктов земли. Вместо того чтобы выращивать большую часть продуктов, Британия предпочла осваивать производство промышленных товаров, особенно хлопчатобумажных текстильных изделий, которые затем можно было обменять на еду из-за границы. В течение XIX в. население увеличилось более чем втрое, но экономика росла еще быстрее, так что средний уровень жизни также вырос – результат, который удивил бы Мальтуса. Британия справилась с надвигающейся нехваткой продовольствия путем преобразования своей экономики. Перейдя от сельского хозяйства к производству, Британия стала первой промышленно развитой страной в мире.

Честно говоря, вряд ли Мальтус ожидал такого эффекта, так как ничего подобного не было раньше. Ничего не было запланировано: это был случайный результат совпадения нескольких тенденций. Три из наиболее важных изменений, связанных с производством продуктов питания, – это узкая специализация в ремеслах, вызванная ростом производительности труда в сельском хозяйстве; растущее использование ископаемых в качестве топлива, связанное с экономией земли, и все большая ориентация на импорт, а не на производство собственных продуктов питания.

Первым шагом на пути от экономики фермы к экономике фабрики был рост сельского производства, правда, сначала в форме домашних ремесел. Это происходило повсюду в Европе, но особенно было заметно в Англии вследствие необычайно быстрого роста производительности труда в сельском хозяйстве. К 1800 г. только 40 % мужской рабочей силы было занято на земле, в то время как в континентальной Европе 65–80 %. Людей, занятых в сельском хозяйстве в 1800 г., было примерно столько же, сколько и двести лет назад, зато каждый из них, благодаря выращиванию новых культур и внедрению более эффективных методов ведения сельского хозяйства, стал производить вдвое больше продуктов питания. Это позволило высвободить еще больше рабочих с земли и побудило их заниматься производством. Адам Смит объяснял:

«Земли внутри страны, плодородные и легко культивируемые, производят большой избыток провизии сверх того, что необходимо для поддержания самих культиваторов. Изобилие, следовательно, создает условия для большого количества рабочих селиться по соседству. Они считают, что их работа в промышленности может обеспечить им больше жизненных благ и удобств, чем в других местах. Они обрабатывают то, что производит земля, и обменивают результаты своей работы на большее количество материалов и провизии. Они создают новую прибавочную стоимость грубого продукта и предоставляют земледельцам что-то в обмен – полезное или приятное для них. Земледельцы получают лучшую цену на излишки их продукции и возможность купить дешевле другие предметы, в которых у них есть нужда. Производители сначала обеспечивают своих соседей, а затем, по мере того как работа улучшается и совершенствуется, более отдаленные рынки… Таким естественным образом выросли производства Лидса, Галифакса, Шеффилда, Бирмингема и Вулверхэмптона. Такие производства являются потомками сельского хозяйства».

Поначалу сельское производство утвердилось в Англии на севере страны. Происходило это в течение XVIII в. в ответ на принятие новых методов ведения сельского хозяйства на юге. Для увеличения урожайности зерновых в севообороте с пшеницей и ячменем стали использовать клевер и репу. Однако на тяжелых глинистых почвах севера и запада Англии этот метод оказался не очень эффективным. Поэтому в этих регионах сосредоточились на животноводстве и промышленном производстве, а полученные средства использовали для покупки зерна на юге страны. Результатом стала концентрация производства в тех районах Англии, где были богатые залежи угля.

Топливо для промышленности

Переход на уголь в качестве топлива был второй исторической причиной, ускорившей индустриализацию Великобритании. Население же, наоборот, предпочитало отапливать дома древесиной, а не углем. Но поскольку земля была необходима для сельскохозяйственного использования, то районы, которые ранее поставляли дрова, были расчищены именно для этой цели. И конечно, цены на дрова тут же подскочили – между 1700 и 1800 гг. они выросли втрое в Западной Европе. В силу этого люди начали пользоваться углем как более дешевым топливом. (Это, действительно, было дешево, по крайней мере в Англии, где много открытых угольных разрезов.) Одна тонна угля обеспечивала такое же количество тепла, как древесина, полученная с акра земли. В это время в Англии и Уэльсе около 7 млн акров земли, ранее обеспечивавших население древесиной, или около одной пятой всей земли этого региона, были выделены под выращивание продовольственных культур. Это обеспечило рост поставок продовольствия, сопоставимый с ростом населения. Правда, для этого все должны были переключиться на уголь.

И они переключились. Фактическое потребление угля к 1800 г. составляло около 10 млн тонн в год. Данный объем позволял обеспечить страну таким количеством энергии, которое могло быть получено при использовании 10 млн акров земли. На тот момент на Британию приходилось, по некоторым оценкам, 90 % мировой добычи угля. Когда дело дошло до использования его в качестве топлива, Британия сумела уйти от старых ограничений биологического режима. Вместо того чтобы полагаться на живые растения и попадать в зависимость от солнца, она получила возможность воспользоваться огромными запасами солнечного света, накопленными за миллионы лет и хранившимися под землей в виде мертвых растений.

Хотя в быту уголь изначально служил альтернативой древесине, его значительные запасы означали, что он скоро будет использоваться и для других целей. Артур Янг, английский обозреватель, писавший на темы сельского хозяйства, путешествуя по Франции в 1780-х гг., был поражен отсутствием стекол в окнах. В Англии, напротив, они были довольно широко распространены к тому времени. Объясняется это тем, что уголь давал дешевую энергию для производства стекла. (Французские производители тем временем настолько нуждались в топливе, что прибегли к сжиганию оливковых косточек.) Уголь также нашел применение в текстильной промышленности для подогрева жидкостей, употребляемых при отбеливании, крашении, печати и обогреве сушильных комнат и прессов. Уголь помог быстрому производству чугуна и стали, которые ранее выплавляли с использованием древесины. И конечно, уголь занял свое место в паровых двигателях – технология, появившаяся в угольной промышленности. Когда открытые угольные разрезы Англии начали истощаться, нужно было рыть шахты все большей и большей глубины. Но чем глубже они становились, тем более увеличивалась вероятность, что их зальет водой. В 1712 г. специально для откачки воды из затопленных шахт была использована паровая машина Томаса Ньюкомена. Ранние паровые машины были очень неэффективны, но это не имело большого значения, так как они работали на угле, а в угольной шахте топливо было абсолютно бесплатно. К 1800 г. сотни паровых машин Ньюкомена были установлены в шахтах по всей Англии. Следующий шаг был сделан шотландским изобретателем Джеймсом Ваттом, который при ремонте в 1763 г. машины Ньюкомена быстро понял, как можно улучшить его неэффективную конструкцию. Проект Ватта, завершенный в 1775 г., оказался более эффективным и лучше приспособленным к движущейся технике.

Это означало, что сила пара может быть применена в различных устройствах, выполняющих трудоемкие операции. Такие устройства были разработаны для текстильной промышленности, что обеспечило огромный рост производительности труда. В 1790 г. первая версия парового «мула» Сэмюэла Кромптона (машина для прядения хлопка) увеличила выход нити на одного работника в 100 раз по сравнению с ручной прялкой. Такой огромный выход нити вызвал необходимость автоматизации ткацких станков. Разместив паровой «мул» и ткацкий станок на одном заводе так, чтобы продукт, полученный на одном этапе обработки, мог без проблем перейти на следующий этап (как на сахарной плантации), удалось добиться дальнейшего роста производительности труда. К концу XVIII в. Британия смогла производить текстиль так дешево и в таком объеме, что начала экспортировать его в Индию, разрушая тем самым традиционные модели мировой торговли текстилем.

Третье изменение, которое легло в основу британской промышленной революции, – это гораздо большая зависимость от импорта продуктов питания. Так же, как британцы добывали уголь из-под земли, чтобы «раскочегарить» новые паровые двигатели, так же они привозили продукты питания из-за рубежа, чтобы накормить своих работников. Из принадлежащих им владений в Вест-Индии британцы везли огромное количество сахара, что давало возможность компенсировать недостаток калорий в пище. Так, если в 1800 г. их доля составляла 4 %, то к 1900 г. она достигла 22 %. Сахар шел на восток через Атлантику, и им оплачивались промышленные товары, которые путешествовали в противоположном направлении. Так как акр сахарной плантации давал столько же калорий, сколько 9–12 акров пшеницы, то в 1800 г. импортный сахар обеспечивал калорийность, эквивалентную гипотетическому производству пшеницы на 1,3 млн акров. Эта цифра увеличилась до 2,5 млн акров в 1830 г. и до 20 млн к 1900 г. Британцы успешно справились с проблемами, обусловленными небольшой площадью страны. Они стали выпускать промышленные товары, не требовавшие много земли для их производства, и затем менять их на продукты питания.

Сахар, конечно, использовался для подслащивания чая, любимого напитка рабочих. От него они получали заряд бодрости и сохраняли активность в течение долгих рабочих смен, так как чай содержит кофеин. Сахар также использовали как пищевой продукт, чтобы оживить однообразное питание: его добавляли в кашу в виде сахарного сиропа или употребляли в виде варенья (содержащего от 50 до 65 % сахара). Сахарный сироп или варенье на хлебе было любимой едой всех жителей промышленных городов, потому что это был дешевый и быстро готовящийся источник калорий. К тому времени многие женщины тоже работали на фабриках и не успевали приготовить что-то более существенное, например суп. К тому же цена на сахар упала, и сироп стал еще доступнее после 1874., когда Великобритания отменила введенные в 1661 г. Карлом II тарифы на импорт сахара.

Это касалось не только сахара. Найден был выход и с пшеницей, используемой для приготовления хлеба. Так как в конце XVIII в. вырисовывалась перспектива нехватки продовольствия, Великобритания начала импортировать больше продуктов питания из Ирландии. После принятия англо-ирландской унии в 1801 г. технически Ирландия была частью Соединенного Королевства, но на практике Англия рассматривала ее как сельскохозяйственную колонию. Законы, запрещавшие импорт ирландских продуктов животного происхождения в Англию, были отменены в 1766 г., и к концу XVIII в. импорт ирландской говядины вырос в три раза, сливочного масла – в шесть раз, свинины – в семь. К началу 1840-х гг. импорт из Ирландии составлял одну шестую часть всех продуктов Англии. При этом произведены они были на лучших, легко возделываемых землях, а на небольших участках плохой земли ирландцы выращивали картофель для себя. Короче говоря, англичане продолжали есть хлеб, потому что ирландцы ели картошку. Но и для Британии картофель сыграл огромную роль в первые несколько десятилетий ее индустриализации.

Картофельный голод и его последствия

Пример Великобритании, похоже, доказал, что Мальтус ошибался, но хотя бы одно его зловещее пророчество сбылось. В начале XIX в. он не согласился с тем, что картофель дал все ответы на проблему с продовольствием – возьмем, к примеру, Ирландию. В своей работе The Question of Scarcity Plainly Stated and Remedies Considered («К вопросу о дефиците…»), опубликованной в 1800 г., Артур Янг предложил британскому правительству выдавать каждому рабочему с тремя и более детьми половину акра земли, на которой он мог бы выращивать картофель и держать одну или две коровы. «Если бы у каждого было достаточно земли для картофеля и корова, значение пшеницы было бы чуть меньше, как для их братьев в Ирландии», – писал он. Но Мальтус считал, что зависимость Ирландии от картофеля не была чем-то, чему остальные страны должны подражать. Если люди зависели только от картофеля, плохой урожай мог стать катастрофой. «Разве так не может быть, – отвечал он на это предложение Янга, – что однажды урожай картофеля будет из рук вон плохой?»

Именно такая катастрофа и произошла в Ирландии осенью 1845 г. Оглядываясь назад, можно сказать, что это была катастрофа, которую ждали. Урожай картофеля был не очень хороший и в предыдущие годы, по крайней мере, в некоторых районах Ирландии, а в 1830-х гг. была целая серия плохих лет. Но неурожай 1845 г., вызванный ранее неизвестной болезнью, был совершенно другого масштаба – он затронул всю страну. Ботва картофеля начала увядать, а клубни – гнить; поля, полные здоровых растений, превратились в черное кладбище в течение нескольких дней. Это был картофельный паразит Phytophthora infestans, возбудитель фитофтороза, завезенный в 1845 г. из Нового Света. Даже картошка, которая была выкопана до того, как проявился грибок, сгнивала в течение месяца. То, что, как ожидалось, будет страховкой от неурожая, – а было засажено 2,5 млн гектаров картофеля, что на 6 % больше, чем годом раньше, – обернулось полной катастрофой.

Бедствий таких масштабов в Европе не было со времен «черной смерти» – чумы. Урожай картофеля снова не удался в 1846 г., и голод продолжался, потому что фермеры отказались от посадки картофеля в следующие годы. Люди столкнулись не только с голодом, но и с болезнями. Уильям Форстер, квакер, посетивший Ирландию в январе 1847 г., вспомнил сцену в одной деревне: «То, что я увидел, невозможно описать… я был окружен толпой мужчин и женщин, больше похожих на голодных собак, а не людей, чьи фигуры, взгляды и крики – все показывало, что они страдают от мучительных голодных судорог. В одном доме были два изможденных мужчины, лежащие в полный рост, на влажном полу… слишком слабыми, чтобы двигаться – буквально кожа и кости. В другом – молодой человек умирал от дизентерии; его мать заложила все… чтобы поддержать его; и я никогда не забуду смиренный, безропотный тон, в котором он сказал мне, что все лекарства, которые он хотел бы, – это просто еда…»

В Ирландии около миллиона человек умерли от голода и болезней, ими вызванных. Еще один миллион эмигрировал, чтобы избежать голода, многие из них – в Соединенные Штаты. Картофельный грибок также прошел по всей Европе, и в течение двух лет нигде не было картошки. Но исключительная зависимость Ирландии от картофеля означала, что она и пострадала больше всего.

Когда масштабы бедствия стали очевидны в конце 1845 г., британский премьер-министр сэр Роберт Пиль оказался в трудном положении. Чтобы облегчить ситуацию в Ирландии, необходимо было импортировать зерно из-за рубежа. Проблема заключалась в том, что по закону такой импорт облагался большими налогами. Делалось это для того, чтобы домашнее зерно всегда было дешевле, – таким образом защищали отечественных производителей от дешевого импорта. Хлебные законы, как их называли, были в центре длительной дискуссии между аристократами-землевладельцами, которые хотели оставить законы в силе, и союзом противников во главе с промышленниками, требовавшими их отмены.

Помещики утверждали, что лучше полагаться на доморощенную пшеницу, чем на ненадежный импорт из-за рубежа, и предупреждали, что фермеры потеряют свою работу; невысказанным оставалось их реальное беспокойство, что конкуренция со стороны дешевого импорта заставит их снизить арендную плату, взимаемую ими с фермеров, обрабатывавших их землю. Промышленники же утверждали, что будет несправедливо держать высокую цену на пшеницу (и следовательно, на хлеб), что она искусственно завышена и что большинство людей уже сейчас покупают еду, вместо того чтобы выращивать свою собственную. Они также предполагали, что отмена Хлебных законов остановит требования более высокой заработной платы, так как цены на продукты питания упадут. Кроме того, они надеялись, что при более дешевых продуктах питания у людей появятся деньги на покупку промышленных товаров. Промышленники надеялись, что отмена законов будет способствовать «свободной торговле» в целом и обеспечит легкий доступ к импортному сырью, с одной стороны, и к экспортным рынкам для промышленных товаров – с другой. Короче говоря, дебаты по поводу Хлебных законов – это микроотражение гораздо более крупных сражений между представителями сельского хозяйства и промышленности, между протекционистами и рыночниками. В принципе, вопрос состоял в том, быть Британии страной фермеров или страной промышленников. Поскольку землевладельцы контролировали парламент, споры бушевали в течение 1820–1830-х гг., правда, с минимальным эффектом.

Исход определил картофель – голод в Ирландии стал решающим фактором. Пиль, который энергично выступал против отмены Хлебных законов на парламентских дебатах в июне 1845 г., понял, что отмена тарифов на импортную продукцию в Ирландии, но сохранение их в других частях королевства вызовет массовые беспорядки в Англии, где людям все равно придется иметь дело с завышенными ценами. Он убедился, что не было никакой альтернативы, кроме как полностью отменить Хлебные законы, что кардинально изменило бы политику его правительства. Сначала он не мог убедить политических коллег в верности своих выводов, хотя некоторые из них, по мере поступления ужасающих новостей из Ирландии, поменяли свою точку зрения. Становилось ясно, что на кон поставлено само выживание правительства. Наконец, после голосования в мае 1846 г. Хлебные законы были отменены. Поддержка герцога Веллингтона, аристократа и героя войны, долгое время бывшего решительным сторонником Хлебных законов, имела решающее значение. Он убедил землевладельцев – членов палаты лордов, поддержать отмену законов на том основании, что выживание правительства важнее их сохранения. Но в частном порядке герцог признавался, что во всем виновата «эта проклятая гнилая картошка».

Отмена тарифа на импортное зерно открыла путь для ввоза кукурузы из Америки, хотя поначалу неуклюжие действия правительства мало изменили ситуацию в Ирландии. Снятие тарифа также означало, что пшеница может быть импортирована из континентальной Европы и таким образом сможет заменить гораздо меньшие ирландские поставки. Во второй половине XIX в. британский импорт пшеницы вырос, особенно после строительства железных дорог в Соединенных Штатах, позволивших легко перевозить зерно с Великих равнин в порты восточного побережья. В Британии тем временем переход от сельского хозяйства к промышленности ускорился. Площадь обрабатываемой земли и численность сельскохозяйственной рабочей силы резко упали в 1870-х гг. К 1900 г. 80 % британского основного продукта – пшеницы составлял импорт. В то же время доля рабочей силы, занятой в сельском хозяйстве, сократилась до 10 %.

Уголь был не единственным топливом, которое привело к этой промышленной революции. Рост производительности сельского хозяйства, начавшийся двумя веками ранее (плюс сахар с Кариб), и поставки пшеницы из Ирландии (стали возможными благодаря ввозу картофеля) также сыграли свою роль в переходе Англии в новый индустриальный век. Снятие барьеров, препятствовавших импорту продовольствия, а также трагедия «картофельного голода» помогли завершить преобразования.

Пищевая промышленность и энергетика

Не будет преувеличением сказать, что промышленная революция – это начало нового этапа в жизни человечества, так же как неолитическая революция, связанная с освоением сельского хозяйства за 10 тыс. лет до этого. Обе были энергетическими революциями. Выращивание одомашненных культур привело к потреблению большей доли солнечного излучения, которое достигало земли и было доступно человечеству. Промышленная революция пошла еще дальше, используя солнечное излучение прошлых лет. В результате обе революции вызвали массовые социальные изменения: переход от охоты и собирательства к сельскому хозяйству в первом случае и от сельского хозяйства к промышленности – в последнем. Оба процесса заняли много времени. Потребовались тысячи лет, прежде чем фермеры всего мира численностью превзошли охотников-собирателей. Индустриализация же идет только последние 250 лет, и поэтому лишь меньшинство населения мира до сих пор живет в промышленно развитых странах, хотя быстрое развитие Китая и Индии скоро нарушит равновесие. При этом обе революции спорны. Можно утверждать, что охотникам-собирателям было лучше, чем фермерам, и что переход к сельскому хозяйству был большой ошибкой. Также можно считать, что индустриализация вызвала больше проблем, чем решила их, хотя этот аргумент чаще всего выдвигается разочарованными людьми в богатых, промышленно развитых странах. В обоих случаях были драматичные последствия для окружающей среды: сельское хозяйство привело к широкой вырубке лесов, а индустриализация произвела огромное количество углекислого и других парниковых газов, которые, возможно, начали влиять на климат во всем мире.

В этом смысле промышленно развитые страны не избежали ловушки Мальтуса, а только поменяли один кризис на другой: в одном ограничивающим фактором было количество пригодной для сельского хозяйства земли, в другом – способность атмосферы поглощать углекислый газ. Мысль о том, что переход на ископаемое топливо может обеспечить лишь временную передышку от мальтузианского давления, приходила в голову даже аналитикам XIX в., в частности Джевонсу Уильяму Стэнли, английскому экономисту и автору «Угольного вопроса», опубликованного в 1865 г. Он писал: «В настоящее время наши дешевые поставки угля и наши навыки в его использовании, а также свобода нашей торговли с другими, более обширными землями, сделала нас независимыми от ограниченных сельскохозяйственных районов наших островов и, возможно, вывели нас из сферы учения Мальтуса». Слова «возможно» не было в первом издании, но Джевонс добавил его в более позднем издании, незадолго до смерти в 1882 г.

Он забеспокоился и был прав. В начале XXI в. вновь появилась связь между получением энергии и ограниченным количеством земли для производства продуктов питания. Эту связь установил растущий энтузиазм в отношении биотоплива, такого как этанол из кукурузы и биодизель из пальмового масла. Делать топливо из таких культур довольно привлекательно, потому что это возобновляемый источник энергии (вы можете почти всегда вырастить больше этих культур в следующие годы), и в течение своего жизненного цикла растения производят меньше выбросов углерода, чем ископаемое топливо. В процессе роста они поглощают углекислый газ из воздуха, а затем превращаются в биотопливо, и углекислый газ возвращается в атмосферу, когда топливо сгорает. Весь процесс был бы нейтральным по отношению к выбросам углерода, если бы не выбросы, связанные с выращиванием культур на поле (удобрения, топливо для тракторов и т. д.), а затем с их переработкой в биотопливо (то, что обычно требует много тепла). Но количество энергии, необходимой для производства различных видов биотоплива, и уровень связанных с этим процессом выбросов углерода варьируется в зависимости от той или иной культуры. Поэтому некоторые виды биотоплива более предпочтительны, чем другие.

Менее желательный тип топлива – этанол, полученный из кукурузы, который, к сожалению, является преобладающей формой биотоплива: на его долю в 2007 г. приходилось 40 % мирового производства, большая часть которого вырабатывалась в Соединенных Штатах. Лучшие результаты показывают, что сжигание галлона кукурузного этанола дает примерно на 30 % больше энергии, чем необходимо для его производства. При этом выбросы парниковых газов при его сжигании снижаются примерно на 13 % по сравнению с обычным ископаемым топливом. Это может звучать вполне оптимистично, но соответствующие цифры для бразильского этанола из сахарного тростника выглядят так: 700 и 85 % соответственно, а для биодизеля, полученного в Германии, – 150 и 50 % соответственно. Другими словами, для производства галлона этанола из кукурузы требуется четыре пятых галлона ископаемого топлива (не считая сотен галлонов воды) при довольно небольшом снижении выбросов парниковых газов. Американская кукуруза-этанол имеет еще меньше смысла по экономическим причинам. Так, для весьма скудного сокращения выбросов правительство Соединенных Штатов субсидирует производство кукурузы и этанола в размере около 7 млрд долларов в год. Кроме того, оно также вводит тариф на этанол из сахарного тростника, производимого в Бразилии, препятствуя таким образом импорту. Кукурузный этанол являет собой лишь сложную схему для обоснования субсидий сельскому хозяйству, а не серьезные усилия по сокращению выбросов парниковых газов. Англия отменила свои благоприятные для фермеров Хлебные законы в 1846 г., но Америка только что ввела новые.

Энтузиазм по поводу кукурузного этанола и других видов биотоплива является одним из факторов, вызывающих рост цен на продовольствие, так как зерновые, превращенные в топливо, фактически кормят автомобили, а не людей. Противники биотоплива отмечают, что затраты на кукурузу, которая перерабатывается на биотопливо, необходимое для заправки 25-галлонного бака автомобиля, равнозначны сумме, требуемой для обеспечения питанием одного человека в течение целого года. Поскольку кукуруза используется также как корм для животных, более высокая цена на нее делает мясо и молоко более дорогими. Поэтому вполне логично, что фермеры переходят на кукурузу, вследствие чего посевы других зерновых культур (таких, например, как соя) становятся все меньше, а цены на них все выше. Пища и топливо, кажется, снова борются за сельскохозяйственную землю. Дешевый уголь означал, что английские помещики в XVIII в. понимали, что приоритетна еда, а не топливо. Иная расстановка приоритетов сегодня означает, что американские фермеры делают противоположный выбор и выращивают зерно для топлива, а не для еды.

Однако биотопливо не всегда должно конкурировать с продуктами питания. В некоторых случаях сырье для биотоплива можно выращивать на землях, не пригодных для других форм ведения сельского хозяйства. А также эти исходные материалы не обязательно должны быть продовольственными культурами. Есть весьма многообещающий подход к производству этанола из целлюлозы быстрорастущих древесных кустарников и даже деревьев. Теоретически это было бы в несколько раз энергоэффективнее получения этанола из сахарного тростника. В этом случае можно было бы сократить выбросы парниковых газов почти на 70 % по сравнению с ископаемым топливом и не посягать на сельскохозяйственные угодья. Проблема в том, что эти исследования еще в самом начале, и необходимы дорогие ферменты, чтобы расщепить целлюлозу до формы, которая может быть превращена в этанол. Другой подход заключается в производстве биотоплива из водорослей, но опять же разработка технологии все еще не завершена.

Ясно, что использование продовольственных культур в качестве топлива – это шаг назад. Следующий логический шаг вперед (после неолитической и промышленной революций) – это, несомненно, новые способы использования солнечной энергии помимо выращивания сельскохозяйственных культур или добычи ископаемого топлива. Солнечные батареи и ветряные турбины являются наиболее очевидными примерами, но это также могут быть новые биологические механизмы фотосинтеза для производства более эффективных солнечных элементов или для создания генно-инженерных микроорганизмов, способных вырабатывать биотопливо. Компромисс между едой и топливом всплыл в настоящем, но принадлежит прошлому.

Часть V

Еда как оружие

9

Топливо войны

Любители говорят о тактике, а профессионалы говорят о логистике.

Аноним

Судьба Европы и все дальнейшие расчеты – это только вопрос еды. Если только у меня был бы хлеб, война с русскими была бы детской прогулкой.

Наполеон Бонапарт

«Более безжалостное, чем меч»

Какое самое разрушительное и эффективное оружие в истории военного дела? Это не меч, не пулемет, не танк, не атомная бомба. Совсем другое оружие убило гораздо больше людей и решило многие конфликты. Это так очевидно, что легко упустить из виду: это еда или, точнее, контроль над поставками продовольствия. Сила пищи как оружия была признана с древних времен. «Голод уничтожает армии чаще, чем сражения, и голод – оружие более безжалостное, чем меч», – отмечал Вегетиус, римский военный писатель, живший в IV в. н. э. Он процитировал военную максиму, что «тот, кто не обеспечивает питание и другие предметы первой необходимости своей армии, будет побежден без боя».

На протяжении большей части человеческой истории еда была в прямом смысле топливом войны. В эру до огнестрельного оружия, когда армии состояли из солдат, несущих мечи, копья и щиты, еда поддерживала их на марше и давала им энергию, чтобы владеть оружием в бою. Пища, в том числе корм для животных, действовала как боеприпасы и топливо. Поэтому поддержание поставок продовольствия имело решающее значение для военного успеха. До появления механизированного транспорта именно схема поставок продовольствия и кормов часто накладывала значительные ограничения на то, где и когда можно сражаться и как быстро туда можно добраться. Хотя другие аспекты войны сильно изменились с древних времен до наполеоновской эпохи, ограничения, связанные с обеспечением питанием, сохранялись. Солдаты могли нести на своих спинах запасы на несколько дней; использование вьючных животных или повозок позволяло армии перевозить больше припасов и снаряжения, но тогда был необходим корм для животных. И опять скорость передвижения и мобильность армии страдали.

Это признал еще в IV в. до н. э. царь Македонии Филипп II, проведший ряд реформ, которые затем были продолжены его сыном Александром Македонским. Это позволило создать самую быструю, легкую и мобильную армию своего времени. Но численность семей, слуг и других компаньонов, обычно следовавших за войсками, иногда равнялась численности солдат. Чтобы облегчить передвижение армии, был максимально сокращен медленно тянущийся за войсками огромный обоз. Кроме того, солдаты теперь должны были нести на себе, а не на вьючных животных много их собственного снаряжения. С меньшим количеством животных не было необходимости тащить за собой лишний корм. Благодаря этим изменениям армия сразу стала более подвижной, особенно при передвижении в трудных горных районах. Все это, как писали греческие историки, давало армии Александра явное преимущество, позволяя ему наносить быстрые как молнии удары, вселявшие страх в его врагов. Сатибарзанес, персидский сатрап, «узнав о приближении Александра, был поражен быстротой его передвижения и сбежал с несколькими арианскими конными солдатами». Персидское горное племя было «поражено быстротой Александра и бежало, как только он приблизился». И Бесс, коварный персидский царь, был «очень напуган скоростью Александра». Владение новой технологией снабжения своей армии, тем, что сейчас известно как логистика, позволило Александру провести одну из самых длинных и самых успешных военных кампаний в истории, покорив огромные территории от Греции до Гималаев.

Армии в древности редко носили с собой все свои запасы продовольствия, и Александр не стал исключением. Еда и корм забирались у местного населения. Такое добывание пищи могло быть эффективным способом прокормления армии, но его недостатком было то, что, если солдаты переставали двигаться, местные ресурсы быстро истощались. Изначально в распоряжении армии было много еды, но каждый следующий день приходилось идти все дальше и дальше, чтобы достичь районов, которые еще не были «раздеты». Эмпирическое правило Александра, действовавшее веками, заключалось в том, что армия могла добывать корм только в радиусе, не превышающем четырех дней пути от лагеря, потому что вьючное животное съедает свой собственный груз за восемь дней. Животному, которое идет четыре дня через бесплодную страну к месту, где можно найти еду, нужно нести прокорм на четыре дня пути в один конец. Затем его можно загрузить пищей на восемь дней, но половину запаса оно съест на обратном пути. Вторая половина еды остается на четыре дня – другими словами, все продолжается с того, с чего началось. Поэтому время пребывания армии на одном месте зависело от богатства страны, в которой она находилась. В свою очередь богатство зависело от плотности населения (чем больше людей, тем, как правило, больше еды, которую можно выделить воинам) и от времени года (много еды доступно только после сбора урожая, и очень мало – перед ним). Александр и другие полководцы должны были принимать во внимание эти факторы при выборе маршрутов и сроков походов.

Лучше всего было доставлять грузы в армию на кораблях. В давние времена это был единственный способ быстро перевезти большое количество продовольствия. Вьючные животные или телеги могли тогда везти груз лишь последние несколько миль – от порта до внутренних баз. Это заставляло армии действовать не очень далеко от берегов рек и морей. После того как Александр завоевал земли вокруг Средиземного моря, он мог рассчитывать на свой флот для доставки товаров, но при условии, что его солдаты будут охранять порты вдоль побережья. Перемещаясь из порта в порт, они несли запасы на несколько дней и пополняли их, когда это было возможно. Через столетие после смерти Александра римляне использовали его логистическое мастерство и пошли дальше. Они создали сеть дорог и складов снабжения по всей их территории, гарантируя таким образом быструю и в требуемом количестве доставку всего, что было необходимо. Но поскольку их склады пополнялись кораблями, римские армии могли действовать на расстоянии не более 75 миль от берега моря или большой реки. Это объясняет, почему Рим завоевал земли вокруг Средиземного моря и почему северные границы его территории ограничивались реками. В то же время система складов постоянного снабжения давала возможность большим силам двигаться через римскую территорию быстро, не беспокоясь о еде или корме. Римская армия также ввела правила управления процессом поиска пищи во время военных кампаний.

На вражеской территории снабженческая деятельность в прилегающих районах служила двум целям: подпитывать армию и приводить к нищете местную общину. Еда в таких ситуациях была буквально оружием: мародеры и снабженцы быстро «раздевали» прилегающие области и вызывали у противника огромные трудности. К примеру, в Средневековье китайское военное руководство советовало: «Если вы займете склады и зернохранилища ваших врагов, захватите его накопленные ресурсы, чтобы непрерывно обеспечивать вашу армию, вы будете победителем». Иногда одной только угрозы захвата территории и размещения армии было достаточно. В случае с Александром местные чиновники часто сдавались ему прежде, чем он входил на их территорию, и соглашались предоставлять продовольствие для его армии в обмен на более мягкое обращение. Когда Александр продвигался по Персии, на такую сделку все местные правители сразу соглашались.

И наоборот, вывоз или уничтожение всех продуктов питания и кормов на пути наступающей армии (так называемая политика «выжженной земли») было прекрасным способом использовать еду в обороне. Один из самых ранних примеров – Вторая Пуническая война между Римом и Карфагеном, во время которой Ганнибал, карфагенский полководец, унижал римлян, рыская со своей армией вокруг Италии в течение нескольких лет. В попытке остановить его было издано воззвание, в котором говорилось, что «все население, проживающее в районах, через которые Ганнибал, вероятно, будет идти, обязано покинуть свои хозяйства, сжечь свои дома и уничтожить продовольствие». Эта уловка тогда не удалась, но в других случаях этот способ был высокоэффективен. Еще одной оборонительной стратегией был отказ врагу в доступе к оборудованию для производства продовольствия. Чтобы задержать продвижение испанских войск в 1636 г., французские генералы получили указание «отправить перед ними семь или восемь отрядов кавалерии вместе с рабочими, чтобы сломать все печи и мельницы в этом районе». Без печей и мельниц конфискованное зерно не может быть превращено в хлеб, и солдатам пришлось бы разбить лагерь на пару дней, чтобы установить портативные печи.

Во время войн подобные хитрости практиковались на протяжении большей части истории человечества, несмотря на появление новых технологий и огнестрельного оружия. Но со временем системы питания армии становились все более продуманными. В частности, войны в Европе XVIII в. становились все более формализованными, и армии меньше полагались на реквизицию и добычу пищи, на способ, который они считали старомодным и нецивилизованным. Все больше они рассчитывали на поставки продовольствия со складов и доставку его вагонами. Профессиональные солдаты предполагали, что их будут кормить и оплачивать их труд во время кампании; они не были готовы добывать пищу. Таким образом, необходимость наращивать поставки загодя свидетельствовала о том, что военные кампании должны планироваться заранее. С армиями, привязанными к их складам снабжения, удары «молнии» или длинные марши были исключены. Один историк сравнил войны этого периода с «состязаниями черепах».

Война за независимость в Северной Америке 1775–1783 гг. – это космос по сравнению с войнами прошлых лет. С точки зрения логистики именно эти технологии стали вновь со времен Александра Македонского и Ганнибала решающими. Теоретически британцы легко могли бы остановить восстание американских колонистов. Британия была величайшей военно-морской державой, управляющей огромной империей. На практике, однако, снабжение армии в десятки тысяч человек, действующих на расстоянии около 3 тыс. миль от родины, это сложнейшая задача. Тридцати пяти тысячам британских солдат требовалось 37 тонн продовольствия в день (фунт говядины плюс горох, хлеб и ром), а их 4 тыс. лошадей – еще 57 тонн.

Начнем с того, что британские командиры были уверены, что их опора на поставки продовольствия через Атлантику будет временной. Они надеялись, что американские лоялисты сплотятся вокруг своих и позволят армии черпать из страны еду и корм в своих районах. Но это оказалось нереальным как из-за численности армии, так и потому, что реквизиция продуктов питания оттолкнула сторонников, от чьей поддержки зависела британская стратегия. Войскам, привыкшим к более формальному стилю ведения войны в Европе, не хватало опыта в поисках пищи. Они оказались в ловушке возле портов (в зависимости от поставок по морю) и не могли двигаться далеко вглубь страны. Предпринятые попытки увеличить контролируемую площадь вызывали возмущение колонистов, которые отказывались от продолжения производства продуктов питания или уходили в партизанские отряды. Фуражным экспедициям, отправляемым за пределы линии британского контроля, для прикрытия требовались сотни солдат. Небольшая группа мятежников могла преследовать гораздо большую группу фуражиров и убивать людей, используя засады и прибегая к помощи снайперов. В таких стычках британцы теряли столько же людей, сколько в крупных сражениях.

Не желая рисковать внутри стран, где их движения в конечном счете определялись потребностями в поставках продовольствия, а не военной стратегией, британцы пришли к выводу, что им необходимо создать резерв продовольствия, по крайней мере, на шесть месяцев (а в идеале на год), прежде чем начинать крупное наступление. Это условие было выполнено только дважды в ходе восьмилетней войны. Отсутствие поставок не раз приводило к тому, что британцы не могли использовать свои преимущества, даже когда появлялась такая возможность. В результате они неоднократно давали своим противникам возможность перегруппироваться. Британцы не смогли нанести решающий удар в первые годы конфликта, а после того как другие европейские державы вступили в войну на стороне Америки, стало ясно, что Британия не может победить.

Американские войска также страдали от проблем со снабжением, но они имели преимущество на знакомой территории и могли привлекать рабочую силу к организации поставок по стране так, как британцы не могли. Джордж Вашингтон, вскоре ставший главнокомандующим американской армии, сказал: «Трудно поверить, что такая сила, как Великобритания, в течение восьми лет не смогла справиться с несравнимо меньшей армией, состоящей из мужчин, иногда полуголодных, в лохмотьях, которые воевали без оплаты и испытывали порой все виды бедствий, которые человеческая природа вообще способна выдержать». Британская неспособность обеспечить адекватные запасы продовольствия для своих войск была не единственной причиной их поражений и последующего освобождения Америки. Но это была самая важная. Логистические соображения сами по себе не определяют исход военных конфликтов, но если армия не накормлена должным образом, она не может хорошо биться на поле. Адекватная еда – это необходимое, хотя и недостаточное условие победы. «Чтобы достичь своих [целей], вы должны кормить», – сказал герцог Веллингтон.

«Армия марширует, пока полон желудок»

Ранним утром 5 октября 1795 г. перспективный молодой артиллерийский офицер по имени Наполеон Бонапарт был назначен ответственным за охрану Национального конвента. В 1792 г., после Французской революции, свергшей монархию, он стал консулом, но в стране все еще было много сочувствующих прежнему режиму. Армия из 35 тыс. роялистов подошла к дворцу Тюильри в Париже, где члены Национального конвента нашли убежище. Наполеон сразу послал офицера кавалерии привезти 40 пушек и их расчеты. На рассвете он разместил их на улицах вокруг дворца и приказал зарядить картечью. Его оборонительные силы составляли лишь один к шести, и в какой-то момент под ним была убита лошадь. Когда роялисты начали свою главную атаку, обороняющиеся войска сумели направить их в точку основного размещения орудий, перед церковью. Наполеон отдал приказ открыть огонь, и залп был разрушительно эффективен – он заставил выживших бежать. «Как обычно, я не получил ни царапины. Невозможно быть более удачливым», – писал Наполеон своему брату Жозефу. Это событие стало поворотным моментом в его карьере.

Через несколько дней генерал Поль Баррас, который и делегировал защиту правительства Наполеону, появился вместе с ним и другими офицерами перед членами Конвента, пожелавшими выразить им свою благодарность. Без предупреждения один из политиков поднялся на трибуну и вместо того чтобы поблагодарить Барраса, объявил, что героем часа фактически был генерал Бонапарт, который только что так ловко разместил свои пушки. Наполеон мгновенно стал знаменитостью. После этого всякий раз, когда он появлялся в обществе, ему аплодировали. Вскоре он был вознагражден постом командующего французскими войсками в Италии. В последующие месяцы Наполеон провел быструю и жестокую кампанию против австрийцев, установив французский контроль над большей частью Северной Италии. Он, несмотря на отсутствие формальных полномочий, даже продиктовал условия мира с австрийцами. Во Франции Наполеон стал национальным героем. Использовав свои успехи на поле битвы, он также завоевал политическое влияние в Париже и проложил своими победами путь к захвату власти в 1799 г. После его итальянской кампании один французский генерал даже назвал его «новым Александром Великим».

На самом деле это было довольно точное сравнение, потому что, как и Александр Македонский, Наполеон, в отличие от других генералов, предпочитал минималистический подход к логистике. Как указывал в 1770-х гг. французский генерал граф де Гибер, армии этого периода стали очень зависимы от громоздких систем снабжения и складов. Он посчитал, что солдаты должны быть более мобильны, а значит, передвигаться налегке и размещаться вне городов. Гибер также пришел к выводу, что полагаться на постоянные армии профессиональных солдат означало бы, что большинство граждан не будут обучены пользоваться оружием. Он также предсказал, что первая европейская нация, которая создаст «сильную гражданскую военную структуру», победит других. В любом случае, к его идеям прислушались наверху, но не из-за предполагаемой программы военных реформ. Просто Французская революция 1789 г. привела к краху старой системы и войнам, последовавшим за этими событиями.

Уверенность в том, что во время войны надо жить за счет окружающих территорий, возникла в свое время как необходимость, но французская армия вскоре превратила ее в организованную систему реквизиции продуктов питания, кормов и других материалов. Сам же Наполеон так объяснил ситуацию одному из его генералов: «Это зависит от командующих – получать корм с территорий, через которые они проходят». Наступающие части отправляли восемь или десять человек под командованием капрала или сержанта на день или на неделю. Эти фуражиры двигались впереди авангарда наступающей армии и реквизировали продукты у жителей близлежащих деревень и ферм, иногда платили за это золотом, но чаще выдавали квитанции, которые, как они говорили, можно будет представить для возмещения после окончания военных действий. (Выражение «ничего не стоит, как ассигнация» указывает на то, как редко это случалось на практике.) Затем фуражиры возвращались в свои части, чтобы раздать то, что они собрали. Как правило, из всего добытого они делали рагу или суп – так было гораздо меньше отходов. Этим отличалось организованное изъятие продуктов у населения от неорганизованных грабежей, как это было раньше. Французские солдаты быстро стали экспертами в поиске скрытых складов и баз и оценке того, сколько еды было доступно на заданной площади. «Жители прятали все под землей, в лесах и домах, – заметил один французский солдат. – После долгих поисков мы обнаруживали их укрытия. Под дулами наших ружей мы находили все».

Все это сделало французские армии чрезвычайно быстрыми; они нуждались лишь в 1/8 от количества повозок других армий того времени, и были способны проходить по 50 миль за день или два. Большая мобильность точно сочеталась с военной стратегией Наполеона, заложенной в принципе «распределяй для снабжения, концентрируй для наступления». Этот подход заключался в распределении снабженческих усилий по широкому фронту: каждый быстроходный корпус имел закрепленную за ним область, в которой можно было добыть корм, а затем быстро сосредоточить войска, чтобы внезапно напасть на противника. Результатом была потрясающая серия французских побед, принесших армии Наполеона репутацию абсолютного победителя.

Тем не менее Наполеон не покончил с традиционными системами снабжения в целом. При подготовке к походу у него были организованы большие склады в пределах дружественных территорий. Таким образом он обеспечил поставки продовольствия для его войск после пересечения границы. Солдаты несли припасы на несколько дней. Обычно это был хлеб или печенье. Его использовали при поиске питания или когда враг был рядом и французские силы были сосредоточены. Сам Наполеон заметил: «Кормление на марше становится неосуществимым, когда много войск сгруппированы в одной точке».

Лучший пример того, как все это работало, – кампания осень 1805 г., которая завершилась битвой при Аустерлице. Наполеон собрал большую армию на севере Франции с намерением вторгнуться в Великобританию, но вместо этого он оказался под угрозой со стороны союзников Великобритании – Австрии и России. Наполеон приказал войскам отправиться на восток через Францию. Глав городов на пути армии в течение двух-трех дней попросили предоставить провизию солдатам. Тем временем Наполеон заказал 500 тыс. бисквитов в городах, расположенных вдоль Рейна. Через месяц после этого 200 тыс. солдат Наполеона пересекли Рейн, и фронт растянулся более чем на 100 миль в поперечнике. Солдаты каждого корпуса знали, как обеспечить себя продовольствием за пределами страны, а именно «выдаивать» еду из местных жителей и выдавать квитанции стандартным французским способом. Записи показывают, сколько еды французы смогли извлечь даже в небольших городах. Немецкий город Хайльбронн с населением примерно 15 тыс. человек выдал 85 тыс. пайков хлеба, 11 тонн соли, 3600 бушелей сена, 6 тыс. мешков овса, 5 тыс. пинт вина, 800 бушелей соломы и 100 вагонов для перевозки того, что не было сразу потреблено. Город Холл (лишь 8 тыс. жителей) приготовил 60 тыс. хлебных пайков, 70 быков, 4 тыс. пинт вина и 100 тыс. бушелей сена и соломы. Помогло то, что французская кампания пришлась на время сбора урожая, и потому армия сделала больше запасов, чем в любое другое время года. Для подготовки и доставки материалов для такой большой армии, использующей только свои склады и телеги, в XVIII в. потребовались бы месяцы, и значит, ее продвижение задержалось бы.

Целью Наполеона было победить австрийскую армию в районе Дуная до прихода русских войск и укрепиться там. Он достиг этого знаменитым «ульмским маневром»: кавалерия атакует с запада, отвлекая австрийскую армию, в то время как основные французские силы быстро обходят противника, заставляя того сдаться. «Позаботившись» об австрийцах, Наполеон отправился в погоню за русской армией, то есть должен был пройти через лесную территорию страны, где было мало еды. Поэтому Наполеон снабдил своих солдат восьмидневным рационом из хлеба и галет, заранее собранных в областях вокруг Ульма. Это поддержало армию, пока она не достигла более богатых территорий на востоке, где она могла еще раз пополнить запасы; несколько австрийских складов также были захвачены. Взятая Вена, столица Австрии, была использована как центральный склад, обеспечивший продуктами питания и кормами: только за один день было реквизировано 33 тонны хлеба, 11 тонн мяса, 90 тонн овса, 125 тонн сена и 375 ведер вина. Армии дали три дня на восстановление, прежде чем направиться на север в погоню за русскими; теперь к ним присоединились оставшиеся австрийские войска. В итоге две армии заняли позиции возле города Аустерлиц – современный Славков (Чехия). Победа Наполеона в знаменитом Аустерлицком сражении считается теперь величайшей в его карьере. Наполеон продвинулся глубоко внутрь вражеской территории, унизив таким образом Австрийскую империю. Непревзойденная скорость и мобильность его армии, способность вырваться, когда это необходимо, из традиционных систем снабжения сыграли решающую роль в его триумфе. Как сказал сам Наполеон, «армия марширует, пока полон желудок».

Подкрепив его величайшую победу, еда привела и к величайшему поражению Наполеона. Это случилось в России в 1812 г. Когда он начал планировать кампанию в 1811 г., стало ясно, что в России его войска не смогут жить за счет местных ресурсов. Поэтому он приказал организовать большие склады снабжения в Пруссии и расширить французский военный обоз, добавив в него тысячи новых повозок. При этом он увеличил число тягловых лошадей (вместо четырех их стало шесть), что позволило повысить вместимость повозок на 50 % и таким образом сократить их количество. К марту 1812 г. в Данциге было собрано достаточно припасов, чтобы обеспечить провиантом 400 тыс. человек и 50 тыс. лошадей на семь недель. Также складировались боеприпасы вдоль польской границы. Наполеон надеялся провести быструю, решительную кампанию, разбив русскую армию вблизи границы. Он не ожидал, что его армии придется втянуться очень далеко в Россию, и они должны будут зависеть от удачи в добывании пищи.

Отступление Наполеона от Москвы

Армия Наполеона в 450 тыс. человек в конце концов пересекла границу России в июне 1812 г. с запасами на 24 дня. Запас на четыре дня был в пайках, а остальное в повозках. Проблемы начались практически сразу. Сильный дождь превратил местные дороги в грязные болота. Тяжелые повозки быстро увязли, лошади ломали ноги, а солдаты теряли ботинки. Пехота двигалась быстрее, некоторые подразделения прошли 70 миль за два дня и были отрезаны от своих обозов. Как только солдаты съели пайки, которые они несли с собой, им пришлось прибегнуть к поискам еды по дороге. Но в сельской местности было мало пищи, а в армии было много неопытных новобранцев, которые не были знакомы с эффективной французской системой ее поиска. Дисциплина хромала, и вместо тщательного распределения поставок между солдатами был неизбирательный грабеж. Деревни по маршруту скоро были выпотрошены. Но не было не только еды, но и в достаточном количестве травы для лошадей. Урожай, увы, еще не созрел. «Авангард жил довольно хорошо, но остальная часть армии умирала от голода», – вспоминал позже французский генерал.

Русские отступали по мере продвижения французов, отказавшись от своих позиций, и двигались к Москве. Наполеон ожидал, что более богатые территории вокруг Смоленска и Москвы смогут обеспечить его армию продовольствием, поэтому он спешил. Но русские очищали сельскую местность и уничтожали припасы по мере своего отступления. Французская армия начала распадаться, поскольку люди, ослабленные голодом, стали массово болеть. Российский генерал вспоминал: «Дороги были усыпаны трупами лошадей, больными и отставшими. Все французские пленные нами тщательно допрашивались на предмет обеспечения провиантом. Таким образом, было установлено, что уже в окрестностях Витебска лошади получали только траву, а солдаты вместо хлеба только муку, из которой они должны были готовить суп». В конце июля, всего через пять недель после начала кампании, французская армия потеряла 130 тыс. человек и 80 тыс. лошадей – и это еще до основных боев. В августе произошла битва под Смоленском, который пал, но только после того, как русские уничтожили все запасы еды в городе. Куда более кровавая Бородинская битва закончилась отступлением русских – дорога на столицу была открыта.

Отказав Наполеону в решающей битве, князь Кутузов заставил его двигаться еще глубже в Россию, усугубляя тем самым проблемы с поставками, которые, как русские знали, представляли наибольшую угрозу для французской армии. Войдя в Москву со 100 тыс. оставшихся солдат, Наполеон ожидал встретить депутацию с ключами от столицы, но вместо этого он нашел заброшенный город без гражданской администрации и без возможности сбора средств для своей армии. Москва встретила французов очагами пожара, которые вскоре переросли в огромный пожар, уничтоживший три четверти города и многие склады с продовольствием. (Также отступающие жители Москвы уничтожили все противопожарное оборудование.) Взятие столицы России оказалось бесполезной победой: Наполеон ожидал от русских капитуляции и просьб о мире, но быстро он понял, что они не собирались делать это. Чем дольше французы оставались в городе, тем более уязвимыми они становились. Через месяц после взятия Москвы армия начала отступление на запад в сопровождении тысяч повозок, груженных добычей. Но драгоценности нельзя было есть, а нехватка еды вызывала распри и дальнейшее дезертирство.

Дисциплина рухнула, и армия превратилась в беспорядочную, ослабленную голодом и болезнями разношерстную орду, которая думала только о собственном выживании, поскольку ее рацион был сведен к собакам и лошадям. Задерганные бесконечными атаками казаков и замученные до смерти местными крестьянами, французы беспорядочно бросали повозки и пушки на дорогах. «Если бы я встретил кого-нибудь в лесу с буханкой хлеба, я бы заставил его дать мне половину, а если нет, я бы его убил и забрал все», – написал позже один французский солдат.

Зима, наступившая раньше, чем обычно (в начале ноября), привела к новым проблемам: лошади скользили на ледяных дорогах, а люди замерзали на бивуаках. Иногда утверждают, что русская зима была ответственна за поражение Наполеона, но она только ускорила уничтожение его армии. Процесс к тому времени был уже необратим. Только около 25 тыс. из 450 тыс. основных сил Наполеона в конечном счете вышли из России в декабре 1812 г. Наполеон потерпел поражение, миф о его непобедимости был разрушен. Его логистическая система помогла ему завоевать большую часть Европы, но она же подвела его в России и ознаменовала начало его падения.

Изобретение консервов

В 1795 г. в попытке улучшить рацион солдат и моряков во время военных кампаний французское правительство предложило денежный приз любому, кто смог бы разработать новый способ хранения продуктов. От полученной еды требовалось быть дешевой в производстве, легкой в транспортировке, вкуснее и питательнее консервированных продуктов, приготовленных по существующим технологиям. Соление, сушка и копчение – все, что использовалось для сохранения продуктов питания на протяжении веков, касалось только вкуса еды, а вот на сохранение многих ее питательных веществ не влияло. Эксперименты по поиску лучших способов сохранения продуктов проводились с XVII в., когда ученые начали изучать процессы их разложения и, как следствие, разрабатывать методы его предотвращения.

Англо-ирландский ученый Роберт Бойль, известный как «отец химии», разработал вакуумный насос и сделал много открытий, показав, например, что звук звонка внутри запечатанной банки исчезает после откачки из нее воздуха. Бойль также понял, что разложение пищи зависело от наличия воздуха, и пытался сохранить ее в вакуумных банках. Но в конце концов он пришел к выводу, что контакт с воздухом был не единственной причиной разложения. Дени Папен, французский физик, развил эту идею – он запечатывал продукты в вакуумные бутылки, а затем нагревал их. Этот метод, казалось, работал намного лучше, хотя еда все еще иногда портилась. Время от времени Папен презентовал свои консервированные продукты другим ученым на заседаниях Лондонского королевского общества. В 1687 г. сообщалось, что он сохранил большое количество фруктов: «Он помещает фрукты в стеклянные сосуды с откачанным воздухом, а затем ставит сосуды в горячую воду и оставляет их там на некоторое время; и этого достаточно, чтобы сохранить фрукты от брожения, которое в противном случае, несомненно, произойдет».

В то время механизм разложения не был понят. Многие продолжали поддерживать теорию «самозарождения» – идею, которая восходит к грекам, считавшим, что личинки как-то получаются от разложения мяса, мыши – от гниения груды зерна и т. д. Несмотря на экспериментальные работы Бойля, Папена и других ученых, проблема сохранения пищевых продуктов осталась нерешенной. Различные методы сохранения пищи, разработанные в XVII и XVIII вв., были дорогими и ненадежными. Никто не сумел улучшить традиционные военные пайки, состоящие из соленого мяса и сухого печенья, что объясняет условия получения премии французского правительства в 1795 г.

Человек, который в итоге получил премию, был не ученым, а поваром. Николя Апперт родился в Шалон-ан-Шампань на северо-востоке Франции в 1749 г. Его отец был отельером, а он стал поваром, служил на кухнях у разных дворян до того момента, когда открыл в Париже в 1781 г. свою кондитерскую. Он, конечно, знал о применении сахара для сохранения фруктов и поэтому задался вопросом, может ли это быть использовано для сохранения других продуктов. Он начал экспериментировать с хранением еды в запечатанных бутылках из-под шампанского. В 1795 г. Апперт переехал в деревню Иври-сюр-Сен, где начал предлагать на продажу консервированную еду, а затем в 1804 г. основал небольшую фабрику. Некоторые из его консервированных продуктов были проверены французским флотом. Моряки были впечатлены их качеством. «Бульон в бутылках был хорош, очень хороший бульон с отварной говядиной в другой бутылке, но немного слабый; сама говядина была очень съедобной, – говорится в отчете. – Бобы и зеленый горошек как с мясом, так и без мяса, обладают всей свежестью и вкусом свежесобранных овощей».

Апперт позже описал свой метод следующим образом. «Во-первых, положите продуты, которые вы хотите сохранить, в бутылки или банки; во-вторых, закрывайте ваши сосуды с большой осторожностью, успех зависит главным образом от того, как Вы их запечатаете; в-третьих, поставить продукты, упакованные таким образом, в кипяток на водяную баню, в-четвертых, снимите бутылки с водяной бани вовремя». Он указал время, необходимое для варки разных продуктов, обычно несколько часов. Апперт не был знаком с более ранними работами Бойля, Папена и других; он разработал свой метод исключительно экспериментально и понятия не имел, почему это работает. Только в 1860-х гг. Луи Пастер, французский ученый-химик, окончательно определил, что разложение вызывается микробами и что их можно убить, применяя тепло. Вот почему метод Папена, в который входила термообработка, действовал; но он недостаточно нагревал свои образцы пищи, чтобы убить микробов. Апперт путем долгих проб и ошибок доказал, что в большинстве случаев тепло должно применяться в течение нескольких часов и что одни продукты питания необходимо кипятить дольше, чем другие. «Использование нагревания в разной степени разных продуктов, аккуратная упаковка, отсутствие контакта с воздухом обеспечивают идеальное сохранение всех природных качеств продуктов», – заключил он.

Становившиеся все более известными продукты Апперта поступили в продажу как предметы роскоши в Париже. Вскоре на его фабрике было занято 40 женщин, которые раскладывали еду в бутылки, заворачивали их в ткань (чтобы не разбить), а затем кипятили бутылки в огромных котлах. Тем временем военные испытания продолжались, и в 1809 г. Апперт был приглашен продемонстрировать свой метод Правительственному комитету. Он подготовил несколько бутылок, чиновники наблюдали за всем процессом, а через месяц вернулись попробовать содержимое, которое было в отличном состоянии. Апперт был награжден премией в 12 тыс. франков при условии, что он опубликует подробности своего метода в полном объеме, с тем чтобы его могли использовать по всей Франции. Апперт согласился, и его книга «Искусство сохранения всех видов животных и растительных веществ» в 1810 г. вышла в свет. Принимая правительственную премию, Апперт согласился не патентовать свой метод во Франции.

Однако в течение трех месяцев после выхода его книги бизнесмен из Лондона Питер Дюран получил английский патент на метод сохранения продуктов, который был, по существу, идентичен методу Апперта. Дюран продал патент инженеру по имени Брайан Донкин за тысячу фунтов, и Донкин создал компанию совместно с двумя партнерами – совладельцами металломастерских. Вместо сохранения еды в бутылках компаньоны использовали емкости фирмы Donkin, изготовленные из металла, известные сегодня как консервные банки. Дюран признал, что использовал «изобретение, переданное неким иностранцем». Как предполагалось с самого начала, он просто украл идею Апперта. Однако более свежие исследования доказали, что Дюран, возможно, на самом деле действовал в Англии в интересах Апперта, организовав патент на его изобретение и продав права. Апперт даже посетил Лондон в 1814 г., вероятно, чтобы забрать свою долю выручки у Дюрана. К этому времени Королевский военно-морской флот испытал новые консервы, и образцы были представлены королевской семье. Но Апперт уехал из Лондона с пустыми руками. Его английские партнеры, вероятно, просто обманули его и исключили из сделки. Так что едва ли он мог разоблачить их, так как, по сути, пытался получить прибыль от продажи своего изобретения противнику.

Вместо этого Апперт сконцентрировал внимание на совершенствовании своего процесса и обеспечении консервами французской армии и флота. Он использовал консервные банки для военных поставок, но продолжал продавать еду в стеклянных бутылках гражданским лицам. Один французский исследователь, который взял консервы Апперта в трехлетнее путешествие, заявил, что изобретение «полностью решало проблему кормления моряков». Для военных у консервов были явные преимущества. Это позволяло подготовить большое количество рационов и накапливать их заранее, хранить в течение длительного времени и перевозить в действующую армию, не опасаясь, что консервы испортятся. Консервирование сглаживало сезонные колебания в доступности продуктов питания, что позволяло продолжать военные кампании всю зиму. Новая технология была принята очень быстро. Некоторые солдаты на поле битвы при Ватерлоо в 1815 г. – в момент окончательного поражения Наполеона – имели при себе консервированные пайки. Мясными консервами кормили английские и французские войска во время Крымской войны; консервированное мясо, молоко и овощи поставлялись солдатам Союза нерабовладельческих штатов во время Гражданской войны в США. С тех пор солдаты всех войн по всему миру использовали консервы. Первоначально банки должны были открываться с помощью молотка и зубила, также мог использоваться штык. Первые консервные ножи появились только в 1860-х гг., когда консервы стали популярны среди мирного населения.

Но в самом начале для обычных мирных людей консервы были предметом роскоши. На Всемирной выставке в Лондоне в 1851 г. компания, основанная Брайаном Донкином примерно за четыре десятилетия до этого, представила «банки консервированной свежей говядины, баранины и телятины; консервы из свежего молока, сливок и заварного крема; а также из свежей моркови, зеленого горошка, репы, свеклы, тушеных грибов и других овощей; свежего лосося, трески, устриц, пикши и другой рыбы; консервированные ветчины для использования в Индии, Китае… все сохранено одним и тем же процессом… сохраняется свежим в любых климатических условиях и на неограниченный срок». Дорогие консервированные продукты, включая трюфели и артишоки, были также выставлены компанией Апперта, которой теперь управлял его племянник.

Но консервы недолго оставались предметами роскоши. Сильный военный спрос побудил изобретателей разработать новую технику для автоматизации процесса герметизации банок. В результате было обнаружено, что при добавлении хлорида кальция в воду, в которой их обрабатывали, поднимается точка ее кипения и уменьшается время кипения. По мере увеличения объемов производства цены падали, и консервы становились более доступными. В Америке производство консервов выросло с 5 млн банок в год до 30 млн между 1860 и 1870 гг. Еще больший спрос на консервы наблюдался в Британии, когда в 1860-х гг. там вспыхнула болезнь крупного рогатого скота, заставившая людей перейти на мясные консервы из Австралии и Южной Америки.

Апперт умер в 1841 г. в возрасте 91 года, но его метод сохранения пищи, а именно термообработка в запечатанном контейнере, используется и сегодня.

«Армия свободно собирает все!»

Консервы были одним из двух изобретений, которые изменили военную логистику в течение XIX в. Второе изобретение – механизация транспорта, появление железных дорог и паровозов, которые могли перемещать войска, еду и боеприпасы с небывалой по тем временам скоростью. Это означало, что армия может легко пополняться, конечно, при условии, что она не отклоняется от железнодорожной линии. Влияние этого нового тренда стало очевидным во время Гражданской войны в США, в переходный период, когда старые и новые подходы к логистике существовали рядом.

Когда в 1861 г. началась война, в Америке было 30 тыс. миль железнодорожных путей – это больше, чем во всех остальных странах. Более двух третей этого количества было в промышленно развитых северных штатах Союза, что давало Северу явное преимущество в снабжении своих войск. Стратегия Союза состояла в том, чтобы блокировать отколовшиеся южные штаты Конфедерации, пытавшиеся вызвать продовольственный дефицит и экономический коллапс. Блокада южных портов была введена в 1861 г., а затем Союз приступил к захвату контроля над рекой Миссисипи и разрушению южных железнодорожных сетей. Таким образом он пытался воспрепятствовать распределению продуктов питания. Между 1861 и 1863 гг. цены на некоторые основные продукты выросли в семь раз, в результате чего начались беспорядки в ряде южных городов, где разъяренные толпы нападали на продуктовые магазины и склады. В ситуации, когда многие основные продукты стали недоступны, появилось много оригинальных заменителей – солдаты и гражданские лица ели все, что могли. В 1862 г. один солдат Конфедерации писал своей жене: «Мы жили на сырых, печеных и жареных яблоках, иногда на зеленой кукурузе, а иногда вообще ничего не было».

К 1864 г., когда Улисс С. Грант был назначен ответственным за все вооруженные силы Союза, Конфедерация потерпела несколько значительных поражений, а блокада вызвала острую нехватку продовольствия. Грант придумал двусторонний план прекращения войны, согласно которому главные силы Союза должны были взять на себя основную армию конфедератов под командованием Роберта Э. Ли, а небольшие специальные отряды – подрывать моральные силы противника. В их задачу входило нападение на сельскохозяйственные районы, выведение из строя железнодорожных путей, а в итоге дальнейшее усугубление продовольственной проблемы. Силы Союза атаковали богатую долину Шенандоа – важный источник поставок для конфедератов – и провели кампанию «выжженной земли», уничтожив посевы, склады и мельницы. Но именно кампания, проведенная Уильямом Шерманом в Джорджии, Южной и Северной Каролине, продемонстрировала, насколько важную роль стала играть военная логистика.

Шерман получил указание от Гранта «проникнуть вглубь вражеской территории насколько можно, нанося максимальный ущерб». В мае 1864 г., после накопления запасов в Нашвилле (Теннесси), Шерман начал марш на юг в направлении Атланты (Джорджия). Он следовал вдоль железной дороги, обеспечивая таким образом армию продовольствием, кормами и боеприпасами. Специальные команды инженеров ремонтировали трассу по мере того, как отступающая армия конфедератов пыталась ее уничтожить. Когда Шерман двинулся на юг через Джорджию, он заложил новые базы в Мариетте и Аллатуне, которые также снабжались по железной дороге из Нашвилла. В июле он сообщил Гранту: «Мы прекрасно снабжаем свои части провизией и боеприпасами; ни одного дня не было без хлеба и предметов первой необходимости. Обеспечение кормами было самым тяжелым, и мы вычистили пространство в тридцать миль, собрав зерно и траву. Теперь, наконец, кукуруза дала урожай, и мы получили по железной дороге достаточно зерна – по четыре фунта на животное в день».

При этом использовались обе схемы логистики: одна (сохранявшаяся веками) – для поиска кормов для животных и другая (современная) – для обеспечения армии продовольствием и боеприпасами. Доставка материалов из тыла по железной дороге была значительно быстрее и надежнее, чем обозами, курсирующими между армией и ближайшим складом, от которого войска зависели полностью на протяжении веков. Солдаты Шермана несли запасы продуктов на несколько дней. Так они могли продержаться до очередной железнодорожной поставки. Кроме того, по железной дороге можно было доставлять большое количество боеприпасов. Заметим, армия Шермана потребляла сотни тысяч снарядов в день, когда она пробивалась к Атланте. Затем военная логистика начала смещаться в сторону поставок для машин, а не для людей и животных.

Прибыв в окрестности Атланты, Шерман сосредоточил внимание на захвате контроля над железнодорожными путями, соединявшими город с остальными частями Конфедерации. Он был готов к долгой осаде, так как был уверен, что сможет снабжать войска с севера, используя железную дорогу. Но получилось так, что он захватил железнодорожные линии в течение нескольких недель, и армия конфедератов покинула Атланту. Шерман занял город и запланировал следующий этап своей кампании, известный как «Марш к морю». В отличие от наступления на Атланту, где использовалась современная для того времени военная логистика, в этом плане он обратился к старомодной уловке. Было решено освободиться от формальной системы снабжения и пройти 300 миль через Джорджию до Саванны на Атлантическом побережье, уничтожая на своем пути сельскохозяйственную и экономическую инфраструктуру, насколько это было возможно. После этого армия должна была пройти на север через Южную и Северную Каролину и таким образом перерезать маршрут, по которому двигалось подкрепление для армии Ли, осажденной в Петербурге (штат Вирджиния). Предполагалось, что войска Шермана будут нести с собой пайки, при этом максимально полагаясь на местные ресурсы и уничтожая все, что они не смогут использовать.

Это одна из последних и наиболее эффективных кампаний Гражданской войны, яркий (а некоторые сказали бы – позорный) пример использования еды как оружия. Шерман издал специальный полевой приказ: «Во время марша армия свободно собирает все по маршруту следования. С этой целью каждый командир бригады должен организовать специальный добывающий отряд под командованием одного или нескольких офицеров, который будет собирать вдоль пройденного маршрута кукурузу и корм любого вида, мясо любого вида, овощи, кукурузную муку и все, что необходимо, чтобы в обозе всегда был десятидневный запас еды для солдат и трехдневный запас для лошадей. Солдаты не должны входить в жилища жителей или как-либо нарушать закон, но во время остановки или пребывания в лагере им разрешено собирать репу, картофель и другие овощи. Для регулярного обеспечения войск едой отряды должны быть проинструктированы, как собирать провизию и корма на любом расстоянии от маршрута движения».

Марш начался в ноябре, сразу после сбора урожая, поэтому сараи были полны зерна, фуража и хлопка. Каждая бригада послала отряд «сборщиков», который отправлялся пешком и возвращался с едой и скотом. Войска Шермана опустошали страну, забирая баранину, бекон, индеек, кур, кукурузную муку, сладкий картофель. Наряду с заготовкой припасов, которые им были необходимы, солдаты Союза забивали свиней, овец и птицу, жгли и грабили, несмотря на инструкции и приказы. Уничтожали они также мельницы, сараи и склады хлопка. Шерман писал потом в своих воспоминаниях, что поиск пищи превратился во всеобщий грабеж и не ограничивался только заготовками согласно его приказам: «Мимо меня прошел солдат с окороком на мушкете, кувшином мелассы и большим куском пчелиных сот в руке. Поймав мой взгляд, он сказал тихим голосом: «Армия свободно собирает все!» Шерман утверждал, что не одобрял такой беспредел, но это полностью соответствовало его обещанию Гранту, что он «заставит Джорджию стонать».

Помимо разграбления ферм и уничтожения мельниц солдаты Союза разбирали железнодорожные пути, причем так, что их нельзя было отремонтировать. Так, они нагревали и деформировали рельсы, а затем наматывали их вокруг стволов деревьев. Это создавало трудности не только для армии конфедератов, надеявшихся на железнодорожные поставки. Армия Шермана нанесла также сильнейший удар по экономике Юга, освободив черных рабов, тысячи из которых последовали за его армией.

Марш Шермана породил страх и растерянность, не в последнюю очередь потому, что его пункт назначения был не ясен. К тому времени, когда стало понятно, что он движется к Саванне, армия Конфедерации не смогла сосредоточить свои силы, чтобы остановить его. Солдаты Союза встретили небольшое сопротивление, и попытки властей организовать политику «выжженной земли» («Уберите своих негров, лошадей, крупный рогатый скот и продовольствие, чтобы не досталось армии Шермана, и сожгите то, что вы не можете унести») не удались; боевой дух рухнул, а с этим и доверие к правительству. По прибытии в Саванну Шерман сообщил: «Мы съели кукурузу и корм на пространстве в 30 миль по обе стороны линии нашего марша из Атланты в Саванну, а также сладкий картофель, крупный рогатый скот, свиней, овец и птицу, забрали более 10 тыс. лошадей и мулов, а также бесчисленное количество их рабов. Я оцениваю ущерб, нанесенный противнику, в 100 млн долларов; по крайней мере, 20 млн долларов из них были использованы в наших интересах, а остальное – просто пустая трата и разрушение».

Но главное было впереди. Шерман продолжил свой разрушительный марш на север через Каролину весной 1865 г., оставляя просеку разрушений шириной в 40 миль. «Кампания Шермана произвела плохое влияние на наших людей», – признал Джефферсон Дэвис, президент Конфедерации. Ли сообщил о «тревожном росте дезертирства» из его армии, главным образом из-за нехватки еды и неоплаты войск. Ли понял, что их положение было безнадежно, и сдался. Остальная часть конфедератов вскоре последовала его примеру, положив конец войне.

Питание для машин

Гражданская война в США ознаменовала сдвиг от эры наполеоновских войн к индустриальной войне XX в. Когда люди Шермана продвигались через Джорджию, противоборствующие армии Гранта и Ли были вовлечены в окопную войну вокруг Петербурга (штат Вирджиния). Их зигзагообразные укрепления составляли сложную систему рвов и туннелей, похожих на те, что через много лет шрамами испещрили поля Франции во время Первой мировой войны. Траншейная война была следствием увеличения дальности, мощности и точности огнестрельного и артиллерийского оружия, при этом мобильность армий не улучшилась. В их распоряжении оказалась беспрецедентная огневая мощь, но только когда они стояли на позиции. На протяжении большей части истории армия, которая не двигалась, рисковала проиграть из-за голода, если только припасы не могли быть доставлены морем. Но появление консервов и железных дорог означало, что солдат можно кормить круглый год и даже в траншеях.

Тем не менее на протяжении большей части Первой мировой войны новая логистика сосуществовала со старой. Боеприпасы и продовольствие для фронта доставлялись по железной дороге, при этом единственным средством доставки припасов на последних милях от железной дороги до линии фронта по-прежнему оставались повозки, запряженные лошадьми. Поэтому огромное количество кормов отправлялось по железной дороге, а на «последней миле» вплоть до XX в. сохранялись древние логистические ограничения. Корма занимали самый большой объем среди всех грузов, доставлявшихся во французские порты для британской армии во время войны. Патовая траншейная война закончилась только с появлением танков, которые в сочетании с большой огневой мощью оружия и мобильностью армии открыли новую эру моторизованных войн, в которых топливо и боеприпасы, необходимые для «питания» транспортных средств и оружия, вытеснили продукты питания для людей и животных, переставших играть роль важнейшего топлива войны.

Это было ярко продемонстрировано во время Второй мировой войны на Североафриканском фронте, когда немецкий генерал Эрвин Роммель оказался связанным материально-техническими ограничениями – прежде всего из-за топлива. Немецкие и итальянские войска в Северной Африке получали поставки через порт Триполи. Роммель мечтал победить англичан, укрепившихся на востоке Египта, а затем перекрыть поставки нефти союзникам со Среднего Востока. Но для этого не было подходящей железнодорожной линии, по которой бы он мог продвигаться на восток, и поэтому его запасы перевозились через пустыню в грузовиках. Поскольку немецкие войска двигались, конвои грузовиков перемещались между Триполи и фронтом, перевозя топливо, боеприпасы, еду и воду. Захват глубоководного порта на побережье помог бы сократить расстояние, которое необходимо было проходить по суше, поэтому Роммель захватил ливийский порт Тобрука, находящийся недалеко от границы с Египтом. Но пропускная способность порта была ограничена и подходящие корабли уничтожались союзниками в большом количестве. Поставки Роммеля были настолько растянуты, что от 30 до 50 % топлива использовалось для перевозки того же топлива и других материалов на фронт. Таким образом, чем дальше на восток он продвигался, тем больше топлива тратилось впустую. Когда он отступил на запад, его проблемы с поставками пошли на убыль, но уже было поздно.

Попытка Роммеля победить союзников в Северной Африке провалилась. «Первое существенное условие для армии, чтобы быть в состоянии выдержать напряжение битвы, – это достаточный запас оружия, бензина и боеприпасов, – в конце концов заявил он. – На самом деле результат сражения определяется квартирмейстерами еще до того, как прозвучит первый выстрел». В предыдущую эпоху он упомянул бы еду и корма. Но они больше не были критическими элементами военного снабжения. Центральной роли продовольствия в военном планировании пришел конец. Правда, к середине XX в. продукты примерили на себя новую роль – идеологического оружия.

10

Продуктовое сражение

Еда – это оружие.

Максим Литвинов, нарком иностранных дел СССР, 1930–1939

Как справиться с мышами в Кремле? Поставьте табличку с надписью «Колхоз». Тогда половина мышей будет голодать, а другая половина убежит.

Шутка советского времени из книги Бена Льюиса Hammer And Tickle: A History Of Communism Told Through Communist Jokes

Еда с неба

Холодная война между Соединенными Штатами и Советским Союзом, идеологическая борьба между капитализмом и коммунизмом, ознаменовавшая собой вторую половину XX в., началась всерьез с «пищевого сражения» за город Берлин. Германия в конце Второй мировой войны была разделена на четыре оккупационные зоны – советскую на востоке страны и американскую, английскую и французскую на западе Германии. Ее столица Берлин, расположенная в центре советской зоны, также была разделена на четыре зоны. В начале 1948 г., примерно через три года после окончания войны, британцы, французы и американцы договорились объединить свои зоны Германии и Берлина под одной администрацией, чтобы координировать восстановление страны. Советы были решительно против плана западных союзников, потому что Германия стала символическим полем битвы, на котором, как согласились обе стороны, будет совместно решаться политическое будущее Европы. Западные правительства хотели создать демократическое правительство в воссоединенной Германии, в то время как Россия надеялась организовать коммунистический режим по своему образцу. Разногласия между двумя сторонами сосредоточились на Берлине, изолированной западной опоре в советской зоне Восточной Германии. Как сказал Вячеслав Молотов, министр иностранных дел СССР, «…что происходит с Берлином, происходит с Германией; что происходит с Германией, происходит с Европой».

Пытаясь заставить западных союзников покинуть Западный Берлин, Советы начали мешать доставке продуктов питания и других припасов в город, периодически прерывая автомобильное, железнодорожное и водное сообщение под различными надуманными предлогами. Советы посчитали, что западные союзники предпочли бы отказаться от города, а не идти на войну, чтобы защитить его. В апреле 1948 г. Люсиус Клей, глава администрации американской зоны оккупации послевоенной Германии, сказал Омару Брэдли, начальнику штаба армии США: «Если мы хотим держать европейский заслон против коммунизма, мы не должны двигаться с места. Мы должны выдержать унижение и давление, не ввязываясь в войну в Берлине без потери лица. Если мы уйдем, наша позиция в Европе окажется под угрозой… и коммунизм будет не сдержать. Я верю, что будущее демократии требует, чтобы мы оставались здесь до тех пор, пока можем». В июне Клей подчеркнул свою позицию в телеграмме, отправленной начальству в Вашингтон. «Мы убеждены, что наше пребывание в Берлине необходимо для нашего престижа в Германии и в Европе, – заявил он. – Хорошо это или плохо, это становится символом американских намерений».

В ответ на советское вмешательство в поставки в Западный Берлин Клей предложил отправить пехотную дивизию в качестве сопровождения конвоя из грузовых автомобилей через подконтрольную советскую зону Восточной Германии. В качестве демонстрации силы. Но его план был расценен как слишком рискованный, так как это могло спровоцировать столкновения между американскими и советскими войсками, которые могли бы перерасти в более широкий конфликт. Когда 18 июня 1948 г. в Западной Германии было объявлено о введении новой валюты, что фактически означало экономическое разделение Восточной и Западной Германии, Советы выразили свое недовольство, полностью заблокировав въезд в Западный Берлин автомобильному, железнодорожному и водному транспорту. К вечеру 24 июня доступ по земле и воде в Западный Берлин был полностью закрыт. Полковник Фрэнк Хоули, комендант американского сектора, выступил по радио с намерением успокоить жителей города. «Мы не покидаем Берлин, мы собираемся остаться, – сказал он. – Я не знаю ответ на настоящую проблему – пока не знаю, но что я действительно знаю: американский народ не будет стоять в стороне и не позволит немецким людям голодать».

Он говорил неофициально, потому что союзники еще не решили, как ответить. Но они должны были сделать что-то: в городе еды хватило бы только на 36 дней, а угля – на 45 дней. Люсиус Клей еще раз предложил свой план вооруженной дорожной колонны, но его снова отвергли. Генерал Брайан Робертсон, британский командующий в Германии, заявил, что его правительство тоже не одобрит такой ход. Но он предложил альтернативный способ сломать блокаду: снабжение Западного Берлина воздушным транспортом.

На первый взгляд это была нелепая идея. Снабжение миллиона человек в Западном Берлине будет означать около 1,5 тыс. тонн продовольствия и еще 2 тыс. тонн угля и топлива каждый день как минимум. (В идеале требовалось 13,5 тыс. тонн в день, но это был минимальный показатель в течение летних месяцев.) Единственным возможным самолетом был «Дуглас С-47», способный перевозить около трех тонн. Но даже с помощью небольших британских транспортов было трудно понять, как будет возможно доставить необходимый объем груза. Идея воздушной перевозки была, однако, единственной альтернативой политической сдаче и оставлению города. Среди преимуществ этой идеи было то, что в отличие от наземных маршрутов доступа через Восточную Германию в Западный Берлин, статус которых был юридически неясен, право использования воздушных коридоров в Берлин и из Берлина было согласовано в письменной форме с Советским Союзом еще в ноябре 1945 г. Небольшое количество грузов уже доставлялось самолетом в апреле 1948 г., после того как Советский Союз начал вмешиваться в железнодорожные перевозки.

Поэтому Клей приказал начать строить воздушный мост. Он предполагал, что сможет организовать достаточное количество самолетов, чтобы работать только в течение нескольких недель, пока дипломатическое решение не будет найдено. Первый самолет с грузами прибыл в Западный Берлин 26 июня. Президент США Гарри Трумэн оказал официальную поддержку воздушному мосту, несмотря на возражения некоторых его советников. Операция постепенно разворачивалась, и к середине июля объем поставок достиг 2500 тонн в день. Но дипломатические усилия не привели ни к чему. Напряженность увеличилась, когда Америка разместила бомбардировщики «B-29» (тип самолетов, с которых были сброшены атомные бомбы на Японию в 1945 г.) на аэродромах Великобритании, в пределах досягаемости Москвы. Самолеты не были оснащены ядерным оружием, но в Советском Союзе этого не знали. После того как воздушный мост проработал в течение месяца и непосредственная угроза войны, казалось, отступила, стало ясно, что ему еще придется действовать далеко не одну неделю. «Дугласы C-47» были заменены большими «C-54», способными перевозить 10 тонн груза, и самолеты уходили каждые три минуты 24 часа в сутки. Генерал Уильям Х. Туннер, назначенный ответственным за мост в конце июля 1948 г., ввел новые правила взлета и посадки, максимизировав таким образом грузопоток и минимизировав риск несчастных случаев. Команды волонтеров разгружали самолеты в Берлине и соревновались за кратчайшие сроки разгрузки. Американцы назвали миссию Operation Vittles; британцам она стала известна как Operation Plainfare. К октябрю объем поставок достиг 5 тыс. тонн в день.

Советский Союз разными способами пытался сорвать работу воздушного моста, в частности советские самолеты мешали грузовым самолетам. Кроме того, запускались заградительные воздушные шары, создавались радиопомехи, направлялись светящиеся прожекторы на прибывающие самолеты. Иногда даже стреляли в воздух в окрестностях аэродрома. Правда, русские никогда не заходили так далеко, чтобы сбивать самолеты. Между тем солдаты и летчики, прибывшие в Берлин несколькими годами ранее как оккупанты, установили тесную связь с жителями города, чью свободу они теперь защищали. Гидросамолеты, садившиеся на озеро в центре Берлина (они доставляли соль, которая была слишком едкой для других типов самолетов), берлинцы встречали букетами цветов. Американский пилот Гейл Халворсен стал героем всех берлинских детей после того, как начал разбрасывать из окна самолета шоколадные плитки и батончики, конфеты и жевательную резинку, прикрепленные к парашютикам из носовых платков. Делал он это всякий раз, когда пролетал над городом. Вскоре другие пилоты последовали его примеру, и неофициальная инициатива Халворсена получила официальное одобрение. Более трех тонн сладостей как от американских производителей, так и от американских детей были сброшены с самолетов. Установленная связь между американскими детьми и детьми Берлина, а также между их странами, выступавшими вместе против коммунизма, придали операции огромную пропагандистскую силу.

То, что продукты, поставляемые в Западный Берлин, использовались, по сути, как оружие против коммунистов, было отражено на плакате, выпущенном в 1949 г. компанией Дугласа, создателя самолета «C-54», ставшего опорой воздушного моста. На плакате была изображена девочка, держащая стакан молока, и еще сотни стаканов с молоком, вылетающих из самолета. Слоган гласил: «Молоко… новое оружие демократии». Также на плакате давалось разъяснение: «В сегодняшнем дипломатическом сражении за Берлин надежда на демократию для миллионов людей в Западной Европе сохраняется благодаря ВВС США. Используя почти исключительно самолеты «Дуглас», американские экипажи доставили более полумиллиона тонн грузов в Берлин с июня прошлого года».

Весной 1949 г. генерал Туннер решил устроить зрелищный «Пасхальный парад», демонстрирующий приверженность союзников к продолжению воздушного моста так долго, насколько это необходимо. Поставки превысили 6 тыс. тонн в день к марту 1949 г., но Туннер поставил амбициозную задачу доставлять 10 тыс. тонн в день. И 17 апреля, которое приходилось на Пасхальное воскресенье, графики технического обслуживания были составлены так, чтобы максимальное число самолетов, экипажей и аэродромов были доступны в этот день. Более того, они были готовы побить свои прежние рекорды. Наземные бригады и пилоты были полны решимости доставить 10 тыс. тонн груза, и это им более чем удалось. В этот день его объем составил 12 940 тонн груза. Это ярко продемонстрировало потенциальную возможность воздушных и наземных сил. Пропагандистская шумиха вокруг «Пасхального парада» стала четким сигналом Советскому Союзу и помогла договориться о новом раунде переговоров, на котором Советский Союз окончательно согласился снять блокаду с Западного Берлина с 12 мая 1949 г. Доставка грузов прекратилась не сразу. Операция начала сворачиваться постепенно, чтобы была возможность при необходимости быстро восстановить воздушный мост. Последний рейс состоялся 30 сентября. Воздушный мост работал 15 месяцев, в течение которых было совершено 275 тыс. рейсов и перевезено около 2,3 млн тонн грузов.

«Молоко… новое оружие демократии» – плакат во время берлинского воздушного моста

Последующие переговоры не смогли решить будущее Германии или Берлина. Кризис подстегнул создание 4 апреля 1949 г. Организации Североатлантического договора (НАТО), военного союза западных стран, тем самым заложив основу для противостояния Америки и ее союзников, с одной стороны, и Советского Союза, с другой, на целые десятилетия. И первая битва этой холодной войны велась не пулями или бомбами, а молоком, сладостями, солью и другими продуктами питания. В продолжение следующих четырех десятилетий между НАТО и Советским Союзом никогда не было прямого военного конфликта. Вместо этого конфликт велся косвенно: через войны между государствами-сателлитами с обеих сторон, с помощью пропаганды и идеологического оружия, включая еду.

Сталинский голод

Советскому лидеру Иосифу Сталину было не привыкать использовать еду в качестве идеологического инструмента. После прихода к власти в 1924 г. он начал программу индустриализации с целью догнать, а затем превзойти западные индустриальные страны. Еда была в центре его планов. В то время Советский Союз был крупным экспортером зерна, и покупка промышленного оборудования в зарубежных странах должна была быть профинансирована за счет увеличения его экспорта. Небольшие частные хозяйства, управляемые отдельными лицами вместе с крестьянами и их семьями, были объединены, чтобы сформировать «коллективные хозяйства», принадлежащие государству. Взяв сельское хозяйство под государственный контроль, Сталин надеялся увеличить производство сельскохозяйственных продуктов. В 1929 г. он заявил: «…нет оснований сомневаться в том, что наша страна через каких-нибудь три года станет одной из самых хлебных стран, если не самой хлебной страной в мире» (из статьи И. В. Сталина «Год великого перелома. К XII годовщине Октября». 3 ноября 1929 г. – Прим. перев.). Это дало бы дополнительное зерно для продажи за границу и больше твердой валюты для финансирования программы индустриализации. Сталин поставил цель удвоить выпуск стали и утроить производство чугуна в течение пяти лет. Успех его программы продемонстрировал бы превосходство социализма: больше еды – больше фабрик и заводов за небывало короткий срок.

В некоторых отношениях это была попытка воспроизвести то, что произошло в Западной Европе, начиная с Британии, где индустриализации предшествовал всплеск производительности труда в сельском хозяйстве. Это высвобождало рабочие руки для промышленных предприятий, и именно поэтому Адам Смит назвал производственную деятельность «потомством сельского хозяйства». Но советский подход был совсем иным. В организации индустриализации Британии государство сыграло очень незначительную роль; это не был намеренно спланированный выход. Сталинская индустриализация, напротив, была программой по выжиманию как можно больше из крестьянских хозяйств. Коллективизация хозяйств означала, что их продукция принадлежит государству и, следовательно, может быть легко направлена на экспорт.

Не удивительно, что сами крестьяне были не в восторге от новой политики. Коллективизация на практике означала обобществление средств производства, жилья, реквизицию частной собственности и уничтожение их имущества. Более продуктивные (и, следовательно, более богатые) крестьяне особенно неохотно соглашались с этим. В некоторых случаях они решали сжигать урожай и забивать скот, а не сдавать его в колхозы. Сталин постановил, что, так как все растительные культуры, скот и сельскохозяйственная продукция теперь принадлежат государству, любой, кто отказывался передать его или уничтожал, объявлялся врагом народа и заслуживал отправки в советскую сеть пенитенциарных учреждений или в трудовые лагеря, которые позже стали известны как ГУЛАГи.

Результаты коллективизации сельского хозяйства были предсказуемы. Теперь, когда продукция крестьян принадлежала государству, у них не было стимулов максимизировать производство. Засуха, плохая погода, отсутствие лошадей для работы на полях также свидетельствовали о том, что урожай 1931 и 1932 гг. будет беднее, чем обычно. Очевидным было и падение уровня производства продуктов питания по мере того, как Сталин требовал все больше сельскохозяйственной продукции для финансирования программы индустриализации. Но признать, что с реализацией политики коллективизации хозяйства стали менее производительны, было для советского руководства немыслимо. Напротив, Сталин заявлял о преимуществах обобществления индивидуальных хозяйств, о рекордных урожаях, в то время как часть крестьян прятала свое зерно, чтобы избежать его изъятия. В свою очередь это оправдывало постоянные реквизиции государством больших объемов зерна, приводившие к обеднению крестьян, а во многих случаях к голоду. Те, кто не мог выполнить планы по сдаче зерна государству или подозревался в его сокрытии, подвергались дополнительным «штрафам» и потому еще больше нищали. Между тем у промышленных рабочих в городах было много еды (в это время удвоился экспорт зерна, что создавало для внешнего мира впечатление эффективности сталинской схемы).

В среднем для своего собственного потребления крестьяне получали на треть меньше зерна, чем до коллективизации, а в некоторых районах ситуация была намного хуже. Так, на Украине, в богатом сельскохозяйственном регионе, в традиционно крупном производителе зерна, государство установило чрезвычайно высокие нормы на закупки зерна. Когда ожидаемые планы не были выполнены, местные власти получили распоряжение активизировать поиски скрытых запасов. Согласно сталинскому постановлению, укрывание даже нескольких колосков пшеницы каралось смертной казнью или лишением свободы сроком до десяти лет. Один участник этих событий вспоминал: «Я сам участвовал в этом – мы прочесывали деревни в поисках зерна, тыкали землю железным прутом, переворачивали старье, отнимали все. Приходилось затыкать уши, чтобы не слышать детский плач и женские вопли. Потому что я был убежден, что я участвую в создании новой жизни в деревне». Когда люди начали голодать, была введена армия для охраны больших запасов зерна, накопленных государством. Советский писатель Василий Гроссман так описал тяжелое положение голодающих в сельской местности: «У людей были опухшие лица, ноги и животы… и теперь они вообще ничего не ели. Они ловили мышей, крыс, воробьев, муравьев, дождевых червей. Они мололи кости в муку, варили кожаные подошвы; резали на лапшу старые шкуры и меха, ели клей. И когда появилась трава, они начали выкапывать корни, ели листья и почки».

В своей речи в ноябре 1932 г. Сталин утверждал, что все проблемы, связанные с зернопоставками, были делом рук диверсантов и «классовых врагов». Он расценивал это как вызов авторитету советской власти со стороны зажиточных хозяев (кулаков), которые сознательно препятствовали коллективизации. «Было бы глупо, если бы коммунисты… не ответили на этот удар некоторых колхозников и колхозов своим… ударом», – заявил он. Но отправлять сотни тысяч крестьян в ГУЛАГ было сложно и дорого. Позволить им голодать было намного проще. В другой речи в феврале 1933 г. Сталин одобрительно процитировал изречение Ленина: «Кто не трудится, тот не ест». Официальный отчет в марте гласил: «Лозунг “Тот, кто не работает, тот не ест” принят сельскими организациями буквально – “пусть они погибнут”». Сталин никак не предполагал, что коллективизация приведет к голоду. При этом он считал, что если «бездельники», которые отказались идти в светлое будущее, голодали, то это их собственная вина – они слишком ленивы, чтобы выращивать достаточно зерна и прокормить себя.

В начале 1933 г. была введена система внутренних паспортов для предотвращения бегства людей в город. Британский журналист Малкольм Маггеридж, посетивший Украину в мае 1933 г., писал, что власти «прошли по стране, как рой саранчи, и забрали все съедобное; они расстреляли и сослали тысячи крестьян, иногда целые деревни; они превратили некогда самые плодородные земли в мире в тоскливую пустыню». Но его репортажи высмеивались другими журналистами, принимавшими участие в организованных визитах в показательные деревни и настаивавшими, что голода не было. Итальянский консул в украинской столице сообщал о «растущей торговле человеческим мясом», а власти расклеивали плакаты, в которых говорилось, что есть мертвых детей – это варварство. В то же время экспорт зерна был увеличен, чтобы показать, что проблем в стране не было и что сельское хозяйство при советской власти переживает подъем. Когда некоторые иностранные организации предложили продовольственную помощь, им было отказано.

Политическая природа голода была наиболее четко изложена товарищем Хатаевичем, одним из руководителей Украины в тот период. В 1933 г. он утверждал: «Жестокая борьба ведется между крестьянами и нашей властью. Это борьба насмерть. Этот год был решающей проверкой нашей силы и прочности. Понадобился голод, чтобы показать им, кто здесь хозяин. Это стоило миллионов жизней, но колхозная система создана, мы выиграли войну». Это была война, которую вел режим против собственного народа и использовал еду как оружие. Голод закончился в 1934 г., когда Сталин свернул государственные заготовки зерна и разрешил крестьянам иметь небольшой участок земли, на которой можно было выращивать овощи и содержать корову, свинью и до десяти овец. Именно эти частные участки, а не колхозы давали большую часть продуктов для всей страны в течение следующих 50 лет.

Приблизительно 7–8 млн человек умерли от голода. Это жертвы Сталина, стремившегося продолжить экспорт зерна любой ценой только лишь для того, чтобы убедить мир в превосходстве коммунизма и финансировать советскую индустриализацию. Самый масштабный голод был на Украине, где миллионы погибших сейчас признаны жертвами геноцида. Очевидец Федор Белов назвал голод «самым страшным и разрушительным, какой украинский народ когда-либо испытывал. Крестьяне ели собак, лошадей, гнилую картошку, кору деревьев, траву – все, что они могли найти. Людоедство не было редкостью. Люди, как дикие звери, были готовы поедать друг друга. И независимо от того, что они делали, они продолжали умирать, умирать, умирать… Они умирали в одиночку и семьями. Они умирали везде – во дворах, в трамваях, в поездах. Так было. Никто не хоронил этих жертв сталинского голода. Человек способен забыть многое, но эти ужасные сцены невозможно забыть тем, кто их видел».

Худший голод в истории

После того как коммунисты во главе с Мао Цзэдуном захватили власть в Китае в 1949 г., они очень хотели следовать советской модели коллективизации, которая якобы имела успех в промышленности и производстве продуктов питания. Листовки, брошюры и пропагандистские фильмы, распространявшиеся в Китае, восхваляли советский триумф. Одна китаянка так вспоминала это время: «Мы слышали много о коммунах в СССР. Смотрели фильмы о фантастических комбайнах, о людях, поющих по дороге на работу и обратно. В фильмах всегда были горы и горы еды. Эти фильмы показывали, какая счастливая жизнь была в колхозах». Группы китайских крестьян отправлялись на «стажировки» на Украину и в Казахстан, посещали там «показательные» коллективы, смотрели, как они работали. Они отмечали, что всегда было много еды на столе и современное оборудование для работы на полях. Мао Цзэдун постановил, что Китай примет такой же подход.

Он начал с установления государственной монополии на зерно. Его должны были продавать государству по фиксированной низкой цене, что гарантировало высокую экспортную прибыль для сбора денег на оплату индустриализации. Рынки были закрыты, производственные задания были назначены в каждом регионе, была введена система нормирования для распределения зерна по городам. Государство постепенно взяло под контроль все поставки зерна. Мао тогда начал осуществлять программу коллективизации, стремясь добиться увеличения производства. Небольшие группы землевладельцев, затем десятки и, наконец, сотни людей были объединены в коллективные сообщества вместе с инструментами, животными и зерном. Эта система навязывалась крестьянам. Их держали на собраниях до тех пор, пока они не «соглашались» сформировать коллективное хозяйство. Иногда это занимало несколько дней. Как и в Советском Союзе, в Китае в 1956 г. была введена система внутренних паспортов для контроля над хозяйственной деятельностью.

Мао честно следовал сталинской модели, и «достижения» были такими же. Производство зерна упало в 1956 г. на 40 %, так как коллективизация лишала китайских крестьян каких-либо стимулов для дальнейшего развития своего производства. Люди в некоторых районах начали голодать. Животные были убиты и съедены, их стало не хватать, чтобы обрабатывать землю. Между тем Коммунистическая партия хвасталась своими большими успехами в коллективизации сельского хозяйства. Результаты урожая 1949 г. были пересмотрены в сторону понижения, с тем чтобы в последующие годы показатели были якобы больше, но фактически производство продуктов питания упало ниже уровня 30-х гг. Однако Мао хотел превзойти Советский Союз и начал планировать «большой скачок». Он надеялся, что это приведет к индустриализации Китая, можно сказать, за одну ночь. Когда некоторые из его коллег выступили за более постепенный переход, он «вычистил» их из партии. Даже Никита Хрущев, новый советский лидер, пришедший к власти после смерти Сталина в 1953 г., советовал Мао не продолжать свою программу, которая, как понимал Хрущев, была призвана «…произвести впечатление на мир – особенно на социалистический мир – с его гением и лидерством». Хрущев знал о вреде сталинской аграрной политики и уже пытался залечить нанесенные ею раны. Но растущее соперничество между Советским Союзом и Китаем подстегивало Мао – он не просто хотел подражать сталинским достижениям, но и превзойти их. Он обещал, что производство продуктов питания удвоится или утроится в течение года, как и выпуск стали.

Для этого партийные чиновники приказали населению построить в своих дворах самодельные домны и всем сдавать металлические предметы. Их планировалось переплавлять в этих печах, а полученный металл использовать для механизации сельского хозяйства. Но производство стали гораздо сложнее, чем думал Мао. Большое количество деревьев было вырублено, чтобы топить печи, в которых хорошие кастрюли и сковородки превращались в никчемный чугун.

Эта неприятная правда скрывалась от Мао теми, кто находился в его окружении. Ему показали любительскую печь, которая, говорили, производила высококачественную сталь, хотя отлита она была в другом месте. Мао разбирался в сельском хозяйстве еще слабее, чем в металлургии. Чтобы повысить урожайность в сельском хозяйстве, другом главном компоненте «большого скачка», Мао издал серию инструкций для крестьян, базирующихся в основном на дурных теориях советского лжеученого Трофима Лысенко. Мао выступал за плотную посадку семян (однако почва не могла этого выдержать), глубокую вспашку (что убивало плодородие почвы), более широкое использование удобрений (без химикатов – вместо них использовали мусор и битое стекло), концентрацию производства на меньшей территории (что быстро истощало почву), борьбу с вредителями (уничтожение крыс и птиц, что вызвало взрыв популяции насекомых) и увеличение орошения (небольшие плотины были построены из земли и вскоре рухнули).

Партийные чиновники, опасаясь за свои кресла, согласились с этой программой и сделали вид, что инструкции Мао привели к удивительному повышению урожайности. По всему Китаю пропагандировались странные достижения: выращивание гигантских овощей, скрещивание подсолнухов с артишоками, помидоров – с хлопком и даже сахарного тростника – с кукурузой и сорго. Фотографии чудесных культур и участки, где пшеница росла так плотно, что дети могли сидеть на вершинах ее стеблей, были сфальсифицированы (на самом деле растения были пересажены в поле, а дети сидели на замаскированном столе). Однажды крестьянам было велено пересадить рисовые растения на поля вдоль маршрута, по которому путешествовал Мао, – так чиновники пытались создать впечатление обильного урожая. В другом случае овощи были сложены на обочине дороги, чтобы можно было доложить, что крестьяне выбросили их, так как у них еды было больше, чем они могли съесть.

Мао сообщили, что урожай зерна в 1958 г., первый после запуска «большого скачка», в целом увеличился в два раза, а в некоторых местах – более чем в 150 раз. Чиновники, которые могли видеть, что на самом деле происходит, не осмеливались задавать вопросы. Там, где это было возможно, крестьяне игнорировали инструкции Мао, и урожай был не намного хуже, чем в предыдущем году. Участие в бестолковой программе по производству стали отвлекало земледельцев от их главного дела и приводило к тому, что не собранный из-за этого до конца урожай оставался гнить на полях. Но поскольку по официальным данным урожай удвоился, государственные зернохранилища требовали именно этого количества зерна, и его закупки были намного крупнее, чем в предыдущие годы. Разные провинции соперничали друг с другом в производительности и добивались все больших и больших поставок. Экспорт зерна увеличился вдвое, представляя внешнему миру очевидное доказательство сельскохозяйственного чуда. А осенью 1958 г. китайским крестьянам сказали, что еды достаточно и они могут есть столько, сколько хотят на своих коммунальных кухнях. Они так и сделали, и к зиме еды не осталось.

Люди начали голодать. Один из лидеров партии позже оценил число голодающих в 25 млн человек в начале 1959 г. Мао отказывался верить, что огромные ошибки, допущенные государством, были причиной дефицита. Если некоторые регионы не смогли выполнить задания, сказал он, то это было только потому, что крестьяне прятали произведенное зерно. «Мы должны признать, что существует серьезная проблема, потому что производственные бригады прячут и делят зерно, и это является общей проблемой по всей стране», – заявил он. Когда некоторые чиновники попытались объяснить ситуацию, Мао ответил, что, если и были проблемы в некоторых областях, то это была «плата за обучение, которую нужно заплатить, чтобы получить опыт». Заместитель премьера Государственного совета и министр обороны Китая Пэн Дэхуай, приехавший из деревни и переживший голод в молодости, обвинил Мао в том, что он жертвует человеческими жизнями в погоне за невозможными производственными целями. За это его лишили звания, поместили под домашний арест, а затем сослали. Мао воспринимал любые сообщения о нехватке еды как личные нападки на его руководство и начинал более решительно продвигаться вперед со своей программой. Это означало, что у тех чиновников, которые знали, что на самом деле происходит, стало еще меньше желания вмешиваться.

Еще более высокие показатели производства зерна были установлены на 1959 г. Урожай был примерно на одну пятую меньше, чем в 1958 г., но чиновники сообщили о еще одном рекордном годе, и это заставило их забрать все зерно, которое только могли найти для доставки в центр. Квота государственных закупок была установлена в размере 40 % от уровня урожая, но эти 40 % от вымышленных показателей означали, что на практике весь урожай изымался. Когда задания не могли быть выполнены (даже если забиралось все), чиновники начинали искать скрытые запасы продовольствия, которых не было, как это ранее делалось в Советском Союзе. Возможно, самые страшные зверства произошли в провинции Хэйнань, где партийные боевики пытали и убили тысячи крестьян, которые, как они считали, точно прятали зерно. Некоторых сжигали, у других отрезали уши, замораживали до смерти или принуждали работать в нечеловеческих условиях. Но там действительно не было еды. Люди пытались есть траву и кору, и было много случаев каннибализма.

К концу 1959 г. миллионы сельских жителей голодали. Общественные столовые предлагали водянистый суп из травы – и ничего больше. По мере углубления кризиса Китай отрезал себя от внешнего мира. Отношения с Советским Союзом были разорваны, чтобы Хрущев не узнал о катастрофе. Иногда проблемы признавались, но только из-за естественных причин, например из-за засухи. И даже в этих случаях чиновники продолжали настаивать на том, что еда была и люди были счастливы. На 1960 г. Мао начал планировать еще один большой рост производства. Но в большей части страны люди были слишком слабы, чтобы что-то выращивать. Правда, в городах люди пострадали меньше, так как им давали зерновые пайки из центральных зернохранилищ, и потому они были последними, кто пострадал от голода. В силу этого партийные чиновники не смогли понять масштабы катастрофы. Большинство из тех, кто умер от голода, были крестьяне в сельских коммунах.

К концу 1960 г. голод был повсюду, но Мао отказывался признавать проблему. Семь членов коммунистического руководства поняли, что необходимо действовать, чтобы сохранить режим. Они начали собирать доказательства, чтобы представить их Мао и показать масштабы бедствия. Но в значительной степени их планы были сорваны местными чиновниками, преданными Мао и готовыми на все, чтобы обмануть их. В других случаях старшие чиновники не осмеливались противостоять Мао с доказательствами, потому что боялись быть наказанными за нелояльность. Ху Яобан, один из старших чиновников, провел бессонную ночь, разговаривая с Мао. «Я не посмел сказать председателю правду, – признался он позже. – Если бы я сделал это, то, скорее всего, это был бы конец для меня. Со мной в конечном счете было бы то же, что и с Пэном Дэхуаем».

Но процесс в итоге стартовал. В некоторых районах старшим партийным чиновникам удалось установить местных лидеров, готовых приостановить коллективизацию Мао и развивать сельское хозяйство по старинке, предоставляя небольшие участки крестьянским хозяйствам для собственного использования, как это было ранее сделано в Советском Союзе. Коллективные кухни также были демонтированы. В некоторых районах ранее уволенные оппозиционные чиновники были возвращены назад. Более того, в некоторых случаях были наказаны те, кто особенно жестко навязывал политику Мао. А один из реформаторов – Дэн Сяопин, считавший, что все должно измениться, на встрече в марте 1961 г. (на которой не было Мао) в резкой форме заявил, что «не важно, черный кот или белый, пока он ловит мышей». Короче говоря, идеологические соображения должны были стать менее важной задачей, чем обеспечение народа едой.

Но как реформаторы могли заставить Мао согласиться на отступление от коллективизации и одновременно позволить ему сохранить лицо? В конце концов в середине 1961 г. Мао согласился разрешить «сдачу в аренду» некоторых земель крестьянам, чтобы они могли выращивать и для себя продукты питания. Но официально он отказался признать, что в его программе что-то было не так или что-то изменилось. Получилось так, что, с одной стороны, на коммунальных полях продолжали вести колхозное хозяйство, а с другой – во многих регионах страны китайцам разрешили разводить скот и выращивать продукты питания на своих небольших участках, а также торговать всем, кроме зерна. В Хунане новая политика получила название «спаси себя сам». Зерно также ввозили из Австралии и Канады, хотя иногда его переупаковывали в китайские мешки, чтобы скрыть страну происхождения – официально Китай все еще заявлял об огромном увеличении производства зерна.

«Большой скачок» был катастрофой, которая привела к самому страшному голоду в истории. От него погибло от 30 до 40 млн человек. Полная степень бедствия стала очевидной в 1980-х гг., когда американские демографы проанализировали статистические данные, опубликованные Китаем в 1979 г. Сельскохозяйственная политика Мао по образцу политики Сталина привела к тому, что общий урожай зерновых упал на 25 %, а урожай пшеницы – на 41 %. Но главная причина голода была не в неадекватном производстве продуктов питания, а в том, что крестьяне не могли распоряжаться плодами своего труда. Продукты питания, которые они производили, кормили горожан, партийных работников и иностранцев. В кризисные годы Китай экспортировал более 12 млн тонн зерна и рекордное количество свинины, птицы и фруктов. Зернохранилища во многих регионах страны были забиты даже в то время, когда люди голодали. Голод не был вызван засухой или наводнением, болезнями или эпидемиями. Это была абсолютно техногенная катастрофа, коренной причиной которой было желание Мао использовать продовольствие для пропаганды идеологического превосходства китайского социализма. Вместо этого он продемонстрировал все с точностью до наоборот.

Продовольствие и распад Советского Союза

Чем вызван распад Советского Союза в 1991 г.? По мнению Егора Гайдара, российского политика, возглавлявшего правительство при Борисе Ельцине после распада СССР, режим рухнул во многом потому, что не мог прокормить свой народ. Продовольственный кризис бушевал в Советском Союзе в течение нескольких последних десятилетий, но его корни лежали в программе сталинской индустриализации конца 1920-х гг. Руководство страны явно отдавало предпочтение промышленным преобразованиям и фактически не ценило крестьян, что подтверждала и более низкая, чем у рабочих, их заработная плата. В результате на селе пользовались любой возможностью, чтобы переехать в город и устроиться на работу на промышленные предприятия. Поэтому городское население росло, а сельское хозяйство стагнировало.

Когда Никита Хрущев пришел к власти после смерти Сталина в 1953 г., он заметил, что урожайность зерновых упала на 20 % по сравнению с 1940 г. Поскольку все больше сокращавшихся запасов продовольствия уходило в растущие города, все меньше зерна оставалось на экспорт, что угрожало программе индустриализации. Советский Союз оказался в ловушке: потребности городского населения в продовольствии росли, а предложение не могло идти с ними в ногу. Что можно было сделать? Одним из решений было платить крестьянам больше за их продукцию и создавать стимулы для роста производства. Но это было равносильно отступлению от программы коллективизации и фактически означало огромный политический разворот. Вместо этого Хрущев решил увеличить масштабы сельского хозяйства путем освоения целинных земель и выплаты более высокой, чем промышленным рабочим, заработной платы тем, кто поднимал эти земли. Всем остальным крестьянам заработная плата была оставлена без изменений.

Некоторое время казалось, что все идет хорошо. Производство зерна увеличивалось в первые несколько лет, но потом рост прекратился. Даже с учетом новых земель количество произведенного продовольствия на душу населения было ниже, чем в 1913 г., а государственные запасы зерна фактически снизились между 1953 и 1960 гг. Новая инициатива не решила проблему. Тогда советское руководство попробовало другой путь: повышение эффективности сельского хозяйства путем инвестирования в тракторы, комбайны и другую технику. Сельскохозяйственное производство медленно росло в 1960–1970-х гг., но потребление росло быстрее. Некоторый переломный момент наступил в 1963 г., когда Советский Союз прекратил экспорт продуктов питания и зерна в государства-сателлиты в Восточной Европе. Надо сказать, именно эти поставки помогали сохранять стабильность в этих странах. В итоге СССР был вынужден закупить импортное зерно, заплатив за него 372 тонны золота – более трети золотого запаса страны. Это было унизительно. Хрущев заявил своим товарищам, что жизненно важно снова создать запасы зерна. «Мы должны иметь годовой запас зерна через семь лет, – сказал он. – Советский Союз не может снова испытать такой позор».

В то время необходимость прибегать к импорту зерна списали на однократный плохой урожай 1963 г. Но была и более глубокая проблема. Много недавно обработанных земель оказалось в регионах, где урожай в большой степени зависел от погоды. В начале 1970-х импорт и экспорт был примерно сбалансирован, но в начале 1980-х гг. Советский Союз снова попал в зависимость от импорта продовольствия, и к середине 1980-х гг. он стал крупнейшим импортером зерна в мире, причем со значительным отрывом от других стран. Заметим, что в начале XX в. Россия была крупнейшим экспортером зерна в мире. Необходимо было договориться о долгосрочных контрактах на закупку зерна, гарантируя ежегодные закупки 9 млн тонн в год из Соединенных Штатов, 5 млн из Канады и 4 млн из Аргентины. Советский Союз прибегал к иностранным кредитам, валютным резервам и золотым запасам (в особенно плохие годы), чтобы оплатить импорт. Но это не могло решить проблему. Экспорт товаров промышленного назначения также не был вариантом, так как большинство товаров советского производства не могло конкурировать с западными товарами. Советский Союз пытался наладить промышленное производство, вкладывая в него средства от продажи огромного количества зерна, но это подрывало развитие сельского хозяйства – жизненно важного источника благополучия страны.

Цены на продукты питания продолжали расти, и дефицит стал повсеместным. Сотрудникам госорганов и военнослужащим разрешили покупать продукты по сниженным ценам в специальных магазинах, закрытых для остальной публики. По мнению Тимура Гайдара, к 1981 г. «…руководство СССР было в ловушке, выхода не было. Было невозможно ускорить сельскохозяйственное производство настолько, чтобы удовлетворить растущий спрос». Некоторое время помогали нефтяные запасы. Но Советский Союз чрезмерно эксплуатировал свои нефтяные месторождения для краткосрочной выгоды, сокращая тем самым их долгосрочные перспективы. Высокие цены на нефть с середины 1970-х гг. позволяли не только оплачивать импорт продовольствия и военные расходы, но и не отставать от США. Советские руководители предполагали, что цены на нефть будут оставаться высокими до бесконечности, и поэтому не накапливали валютные резервы вплоть до того момента, когда цены на нефть резко упали в 1985–1986 гг. В результате заимствования Советского Союза резко увеличились.

Советские лидеры хорошо понимали, что полагаться на своих противников в вопросах продовольствия опасно. Но у них не было большого выбора. Михаил Горбачев, пришедший к власти в 1985 г., начал проводить экономические реформы, но безрезультатно, так как внутрипартийные распри парализовали режим. Вскоре вся нефть Советского Союза стала уходить в основном на выплату процентов по кредитам. К тому же плохой в глобальном понимании урожай зерновых в 1989–1990 гг. привел к очередному росту цен, в частности на пшеницу. Советский Союз начал пропускать платежи иностранным поставщикам, что привело к остановке некоторых поставок. Многие продукты питания и потребительские предметы трудно было найти в магазинах; огромные очереди за сахаром, маслом, рисом, солью и другими основными продуктами стали обычным явлением.

31 марта 1991 г. один из помощников Горбачева (Анатолий Черняев – заместитель заведующего Международного отдела ЦК КПСС (1970–1986), помощник Генерального секретаря ЦК КПСС и помощник Президента СССР Михаила Горбачева (1986–1991) – Прим. перев.) писал в своем дневнике: «Вчера был Совет безопасности. Проблема продовольствия… Но теперь уже конкретнее – хлеб. Не хватает 6 млн тонн до средней нормы. В Москве, по городам уже очереди – такие, как года два назад за колбасой. Если не добыть где-то, то к июню может наступить голод. Из республик только Казахстан и Украина (едва-едва) сами себя кормят. То, что в стране есть хлеб, оказалось мифом. Скребли по всем сусекам, чтоб достать валюту и кредиты и закупить за границей. Но мы уже неплатежеспособны. Кредитов никто не дает… Объехал… всю Москву: на булочных либо замки, либо ужасающая абсолютная пустота. Ну – ни кусочка! Такого Москва не видела, наверное, за всю свою историю даже в самые голодные годы». К этому времени ряд республик Советского Союза – сначала Прибалтийские, а затем Молдова, Украина, Белоруссия и Россия – объявили себя суверенными государствами. Нехватка продовольствия была основной причиной социальных волнений и краха власти советского правительства. «По-прежнему сложно обеспечить наличие хлеба и других продуктов питания в ряде регионов, – отмечал один из заместителей министра внутренних дел. – Длинные очереди у магазинов, граждане критикуют местные и центральные власти в сильных выражениях, некоторые из них требуют акций протеста».

Осенью 1991 г. в аналитической записке, подготовленной к заседанию Госсовета при Президенте РСФСР, сообщалось: «Низкий урожай зерновых, невозможность резкого расширения импортных закупок в сочетании с отказом хозяйств сдавать зерно в счет госзаказа действительно могут поставить страну и республику на грань голода. Единственный выход из этой ситуации разрешить фермерам свободно продавать зерно по рыночным ценам с дальнейшей либерализацией розничных цен на хлеб. Без перехода к свободному ценообразованию в сочетании с ускоренным сокращением штатов в структурах, контролирующих сельское хозяйство и торговлю, стимулов для роста производства не будет». Наконец, пелена с глаз спала. Стало очевидно, что советская политика централизации и госконтроль над сельским хозяйством и ценами потерпела крах. Политики признали, что единственный путь вперед – свободная торговля и либерализация, другими словами – капитализм. К этому времени процесс распада Советского Союза продвинулся очень далеко. Формально СССР прекратил свое существование 26 декабря 1991 г.

Есть демократия – есть еда

Это совпадение, что самый страшный голод в истории произошел в коммунистическом государстве? Нет – в соответствии с теорией Амартии Сена, индийского экономиста, получившего Нобелевскую премию по экономике в 1998 г. По его мнению, наличие представительной демократии в сочетании со свободной прессой делает голод гораздо менее вероятным. «В страшной истории мировых голодных катастроф существенный голод никогда не случался ни в одной из независимых и демократических стран с независимой прессой», – писал он в 1999 г. – Мы не можем найти исключения из этого правила, где бы мы ни смотрели: недавний голод в Эфиопии, Сомали или других странах с диктаторскими режимами; голод в Советском Союзе в 1930-х гг.; голод в Китае 1958–1961 гг., связанный с провалом «большого скачка»; еще раньше голод в Ирландии и Индии, находившихся под властью других стран. Китай, хотя и был гораздо сильнее в экономическом отношении, чем Индия, может «гордиться» самым страшным голодом в мировой истории: почти 30 млн человек умерли в 1958–1961 гг. Политики остались вне критики, потому что в стране не было никаких оппозиционных партий в парламенте, не было свободной прессы и многопартийных выборов. Действительно, именно это позволяло продолжать глубоко дефектную политику, несмотря на то что она убивала миллионы людей каждый год».

Сен указал на то, что в голоде часто обвиняют стихийные бедствия. Но когда такие бедствия обрушиваются на демократические страны, политики более склонны действовать, а не стремиться сохранить поддержку избирателей. «Не удивительно, что Индия продолжала периодически голодать под британским правлением (последний голод, который я засвидетельствовал в детстве, был в 1943 г.), но все это «внезапно» исчезло с установлением многопартийной демократии и свободного рынка», – писал Сен.

Называя подъем демократии «выдающимся достижением» XX в., Сен объясняет, почему использование еды как идеологического, а также военного оружия стало менее распространенным. Редкий, но яркий тому пример – использование еды в 2008 г. в качестве рычага воздействия диктатором Зимбабве Робертом Мугабе. Он возглавил процесс уничтожения сельского хозяйства страны и превратил ее из региональной житницы в зону бедствия. С 2000 по 2008 г. производство сельскохозяйственной продукции упало в Зимбабве на 80 %, безработица увеличилась до 85 %, инфляция выросла более чем на 100 000 %, ожидаемая продолжительность жизни не превышала 40 лет, и 3 млн зимбабвийцев, или около одной пятой населения, сбежали из страны. В условиях кризиса Мугабе путем насилия и запугивания сфальсифицировал серию выборов и направил продовольственную помощь членам своего правительства и в регионы, где его поддержка была самой сильной. Области, которые сочувствовали оппозиции, просто не получили продовольствие.

В июне 2008 г. Мугабе обвинили в подкупе людей в оппозиционных районах. Там он обещал обеспечить продуктами питания тех, кто откажется от документов, удостоверяющих личность, необходимых для голосования на президентских выборах, чтобы помешать им голосовать за кандидата от оппозиции. Представитель Госдепартамента США Шон Маккормак заявил журналистам, что Мугабе «использует пищу в качестве оружия, использует голод детей против родителей, чтобы помешать им проголосовать по совести, за лучшую жизнь в Зимбабве». Мугабе ответил, что западные агентства по оказанию помощи сами используют пищу для своих политических целей, и запретил им распространять еду в оппозиционных районах. «Эти финансируемые Западом агентства также используют продукты питания как политическое оружие, с помощью которого можно проводить кампании против правительства, особенно в сельской местности», – заявил он.

В наши дни случаи откровенного использования пищи в качестве оружия крайне редки. В западных демократиях, однако, еде нашли другую, более тонкую политическую роль. Теперь это поле битвы, на котором происходят более широкие политические бои. Причина тому – разнообразие продуктов питания, доступных западным потребителям в результате общемировой торговли; растущий интерес к последствиям политики выбора продуктов питания; их необычный статус в качестве потребительского продукта, действующего как громоотвод при решении более широких социальных проблем. Почти любые политические взгляды можно выразить покупкой или отказом от покупки того или иного продукта питания.

Поэтому, к примеру, забота об окружающей среде может быть выражена защитой местных и органических продуктов; продукция «честной торговли» способна подчеркнуть несправедливость правил мировой торговли, диктуемых крупными корпорациями. Сюда же можно отнести финансирование социальных программ для низкооплачиваемых работников и их семей. Споры о генетически модифицированных продуктах питания позволяют выразить обеспокоенность беспрепятственным продвижением новых технологий и степенью зависимости фермеров от крупного агробизнеса. Покупатели могут купить тунца, дружественного к дельфинам, птицу, кофе и бананы, доходы от продажи которых поддерживают образовательные программы для производителей в Коста-Рике. Они могут выразить желание примирения на Ближнем Востоке, покупая «мирное масло» из оливок, собранных в оливковых рощах, где израильтяне и палестинцы работают бок о бок. Они могут сигнализировать о недовольстве большими сетевыми компаниями, бойкотируя супермаркеты в пользу небольших магазинов или фермерских рынков.

Пищу можно использовать и для конкретных протестов против компаний или правительств. Так, в 1999 г., когда Жозе Бове, французский политический активист, захотел выразить свое несогласие с мощью Соединенных Штатов и влиянием многонациональных корпораций на французские традиции и местные компании, он разрушил «Макдоналдс» в городе Мийо, загрузил его обломки на трактор и вывез их за пределы города. В 2008 г. в Южной Корее были огромные публичные протесты против импорта американской говядины, якобы не соответствовавшей нормам безопасности. Но в действительности протесты выходили за рамки одной лишь говядины. Протестующие выразили беспокойство по поводу устранения торговых барьеров и недовольство правящей партией Южной Кореи, позволяющей, по их мнению, манипулировать собой.

Идея использования продовольствия для разработки более широких политических требований восходит к 1791 г., когда британские потребители свой протест против рабства выразили через бойкот сахара. Был распространен поток брошюр, в том числе шокирующий манифест от Антисахарного общества, в котором была помещена иллюстрация рабовладельческого корабля, набитого закованными в кандалы людьми. Газетная реклама, размещенная квакером-торговцем Джеймсом Райтом в 1792 г., отражала эти настроения: «Будучи под глубоким впечатлением от Страданий и Несправедливости по отношению к этим глубоко раненным Людям, а также опасаясь, что пока я являюсь дилером этого продукта, основы работорговли, я поддерживаю Рабство, я использую этот метод информирования своих клиентов о том, что планирую прекратить продажу сахара, пока я не смогу закупать его по каналам менее грязным, не связанным с Рабством и менее загрязненным человеческой кровью».

Участники кампании утверждали, что если хотя бы 38 тыс. британских семей перестанут покупать сахар, влияние на прибыль плантаторов будет достаточно серьезным, чтобы положить конец работорговле. На пике бойкота один из лидеров кампании утверждал, что 300 тыс. человек отказались от сахара. Некоторые участники кампании разбивали чашки на публике, так как они были испорчены сахаром. Чаепития стали социальными и политическими минными полями. Было ненормальным просить сахар, если его не предлагала воздерживающаяся хозяйка. Но не весь сахар считался одинаково плохим. Некоторые люди полагали, что более дорогой сахар из Ост-Индии менее этически проблематичен, пока не выяснилось, что он тоже в большой степени выращивается рабами. В 1807 г. Великобритания запретила работорговлю. Но был ли это результат бойкота или серии восстаний рабов, осталось загадкой. Были люди, которые утверждали, что бойкот усугубил положение: поскольку прибыль плантаторов упала, и они теперь вполне могли относиться к своим рабам еще более жестоко. Но не было никаких сомнений, что «сахарный бойкот» привлек внимание к вопросу рабства и помог мобилизовать политическую оппозицию.

То же самое относится и к сегодняшним дебатам о еде. Их реальное значение заключается не столько в их прямом воздействии, сколько в том, что они являются для правительств основным индикатором политики и побуждают к действиям и изменениям. В основе уникальной политической силы еды лежат несколько причин: еда связывает самых богатых в мире потребителей с самыми бедными фермерами; выбор еды всегда был мощным средством социальной сигнализации; современные покупатели делают выбор среди десятков вариантов еды каждую неделю, предоставляя гораздо больше возможностей для политического выражения, чем в процессе голосования на выборах. Еда – это продукт, который вы употребляете, а употребление чего-либо подразумевает глубоко личный выбор и одобрение того, что вы едите. Но есть пределы власти еды. Реальные изменения, такие как отмена рабства в XIX в., капитальные изменения в торговле или борьба с изменением климата – все это в конечном счете требует политических действий правительства. Голосование вашим выбором еды не заменит вашего решения по голосованию у избирательных урн. Но еда дает повод для обсуждений, это механизм, с помощью которого общество выражает, что оно чувствует, это способ мобилизации более широкой политической поддержки. Находящимся во власти, будь то политика или бизнес, было бы глупо игнорировать такие сигналы.

Часть VI

Еда, население, развитие

11

Кормление мира

Основной целью [сельского хозяйства] является производство азота, в любой форме усваиваемого растениями.

Юстус фон Либих, немецкий химик, 1840 г.

Машина, которая изменила мир

По сравнению с полетом первого самолета братьев Райт или взрывом первой атомной бомбы появление июльским днем 1909 г. нескольких бесцветных капель жидкости на выходе сложного аппарата в лаборатории в городе Карлсруэ (Германия) звучит не очень впечатляюще. Но это событие ознаменовало собой технологический прорыв, который, возможно, оказал наибольшее влияние на человечество в XX в. Жидкостью был аммиак, а аппарат на столе синтезировал его из составляющих элементов – водорода и азота. Этот эксперимент впервые доказал, что производство аммиака может быть осуществлено в большом масштабе. Открытие источника очень ценного и необходимого удобрения позволило увеличить продовольственные запасов и, как следствие, расширить возможности человеческой популяции.

Связь между аммиаком и питанием человека – азот, жизненно важный строительный блок всей растительной и животной ткани. Это питательное вещество отвечает за вегетативный рост и содержание белка в зернах хлебных злаков – основных культур, от которых зависит питание человека. Конечно, растениям нужно много питательных веществ, но на практике их рост ограничен доступностью наименее распространенного питательного вещества – азота. Для зерновых дефицит азота приводит к задержке роста, пожелтению листьев, снижению урожайности и низкому содержанию белка. Напротив, обилие доступного азота способствует росту растения, увеличению урожайности и содержания белка. Азотные соединения (такие как белки, аминокислоты и ДНК) также играют важную роль в обмене веществ растений и животных; азот присутствует в каждой живой клетке. Люди зависят от десяти аминокислот, каждая из которых построена вокруг атома азота, обеспечивающего синтез белков в организме, необходимых для роста и поддержания тканей. Подавляющее большинство этих важных аминокислот поступает из сельскохозяйственных культур или из продуктов, полученных от животных, питающихся этими культурами. Недостаточный запас необходимых аминокислот приводит к задержке умственного и физического развития. Одним словом, азот является ограничивающим фактором доступности основных продуктов питания человека и влияет на его питание.

Способность синтезировать аммиак в сочетании с новыми специально выведенными высокопродуктивными сортами семян, хорошо реагирующих на химические удобрения, позволила снять это ограничение и проложить путь к непредсказуемому увеличению численности населения – с 1,6 млрд до 6 млрд человек в течение XX в. Внедрение химических удобрений и высокопродуктивных семян в развивающихся странах начиная с 1960-х гг. сегодня известно как «зеленая революция». Без удобрений, питающих зерновые культуры и способствующих увеличению производства продуктов питания (оно выросло в семь раз, тогда как население – в 3,7 раза), сотни миллионов людей столкнулись бы с недоеданием или голодом, и развитие истории могло бы пойти по другому руслу.

«Зеленая революция» имела удивительный результат. Она вызвала демографический бум, помогла вывести сотни миллионов людей из бедности, подкрепила историческое возрождение азиатских экономик и быструю индустриализацию Китая и Индии. Все это события, которые трансформировали геополитику. В то же время социальные и экологические побочные эффекты вызвали неоднозначную реакцию на «зеленую революцию». Ее критики утверждают, что она разрушила традиционные методы ведения сельского хозяйства, поставила фермеров в зависимость от дорогих семян и химикатов, поставляемых западными компаниями. Сомнения также были высказаны относительно долгосрочной устойчивости химически интенсивного сельского хозяйства. А вот на вопрос, к лучшему или к худшему привела «зеленая революция», без сомнений, можно ответить, что она сделала больше, чем просто изменила мировое продовольственное снабжение во второй половине XX в., – она изменила мир.

Тайна азота

Истоки «зеленой революции» лежат в XIX в., когда ученые впервые пришли к пониманию решающей роли азота в питании растений. Азот является основным ингредиентом воздуха – по объему он составляет 78 % атмосферы, остальное – в основном кислород (21 %) плюс небольшое количество аргона и углекислого газа. Впервые азот был обнаружен в 1770-х гг. учеными, исследовавшими свойства воздуха. Они установили, что газообразный азот был в основном инертен и что животные, помещенные в азотную атмосферу, задыхались. Научившись выделять азот, ученые также обнаружили, что он присутствует в изобилии как у растений, так и у животных и, очевидно, имеет важное значение для поддержания жизни. В 1836 г. французский химик Жан Батист Буссенго, проявлявший особый интерес к химическим основам сельского хозяйства, измерил содержание азота в десятках веществ, в том числе в обычных продовольственных культурах, различных формах навоза, засохшей крови, костях и рыбных отходах. В серии экспериментов он доказал, что эффективность различных форм удобрений была напрямую связана с содержанием азота. Это было странно, учитывая, что атмосферный азот был инертным. Там должен был быть какой-то механизм, который превращал неактивный азот в атмосфере в реактивную форму, которая могла быть использована растениями.

Некоторые ученые предположили, что это молнии создают реактивный азот, разрушая стабильные молекулы азота в воздухе, другие – что там могут быть следы аммиака, самого простого соединения азота в атмосфере. Кто-то полагал, что растения каким-то образом поглощают азот из воздуха напрямую. Буссенго взял стерилизованный песок, не содержавший азота, вырастил на нем клевер и обнаружил, что азот присутствует в песке. Это говорило о том, что бобовые, такие как клевер, могут каким-то образом захватывать (или фиксировать) азот из атмосферы напрямую. Последовали дальнейшие эксперименты, и в 1885 г. еще один французский химик Марселен Бертло продемонстрировал, что невозделанная почва также была способна фиксировать азот, но теряла эту способность, если была стерилизована. Это свидетельствовало о том, что фиксация азота – это свойство чего-то в почве. Но если это так, то почему бобовые растения также способны фиксировать азот?

Тайна была раскрыта двумя немецкими учеными – Германом Хелльригелем и Германом Уилфартом в 1886 г. Если фиксация азота – это способность почвы, рассуждали они, то она должна передаваться растению. Они поместили растения гороха (другой вид бобовых) в стерилизованную почву, а в некоторые горшки добавили плодородную почву. Растения гороха в стерильной почве засохли, но те, к которым была добавлена плодородная почва, развивались хорошо. Зерновые культуры, однако, не отреагировали на применение почвы таким же образом, хотя сильно реагировали на соединения нитратов. Два Германа пришли к выводу, что фиксация азота была произведена микробами в почве и что узелки на корнях бобовых были именно теми местами, где селились микробы. Другими словами, микробы и бобовые вступали в так называемые симбиотические отношения (взаимовыгодные полезные связи между организмами. – Прим. перев.). Позже ученые обнаружили азотофиксирующие микробы, которые симбиотичны с пресноводными папоротниками и поставляют ценный азот растениям на азиатских рисовых полях. Такие же отношения у азотофиксирующих микробов с сахарным тростником, что объясняет возможность сбора растений с одного участка в течение многих лет без использования удобрений.

Была объяснена также важнейшая роль азота как питательного вещества для растений. Одним словом, растения нуждаются в азоте, а определенные микробы в почве могут захватить его из атмосферы и сделать доступным для них. К тому же бобовые могут использовать второй источник азота, а именно азот, который фиксируется микробами, живущими в их корневых узлах. Все это наконец прояснило вопрос, почему работают давно сложившиеся методы ведения сельского хозяйства, поддерживающие плодородие почвы. Когда, например, землю оставляют под паром на год или два, именно микробы восполняют в почве запасы азота. Фермеры могут также пополнять почвенный азот, перерабатывая и внося в почву различные органические отходы (включая растительные остатки, навоз животных и человеческие экскременты), то есть все, что содержит небольшое количество химически активного азота, или выращивая бобовые растения, такие как горох, фасоль, чечевица или клевер.

Эти методы были открыты фермерами по всему миру тысячи лет назад. Горох и чечевица выращивались вместе с пшеницей и ячменем на Ближнем Востоке, когда сельское хозяйство было еще в зачаточном состоянии. Фасоль и горох ротировались с пшеницей, просом и рисом в Китае. В Индии чечевицу, горох и нут сажали в очередь с пшеницей и рисом; в Новом Свете бобы чередовались с кукурузой. Иногда бобовые растения просто запахивались в почву. Фермеры не знали, почему все это работало, но они знали, что это надо делать. В III в. до н. э. греческий ботаник и философ Феофраст отметил, что «бобовые лучше всего стимулируют землю» и что «народ Македонии и Фессалии пашет землю, когда она цветет». Точно так же Катон Старший, римский писатель, живший во II в. до н. э., знал о благотворном влиянии бобовых культур на плодородие почвы. Он советовал их сажать не столько для немедленного получения урожая, сколько для обогащения почвы. Колумелла, римский писатель и агроном I в., также ратовал за использование гороха, нута, чечевицы и других бобовых для тех же целей. И в китайском справочнике по агрономии «Ци минь яо шу», который, вероятно, датируется I в. до н. э., рекомендуется выращивать и вспахивать бобы адзуки. В то время фермеры не понимали, что бобовые гораздо эффективнее обогащают почву, чем навоз, содержащий, как правило, от 1 до 2 % азота по весу.

Открытие роли азота в питании растений совпало с осознанием в середине XIX в. неизбежной необходимости повышать урожайность в сельском хозяйстве. Между 1850 и 1900 гг. население в Западной Европе и Северной Америке выросло с 300 млн до 500 млн человек. Чтобы не отставать от этого роста, приходилось расширять производство продовольствия путем выделения большего количества земли под выращивание зерновых на Великих равнинах Америки, в Канаде, в русских степях и в Аргентине. Это, конечно, позволяло увеличивать производство пшеницы и кукурузы, но трудно было сказать, насколько далеко может зайти этот процесс и сколько свободной земли еще может понадобиться. К началу XX в. ее оставалось не так много, и потому необходимо было найти способ получения большего количества еды на единицу площади – другими словами, увеличивать урожайность. Учитывая существующую взаимосвязь между ростом растений и наличием азота, один способ сделать это был очевиден – увеличить запас азота. Других путей пока не было. Производство навоза от животных в данном случае не годилось, потому что животные нуждаются в пище, которая, в свою очередь, требует земли. Посев бобовых не вполне подходил для обогащения почвы, так как тогда земля не могла быть использована для выращивания чего-либо еще. Итак, начиная с 1840-х гг. появился спрос на новые, внешние источники азотных удобрений.

Затвердевшие птичьи экскременты с тропических островов, известные как гуано, использовались в качестве удобрения на западном побережье Южной Америки веками. Анализ показал, что в нем содержание азота было в 30 раз выше, чем в навозе. В течение 1850-х гг. импорт гуано в Британию вырос с нуля до 200 тыс. тонн в год, а поставки в США составили в среднем 76 тыс. тонн в год. «Закон об островах гуано», принятый в 1856 г., разрешил гражданам США захватывать любые необитаемые острова или скалы, на которых были залежи гуано, при условии что они не находятся в пределах юрисдикции любого другого государства. Вспыхнула «гуанолихорадка» – старатели прочесывали моря и океаны в поисках источников этого ценного материала. Но к началу 1870-х гг. стало ясно, что его запасы быстро истощаются. («Этот материал, бывший когда-то магическим средством, в настоящее время представляет собой лишь академический интерес в связи с быстрым истощением его запасов», отмечала в 1911 г. Британская энциклопедия.) В результате акцент сместился в сторону другого источника азота – огромных залежей селитры (нитрата натрия), обнаруженных в Чили. Ее экспорт стал быстро увеличиваться, и в 1879 г. началась Тихоокеанская война между Чили, Перу и Боливией за владение богатым селитрой регионом в пустыне Атакама. (Чили взяла верх в этом споре в 1883 г. и лишила Боливию прибрежной провинции. Кстати, страна с тех пор не имеет выхода к морю).

Однако даже после окончания боевых действий опасения в долгосрочной безопасности поставок сохранялись. По прогнозам 1903 г., поставки селитры должны были закончиться к 1938 г. Прогнозы оказались неверными – количества селитры, учитывая уровень ее потребления в то время, хватило бы еще на 300 лет, однако многие люди верили прогнозам. Кроме того, селитра была востребована не только как удобрение, но и как элемент взрывчатки, в которой реактивный азот был жизненно важным ингредиентом. Многие страны осознали, что их способность вести войны, а также прокормить свое население зависела от надежных поставок реактивного азота. Больше всего волновалась Германия. Она была крупнейшим импортером чилийской селитры в начале XX в., и география поставок делала ее уязвимой в случае военно-морской блокады. Так что именно в Германии гигантские усилия были направлены на поиски новых источников реактивного азота.

Одним из подходов было получение его из угля, содержащего небольшое количество азота, остающегося от биомассы, из которой он первоначально формируется. При нагреве угля в отсутствие кислорода азот освобождается в виде аммиака. Но в этом случае выход азота был очень небольшим и не стоил затраченных усилий. Другой подход – симулирование молнии и использование высокого напряжения для генерации искры, которая бы превращала азот в воздухе в более активную закись оксида азота. Все говорило в пользу этого варианта, однако процесс был очень энергоемким и поэтому зависел от наличия дешевой электроэнергии (например, там, где были избытки мощностей от гидроэлектростанций). Так что импортная чилийская селитра осталась основным источником азота в Германии. Британия была в аналогичной ситуации. Как и Германия, она была также крупным импортером нитратов и делала все возможное, чтобы извлечь аммиак из угля. Несмотря на усилия по увеличению сельскохозяйственного производства, обе страны опирались на импортную пшеницу.

В своей речи на ежегодной конференции Британской ассоциации по развитию науки, проходившей в 1898 г., английский химик и президент ассоциации Уильям Крукс подчеркнул очевидную актуальность проблемы. Прошло 100 лет после того, как Томас Мальтус предупреждал о том, что «цивилизованные народы подвергаются смертельной опасности оказаться без еды». С тех пор в условиях растущей зависимости Великобритании от импорта пшеницы не было найдено никакой альтернативы, кроме как найти способ увеличить урожайность. «Пшеница требует азота», – заявил Крукс. Но возможности для увеличения использования навоза или бобовых не было, а удобрений, полученных из угля, было недостаточно. Имея в виду чилийскую селитру, он заметил: «Мы тратим капитал Земли, и наши действия не будут одобрены потомками… Азота достаточно в воздухе – если бы только был найден способ, чтобы получить его».

«Фиксация азота имеет жизненно важное значение для прогресса цивилизованного человечества, – отметил Крукс. – Именно химики должны спасти всех, именно в лабораториях голод в конечном счете может быть побежден».

Продуктивный спор

В 1904 г. Фрицу Габеру, тридцатипятилетнему химику-экспериментатору из Высшей технической школы в Карлсруэ, было предложено провести ряд исследований по заданию венской химической компании. Он должен был определить, может ли аммиак быть синтезирован из его составных элементов – водорода и азота. Результаты предыдущих экспериментов были неудачны, и многие думали, что прямой синтез невозможен. Габер и сам был настроен довольно скептически и ответил, что стандартным способом получения аммиака является его добыча из угля, и это самый простой подход. Но он все равно решил попробовать. Его первые эксперименты показали, что азот и водород действительно могут образовывать аммиак при высокой температуре (около 1000 °С, или 1832° по Фаренгейту) в присутствии железа в качестве катализатора. Но доля образовавшегося аммиака была очень мала: между 0,005 и 0,0125 %. Поэтому Габер решил, что ответ на вопрос, возможен ли прямой синтез, положителен, но не имеет практического применения.

И все это так бы и оставалось, если бы не Вальтер Герман Нернст, другой немецкий физикохимик, профессор физической химии в Гёттингене. И хотя он был всего на четыре года старше Габера, Нернст уже был выдающимся ученым, внесшим важный вклад в науку. А кроме этого он изобрел новый вид лампочки на основе керамической нити и электрическое пианино со звукоснимателем в гитарном стиле, хотя ни одно из его изобретений не имело коммерческого успеха. Нернст наиболее известен тем, что в 1906 г. предложил «тепловую теорему» (теперь известную как третий закон термодинамики), которая принесла ему Нобелевскую премию по химии в 1920 г. Проблема была в том, что по прогнозу Нернста доля образовавшегося аммиака составляла 0,0045 %, что было ниже, чем получил Фриц Габер в лаборатории. То есть результат Габера не соответствовал оценке (расчету) Нернста, который и сообщил Габеру об этом несоответствии. Габер повторил свой эксперимент и получил более точный результат: на этот раз доля производимого аммиака составила 0,0048 %. Большинство людей сочли бы это приемлемым и близким значением к прогнозируемому показателю Нернста, но сам он так не считал. Когда Габер представил свои новые результаты на конференции в Гамбурге в 1907 г., Нернст публично оспорил их, предположив, что экспериментальный метод был ошибочным и призвал Габера отозвать как старый, так и новый результат.

Фриц Габер

Габер был очень огорчен этим публичным заявлением более опытного ученого и даже заболел. Он решил, что единственный способ восстановить репутацию – это выполнить новую серию экспериментов, чтобы доказать свою правоту. Во время этих экспериментов он и его помощник Роберт Ле Россиньоль обнаружили, что выход аммиака резко увеличивается, если проводить реакцию при более высоком давлении, но более низкой температуре, чем та, которую они задали в своем первом эксперименте. Они рассчитали, что повышение давления до 200 атмосфер и понижение температуры до 600 °С (1112° по Фаренгейту) должны давать выход аммиака 8 %, а это уже было коммерчески оправданным. Спор с Нернстом показался тривиальным в сравнении с этими результатами и был быстро забыт, а Габер и Ле Россиньоль начали создавать новый аппарат, который, как они надеялись, сможет произвести нужное количество аммиака. В его центре была напорная труба высотой 75 сантиметров и диаметром 13 сантиметров в окружении насосов, манометров и конденсаторов. Габер усовершенствовал свой аппарат, а затем пригласил представителей химической компании BASF, которая к тому времени финансировала его работу.

Решающая демонстрация состоялась 2 июля 1909 г. в присутствии двух сотрудников BASF – Алвина Митташа и Юлиуса Кранца. Утром в процессе демонстрации вылетел один из болтов в реакторе высокого давления, что потребовало ремонта в течение нескольких часов. Но ближе к вечеру аппарат начал работать при 200 атмосферах и около 500 °С, и это привело к выходу аммиака 10 %. Митташ в волнении сжал руку Габера в тот момент, когда появились бесцветные капли жидкого аммиака. К концу дня машина произвела 100 куб. сантиметров аммиака. Ликующий Габер написал в BASF на следующий день: «Вчера мы начали работать с большим аммиачным аппаратом с циркуляцией газа в присутствии доктора Митташа и смогли сохранить производство непрерывным в течение пяти часов. Все это время он работал без сбоев и непрерывно производил жидкий аммиак. Из-за опоздания в несколько часов и так как мы все устали, мы остановили производство, потому что уже ничего нового нельзя было узнать из продолжения эксперимента».

Экспериментальный аппарат Габера

Синтез аммиака в больших масштабах оказался осуществимым. BASF поставила задачу преобразовать работу настольного аппарата Габера в крупномасштабный промышленный процесс под высоким давлением своему химику-технологу Карлу Бошу. Он должен был решить, как генерировать два исходных газа (водород и азот) в больших количествах и по разумной стоимости, найти подходящие катализаторы и, самое сложное, разработать большие стальные сосуды, способные выдерживать огромное давление, требуемое для реакции. Первые два аппарата, построенные Бошем, были примерно в четыре раза больше, чем аппарат Габера. Однако они оказались неудачными. Их трубки высокого давления, необходимые для получения реакции, взорвались примерно через 80 часов работы, хотя и были заключены в железобетон. Бош понял, что водород под высоким давлением восстанавливает углерод в стали, и материал трубок теряет свою прочность и коррозионную стойкость. Его команда также разработала новые виды предохранительных клапанов для работы при высоких давлении и температуре. Были созданы детально продуманные системы теплообмена, способные сократить расход энергии, требуемой для синтеза. Кроме того, были разработаны приспособления, позволившие тестировать большое количество различных материалов-катализаторов. В течение 1910 и 1911 гг. конвертеры Боша постепенно становились больше, хотя все еще производили лишь несколько килограммов аммиака в день. Только в феврале 1912 г. объем дневного производства превысил одну тонну.

Карл Бош

К этому времени Габер и BASF были атакованы соперниками, которые оспаривали патенты Габера на процесс синтеза аммиака. Главным среди них был Вальтер Нернст, чей спор с Габером побудил последнего разработать новый процесс. Некоторые из работ Габера были основаны на более ранних экспериментах Нернста, поэтому BASF предложил Нернсту «отступные» в 10 тыс. марок в год в течение пяти лет в знак признания этого. В ответ Нернст согласился не оспаривать патенты Габера, а все другие претензии к нему были впоследствии отвергнуты судами.

Тем временем все более крупные конвертеры, способные производить от трех до пяти метрических тонн в день, были запущены на новом производстве BASF в городке Оппау. В них были объединены оригинальные методы Габера и инновационные разработки Боша для производства аммиака – азота из воздуха и водорода из угля. Теперь это известно как процесс Габера–Боша. К 1914 г. завод в Оппау был способен производить почти 20 метрических тонн аммиака в день, или 7200 метрических тонн в год, а затем он мог быть переработан в 36 тыс. метрических тонн сульфатных удобрений. Но Первая мировая война, начавшаяся в августе 1914 г., изменила ход событий: большая часть аммиака, производимого на заводе, пошла на производство взрывчатых веществ, а не удобрений. (Германские поставки селитры из Чили были прерваны после серии морских сражений, в которых победу одержали англичане.)

Война высветила два варианта использования достижений химии: с одной стороны, поддерживать жизнь, с другой – разрушать ее. Перед Германией тоже встал вопрос – использовать свой новый источник синтетического аммиака для увеличения производства продуктов питания или для снабжения армии боеприпасами. Некоторые историки даже предположили, что без достижений Габера–Боша селитра в Германии закончилась бы к 1916 г. и война завершилась бы намного раньше. Немецкое производство аммиака резко возросло после 1914 г., но большую часть его поставок использовали для выпуска боеприпасов, так что поддерживать производство продуктов питания оказалось невозможным. Поэтому повсюду ощущалась нехватка продовольствия, которая способствовала упадку морального духа людей, а затем и поражению Германии в 1918 г.

Сам Габер является поразительным воплощением конфликта между конструктивным и разрушительным использованием химии. Во время войны он обратил внимание на разработку химического оружия, в то время как Бош сосредоточился на увеличении производства аммиака. Габер наблюдал первое успешное широкомасштабное применение химического оружия в апреле 1915 г., когда Германия использовала газообразный хлор против французов и канадцев в битве при Ипре, результатом которой стала гибель около 5 тыс. человек. Габер утверждал, что убивать людей с помощью химикатов было не хуже, чем убивать их любым другим оружием. В то же время он полагал, что использование его достижений поможет прекратить войну. Но его жена, Клара Иммервар, которая сама была химиком, категорически отвергла такой подход, причем настолько, что застрелилась из пистолета своего мужа в мае 1915 г. Но уже в 1918 г. Габер получил Нобелевскую премию по химии за новаторскую работу по синтезу аммиака и развитию его потенциала в сельском хозяйстве. Многие ученые выступали против вручения ему этой премии, но Шведская королевская академия наук, присудившая эту награду, оценила разработку Габера как «чрезвычайно важное средство улучшения стандартов сельского хозяйства и благополучия человечества». Это был удивительно точный прогноз, если учитывать влияние, которое оказали удобрения, полученные с использованием процесса Габера в последующие десятилетия. Но факт остается фактом. Человек, который сделал возможным резкое увеличение народонаселения в мире, вспоминается как один из отцов химической войны.

Когда ученые Британии и других стран попытались во время войны воспроизвести процесс Габера–Боша, у них ничего не получилось, потому что важные технические детали в соответствующих патентах были опущены. После войны эти патенты были конфискованы, а работа заводов BASF обстоятельно изучена иностранными инженерами, ведущими строительство аналогичных заводов в Великобритании, Франции и США. В результате в течение 1920-х гг. процесс был не только изучен, но и усовершенствован. Теперь можно было использовать метан из природного газа, а не уголь как источник водорода. К началу 1930-х годов процесс Габера–Боша победил чилийскую селитру и стал доминирующим источником искусственных удобрений. Более того, с 1910 по 1938 г. мировое потребление удобрений утроилось. Используя в течение тысячелетий почвенные микробы, бобовые и навоз, человечество решительно взяло под контроль азотный цикл. Вторая мировая война подтолкнула к строительству еще большего числа аммиачных заводов, что давало возможность удовлетворить спрос на взрывчатые вещества. Это означало, что после окончания войны в 1945 г. еще больше возможностей открывалось для производства удобрений. Таким образом была подготовлена почва для дальнейшего (драматического) увеличения производства, а следовательно, использования искусственных удобрений. Но если в дальнейшем ставка делалась на увеличение производства продовольствия, то необходимо было найти способ выведения новых сортов семян.

Восстание карликов

Наличие искусственных удобрений позволило фермерам вносить гораздо больше азота в почву. Для зерновых, таких как пшеница, кукуруза и рис, это означало большие, более тяжелые семенные головки, что в свою очередь означало более высокие урожаи. Но теперь, когда они больше не были ограничены в азоте, фермеры столкнулись с новой проблемой. Так как использование удобрения привело к увеличению размера и массы семенных головок, вырос также риск того, что растение повалится или, как говорят фермеры, ляжет. Поэтому надо было найти баланс между большим количеством вносимых удобрений (для повышения урожайности) и устойчивостью длинных стеблей, способных поддерживать семенные головки. Очевидным решением был переход на короткие, или карликовые, сорта растений с более короткими стеблями. Кроме устойчивости такие сорта не тратят энергию на рост длинного стебля, поэтому больше энергии могут отдавать семенам. Благодаря этому повышается урожайность зерновых. Различаются два способа ее роста: использование большего количества удобрений или переход на удобрения, более эффективно действующие на полезное зерно, а не на бесполезный стебель.

В течение XIX в. карликовые сорта пшеницы, вероятно, полученные от корейского сорта, развивались в Японии. Они сильно впечатлили Горация Капрона, комиссара по вопросам сельского хозяйства США, посетившего Японию в 1873 г. «Независимо от того, сколько навоза используется… на самых богатых почвах и с самым высоким урожаем, стебли пшеницы никогда не ложатся», – отметил он. В начале XX в. эти сорта японских карликов были скрещены с сортами из других стран. Один из полученных сортов, Норин-10, был гибридом японской пшеницы и двух американских сортов. Он был разработан в Японии на селекционной станции Норин и был передан в Соединенные Штаты после Второй мировой войны. Норин-10 имел необычно короткие, сильные стебли (примерно два фута); он хорошо реагировал на обильное применение азотных удобрений. Но сорт был подвержен болезням, поэтому агрономы разных стран начали скрещивать его с местными сортами. Это привело к появлению новых высокоурожайных сортов пшеницы, пригодных для использования в разных частях света. В промышленно развитых странах, где использование азотных удобрений росло быстро, новые сорта, полученные от Норина-10, дали впечатляющее увеличение урожайности. Одновременно с этим росли темпы распространения новых высокоурожайных сортов кукурузы, причем настолько быстро, что в 1950-х гг. министр сельского хозяйства США жаловался на то, что страна накапливала «обременительные излишки» зерна, хранение которого стоило дорого.

В развивающихся странах для распространения новых сортов-карликов больше, чем кто-либо другой, сделал американский ученый-селекционер Норман Борлоуг. В 1944 г. он отправился в Мексику от Рокфеллеровского фонда, который создал там сельскохозяйственную исследовательскую станцию. Фонд пришел к выводу, что повышение урожайности было наиболее эффективным способом оказания сельскохозяйственной и экономической помощи, а также уменьшения зависимости страны от импорта зерна. Борлоуг отвечал за повышение урожайности пшеницы, и его первой задачей была разработка сорта, устойчивого к болезни, называемой стеблевой ржавчиной. В то время это была большая проблема для Мексики, так как в два приема (между 1939 и 1942 гг.) она буквально выкосила мексиканскую пшеницу. Борлоуг вывел сотни сортов, скрещенных с местными сортами, которые демонстрировали хорошую устойчивость к стеблевой ржавчине, а также обеспечивали высокую урожайность. За несколько лет он вырастил устойчивые сорта, урожайность которых на 20–40 % превышала урожайность традиционных для Мексики сортов.

Норман Борлоуг

Мексика была отличным полигоном для научных исследований. Борлоуг пришел к выводу, что один урожай пшеницы может быть выращен в горной местности летом и еще один – на равнине зимой. Он разработал систему под названием «челночное разведение», которая давала всей стране самые оптимистичные надежды. В частности, она нарушила традиционное правило разводить растения только там, где они будут впоследствии высажены. В результате это ускорило процесс размножения, так как Борлоуг мог производить два поколения растений в год, а не одно. У его схемы была еще одна неожиданная выгода: получающиеся сорта цвели как зимой, так и летом, а это значит, что можно было не волноваться из-за количества часов дневного света между двумя сезонами. Таким образом, потомство этих растений впоследствии может выращиваться в регионах с широким спектром климатических условий.

В 1952 г. Борлоуг узнал о работе, проводимой с Норин-10, и уже в следующем году получил эти семена из Америки. Он начал скрещивать свои новые мексиканские сорта с Норин-10 и с новым сортом, который был создан путем скрещивания Норин-10 с американской пшеницей Бревор. За несколько лет он разработал еще один сорт пшеницы, не чувствительной к продолжительности дня и обладающей хорошей устойчивостью к болезням. При использовании азотных удобрений новый сорт мог удвоить урожайность по сравнению с традиционными мексиканскими сортами. Борлоуг хотел и дальше проводить опыты по улучшению сортов, но любопытные местные фермеры, посещавшие его исследовательскую станцию, брали образцы новых сортов, сеяли их, а потом они быстро распространялись. Свои новые семена Борлоуг выпустил в 1962 г. А уже в следующем году 95 % пшеницы в Мексике были основаны на одном из его новых сортов; ее урожай был в шесть раз больше, чем 19 лет назад, когда он только приехал в страну. Вместо импорта от 200 тыс. до 300 тыс. тонн пшеницы в год, как это было в 1940-х гг., Мексика экспортировала 63 тыс. тонн пшеницы в 1963 г.

После такого успеха в Мексике Борлоуг посчитал, что его новые высокоурожайные сорта карликовой пшеницы смогут прижиться и давать такие же урожаи в других развивающихся странах. В частности, он предложил свою помощь Индии и Пакистану, которые страдали от плохих урожаев, нехватки продовольствия и продовольственной зависимости от иностранных государств. Предложение Борлоуга было спорным, потому что фермеры стали бы выращивать не местные культуры, а пшеницу, так как она дает более высокие урожаи и обладает большей калорийностью. Борлоуг утверждал, что южноазиатские фермеры добьются несравненно больших успехов, если будут выращивать пшеницу высокоурожайных сортов и воспользуются дешевыми азотными удобрениями, а не будут пытаться увеличивать урожайность местных культур. Индийский генетик Монкомбу Самбасиван Сваминатан, занимавший должность советника министра сельского хозяйства, пригласил Борлоуга посетить Индию. Ученый прибыл в Индию в марте 1963 г. и начал продвигать свою мексиканскую пшеницу. Для начала были засеяны небольшие участки, которые в 1964 г. дали впечатляющие результаты. После орошения и внесения азотных удобрений урожайность на этих участках была примерно в пять раз выше, чем там, где были посеяны местные индийские сорта, дававшие обычно около одной тонны зерна с гектара. Сваминатан позже вспоминал, что «когда мелкие фермеры, принимавшие участие в Национальной демонстрационной программе, собрали более пяти [тонн] пшеницы с гектара, это сильно повлияло на умы других фермеров. Появился безудержный спрос на семена».

Еще один впечатляющий урожай в начале 1965 г. побудил индийское правительство заказать 250 тонн семян из Мексики для дальнейших испытаний. Более широкое принятие новых семян сдерживалось политическими и бюрократическими соображениями. Поворотный момент наступил в 1965 г., когда муссон, который обычно бывает с июня по сентябрь, не пришел. Это привело к падению урожая зерновых почти на одну пятую и погрузило Индию в еще большую продовольственную зависимость от иностранных государств. Правительство отправило чиновников в Мексику, чтобы разместить заказ на 8 тыс. тонн новых семян пшеницы. Этого было достаточно, чтобы засеять около 3 % всех площадей, выделенных в стране под пшеницу. Когда корабль с семенами отправился в Бомбей, разразилась война между Индией и Пакистаном, и продовольственный кризис охватил весь регион. А к тому времени, когда семена были выгружены в сентябре, было уже очевидно, что муссона не будет и в этом году.

Сочетание политической нестабильности, роста населения и засухи в Южной Азии породило новую вспышку мальтузианства в конце 1960-х гг. В развивающихся странах население росло в два раза быстрее, чем запасы продовольствия. Знатоки предсказывали неизбежность катастрофы. В своей книге «Голод-1975!», вышедшей в 1967 г., Уильям и Пол Паддоки утверждали, что некоторые страны, в том числе Индия, Египет и Гаити, уже никогда не смогут прокормить себя и потому обречены на голод. В том же году пятая часть урожая пшеницы Соединенных Штатов была отправлена в Индию в качестве экстренной продовольственной помощи. «Битва за то, чтобы накормить все человечество, закончилась», – заявил Пол Эрлих в своем бестселлере «Популяционная бомба», опубликованном в 1968 г. Он предсказал, что «в 1970–1980-х гг. сотни миллионов людей умрут от голода, несмотря на все спасательные программы, которые начались сейчас». Он давал особенно мрачные прогнозы относительно Индии, заявив, что она «не сможет накормить 200 млн человек к 1980 г.».

Как и в случае с предсказаниями Томаса Мальтуса почти два столетия назад, технологии, опровергшие эти мрачные прогнозы, тихо делали свое дело. После введения высокопродуктивных сортов Борлоуга, полученных из Мексики, урожайность пшеницы в Индии увеличилась с 12 млн тонн в 1965 г. почти до 17 млн тонн в 1968 г. и 20 млн в 1970 г. Урожай в 1968 г. был настолько большой, что в некоторых областях закрывали школы, чтобы поместить туда зерно на хранение. В 1972 г. индийский импорт зерна упал почти до нуля и в 1980-е гг. страна даже стала на время его экспортером. Дальнейшее повышение урожайности произошло, когда индийские агрономы скрестили мексиканские сорта с местными для повышения устойчивости к болезням. В результате урожай пшеницы в Индии достиг в 1999 г. 73,5 млн тонн.

Успех экспериментов Борлоуга с высокопродуктивными карликовыми сортами пшеницы вдохновил тем временем исследователей сделать то же самое с рисом. Международный исследовательский институт риса (IRRI), расположенный на Филиппинах и финансируемый Рокфеллеровским фондом и фондом Форда, использовал в 1960 г. челночный подход Борлоуга для ускорения освоения новых сортов. Как и в случае с пшеницей, исследователи взяли карликовые сорта, многие из которых развивались в Японии, и скрестили их с местными сортами, высаженными в других странах. В 1966 г. специалисты IRRI создали новый сорт, названный IR8. В этом случае китайский карликовый сорт (производный от японского сорта) скрестили с индонезийским сортом под названием Пета). В то время традиционные сорта риса давали урожай около одной тонны с гектара. Новый же сорт произвел пять тонн без внесения удобрений и десять тонн с внесением удобрения. Он стал известен как «чудо-рис» и был быстро принят во всей Азии. За IR8 последовал еще один карликовый сорт, который был еще более устойчив к болезням. Кроме того, он быстро созревал, что давало возможность получать во многих регионах два урожая в год.

В пророческой речи, произнесенной в марте 1968 г., Уильям Гауд из Агентства США по международному развитию отметил влияние, какое высокопродуктивные сорта пшеницы начали иметь в Пакистане, Индии и Турции. «Рекордные, беспрецедентные урожаи демонстрируют, что во многих развивающихся странах, особенно в Азии, мы находимся на пороге сельскохозяйственной революции, – сказал он. – Это не насильственная «красная революция», как та, что в России, и при этом это не «белая революция», как та, что свергла иранского шаха. Я называю это «зеленой революцией». Эта новая революция может быть столь же значительной и столь же полезной для человечества, как промышленная революция полтора века назад». Термин «зеленая революция» сразу получил широкое распространение и используется до сих пор.

Влияние «зеленой революции» было очевидно уже к 1970 г., и в том же году Норман Борлоуг был удостоен Нобелевской премии мира. «Больше, чем любой другой человек своего времени, он помог обеспечить хлебом голодающих всего мира», – заявил Нобелевский комитет. Он «превратил пессимизм в оптимизм в драматическом состязании стремительно растущей численности населения с объемами производства продуктов питания». В своем выступлении Борлоуг отметил, что увеличение урожайности было обусловлено не просто развитием сортов-карликов, но и комбинацией новых сортов с азотными удобрениями. «Если высокоурожайные карликовые сорта пшеницы и риса являются катализаторами, которые зажгли «зеленую революцию», то химические удобрения – это топливо, это движение вперед», – сказал он.

В течение трех десятилетий после 1970 г. появились новые высокопродуктивные карликовые сорта пшеницы и риса, быстро вытеснившие традиционные сорта в развивающихся странах. К 2000 г. новые сорта семян пшеницы занимали 86 % посевной площади пшеницы в Азии, 90 % – в Латинской Америке и 66 % – на Ближнем Востоке и в Африке. Точно так же в 2000 г. на новые сорта риса приходилось 74 % посевной площади риса в Азии и 100 % в Китае, крупнейшем производителе риса в мире. Помимо повышения урожайности (при условии внесения удобрения и орошения) для увеличения зернового производства были задействованы другие, косвенные способы. Если, например, первые фермеры перешли на пшеницу и рис с других культур, то фермеры, которые уже выращивали пшеницу и рис, в некоторых случаях переключились на новые сорта и тоже стали собирать более одного урожая в год. И теперь в результате увеличения производства зерновых поставки продовольствия стали расти быстрее, чем население. В итоге с 1970 по 1995 г. население Азии увеличилось на 60 %, а производство зерновых за тот же период более чем удвоилось. В целом азотные удобрения поддержали около 4 млрд человек, рожденных в течение столетия после демонстрации Габером результатов своей работы в 1909 г. К 2008 г. азотные удобрения помогли накормить 48 % населения мира. Сегодня азот Габера–Боша поддерживает более 3 млрд человек, что составляет почти половину человечества. Они являются потомками «зеленой революции».

12

Парадоксы изобилия

Ускоренный сельскохозяйственный прогресс – лучшая система защиты от голода и бедности, потому что в большинстве развивающихся стран более 70 % населения зависят от сельского хозяйства – это их основное средство к существованию.

М. С. Сваминатан, генетик и селекционер растений, 2004 г.

Возрождение Азии

Чтобы оценить влияние «зеленой революции», нужно оценить развитие мировой экономики. Глобальная картина такова, что большую часть истории человечества основная масса людей жила в бедности. До 1700 г. средний доход на душу населения был низким, примерно постоянным во времени и очень мало разнящимся между странами. Конечно, в каждой стране были сказочно богатые люди. Но средний доход был удивительно стабильным – по некоторым данным, он составлял 500 долларов в год (в долларах 1990 г.) для большей части населения мира в течение последних двух тысячелетий. Однако сегодня существуют большие различия между странами. Британия была первой, кто испытал стремительный рост дохода, когда в XVIII в. начался процесс индустриализации. Вскоре за Британией последовали другие европейские страны и европейские «ответвления» (США, Канада, Австралия и Новая Зеландия). К 1900 г. их средний доход на душу населения был в десять раз выше, чем в Азии или Африке. Некоторые страны сейчас богаты, другие – бедны, потому что индустриализация произошла в первую очередь в богатых странах; бедные страны – это те, в которых она случилась намного позже или не случилась вообще. Так почему индустриализация начинается в разное время и действует по-разному? Это один из самых фундаментальных вопросов в экономическом развитии.

Ответ во многом связан с производительностью в сельском хозяйстве. Бедные страны не могут начать экономическое развитие, пока не смогут удовлетворить главные потребности. Они оказываются в ловушке того, что экономисты назвали «состояние высокой утечки продовольствия», в котором большинство населения зависит от неэффективности сельскохозяйственного производства. Обычно, когда деятельность неэффективна, люди переключаются на другие вещи. Но сельское хозяйство – особый случай: еда жизненно важна, поэтому у людей нет другого выбора, кроме как заниматься сельским хозяйством, даже когда производительность низкая. Это значит, что для поддержания производства в сельском хозяйстве нужно вкладывать больше ресурсов. Это иногда называют «продовольственной проблемой». Чтобы вырваться из этой ловушки, страны должны повышать производительность сельскохозяйственного производства, так чтобы запасы продовольствия росли быстрее, чем население. Тогда это позволит некоторым людям перейти на более дорогостоящую промышленную деятельность, не беспокоясь о том, откуда приходит их еда. Доля населения, занятого в сельском хозяйстве, сокращается по мере того, как растет производительность в сельском хозяйстве и делает свое дело индустриализация. Именно это мы наблюдаем в Британии XVIII в., когда была проведена серия усовершенствований, позволивших освободить людей от работы на земле и пустить корни в промышленности. Промышленные товары могут обмениваться на импортное продовольствие, что еще больше ускоряет переход от сельского хозяйства к промышленности. Чтобы это произошло, необходима правильная инфраструктура и рыночные условия. Но процесс роста производительности в сельском хозяйстве необходимо запустить; ни одна страна не способна к индустриализации без этого. (Два исключения – Сингапур и Гонконг, города-государства, в которых не было значительного сельскохозяйственного сектора вообще.)

Еще одной примечательной особенностью мировой экономической истории является то, что в течение большей части истории человечества Азия была самым богатым регионом на земле. Подсчитали, что в I в. н. э. на долю Азии приходилось 75 % мирового дохода. Это не потому, что люди в Азии были индивидуально богаче – средний доход на душу населения был удивительно равномерен во всех частях мира. Просто в Азии было больше людей, чем в других регионах, – в значительной степени потому, что производство риса обеспечивало более высокую плотность населения. Но доля Азии в мировом хозяйстве начала снижаться с ростом западноевропейской экономики во II тысячелетии. К 1700 г. на Европу приходилось более 20 % мирового производства, а доля Азии упала и уже составляла менее 60 %. Переломным стал конец XIX в., когда индустриальные европейские страны стали более богатыми и держали под колониальным контролем большую часть Азии. В 1870 г. доля Европы в мировом производстве возросла до 35 %, а доля Азии снизилась примерно до того же уровня. Быстрая индустриализация Соединенных Штатов привела к тому, что к 1950 г. на долю США и Западной Европы приходилось около 25 % мирового производства, а доля Азии (включая Японию) снизилась до 15 %.

Но в последней четверти XX в. случилось нечто примечательное, и игральные столы были перевернуты. Быстрый рост производства в некоторых азиатских странах поднял долю региона в мировом производстве до 30 %, дав опередить Западную Европу и США. Производство на душу населения более чем удвоилось в период с 1978 по 2000 г. в Индии и почти в пять раз увеличилось в Китае. Азия сейчас – это дом быстрорастущих экономик мира. Она вернула себе историческое положение самого богатого региона, определяемое долей мирового дохода. Его быстрый рост в последние несколько лет иногда называют экономическим чудом Азии, которое позволило довольно быстро (быстрее, чем когда-либо в истории) поднять регион и вывести сотни миллионов людей из бедности. Многие наблюдатели ожидают, что экономика Китая превзойдет экономику США к 2035 г., что сделает его ведущей экономической силой. Так же как XX в. стал веком господства США, XXI в. станет, судя по всему, веком Азии, в котором доминирует Китай. Но, возможно, это просто возврат к древнему статус-кво, когда силы Азии были истрачены в столетия колонизации.

Для возрождения Азии было много причин, но оно не стало бы возможным без резкого увеличения производительности в сельском хозяйстве, обеспеченного «зеленой революцией». С 1970 по 1995 г. зерновое производство в Азии удвоилось, количество калорий, приходящихся на человека, увеличилось на 30 %, а цены на пшеницу и рис упали. Непосредственное влияние сельскохозяйственного прогресса заключается в сокращении бедности по той простой причине, что бедные чаще всего работают в сельском хозяйстве, а продукты питания составляют большую часть расходов домохозяйств. Конечно же, доля населения Азии, живущего в бедности, сократилась примерно с 50 % в 1975 г. до 25 % в 1995-м. Абсолютное число азиатов, живущих в бедности, также сократилось с 1,15 млрд в 1975 г. до 825 млн в 1995-м, хотя население увеличилось на 60 %. Сельскохозяйственный прогресс также позволил Азии встать на путь экономического развития и индустриализации.

Однако росту производительности сельскохозяйственного производства и переходу к индустриализации должен был предшествовать ряд других мер. У фермеров должны были быть стимулы для увеличения производства; должна была быть инфраструктура для транспортировки семян и химикатов на фермы и продуктов питания с полей на рынок; должен был быть адекватный доступ к кредитам, позволяющим фермерам покупать семена, удобрения, тракторы и т. д. Сельскохозяйственный прогресс может вызвать внезапный экономический рост, но как быстро это произойдет, зависит в основном от несельскохозяйственных реформ, которые вводятся одновременно. Рассмотрим примеры Китая и Индии.

После провала «большого скачка» реформаторы в китайском правительстве вернулись к традиционному подходу увеличения сельскохозяйственной продукции и в 1963–1965 гг. купили в Великобритании и Нидерландах пять средних по величине заводов по производству азотных удобрений. Как только они были запущены, заводы стали поставлять 25 % всего производимого в Китае азота. Но «культурная революция», начавшаяся в 1966 г., привела к тому, что к 1972 г. производство продовольствия на душу населения оставалось ниже, чем в 1950-х гг., в то время как численность населения росла, а это значит, что количество доступных сельскохозяйственных земель на человека быстро сокращалось. Единственным вариантом было повышение урожайности. В 1972 г., когда открылась торговля между США и Китаем, страну посетил президент США Ричард Никсон. Первой сделкой между странами был заказ на покупку 13 крупнейших и самых современных американских заводов по производству удобрений – самая большая в своем роде покупка в истории Китая. В результате за несколько лет Китай обогнал Соединенные Штаты и стал мировым лидером в потреблении азотных удобрений, а затем и крупнейшим его производителем. Так же быстро Китай принял новые высокопродуктивные карликовые сорта пшеницы и риса.

Но кроме этого необходимы были политические реформы. После смерти Мао в 1976 г. реформаторы во главе с Дэн Сяопином пришли к выводу, что сельское хозяйство было именно тем узким местом, которое препятствовало дальнейшему экономическому прогрессу. Они ввели двухуровневую систему, в соответствии с которой домохозяйствам были выделены земельные участки, и они сами могли решать, что на них культивировать. При этом на продукцию фермеров была введена государственная квота, равная примерно 15–20 %; все остальное они могли продать на рынке. Таким образом, фермеры получили стимулы для увеличения производства, да и сами реформы оказались очень успешными в тех областях Китая, где они были введены впервые. Вскоре реформы распространились по всей стране. Постепенно обязательные квоты на сдачу зерна государству были отменены, а такой подход к увеличению производства был принят в качестве модели для остальной китайской экономики, предполагавшей свободное предпринимательство наряду с государственным сектором. Поскольку сельское хозяйство стало более продуктивным, сельские рабочие смогли перебираться в другие районы. Они теперь могли работать в обрабатывающих отраслях и постепенно переходить в другие отрасли и сферу услуг. К середине 1990-х гг. сельские предприятия типа «город–село», которых почти не было в 1978 г., составляли 25 % китайской экономики. И теперь уже эти фирмы начали оказывать давление на менее конкурентоспособные государственные городские компании. Это в свою очередь побудило провести более широкие экономические преобразования, направленные на дальнейший экономический рост. В частности, были созданы особые экономические зоны для производственной деятельности, организовано привлечение иностранных инвестиций и т. д. Результатом стало удивительно быстрое сокращение бедности – с 33 % населения в 1978 г. до 3 % в 2001-м.

Индия медленнее вводила политические реформы, необходимые для повышения производительности сельскохозяйственного производства. Ее главной заботой была самодостаточность сельского хозяйства, и поэтому сельскохозяйственный сектор жестко регулировался и контролировался правительством. Это касалось контроля цен, ограничения перемещения сельскохозяйственных товаров внутри страны, барьеров, препятствовавших внешней торговле. С принятием технологии «зеленой революции» и инвестированием в ирригационную инфраструктуру, расширением сельскохозяйственного производства рост доходов фермеров и занятость в несельскохозяйственном секторе ускорились. Падение цен на продукты принесло пользу бедным в более широком смысле. К примеру, процент сельского населения снизился с 64 % в 1967 г. до 34 % в 1986 г. Урожай пшеницы составил 47 млн тонн, из которых половина была зарезервирована. В результате в следующем году, когда муссон не пришел и началась самая сильная за сто лет засуха, Индия смогла прокормить себя без человеческих жертв и без помощи извне.

Это была четкая демонстрация того, что Индия достигла своей цели – быть самодостаточной страной в производстве продовольствия. Либерализация производственного сектора началась в 1991 г., и тогда же Индия вступила в период быстрого роста. Доля бедного населения сократилась с 55 % в 1973 до 26 % в 2000 г. Некоторые прогнозисты ожидают, что к 2035 г. Индия станет третьей экономикой мира после Китая и США. Но Индия была менее успешной, чем Китай, в создании сельских рабочих мест вне сельского хозяйства, что считается сильным фактором в развитии страны и позволяет бедным участвовать в более широкой экономической деятельности. Производство продовольствия, его распределение и розничная торговля были по-прежнему строго регламентированы. Доля населения, занятого в сельском хозяйстве, оставалась высокой. «Зеленая революция» подготовила почву для быстрого развития Индии, но дальнейшие реформы назревали.

Призрак Мальтуса

Вторым долгосрочным следствием «зеленой революции» стало влияние на глобальную демографию – размер и структуру населения. Еще раз имеет смысл сделать исторический шаг назад. В 3000 г. до н. э., когда появились первые цивилизации, население мира составляло всего 10 млн человек или около того. Это примерно население Лондона сегодня. К 500 г. до н. э., когда Греция вступила в свой золотой век, население мира увеличилось до 100 млн. И лишь в 1825 г., примерно через 10 тыс. лет после принятия земледелия, население мира впервые достигло миллиарда человек. Потребовалось еще одно столетие, чтобы в 1925 г. оно дотянулось до 2 млрд, и всего 35 лет, чтобы в 1960 г. на планете насчитывалось 3 млрд человек. Быстрый рост населения сравнивали в то время со взрывом и предсказывали страшные последствия – голод. Но «зеленая революция» сделала свое дело – она позволила расширить поставки продовольствия, в результате чего население продолжало расти, достигнув 4 млрд человек в 1975-м, 5 млрд – в 1986-м и 6 млрд – в 1999 г. Пятый миллиард был добавлен всего за 11 лет, шестой – еще за 13. Ожидалось, что население достигнет 7 млрд в 2012 г. – это через 13 лет, согласно Бюро переписей Соединенных Штатов. Но оглядываясь назад, становится ясно, что темпы роста населения начали замедляться.

Влияет ли рост населения на производство продуктов питания или наоборот? Демографы утверждают, что эти два фактора влияют друг на друга. Растущее население создает стимулы для поиска новых путей увеличения поставок продовольствия. В то же время большая доступность пищи способствует значительному улучшению здоровья женщин и детей и, следовательно, появлению больших шансов их выживания. Так что здесь нет простого ответа. Но история свидетельствует о том, что большая доступность продовольствия позволяет стране проводить индустриализацию и что за этим следует демографический бум. Но по мере того как люди становятся богаче, наблюдается падение темпов роста населения. Это явление называется «демографическим переходом».

В доиндустриальном обществе был смысл иметь как можно больше детей, поскольку многие из них не выживали из-за болезней и недоедания. Но когда выжившие дети становятся достаточно взрослыми, чтобы работать в поле, они могут производить больше продуктов питания, чем их потребляют. Поэтому в целом домохозяйство выигрывает, так как наличие рабочей силы – это основное ограничение в сельскохозяйственном производстве. Возможность иметь много детей также обеспечивает безопасность в старости. В таких доиндустриальных обществах рождаемость и смертность были очень высоки, в то время как население росло медленно. Такова была ситуация на протяжении большей части истории человека. Появление новых методов ведения сельского хозяйства, новых сельскохозяйственных культур и инструментов, позволяющих повысить производительность труда, переводит общество во вторую фазу развития, в которой население быстро растет. Это то, что произошло в Западной Европе начиная с VIII в., после ввоза кукурузы и картофеля из Нового Света и распространения новых фермерских технологий. На этом этапе уровень рождаемости оставался высоким, но смертность падала, что приводило к демографическому буму. В то же время высокая производительность труда в сельском хозяйстве означает, что в нем задействуется меньшая доля населения. Таким образом, открывается путь к урбанизации и индустриализации.

Это в свою очередь заставляет людей пересмотреть свое отношение к детям: богатство, похоже, становится мощным противозачаточным средством. Снижение младенческой смертности приводит к тому, что родителям-сельчанам нет надобности в большом количестве детей для работы на полях или в присмотре за ними в старости. В городских районах родители вообще могут считать, что целесообразнее иметь меньше детей, так как стоимость жилья, одежды и обучения значительно повысилась. Иногда это характеризуется как переход от идеи «количества» детей к идее «качества». На рождаемости сказывается также тот факт, что грамотность женщин повышается и они начинают активно работать, не спешат выходить замуж, меняют отношение к деторождению. Кроме того, в промышленно развитых странах правительства обычно вводят реформы, связанные с запрещением детского труда и введением обязательного образования, а это значит, что дети используют ресурсы родителей, пока не достигнут рабочего возраста. В результате рождаемость падает, а население стабилизируется. Эта закономерность хорошо видна в западных странах, которые были первыми, кто начал индустриализацию. В некоторых странах Европы показатель рождаемости (среднее число рождений на одну женщину) теперь упал ниже коэффициента замещения. Тем временем большинство развивающихся стран находится в наше время на пике «демографического перехода».

Конечно, реальность сложнее, чем предлагает эта простая модель, так как на демографию влияют и другие факторы, такие как последствия миграции, ВИЧ / СПИД в Африке, политика рождения одного ребенка в Китае, принятая в 1980 г. К тому же порожденный «зеленой революцией» демографический бум ослабевает и весь мир в целом входит в «демографический переход». Согласно прогнозам, опубликованным ООН в 2007 г., ожидается, что к 2025 г. численность населения в мире достигнет 8 млрд человек, к 2075 г. – 9,2 млрд, а затем начнет уменьшаться.

Исследования, проведенные в деревне Манупур в индийском Пенджабе, иллюстрируют, как «демографический переход» проявляет себя на деле. В 1970 г. все жители деревни говорили, что хотят столько сыновей, сколько возможно. Но когда исследователи вернулись в деревню в 1982 г. после введения культуры «зеленой революции», меньше 20 % мужчин сказали, что хотят трех или более сыновей и, как оказалось, широко используют противозачаточные средства. «Эти быстрые изменения в семейных предпочтениях и практика контрацепции являются признаками того, что «демографический переход» будет продолжаться, а может, и ускорится. Сельская же местность переживает «зеленую революцию», – заключили исследователи. По аналогии, в 1981 г. у бангладешских женщин было в среднем семь детей. После широкого внедрения в стране технологий «зеленой революции» в 1980-х гг. и быстрого расширения текстильной промышленности в 1990-х гг. этот показатель снизился в среднем до двух или трех детей.

Мир, вероятно, столкнется с новыми проблемами по мере сокращения населения. Самая меньшая из них –сложность ухода за немощным и стареющим населением, что уже сейчас вызывает озабоченность в развитых странах, где уровень рождаемости упал. Но, возможно, самый пик этого процесса человечество проходит уже сегодня. И как только население начнет сокращаться, беспокойство о его росте на фоне опережающих поставок продовольствия может показаться старомодным. Поток книг и популярных исследований, несомненно, предупредит об опасности грядущего демографического взрыва. И призрак Мальтуса, наконец, будет похоронен.

«Зеленая революция» и ее проблемы

Новые технологии часто имеют непредвиденные последствия, и технологии «зеленой революции» не являются исключением. Высокопродуктивные сорта семян, требующие искусственных удобрений, других сельскохозяйственных химикатов и большое количество воды, вызвали экологические проблемы во многих частях света. Азотные отходы с сельскохозяйственных земель создали «мертвые зоны» в некоторых прибрежных районах. Рост в результате этого водорослей и сорняков, а также сокращение кислорода в воде повлияло на популяции рыб и моллюсков. В некоторых случаях высокопродуктивные сорта оказались менее устойчивыми к вредителям и болезням, чем традиционные. Вследствие этого потребовалось более широкое использование пестицидов, чрезмерное применение которых может загрязнить почву и нанести вред насекомым и диким животным, что приведет к сокращению биоразнообразия. Пестициды могут также вызвать проблемы со здоровьем у работников ферм. По данным Всемирной организации здравоохранения пестициды вызывают около миллиона случаев острого непреднамеренного отравления в год, а также становятся причиной двух миллионов попыток самоубийств, приводящих к смерти около 220 тыс. человек в год. (Доступность пестицидов сделала отравление ими наиболее широко распространенным способом самоубийства в развивающихся странах.) Также беспокоит истощение запасов воды. В Пенджабе, колыбели «зеленой революции» в Индии, между 1993 и 2003 гг. бурение миллионов скважин вызвало падение уровня грунтовых вод более чем на 15 футов. В результате у многих фермеров сейчас наблюдается нехватка воды для полива сельскохозяйственных культур.

Однако можно многое сделать для смягчения этих проблем. Более экономное и точное внесение удобрений может снизить их расходы без влияния на урожайность. Правда, в некоторых развитых странах интенсивность внесения удобрений снижается в последнее время. В Соединенных Штатах урожайность кукурузы увеличилась с 42 килограммов на килограмм удобрений в 1980 г. до 57 килограммов в 2000-м. Подобные улучшения урожайности пшеницы были достигнуты в Великобритании и риса в Японии. Но во многих развивающихся странах удобрения в значительной степени дотируются правительствами, что препятствует их более эффективному применению. Гораздо больше можно сделать и для уменьшения ненужного использования пестицидов и минимизации вредных побочных эффектов. Во время развертывания «зеленой революции» фермерам настойчиво объясняли, что использование пестицидов было необходимым компонентом «современного» сельского хозяйства, что привело к их чрезмерному использованию. Некоторым фермерам было рекомендовано применять пестициды в соответствии с календарем, независимо от того, нужно это или нет. Использование пестицидов в настоящее время не увеличивается, так как одновременно с ним внедряются современные биологические методы борьбы с вредителями. Гибридный подход, называемый «комплексной борьбой с вредителями», может сократить внесение пестицидов на 50 % для овощных культур. В некоторых случаях это может вообще устранить необходимость в пестицидах при выращивании риса. Точно так же есть много возможностей для более эффективного использования воды.

Больше внимания теперь уделяется управлению водными ресурсами, например организации систем сбора и хранения дождевой воды, внедрению водосберегающих ирригационных систем, таких как капельное орошение, способствующее уменьшению количества отходов азота. Очевидно, определенные права на воду могут быть проданы фермерам, что также будет стимулировать более разумное использование воды, побуждая фермеров сосредоточиться на наиболее подходящих культурах. Кажется странным интенсивное выращивание таких культур, как картофель в Израиле, апельсины в Египте, хлопок в Австралии или рис в Калифорнии, когда все эти культуры могут быть выращены дешевле и эффективнее в других местах. А в Пенджабе, например, обеспечение фермеров бесплатной электроэнергией, а также выдача субсидий на выращивание риса, водоемкой культуры, позволяют им оставлять водяные насосы в рабочем состоянии постоянно. В последние годы растут опасения нехватки воды для сельского хозяйства (ее даже называют «нефтью XXI в.»), что побудило правительства уделять больше внимания разработке разумной водной политики.

Однако экологические проблемы, связанные с высокодоходным сельским хозяйством, должны быть сопоставлены с возможным ущербом для экосистем при росте сельскохозяйственного производства по традиционной схеме, предполагающей увеличение выделяемых земель. Высокоурожайные сорта ведь требуют лишь незначительного увеличения обрабатываемых площадей. Например, производство зерновых в Азии удвоилось с 1970 по 1995 г., хотя общая площадь, занятая зерновыми культурами, увеличилась всего на 4 %. Во всем мире данные еще более поразительны. Американский ученый-селекционер Норман Борлоуг отметил, что мировой объем производства зерновых культур утроился между 1950 и 2000 гг., но площадь, используемая для их выращивания, увеличилась только на 10 %. Он утверждает, что без технологий «зеленой революции» в мире было бы массовое голодание либо потребовалось бы огромное количество целинных земель.

Многие критики «зеленой революции» выступают за возвращение к традиционным (или органическим) сельскохозяйственным методам без использования химических удобрений и пестицидов. Это уменьшило бы как прямое влияние сельского хозяйства (в виде азота и пестицидов) на окружающую среду, так и косвенное (так как производство химических удобрений – это энергоемкий процесс, потребляющий природный газ и приводящий к изменению климата). Но сельское хозяйство без использования химических веществ и удобрений дает более низкую урожайность, и потому требуется больше земли, чтобы обеспечить такое же количество продукции. Исследования показали, что для органического производства пшеницы, кукурузы и картофеля потребуется в два или в три раза больше земли, чем в обычном производстве. По данным эксперта по азотному циклу Вацлава Смила из университета Манитобы, глобальное сельское хозяйство в 1900 г. на площади около 850 млн гектаров (2,1 млрд акров), почти не используя химические удобрения, поддерживало около 1,6 млрд человек. Фермерство без удобрений, то есть с использованием органических методов производства, на сегодняшних 1500 млн га (3,7 млрд акров) земли способно будет содержать на вегетарианской диете только 3,2 млрд человек, или половину современного населения мира.

Тем не менее применение удобрений в развитых странах может быть сокращено, так как, несмотря на снижение урожайности, достаточное количество продуктов может быть получено при традиционных методах производства. Это потому, что богатые страны производят больше еды, чем им нужно, – отчасти потому, что выплачивают субсидии фермерам за перепроизводство. Избыток еды ведет к потреблению излишнего количества белка (приводящему к росту уровня ожирения) и большим экспортным излишкам. Так что есть возможность некоторые производства продуктов питания переключить на менее химически интенсивные – органические методы ведения сельского хозяйства. Ситуация в развивающихся странах, однако, совсем другая. В богатых странах поставки только химических удобрений дают около 45 % азота, используемого на полях. В бедных же странах химия составляет 80 %. Этим, собственно, объясняется разница между неадекватным и адекватным питанием, а также нехватка белка во многих развивающихся странах.

В Китае к концу 1990-х гг. 75 % всего азота, вносимого в почву, шло через химические удобрения, что составляло 90 % потребляемого китайцами белка. Это значит, что две трети азота в китайской пище образуется в результате процесса Габера–Боша. Традиционные методы, такие как посадка азотфиксирующих бобовых или использование навоза животных, просто не могут обеспечить столько азота. Во многих других густонаселенных развивающихся странах объем производства продуктов питания с использованием химикатов превышает объем, который может быть произведен традиционными методами (без удобрений). Там, может быть, и есть возможность сократить количество удобрений при их более точном внесении, но сложно представить, как их можно полностью исключить, не уменьшая количество пищи на выходе.

Так что здесь нет простых ответов. Как обычное, так и органическое земледелие имеет экологические издержки и выгоды. В течение XX в. человечество стало зависимым от искусственного азота, и повернуть стрелки часов назад невозможно. Химически интенсивное сельское хозяйство имеет нежелательные экологические эффекты, поэтому, несомненно, необходимы большие усилия для их смягчения. Но последствия для человечества при отказе от «зеленой революции», безусловно, будут намного хуже.

Вторая «зеленая революция»?

После нескольких лет ценовой стабильности с января 2007 г. по апрель 2008-го цены на пшеницу удвоились, на рис – утроились, а на кукурузу и вовсе выросли на 50 %. Из-за этого впервые с начала 1970-х гг. продовольственные беспорядки случились в нескольких странах одновременно. На Гаити премьер-министр был вынужден уйти в отставку под давлением толп протестующих, скандирующих «Мы голодны!». В Камеруне погибло два десятка человек. Президент Египта мобилизовал армию и велел солдатам самим печь хлеб. На Филиппинах был принят закон, согласно которому за укрывательство риса карали пожизненным заключением. После нескольких лет, когда фермеры и специалисты по развитию сетовали на низкие цены на основные продукты питания, эпоха дешевых продуктов, казалось, подошла к концу. Во многом причины продовольственного кризиса таятся в последствиях «зеленой революции».

Одним из последствий этого стала потеря интереса к сельскому хозяйству правительств и агентств по оказанию помощи ряду стран. Согласно данным Всемирного банка, доля «официальной помощи развитию» сельского хозяйства сократилась с 18 % в 1979 г. до 3,5 % в 2004 г. Для этого было несколько причин. В какой-то момент показалось, что продовольственная проблема была решена. Затоваривание продовольствием в Северной Америке и Европе, низкие международные цены на основные продукты – все это стало результатом не только реализации технологий «зеленой революции», но и предоставления субсидий фермерам в развитом мире. Вследствие этого финансовые доноры потеряли интерес к финансированию сельскохозяйственных проектов в развивающихся странах. Убывающие инвестиции правительств в сельскохозяйственные исследования начиная с 1990-х гг. привели к замедлению роста урожайности.

Со своей стороны фермеры и группы экологов в развитых странах также убедили доноров сократить финансирование сельского хозяйства в развивающемся мире. Фермеры рассматривали эти страны как ценные экспортные рынки и не хотели, чтобы их правительства финансировали потенциальных конкурентов. А группы экологов педалировали проблему загрязнения, вызванного химически интенсивным сельским хозяйством, и, кроме того, пытались дискредитировать «зеленую революцию» в глазах многих доноров. В 1980-е гг., когда Норман Борлоуг начал кампанию по более широкому продвижению «зеленой революции» в Африку, где она имела небольшое влияние, он увидел, что отношение к этой теме поменялось. Экологические лоббистские группы убедили Всемирный банк и Фонд Форда, что продвижение химических удобрений в Африке было плохой идеей.

Появление китайского и индийского среднего класса, который мог позволить себе есть больше мяса и питание в западном стиле, вызвало повышенный спрос на зерновые культуры для использования их в качестве кормов для животных. Конечно, это тоже начало двигать цены вверх. Этому способствовало использование продовольственных культур в производстве биотоплива, хотя точно не известно, какое влияние это оказало на мировые цены. Другая причина – более высокие цены на нефть, подстегнувшие производственные и транспортные расходы и стоимость самих удобрений (поскольку цена на природный газ, из которого производится удобрение, привязана к цене нефти). Поэтому, несмотря на то что запасы продуктов продолжали увеличиваться, темпы их роста снизились (до 1–2 % в год с середины 1990-х гг.) и были не в состоянии идти в ногу с ростом спроса (около 2 % в год). Что характерно, в 2006 г. Индия снова начала импортировать пшеницу. Но при этом она, как и многие другие страны, запретила экспорт многих продуктов питания в интересах собственного населения. В результате сокращения количества продуктов питания, доступных на мировых рынках, еще больше увеличились международные цены на них.

Одним словом, продовольственный кризис вернул развитие сельского хозяйства в международную повестку дня после многих лет пренебрежения. Поэтому на краткосрочную перспективу было запланировано быстрое увеличение гуманитарной продовольственной помощи нуждающимся странам и пересмотр политики продвижения биотоплива из пищевых культур. Но в среднесрочной перспективе доставка в больших количествах продуктов из богатых стран в бедные делает ситуацию еще хуже, потому что это подрывает рынок для местных производителей. Что касается долгосрочного ответа на кризис, то здесь было решено предпринять новые усилия по увеличению сельскохозяйственного производства в развивающемся мире, уделяя особое внимание исследованиям в области развития сельского хозяйства; вывести новые сорта семян; продолжить инвестиции в сельскую инфраструктуру, необходимые для поддержки фермеров; расширить доступ к кредитам; ввести новые схемы страхования урожая и т. д. Все это выглядит довольно знакомо, потому что, по сути, это призыв ко второй «зеленой революции».

Конечно, в такой ситуации неизбежно возрождаются споры о плюсах и минусах «зеленой революции». Некоторые ее сторонники подчеркивают потенциал генетически модифицированных семян, находящихся в стадии разработки и способных производить собственные пестициды или более эффективно использовать воду и удобрения. Между тем сторонники органического земледелия рассматривают продовольственный кризис как идеальную возможность содействовать более широкому использованию органических методов производства сельскохозяйственных продуктов, особенно в Африке, где урожайность низкая. В большей части Африки повышение урожайности даже до уровня «эпохи до удобрений» в других странах было бы ценным достижением.

Очевидно, при любой новой «зеленой революции» необходимо учитывать полученные уроки. Есть много новых методов улучшения урожайности при минимизации экологических проблем, в том числе низкотехнологичные, такие как точечное закладывание гранул удобрений для максимального сокращения отходов или использование особых жуков и пауков, держащих вредителей в страхе. Семена можно напрямую покрывать фунгицидами или пестицидами, чтобы снизить необходимость в распылении химикатов. И особенно многообещающий подход к проблеме – освоение «консервативного сельского хозяйства», когда используется набор разработанных в 1970-е гг. методов, минимизирующих пахоту почвы или даже исключающих ее полностью.

Фермеры, практикующие природоохранное сельское хозяйство, оставляют растительные остатки на полях после сбора урожая, а не сжигают их. Затем для защиты почвы высаживают покровные культуры. (Посадка бобовых в качестве покровных культур помогает увеличить содержание азота в почве.) Любые сорняки либо убивают с помощью гербицида, либо измельчают на поверхности с помощью специальной техники. Посадка основного урожая затем производится с помощью машин, которые помещают семена в углубления в почве ниже защитного слоя остатков. Все это помогает уменьшить эрозию почвы, поскольку покрытая непаханая почва с меньшей вероятностью будет вымыта или сдута. Вода при этом используется более эффективно, потому что способность почвы удерживать ее увеличивается, и меньше воды теряется в отходах или испарениях. Консервативное сельское хозяйство также способствует экономии топлива и снижению потребления энергии, так как в этом случае требуется примерно вдвое меньше проходов машин по полю. Кроме того, применяется меньше удобрений, потому что меньше азота теряется в окружающей среде, а это также уменьшает азотное загрязнение водных артерий. «Консервативное сельское хозяйство» наиболее широко распространено в Северной и Южной Америке, где оно было впервые разработано. Однако по-прежнему этот метод составляет лишь небольшую долю (около 6 %) обрабатываемых земель во всем мире. Поэтому есть большой потенциал для расширения его использования.

Возможно, новые генетически модифицированные семена станут пригодными для более эффективного поглощения азота и использования воды. Предполагается, что новые семена смогут расти в очень соленых для традиционных сортов почвах. Разработка таких семян займет еще несколько лет, и пока рано говорить об уровне их эффективности. Во всяком случае, будет преувеличением сказать, что генетическая модификация является «серебряной пулей», которая решит различные продовольственные проблемы в мире. Но было бы глупо полностью исключать ее использование. В то же время и органические методы могут более широко применяться, особенно когда дело доходит до биологической борьбы с вредителями и выращивания сельскохозяйственных культур в засушливых областях. Некоторые исследования показывают, что органические методы могут давать более высокую урожайность для некоторых культур на засушливых территориях.

Чтобы обеспечить достаточное снабжение продовольствием населения мира в условиях, когда изменение климата меняет давние модели сельского хозяйства, нужно собрать как можно больше инструментов, способных переоснастить отрасль. Для разных регионов будут уместны разные методы. В каких-то частях мира, возможно, разумно будет выращивать основные культуры с использованием химически интенсивных методов, а затем менять их на культуры, выращенные с использованием традиционных методов в других местах. Слишком упрощенно предполагать, что мир стоит перед выбором между органическим фундаментализмом, с одной стороны, и слепой верой в биотехнологию – с другой. Будущее производства продуктов питания и человечества, безусловно, лежит в широкой полосе между этими технологиями.

Эпилог

Ингредиенты будущего

Нет праздника, который бы не закончился.

Китайская пословица

На отдаленном острове за Полярным кругом, в семи сотнях миль от Северного полюса, неуместный бетонный клин выступает из снега на склоне горы. Сталь, зеркала и призмы, построенные на его внешней поверхности, отражают полярный свет во время летних месяцев, заставляя это сооружение сиять, как драгоценный камень. В темноте зимы оно светится жутковатым белым, зеленым и бирюзовым светом, исходящим от двухсот оптических волокон и дающим возможность видеть его на расстоянии многих миль вокруг. За его тяжелыми стальными дверями – выдолбленный в скале железобетонный тоннель, находящийся на глубине 125 метров (410 футов). За другими дверями и двумя шлюзами – три сводчатых тоннеля, каждый длиной 27 метров, высотой 6 метров и шириной 10 метров (89, 20 и 33 фута соответственно). Эти тоннели хранят не золото, не произведения искусства, не секретные чертежи или высокотехнологичное оружие. Они хранят что-то гораздо более ценное – то, что, возможно, является величайшим сокровищем человечества. Хранилище заполнено миллиардами семян.

Всемирное семенохранилище на норвежском острове Шпицберген является крупнейшим в мире и самым безопасным хранилищем семян. Семена хранятся в серых четырехслойных конвертах из полиэтилена и алюминия, упакованных в запечатанные контейнеры и уложенные на полки в трех хранилищах. Каждый конверт содержит в среднем пятьсот семян, а общая емкость хранилища составляет 4,5 млн конвертов, или более 2 млрд семян. Это намного больше, чем в любом другом существующем семенном банке. Когда первое хранилище будет заполнено наполовину, Всемирное семенохранилище станет крупнейшей в мире коллекцией семян. Тщательно продуманная конструкция и расположение хранилища должны сделать его самой безопасной коллекцией в мире. Пока в мире насчитывается около 1400 семенных банков, но многие из них уязвимы в случае войн, стихийных бедствий или отсутствия надежного финансирования. В 2001 г. талибы уничтожили семенной банк в Афганистане, в котором хранились древние виды грецкого ореха, миндаля, персика и других фруктов. В 2003 г. во время американского вторжения в Ирак банк семян в Абу-Грейбе был разрушен мародерами, и редкие сорта пшеницы, чечевицы и нута были утеряны. Большая часть коллекции в Национальном банке семян на Филиппинах была потеряна в 2006 г., когда он был затоплен во время тайфуна. Латиноамериканский банк семян почти потерял свою коллекцию картофеля, когда его холодильники сломались. А банк семян Малави – это просто морозильная камера в углу деревянной хижины. Помимо физических опасностей, финансирование многих семенных банков ненадежно. Семенной банк Кении был почти потерян, потому что его администраторы не могли платить за электричество. Шпицберген, который будет служить резервной копией для всех этих национальных банков семян, был придуман для того, чтобы минимизировать как антропогенные, так и природные риски. Его текущие расходы оплачиваются норвежским правительством, которое также оплатило и его строительство.

Помимо того что оно построено в одном из самых отдаленных мест на земле, хранилище на Шпицбергене плотно закрыто стальными дверями и кодовыми замками. Кроме того, оно контролируется из Швеции по видеосвязи и защищается детекторами движения. (Белые медведи также обеспечивают сдерживание возможных злоумышленников: людям в регионе рекомендуют иметь с собой винтовки всякий раз, когда они выходят за пределы населенного пункта.) Хранилище, встроенное в геологически устойчивую гору, имеет низкий уровень фонового излучения. И все это на высоте 130 метров (426 футов) над уровнем моря, так что банк семян останется нетронутым даже при самых пессимистичных сценариях повышения уровня моря в будущем. Система охлаждения хранилища базируется на угле, добываемом на месте; семена хранятся при температуре –18 °С (–0,3° по Фаренгейту). Даже если система охлаждения выйдет из строя, расположение хранилища глубоко под вечной мерзлотой гарантирует температуру не выше –3,5 °С (25,7° по Фаренгейту), что достаточно для того, чтобы защитить большинство семян на много лет. Несколько семян из каждого образца время от времени забирают и высаживают, чтобы собрать потом свежие семена. (Некоторые семена, такие как семена салата, могут храниться около 50 лет.) Таким образом, тысячи сортов семян могут «жить» почти бесконечно.

Назначение хранилища на Шпицбергене – предоставление страхового полиса против краткосрочных и долгосрочных угроз. Краткосрочные угрозы – это разрушение всемирного сельского хозяйства в процессе климатических изменений, что, вероятно, будет следующим этапом влияния продуктов питания на ход прогресса человечества. Во многих странах климатические изменения могут быть выражены тем, что самые прохладные годы в конце XXI в. будут теплее самых жарких лет XX в. И условия, в которых были выведены современные распространенные сорта растений, больше не будут соблюдаться. Уильям Клайн, эксперт по экономическим последствиям глобального потепления из Центра глобального развития в Вашингтоне, прогнозирует, что изменение климата приведет к сокращению сельскохозяйственного производства на 10–25 % к 2080 г. в развивающихся странах, если не предпринять упреждающих шагов. В некоторых случаях воздействие может быть куда более драматичным: производство продуктов питания в Индии может упасть на 30–40 %. Объем сельскохозяйственной продукции в некоторых развитых странах, обычно с более низкими средними температурами, напротив, может незначительно увеличиться. Наихудший сценарий – войны за еду, так как глобальные сдвиги в сельскохозяйственном производстве могут привести к широко распространенным засухам и нехватке продовольствия и спровоцировать конфликты из-за доступа к сельскохозяйственным землям и воде.

Более оптимистичный сценарий заключается в том, что сельское хозяйство может адаптироваться к изменениям климата, которые в некоторой степени неизбежны, даже если человечеству удастся резко сократить выбросы парниковых газов в течение XXI в. К примеру, ранее богатые сельскохозяйственные земли могут стать слишком засушливыми для сельского хозяйства, а ранее холодные, влажные участки – более подходящими для него, и тогда понадобятся семена с новыми характеристиками. Вот тогда-то придет время семенного банка Шпицбергена. Распространение высокопродуктивных сортов семян вслед за «зеленой революцией» означает, что многие традиционные сорта сельскохозяйственных культур больше не сеют, и тогда их теряют. Например, из 7100 видов яблок, которые выращивались в Америке в XIX в., 6800 уже вымерли. Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН считает, что около 75 % сортов сельскохозяйственных культур потеряно в течение XX в., а дальше сорта исчезают из расчета один сорт в день. При этом традиционные сорта очень часто дают более низкие урожаи, чем современные, но вместе они представляют собой ценный генетический ресурс, который должен быть сохранен для использования в будущем.

Рассмотрим случай с сортом пшеницы, известным как PI 178383. Американский ботаник Джек Харлан назвал его «безнадежно бесполезной пшеницей», когда нашел образец этого растения в Турции в 1948 г. Растение плохо переживало холодные зимы, имело длинный, слабый стебель, который легко ложился и был восприимчив к болезни, названной ржавчиной. Но в 1963 г., когда селекционеры искали способ создания американской пшеницы, устойчивой к другой болезни, называемой желтой ржавчиной, предположительно бесполезная турецкая пшеница оказалась бесценной. Испытания показали, что она была невосприимчива к четырем видам желтой ржавчины и 47 другим заболеваниям пшеницы. Она была скрещена с местными сортами, и сегодня почти вся пшеница, выращиваемая на тихоокеанском Северо-Западе США, происходит от нее. Во время поездок по сбору семян, в которых он передвигался часто только на осле, Харлан собрал бесценный генетический материал. Короче говоря, нет никакого способа определить, какие сорта окажутся полезными в будущем из-за их устойчивости к засухе, сопротивляемости болезням или вредителям. Логично, что нужно сохранить как можно больше семян и как можно надежнее.

Это именно то, для чего предназначен объект на Шпицбергене. Он также обеспечивает страховку от долгосрочной угрозы. Когда-нибудь ядерная война, астероид, прилетевший на землю, или какое-то другое глобальное бедствие приведет к необходимости восстановить человеческую цивилизацию с нуля, с самого глубокого основания – с сельского хозяйства. Некоторые семена, хранящиеся на Шпицбергене, способны выживать в течение тысячелетий, даже если системы охлаждения выйдут из строя. Семена пшеницы могут храниться 1700 лет, семена ячменя – в течение 2000 лет, а семена сорго – в течение 20 тыс. лет. Возможно, через сотни лет бесстрашная группа исследователей отправится на Шпицберген, чтобы получить важнейшие ингредиенты, необходимые для перезапуска процесса, начавшегося еще в период неолита 10 тыс. лет назад.

Несмотря на футуристический дизайн и высокие технологии банка на Шпицбергене, есть отголосок неолита в его назначении: безопасно хранить семена. Именно возможность сохранить семена как страховой полис от будущих нехваток продовольствия впервые побудила людей проявить особый интерес к зерновым культурам. Это стало началом пути к их одомашниванию, к сельскому хозяйству и ко всем другим последствиям, которые были описаны в этой книге. От рассвета сельского хозяйства до «зеленой революции» продовольствие было важнейшей частью истории человечества. И семена, хранящиеся на Шпицбергене, либо помогут в краткосрочной перспективе, либо позволят человечеству встать на ноги после катастрофы. В любом случае продукты питания, несомненно, останутся жизненно важным компонентом нашей цивилизации и в будущем.

Список литературы

Asprey, Robert B. The Rise and Fall of Napoleon Bonaparte. London: Little, Brown, 2001.

Bauer, Brian S. Legitimization of the State in Inca Myth and Ritual. American Anthropologist 98, No. 2 (June 1996): 327–337.

Beauman, Fran. The Pineapple: King of Fruits. London: Chatto & Windus, 2005.

Becker, Jasper. Hungry Ghosts: China’s Secret Famine. London: John Murray, 1996.

Bellwood, Peter S. First Farmers: The Origins of Agricultural Societies. Oxford: Blackwell, 2005.

Bender, Barbara. Gatherer-Hunter to Farmer: A Social Perspective. World Archaeology 10, No. 2 (1978) 204–222.

Boorstin, Daniel J. The Discoverers. New York: Random House, 1983.

Bowler, Arthur. Logistics and the Failure of the British Army in America, 1775–1783. Princeton, New Jersey: Princeton University Press, 1975.

Brockway, Lucile H. Science and Colonial Expansion: The Role of the British Royal Botanic Gardens. New York: Academic Press, 1979.

Chaliand, Gérard. The Art of War in World History. Berkeley: University of California Press, 1994.

Chanda, Nayan. Bound Together: How Traders, Preachers, Adventurers, and Warriors Shaped Globalization. New Haven: Yale University, 2007.

Chaudhuri, Kirti. Trade and Civilisation in the Indian Ocean: An Economic History from the Rise of Islam to 1750. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.

Clausen, Wendell. The Scorched Earth Policy, Ancient and Modern. The Classical Journal 40, No. 5 (February 1945): 298–299.

Clausewitz, Carl von. On War. London: Trübner, 1873.

Cohen, Mark. Health and the Rise of Civilization. New Haven: Yale University Press, 1989.

Cowan, C. Wesley, and Patty Watson, eds. The Origins of Agriculture: An International Perspective. Washington, D.C.: Smithsonian Institution, 1992.

Crowley, Roger. Constantinople: The Last Great Siege, 1453. London: Faber, 2005.

Curtin, Philip. Cross-Cultural Trade in World History. Cambridge: Cambridge University Press, 1984.

D’Souza, Frances. Democracy as a Cure for Famine. Journal of Peace Research 31, No. 4 (November 1994): 369–373.

Dalby, Andrew. Dangerous Tastes: The Story of Spices. London: British Museum Press, 2000.

Dalrymple, Dana. The Soviet Famine of 1932–1934. Soviet Studies 15, No. 3 (January 1964): 250–284.

Daniels, John, and Christian Daniels. The Origin of the Sugarcane Roller Mill. Technology and Culture 29, No. 3 (July 1988): 493–535.

Davis, Johnny. Svalbard Global Seed Vault: Ark of the Arctic. Daily Telegraph, February 16, 2008.

Deaux, George. The Black Death, 1347. London: Hamilton, 1969.

Delgado, L.C., J. Hopkins, and V.A. Kelly. Agricultural Growth Linkages in Sub-Saharan Africa. International Food Policy Research Institute Research Report No. 107. Washington, D.C.: International Food Policy Research Institute, 1998.

Diamond, Jared. Evolution, Consequences and Future of Plant and Animal Domestication. Nature 418 (August 8, 2002): 700–707.

Doebley, John. The Genetics of Maize Evolution. Annual Review of Genetics 38 (2004): 37–59.

Doepke, Matthias. Accounting for Fertility Decline During the Transition to Growth. Journal of Economic Growth 9 (2004): 347–383.

Drayton, Richard. Nature’s Government: Science, Imperial Britain, and the Improvement of the World. New Haven: Yale University Press, 2000.

Dupanloup, Isabelle, Giorgio Bertorelle, Lounès Chikhi, and Guido Barbujani. Estimating the Impact of Prehistoric Admixture on the Genome of Europeans. Molecular Biology and Evolution 21(7): 1361–1372, 2004.

Easterbrook, Gregg. Forgotten Benefactor of Humanity. The Atlantic 279, No. 1 (January 1997): 75–82.

Ellman, Michael. The Role of Leadership Perceptions and of Intent in the Soviet Famine of 1931–1934. Europe-Asia Studies 57, No. 6, 2005: 823–841.

Engels, Donald W. Alexander the Great and the Logistics of the Macedonian Army. Berkeley, Los Angeles, and London: University of California, 1978.

Erdkamp, Paul. Hunger and the Sword: Warfare and Food Supply in Roman Republican Wars (264–30 BC). Amsterdam: Gieben, 1998.

Erisman, J. W., M. A. Sutton, J. Galloway, Z. Klimont, and W. Winiwarter. How a Century of Ammonia Synthesis Changed the World. Nature Geoscience 1 (2008): 636–639.

Evans, Lloyd T. Feeding the Ten Billion: Plants and Population Growth. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.

Evenson, R. E., and D. Gollin. Assessing the Impact of the Green Revolution, 1960 to 2000. Science 300 (May 2, 2003): 758–62.

Fan, S., P. Hazell, and S. Thorat. Government Spending, Growth, and Poverty: An Analysis of Interlinkages in Rural India. EPTD Discussion Paper No. 33. Washington, D.C.: International Food Policy Research Institute, 1998.

Fernández-Armesto, Felipe. Columbus. Oxford: Oxford University Press, 1991; Food: A History. London: Macmillan, 2001.

Fogel, Robert William. Without Consent or Contract: The Rise and Fall of American Slavery. New York: W.W. Norton, 1989.

Foster, C., K. Green, M. Bleda, P. Dewick, B. Evans, A. Flynn, and J. Mylan. Environmental Impacts of Food Production and Consumption: A Report to the Department for Environment, Food and Rural Affairs. London: DEFRA, 2006.

Fussell, Betty. The Story of Corn. New York: Knopf, 1992.

Gaidar, Yegor. Collapse of an Empire: Lessons for Modern Russia. Washington, D.C.: Brookings Institution Press, 2007.

Garnsey, P. Food and Society in Classical Antiquity. Cambridge: Cambridge University Press, 1999.

Gilman, Antonio. The Development of Social Stratification in Bronze Age Europe. Current Anthropology 22, No. 1 (1981): 1–23.

Gollin, Douglas; Stephen L. Parente, and Richard Rogerson. The Food Problem and the Evolution of International Income Levels. Working Papers 899, Economic Growth Center, Yale University, 2004.

Gray, Louis Herbert, ed. The Mythology of All Races. New York: Cooper Square Press, 1978.

Gulati, Ashok; Shenggen Fan, and Sara Dalafi. The Dragon and the Elephant: Agricultural and Rural Reforms in China and India. International Food Policy Research Institute, MTID Discussion Paper 87. Washington, D.C.: International Food Policy Research Institute, 2005.

Gunn, Geoffrey. First Globalization: The Eurasian Exchange, 1500–1800. Lanham, Mary land: Rowman & Littlefield Publishers, 2003.

Hampl, Jeffrey, and William Hampl. Pellagra and the Origin of a Myth: Evidence from European Literature and Folklore. Journal of the Royal Society of Medicine, 90 (1997): 636–639.

Hayden, Brian D. Archaeology: The Science of Once and Future Things. New York: W.H. Freeman, 1993.

Herlihy, David. The Black Death and the Transformation of the West. Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 1997.

Higman, B. W. The Sugar Revolution. The Economic History Review, new series, 53, No. 2 (May 2000): 213–36.

Ho, Ping-Ti. The Introduction of American Food Plants into China. American Anthropologist, new series 57, No. 2, part 1 (April 1955): 191–201.

Hobhouse, Henry. Seeds of Change: Five Plants that Transformed Mankind. London: Sidgwick & Jackson, 1985.

Johnson, Allen W., and Timothy Earle. The Evolution of Human Societies: From Foraging Group to Agrarian State. Stanford, California: Stanford University Press, 2000.

Jones, E. Agricultural Origins of Industry. Past and Present 40, 1968: 58–71.

Keay, John. The Spice Route: A History. London: John Murray, 2005.

Keegan, John. A History of Warfare. London: Hutchinson, 1993.

Kiple, Kenneth, and Kriemhild Ornelas, eds. Cambridge World History of Food. Cambridge: Cambridge University Press, 2000.

Kiple, Kenneth F. A Movable Feast: Ten Millennia of Food Globalisation. Cambridge: Cambridge University Press, 2007.

Landes, David. The Wealth and Poverty of Nations: Why Some Are So Rich and Some So Poor. London: Little, Brown, 1998.

Langer, William. American Foods and Europe’s Population Growth 1750–1850. Journal of Social History 8, No. 2 (Winter 1975): 51–66.

Lee, Richard Borshay. The Kung San: Men, Women and Work in a Foraging Society. Cambridge: Cambridge University Press, 1979.

Lehane, Brendan. The Power of Plants. London: John Murray, 1977.

Lehner, Ernst, and Johanna Lehner. Folklore and Odysseys of Food and Medicinal Plants. London: Harrap, 1973.

Lynn, John A., ed. Feeding Mars: Logistics in Western Warfare from the Middle Ages to the Present. Boulder, Colorado: Westview Press, 1993.

Malanima, Paolo. Energy Crisis and Growth 1650–1850: The European Deviation in a Comparative Perspective. Journal of Global History 1, 2006.

Malthus, Thomas. An Essay on the Principle of Population. London: J. Johnson, 1803.

Manning, Richard. Against the Grain: How Agriculture Has Hijacked Civilization. New York: North Point Press, 2004.

Marks, Robert. The Origins of the Modern World: A Global and Ecological Narrative from the Fifteenth to the Twenty-first Century. 2nd edition. Lanham, Mary land: Rowman & Littlefield, 2006.

McGee, Harold. McGee On Food & Cooking: An Encyclopedia of Kitchen Science, History and Culture. London: Hodder and Stoughton, 2004.

McNeill, William H. How the Potato Changed the World’s History. Social Research 66 (Spring 1999): 67–83.

Michalowski, Piotr. An Early Dynastic Tablet of ED Lu A from Tell Brak (Nagar). Cuneiform Digital Library Journal 2003: 3.

Miller, J. Innes. The Spice Trade of the Roman Empire, 29 BC to AD 641. Oxford: Clarendon Press, 1969.

Mintz, Sidney Wilfred. Sweetness and Power: The Place of Sugar in Modern History. New York: Viking, 1985.

Mithen, Steven. After the Ice: A Global Human History 20 000–5000 BC. Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 2004.

Moore, John. Mobility and Strategy in the Civil War. Military Affairs 24, No. 2, Civil War Issue (Summer 1960): 68–77.

Murray, Sarah. Moveable Feasts: From Ancient Rome to the 21st Century, the Incredible Journeys of the Food We Eat. London: Macmillan, 2007.

Nafziger, George. Napoleon’s Invasion of Russia. Novato, California: Presidio, 1998.

Needham, Joseph, and Francesca Bray. Science and Civilisation in China vol. 6 Biology and Biological Technology, part 2, Agriculture. Cambridge: Cambridge University Press, 1984.

Newman, Lucile F., ed. Hunger in History: Food Shortage, Poverty, and Deprivation. Oxford: Blackwell, 1990.

O’Rourke, Kevin, and Jeffrey Williamson. Did Vasco da Gama Matter for European Markets? National Bureau of Economic Research, Working Paper 11884, 2005.

Ogilvie, Brian. The Many Books of Nature: Renaissance Naturalists and Information Overload. Journal of the History of Ideas 64, No. 1 (January 2003): 29–40.

Pinhasi, Ron; Joaquim Fort, and Albert Ammerman. Tracing the Origin and Spread of Agriculture in Europe. PLoS Biology 3, No. 12 (2005): e410.

Pollan, Michael. The Omnivore’s Dilemma: A Natural History of Four Meals. New York: Penguin Press, 2006.

Pomeranz, Kenneth. The Great Divergence: China, Europe, and the Making of the Modern World Economy. Princeton, New Jersey: Princeton University Press, 2000.

Reader, John. Propitious Esculent: The Potato in World History. London: William Heinemann, 2008.

Riehn, Richard K. 1812: Napoleon’s Russian Campaign. New York: John Wiley & Sons, 1991.

Rotberg, Robert I., and Theodore K. Rabb, eds. Hunger and History: The Impact of Changing Food Production and Consumption Patterns on Society. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.

Roth, Jonathan. The Logistics of the Roman Army at War (264 BC–AD 235). Leiden: Brill, 1998.

Rothenberg, Gunther Erich. The Art of Warfare in the Age of Napoleon. Bloomington: Indiana University Press, 1977.

Sahlins, Marshall David. Stone Age Economics. London: Tavistock Publications, 1974.

Salaman, Redcliffe N. The History and Social Influence of the Potato. Cambridge: Cambridge University Press, 1949.

Scammell, G.V. The World Encompassed: The First Europe an Maritime Empires. Berkeley and Los Angeles: University of California, 1982.

Schivelbusch, Wolfgang. Tastes of Paradise: A Social History of Spices, Stimulants, and Intoxicants. Translated by D. Jacobson. New York: Vintage, 1992.

Schom, Alan. Napoleon Bonaparte. New York: HarperCollins, 1997.

Sen, Amartya. Democracy as a Universal Value. Journal of Democracy 10, No. 3 (1999): 3–17.

Shephard, Sue. Pickled, Potted and Canned: The Story of Food Preserving. London: Headline, 2000.

Smil, Vaclav. China’s Great Famine: 40 Years Later. British Medical Journal 319 (1999): 1619–1621.

Spaull, C. The Hekanakhte Papers and Other Early Middle Kingdom Documents, by T. G. H. James. (Review) Journal of Egyptian Archaeology, 49 (1963): 184–186.

Steinberg, Theodore. An Ecological Perspective on the Origins of Industrialization. Environmental Review 10, No. 4 (Winter 1986): 261–276.

Stuertz, Mark. Green Giant. Dallas Observer, December 5, 2002.

Subrahmanyam, Sanjay. The Career and Legend of Vasco da Gama. Cambridge: Cambridge University Press, 1997.

Thomas, Brinley. Escaping from Constraints: The Industrial Revolution in a Malthusian Context. Journal of Interdisciplinary History 15, No. 4, 1985.

Timmer, Peter. Agriculture and Pro-Poor Growth: An Asian Perspective. Center for Global Development, Working Paper 63, July 2005.

Tokar, John. Logistics and the British Defeat in the Revolutionary War. Army Logistician 31, No. 5 (September–October 1999): 42–47.

Toussaint-Samat, Maguelonne. A History of Food. Oxford: Blackwell, 1992.

Trigger, Bruce G. Understanding Early Civilizations. Cambridge: Cambridge University Press, 2003.

Turner, Jack. Spice: The History of a Temptation. New York: Knopf, 2004.

Van Creveld, Martin. Supplying War: Logistics from Wallenstein to Patton. Cambridge: Cambridge University Press, 1977.

Visser, Margaret. Much Depends on Dinner: The Extraordinary History and Mythology, Allure and Obsessions, Perils and Taboos of an Ordinary Meal. New York: Grove Press, 1987.

Warman, Arturo. Corn and Capitalism: How a Botanical Bastard Grew to Global Dominance. Translated by Nancy L. Westrate. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2003.

Webb, Patrick. More Food, But Not Yet Enough: 20th Century Successes in Agriculture Growth and 21st Century Challenges. Friedman School of Nutrition, Tufts University, Food Policy and Applied Nutrition Program Discussion Paper 38, 2008.

Wenke, Robert J. Patterns in Prehistory: Humankind’s First Three Million Years. New York: Oxford University Press, 1990.

Wittfogel, Karl August. Oriental Despotism: A Comparative Study of Total Power. New Haven, Connecticut: Yale University Press, 1959.

Wrigley, Edward Anthony. Continuity, Chance and Change: The Character of the Industrial Revolution in England. Cambridge: Cambridge University Press, 1988.

Wroe, Anne. Sick with Excess of Sweetness. Economist, December 19, 2006.

Ziegler, Philip. The Black Death. London: Collins, 1969.

Об авторе

Том Стендейдж – бизнес-редактор журнала Economist и автор бестселлера «История мира в 6 бокалах» от New York Times, а также книг «Турок», «Жизнь и приключения шахматного компьютера XVIII века», «Дело Нептуна» и «Интернет эпохи королевы Виктории», которые Wall Street Journal назвал «культовой классикой доткома». По книге «Интернет эпохи королевы Виктории» был снят документальный фильм.

Том пишет о науке и различных технологиях для многочисленных журналов и газет, в том числе для Wired, Guardian, Daily Telegraph и New York Times. Окончил Оксфордский университет по специальности Computer science and engineering (CSE). Он самый немузыкальный член очень музыкальной семьи. Живет в Гринвиче (Англия) с женой, дочерью и сыном.

* * *

Примечания

1

Дословно перечисление профессий в старой детской английской считалке: лудильщик, портной, солдат, моряк.

Content

Том Стендейдж
Съедобная история человечества. Еда, как она есть – от жертвоприношения до консервной банки

Введение Ингредиенты прошлого

Часть I Съедобные основы цивилизации

1 Зарождение сельского хозяйства

Продукты как технология

Искусственная природа кукурузы

Зерновые инновации

Мифы о сотворении мира

2 Корни современности

Тайна сельского хозяйства

Зарождение сельского хозяйства

Миграция фермеров или распространение фермерства?

Человек – существо сельскохозяйственное

Часть I I Еда и социальная структура общества

3 Еда, богатство и власть

Tinker, Tailor, Soldier, Sailor

Древние эгалитаристы

Выход на сцену «большого человека»

От вождей – к цивилизациям

4 Следуйте за пищей

Пища – основа власти

Еда как валюта

Кормление богов

Сельское хозяйство и неравенство

Часть I I I Всемирное движение еды

5 Осколки рая

Чудесная привлекательность специй

Почему специи были «специальными»

Всемирная паутина торговли специями

Обремененные смыслом

Вокруг «мусульманского занавеса»

6 Семена империи

«Я верю, что нашел ревень и корицу»

Христиане и специи

Семена империи

Местная и всемирная еда

Часть I V Пища, энергия и индустриализация

7 Новый мир, новые продукты

Ананас для короля

Колумбов обмен

«Пусть едят картошку»

От Колумба до Мальтуса

8 Паровой двигатель и картофель

Плоды сельского хозяйства

Топливо для промышленности

Картофельный голод и его последствия

Пищевая промышленность и энергетика

Часть V Еда как оружие

9 Топливо войны

«Более безжалостное, чем меч»

«Армия марширует, пока полон желудок»

Изобретение консервов

«Армия свободно собирает все!»

Питание для машин

10 Продуктовое сражение

Еда с неба

Сталинский голод

Худший голод в истории

Продовольствие и распад Советского Союза

Есть демократия – есть еда

Часть VI Еда, население, развитие

11 Кормление мира

Машина, которая изменила мир

Тайна азота

Продуктивный спор

Восстание карликов

12 Парадоксы изобилия

Возрождение Азии

Призрак Мальтуса

«Зеленая революция» и ее проблемы

Вторая «зеленая революция»?

Эпилог Ингредиенты будущего

Список литературы

Об авторе

Примечания