Стенли Лейн-Пул

Берберские пираты. История жестоких повелителей Средиземного моря ХV–ХIХ вв.

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2020

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2020

Введение

Берберские пираты

Алжир, 1700 г. Фрагмент карты из коллекции Британского музея

Глава 1

Месть мавров

На протяжении более чем трехсот лет народы Европы, занимавшиеся торговлей, были вынуждены продолжать вести свои дела с оглядкой на действия пиратов или отказываться из-за них от достижения поставленных целей. С того момента, как Барбаросса бросил вызов всей мощи государства императора Карла V, до первых десятилетий XIX столетия, когда алжирские разбойники получали добычу, наставив на своих жертв дуло пистолета, из всех моряков Европы именно пираты были повелителями малых морей, навязывавшими свои условия всем, кто там оказывался. Ослабить их удалось только благодаря созданию в недавнем прошлом мощного современного военно-морского флота, а для того, чтобы окончательно подавить их, требовалось по меньшей мере захватить слишком комфортабельные участки побережья, которые они считали своей собственностью.

На протяжении этих трех столетий они вымогали деньги у всех торговцев, чьи деловые интересы распространялись на Средиземноморье. Венецианцы, генуэзцы и пизанцы в более далеком прошлом, а впоследствии и власти Англии, Франции, Голландии, Дании, Швеции и Америки нанимали охрану, которая за отдельные свои услуги или регулярно получала плату, или периодически удостаивалась дорогостоящих подарков. Наказание за нежелание делать это было слишком хорошо, и не требовалось приводить каких-либо примеров; свидетелями последствий стремления к независимости были тысячи рабов-христиан, томившихся в рабских тюрьмах Алжира.

Пока европейские народы конфликтовали друг с другом вместо того, чтобы объединиться в борьбе с общим противником, многие люди продолжали попадать в подобное унизительное положение. Эпидемия не ослабевала, и на ее окончание не было ни малейшего шанса, пока нападения пиратов на Испанию были выгодны Франции, а голландцы, охваченные завистью к другим государствам, заявляли о том, что им необходим Алжир. О совместных действиях, в том числе направленных на борьбу с бичом христианства, наиболее влиятельные государства договорились только в конце Наполеоновских войн, на Ахенском конгрессе 1818 г. И даже тогда не удавалось достичь каких-либо значимых результатов до тех пор, пока Франция не стала сочетать стремление к увеличению своей территории с ролью цивилизаторской силы.

Пираты промышляли в Средиземном море задолго до того, как за этот промысел взялись турки. Как только стали появляться первые лодки, люди начали осознавать, что с их помощью можно грабить себе подобных. Одним из древнейших примеров можно считать разбойничье по своей сути путешествие Ясона и похищение им золотого руна. В целом греки во все времена славились именно тем, что следовали примеру Ясона как на море, так и на суше. Однако мусульмане на протяжении какого-то времени привыкали к опасностям, которые таят в себе морские глубины. Поначалу они искренне поражались, глядя на «тех, кто бороздит море на кораблях и занимается делами в безграничных водах», но при этом они не спешили следовать примеру таких людей. В начале завоевания Египта халиф Омар отправил своему военачальнику письмо, в котором спрашивал его, на что похоже море, и Амр ответил: «Море – это огромный зверь, по которому глупые люди скачут, подобно червям по бревнам». Сильно обеспокоенный этими словами благоразумный халиф повелел, чтобы ни один мусульманин не перемещался по столь необузданной стихии без его позволения.

Галеон XV в.

Однако вскоре стало понятно, что мусульманам следует научиться плавать, если они хотят отстоять свои интересы перед соседями (и тем более не позволять этим самым соседям отстаивать их собственные интересы). И следовательно, в первый век Хиджры халиф Абд-эль-Малик уже советовал своему полководцу в Африке использовать Тунис в качестве арсенала и корабельной верфи, а также собрать там флот. Начиная с этого времени мусульманские правители государств, расположенных на берберском побережье, никогда на протяжении долгого времени не оставались без разного рода кораблей. Правители из династии Аглабидов, отплыв из Туниса, захватили Сицилию, Сардинию и Корсику. Халифы из династии Фатимидов воевали на море с великим халифом Кордовы Абд-ар-Рахманом, флот которого состоял из двухсот кораблей. Многочисленным флотом, состоявшим из весьма вместительных кораблей, обладали и Альмохады, перевозившие на них свои войска в Испанию, а их преемники, правившие в Северной Африке, хотя и были менее могущественными, как правило, могли содержать несколько судов, предназначенных для проведения не только торговых, но и наступательных операций.

Позднее, на протяжении периодов позднего Средневековья, между правителями государств, расположенных на берберском побережье, в частности Туниса, Тлемсена, Феса и т. д., и христианскими народами, занимавшимися торговлей, сложились дружественные и непредвзятые отношения. Судя по тексту сохранившихся до нашего времени договоров, обе стороны осуждали и (насколько это было возможно) пресекали пиратство и способствовали развитию взаимовыгодной торговли. Мирные отношения прекратили свое существование только в начале XVI в., и произошло это следующим образом.

Фердинанд и Изабелла, принявшие мудрое решение выселить испанских мавров, позабыли о том, что изгнанники могут отомстить. Сразу после падения Гранады охваченные отчаянием мавры покинули землю, которую на протяжении семисот лет считали своим домом, и, не желая жить под игом испанцев, пересекали пролив, отделявший Европу от Африки, где селились в различных опорных пунктах, таких как Шершель, Оран, а особенно в Алжире, о котором до тех пор вряд ли кто-то слышал. Едва поселившись в новых землях, изгнанные мавры поступили так, как и любой на их месте, – принесли войну в страну своих угнетателей. Они не могли схлестнуться с испанцами на поле боя из-за значительно уменьшившейся численности, но на море быстрота и знание побережья позволили им совершить возмездие, которого они так жаждали.

Благодаря науке, традициям и наблюдениям мы знаем, что человек имеет определенное сходство с хищным зверем. Используя силу и ловкость, он убивает свою добычу или заманивает ее в западню. Человек цивилизованный делегирует право совершать самые жестокие убийства профессионалам и, если вообще убивает, доводит свое развлечение до уровня спорта, оттачивая мастерство, а также испытывая волнение из-за чувства неуверенности и возможного риска. Однако цивилизованный человек все еще слишком склонен питаться себе подобными, хотя при этом и не использует грубых способов, применявшихся его предками. Он питается слабостью ума и характера, жадностью и природной склонностью человечества к азартным играм. Того, кто сумел достичь наибольшего масштаба, мы называем дельцом, а самым скромным его «коллегой» можно считать вора-карманника.

Этот хищнический дух одновременно настолько древний и всеобъемлющий, что читателю, несомненно полностью лишенному этих заслуживающих порицания черт, тем не менее необходимо попытаться понять, какую радость может приносить грабеж, доведенный до уровня изящного искусства. Возможно, некоторые циники скажут, будто единственная причина, по которой не все мы являемся ворами, заключается в том, что мы недостаточно храбры для этого. К тому же в том, что человек предпочитает подвергать себя бесчисленным опасностям во время противозаконного преследования своей жертвы, а не заниматься честным повседневным трудом, несомненно, помимо вполне естественной порочности и греховности, имеется и определенное очарование. В этом предложении как раз и содержится ответ на заданный ранее вопрос: дух искателей приключений, стремление к соревнованиям, свойственное большинству людей, возбуждают риск и неопределенность.

Все это, а также многое другое привлекало и наших мавританских грабителей. Будучи людьми храбрыми и дерзкими, они и раньше нередко показывали себя в борьбе с испанцами и в неистовых морских набегах на населенные христианами берега, возможно Сардинии или Прованса. Однако теперь они поставили перед собой цель, значительно превосходившую все сделанное ими раньше, – справедливое возмездие тем, кто выгнал их из домов и бросил их на волю волн, чтобы они на шли новое прибежище в священной войне против убийц их родных и близких и хулителей их неприкосновенной веры. Что помимо путешествия на легком бриге вдоль пляжа Алжира и его укомплектования людьми для плавания в испанские воды может принести такую острую радость и торжество?

На бортах небольшого корабля всего по десять весел, каждое из которых держит в руках человек, которых умеет не только грести, но и сражаться, ибо на борту фиркаты нет места для обычных обитателей суши. Если с суши будет дуть попутный ветер, особенно активно грести морякам не придется, и благодаря большому треугольному парусу, закрепленному на его единственной мачте, судно быстро поплывет по прибрежным водам между побережьем Африки и Балеарскими островами, где так удобно следить за испанскими галерами или, возможно, итальянской полякрой. Небольшую эскадру бригов, сидящих в воде довольно неглубоко, можно провести вверх по течению практически любой речки или прятать за скалой до тех пор, пока на горизонте не покажется враг. Затем, опустив весла в воду и на протяжении нескольких минут энергично гребя, моряки догоняют ничего не подозревающую жертву и делают первый залп. После этого они забираются на борт, и завязывается рукопашный бой; на юте, под предназначенным для капитана балдахином, несчастные предпринимают последнюю отчаянную попытку дать отпор противнику, и вот желанная добыча захвачена, пленников заковывают в кандалы, на борт отправляется временная команда, и одержавшие победу моряки возвращаются в Алжир, где их встречают радостные возгласы соплеменников.

Моряки также могли сойти на берег в столь любимой ими Андалусии. Затем небольшие корабли заводили в расщелины между скалами или даже закапывали в песок, и пираты украдкой пробирались в одну из деревень, расположенных в глубине материка и так хорошо знакомых им, потерю которой они не переставали оплакивать. В Испании у них все еще оставалось много друзей, жаждавших помочь им в борьбе против угнетателей и спрятать, если их застанут врасплох. Спящих испанцев будили, а затем с мрачным видом успокаивали с помощью оружия. Захватчики закидывали себе на плечи их жен и дочерей и уносили прочь, забирали все ценное, и вскоре радостные разбойники плыли в Алжир на кораблях, нагруженных добычей и пленниками, а нередко и в сопровождении подвергавшихся гонениям сородичей, которые, охваченные чувством благодарности, присоединялись к своим родственникам, уже успевшим обрести новый дом. Свершение подобной мести испанцам придавало жизни мавров остроту.

Несмотря на все их умения и скорость, знание побережья и помощь сородичей, остававшихся на берегу, существовал риск того, что пиратов поймают. Иногда, плавая на своих бригах, они, ожидая легкую добычу, тем не менее сталкивались с более сильным противником, и оказывалось, что судьба мавров переменилась, а сами они вынуждены становиться олицетворением триумфа своих пленителей и на протяжении многих лет (а возможно, и до конца жизни) сидеть закованными в цепи на банках венецианской или генуэзской галеры, орудуя принадлежавшими неверным веслами даже во время погони за истинно верующими и постоянно пялясь на рубцы на обнаженной спине сидящего спереди гребца, никогда не засыхавшие из-за ударов плети. Однако благодаря риску в жизни каждого пирата появлялась изюминка, и пленники нередко надеялись, что корабль, на котором они находятся, захватят их сородичи, а порой и на то, что их выкупят друзья.

Каравелла XV в.

Пиратство со всеми связанными с ним перспективами было занятием весьма выгодным. Искатели приключений богатели, численность населения их опорных пунктов, обзаводившихся все более надежными укреплениями, заметно возрастала. К тому времени, как испанцы осознали, насколько опасно не вмешиваться в дела столь беспокойных соседей, исправить ситуацию было уже нельзя. Изгнанные мавры наслаждались неприкосновенностью на протяжении 20 лет, в то время как испанцы, презиравшие столь малозначительного противника, упорно держали свои большие галеры в порту. В конце концов кардинал Хименес приказал дону Педро Наварро призвать пиратов к ответу. Ему с некоторым трудом удалось захватить Оран и Буджаю, а Алжир был укреплен настолько плохо, что он сумел навязать его жителям собственные условия. Наварро заставил их поклясться, что они бросят пиратство, а для того, чтобы убедиться, сдержат ли они свое слово, он велел построить мощную крепость Пеньон-де-Алжир, мешавшую их лодкам совершать вылазки. В ней он разместил гарнизон.

Однако у мавров на скалистых возвышенностях Бербера оставались и другие опорные пункты, и, уже успев ощутить восторг в погоне за испанцами, они не хотели ничего менять, особенно когда им приходилось делать выбор между пиратством и голодом. Они не готовы были копать землю и, подобно рыцарям с большой дороги, предпочитали увещевать с помощью силы. В итоге они стали ждать благоприятного момента, наступившего, когда скончался Фердинанд Католик, а затем, несмотря на Пеньон и невзирая на все беды и наказания, сопряженные с местью испанцев, отказались от данной ими клятвы и стали искать союзников.

Ждать помощи долго не пришлось, хотя в данном случае она предполагала покорение. Эпоха пиратов-мавров подошла к концу – начиная с того времени они получили возможность (которой впоследствии неоднократно пользовались) брать на абордаж и топить испанские и венецианские корабли под предводительством призванных ими союзников – турецких пиратов. Мавры проложили путь, и пиратов не нужно было долго упрашивать вступить на него.

Глава 2

Страна пиратов

Пришло время задаться вопросом о том, каким образом вышло так, что корсары сумели занять обширные земли, где было почти все, о чем только мог мечтать пират, желавший заниматься своим делом успешно и не подвергаясь большой опасности. Географы сообщают, что по своему расположению и климату «остров» Берберии является частью Европы, в истории которой он сыграл столь неблаговидную роль. Некогда страны, ныне известные как Тунис, Алжир и Марокко, располагались на острове, северный берег которого омывало относительно небольшое озеро, а на юге располагалась обширная территория, в настоящее время называющаяся Сахрой, или Сахарой, которую инженеры мечтают снова заполнить соленой водой, создав таким образом в Африке внутреннее море. Впоследствии озеро превратилось в Средиземное море, точнее в его западный бассейн, так как нам известно, что «остров» Берберии некогда являлся почти полуостровом, так как две его оконечности были соединены с Испанией и Сицилией, и что Атласские горы связывали Сьерра-Неваду с горой Этна. Перешеек между мысом Бона и Сицилией постепенно погрузился под воду, и Испанию стал отделять от Африки океан, в то время как обширное море на юге высохло, превратившись в каменистую пустыню, преимущественно известную как Сахара, пустыня, «полоса земли, пустынная, как спина чудовища, лишенная деревьев и гор».

По одному из этих узких проливов: Гибралтарскому и Мальтийскому (или даже по обоим) – должны были проходить все суда, приписанные к портам Франции, Италии и Леванта. Следует также помнить, что примерно тогда же, когда в Берберии появились пираты, через проливы из незадолго до этого открытого западного мира[1] стали поступать богатства, попадавшие впоследствии в руки представителей Востока, прибывавших во Францию и Испанию, Англию и Голландию из Александрии и Смирны. Значительная часть европейских торговых судов проходила через западный бассейн Средиземного моря, на южном побережье которого находилась Берберия. Любой храбрец, способный следить за тем, чтобы Тунис располагался на востоке, Алжир – по центру, а Танжер или Сеута – на западе, мог рассчитывать на то, что ему представится множество возможностей остановить караван торговых судов, проплывавших мимо его берлоги и перевозивших сказочные богатства. В итоге пираты оказались в весьма выгодном положении.

Берберский полуостров

Более того, само побережье идеально подходило для пиратов. На карте можно увидеть вереницу естественных заливов, нередко представляющих собой лагуны, благодаря которым разбойник мог сбежать от своих преследователей. Хотя в XVI в. не было глубоководных портов, предназначенных для судов с большой осадкой, на берберском побережье имелось множество ручьев, мелководных бухт и лагун, где могли укрыться пиратские галеры, осадка которых никогда не превышала шести футов. За Джербой, знаменитым островом людей, поедающих лотос[2], располагалось обширное внутреннее море, в Средние века контролировавшееся замками и даровавшее разбойникам убежище, за которое те всегда были благодарны. Торговые корабли, как правило, не заходили в полный опасностей залив Сидра с характерными для него сильными приливами и отливами, а также с обширными песчаными отмелями. Даже военные галеры Венеции и Испании оказывались в далеко не самом выгодном положении, маневрируя между его опасными водоворотами во время погони за пиратами, знавшими каждый сантиметр побережья.

Западнее, в Махдии, «Африке» хронистов, расположена знаменитая средневековая крепость с остатками бухты. Далее, но все еще на территории Туниса, находится самый прекрасный залив на всем берберском побережье. Пройдя через Голетту, или Горло, судно оказывалось защищенным от любых ветров, а если прорыть канал, соединяющий его с расположенным внутри материка озером Бизерт, образуется глубокая бухта, достаточно большая для того, чтобы разместить в ней все корабли Средиземноморья. Древние порты Карфаген и Порто-Фарина[3] во времена пиратов были более безопасны, чем в наши дни, когда побережье засыпало песком. Осенью, когда с мыса Бона дул кипрский ветер, корабль нуждался во всех доступных укрытиях.

Карта Берберских королевств (Путешествие в Берберию для выкупа пленных, 1736 г.)

Неподалеку от современной границы Алжира находится Табарка, благодаря которой представители семейства Ломеллини сумели еще больше разбогатеть. Лакалье, некогда бывшее знаменитым пиратским притоном, обладало прекрасной бухтой, как впоследствии выяснили марсельские торговцы, прибывшие из расположенного по соседству Бастион-де-Франс, чтобы проинспектировать промысел кораллов. У расположенной южнее Боны имеются собственные дороги; к тому же прежде там находилась глубокая бухта. На скалистом полуострове, соединенном с материком песчаным перешейком, стоит Джиджель, неприступный аванпост, которым поочередно владели сначала финикийцы, затем норманны, римляне, пизанцы и генуэзцы до тех пор, пока его не захватил Барбаросса, превратив в крепость – убежище для своих пиратов с собственным портом, прикрытым естественным волноломом.

Далее располагаются Беджай (Бужи), бухта которого прекрасно защищена от любых ветров; Алжир, который в те времена еще не являлся портом, но вскоре должен был им стать; Шершель, в северной части бухты которого находится крупное возвышение, но в то же время который был весьма неплохим убежищем для разбойников; Тиннис, куда не всегда можно было попасть, но где можно было почувствовать себя в безопасности, оказавшись внутри; Оран с важной бухтой Мерс-эль-Кебир, Portus Divinus римлян. Взглянув на расположенную неподалеку Джамия-эль-Газават, или Мечеть пиратов, можно узнать, где находился столь любимый разбойниками ручей, возле которого, между скалами Братьев, скрывались утомленные корсары. Помимо Танжера и Сеуты (Себты), можно было найти другие укрытия, в частности знаменитый порт Сале, откуда, несмотря на песчаные отмели, множество кораблей с бесшабашными моряками на борту выходило в море, чтобы потрепать суда, возвращавшиеся из Нового Света.

На берберском побережье имелись не только многочисленные места, где можно было укрыть галеры, но и вообще все, чего только можно было пожелать. Ни одна из рек не была судоходной, однако этот недостаток перевешивала незначительная площадь водосборного бассейна, не позволявшая образовываться полноводным потокам, так как рядом с побережьем стоят высокие и крутые горы, благодаря чему с пиратских наблюдательных постов море просматривалось очень далеко, и пираты могли заблаговременно заметить потенциальную жертву или предупредить своих товарищей о приближении противника.

Более того, земля производила все необходимое для удовлетворения потребностей человека. У подножия гор, где жили берберы, располагались степи, по которым бродили арабские пастухи, а плодородные равнины простирались вплоть до морского побережья. В Джербе прекрасно росли зерно и фрукты, виноградники, оливки, миндаль, абрикосы и инжир; Тунис стоял посреди зеленых полей и не случайно стал называться «Белой благоухающей цветущей невестой Запада», хотя второй из этих эпитетов, по словам обитателей города, на самом деле он получил из-за запаха, который издавало озеро, куда из Туниса спускали нечистоты, и который они считали неотъемлемой составляющей местного целебного климата.

Чего еще можно было хотеть от местности, которой вот-вот предстояло стать гнездом пиратов? Однако казалось, будто всех перечисленных выше преимуществ было недостаточно, ибо к ним добавлялось еще одно. У побережья случались ужасные бури, которые могли легко преодолеть те, кто имел соответствующий опыт и знал, куда плыть, в то время как для неосмотрительных моряков они были фатальны. К тому же они мешали нападениям врагов, решивших отомстить.

Осталось только объяснить, каким образом пиратам удалось овладеть территорией, где имелось и местное население, и государственные органы.

С тех пор как арабы во главе с Окбой впервые оказались в равнинах и долинах Северной Африки, единственной известной в древности части африканского континента, там сменилось множество правителей. Одна династия следовала за другой. Арабские наместники, назначенные халифами Багдада и Дамаска, уступали место представителям династий потомков Идриса (788 г. н. э.) и Аглаба (800 г. н. э.), которые, в свою очередь, уступили место халифам из династии Фатимидов (909 г. н. э.), а когда эти раскольники перенесли свой престол из незадолго до этого основанной столицы Махдии в Каир (968 г. до н. э.), их западные владения быстро распались на несколько независимых государств – Тунис, где правили Зириды, Тлемсен, находившийся под властью Хаммадидов, и другие менее значимые территории.

В конце XI в. представители берберской династии Мурабитун, или Альморавидов, объединили под своей властью значительную часть Северной Африки и Испании, но в середине XII в. вынуждены были уступить место Муваххидам, или Альмохадам, владения которых простирались от Атлантического океана до Туниса и которые сумели удерживать эти земли под своей властью на протяжении более чем столетия. На руинах державы последних стали править представители трех различных династий, сумевшие удерживать в своих руках власть на протяжении долгого времени, – Хафсиды в Тунисе (1128–1534), Зайяниды в центральном Магрибе (1235–1400) и Мариниды в Марокко (1200–1550). Для того чтобы сформировать у читателя более полное представление о хронологии, следует добавить, что в XVI в. их преемниками стали в Алжире пиратские паши (впоследствии деи), в Тунисе – турецкие паши, или беи, и султаны в Марокко[4]. Алжирские деи позже уступили место французам[5], а над Тунисом был установлен французский протекторат[6].

Если не принимать в расчет некоторую сумятицу, связанную со сменой династий, то можно утверждать, что в целом эти африканские правители были людьми весьма просвещенными и использовали при осуществлении власти достаточно умеренные методы. По большей части они происходили из числа местного берберского населения и по вполне понятным причинам совсем не были расположены к нетерпимости или неприязненности. Христиане сохранили свои церкви, где могли спокойно совершать богослужения. Нам известно о том, что в Фесе уже в XIII в. имелся епископ, а правители Марокко и Туниса, как правило, поддерживали весьма теплые отношения с римским папой. Множество христиан служило в африканских армиях; кроме того, их даже назначали на гражданскую службу. На протяжении значительной части данного периода, начавшегося в XI в., когда воинственные Фатимиды покинули Тунис и отправились на восток – в Египет, и завершившегося в XVI в., когда на запад пришли воинственные турки, нарушившие воцарившийся в Средиземноморье мир, правители Берберии поддерживали с главами европейских государств в высшей степени взвешенные отношения, достойные самых мудрых из государственных деятелей.

Африканцы жаждали освоить многие из существовавших в Европе производств, а европейцы нуждались в африканских шкурах и сырье, в результате чего было подписано множество договоров, основывавшихся на принципе взаимности. На достижение этих взаимовыгодных договоренностей во многом повлияло превосходство перед африканскими государствами специализировавшихся на торговле средиземноморских республик. Однако нам следует обратить внимание на весьма примечательные справедливость, умеренность и кристальную честность, проявленные африканскими правителями при заключении и исполнении этих договоров. Как правило, Сицилия и специализировавшиеся на торговле республики поддерживали союзнические отношения с Тунисом, Тлемсеном и Фесом, скрепленные дружбой и взаимной выгодой. Пиза, Генуя, Прованс, Арагон и Венеция – все эти государства одно за другим заключали торговые соглашения с африканскими правителями, а затем время от времени продлевали их. За некоторыми из этих государств были закреплены отдельные кварталы в Тунисе, Сеуте и других городах. В XIII в. каждое из них имело собственного консула, которых защищали настолько рьяно, что им позавидовал бы английский официальный представитель, служивший в Алжире семьдесят лет назад.

Особенно выгодной торговля с Африкой была для пизанцев и генуэзцев, а в портах Триполи, Туниса, Буджаи, Сеуты и Сале постоянно действовала Африканская компания. Генуэзцы даже защищали Сеуту от крестоносцев-христиан – торговые интересы перевесили чувство религиозного единства. Вместе с тем у живших в Тунисе христиан еще в 1530 г. имелась собственная церковь, где они могли спокойно молиться. Во многом такая толерантность была обусловлена методами правления Хафсидов, предпочитавших умеренность и благоразумие, вследствие чего их господство над Тунисом, продлившееся 300 лет, принесло как их подданным, так и всем, кто вступал с ними в торговые и дипломатические отношения, значительную выгоду.

Конечно, нельзя сказать, что за все эти годы не случилась ни одна война и не была предпринята ни одна контрмера; также нельзя утверждать, будто благодаря договорам заниматься пиратством стало невозможно. В начале периода пребывания у власти сарацинов конфликты разгорались довольно часто. Халифы из династии Фатимидов захватили все крупные острова Западного Средиземноморья, Сицилию, Сардинию, Корсику и Балеарские острова и поддерживали там свою власть. В 1002 г. сарацины разграбили Пизу, в отместку за что пизанцы сожгли африканский флот. Через три года правитель Мальорки и завоеватель Сардинии эль-Муджахид предал огню часть Пизы. В 1011 г. произошло еще одно нападение. Сделав своим опорным пунктом город Луни в Этрурии, этот ужасный человек разорял окрестные земли, пока папа не изгнал его из Италии, а пизанцы и другие жители Италии не вытеснили его из Сардинии (1017 г.).

Нам известно о том, как африканские корабли с далеко не самыми дружелюбными намерениями курсировали вдоль побережья Калабрии, о том, как пизанцы захватили Бону, являвшуюся тогда пиратским гнездом (1034 г.). В 1087 г. была сожжена Махдия, а примерно в то же время, в 1072 г., Сицилию завоевали норманны. Однако все это происходило в самом начале рассматриваемого нами периода, да и тогда подобные случаи были скорее исключениями. На протяжении последующих столетий, когда в Северной Африке усилилась центральная власть, войны стали случаться крайне редко, а в политике начало преобладать взаимное дружелюбие.

В торговых договорах, заключавшихся правителями африканских государств, всегда имелся четко сформулированный пункт о запрете пиратства. Тем не менее оно продолжало существовать, причем самыми отчаянными его приверженцами были христиане. Первые места (при этом с большим опережением) в сообществе разбойников занимали греки, жители Сардинии, Мальты и Генуи, о чем свидетельствуют тексты договоров – развитие торговли под влиянием крестовых походов являлось большим соблазном для искателей приключений, а отсутствие у какого-либо государства организованного флота делало их неуязвимыми. И когда между какими-либо народами, христианскими или мусульманскими, начиналась война, пиратство (ввиду состояния, в котором в то время находилось международное право) тотчас же становилось вполне законным каперством. Наши буканьеры, промышлявшие в Испанском Мэйне, пользовались тем же оправданием[7].

Однако следует отметить, что в данном случае речь идет о частном пиратстве. Правители государств в Африке и Италии недвусмысленно осуждали корсаров и обещали казнить любого пирата из числа своих соотечественников, которого им удастся арестовать, а также передать все его имущество ограбленному им государству. Эти первые корсары ни от кого не зависели, вследствие чего значительно отличались от признанных государством пиратов более позднего времени. В 1200 г., в мирное время, два пизанских судна напали на три мусульманских корабля в прибрежной акватории Туниса, захватили команды в плен, изнасиловали женщин и скрылись от тщетно преследовавшего их тунисского флота. Однако в Пизе, купцы которой могли бы пострадать, если бы тунисцы предприняли ответные меры, их действия не поддержали. В Сицилии жило множество пиратов, и правитель Туниса платил норманнам своего рода дань, чтобы, помимо всего прочего, заставить их не допустить подобные выходки. Жители Арагона и Генуи грабили друг друга, а также мусульман, но все их инициативы носили исключительно частный характер, и они не получали поддержку от государства.

Вплоть до XIV в. большинство пиратов в Средиземноморье было христианами, которые зарабатывали в основном продажей награбленного добра и рабов. Затем из-за появления крупных торговых флотилий пиратство пришло в упадок, и вскоре все стали говорить не столько о европейских разбойниках, сколько о мавританских пиратах. Жители части побережья, расположенной в районе залива Габес, всегда имели склонность к пиратству, а теперь порт Махдия, или Африка, стал постоянным прибежищем для морских разбойников. Живший в XII в. аль-Бакри рассказывал о существовавшей в то время практике отправлять из гавани Боны галеры в плавание (возможно, во время войны) в поисках добычи, а Ибн Халдун, арабский мыслитель XIV в., описывает организованное сообщество пиратов в Буджае, члены которого получали значительную прибыль от захваченного имущества и крупный выкуп за пленников.

Пиратство расширялось одновременно с ростом влияния турок в Леванте, впоследствии его развитие получило сильнейший толчок сразу после захвата Константинополя, в то время как из-за постепенного изгнания мавров из Испании, за которым последовало наступление христиан, в Африку прибыло множество недовольных и опустошенных морисков, жаждавших мести и охваченных единственным желанием – свести старые счеты с испанцами.

Умеренные правители государств Северной Африки ничего не могли противопоставить этим веяниям. Они так долго находились в мирных и дружественных отношениях со своими «коллегами» из государств Средиземноморья, что просто не были способны твердой рукой навести порядок с помощью силы. Их войска и флотилии были немногочисленны, а побережье было слишком длинным для того, чтобы эффективно его защищать, и изобиловало почти неприступными твердынями, в которых они не могли разместить гарнизоны. Вследствие этого мавры, прибывавшие во множестве из Испании, находили на африканском берегу безопасное убежище, а из-за проповедуемого исламом гостеприимства об изгнании беженцев не было и речи. Более того, когда из Леванта в Берберию стали прибывать вооруженные галиоты, команды которых были воодушевлены надеждами на богатую добычу, они выяснили, что местные порты легко доступны, а в небольших реках можно найти убежище. Нужно было лишь обрести точку опоры – дальнейшее затруднений не вызвало.

Именно в эти как будто ожидавшие его земли в начале XVI в. прибыл капитан Арудж Барбаросса.

Часть первая

Пиратские флотоводцы

Глава 3

Арудж Барбаросса, 1504–1515 гг.

Остров Лесбос многое подарил миру, в частности лесбосское вино и лесбосскую поэзию, семиструнную лиру, поэмы Сапфо, однако последний из всех этих подарков, несомненно, оказался наиболее сомнительным, ибо замыкали череду выдающихся лесбосцев братья Барбаросса.

Завоевав остров в 1462 г., султан Мухаммед II, по словам турецких историков, оставил там сипаха по имени Якуб, в то время как испанские авторы называют этого человека коренным христианином. Так или иначе, именно он стал отцом Аруджа Барбароссы и его брата Хайр-эд-Дина. Сведения об их ранних годах, а также о причинах, побудивших связать свою жизнь с морем, разнятся. Однако Лесбос на протяжении долгого времени славился своими пиратами, как местными, так и прибывшими из Каталонии и Арагона, и нет ничего удивительного в том, что братья избрали занятие, близкое по духу храбрым сердцам и в то же время проверенное временем и вполне традиционное. Вскоре Арудж, старший из братьев, стал реисом, или капитаном, галиота и, осознав, что проведению его операций на архипелаге мешает господство флота султана, решил найти более широкое и менее нестабильное поле для своих опустошительных набегов.

Слухи об успехах мавританских пиратов достигли Леванта. Рассказывались удивительные истории об огромных караванах судов, нагруженных сокровищами из Нового Света, снующих туда-сюда по морю между Европой и Азией и как будто просивших захватить их. Вскоре (в 1504 г.) капитан Арудж уже плавал на двух галиотах вдоль побережья Берберии в поисках подходящих бухт и надежного убежища от преследователей.

В порте Туниса корсар мог получить все, что только пожелает. В те времена Голетта была слабо укреплена, и основным зданием города, помимо замка, являлась таможня, где султан из династии Хафсидов облагал податями богатства многочисленных народов. Одного вида подобного заведения было достаточно для того, чтобы разбудить воображение любого пирата. Арудж стал окучивать султана Туниса и вскоре пришел с ним к полному взаимопониманию по вопросу отчислений с украденного имущества. Корсар получил доступ во все порты Туниса, а правитель пообещал защитить его от преследований в обмен на определенную долю – пятую часть добычи. Очевидно, политика просвещенных правителей Туниса больше не устраивала последнего из них.

Обзаведясь таким образом базой для своих операций, Арудж не стал заставлять своего нового союзника долго ждать доказательств его доблести. Однажды, когда он плыл мимо острова Эльба, на горизонте показались две принадлежавшие его святейшеству папе Юлию II галеры, нагруженные всевозможными товарами из Генуи и направлявшиеся в Чивитавеккью. Они плыли неспешно, их команды даже не думали о турецких корсарах, ибо в этих водах еще не видели ни одного из них. Да и вообще там не встречался ни один корабль крупнее мавританского брига, которому папские моряки были готовы дать отпор. Итак, две галеры плыли примерно в десяти лигах от корабля корсаров, а Арудж оценивал добычу. Взять на абордаж галеру, превышавшую судно пиратов по размерам в два раза, на борту которой находилось неизвестное количество вооруженных людей, – непростая задача для галиота с 18 банками для гребцов.

Тунис в XVI в. Из Sphere des deux Mondes, 1555 г.

Турки, входившие в команду пиратского корабля, возражали против такого безрассудства и уговаривали своего капитана поискать противника более подходящего размера. Однако вместо ответа Арудж просто сбросил большинство весел за борт, из-за чего побег стал невозможен. Затем он приказал лечь в дрейф и ждать приближения первой из галер. Она горделиво плыла по воде, а члены команды не подозревали о грозившей им опасности. Внезапно впередсмотрящий увидел тюрбаны турок, являвшиеся весьма неожиданным для итальянских прибрежных вод зрелищем, и на корабле зазвучали призывы охваченных паникой членов команды взяться за оружие. Теперь корабли плыли борт о борт, и из-за резкого града посыпавшихся на них ядер и болтов христиан охватил еще больший ужас. Вскоре Арудж и его люди взошли на ют, а слуги его святейшества оказались в заточении.

До этого еще ни одна галера не сдавалась галиоту. Однако худшее было впереди. Арудж заявил, что хочет и должен завладеть кораблем сопровождения. Его офицеры тщетно объясняли ему, насколько опрометчиво подобное решение, и утверждали, что разумнее всего будет скрыться с богатой добычей, чем самим оказаться поверженными из-за чрезмерной жадности. Однако у корсара была железная воля, и члены его команды, окрыленные триумфом, заразились его дерзостью. Они переоделись в вещи пленных христиан и укомплектовали захваченную галеру, делая вид, будто состав ее команды не изменился. Через некоторое время подошел корабль сопровождения, команда которого ничего не знала о случившемся, пока на галеру не посыпались град стрел и немногочисленные ядра. Благодаря этому корабль удалось взять приступом до того, как моряки успели прийти в себя.

Арудж привез свою добычу в Голетту, где прежде не видели ничего подобного. «Невозможно выразить словами, какое изумление и потрясение, – пишет Аэдо, – это благородное деяние вызвало в Тунисе и в христианском мире, и то, с каким почтением с тех пор стали произносить имя реиса Аруджа. Во всем мире его стали считать самым отважным и предприимчивым командиром. А из-за того, что борода, которую он носил, была ярко-рыжего цвета, с тех пор его стали называть Барбаросса, что в переводе с итальянского означает „Рыжая борода“».

Благодаря захвату папских галер Арудж получил то, чего так давно желал, – гребцов. Отныне его турки только сражались, а на веслах сидели пленные христиане. Так поступал каждый пират на протяжении столетий, да и христианские корабли передвигались по морю за счет рабов-мусульман. Подобная практика, очевидно, добавляла в сражение определенную и весьма своеобразную изюминку, ибо получалось, что человек держит в своем домашнем хозяйстве собственных врагов. Венецианский флотоводец прекрасно знал, что две или три сотни рабов, трудившихся на его галере, страстно желают разорвать цепи и присоединиться к врагу. На корабле турецкого пирата также имелись упрямые субъекты, готовые воспользоваться первой же возможностью, чтобы поднять бунт с целью поддержки христианского противника своего капитана. Поэтому часто случалось так, что победу обеспечивали сильные руки закованных в цепи рабов противника, готовых обменять оставшуюся половину своей жизни на победу над врагом. Однако быстрая плеть боцмана, ходившего по палубе между банками с гребцами, никуда не пропадала и по-прежнему являлась аргументом, противостоять которому были способны совсем немногие спины.

Галера XVI в.

Арудж совершил первый шаг и не стал долго ждать возможности закрепить успех. Через год он захватил испанский корабль, на борту которого находилось 500 солдат, часть из которых сильно страдала от морской болезни, а другие были слишком заняты выкачкой воды из образовавшейся в судне течи, вследствие чего стали легкой добычей для пиратских галиотов. Не успело пройти пять лет, как благодаря плаваниям и постройке из древесины, полученной после разборки множества захваченных им кораблей, в распоряжении Аруджа имелось уже восемь прекрасных судов, водить которые ему помогали двое его братьев. Порт Туниса теперь не полностью удовлетворял его запросам, поэтому он организовал временную базу на плодородном острове Джерба, обладавшем множеством мест, пригодных для стоянки на якоре, откуда его корабли отплывали к побережью Италии, которое опустошали.

Однако титул правителя Джербы не соответствовал амбициям Аруджа. Он желал править гораздо более обширной территорией и, будучи пиратом по самой своей сути, жаждал взять в свои руки упорядоченную власть с той же силой, что и стремился к приключениям. В 1512 г. ему представилась такая возможность. За три года до этого испанцы изгнали из Буджаи ее правителя-мусульманина, и ссыльный монарх попросил пирата помочь ему вернуть власть, дополнив свою просьбу обещанием разрешить свободно использовать порт Буджаи, с помощью которого можно было с легкостью обеспечить себе господство в испанском море.

Аруджу понравились перспективы, которые сулило подобное предложение; кроме того, в его распоряжении теперь имелось 12 галиотов с орудиями и тысяча турецких солдат, не говоря уже о перебежчиках и маврах, и он чувствовал, что вполне способен совершить нечто подобное. О совершенных пиратом деяниях слышали в самых далеких уголках мира, и, когда стало известно, что реис Арудж выходит на тропу войны, выяснилось, что у него есть приверженцы во всех районах Леванта. Его неисчерпаемая энергия и пылкость порождали в его людях энтузиазм, и он, как и другие бравые командиры, пользовался большой популярностью.

Джиджель в 1664 г. Фрагмент карты из коллекции Британского музея

Получив широкую поддержку и обзаведясь осадной артиллерией, существовавшей в то время, в августе 1512 г. Арудж высадился на берег неподалеку от Буджаи, где его в сопровождении 3000 горных берберов ожидал низвергнутый правитель. Испанский гарнизон находился в прочном бастионе, укрепленном графом Педро Наварро после захвата города. Крепость противостояла ударам пиратской артиллерии на протяжении восьми дней. В тот самый момент, когда в стене начала образовываться брешь, Арудж был ранен – выстрелом ему оторвало левую руку выше локтя. Лишенные возможности руководствоваться примером своего героического предводителя турки потеряли веру в свое превосходство над испанцами и предпочли отвезти раненого капитана в Тунис, чтобы там о нем позаботились врачи. Буджае удалось устоять, но пираты смогли найти хотя и незначительное, но все же утешение в захвате богатого генуэзского галиота, направлявшегося на принадлежавший Ломеллини рынок в Табарке и встреченного корсарами по пути. Вместе с захваченной добычей Арудж вернулся домой, чтобы восстановиться после ранения, в то время как его брат Хайр-эд-Дин сторожил замок Голетты и постепенно заводил галиоты и захваченные корабли через канал в озеро в Тунисе, чтобы обезопасить их от преследования.

Правда, он опоздал. Консулы, входившие в совет Генуи, узнав о захвате галиота, пришли в ярость и отправили Андреа Дориа, которому вскоре суждено было стать величайшим христианским флотоводцем своего времени, в сопровождении 12 галер требовать компенсации. Он высадился на сушу возле Голетты и вынудил Хайр-эд-Дина бежать в Тунис. Крепость была разграблена, а половину кораблей Барбароссы перегнали в Геную. Так закончилась первая встреча Хайр-эд-Дина и Дориа, но следующая окажется для благородного генуэзца менее удачной.

После подобного унижения Хайр-эд-Дин, знавший о свирепом нраве брата, не рискнул встретиться с ним лицом к лицу, вынудив его, все еще больного, кипеть от злости и бессилия, в то время как сам Хайр-эд-Дин незаметно ускользнул на Джербу, где дни и ночи напролет занимался строительством кораблей. Арудж, очевидно уже успевший к тому времени надоесть правителю Туниса, присоединился к нему следующей весной, и вскоре они получили возможность смыть свое бесчестье. Правда, первая попытка оказалась неудачной, а следующее нападение на зловещие крепости Буджаи (1514) едва не завершилось успехом, но из Испании к ее защитникам прибыло подкрепление. Берберские союзники больше беспокоились о необходимости посадить семена после дождя, чем о захвате крепости, а вынужденный снять осаду Барбаросса впал в яростное неистовство. Он безумствовал, рвал свою рыжую бороду и поджег корабли, чтобы они не попали в руки испанцев.

Арудж понимал, что не сможет показаться в Тунисе или на Джербе и что после еще одной неудачи ему следует найти новое укрытие. По пути в Буджаю он заметил место, прекрасно подходившее для этой цели. Защищать его было легко, ибо оно находилось на неприступной скале, но в то же время имело превосходную бухту, благодаря которой пират мог компенсировать потери, понесенные им в предшествующие годы. Это как раз и был Джиджель, расположенный примерно в 60 милях к востоку от Буджаи, отважные жители которого не были связаны клятвой верности ни с одним султаном, но готовы были приветствовать такого прославленного (хотя и невезучего) воина, как Барбаросса. В итоге Арудж поселился в Джиджеле, где завоевывал расположение местных жителей с помощью зерна и добычи, захваченной во время плаваний, пока эти «неукротимые африканские горцы», никогда не признававшие чьего-либо превосходства над собой, не провозгласили его своим правителем.

Глава 4

Захват Алжира, 1516–1518 гг.

Новоиспеченный султан Джиджеля стал готовиться к гораздо более масштабной кампании, чем походы во главе своих воинственных подданных против соседних племен. Правда, следует признать, что, когда речь заходила о мордобое, он всегда чувствовал себя как рыба в воде. Из Алжира поступила просьба о помощи. Жившие там мавры на протяжении семи лет вынуждены были мириться с эмбарго, наложенным испанцами. Они видели, как гниют их фрегаты, но боялись чинить их; они замечали, как мимо проплывает многочисленная богатая добыча, но так и не осмелились отплыть от берега хотя бы на милю, чтобы более тщательно рассмотреть ее, ибо за всеми их действиями следил пристальный взгляд дозорных из крепости Пеньон, господствовавшей над заливом, из которой в любой момент могли раздаться выстрелы. Король Фердинанд Католик, в свою очередь, не забывал взимать со своих изгнанных подданных дань за то, что столь снисходительно к ним отнесся и не стал губить окончательно. Этим людям, которым пришлось отказаться от своего ремесла и которые ни разу за многие годы не вытащили на берег добычу, оставалось только одно из двух – восстать или голодать.

Как раз в этот момент умер Фердинанд (1516), и алжирские мавры воспользовались подвернувшимся им шансом. Они перестали платить дань и обратились за помощью к правившему по соседству арабскому шейху Салиму, соплеменники которого могли бы обеспечить безопасность города со стороны суши. «Но что они будут делать с двумя сотнями грубых и беспокойных испанцев, засевших в форте, которые станут непрерывно обстреливать город из своих орудий, из-за чего в домах будет слишком горячо для того, чтобы удерживать их, особенно когда вы голодны? Их прекрасные ливийские кобылы и кони, богатые кольчуги, крепкие щиты, хорошо наточенные сабли и длинные упругие копья не помогут прекрасным арабским всадникам противостоять испанским орудийным залпам. И кто, если не непобедимый Барбаросса, повелитель морей, не любящий артиллерию, сумеет разобраться с этой бедой? Разве не он дважды возвращал престол невезучему правителю Буджаи и не потерял руку, служа ему?

Шейх Салим незамедлительно отправил в Джиджель пышное посольство, чтобы уговорить Барбароссу, в котором как сам он, так и его подданные были полностью уверены, спешно отправиться им на помощь. Амбициозный Барбаросса не радовался ни одному сообщению так, как этому. Его новые владения приносили ему довольно скромные доходы, а сам он не был полновластным правителем… Он подвергся ужасному унижению в Буджае, но надеялся, что в Алжире, игравшем гораздо более важную роль, сумеет добиться большего успеха, ибо теперь он был более уверен в необходимости достижения своей цели, которая, как было сказано выше, состояла в том, чтобы создать в Берберии собственную великую державу, в которой он будет полновластным правителем».

В сопровождении 6000 человек и 16 галиотов Арудж отправился по морю и суше, собираясь спасти Алжир. Сначала он неожиданно напал на Шершель, хорошо укрепленный пункт, расположенный примерно в 15 лигах к западу от Алжира и некогда занятый маврами из Гранады, а теперь оказавшийся под управлением храброго турецкого пирата Кара-Хасана, который, решив повторить успех, достигнутый его товарищем в Джиджеле, вынудил разбойников из Шершеля признать себя их предводителем. Арудж не походил на двух королей Брентфорда[8] и в качестве меры предосторожности (чтобы не подвергать его опасности, связанной с новым конфликтом с испанцами) отрубил Кара-Хасану голову.

Алжир в XVI в. Из Sphere des deux Mondes, 1555 г.

Вскоре Барбаросса прибыл в Алжир, где шейх Салим и жители города встретили его очень тепло, предоставили весьма удобное жилье и всячески развлекали как самого Барбароссу, так и его людей. Крепость, которую он прибыл захватывать, располагалась на расстоянии арбалетного выстрела от города. Арудж отправил туда послание, в котором он давал гарнизону крепости гарантии безопасности, если солдаты сдадутся. Испанский капитан ответил, что «ни угрозами, ни знаками внимания нельзя ничего добиться от людей его склада характера», и напомнил пирату о событиях в Буджае. Услышав это, Арудж, скорее решивший сделать приятное своим ничего не подозревавшим хозяевам, чем окрыленный верой в успех, на протяжении 20 дней вел обстрел Пеньона из легких полевых орудий, не нанеся при этом какого-либо значительного урона его укреплениям.

Тем временем арабы и мавры, призвавшие Аруджа на помощь, начали осознавать свою ошибку. Вместо того чтобы избавиться от старого врага – испанцев, они сами пригласили к себе нового, гораздо более опасного, чем первый, противника, и очень скоро Арудж показал им, кто здесь главный. Он и его турки общались с представителями старинных мавританских семейств с высокомерием, выносить которое потомкам Абенсерагов и других знатных родов Гранады удавалось с большим трудом. Арабский шейх Салим стал первой жертвой деспотизма Аруджа – его убили в собственной бане, причем поговаривали, будто пират сделал это лично. Охваченные беспокойством алжирцы вступили в тайные переговоры с солдатами, служившими в Пеньоне, и планировали поднять широкомасштабное восстание. Однако однажды во время пятничной молитвы Барбаросса, находясь в заполненной людьми мечети, заявил, что ему известны их планы. Закрыв двери мечети, турки связали тех, кто еще недавно их развлекал, с помощью тюрбанов, которые были сняты с их голов, а после того, как предводителей восстания тотчас же обезглавили у дверей мечети, сопротивление было полностью подавлено. Не большего, чем восстание алжирцев, успеха сумела добиться и огромная армада, отправленная кардиналом Хименесом к побережью Африки под предводительством дона Диего де Веры. Турки и арабы наголову разбили семь тысяч испанцев. Окончательное крушение планов христиан ознаменовала сильнейшая буря, из-за которой корабли вынесло на берег и вся многочисленная экспедиция погибла.

Правители христианских государств были обеспокоены тем, что авантюрист, командовавший пестрой толпой необученных бандитов и кочевников, сумел одержать победу над испанской армией. Овладев одним или двумя укрепленными пунктами на побережье, он стал не кем иным, как султаном Средней Берберии (Центрального Магриба). Тогда правитель Тинниса настроил против него все сельское население, и, узнав о приближении к Алжиру сильного противника, Арудж выступил ему навстречу в сопровождении 100 турок и 500 мавров. Несмотря на отсутствие хотя бы единой пушки, пираты наголову разбили врагов и преследовали их вплоть до их города. Правитель Тинниса бежал в горы, и Арудж стал править вместо него (1517).

После того как Барбаросса занял Тлемсен, его владения, в состав которых, однако, не вошли Оран и несколько крепостей, таких как Пеньон-де-Алжир и Буджая, по своей площади совпали с территорией современного Алжира и стали граничить с государствами Тунис и Фес. Арудж был в состоянии заключить союзы с Фесом и Марокко. Капитаны его галиотов славились своей скрупулезностью, заставившей их ответить на вызов дона Диего де Веры, и многие купцы из Генуи, Неаполя или Венеции тщетно всматривались в море, надеясь увидеть корабль, который из-за зоркости пиратов больше никогда горделиво не войдет в бухту.

Узнав обо всем этом, новый король Испании, который впоследствии станет императором Священной Римской империи Карлом V, прислушался к просьбе маркиза де Комареса, наместника Орана, и отправил в Африку 10 000 умелых воинов, которые должны были покончить с пиратами раз и навсегда. Арудж Барбаросса находился в Тлемсене в сопровождении всего лишь 1500 солдат. Когда многочисленный противник приблизился к городу, пират под покровом ночи бежал в Алжир, захватив с собой своих турок и ценности. Однако вскоре об этом узнали вражеские разведчики, и маркиз направился в погоню. Путь беглецам перегораживала река с обрывистыми берегами. Они понимали: если сумеют пересечь ее, то у них появится шанс на спасение. Арудж разбрасывал драгоценности и золото, тщетно надеясь, что это заставит жадных испанцев затормозить. Однако Комарес и его люди растоптали все ценности и настигли арьергард турок, половина которых уже успела перебраться через реку. Их предводитель уже находился на противоположном берегу, в безопасности, но, услышав крики своих солдат из арьергарда, вернулся. Пират не был человеком, способным бросить своих сторонников в беде, и, не замешкавшись ни на минуту, он снова пересек судьбоносную реку и бросился в бой. Вряд ли хотя бы одному турку или мавру удалось покинуть поле сражения. Они сражались до тех пор, пока не падали замертво, и среди них виднелась могучая фигура Барбароссы, до последнего бившегося, подобно льву, с помощью единственной руки.

«Согласно свидетельствам тех, кто помнил его, Аруджу Барбароссе на момент смерти было около 44 лет. Он был не очень высок, но хорошо сложен и крепок. Его волосы и борода имели ярко-рыжий цвет, он обладал хорошим зрением, его глаза всегда блестели, а взгляд был живым. Он был обладателем орлиного или римского носа, его лицо имело средний цвет – не совсем светлый, но и не смуглый. Арудж был человеком исключительной храбрости, непоколебимым, отважным, благородным, предприимчивым, свободомыслящим, никоим образом не кровожадным, за исключением поля боя, и не жестоким, кроме тех случаев, когда ему не повиновались. Его искренне любили, боялись и уважали солдаты и слуги, горше всех остальных оплакивавшие его смерть и сожалевшие о ней. Он не оставил после себя ни сыновей, ни дочерей. Арудж жил в Берберии на протяжении 14 лет, в течение которых сумел причинить христианам невыразимо серьезный вред».

Глава 5

Хайр-эд-Дин Барбаросса, 1518–1530 гг.

Теперь Арудж Барбаросса, доблестный, импульсивный, безрассудный, солдат удачи, достойный любви, был мертв, и казалось, будто все созданное благодаря его неуемной энергии неизбежно канет в Лету вместе со своим творцом. Судьба Алжира была в руках маркиза де Комареса и испанских солдат – для того чтобы изгнать пиратов из Африки, им нужно было совершить лишь один решительный марш-бросок. Однако войско село на корабль и отправилось обратно в Испанию, маркиз вернулся в свой аванпост в Оране, вследствие чего испанцы лишились такой прекрасной возможности, которая представится им только через триста лет. Если бы данное событие было единичным, его можно было бы посчитать проявлением полнейшей глупости. Алжирцы снова вздохнули спокойно, а их предводитель стал планировать новые завоевания.

Мантия Аруджа оказалась на весьма достойных плечах. Старший брат, несомненно, обладал всеми качествами, необходимыми для того, чтобы совершать безрассудные поступки – возглавить штурмовой отряд, взять на абордаж галеон, пикироваться и кричать: «Защищайтесь!», и ему не было равных, но Хайр-эд-Дин, который мог похвастаться такой же храбростью и решительностью, был наделен предусмотрительностью и подобающим государственному деятелю умом, приведшими его к более масштабным свершениям, хотя при этом он не совершил подвигов, связанных с большей опасностью. Он всегда учитывал риски, к которым может привести тот или иной поступок, и никогда без крайней на то необходимости не ввязывался в предприятие, если оно могло закончиться поражением. Однако, когда Хайр-эд-Дин видел, что путь чист, никто, кроме него, не мог нанести столь тяжелых и эффективных ударов.

Уже первое предприятие стало ярким свидетельством его проницательности. Хайр-эд-Дин отправил в Константинополь посла, чтобы тот принес от его имени клятву верности великому господину и попросил его величество защитить новую провинцию Алжир, которую его ничтожный слуга просит включить в состав Османской империи. На это он получил весьма любезный ответ. Селим незадолго до этого захватил Египет, и присоединение Алжира позволяло ему расширить свои африканские владения на запад. Мудрого пирата незамедлительно назначили бейлербеем, или наместником, Алжира (1519) и передали причитавшиеся человеку, занимавшему эту должность, регалии – коня, кривую саблю и флаг с конским хвостом. Кроме того, султан прислал отряд из 2000 янычар, которые должны были помогать новоиспеченному наместнику, и обещал поощрить тех из своих подданных, кто отправится на запад, в Алжир, и поможет укрепить власть пирата.

Бейлербей не мешкая начал бороться с последствиями вреда, причиненного испанцами. Он усилил гарнизоны крепостей, стоявших вдоль побережья – в Мельяне, Шершеле, Тиннисе и Мостаганеме, а также заключил союзы с предводителями наиболее влиятельных арабских племен, живших в глубине материка. Тщетно армада, состоявшая примерно из 50 военных и транспортных кораблей, включая восемь галер, под командованием флотоводца дона Уго де Монкада, высадила состоявшую из ветеранов армию на побережье Алжира. Их вынудили разбить строй и вытеснили обратно, а один из штормов, подаривших берегу столь мрачное название, завершил дело, начатое турецкой сталью (1519). Порты и крепости центральной части Берберии один за другим переходили под власть пирата. Хайр-эд-Дин Барбаросса стал господином Кола, Боны, Константина и смог вернуться к своему любимому занятию – рысканию по морям в поисках христиан, которые могли бы стать его добычей.

Один или два раза в год он выводил в море свои личные 18 прочных галиотов и призывал на помощь других рисковых людей. Привлекаемые славой, которой было овеяно его имя, они прибывали из Леванта, и под началом каждого из них были собственное быстрое судно с командой из крепких мужчин и банда турецких головорезов. Во время таких походов Хайр-эд-Дин был окружен капитанами, которым вскоре суждено было стать знаменитыми независимо от того, чем они промышляли – захватывали корабли или разоряли берег. Среди них были Драгут, Салих-реис, Синан, «еврей из Смирны», которого подозревали в применении черной магии, так как он мог определить угол наклона с помощью поперечного жезла, и грозный разбойник Айдин-реис, которого испанцы называли Качадьябло, или «Дьявол, бьющий дубинкой», хотя правильнее его было бы назвать «Бьющим дубинкой испанцев».

Начинались такие походы, как правило, в мае и продолжались до тех пор, пока из-за осенних штормов судам не приходилось возвращаться в бухты или по крайней мере не отправляться в плавание на большие расстояния. Летом алжирские галиоты наводняли все Западное Средиземноморье, вынуждали жителей Балеарских островов и побережья Испании платить дань рабами и ценностями и даже, пройдя через проливы, поджидали добычу, возвращавшуюся в Кадис с грузом золота и драгоценностей из Индии. Никто не был защищен от их нападений, члены команды каждого судна, проплывавшего по пути из Испании в Италию вдоль полного опасностей побережья Берберии, чувствовали, как сердце судорожно стучит в груди. Началось «Избиение христиан»[9], из-за которого все жители Европы на протяжении трех столетий находились в состоянии постоянного беспокойства. Алжирские пираты, являвшиеся повелителями морей, делали все возможное для того, чтобы все, кто перебегал им дорогу, чувствовали их превосходство на своей шкуре, причем речь шла не только о торговцах, но и о галерах его святейшества, команды которых приходили в ужас, лишь заслышав скрип уключин турецких кораблей.

Однажды в 1529 г. Хайр-эд-Дин отправил верного ему Айдин-реиса в плавание во главе 14 галиотов. Капитан должен был возглавить нападение на Мальорку и соседние острова. Ни одно другое дело не могло так же обрадовать истинного пирата, и находившийся с ним Салих-реис полностью разделял его воодушевление. Корсары начали с традиционного захвата нескольких кораблей в открытом море, нападения на острова и побережье Испании и захвата множества христиан, которым теперь предстояло сидеть на веслах или заплатить за свою свободу песо, всегда столь желанные пиратами.

Наблюдение с помощью поперечного жезла

Узнав о группе морисков, желавших бежать от своих испанских повелителей и готовых хорошо заплатить за переезд в Берберию, Айдин-реис и его соратники ночью пристали к берегу неподалеку от Оливы и посадили на борт 200 семей, нагрузили корабли значительным количеством ценностей и легли в дрейф возле острова Форментера. К несчастью, в это время генерал Портундо, которого сопровождали восемь испанских галер, возвращался из Генуи, куда он доставил Карла V, которого римский папа должен был короновать в Болонье, чтобы тот занял трон императора Священной Римской империи. Узнав о сделанном пиратами, он спешно двинулся в сторону Балеарских островов, чтобы отправиться за ними в погоню.

Айдин-реис спешно высадил на берег своих друзей-морисков, чтобы лучше подготовиться к сражению или бегству, ибо появление восьми вражеских галер выходило за рамки достигнутой договоренности. Однако, вызвав его искреннее удивление, противник не выпустил ни одного снаряда, хотя уже подошел к пиратским кораблям на расстояние пушечного выстрела. Портундо не хотел топить турецкие суда, опасаясь, что вместе с турками погибнут и беглецы-мориски, которые, по его мнению, должны были находиться на борту и за захват которых ему обещали заплатить 10 000 дукатов. Однако корсары решили, будто данный поступок свидетельствует о трусости генерала, и, внезапно превратившись из жертвы в хищника, набросились на галеры, подобно орлам. После отчаянного сражения врукопашную, в ходе которого Портундо был убит, они взяли семь галер на абордаж, в то время как восьмая из них на огромной скорости понеслась к Ивице.

Благодаря этому смелому ходу в Алжир, помимо морисков, взволнованно наблюдавших за ходом битвы с берега, прибыло множество высокопоставленных пленников, а сотни рабов-мусульман, трудившихся на галерах, были освобождены и избавлены от оков и ударов кнута. Несомненно, увидев семь галер, включая capitana, или флагманское судно, жители Алжира радостно встретили Айдин-реиса, а испанцы горько оплакивали свою утрату. Неудивительно, что подобные победы способствовали процветанию нового берберского государства.

Воодушевленный успехом Хайр-эд-Дин наконец осмелился напасть на испанский гарнизон крепости Пеньон-де-Алжир, бросавший ему вызов одним своим существованием. Его раздражало, что ему приходится вытаскивать свои галиоты на пляж в миле к западу и тащить их по берегу, а погода ставит под угрозу «бизнес» купцов, встававших на якорь к востоку от города. Хайр-эд-Дин решил, что в Алжире у него должен появиться собственный порт, благодаря которому он избавится от надетой на него испанцами узды. Он потребовал, чтобы дон Мартин де Варгас сдал крепость, и, получив отказ, обстреливал Пеньон днем и ночью на протяжении 15 дней из тяжелых пушек, часть из которых была сделана в Алжире, а часть захвачена вместе с французской галерой. Пушки стреляли до тех пор, пока не появилась возможность взять крепость приступом. В итоге туркам удалось быстро одержать победу над жалкими остатками гарнизона, которые затем отправились в тюрьму для рабов. Камни, из которых была сложена крепость, пошли на сооружение мола, защищающего гавань Алжира на западе, причем для этой работы на протяжении двух лет намеренно использовали рабов-христиан.

Еще больше усугубила бедствие странная драма, которую можно было наблюдать на протяжении двух недель после падения крепости. На горизонте показались девять транспортных судов, полных людей и нагруженных снаряжением, отправленных для усиления гарнизона Пеньона; они долго рыскали в поисках знаменитой крепости, которой пришли на помощь. И пока они удивлялись тому, что не видят крепость, в море на своих галиотах и легких шебеках вышли пираты, захватившие весь караван, взяв в плен 2700 христиан, а также получив в свое распоряжение большое количество оружия и продовольствия.

Казалось, будто все, что Хайр-эд-Дин берет в руки, превращается в золото. Месяц за месяцем численность его флота увеличивалась до тех пор, пока наконец в его распоряжении не оказались 36 галиотов, летом постоянно находившиеся в море. Он сумел захватить неисчислимо богатую добычу, а его войско пополнилось мужчинами из числа 70 000 морисков, освобожденных им в ходе нескольких плаваний от испанского гнета. Пустынные земли Африки теперь были населены трудолюбивыми крестьянами и ремесленниками, которым испанские короли не сумели найти применения. Плавильни и судостроительные верфи Алжира наполнились постоянно спешащими работниками. Строительством защитных сооружений в гавани занимались 7000 рабов-христиан, и каждая попытка императора спасти их и покончить с пиратством заканчивалась катастрофическим провалом.

Глава 6

Османский флот, 1470–1522 гг.

Никто так не радовался успехам бейлербея Алжира, как султан Сулейман. Прежде неискушенные в делах мореплавания османы жаждали учиться. Турецкий флот развивался медленно, в основном это происходило из-за того, что в начале существования османского государства всегда находились люди, готовые ходить по морю за деньги. Когда Мурад I изъявил желание перебраться из Азии в Европу, чтобы там встретить армию собиравшихся напасть на него Владислава и Хуньяди, капитаны генуэзских кораблей с радостью согласились перевезти его солдат, если он заплатит им по дукату с человека, надеясь, что таким образом сумеют досадить своим извечным соперникам венецианцам, согласившимся служить противникам турок. Возможность контролировать Босфор османы получили только после падения Константинополя, благодаря чему Мухаммед II принял решение о создании собственного флота.

Туркам опять помогло судьбоносное соперничество между христианскими государствами, из которого им так часто удавалось извлекать выгоду. Влиятельные торговые республики Венеция и Генуя на протяжении долгого времени боролись друг с другом за превосходство на море. Венеция контролировала множество ключевых портов на островах архипелага и на побережье Сирии, где располагалась крепость Акра, подаренная ей крестоносцами за помощь на море. Генуэзцы могли похвастаться более сильными позициями в Черном и Мраморном морях, где располагалась генуэзская колония Галата, до захвата ее турками представлявшая собой не что иное, как восточный аналог Генуи. В Пере[10], на пустынном холме, до сих пор виднеется башня, построенная генуэзцами, а генуэзские крепости нередко встречаются в районе Босфора и в Крыму, где они возвышаются над небольшой Балаклавской бухтой.

В Мраморном море неоднократно разгорались ужасные битвы между флотами противников. В 1352 г. у стен Константинополя генуэзцы одержали победу над объединенным флотом венецианцев, каталонцев и греков. Однако через год жители Невесты моря[11] сумели умерить пыл генуэзцев во время катастрофического для последних сражения при Альгеро, а в 1380 г., когда генуэзцы завладели Кьоджей и чуть не заняли саму Венецию, горожане как один поднялись против врага и сумели не только разбить захватчиков, но и окружить их и заставить сдаться. С тех пор влияние Генуи значительно ослабло, в то время как сила и высокомерие венецианцев возросли.

Адмиральская галера

Захват Константинополя турками и последовавшее за ним изгнание генуэзцев из Трапезунда, Синопа, Каффы[12] и Азова ознаменовали конец преобладания Лигурийской республики[13] в восточной торговле. Теперь Черное и Мраморное моря оказались во власти турок. Построенные на берегах Дарданелл замки, снаряженные тяжелыми орудиями, защищали османский флот от преследователей, и, хотя Джакомо Веньери демонстративно под обстрелом провел свой корабль через пролив и обратно, потеряв при этом только 11 человек, последовать его примеру больше никто не осмелился.

Когда Мухаммед II в 1470 г. выступил во главе флота, состоявшего из сотни галер и двух сотен транспортных судов, перевозивших 70 000 солдат, и отвоевал Негропонт[14] у венецианцев, для того, чтобы оказаться в полной безопасности, ему нужно было только пройти через Геллеспонт. Жаждавшие мести венецианские адмиралы – знаменитые Лоредани – сумели лишь напасть на те острова архипелага, которые находились под властью турок, и разграбить побережье Малой Азии. Они превосходили турок в том, что касалось сооружения галер и управления ими, но не обладали такими же, как у противника, военными ресурсами. Их солдаты были наемниками, не выдерживавшими сравнения с янычарами и сипахами, хотя способность соперничать с ними почти обрели смелые и выносливые страдиоты из Эпира, одевавшиеся подобно туркам, но не носившие тюрбаны, ярким представителем которых является Отелло.

На суше армия республики не могла соперничать с войском великого господина[15], и после того, как приближение турецкой армии, дошедшей в 1477 г. до берегов Пьяве, стало угрожать самому ее существованию, венецианцы заключили мир с турками и даже (как поговаривали) убедили последних захватить Ортанто. Теперь продвижению османских галер по Адриатическому морю ничего не мешало, и турки огнем и мечом прошлись по побережью Италии, представляя настолько серьезную угрозу, что, как только на горизонте появлялось изображение полумесяца, украшавшее мачту судна, испуганные крестьяне бежали вглубь материка, бросая свои дома на откуп пиратам. Вот-вот должен был начаться период господства турецких корсаров.

Помимо дискредитировавшей себя Генуи и платившей туркам дань Венеции, существовала еще одна морская держава, с которой последним приходилось считаться. Иерусалимские рыцари-госпитальеры, которых в 1403 г. изгнал из Смирны Тимур, поселились на Родосе, спешно сделав его неприступным. Очевидно, это им удалось, так как все попытки вытеснить их из принадлежавшей им твердыни, позволившей им контролировать торговлю между Александрией и Константинополем, предпринятые мамлюкскими султанами Египта, проваливались одна за другой. Кроме того, госпитальеры с удовольствием нападали на проходившие мимо суда.

Рыцари с Родоса были левантийскими пиратами-христианами. Благодаря лесам Карамании они строили корабли, а население Малой Азии снабжало их рабами. Пока они бороздили моря, моряки, плававшие на галерах султана, чувствовали себя весьма неловко. От их высокомерия страдали даже корабли христиан, и в 1480 г. венецианцы с удовлетворением наблюдали за тем, как Мухаммед II отправляет 160 судов, в том числе перевозивших многочисленную армию, усмирять гордыню рыцарей. Однако осада оказалась неудачной. Великий магистр д'Обюссон, проявивший подлинный героизм, сумел отбить масштабную атаку противника, и понесшие значительные потери турки были вынуждены отступить.

Осознав, что османы не такие уж непобедимые, венецианцы воспрянули духом и стали готовиться к войне со своим временным союзником. Сложившиеся дружественные отношения турки использовали в собственных интересах. Яни, христианин и корабел султана, ознакомился с достижениями венецианцев, что позволило ему построить две огромные коки длиной в 70 локтей и шириной в 30 локтей, мачты которых, имевшие длину окружности в четыре локтя, были сделаны из разрезанных и спрессованных вместе стволов деревьев нескольких видов. На грот-марсе этих кораблей стоять и стрелять в противника могли одновременно 40 солдат. Они имели две палубы, одна из которых напоминала традиционную для галиота, а другая – характерную для галеры, причем с каждой стороны обеих палуб было установлено по большой пушке. На верхней палубе располагались 24 весла, каждое из которых приводили в движение девять человек. С кормы свисали лодки, а судовой экипаж, по словам Хаджи Халифе, состоял из 2000 солдат и моряков. Двумя этими чудесными судами командовали Кемаль-реис и Бурак-реис. Весь флот, состоявший примерно из еще 300 кораблей, под командованием Давуд-паши отправился в Адриатическое море, чтобы напасть на Лепанто.

В конце июля 1499 г. турки увидели венецианские корабли, ожидавшие их у Модона. Этот флот состоял из 44 галер, 16 галеасов и 28 обычных судов. Ни один из противников не решался вступить в сражение, ибо все знали, что это приведет к серьезным последствиям. Венецианский адмирал Гримани отдал приказ отступать к Наварину[16], а турки встали на якорь у Сапиенцы. Однако 12 августа Давуд-паша, знавший, что султан ждет его вместе с сухопутным войском в Лепанто, решил, что ему следует двигаться вперед любой ценой. В те времена турецкие штурманы не очень уверенно чувствовали себя в открытом море и предпочитали держаться берега, благодаря чему в случае плохой погоды корабли могли войти в какой-нибудь порт. Соответственно, Давуд предпринял попытку пройти между островом Продано и Мореей, что к северу от Наварина. Венецианцы, прекрасно знавшие о передвижениях противника, перегнали свои корабли в конец узкого пролива, благодаря чему им представлялась прекрасная возможность загнать врага в ловушку. В тот самый день Андреа Лоредана, проведитор Корфу, усилил венецианский флот 10 кораблями. Венецианцы выбрали прекрасную позицию, к тому же ветер оказался для них весьма благоприятным – он дул в сторону турецких кораблей, выходивших из пролива.

Однако венецианский адмирал сделал основную ставку на галеасы, ибо в те времена искусство маневрирования кораблей в боевом порядке находилось в зачаточном состоянии. Немного неудачной рулежки, чуть-чуть неумелого обращения с парусами, и, когда корабли противников оказались рядом друг с другом, команды галеасов пришли в замешательство, а сами эти корабли были беспомощны, ибо ветер нес их в середину флота противника или отгонял в сторону, где они оказывались бесполезны, и турецким галерам удалось пройти. Флагманский корабль Лоредана сгорел дотла, другие суда также были уничтожены огнем.

Галеас

Большие корабли Яни сыграли важную роль в сражении. Два галеаса, на борту каждого из которых находилось по 1000 человек, а также еще два судна окружили корабль Бурак-реиса, но выстрелы, сделанные с менее крупных кораблей, не могли преодолеть высокие борта кок, и эти венецианские суда вскоре были затоплены. Бурак-реис велел своим людям метать в сторону галеасов горящий деготь, из-за чего сгорели как сами корабли, так и их команды. Он не останавливался до тех пор, пока его собственный корабль не загорелся и сам он вместе с другими выдающимися капитанами, проявив чудеса храбрости, не погиб в пламени. Поэтому вплоть до настоящего времени турки называют остров Продано островом Бурака. Христиане называли это сражение «прискорбной битвой при Зонкьо» в честь древнего замка, стоявшего в Наварине, у которого оно произошло.

Несмотря на победу в битве при Зонкьо, Давуд-паше все еще предстояло пробиваться к Лепанто. Венецианцы собрали свой разбросанный по морю флот и получили подкрепление от союзников из Франции и с Родоса. Было ясно, что они готовятся отомстить. Турки, не ослабляя бдительность, подошли к суше, а ночью встали на якорь. По пути постоянно происходили стычки. Венецианцы пытались застать противника врасплох во время стоянки, но к тому времени турки уже успели выйти в море. Из-за дождливой и ветреной погоды Гримани не удалось претворить в жизнь свой план, и он, охваченный чувством горькой обиды, был вынужден наблюдать за тем, как догорают шесть подожженных им кораблей, не причинив врагу ни малейшего вреда.

Снова и снова казалось, будто Давуду не уйти, но из-за избранной Гримани выжидательной политики враг выскальзывал из расставленных им ловушек. Когда наконец победоносный турецкий флот вошел в залив Патраикос, где оказался под защитой артиллерии султана, располагавшейся у Лепанто, командовавший французской эскадрой великий приор Оверни, испытывавший сильнейшее отвращение к малодушию «коллеги», приказал своим кораблям плыть прочь.

Лепанто пал 28 августа, и допустивший грубую ошибку Гримани был заключен под стражу. Формально его приговорили к пожизненному заключению, однако через 22 года он стал дожем.

После этого поражения Венеция так и не оправилась. За потерей Лепанто и перекрытием Коринфского залива и Патраикоса последовал захват Модона, контролировавшего пролив у Сапиенцы. Отныне восточное побережье Адриатического и Ионического морей стало недостижимым для христианских судов. Еще больше торговые отношения республики с Востоком подорвало завоевание турками Египта (1517), из-за которого она лишилась важнейшего рынка, а благодаря открытию Нового Света испанские купцы получили возможность успешно конкурировать со своими венецианскими «коллегами».

Саму Венецию вполне можно было назвать восточным городом. Трудившиеся там умелые ремесленники учились своему мастерству в Египте и Месопотамии, на ее рынках в изобилии продавались товары, привезенные с Востока, – канифас и другие ткани, в том числе шелк и парча, из Дамьетты, Александрии, Тинниса и Каира, хлопок из Баальбека, шелк из Багдада, атлас из Мадины в Армении. Именно благодаря Венеции в Европе не только узнали о существовании восточных товаров, но и впервые услышали их названия. Так, балдахин назван в честь Багдада, а слово «аксамит» произошло от «шами», свидетельствовавшего о том, что эта ткань происходит из Сирии[17].

Лишившись из-за враждебных отношений с турками возможности торговать с Востоком, Венеция больше не могла постоять за себя и вынуждена была, смирившись со своей судьбой, признать превосходство турок как на море, так и на суше. Венецианцы даже стали платить султану дань за остров Кипр. Когда Сулейман Великолепный унаследовал престол после смерти Селима и в 1521 г. захватил Белград, венецианцы спешно увеличили размер дани и стали платить ее и за Закинф. Невеста моря отныне стала весьма смиренной.

Туркам все еще доставляли беспокойство пираты с Родоса, до полного уничтожения которых османы не могли обрести окончательное превосходство на море. Венеция и Генуя были попраны, теперь пришла очередь рыцарей Святого Иоанна. Селим оставил своему сыну, великому Сулейману, в наследство превосходный флот, полностью готовый к подобному предприятию. В его состав входили 103 быстроходные галеры, 35 галеасов, а также множество более мелких судов и 107 транспортных кораблей, и в конце 1522 г. после героической обороны Родос пал. На протяжении шести месяцев рыцари противостояли флоту, теперь уже состоявшему из 400 кораблей, и армии численностью более 100 000 человек, которой командовал сам султан.

Этот момент мог бы стать переломным в истории Европы, ведь под ударом оказался аванпост христианства. Рыцари самоотверженно отнеслись к своему долгу, но им противостояли лучшие в мире инженеры, а государство, ставшее теперь могущественной державой и возглавлявшееся поистине гениальным правителем, использовало против них все свои ресурсы. Сулейман велел окружить город земляными укреплениями и обеспечил пути для доставки мобильной артиллерии и мин. Однако к концу месяца ни одна стена не была разрушена, и восемь башен, принадлежавших восьми языкам ордена – Англии, Франции, Испании, Италии, Португалии, Германии, Провансу и Оверни, пока оставались нетронутыми. Работами по контрминированию весьма успешно руководил Габриель Мартинего из Кандии. В конце концов английскую башню взорвали, и в разлом повалили турки. Тем не менее рыцарям удалось выбить их из крепости, перебив при этом 1000 солдат противника.

Второй приступ также завершился неудачей. Однако 24 сентября турки сумели заполучить плацдарм, а из-за того, что турецкими минами были разрушены испанский, итальянский и прованский бастионы и измученный гарнизон крепости оказался в крайне рискованном положении, ее защита становилась все более опасной. Османские солдаты также страдали из-за болезней и смертоносного оружия, применявшегося против них рыцарями, и Сулейман в надежде избавить своих людей от страданий обещал сохранить жизнь защитникам крепости и отпустить их на все четыре стороны, если они сдадут ему город. Поначалу рыцари горделиво отказались от его предложения, но через две недели, осознав, что у них заканчиваются боеприпасы, а их число сильно сократилось, защитники крепости 21 декабря стали умолять султана подтвердить эти условия, и Сулейман, проявив весьма достойное милосердие, позволил всем им спокойно сесть на принадлежавшие ему корабли, переправившие их в те европейские порты, которые они выбрали сами.

С падением Родоса исчезло последнее препятствие, мешавшее полному доминированию османского флота в восточном бассейне Средиземного моря. Отныне в этих водах не был в безопасности ни один христианский корабль, если только такова не была воля самого султана. Старые морские республики теперь были полностью беспомощны, и ни одно государство не могло противостоять Османской империи в Эгейском, Ионическом и Адриатическом морях.

Примерно тогда же братья Барбаросса сумели достичь почти столь же впечатляющих успехов на западе. Захват Алжира и строительство на побережье Берберии цепи мощных крепостей позволили турецким пиратам обрести господство в западном бассейне Средиземного моря. Сулейман Великолепный понимал необходимость заключения союза с этими людьми, знал, что Хайр-эд-Дин может многому научить стамбульских штурманов и корабелов, а его великий визирь Ибрагим усиленно способствовал установлению более тесных отношений между турецкими правителями запада и востока. В итоге Хайр-эд-Дин получил от Сулеймана приказ прибыть в Константинополь.

Глава 7

Андреа Дориа и Барбаросса, 1533 г.

Хайр-эд-Дин не спешил прибывать в Блистательную Порту. Прежде ему следовало сделать ряд распоряжений, связанных с обеспечением во время его отсутствия в Алжире, который мог как подвергнуться нападению извне, так и стать жертвой внутриполитических интриг, безопасности и преемственности власти. К тому же он был вынужден считаться с галерами рыцарей Святого Иоанна, которые, проскитавшись гораздо дольше, чем было бы похвально для христианства, столь героически отстаивавшегося ими во время осады Родоса, наконец поселились на не менее комфортабельном острове Мальта, где получили множество возможностей для того, чтобы мешать предприятиям пиратов (1530).

Более того, по морю плавали корабли Андреа Дориа, опасного противника, с которым Барбаросса предпочитал не встречаться. Выдающийся генуэзский адмирал считал, что между ним и Хайр-эд-Дином существует личное соперничество. Каждый из них главенствовал в собственных водах. Оба они были уже стариками и большую часть жизни провели с оружием в руках. Дориа, родившемуся в 1468 г. в знатной генуэзской семье, было 65 лет, почти 50 из которых он провел на поле боя. Он служил в охране римского папы, у герцога Урбино и у короля Неаполя Альфонсо, а когда ему было уже больше 40 лет, он пристрастился к морю и неожиданно для себя самого стал главным адмиралом Генуи (1513).

Командовать галерами своей страны Дориа был назначен благодаря усердию, с которым служил на берегу, а не наличию у него опыта проведений военных операций на море, ведь командир галер являлся не только моряком, но и военным. Несмотря на то что он освоил эту профессию довольно поздно, он оказался очень талантливым мореплавателем, и именно то, флотом какого государства он будет командовать, стало определяющим фактором при решении вопроса о том, какая из соперничавших друг с другом христианских держав должна господствовать в водах Средиземного моря. В 1522 г., когда в результате произошедшего в родной республике Дориа переворота его сторонники потерпели поражение, он стал служить Франции. Пока он находился на службе у французов, те господствовали на море (по крайней мере в той его части, которая не принадлежала берберским пиратам). Посчитав в 1528 г. себя и свою страну оскорбленными Франциском I, Дориа передал принадлежавшие ему лично 12 галер Карлу V. Это ознаменовало новый триумф императорского флота.

Дориа выступал третейским судьей между государствами-соперниками. Он стал освободителем Генуи и, отказавшись провозгласить себя ее королем, превратился для генуэзцев в идола и деспота. Ни одно другое имя не было способно зародить столь сильный страх в сердцах турок. Многие корабли стали жертвами его ненасытных галер, и бесчисленное количество рабов-мусульман работало на веслах его кораблей или томилось в генуэзских тюрьмах. Будучи официально адмиралом, в реальности он являлся пиратом и использовал свои галеры для увеличения собственного богатства.

Андреа Дориа

Хайр-эд-Дин пользовался среди христиан и турок по крайней мере не меньшей славой, чем его соперник. Он изгнал испанцев из Алжира и причинил огромный урон кораблям и побережью империи. Несмотря на то что эти двое на протяжении 20 лет бороздили просторы одного и того же моря, они ни разу не встречались друг с другом в ходе морского сражения. Вероятно, каждый из них настолько уважал другого, что не хотел рисковать.

Задолго до описываемых событий, когда Хайр-эд-Дин еще не обрел славу, Дориа в 1513 г. изгнал его из Голетты, а в 1531 г. генуэзский адмирал внезапно напал на Шершель, который Хайр-эд-Дин к тому моменту уже почти полностью успел укрепить, тем самым нанеся значительный урон и вызывав сильнейшее беспокойство населения на противоположном от Испании берегу. Императорские солдаты высадились на берег, застали крепость врасплох и освободили 700 рабов-христиан. Затем, нарушив приказ и не обратив внимания на сигнальный выстрел, призывавший их подняться на борт, солдаты рассредоточились по городу в поисках наживы, но после того, как их в самый неподходящий момент застали врасплох местные турки и мориски, беспорядочно побежали к морю, на пляж, но, оказавшись там, увидели, как галеры Дориа спешно уплывают вдаль. Из них 900 человек были убиты на морском берегу, а 600 солдат были захвачены в плен. Некоторые объясняют случившееся тем, что адмирал решил наказать своих людей за непослушание; другие утверждают, будто Дориа увидел, как на помощь спешит флот Хайр-эд-Дина. Как бы то ни было, он уплыл прочь, так и не столкнувшись со своим соперником. На обратном пути генуэзец встретил несколько берберских судов, ставших его добычей, что отчасти примирило его с неудачей.

Через год после этого он сумел вернуть себе былую славу, осуществив блестящую экспедицию к берегам Греции. Дориа, в распоряжении которого имелись 35 парусных судов и 48 галер, напал на Корони, предприняв отвлекающий маневр, в то время как султан был занят вторжением в Венгрию. После масштабной бомбардировки он сумел высадить своих людей на куртине форта. Солдат турецкого гарнизона пощадили, и они сумели покинуть крепость. Командовать ею он оставил Мендозу, в то время как сам Дориа отправился к Патрам и захватил их, а затем занял замки, господствовавшие над Коринфским заливом, и вернулся с победой в Геную, не дав турецкому флоту возможности догнать себя. Это произошло в сентябре 1532 г.

Следующей весной он организовал более смелое предприятие. В Корони заканчивались припасы, так как турецкий флот поддерживал блокаду порта. Тем не менее Христофор Паллавичини сумел под прикрытием выстрелов из замковых пушек прорваться на своем корабле через блокаду, вдохновив таким образом солдат гарнизона на продолжение сопротивления. Следовавший за ним во всем своем величии Дориа пробил себе путь, несмотря на то что половина его флота, состоявшая из галер, легла в дрейф посреди турецких кораблей и ее пришлось спасать из лап противника. Он сумел переиграть Лютфи-пашу и нанести ему поражение. По словам адмирала Жюрьена де ла Гравьера, доставка продовольствия в Корони являлась одной из самых хорошо продуманных военно-морских операций XVI в.

Было ясно: несмотря на то что Дориа не смог ничего противопоставить берберским пиратам, турок он во многом превосходил. Султан жаждал узнать, в чем состоит секрет успеха Хайр-эд-Дина, и считал дни до прибытия алжирского пирата в бухту Золотого Рога. Последний, в свою очередь, слышал достаточно о подвигах Дориа для того, чтобы быть еще более осторожным. К тому же он не хотел снижать себе цену в глазах султана слишком поспешным прибытием в Константинополь по приказу его величества.

Наконец в августе 1533 г., назначив евнуха с Сардинии Хасана Агу, пользовавшегося его безграничным доверием, на время своего отсутствия наместником Алжира, Хайр-эд-Дин отправился в путь в сопровождении нескольких галер. Закончив с собственными делами – разграбив Эльбу и захватив несколько генуэзских кораблей, перевозивших зерно, пройдя мимо Мальты на солидном расстоянии и проплыв вдоль побережья Мореи[18], он приказал своим кораблям встать на якорь в заливе Термаикос. По пути, проходившему мимо острова Святой Мавры[19] и Наварина, он, несмотря на немногочисленность своего флота (которая, однако, увеличилась благодаря захвату нескольких кораблей), очевидно, искал встречи с Дориа. Однако (возможно, к счастью для самого пирата) генуэзский адмирал к тому времени уже успел вернуться на Сицилию, причем два соперника разошлись буквально по пути.

Вскоре охваченный радостью султан увидел, как берберский флот, торжественно украшенный флагами и вымпелами, огибает мыс Серальо и, не нарушая строя, входит в глубокие воды Золотого Рога. И вот Хайр-эд-Дин и 18 его капитанов склоняются перед великим господином и получают награды за свою славу и службу. В тот день все посетители Эски-Сарая могли наблюдать весьма странное зрелище, а диван был переполнен. Закаленные военачальники и сановники величайшего из османских султанов собрались вместе, чтобы взглянуть на грубых морских волков, деяния которых обсуждались по всей Европе.

Наиболее пристальное внимание было приковано к могучему, хорошо сложенному, хотя и немного дородному старику с кустистыми бровями и густой бородой, некогда имевшей темно-рыжий цвет, но теперь под влиянием прожитых лет, перипетий судьбы и капризов погоды ставшей полностью седой. Во взгляде его больших постоянно что-то высматривавших глаз, которые могли гореть непримиримой яростью, они видели отражение твердого ума, призванного показать им путь к победам на море, сравнимым даже с тем, что были одержаны их победоносным султаном у крепких стен и на поле битвы. Великий визирь Ибрагим понял, что Хайр-эд-Дин – именно тот человек, который ему необходим, и алжирский пират (а не один из турецких адмиралов) получил приказ реорганизовать османский флот.

Зиму Хайр-эд-Дин провел на корабельных верфях, где благодаря своей наблюдательности быстро понял, в чем заключаются просчеты кораблестроителей. Он осознал, что константинопольские турки ничего не понимают ни в сооружении галер, ни в управлении ими. Их корабли не были такими же быстроходными, как те, что строили христиане, а вместо того, чтобы самим стать моряками и правильно обращаться со своими галерами, они похищали пастухов из Аркадии и Анатолии, ни разу в жизни не державших в руках парус или румпель, и доверяли этим совершенно неопытным людям управление судами. Вскоре Хайр-эд-Дин все изменил. К счастью, в его распоряжении имелось множество работников и достаточное количество древесины, и, вдохновляя своих подчиненных собственным примером, зимой он запланировал строительство 61 галеры, а весной сумел выйти в море во главе флота, состоявшего из 84 кораблей. Началом эпохи превосходства турок на море следует считать зиму, проведенную Хайр-эд-Дином на корабельных верфях.

Глава 8

Захват и утрата Туниса, 1534–1535 гг.

Жители итальянского побережья вскоре почувствовали перемены, произошедшие с турецким флотом. Теперь им предстояло бояться не только западных, но и восточных пиратов. Летом 1534 г. Хайр-эд-Дин вывел свой флот, состоявший из 84 галер, из Золотого Рога, чтобы удовлетворить аппетит их команд во время широкомасштабной погони за добычей. Пройдя через Мессинский пролив и внезапно напав на Реджо, он забрал с собой корабли и рабов; на следующий день пират взял приступом и сжег замок Святой Лючии, захватив 800 пленников; захватил восемь галер в Четраро; предал Сперлонгу мечу и огню и наполнил свои корабли девушками и женщинами. Тайно пройдя по суше, пираты достигли Фонди, где жила Джулия Гонзага, молодая и красивая вдова Веспасиано Колонна, герцогиня Трайетто и графиня Фонди.

Она приходилась сестрой «божественной Иоанне Арагонской», красоту которой на нескольких языках тщетно воспевали итальянские поэты. Ее сестра, избравшая своей эмблемой цветок любви – амарант, изображение которого украшало ее щит, была столь же привлекательна. Хайр-эд-Дин, решив, будто подобная красота достойна гарема султана, передвигался настолько скрытно, что ему почти удалось застать белокурую Джулию спящей в своей постели. Она успела лишь оседлать лошадь и бежать в сопровождении единственного слуги, которого впоследствии велела убить, вероятно, из-за того, что красота, увиденная им той ночью, заставила его чересчур осмелеть. Разъяренные ее бегством пираты выместили свой гнев на Фонди, в частности разрушив церковь. Грабили они город на протяжении четырех ужасных часов, навсегда оставшихся в памяти местных жителей.

Воодушевленных успешным набегом турок не нужно было долго уговаривать направить все свои силы на главную цель похода, которой являлся ни много ни мало захват Туниса. С тех пор как султаны из династии Хафсидов после падения африканской державы Альмохадов утвердили свою власть на месте, где в древности находился Карфаген, прошли три столетия. Они правили мягко и справедливо; им удавалось сохранять теплые отношения со всеми европейскими государствами. До нашего времени сохранились многочисленные договоры, в соответствии с довольно справедливыми условиями которых пизанские, венецианские и генуэзские купцы допускались в порт Туниса. Благочестие и чувство справедливости султана настолько поразили Людовика Святого, что он даже прибыл в Тунис, чтобы обратить в христианство тамошнего правителя, но во время этого путешествия умер.

На троне сменил друг друга 21 представитель этой династии, но затем величие Хафсидов иссякло, а конфликты внутри рода не только способствовали еще большему ее ослаблению, но и добавили несколько кровавых страниц в ее историю. Последний, 22-й из них, Хасан взошел на престол по трупам 44 своих убитых братьев и, обеспечив таким образом себе место на троне, стал предаваться порочным слабостям, которых следует избегать всем правителям.

Тунис в 1566 г. Фрагмент карты из коллекции Британского музея

В качестве повода для вторжения пират использовал его соперника, и не успел Хайр-эд-Дин высадиться на берег, как этот ничтожный и жалкий человек уже бежал из города, но, несмотря на поддержку некоторых арабских племен, тунисский султан не сумел противостоять турецкому оружию. Как и в случае с Алжиром, Тунис против воли его жителей тот же самый властный человек включил в состав Османской империи. Мы не знаем, сумел бы султан навязать свою волю какой-либо из своих новых «провинций», если бы их завоеватель не желал этого.

Однако Барбаросса недолго владел Тунисом. Изгнанный халиф обратился за помощью к Карлу V, и, что бы император ни думал об ошибках Хасана, он прекрасно понимал, что присутствие Барбароссы в Тунисе создает постоянную угрозу для владений империи на Сицилии. Пиратские гнезда, рассредоточенные по скалистому побережью Алжира, вызывали у него беспокойство, но через Тунис шел путь с запада в восточный бассейн Средиземного моря, и оставлять его под властью пирата было в наивысшей степени рискованно. Соответственно, Карл V поддержал Хасана и в конце мая 1535 г. покинул Барселону в сопровождении 600 кораблей, которыми командовал Дориа, имевший собственные причины для недовольства, и на борту которых находился весь цвет войск империи – испанцы, итальянцы и немцы. В июне его армия осадила Голетту, или Хальк-эль-Уэд, Горло потока, как ее называли арабы, две башни, стоявшие в миле друг от друга и контролировавшие вход в канал Туниса.

Неподалеку была пришвартована огромная каракка «Святая Анна», присланная на помощь императору «религией» (так мальтийские рыцари называли свой орден), и благодаря ее тяжелому орудию в одной из стен образовался разлом, и в крепость двинулись рыцари Святого Иоанна, сумевшие повесить флаг «религии» на вершине зубчатой стены (14 июля). Осажденные под предводительством еврея Синана сумели совершить три отчаянные вылазки, в рукопашной схватке погибли три высокопоставленных итальянских генерала. Однако затем защитников крепости сразу вытеснили в Тунис, вынудив их отдать врагу Голетту вместе со всеми ее оружейными складами, боеприпасами, 40 пушками, часть из которых уже доказала свою эффективность во время осады Родоса, и более чем сотней судов.

Барбаросса вышел навстречу императору во главе войска, состоявшего из почти 10 000 человек. Однако его берберы отказались сражаться, тысячи рабов-христиан, находившихся в Касабе (цитадели), помогли захватчикам, предав своих хозяев, разбили оковы и закрыли за Хайр-эд-Дином ворота. Он защищал свой оплот столько, сколько мог, после чего предводитель пиратов в сопровождении Синана и Айдина отправился в Бону, где, к счастью, оставил 14 своих кораблей. Остатки тройных стен, построенных Хайр-эд-Дином, все еще можно увидеть на участке земли, отделяющем Тунисское озеро (оз. Бахира) от Средиземного моря. Когда 15 лет назад этот крепостной вал прорубили, за его пределом были найдены скелеты, испанские деньги, пушечные ядра и сломанное оружие.

На протяжении трех дней солдаты с согласия Карла разоряли Тунис. Они позволяли себе совершать ужасные вольности и кровопролитие. Мужчин, женщин и детей тысячами убивали и даже хуже того. Разъяренные воины сражались друг с другом за добычу, а невезучих христиан из Касабы перебили их собственные освободители во время конфликта из-за сокровищ Хайр-эд-Дина. Улицы превратились в место бойни, дома стали логовом убийства и стыда. Даже католические авторы, описывавшие происходившие в то время события, признавали, что распущенные и разъяренные солдаты великого императора сотворили множество гнуснейших бесчинств.

Как это ни удивительно, примерно тогда же, когда германские, испанские и итальянские солдаты оскорбляли и убивали беззащитных ни в чем не повинных жителей Туниса, принимавших совсем незначительное участие в войнах Хайр-эд-Дина или вовсе не имевших к ним отношения и с большой неохотой признавших его власть над собой, великий визирь Ибрагим входил в Багдад и Тебриз в качестве завоевателя во главе войска, состоявшего из диких азиатов, и при этом не пострадало ни одно здание и ни один человек. Fas est et abhoste doceri[20].

В том, что касалось Туниса, экспедиция Карла V оказалась безрезультатной. Прежде чем отплыть в августе домой, он заключил с Хасаном договор, по условиям которого Тунис должен был платить дань Испании, а Голетта передавалась под власть правителей Кастилии, рабов-христиан надлежало освободить, а пиратство – запретить. Кроме того, Хасан брал на себя обязательство ежегодно подтверждать свою верностью императору, поставляя ему шесть берберских коней и двенадцать соколов. Карл и мавр поклялись крестом и мечом соответственно. Однако договор остался лишь на бумаге. Ни один мусульманский правитель, вернувший себе власть такими же методами, как те, что использовал Хасан, проливавший с помощью христиан кровь мусульман и осквернивший дома последних ужасными зверствами «неверных» солдат, называвший себя вассалом испанца-«идолопоклонника», не мог надеяться на то, что сможет долго продержаться на троне. Люди, на головы которых он призвал эти страшные бедствия, одновременно боялись и презирали его, причем отвращение, которое они испытывали по отношению к предателю ислама, было настолько сильным, что, как говорили, когда восстановленный на своем престоле правитель Туниса попытался спасти некую мусульманскую девушку, попавшую в лапы солдат, она плюнула ему в лицо. Все было лучше, чем бесчестие, обусловленное его защитой.

Хасан делал вид, будто правит, на протяжении пяти лет, но народ восстал – священному Кайруану нечего было сказать правителю, получившему свой трон из рук неверных насильников. Императорские солдаты тщетно пытались помочь ему. Самому Дориа удалось лишь ненадолго вернуть прибрежные города под власть никуда не годного халифа, а в 1540 г. сын Хасана Хамид велел заключить отца в тюрьму и ослепить его, и о его судьбе никто не жалел. Побережье находилось во власти пиратов, и, как будет сказано ниже, даже испанцам вскоре пришлось покинуть Голетту.

Так или иначе, поход в Тунис стал подвигом, которым гордились по всей Европе. Карл V редко страдал от пренебрежительного отношения к его деяниям, и, как витиевато утверждал Морган: «За всю свою жизнь я не встречал ни одного испанца, который, как я убежден, не назвал бы меня по меньшей мере раз сорок дурнем Христовым, если бы я попытался заявить, будто Карл V на протяжении 24 часов не дергал весь земной шар за ниточки, а затем начиналось… Хотя ни одному из них недоставало ни добросердечия, ни хороших манер, чтобы сообщить или сделать мне замечание за незнание подлинной истории, поделившись со мной тайным знанием о том, когда именно имел место столь критический и неясный период».

По вполне понятным причинам почитатели императора считали захват Туниса, покорение устрашающей Голетты, освобождение тысяч пленных христиан, а в первую очередь крушение планов истинного бича христианства – самого Барбароссы чем-то фундаментальным. Эти события воспевали поэты, придворный художник изобразил осаду, а горшечник из Урбино украсил данной сценой сделанный им сосуд. После того как свершился этот подвиг, все жители Европы были охвачены возбуждением и энтузиазмом. Карл считал себя крестоносцем и странствующим рыцарем и, чтобы увековечить свои и совершенные его людьми подвиги, создал новый рыцарский орден – Крест Туниса, лозунгом которого (однако больше нигде не встречавшимся) стало слово «Берберия». В целом «это была знаменитая победа».

Радость от победы была омрачена деяниями Хайр-эд-Дина. Этот отпетый пират, понимавший, что никто не подумает, будто он бороздит морские просторы, когда Карл осаждает его новое государство, во главе своих оставшихся 27 галиотов напал на Менорку. Оказавшись возле острова, он приказал поднять флаги цветов Испании и других европейских государств, из-за чего местные жители решили, будто перед ними часть армады императора. Он направился прямо к порту Маон, захватил богатый португальский галеон, разграбил город и, забрав с собой 6000 пленников и большое количество добычи и боеприпасов, торжественно отправился обратно в Алжир.

Тем временем его старательно выслеживал Дориа, под командованием которого находились 30 галер и который получил от императора приказ захватить пирата живым или мертвым. Однако до того долгожданного момента, когда великий генуэзец наконец сможет вступить в поединок со своим врагом, оставалось еще три года.

Добившись своей цели, армада, как обычно, рассеялась, так и не нанеся решающего удара по пиратам. Хайр-эд-Дин, с беспокойством ожидавший новости о нападении, услышав о том, что противник уходит, вздохнул с облегчением и, когда горизонт очистился, отправился в Константинополь, чтобы получить там подкрепление. Ему не суждено было снова увидеть Алжир.

Глава 9

Морское сражение у Превезы, 1537 г.

Когда Барбаросса прибыл в Константинополь, султан позабыл о потере Туниса и помнил лишь о нападении на Менорку. В итоге, приветствуя пирата, он назвал его не бейлербеем Алжира, а капудан-пашой, то есть главнокомандующим османский флотом. Турецким кораблям следовало выполнить ряд задач в Адриатическом море, и никто не мог справиться с этим лучше, чем выдающийся пират. Хайр-эд-Дин пользовался определенным влиянием в Стамбуле, которое еще больше возросло после казни великого визиря Ибрагима, но использовал он его в прямо противоположном направлении.

Родившийся в Далмации Ибрагим всегда старался поддерживать дружественные отношения с Венецией – государством, к территории которого принадлежала его родина, и на протяжении более чем 30 лет между республикой и Портой царил мир. Барбаросса, наоборот, жаждал противопоставить свои галеры самым знаменитым мореплавателям Средневековья и сделать так, чтобы полумесяц занял в Адриатическом море такое же доминирующее положение, как и в Эгейском. Франциск I стремился поддерживать эту политику из чувства ревности к империи.

Венецианцы, стремившиеся сохранить хорошие отношения с султаном и поддерживать нейтральную позицию в конфликте между Франциском I и Карлом V, в какой-то момент осознали, что их постепенно втягивают в войну, причем по их собственной вине. Их командиры в Адриатическом море и Кандии не сумели побороть соблазн и не отказались от преследования османских купцов. Проведитор Кандии Канале поймал знаменитого пирата, «юного мавра Александра», как его называли его жертвы, потопил или захватил его галеры, перебил его янычар и серьезно ранил самого юного мавра, и все это произошло в турецких водах с подданными султана в мирное время.

Конечно, когда слишком рьяный проведитор пришел в себя и осознал, какую глупость совершил, он велел зашить раны юного мавра и бережно отправить его в Алжир. Но султан уже пришел в ярость, и, когда венецианские галеры стали преследовать корабль, на котором плыл турецкий посол, заставить Сулеймана позабыть о нанесенном ему оскорблении не смогли никакие извинения от лица синьории. Война была неизбежна, и венецианцы спешно заключили с папой и императором союз, направленный против ужасного врага, пересекавшего Адриатическое море, направляясь в их сторону.

До этого удалось предотвратить активные действия у побережья Греции. Совершивший вылазку из Мессины Дориа встретился с наместником Галлиполи возле острова Паксос и сразился с ним до того, как наступил рассвет. Высокий престарелый адмирал, одетый в красный дублет, делавший его более чем заметным, стоял на юте и на протяжении полутора часов со шпагой в руке руководил боем, представляя собой легкую мишень для меткого стрелка, о чем ему периодически напоминало раненое колено. После ожесточенного боя 12 галер противника были захвачены и триумфально перегнаны в Мессину. Теперь настала очередь Барбароссы, который в мае 1537 г. вышел в море в сопровождении 135 галер, чтобы отомстить за нанесенное оскорбление. На протяжении целого месяца он опустошал побережье Апулии, действуя подобно моровому поветрию, и увез с собой 10 000 рабов, в то время как Дориа был вынужден беспомощно оставаться в Мессине, несмотря на то что в его распоряжении имелись силы, намного превосходившие те, которыми мог похвастаться пират.

Турки уже хвастались, что вскоре смогут посадить на престол собственного папу, но началась война с Венецией, и султан велел им прекратить опустошение Италии и заняться осадой Корфу. Ионические острова всегда были камнем преткновения между турками и их соседями, и война с Венецией по вполне понятным причинам началась именно с нападения на Корфу. Члены сената не обращали внимания на место нахождения огромных орудий, покинувших Константинополь весной, столько, сколько было возможно; поговаривали, что их целью должен был стать Тунис или Неаполь. Но теперь венецианцы уже не могли обманывать себя, и 25 августа капудан-паша Барбаросса высадил на берег в трех милях от замка Корфу 25 000 человек и тридцать пушек, которыми командовал Лютфи-паша.

Через четыре дня после этого к нему присоединился великий визирь Айяс, с которым прибыло еще 25 000 человек, и легковооруженные акынджи с огнем и мечом пронеслись по окрестностям. Артиллерийские орудия за три дня сделали 19 выстрелов, но лишь пять из них попали в крепость – турки стреляли слишком высоко, и многие их снаряды, не причинив вреда, упали в море, простиравшееся позади нее. Несмотря на шторм и дождь, великий визирь не отменил приказ, согласно которому ночью солдаты должны были копать вокруг крепости траншею.

Сулейман предлагал осажденным сдаться на довольно мягких условиях, но они отослали его гонца назад, так и не удостоив его ответом. Алехандро Трон стрелял из огромных пушек крепости с поразительной точностью. Вскоре затонули две галеры, а единственным выстрелом было убито четверо человек, засевших в траншее. Для того раннего периода развития огнестрельного оружия это был новый и весьма тревожащий опыт. Турки четыре раза безрезультатно атаковали Замок ангела; приближалась зима, и султан решил снять осаду. Барбаросса тщетно увещевал своего господина. «Тысяча подобных замков не стоит жизни одного из его храбрых людей», – ответил султан, и 17 сентября войско начало садиться на корабли.

Затем остров подвергся опустошению, столь часто настигавшему греческие острова, причем его причиной были не только турки, но и генуэзцы и венецианцы, также прибывавшие на архипелаг в поисках гребцов, однако, возможно, еще никогда разорение не достигало подобного масштаба. Бутринто был сожжен, Паксос захвачен, а затем Барбаросса пронесся с огнем и мечом по бассейну Адриатического моря и архипелагу. Во главе 70 галер и 30 галиотов он носился между островами, большинство которых принадлежало знатным семействам из Венеции – Веньери, Гриспи, Пизани, Квирини. Были захвачены Сирос, Скирос, Эгина, Парос, Наксос, Тенос и другие владения венецианцев; тысячи их жителей попали в плен и сели на весла турецких кораблей. В качестве дани за первый год Наксос заплатил 5000 долларов, а Эгина предоставила 6000 рабов.

Барбаросса привез с собой в Стамбул множество трофеев, увеличив, несомненно, и свое, и принадлежавшее султану богатство, если не «казну обогащая»[21]. Золотые слитки в количестве 400 000 штук, 1000 девушек и 1500 юношей оказались весьма полезным ресурсом, когда он вернулся, чтобы «потереться лицом о монаршее стремя». Две сотни мальчиков, одетых в красное и державших золотые и серебряные чаши; еще 30, нагруженные деньгами; 200 с рулонами дорогих тканей – таков был подарок, с которым верховный адмирал предстал перед султаном.

Компас XVI столетия

Сулейман разрывался между тремя разными предприятиями – проводил военную кампанию в Молдавии, его недавно созданный суэцкий флот входил в Индийский океан (хотя добиться какого-то ощутимого эффекта с помощью этого похода не удалось, если не учитывать привезенные трофеи, которыми стали отрезанные уши и носы индийцев, и захвата Адана на обратном пути, но его все равно следует считать значимым деянием, доставившим неудобство португальцам, управлявшим Гуджаратом), а его верховный адмирал планировал сделать так, чтобы Венеция перестала быть морской державой.

Летом 1538 г. Барбаросса вышел в море, и вскоре под его командованием было уже 150 судов. Он начал со сбора гребцов и дани с островов, 25 из которых теперь находились под властью не венецианцев, а турок, а затем опустошил 80 деревень в Кандии. Будучи там, он услышал новость о том, что по Адриатическому морю курсирует объединенный флот императора, венецианцев и папы, и капудан-паша поспешил ему навстречу. Вместе с ним находилась группа пиратов. Рядом с его флагманским кораблем плыли галеры Драгута, Мурад-реиса, Синана, Салих-реиса, который командовал 20 египетскими кораблями, и других корсаров – всего под их предводительством находилось 122 военных корабля. Авангард заметил часть кораблей противника возле Превезы – турецкой крепости, стоявшей напротив мыса Акциум, где Антоний потерпел свое знаменитое поражение.

Христиане обладали поистине огромными силами. Крупномасштабный флот состоял примерно из 200 военных кораблей, в числе которых были 80 венецианских, 36 папских и 30 испанских галер, а также 50 галеонов. На борту всех этих кораблей вряд ли находилось меньше 60 000 человек и 1500 орудий. Главнокомандующим был назначен Дориа, а венецианскими и римскими кораблями командовали Капелло и Гримани. Барбаросса получил сведения о численности противника, хотя и неточные, но продолжил двигаться по Адриатическому морю на север. Когда он достиг Превезы, флот союзников отошел к Корфу, и пират, не встретив сопротивления, сумел войти в широкий Артский залив, где все флоты мира могли встать на якорь, и скрыться от преследования.

Однако 25 сентября у входа в залив появился флот союзников, и в тот момент Барбаросса впервые осознал, насколько ему везет, ведь он оказался в заливе первым. Численный перевес находился на стороне противника, и в ходе битвы в открытом море пират мог потерять весь свой флот, но, оказавшись в широкой бухте, рядом с приветливым берегом, получив защиту в виде естественной преграды, преодолеть которую более тяжелые суда противника не могли, он мог ждать, когда ему представится возможность атаковать врагов в неблагоприятный для них момент.

Риск заключался в том, что Дориа мог велеть спустить орудия на сушу и напасть на турок с берега залива. Для того чтобы не допустить такую возможность, некоторые турецкие капитаны настояли на том, чтобы им дали разрешение высадить своих людей на сушу и приказать им соорудить защитные земляные укрепления. Однако вскоре христианские корабли открыли огонь, и от этой идеи пришлось отказаться. Барбаросса не думал, что Дориа осмелится организовать высадку, и оказался прав. Старый адмирал Карла V не хотел подвергать свои корабли риску нападения турок, сняв с них людей и орудия – единственное, что было способно их защитить.

Солдаты обеих сторон с опаской посматривали друг на друга. Наконец Дориа и Барбаросса оказались лицом к лицу, чтобы сразиться в великой битве, но, хотя кому-то это может показаться странным, ни один из них не хотел ее начинать. Барбаросса знал о значительном численном превосходстве противника, а Дориа беспокоила сохранность его 50 больших морских судов, где были установлены артиллерийские орудия, на которые он в основном рассчитывал, ибо дуновение встречного ветра могло привести к тому, что они разобьются о недружелюбный берег. К тому же глубина толщи воды под килем его флагманского корабля, слева, составляла всего одну морскую милю. Каждый из противников остро чувствовал весь груз ответственности, лежащий на его плечах, и даже понимание того, что наконец наступил день, когда будет подведен итог их давнего соперничества, не заставило каждого из них отказаться от благоразумия. К тому же речь в данном случае уже не шла о столь характерном для горячей молодости стремлении определить, кто владеет более совершенным мастерством, – и Дориа, и Барбаросса, и Капелло было уже около 70 лет, а сам Дориа уже не был тем человеком, которым являлся прежде, – его испортила политика.

Итак, два выдающихся адмирала выжидали и оценивали силы, имевшиеся в распоряжении каждого из них. Выйдет ли Барбаросса? Или, может, Дориа осмелится попытаться преодолеть преграду и прорваться в укрытие противника? Не произошло ни того ни другого. Утром 27 сентября пираты стали судорожно тереть глаза, чтобы понять, не снится ли им то, что они видят: весь великолепный христианский флот, снявшись с якоря, величественно и неспешно уходил прочь. Неужели христиане испугались? Как бы то ни было, теперь никто, даже сам Барбаросса, не мог сдержать турок. Они погнались за врагом, не думая и не беспокоясь (за исключением их проницательного капитана) о том, не придуманная ли это Дориа уловка, призванная выманить турок в открытое море. «Сохраняйте строй, – велел Барбаросса своим капитанам. – И делайте так, как я». Драгут командовал правым крылом, а Салих-реис – левым.

Ранним утром 28 сентября турки увидели христианские корабли, стоящие на якоре неподалеку от Санта-Мавры и не способные преодолеть встречный ветер. Дориа не был готов к тому, что преследователи окажутся так близко, и с беспокойством взирал на 140 галер, галиотов и бригантин, выстроившиеся в боевом порядке, угрожающе близко подошедшие к его кораблям благодаря благоприятному для них ветру. Из-за того что паруса не могут сравняться с веслами, его корабли оказались разбросаны по морю, а огромная венецианская каракка Кондульмьеро попала в штиль рядом с Зуарой, далеко впереди, да и другие корабли находились не в лучшем состоянии.

Наблюдения с помощью астролябии

Дориа выжидал на протяжении трех часов, а затем отдал приказ плыть на север, навстречу врагу. Корабль Кондульмьеро уже вступил в бой и вскоре был залит водой и лишился снастей и руля. От полного уничтожения его спасли лишь огромные размеры и ужасающие орудия, которые были удачно расположены ближе к воде, чтобы давать рикошет, и вызывали панику у команд галер противника. Два галеона были сожжены дотла, а их команды успели сесть на лодки; третий, принадлежавший Бокканегра, лишился грот-мачты и, выведенный из строя, угрожающе накренился.

О чем думал Дориа? Дул встречный ветер, а противник находился впереди, но Дориа продолжал маневрировать. Совершенно непонятно, чего он хотел добиться. Его «коллеги» Гримани и Капелло поднялись на борт его флагманского корабля и с негодованием спорили с ним. Они даже умоляли его уплыть и позволить им сражаться с помощью их собственных кораблей, но тщетно. Он сделал ставку на тактику, в то время как нужно было проявить отвагу, и тактика стала причиной поражения. Правда, корсары сумели захватить лишь семь галер и парусных судов, но море отныне принадлежало им. Вечером Дориа уплыл к Корфу, и за ним, сражаясь со штормовым ветром, последовал весь флот союзников.

В конечном счете соперники так и не вступили друг с другом в масштабный честный поединок. Барбаросса хотел этого, но Дориа уклонился от сражения, предпочтя продемонстрировать искусство судовождения, а не смелость. В результате турки одержали блестящую победу. Две сотни великолепных судов, присланных тремя христианскими государствами, скрылись с поля боя, несмотря на численное превосходство над османами. Неудивительно, что султан Сулейман, находившийся в тот момент в Ямболи, услышав о победе, велел устроить в городе иллюминацию и увеличить ежегодный доход победителя на 100 000 акче. Барбаросса снова сумел доказать всему миру, что турецкий флот непобедим. Флаги Сулеймана присутствовали во всех частях Средиземного моря.

Глава 10

Барбаросса во Франции, 1539–1546 гг.

Жизнь Барбароссы подходила к концу, но за те восемь лет, что ему оставались, он увеличил свою и без того блистательную славу. Первым после победы в битве при Превезе его подвигом стало отвоевание Кастель-Нуово, захваченного в октябре силами объединенного флота, и этот успех на суше был некоторой компенсацией за унижение на море. Турецкие войска в январе 1539 г. потерпели неудачу, пытаясь возвратить крепость. Но в июле Барбаросса, как обычно, вышел в поход с флотом, состоящим из двух сотен больших и малых галер под командованием всех его лучших капитанов. После нескольких красивых сражений в Которском заливе он выгрузил на берег 84 тяжелых орудия и подверг обстрелу Кастель-Нуово при помощи трех превосходно размещенных батарей. Затем, 7 августа, кровопролитная атака обрушилась на первую линию обороны крепости, и три дня спустя наместник Дон Франциско Сармьенто и горстка его приближенных-испанцев сдались во время финальной атаки, однако были весьма удивлены, когда их по-рыцарски пощадили как почетных врагов. При осаде крепости погибли 3000 испанцев и 8000 турок.

Еще одна кампания – и подвиги Барбароссы закончились. Значимые события происходили на берегах Алжира, куда мы должны возвратиться после слишком долгой отлучки в Левант и Адриатику. Однако для начала нам нужно позабыть о соблюдении хронологии, чтобы взглянуть на последнего из самых известнейших пиратов. Заглаживая вину за холодность Генриха VIII, Франциск I в 1543 г. вступил в союз с другой великой морской державой – Турцией, направленный против императора. Старый пират привел свой флот из 150 кораблей к Марселю. Французские капитаны приветствовали пиратский флагманский корабль, и флаг Девы Марии был спущен, чтобы уступить место изображению полумесяца. Французский адмирал имел все основания для того, чтобы назвать этот союз «богомерзким альянсом». По пути Барбаросса насладился набегом в своем прежнем стиле: сжег Реджо и похитил дочь правителя города, проплыл мимо Тибра и вселил ужас в жителей Чивитавеккьи. В июле он с триумфом вошел в Лионский залив. Здесь он встретился с юным герцогом Ангена Франсуа де Бурбоном, командовавшим французскими галерами и принявшим его со всеми почестями и церемониями.

Едва Барбаросса успел прибыть, как обнаружил, что его великая экспедиция обречена на провал. Король Франции опасался серьезных действий против императора и уже стыдился из-за союза с мусульманами. И внутри страны, и, более того, во всей Европе раздавались крики позора в адрес короля. Барбаросса покраснел от ярости и выдирал свою белую бороду – он проделал весь путь от Стамбула с огромным флотом не для того, чтобы сделаться объектом оскорблений.

Галера на якоре

Франциск I, понимавший необходимость предпринять что-либо для того, чтобы удовлетворить его самолюбие, неохотно отдал приказ бомбардировать Ниццу. В сопровождении слабых и плохо подготовленных французов, у которых быстро закончились боеприпасы, Барбаросса, крича при этом: «Прекрасные солдаты! Наполнили свои корабли винными бочками и вышвырнули пороховые бочонки!», обрушился на врата Италии. Город быстро сдался, но форт, защищаемый одним из непобедимых врагов турок – мальтийским рыцарем Паоло Симеони, которого некогда пленил сам Барбаросса, держался до последнего. И так как французы протестовали против разграбления города после его капитуляции, а спасительная армия Карла постоянно приближалась, лагеря были в спешке свернуты, и флот отступил от Ниццы.

Население Тулуна наблюдало той зимой странное представление. Прекрасная гавань Прованса была временно отдана турецкому адмиралу для размещения его войск на зиму. Там на приколе стоял огромный флот великого господина. И кто мог знать, как долго турки пробудут в достойнейшей провинции Франции? Здесь мусульмане в тюрбанах расхаживали по палубам и мостику, ниже и рядом с которыми тысячи христианских рабов, жертвы плетки боцмана, сидели, прикованные к скамьям. Французы были вынуждены беспомощно взирать на то, как их соплеменники, ставшие рабами, стонут на галерах безбожников в безопасном французском порту. Пленники сотнями умирали от лихорадки той зимой, но их нельзя было хоронить по христианскому обычаю. Даже колокола, созывавшие христиан на мессу, перестали звонить, поскольку турки считали их «дьявольским музыкальным инструментом». Образовавшиеся пустые места на скамьях галер заполнялись в результате ночных набегов на соседние деревни. В те ночи, когда пиратские банды совершали набеги, жители окрестностей Тулуна лишались сна. Необходимость платить столь ненасытным союзникам и кормить их едва не разорила Францию.

Французам не нравилось то, как пират выражает свою лояльность, и к этому надо добавить, что у императора могли быть некоторые причины сомневаться в искренности Дориа. Оба великих адмирала эпохи находились в Западном Средиземноморье, но ничто не могло склонить их к нападению друг на друга. Дело было в том, что каждый из них обладал репутацией, которую боялся потерять, и предпочел бы уйти в могилу в блеске немеркнущей славы. Франциск I подозревал, что Барбаросса ведет с императором переговоры о сдаче ему Тулуна, и, каким бы невероятным ни было это предположение, дополнительную почву для опасений короля создавали дружеские отношения, которые, казалось, сложились между генуэзским пиратом и его берберским соперником. Дориа передал Драгута, находившегося у него в плену, его старому капитану в обмен на три тысячи золотых крон (правда, впоследствии он вспоминал эту сделку с огромным сожалением). Ситуация с каждым днем становилась все более неприятной для французов. Из своего удобно расположенного лагеря в Тулуне Барбаросса послал эскадры Салих-реиса и других командиров разорять берега Испании, в то время как сам он продолжал «лениво заниматься опустошением сундуков французского короля».

Наконец французы избавились от Барбароссы. Франциск был вынужден обеспечить османский флот, собравшийся возвращаться на берега Босфора, деньгами и продовольствием. Королю пришлось освободить четыре тысячи рабов-мусульман, трудившихся на галерах, и передать их Барбароссе; он усыпал пирата драгоценностями, шелками и другими подарками. Корсар уплыл в уже привычном для него стиле – отягощенный добычей. Его обратный путь домой превратился в масштабное опустошение итальянских берегов; его галеры еще глубже погрузились в воду из-за множества погруженных на них людей. Прибытие пиратов в Константинополь было сигналом для того, чтобы пополнить все гаремы великих пашей прекрасными пленницами. Барбаросса, привезший с собой столь богатые дары, был уверен, что его примут с распростертыми объятиями.

Два года спустя, в июле 1546 г., он умер, успев к тому времени стать глубоким стариком – возможно, ему уже было около девяноста лет, но слава его пережила. «Доблестный, но благоразумный, яростный во время атаки, предусмотрительный при подготовке к ней», он стал первым морским капитаном своего времени. «Начальник моря мертв» – из таких трех арабских слов состоит нумерологическое значение 953, год Хиджры, в который Хайр-эд-Дин Барбаросса умер.

Впоследствии на протяжении долгого времени ни один турецкий флот не покидал пределы Золотого Рога без того, чтобы члены команд не повторяли молитву и не устраивали салют над гробницей в Бешикташе, где покоятся кости первого выдающегося турецкого адмирала.

Глава 11

Карл в Алжире, 1541 г.

Когда в 1535 г. Барбаросса навсегда покинул Алжир, чтобы стать главнокомандующим османского флота, пираты лишились своего предводителя. Однако многие из его капитанов остались, продолжив успешно скитаться по морям. Они творили настолько страшные бесчинства, что обитатели Италии, Испании и островов стали жалеть, что лишились такого вежливого разбойника, как Барбаросса. Его преемником, наместником Алжира, стал евнух Хасан, перебежчик с Сардинии. Но в море вся власть принадлежала Драгуту, Салих-реису, Синану и остальным капитанам, которые, еще не будучи приглашенными присоединиться к флоту капудана-паши, отправлялись с побережья Берберии в пиратские рейды. Драгут (точнее, Тургут) нанес безграничный вред архипелагу и побережью Адриатического моря, захватывал венецианские галеры и опустошал побережье Италии до тех пор, пока не был захвачен Джанеттино Дориа, племянником великого адмирала, когда, ни о чем не подозревая, занимался дележом добычи на побережье Сардинии (1540).

Разгневанный тем, что территория его обширной империи постоянно подвергается нападкам со стороны столь необузданного, но в то же время немногочисленного врага, император Карл решил раз и навсегда покончить с пиратством. В 1535 г. он уже овладел Тунисом, но пираты продолжали заниматься своим ремеслом. Теперь он собирался направить свои силы на самое сердце противника и захватить Алжир.

Карл не переживал из-за того, удастся ли ему исполнить задуманное. Он полагал, что пиратский город падет, едва его жители завидят огромную императорскую флотилию, и, охваченный своей тщеславной уверенностью, в октябре 1541 г. отправился в путь. Император даже разрешил взойти на борт своих кораблей испанским дамам, чтобы те стали свидетельницами его триумфа. Сезон, на протяжении которого можно было беспрепятственно добраться до побережья Африки, закончился, и все знали, что возможность добиться чего-либо до того, как зимние штормы защитят побережья от прибытия противника с моря, крайне мала, но «испанцы, как правило, любят опасность». Кроме того, летом Карл был слишком занят, решая проблемы в Германии и Фландрии, и не мог покинуть свои владения раньше.

Теперь наконец император освободился и, несмотря на горячие возражения Дориа и уговоры папы, собрался в Алжир. К походу все уже было давно готово, император полагал, что его отсутствие продлится всего месяц. Прибыв в Специю, он сел на флагманский корабль Дориа. Войсками, большинство солдат которых император лично привел с собой с высокогорий Германии, командовал прославившийся в веках своей кровожадностью герцог Альба. Христианам не везло с самого начала – разразился не характерный для конца октября шторм, загнав корабли обратно к Корсике, где они смогли укрыться. Наконец море утихло, и флот, собирая по дороге союзников, осторожно двигался вдоль суши вплоть до Менорки, где на огромную армаду нахлынул вселяющий ужас в сердца моряков мистраль. Мачты раскачивались, реи ломались, паруса были разорваны на куски, и морякам не оставалось ничего иного, кроме как грести – ради сохранения своих жизней и ради Карла. Они находились всего в семи милях от порта Маон, однако для того, чтобы добраться туда, потребовалось полночи – бесконечной ночи, которую тяжело дышавшие от натуги моряки никогда не забудут.

Флот собрался на Мальорке, в заливе Пальмы. Там находились 100 кораблей императора с германскими и итальянскими солдатами на борту, которыми командовали представители таких выдающихся династий, как Колонна и Спиноса. Там же стояли сицилийские галеры Фернандо Гонзаго и 150 транспортных судов из Неаполя и Палермо; 50 галер Бернардино де Мендосы, которые привели с собой 200 транспортных судов с вооружением и боеприпасами и отряд искателей приключений, набранных из испанских дворян, среди которых был единственный человек, вышедший из числа рядовых, – завоеватель Мексики Кортес. В сторону Алжира 19 октября 1541 г. двинулось более 500 кораблей с 12 000 моряков и 24 000 солдат на борту.

Наконец великий император мог лично узреть столицу пиратства. На скалистом выступе, представляющем собой западный отрог залива в форме полумесяца, высоко в холмах, образующих амфитеатр из несколько ярусов, расположенных один над другим, на узких тенистых улочках, согретых осенним солнцем, стояли дома пиратов, над которыми возвышалась крепость, ставшая свидетелем правлений обоих Барбаросс. Справа располагалась дамба, построенная испанскими рабами из камней, принесенных с руин испанской крепости. С юга и севера в город вели двое ворот – Баб-Азун и Баб-эль-Уэд.

Осада Алжира, 1541 г. Фрагмент карты из коллекции Британского музея

Стараясь держаться подальше от мыса Кашина, галеры со свернутыми парусами подплывали к низкому берегу, украшенному полосками пышной ярко-зеленой листвы, к югу от города, в месте, которое до сих пор носит название Опытный сад. Из-за сильных волн они не могли высадиться на берег в течение трех дней, но 23-го числа установилась прекрасная погода, и солдаты сошли на сушу. Берберы и арабы, стоявшие вдоль берега и оскорблявшие захватчиков, увидев установленные на галерах орудия, спешно отступили, и при высадке испанцы не ощутили ни малейшего сопротивления. На следующий день они двинулись в сторону города, расположенного в нескольких милях от места, где остановились корабли.

Испанцы находились в левом крыле, двигавшемся по возвышенности; император и герцог Альба с немецкими солдатами располагались в центре; итальянцы и 150 мальтийских рыцарей двигались справа, вдоль морского берега. Изгнав разобщенные группы арабов, ехавших верхом и устраивавших засады среди скал и ущелий, из-за которых погибло большое число христиан, захватчики продолжили свой путь до тех пор, пока Алжир не оказался окружен со всех сторон, кроме севера. Казалось, будто его судьба решена. После непродолжительной стрельбы из тяжелой пушки Карла испанцы получили бы возможность ворваться в разлом и взять цитадель штурмом. Находившийся внутри Хасан Ага, в распоряжении которого имелось лишь 800 турок, а также, возможно, 5000 арабов и мавров, должно быть, уже сожалел о гордом ответе, который только что дал на требование императора сдаться.

Затем, когда уже казалось, будто конец близок, на помощь алжирцам пришли силы природы. Сами звезды были на их стороне. Пошел сильный дождь, и в лицо христианским солдатам подул ветер. В итоге эти несчастные люди, лишенные палаток или плащей, имевшие с собой лишь незначительные запасы пищи, так как продовольствие еще только начали спускать с кораблей на сушу, всю ночь стояли по колено в чавкающей жирной грязи, мочившей кожу, мерзли под проливным дождем и холодным ветром и, истощенные и несчастные, были готовы все бросить. Утром они уже не могли противостоять неистовому шторму, порох промок, а внезапная вылазка турок посеяла в рядах промокших солдат панику, для подавления которой потребовались все хладнокровие и храбрость мальтийских рыцарей.

В конце концов врага вытеснили из траншей и стали преследовать вплоть до Баб-Азуна, причем по пути постоянно разгорались стычки. Казалось, будто преследуемые и преследователи войдут в ворота вместе, однако те внезапно закрылись, и не успел храбрый мальтийский рыцарь воткнуть кинжал в ворота, чтобы бросить вызов гарнизону, как христиане попали под такой ожесточенный обстрел, который велся из-за зубчатой стены, что были вынуждены давать команду к отступлению. Мальтийские рыцари, одетые в алые дублеты, сверкавшие подобно свежей ране, не поворачиваясь к противнику спиной, прикрывали отступление.

Затем Хасан приказал своим лучшим всадникам выехать за ворота, и, подгоняя коней ударами пяток по бокам, многочисленные мусульмане стали спускаться с холма. Мальтийские рыцари справились с потрясением с помощью железной воли, хотя и понесли серьезные потери. Итальянцы обратились в бегство, спасая свои жизни. Немцы, которых Карл отправил на выручку погибающим товарищам, быстро вернулись, даже не обнажив клинки. Тогда император, надев свои доспехи, пришпорил коня, направив его в самую гущу беглецов, и, держа в руке шпагу, с помощью горячих упреков сумел устыдить их и заставить драться. «Давайте, господа, – затем призвал он окружавших его представителей знати. – Вперед!» Таким образом ему снова удалось вернуть своих подавленных солдат на поле боя. На этот раз панику, зарождавшуюся среди рядовых, подавляла хладнокровная храбрость кабальеро, благодаря чему турок удалось загнать обратно в город. Эта стычка стоила императору 300 человек и дюжины мальтийских рыцарей. На протяжении всего того дня Карл вместе со своими офицерами, поголовно являвшимися крупными синьорами, стоял в доспехах под проливным дождем, зорко наблюдая за происходящим, несмотря на воду, затекавшую в их обувь.

Если бы Карл во что бы то ни стало вытащил корабли на берег и достал бы тяжелую артиллерию, продовольствие, палатки и боеприпасы, он сумел бы победить. Однако император потерял несколько драгоценных дней, и утром 25-го числа разразился такой шторм, с которым смертные моряки редко сталкивались даже вне подобного побережья, – подул северо-восточный ураганный ветер, известный в современном Алжире как Карлов шторм, настолько сильный, что совсем немногие суда отошли подальше от подветренного берега.

Огромная флотилия, стоявшая в бухте, была на волосок от полного уничтожения. Якоря и канаты не могли удержать перегруженные, теснившие друг друга корабли. Суда одно за другим срывались с якоря и кренились в сторону ветра, опускаясь до тех пор, пока их палубы не погружались под воду. Доски отрывались, корпуса кораблей, стоявших борт о борт, разбивали друг друга. Многие члены корабельных команд, обезумевшие от страха, бросились на берег. В течение шести часов затонули 150 кораблей. Гребцы с галер, которым надоело сидеть на веслах, наконец поддались, и 15 кораблей подошли к берегу, где их, спрятавшихся среди холмов, уже ждали берберы, которые стали протыкать копьями несчастных моряков, как только те спустились на землю.

Худший день закончился, на следующее утро шторм утих, и Дориа, сумевший увести значительную часть флота в открытое море, вернулся, чтобы стать свидетелем очередного безрассудства. Он был зол на императора за то, что Карл не прислушался к его совету и подверг флот и армию подобной опасности; он испытывал отвращение к своим капитанам, полностью лишившимся хладнокровия во время урагана и жаждавшим вытащить свои корабли на берег до конца шторма, несмотря на почти полную неизбежность гибели (а они еще называют себя моряками!).

Прибыв к Карлу, он выяснил, что король прекрасно осознает необходимость временного отступления, которое позволило бы армии пополнить запасы и обзавестись новой одеждой. Лагерь свернули. Император лично следил за этим процессом, стоя у входа в свою палатку в длинной белой мантии и тихо бормоча фразу из христианской молитвы: «Да будет воля Твоя» – Fiat voluntas Tua. Христиане оставили свои вещи и артиллерийские орудия, голодные солдаты съели коней, приписанных к легкой артиллерии, а затем началось отступление.

Отступление всегда сопряжено с унижением, но то, как отступала эта невезучая армия, напоминало предсмертную агонию. Усталые ноги солдат застревали в глубокой грязи, а когда объявили привал, они могли лишь сидеть на своих алебардах, так как лечь значило задохнуться в грязи. Им приходилось преодолевать горные речки, разлившиеся настолько сильно, что вода доходила до груди солдат, и тех, кто переходил вброд, смывало до того, как они успевали наскоро соорудить мост из обломков собственных кораблей – какое жуткое унижение. Их фланги постоянно подвергались угрозе нападения со стороны Хасана и многочисленных турок и арабов. Удрученные итальянцы, не чувствовавшие в себе сил для подобной работы, часто оказывались в лапах преследователей. Немцы, не способные сделать что-либо без своей традиционной напыщенности, были скорее обузой. И только поджарые испанцы желали отступления с чувством, напоминающим их природную храбрость.

Наконец усталые солдаты добрались до залива Темендефуст, где стояли на якоре остатки флота. Ввиду скорого прихода зимы и невозможности перевезти припасы для армии в шторм было принято решение подняться на корабли. Кортес протестовал напрасно: во время военного совета решили, что наступило не подходящее для возмездия время года. Затем возникла новая проблема: как разместить армию, численность которой по сравнению с моментом высадки уменьшилась всего на пару тысяч человек, если почти треть судов утонула. Как это ни прискорбно, но Карл велел бросить лошадей в море, и, несмотря на мольбы хозяев, их любимых бесценных коней перебили и покидали за борт. Знаменитая порода испанских лошадей была почти полностью уничтожена. Это была еще одна трагедия. Большинство солдат 2 ноября находилось на борту кораблей. Карл решил, что покинет берег последним, но ветер крепчал, волны поднимались все выше, и, наконец, он приказал поднять якорь. В Алжире любят рассказывать историю о том, как великий император, который с радостью зажал бы Европу в своем кулаке, с грустью снял с головы корону и, бросив ее в море, произнес: «Плыви, безделушка, пусть какой-то более удачливый правитель спасет и наденет тебя».

Карл отплыл не слишком быстро. Начался новый сильный шторм, корабли подплывали все ближе и ближе друг к другу. Те суда, которые буря отогнала в сторону, беспомощно скитались по морю, и множество людей погибло от голода и переохлаждения. Некоторые испанские суда потерпели в Алжире кораблекрушение, и членов их команд и находившихся на них солдат отправили в тюрьмы для рабов. Сам Карл вместе с Дориа и частью флота благополучно прибыл в Буджаю, в тот период являвшуюся испанским аванпостом. Из-за неожиданных гостей там вскоре начался голод, но буря не утихала. Полуголодные гребцы тщетно пытались бороться с волнами, чтобы доставить императора обратно в Испанию. Проплыв 80 миль, они сдались, и корабли с понурыми людьми на борту вернулись в бухту. Шторм ревел у коварного берега на протяжении 12 дней и ночей, и императорский флот смог снова отплыть в сторону Испании лишь 23 ноября.

В Кастилии в то Рождество царила печаль. Жертвами шторма и мавританских копий стали не только 8000 рядовых, но и 300 высокородных офицеров. Алжир кишел пленниками-христианами, и поговаривали, будто раба-христианина редко отдавали в обмен на что-то большее, чем обычная луковица.

Так закончился этот славный поход. Начало его было блистательным, а окончание было покрыто позором. Весь христианский мир (такое обобщение вполне позволительно, ибо в экспедиции участвовали также английские рыцари, такие как сэр Томас Челонер, а также немцы, французы, испанцы и итальянцы) отправил своих посланцев, чтобы уничтожить гнездо пиратства, но из-за капризов погоды и глупости их собственных предводителей они едва не уничтожили сами себя. Они побросали корабли, людей, припасы и пушки, а что еще хуже, сделали так, что алжирцы стали еще более сильными и непокорными, чем прежде.

Жители Алжира, в свою очередь, не забыли отвагу мальтийских рыцарей, и место, где те оборонялись, до сих пор называется Могилой рыцарей. Высоко на склоне холма, там, где утром того рокового дня, 23 октября, стояла огромная палатка Карла, находится «Замок императора».

«Климат Африки, – язвительно писал Жюрьен де ла Гравьер, – очевидно, не был приспособлен для рыцарских подвигов».

Глава 12

Драгут-реис, 1543–1560 гг.

Имя Драгута уже не раз встречалось на страницах этой книги, и со временем ему предстояло стать не менее значимым, чем то, что носил Барбаросса. Драгут, или Тургут, родился на побережье Карамании напротив острова Родос. В отличие от многих его «коллег» он, вероятно, был сыном родителей-мусульман, занимавшихся земледелием. Будучи по своей природе авантюристом, еще мальчиком он поступил на службу в турецкий флот и стал «прекрасным кормчим и выдающимся стрелком». В конце концов он сумел купить галиот и нанять команду. На своем корабле он бороздил воды в районе Леванта, где благодаря прекрасному знанию местного берега и островов ему удавалось обретать и сбывать многочисленную добычу.

О его подвигах вскоре узнал Хайр-эд-Дин Барбаросса, и, когда Драгут прибыл в Алжир, чтобы засвидетельствовать свое почтение, последний очень тепло встретил его. Доверие Барбароссы к Драгуту было настолько велико, что он поручил ему командовать несколькими экспедициями и в конце концов назначил его своим заместителем, передав под его командование 12 галер. «С тех пор этот грозный пират ни одного лета не провел без того, чтобы разграбить побережье Неаполя и Сицилии. Ни одно христианское судно не смело пройти между Испанией и Италией, ибо, если они решались на это, Драгут неизбежно захватывал их, а если он упускал добычу на море, то компенсировал эту утрату, сходя на берег и грабя деревни и города и уводя множество местных жителей в плен».

Замок на острове Джерба

Как было сказано выше, в 1540 г. Драгут попал в плен к Джанеттино Дориа, подарившему его своему выдающемуся родственнику Андреа, на галерах которого пират был вынужден трудиться в цепях. Ла Валетт, который впоследствии станет великим магистром Мальтийского ордена, некогда в качестве пленника сидевший на веслах кораблей Барбароссы, хорошо знал Драгута. Однажды он увидел, как бывший пират напряженно стоит на банке галеры. «Сеньор Драгут, – сказал он, – usanza de Guerra (это военный обычай)». Пленник, помня об опыте своего гостя, радостно ответил: «Y mudanza de fortuna (Удача переменчива)». Он не лишился мужества, и в 1543 г. Барбаросса выкупил его за 3000 крон и поставил его командовать галерами западных пиратов.

После плена его неприязнь к христианам усилилась, и он разорял побережье Италии с еще большим, чем прежде, рвением. Окруженный смельчаками и командовавший собственным флотом Драгут держал под своим контролем все Средиземное море и даже рискнул захватить галеру, принадлежавшую самому опасному из противников – мальтийским рыцарям, на которой перевозили 70 000 дукатов, предназначавшихся на восстановление укреплений Триполи, принадлежавшего тогда «религии». Как писал турецкий историк, «Торгул стал мечом ислама».

Логово Драгута располагалось на острове Джерба, по легенде принадлежавшем поедателям лотоса, возможно, из-за исключительной плодородности его почвы. Жители Джербы, хотя и занимавшиеся сельскохозяйственным трудом, с нетерпением относились к какой-либо над собой власти и нередко оказывались независимы от соседнего Туниса или какого-либо иного государства. Здесь (то ли с их разрешения, то ли без него) поселился Драгут, возможно, в том самом замке, который бывший тогда повелителем острова Рожер Дориа начал строить в 1289 г. И, выходя из широкого озера, пиратские галиоты отправлялись в путь, чтобы грабить острова, находившиеся под защитой потомков Дориа. Не готовый довольствоваться богатой европейской добычей, Драгут один за другим захватил испанские аванпосты в Африке – Сус, Сфакс, Монастир и, наконец, отправился завоевывать «Африку».

Арабы нередко дают стране и ее столице одинаковое название. Так, слово «Миср» использовалось (и применяется до сих пор) для обозначения и Египта, и Каира; Аль-Андалус – это и Испания, и Кордова. Таким же образом под словом «Африка» арабы понимали окрестности Карфагена, или Тунис, и его столицу, которой сам Тунис стал не сразу – до него эту роль играл сначала Кайруан, а затем Махдия. Христианские авторы, писавшие в более поздний период эпохи Средневековья, использовали слово «Африка» для обозначения последнего из этих двух городов. Дело в том, что там в 1390 г. бесславно завершилось «выдающееся благородное предприятие». «Генуэзцы, – писал Фруассар, – с огромной враждебностью относились к этому городу, ибо жившие там пираты часто выслеживали их в море, а затем самые сильные из них нападали на их корабли и грабили их, отвозя свою добычу в этот город Африки, бывший и вплоть до настоящего времени являющийся их местом обитания и, можно сказать, их заповедником». Он был «безмерно укреплен, окружен высокими стенами, воротами и глубокими рвами».

Осада «Африки»

Христианские рыцари прислушались к мольбам генуэзцев, а также жителей Мальорки, Сардинии, Искьи и многих других островов, стонавших под гнетом пиратов, опустошавших их дома. Командование походом, организованным на деньги генуэзцев, взял на себя герцог де Бурбон. Кроме него, в этой экспедиции принимали участие такие знаменитые личности, как граф Оверни, лорд де Курси, Жан де Вьен, граф д'Э и наш земляк Генри Бофорт. В день Рождества Иоанна Крестителя на трех сотнях галер они под звуки труб с развевающимися флагами отплыли в сторону Берберии. Прибыв в Африку, несмотря на разыгравшийся шторм, они увидели город, вытянувшийся в форме дуги, края которой были устремлены к морю. Высоки были его крепостные валы, а бухту защищала огромная башня, на которой были установлены камнеметательные машины.

Тем не менее рыцари, высадившиеся на сушу накануне Дня святой Магдалины (22 июля), находились в прекрасном настроении, ибо до этого каждый из них выпил по чаше греческого вина или мальвазии. При этом они не встретили ни малейшего сопротивления. Каждый крупный сеньор приказал установить свой флаг возле его палатки, которые составляли лагерь, разбитый напротив крепости (генуэзцы располагались справа). Там христиане провели девять недель. Сарацины так и не вступили с ними в бой, но не давали противнику покоя, постоянно устраивая мелкие стычки. Христиане стреляли из луков, а затем прятались за укрытия из натянутой кожи, чтобы не стать жертвами вражеского ответного залпа. Затем, снова поднявшись, они со смертоносной меткостью бросали дротики.

Что можно было сделать? Герцог де Бурбон просто сидел у входа в свою палатку, скрестив ноги. У представителей знати и рыцарей было достаточно превосходного вина и еды, но христиане страдали от жары и неудобств. Приступ не удался, многие воины погибли, а генуэзцы хотели как можно скорее вернуть свои галеры в порт до начала осенних штормов. Поэтому они собрали вещи и расселись по кораблям, дуя при этом в рога и радостно стуча в барабаны.

Именно этот город Драгут захватил весной 1550 г. без единого выстрела. В тот период Махдия находилась в состоянии полной анархии. Правил там совет вождей, каждый из которых с готовностью предал бы другого. При этом ни один из них не желал даже в малом подчиняться какому-либо правителю, а в последнюю очередь – ненавистному правителю Туниса Хамиду, низвергнувшему и ослепившему своего отца Хасана, протеже Карла V. Один из этих вождей ночью впустил Драгута и его честную компанию в город, и, проснувшись утром, местные жители вдруг узнали, что «Африка» теперь принадлежит храброму пирату, красно-белое знамя которого, украшенное изображением синего полумесяца, развевается над зубчатой стеной.

Греческий огонь

Средневековое огнестрельное оружие

Средневековые метательные снаряды

Такая легкая победа породила в христианах зависть. Драгут явно преуспел там, где герцог де Бурбон потерпел неудачу. Дон Гарсия де Толедо мечтал затмить славу пиратов. Помочь ему пообещали его отец, наместник Неаполя, папа и другие, а руководство походом взял на себя престарелый Андреа Дориа. После продолжительных переговоров в Махдию была переброшена многочисленная армия, высадившаяся на сушу 28 июня 1550 г. Несмотря на то что Драгут знал об этих приготовлениях, он находился в море и занимался грабежом в Генуэзском заливе, заранее расплачиваясь таким образом с христианами за весь урон, которые они могли нанести «Африке». Главой города на время своего отсутствия он назначил Хисар-реиса, приходившегося ему племянником.

Когда Драгут вернулся, город находился в осаде уже на протяжении месяца. Правда, за все это время христианам так и не удалось ничего добиться. Предпринятая ими широкомасштабная попытка взять город приступом провалилась, причем осаждавшие понесли огромные потери, и в их рядах стало возрастать разочарование. Пираты собрали группу мавров и турок и попытались снять осаду крепости. Однако устроенная ими засада не удалась, как и вылазка, организованная одновременно с ней Хисаром, и Драгут, осознав, что не может ничего поделать, бежал на Джербу. Его отступление способствовало возрождению боевого духа осаждавших, и благодаря изменению тактики нападения христианам удалось обнаружить в защите города слабое место. Во время ожесточенного приступа, состоявшегося 8 сентября, осаждавшие сумели проникнуть за городские стены, после чего завязался ожесточенный бой на улицах, и прекрасно укрепленный город «Африка» перешел под власть христиан.

Вряд ли султан Сулейман Великолепный радовался тому, что император, считавшийся его союзником, настолько бесцеремонно захватил мусульманскую крепость. Карл ответил, что сражался против пиратов, а не против вассалов султана. Однако Сулейман не видел разницы и, чтобы выразить свое неодобрение, предоставил Драгуту 20 галер, вскоре отправившихся к берегам христианских государств. Дориа не мог остаться равнодушным к жалобам жертв пиратов и сумел застать Драгута врасплох, когда тот, находясь в проливе позади Джербы, смазывал кили своих кораблей жиром.

По сути, этот пролив представлял собой замкнутое пространство. Между островом и лежащим за ним обширным озером в море, на севере, образовался узкий канал, по которому могли, соблюдая осторожность, проплыть легкие суда. Однако для того, чтобы выплыть из озера с южной стороны, судну предстояло преодолеть пространство, бывшее немногим лучше болота, и никто еще не пытался сделать это. Дориа понял, что загнал врага в ловушку, сознательно пойдя на риск, который представляли отмели и незначительная ширина пролива, и решил воспользоваться ситуацией. Затем он отправил в Европу исполненное радости письмо, в котором сообщал о своем триумфе, и, как обычно, с превеликой осторожностью стал следить за происходящим.

Драгут, в свою очередь, не рискнул связываться со значительно превосходящими силами противника. Пират понимал: спастись он сумеет, только если пойдет на хитрость. Собрав в кулак всю свою смелость, он установил на небольшом земляном укреплении пушку и начал обстреливать противника, причинив последнему лишь незначительный ущерб (либо вовсе никакого урона), но своей цели, заключавшейся в том, чтобы заставить Дориа еще сильнее замешкаться, он добился. Затем, под покровом ночи, пока вялая канонада отвлекала врага, Драгут завершил последние приготовления в южной оконечности пролива. Призвав к себе пару тысяч чернорабочих, он приказал им трудиться, и они прорыли небольшой канал, после чего в ход пошли катки. В итоге уже через несколько часов небольшой пиратский флот был благополучно переправлен на открытую воду, омывавшую южную часть острова.

Отозвав своих людей с обманной артиллерийской батареи, пират отплыл в сторону архипелага. К счастью, по дороге ему удалось захватить галеру, которая должна была доставить Дориа новость о том, что к нему движется подкрепление. Старый генуэзский адмирал так и не получил это сообщение. Стоя на борту своего корабля, он тер глаза и, охваченный раздражением и недоумением, пытался понять, что случилось с пойманным в ловушку пиратским флотом. Еще ни разу в жизни его так жестоко не обманывали. Никогда еще Дориа не проклинал находчивого пирата с большей горячностью и по более веским причинам.

Через год, в 1551 г., Драгут находился на одном из кораблей османского флота, которым тогда командовал Синан-паша. Ему надоело одиноко скитаться по морским просторам, и он почти уверился в том, что подобный образ жизни слишком увлекателен. Отныне Драгут предпочитал охотиться в составе пары. В сопровождении почти 150 галер или галиотов, 10 000 солдат и множества осадных машин Синан и Драгут вышли из Дарданелл, и ни один христианин не мог сказать, куда они направляются. Турки, как обычно, разграбили район Мессинского пролива, а затем направились к Мальте, раскрыв таким образом истинную цель своего похода. Рыцари Святого Иоанна были постоянной головной болью турок и вызывали еще большую неприязнь у пиратов, корабли которых они (и только они) осмеливались брать на абордаж, причем без посторонней помощи и зачастую весьма успешно.

Оба: и султан, и пират – жаждали согнать рыцарей со скалы, на которой те возводили всевозможные укрепления на протяжении 20 лет. Ведь вытеснил же Сулейман их с Родоса, который они укрепляли в течение 200 лет. В июле турецкие корабли подошли к Марсе, причем для рыцарей их появление было полной неожиданностью. Турки высадились на оконечности выступа, отделяющего друг от друга две огромные бухты, где в те времена еще не было форта Сант-Эльмо, способного помешать им. Синан был поражен мощью укреплений форта Сант-Анджело, расположенного в дальней части бухты, и едва не пожалел о том, что отправился в этот поход. Полагая, что совершил ошибку, он впал в еще большее уныние. Вместо того чтобы смело бросить все свои силы на небольшой гарнизон и одержать над ним победу благодаря численному превосходству, он попытался провести разведку и попал в засаду, после чего незамедлительно отказался от всех планов, связанных с осадой, и довольствовался опустошением внутренних районов Мальты и захватом близлежащего острова Гоцо.

Синан надеялся, что размер добычи, которую он привезет в Константинополь, поможет его голове удержаться на плечах, несмотря на столь явную оплошность. Однако он предпочитал не доверяться воле случая. Для того чтобы компенсировать свое поражение, он поплыл в сторону Триполи, находившегося примерно в 64 лигах от Мальты и представлявшего собой ее естественный противовес. Дело в том, что Триполи также принадлежал рыцарям, хотя и во многом против их воли, ибо император передал им во владение Мальту при условии, что они будут оборонять это самое восточное из берберских государств. Пока им не удалось надлежащим образом укрепить Триполи, и ввиду тамошних обваливавшихся стен и слабого гарнизона они каждый год ожидали вторжения. Теперь же этот час настал. Комендант крепости Гаспар де Валье из Оверни на требование сдаться ответил, что город был отдан под его защиту, и он будет оборонять его до самой смерти. При этом под его командованием находились лишь 400 защитников форта.

6000 турок сошли на берег, вытащив на сушу 40 пушек. Синан лично руководил каждым этапом высадки и командовал развертыванием артиллерийских батарей и созданием земляных укреплений. С помощью шквального обстрела турки не сумели разрушить стены, и адмирал уже стал вспоминать отпор, который его солдатам дали на Мальте, и представлять себе, насколько суровым станет взгляд его повелителя, когда тот узнает о провале. Ему даже начало мерещиться, будто его голова уже не очень крепко держится на плечах. Казалось, будто осаждающим не удается добиться успеха. Возможно, это предприятие также провалилось бы, если бы не французский предатель, прокравшийся в турецкие траншеи и рассказавший о слабых местах укреплений.

Захватчики прислушались к совету перебежчика – и стены пали. Усталые и охваченные отчаянием защитники крепости побросали оружие, надеясь таким образом избавиться от своих проблем, и никакие упреки и призывы не могли заставить их сражаться. В итоге 15 августа Гаспар де Валье был вынужден сдаться на условиях, аналогичных, как он полагал, тем, на которых Сулейман принял капитуляцию рыцарей с Родоса. Однако Синан не был Сулейманом. Более того, он был безгранично зол на весь орден. Он велел заковать всех защитников крепости, за исключением нескольких человек, в цепи и отвез их в Стамбул в качестве доказательства своего триумфа.

Так через 41 год после завоевания графом доном Педро Наварро Триполи снова оказался во власти мусульман.

Однако на этом беды христиан не закончились. Год за годом османский флот, которым теперь командовал Синан (а после его смерти – хорват Пияле-паша), появлялся в водах Италии, причем в турецком авангарде неизменно находился Драгут. Год за годом побережье Апулии и Калабрии лишалось все большего количества ценностей, сильных юношей и красивых девушек, которых забирали с собой мусульманские разбойники. Но худшее было все еще впереди.

Южноевропейские правители не чувствовали себя способными противостоять туркам на море и поэтому решили нанести еще один удар на суше – вернуть Триполи. В Мессине собрался флот, состоявший почти из 100 галер и других кораблей, прибывших из Испании, Генуи, от «религии», папы – в общем, со всех сторон, который возглавил герцог Мединасели. Дориа был слишком стар для того, чтобы брать на себя командование, но во главе генуэзских галер стоял его родственник Джованни Андреа, сын покойного Джанеттино, столь любимого им.

С самого начала удача была не на стороне христиан. Корабли пять раз пытались выйти в море, и каждый раз встречный ветер загонял их обратно. Наконец 10 февраля 1560 г. они уже были далеко от дома, двигаясь в сторону африканского побережья. Там их ждали новые проблемы. Христиане не сумели избежать катастрофических последствий долгого плавания на переполненных кораблях: лихорадка, цинга и дизентерия пожинали ужасные плоды, унося жизни членов корабельных команд. В итоге в море были сброшены 2000 мертвых тел. Осаждать Триполи с помощью армии, состоявшей из совершенно больных солдат, было невозможно, и, увидев цель своего похода, адмиралы отдали приказ возвращаться к Джербе.

Благодаря внезапности нападения христиане быстро овладели этим прекрасным островом. Арабскому шейху, подданные которого возделывали земли Джербы, было все равно, кому платить дань – испанцам или пиратам. Благодаря этому Мединасели и его солдаты сумели спокойно приступить к работе по строительству крепости, достаточно хорошо укрепленной даже для того, чтобы противостоять таким талантливым осаждающим, как турки. Через два месяца сооружение хорошо укрепленного замка, снабженного всеми необходимыми земляными укреплениями, было завершено, и адмирал стал готовиться к отправке домой той части войска, которая не требовалась для его защиты.

К несчастью, Мединасели ждал слишком долго. Он хотел посмотреть, как будут выглядеть укрепления по окончании строительства, и надеялся, что турки продолжат придерживаться своей традиционной практики – они не выходили в море до наступления мая. Он уже готовился к отбытию, когда стало известно, что в районе Гоцо видели турецкий флот. Тотчас же воцарилась всеобщая паника. Доблестные господа позабыли о своей отваге, хладнокровии, о том, насколько многочисленным войском и флотом они располагают. Их разум занимала всего лишь одна мысль: турки надвигаются! Джованни Дориа спешно поднялся на борт своего корабля и приказал генуэзцам сделать то же самое. Мединасели с большей методичностью и даже чем-то похожим на выдержку лично руководил посадкой своих людей на корабли. Однако, прежде чем они успели выйти из пролива, из которого столь умело смог улизнуть Драгут, на них напали сам выдающийся пират, Улуч Али и Пияле-паша.

Воцарилось всеобщее замешательство, затрудняющее описание происходивших тогда событий. Пришедшие в отчаяние из-за погодных условий в северной части острова христиане, охваченные паникой, вытащили корабли на берег и побросали их, не позаботившись даже о том, чтобы поджечь. Дно на мелководье быстро затянуло галеоны, обладающие большой осадкой.

Турки двигались дальше. Они внезапно стали владельцами 56 галер и галеонов. Увидев их кривые сабли, свое поражение признали 18 000 христиан. В тот приснопамятный день, 11 мая 1560 г., пляж представлял собой беспорядочное смешение посаженных на мель кораблей, беспомощных пленников, турок, грабивших людей и галеры, и ужасной кучи изрубленных тел. Флота и войска, столь торжественно выплывших из Мессины всего за три месяца до этого, больше не существовало. Для христиан это был dies nefas[22].

Мединасели и юный Дориа ночью сумели скрыться. Однако, когда старый генуэзский адмирал услышал ужасные новости о потере столь любимого им флота и поражении своего племянника, которого он обожал еще сильнее, слезы затуманили его взор. «Отведите меня в церковь», – велел он и вскоре принял свое последнее причастие. Как был долго он ни жил, какими бы ни были превратности, связанные с его карьерой, он с удовольствием стер бы это последнее в его жизни и самое печальное из произошедших в ней событий. И 25 ноября 1560 г. Андреа Дориа испустил дух. Он был выдающимся мореплавателем, но еще больше он любил свою страну, и, хотя в любви этой он нередко проявлял себя как настоящий тиран, он все равно оставался выдающимся патриотом Генуи.

Глава 13

Мальтийские рыцари, 1565 г.

Когда султан Сулейман размышлял о великодушии, которое он проявил по отношению к родосским рыцарям, отпустив их с миром в 1522 г., его чувства были подобны тем, что испытывал Дориа, вспоминая о неосмотрительном освобождении Драгута в 1543 г. И бесспорно, монаршее милосердие было плохо вознаграждено. Рыцари своеобразно выразили благодарность тому, кто пощадил их жизни. Конечно, они посвятили себя ему, но посвятили себя его уничтожению. В 1530 г. рыцари, которым Карл V передал Мальту с ее блестящими белыми скалами, очень быстро превратились во вредителей, таких злобных и всепроникающих, что даже на Родосе такого не бывало. У них имелось всего лишь семь галер, но это были королевские корабли, великолепно вооруженные и оснащенные, и каждое это судно стоило двух или трех турецких кораблей.

Каждый год рыцари отплывали с Сицилии к Леванту и возвращались на Мальту с многочисленной добычей. Торговля Египта и Сирии оказалась под угрозой уничтожения. Берберские пираты, даже сам Драгут-реис, избегали встречи с красными галерами «религии» или их черным флагманским кораблем. И турецкий флот, удерживавший неоспоримое господство над Средиземноморьем, был недостаточно проворным, чтобы застать врасплох мальтийскую эскадру, совершавшую стремительные и непредсказуемые походы. Жан Паризо де ла Валетт, командующий галерами и впоследствии великий магистр, Франциск Лотарингский, великий приор Франции, Ромегас, предводитель странствующих рыцарей, рыскали по морям в поисках добычи и были настоящими пиратами, способными пережить белый шквал[23]. Источником существования для рыцарей, как и для пиратов, был разбой, но они умеряли свое флибустьерство рыцарским благородством и религиозным чувством, являлись защитниками беспомощных и оскорбленных и грабили в основном врагов христианства.

В то же самое время они созидали и строили. На центральном мысе острова вырос форт Сант-Эльмо, были укреплены форты Сант-Микаэль и Сант-Анджело. Были искусно спроектированы бастионы, разработаны прикрытия с флангов, выросли равелины и кавальеры, углублены рвы, валы были подняты, рыцари устроили амбразуры. На Мальте начальником инженеров ордена Евангелистом были сооружены все виды фортификационных сооружений и устройств XVI в., ибо рыцари знали, что Сулейман жив и стал еще более могущественным, чем прежде.

Мальтийские суда сеяли хаос среди его подданных, и султан не желал более терпеть, чтобы шершни с Родоса роились теперь на Мальте. Рыцари пребывали в постоянном ожидании атаки и тратили все свои силы и деньги на приготовление ко дню, когда на них обрушится месть султана. И наконец, этот день настал: охваченный гневом Сулейман поклялся, что нечестивцы больше не будут бросать ему вызов. Он позволил рыцарям покинуть Родос, как человек чести, но теперь собирался сделать с Мальтой то же, что и с осиным гнездом, – сжечь.

Ко времени осады в 1565 г. город, или крепость, Мальты находился не в Валетте, ныне раскинувшейся на западе от порта Марса, а к востоку от нее. Для того чтобы понять описание наиболее героических подвигов, что только видел мир, следует разобраться, как располагались эти форты (см. план ниже). На северном побережье скалистого острова расположен высокий мыс, круто обрывающийся вниз, или изрезанная, вдающаяся в море коса – гора Шиберрас, которая разделяет два глубоких залива, или узкие бухты. Восточнее располагался так называемый Марса-Мусет, или Средний порт, но во все время осады в нем никто не жил и он не был защищен, за исключением того, что его прикрывали орудия форта Сант-Эльмо, крепости на мысе Шиберрас, господствовавшей над его устьем.

Марса-Кебир, или просто Ла-Марса, Великий порт, был главной цитаделью рыцарей. Расположенные там четыре каменистые отмели образовали маленькие бухты на восточной стороне залива. Самый дальний мыс Пуэнт-де-Фуршэ отделяет Порт-де-ля-Ренель, или Ла-Аренелу, от открытого моря. Мыс Сальвадор отделяет Аренелу от Английской гавани. Бург, главная крепость и местная столица, где находился форт Сант-Анджело, выдавался в море между Английской и Галерной бухтами. Остров Ла-Сангле, объединенный посредством песчаного перешейка с большой землей и увенчанный фортом Сант-Микаэль, отрезал Галерную бухту от бухты на Ла-Сангле.

Эти узкие морские заливы были окружены холмами, возвышавшимися над портами. Позади форта Сант-Эльмо располагалась довольно высокая и обрывистая гора Шиберрас. За Аренелой и Английской гаванью возвышались гора Сальвадор, Калкара, а дальше – гора Святой Катерины. Над Бургом и фортом Сант-Микаэль высилась гора Святой Маргариты, в то время как плато Конрадина простиралось над передней частью Марсы и бухты Ла-Сангле.

На современном этапе развития артиллерии и инженерного дела осада, несмотря на скалистую твердость почвы, стала бы занятием несложным, поскольку у рыцарей не было времени для возведения земляных укреплений на господствующих высотах, необходимых для обороны фортов. Даже для опытной, но технически отсталой артиллерии турок разрушение Мальты не стало бы трудной или длительной военной операцией, если бы они начали ее в правильном месте.

Когда 18 мая 1565 г. на горизонте появился огромный османский флот, тем, кто был знаком с обстановкой, слышал об осаде Родоса и знал, что в 1565 г. турки стали более грозной силой, чем в 1522 г., исход схватки мог показаться предрешенным. На 180 судах, из которых две трети были галерами, находилось более чем 30 000 солдат. Это был цвет османской армии: испытанные янычары и сипахи, всадники из Фракии, закаленные в боях воины с гор Анатолии, горящие энтузиазмом добровольцы со всех концов подвластных султану земель. Сухопутными силами командовал Мустафа-паша, уже успевший состариться, участвуя в войнах своего господина, а флотом руководил Пияле-паша. Вскоре к ним должен был присоединиться Драгут, и, согласно приказу султана, им было запрещено что-либо предпринимать до его прибытия.

Рыцари знали о готовившемся нападении на них. Они послали во все европейские страны за помощью, и папа дал им денег, а испанцы обещали, что к 15 июня вице-король Сицилии пришлет подкрепление. Рыцари беспрестанно усиливали свою оборону и делали все, что человек только может предпринять, чтобы встретить надвигающийся шторм. В их распоряжении имелись всего лишь 700 рыцарей и около 8000–9000 наемников, происходивших из разных стран, но преимущественно являвшихся мальтийцами – единственными, кому можно было доверять за стенами.

Ордену повезло с великим магистром. Жан Паризо де ла Валетт, родившийся в 1494 г., ставший рыцарем Святого Иоанна еще до достижения им совершеннолетия, защищавший Родос за 43 года до этого, к тому времени, правда, уже ставший стариком, сохранил отвагу и таланты военачальника, позволившие ему сделать в качестве командира галер карьеру, которая навсегда останется в анналах средиземноморских войн. Он был пленником у турок и знал их язык, их стиль ведения войн, а пережитые им страдания усилили его ненависть к безбожникам.

Высокий, красивый мужчина, полный спокойной решимости, он заражал своим железным самообладанием всех своих сторонников. Холодный и даже бессердечный, этот суровый человек был тем не менее истово религиозен и со всей страстью отдавал себя служению своему ордену и своей вере. Он был истинным героем, но при этом относился к числу людей, привыкших полагаться на логику, безжалостных и фанатичных, и его никоим образом нельзя было назвать великодушным, безрассудным подвижником, вдохновляющим с помощью сострадания и воодушевляющим своим ярким примером.

Узнав, что день испытания не за горами, Жан Паризо де ла Валетт собрал членов ордена и приказал им, во-первых, попросить прощения у Бога и друг у друга и, во-вторых, приготовиться умереть за свою веру, которую они поклялись защищать. Перед алтарем каждый рыцарь отрекся от всякой злобы, от всех мирских благ, похоронил все амбиции и присоединился к священному братству Вечерни Господней, они снова посвятили свою кровь служению кресту.

С самого начала туркам серьезно не повезло. Драгут опоздал на встречу на две недели, иначе он бы поддержал Пияле-пашу, советовавшего высадить всю армию и атаковать Бург и Сант-Микаэль со стороны расположенных сзади гор. Сераскир Мустафа хотел перед атакой на основную позицию подавить отдаленный форт Сант-Эльмо на мысе Шиберрас, в связи с чем высадил своих людей в благоприятный для него момент у Марса-Мусет и развернул земляные работы на берегу возле Сант-Эльмо. Едва он начал операцию, из Александрии с шестью галерами прибыл Улуч Али, а 2 июня с двумя десятками галер из Триполи и Боны явился сам Драгут. Он тотчас же понял, что тактика нападения ошибочна, но также увидел, что отказ от атаки на Сант-Эльмо поднимет боевой дух рыцарей. Работа должна была продолжиться, что турки и сделали с беспримерным рвением.

В маленькой крепости мог находиться лишь небольшой гарнизон, но он состоял из элитарных бойцов. Фортом и расквартированными в нем 60 солдатами командовал Де Брольи из Пьемонта; к тому же гарнизон был усилен силами Хуана де Гуараса, бейлифа Негропонта, блистательного старого рыцаря, приведшего за собой еще 60 членов ордена и испанцев под командованием Хуана де ла Серды. Несколько сотен бойцов должны были сразиться против 30 000 турок, которым, однако, недоставало храбрости.

Долго ждать им не пришлось. Огонь был открыт из 21 орудия в последний день мая и продолжался с небольшими перерывами до 23 июня. Осаждавшие были уверены, что разгромят маленький форт по крайней мере к концу первой недели, но они не знали своих противников. Как только одна стена осыпалась под турецким обстрелом, позади нее вырастала новая. Первый штурм продолжался три часа, и туркам удалось овладеть равелином перед воротами. Натиск был таким яростным, что осажденные отправили великому магистру послание о том, что их позиция больше непригодна для обороны, а сами они могут не выстоять во время второго приступа. Ла Валетт ответил, что если дела обстоят именно так, то он прибудет и сдержит атаку сам. Сант-Эльмо должен был выстоять, чтобы сдерживать турок, пока не придет подкрепление.

Так защитники форта и поступили. Драгут подвез самые длинные реи со своих кораблей и проложил их, подобно мосту, через ров, и в течение следующих пяти ужасных часов на этом мосту бушевала страшная битва. Снова и снова Мустафа посылал своих янычар в атаку, но каждый раз завязывалась смертельная мясорубка и янычар отбрасывали назад. За время всего лишь одного приступа погибли целые 4000 турок. Форт представлял собой не более чем груду обломков, но гарнизон продолжал бесстрашно сражаться среди этих развалин, и каждый был готов дорого продать свою жизнь во славу Богоматери и святого Иоанна.

Наконец турки исправили ошибки, допущенные ими в самом начале. Тогда они оставили беспрепятственное сообщение между Сант-Эльмо и гаванью, из-за чего в крепость из Бурга неоднократно прибывало подкрепление. К 17 июня линия укреплений была отодвинута к краю гавани, и Сант-Эльмо оказался полностью отрезан. Однако преимущества, связанные с этой благоразумной предосторожностью, нивелировались из-за тяжелых потерь, которые сопровождали ее претворение в жизнь. Драгут был ранен, когда руководил инженерами, и врачи пришли к выводу, что его рана смертельна. С хладнокровием, присущим его народу, Мустафа накинул плащ на распростертое тело и занял место Драгута.

Через пять дней был предпринят последний приступ. Накануне 23 июня после обстрела крепости, продолжавшегося все утро, и рукопашной схватки, длившейся до вечера, когда две тысячи врагов и пять сотен немногочисленных защитников форта полегли на поле боя, рыцари и их солдаты приготовились к концу. Они знали, что великий магистр не может им помочь и что ничто не способно предотвратить неизбежное начало нового дня. Они приняли друг от друга причастие и, «отдав свои души Богу, приготовились посвятить свои тела делу Его благословенного Сына».

Тем июньским утром турецкие захватчики увидели жалкие остатки самого благороднейшего рыцарства, какое только знал мир. Перед ними предстали осунувшиеся, изможденные лица, бледные от долгих бдений и открытых ран, шатающиеся скелеты, обтянутые кожей, которые ужасают своим видом, но еще могут стоять. Некоторые из них, даже несмотря на немощь, сидели у брешей в стенах на стульях с обнаженными шпагами. Но слабые и больные, стоявшие или сидевшие, защитники крепости с неумолимой храбростью стойко поддерживали друг друга. На их лицах читалась твердая решимость упорно сопротивляться.

Ужасное сражение вскоре закончилось – турецкий эшелон сломил противника своим яростным напором. Рыцари и солдаты лежали на земле, каждый дюйм которой они защищали до последней капли крови. Никто не спасся.

Драгут узнал о падении Сант-Эльмо, лежа при смерти в своем шатре, и с благодарностью в сердце произнес исламское Nunc Dimittis[24]. Он погиб, выполняя долг чести солдата, умер с криком победы, звенящим в его ушах, – так мечтал бы покинуть этот мир любой генерал. Его личность заметно отличается от всех людей его эпохи – он был флотоводцем, равным Барбароссе и превосходившим Дориа; военачальником, способным направлять войска против любого из великих генералов Карла V. Он был доволен стремительным потоком своей жизни и не просил ни власти, ни почестей. Гуманный к своим пленникам, веселый приятель, вдохновляющий военачальник, моряк с головы до пят, Драгут представляется самой яркой и необычной личностью среди пиратов.

Сант-Эльмо пал, но Сант-Анджело и Сант-Микаэль все еще продолжали стоять. Три сотни рыцарей ордена Святого Иоанна и тринадцать сотен солдат погибли, но это стоило жизни восьми тысячам турок. «Если ребенок так дорого нам обошелся, – сказал Мустафа, – сколько же нам будет стоить его родитель?» Турецкий военачальник послал ла Валетту белый флаг, предлагая тому условия капитуляции, но напрасно. Сработала взаимная неприязнь, доведенная до высшей точки ненависти варварской резней пленных, которую обе стороны устроили на виду у противника. Первым желанием великого магистра было повесить посланника подобного врага, но затем его посетила более продуктивная идея: он показал турку глубокий ров, опоясывавший двойные форты. «Пусть твои янычары придут и возьмут это», – произнес ла Валетт и с презрением прогнал посланника.

Началась новая осада. Форты к востоку от Ла-Марса были сильно опустошены, чтобы заполнить прорехи в гарнизоне Сант-Эльмо, и рыцарям очень повезло, что дон Хуан де Кардона сумел отправить подкрепление, хотя и состоявшее всего из 600 воинов, под началом Мельхиора де Робле в Старый город, откуда они умудрились благополучно добраться до форта Сант-Микаэль. Однако даже 600 солдат значительно осложнили осаду, ибо следует помнить, что 600 воинов за умело возведенными стенами могут стоить 6000 солдат на открытой местности.

Осаждавшим было очень сложно найти укрытие. Под ногами находилась скала, из-за чего вырубить траншеи было невероятно сложно, а шум от кирок служил наводкой для ночного обстрела из фортов, позволяя осажденным целиться в солдат инженерных войск. Тем не менее к 5 июля с горы Святой Маргариты и Конрадин четыре батареи вели обстрел Сант-Микаэля, в то время как с другой стороны огонь открыли орудия форта Сант-Эльмо, и вскоре орудийная линия на горе Сальвадор подавила Английский порт. После яростной схватки между отрядом турецких пловцов, пытавшихся топорами перерубить цепь, преграждавшую вход в порт, и мальтийцами, поплывшими им навстречу, держа шпаги в зубах, провалилась попытка провести флотилию канонерок в Галерную бухту. Битва на воде закончилась бегством турок.

Десять раз янычары со всей яростью штурмовали крепость. Первое масштабное нападение, которое предполагалось совершить с моря, было запланировано на 15 июля. Три отряда под покровом ночи одновременно напали на форт Сант-Микаэль: один высадился в Аренеле и предпринял марш-бросок, чтобы атаковать восточный пригород Ла-Бормула; второй отряд спустился с горы Святой Маргариты и направился прямо к бастиону, который защищал де Робле; третий наступал от Конрадина на юго-запад и атаковал крайнюю точку на косе, на которой был построен форт. Турки безуспешно взбирались по штурмовым лестницам. Защитники швыряли вниз один отряд за другим, превращая турок в кучу исковерканной плоти, и отбрасывали приставленные противником лестницы. Приступ начался снова – и рыцари стали скидывать на многолюдную толпу внизу огромные глыбы из каменной кладки. Когда они приблизились на расстояние вытянутой руки, оказалось, что ятаганы не могут сравниться с длинными обоюдоострыми мечами христиан.

Несмотря на предпринятую ими блистательную атаку, в ходе которой проявились все лучшие качества превосходных воинов Сулеймана Великолепного, турки были отброшены во всех трех точках, понеся при этом огромные потери. Рыцари потеряли некоторых своих храбрейших братьев по ордену, каждый из которых бился как лев, но их смерть была несравнима с участью несчастных воинов Берберии, вынужденных, прикрывая свое отступление, оставить корабли, и сотнями убитых или утонувших в бухте. Вода была красной от крови и рябой от знамен, барабанов и плавающей одежды. Из пленных христиане пощадили только двоих, которых передали толпе, чтобы та разорвала их на куски.

Порт Мальты, 1565 г. Фрагмент карты из коллекции Британского музея

После того как попытка взять крепость приступом с моря не удалась, турки попытались подобраться к ней с помощью подкопов. Но получилось у них не лучше. Для рыцарей было не в новинку искусство противодействия подкопам, и попытка турок продвинуться вперед после взрыва в подкопанном ходу закончилась тем, что их загнали в ловушку. Мустафа, однако, продолжил подземные работы и бросил свою тяжелую артиллерию на две оконечности линии обороны противника – бастион Де-Робле и бастион Кастилии, которые уже к 27 июля представляли собой руины. В то же время Салих-реис, сын старого товарища Барбароссы, был удовлетворен тем, что ему удалось провести разведку, протиснувшись в одну из образовавшихся брешей.

Нападение было запланировано на полдень 2 августа, когда христиане отдыхали после трудов, занявших все знойное утро. В абсолютной тишине 6000 турок двигались по направлению к бастиону Мельхиора де Робле. Они почти достигли своей цели, но крик часового заставил этого благородного рыцаря, уже не спавшего и готового к бою, поспешить к бреши в укреплениях, причем за ним следовали Муньятонес и три испанских аркебузира. Эти пять воинов сдерживали 26 янычар и сипахов, пока не подошло подкрепление, и убили 15 из них. Их бесстрашие спасло форт. Борьба под палящим августовским солнцем продолжалась на протяжении еще четырех часов, завершившись, когда ни турки, ни рыцари уже не могли нанести ни одного удара врагу, после чего захватчики наконец отступили, потеряв 600 солдат убитыми.

Ничуть не смущаясь, 7 августа они снова подошли к крепости, стали взбираться по стенам и пробивать бреши в двух бастионах, причем на этот раз турок было почти 20 000 человек. Они перекатывались через край равелина, теснились вверх по пролому и намеревались достигнуть форта. Казалось, все потеряно, и в момент высочайшего напряжения сил даже престарелый великий магистр, который должен был командовать ходом боя, а не рисковать своей жизнью, спустился в гущу битвы и разил врагов мечом и пикой, как обычный солдат. Восемь долгих часов они сражались, шесть раз прибывали из турецкого резерва свежие силы, а христиане были измотаны, и у них не было подкрепления. Еще один приступ – и турки захватили бы крепость.

Как раз в этот момент со стороны Старого города появился отряд кавалерии. Турки приняли их за долгожданное подкрепление из Сицилии. Было видно, как всадники нападают на отдельные отряды турок, и захватчики решили, будто это авангард армии Филиппа. Пияле-паша в панике бежал к своим галерам. Турки, почти достигнув своей цели, взяв бастион, за который так долго сражались, остановились в страхе, что их возьмут с тыла. Напрасно Мустафа, тщетно царь Алжира показывал войску, что эти воины всего лишь 200 всадников из гарнизона Старого города, за которыми не следовала никакая армия. Паника, иррациональная и роковая, захлестнула турецкое войско и заставила его отдать плацдарм, который они заняли после восьми часов ожесточенного боя. Ни один турок не остался на поле боя, чтобы закрепить успех. Жизни двух тысяч турецких воинов напрасно были принесены в жертву.

И все же Мустафа не потерял надежду. Он знал, что основные оборонительные сооружения бастионов уничтожены, и был уверен: еще несколько дней, и плотный огонь из орудий, серия взрывов мин, изготовленных тысячами его военных инженеров, предрешат успех финального штурма. Настало 20 августа, и сам Мустафа в инкрустированных доспехах и кармазиновом одеянии повел армию вперед. Но меткий огонь загнал его в траншею, откуда он вышел только под покровом ночи. Наконец вернувшись, он обнаружил свою армию в лагере – еще одно нападение турок было отбито. На следующий день захватчики снова поднялись к роковым амбразурам, и на этот раз их поражение было еще более сокрушительным. Постоянные поражения плохо сказывались на моральном духе воинов, и старые, закаленные в боях янычары пошли в бой с непривычной для них неохотой.

Тем не менее линия окопов, вырубленных в твердой скале, понемногу продолжала продвигаться вперед, и, когда после ожесточенной борьбы за равелином был захвачен рыцарь, ла Валетт подорвал мины, и ликующие нападающие взлетели на воздух. Другой прекрасно спланированный штурм был отбит 30-го числа. Турки собирались предпринять еще одну, последнюю и отчаянную попытку атаки 7 сентября. Но 5 сентября стало известно, что испанская армия, после всех продолжительных проволочек и задержек отправленная на помощь рыцарям, действительно высадилась на острове.

Измотанные турки не стали дожидаться и проверять эти слухи – с них хватило. Турецкой армии было приказано отступить, осада была снята, осадные работы, стоившие столько крови и труда, были оставлены, и турки в панике бежали на галеры. Правда, узнав, что отправленная на помощь армия насчитывает всего 6000 человек, они снова высадились на остров, но к тому времени силы уже покинули их. Турки попытались сражаться с испанской армией и вновь побежали на корабли. Испанцы вырезали их как овец, и из всего доблестного турецкого воинства в живых остались едва ли 5000 человек, чтобы рассказать историю об ужасных трех месяцах, проведенных на Мальте.

Нельзя представить себе ничего более трогательного, чем встреча вновь прибывших членов ордена и их товарищей из форта Сант-Микаэль. Потрепанный остаток гарнизона в общей сложности теперь состоял из 600 бойцов, и едва бы среди них нашелся человек без единой раны. Великий магистр и несколько его выживших рыцарей выглядели как тени из иного мира – такими бледными и страшными они были. Они теряли сознание из-за ран, их волосы и бороды были спутаны, их неухоженные латы заржавели, они не уделяли себе должного внимания и выглядели так, как любой на их месте, кто на протяжении трех долгих месяцев не ложился спать, не взяв с собой оружие. Увидев этих изможденных героев, их спасители разрыдались. Незнакомцы сцепили руки и заплакали, охваченные тем же всепоглощающим чувством, которое овладело освободителями и освобожденными, когда Генри Хэвлок и Колин Кэмпбелл привели горцев в Лакхнау[25]. Еще никто до этого не заслуживал более глубокого уважения человечества. На протяжении всей истории не случалось подобной осады, не было такого неравенства в численности войск, такой героической развязки. Мальтийские рыцари навеки останутся в рядах героев всех времен.

Глава 14

Лепанто, 1571 г.

Неудавшаяся осада Мальты стала весьма чувствительным поражением, хотя в то же время нельзя сказать, что она серьезно повредила репутацию, которой турки пользовались по всему Средиземноморью. На суше им вполне можно было противостоять, но никто еще не одержал над ними победу на море. К тому же, вспоминая те ужасные месяцы, на протяжении которых они поддерживали осаду, турки утешали себя тем, что им удалось захватить форт Сант-Эльмо, и его падение не могло не вызывать ликование в сердце каждого мусульманина. Жившие в Гранаде мавры, узнав о победах турецкого оружия, едва не подняли восстание против испанцев. Хотя им не удалось покорить крепость Сант-Микаэль, причину этого (по крайней мере отчасти) видели в ложной тревоге и необоснованной панике.

Поражение, нанесенное такими выдающимися воинами, как рыцари Святого Иоанна, не было сопряжено с позором; как и горцев во время Крымской войны, противники считали этих людей не столько солдатами, сколько сущими дьяволами, а кто способен устоять в борьбе с целыми легионами джиннов? Конечно, турки были вынуждены снять осаду, но разве они не превратили остров в пустыню, не уменьшили его население вполовину, не превратили его укрепления в горы мусора, а его храбрых защитников – в горстку инвалидов?

Рассуждая таким образом, турки готовились к новому походу. Они потеряли много солдат, но еще больше людей было готово занять их место. Их огромный флот не понес никаких потерь, и, хотя Драгута больше не было, Очиали, как христиане называли отступника Улуч Али, известного среди турок как Фартас Цинготный из-за недуга, от которого он страдал, успешно следовал примеру своего господина. Этот человек, родившийся в Ла-Кастелла в Калабрии примерно в 1508 г., должен был стать священником, но, оказавшись в плену у турок, выбрал гораздо более увлекательную карьеру пирата. Вскоре после осады Мальты он занял место сына Барбароссы Хасана на посту паши (или бейлербея) Алжира (1568). Одним из его первых предприятий стала успешная попытка возврата Туниса (всего, кроме Голетты) от имени султана Селима II, который унаследовал трон после смерти своего великого отца Сулеймана, ставшей невосполнимой утратой для всего мусульманского мира.

В июле 1570 г. неподалеку от Ликаты, расположенной на южном побережье Сицилии, Улуч Али окружил четыре галеры «религии» (тогда в распоряжении ордена имелось всего около пяти таких кораблей) и захватил три из них, включая флагманский корабль, покинутый адмиралом Сант-Клементом, бежавшим вместе с сокровищами и высадившимся на берег в районе Монтекьяро. Ожесточенное сопротивление туркам оказала только одна галера, «Святая Анна», а остальные корабли сдались. В тот ужасный день 60 рыцарей и служащих братьев перебили или захватили в плен. Это вызвало на Мальте настолько сильное возмущение, что великому магистру пришлось стараться изо всех сил, чтобы не позволить толпе линчевать Сант-Клемента и передать его в руки светскому правосудию, после чего, правда, тот был тотчас же приговорен к смерти. В итоге адмирала задушили в камере, а его тело положили в мешок и бросили в море. Подобный успех помог более чем загладить воспоминания о неудачной осаде, предпринятой Мустафа-пашой.

Однако гораздо более важной победы турки сумели добиться в 1570–1571 гг., когда предприняли осаду, за которой последовало завоевание. Как и его отец, новый султан видел в Кипре постоянную угрозу для своей власти над Левантом. Как и в наши дни, тогда Кипр представлял собой в ходе всех морских войн, которые велись в Восточном Средиземноморье, жизненно важный центр. На острове было удобно размещать войска и хранить припасы; на нем имелась сторожевая башня, с которой можно было наблюдать за передвижениями турецкого флота; он стал прибежищем для бесчисленных пиратов-христиан, наводнивших побережье Сирии. Кипр принадлежал Венеции, и султану было несложно поссориться с сенатом под предлогом того, что республика покровительствует пиратам.

Была объявлена война, и Пияле-паша переправил огромную армию под командованием Лала Мустафы (не того сераскира, который руководил осадой Мальты) к столице острова Никосии, которую она должна была взять в осаду. По истечении 48 дней, 9 сентября, город пал и превратился в руины. Катастрофы можно было бы избежать, если бы в составе христианского флота имелся хотя бы один компетентный командир. Однако, к несчастью, помощь Кипру доверили самому ненадежному из всех защитников – союзу.

Папа Пий V, человек крайне благочестивый, проявивший на столь высоком посту исключительное рвение, являвшийся прирожденным лидером, ибо обладал необходимыми для этого энергичностью и интеллектом, когда угроза надвигающейся войны стала неизбежной, сделал все возможное, чтобы поддержать венецианцев. Лишь немногие европейские государства решили ответить на его призывы. Правда, король Испании Филипп отправил на помощь им огромный флот под командованием Джованни Андреа Дориа, а сам папа Пий, которому в некоторой степени помогли итальянские правители, предоставил крупный военный отряд, руководство которым он доверил великому коннетаблю Неаполитанского королевства Маркантонио Колонне. Венецианским флотом командовал Джованни Занне.

Армия союзников состояла не менее чем из 206 кораблей, 11 из которых были галеасами, а почти все остальные суда являлись галерами. На их борту находились 48 000 солдат и членов корабельных команд. Одна мысль о турках в то время вызывала в людях настолько сильный ужас, что вся эта огромная армия не двигалась до тех пор, пока ее командирам не сообщили, что Улуч Али покинул окрестности Италии. Но и тогда из-за соперничества между различными адмиралами в любой момент мог разгореться конфликт между различными отрядами, что также не способствовало их желанию совместно выступать против турецкого флота.

Пока христиане препирались друг с другом, а Дориа выступал за осторожность и выжидательную политику (ту самую, из-за которой его прадед в свое время проиграл битву при Превезе), Пияле-паша, не считаясь с опасностью, снял со своих галер почти всех солдат, чтобы помочь Лала Мустафе, готовившемуся к решающему штурму Никосии. Если бы союзники атаковали флот противника 8 или 9 сентября, вряд ли хотя бы одна турецкая галера сумела бы продолжить сопротивление. Однако Колонна и Дориа тратили время на препирательства и дискуссии, в то время как беззащитный враг находился прямо у них под носом. В конце концов они, опасаясь плохой погоды, поплыли обратно – в сторону Сицилии. Таковы были адмиралы, насмехавшиеся над Улуч Али и его «коллегами» – пиратами. Фамагуста сдалась туркам 4 августа 1571 г., и, несмотря на обещание сохранить защитникам города жизнь и даровать им свободу, всех солдат гарнизона перебили, а их командира венецианца Брагадина сожгли заживо. Кипр оказался под властью турок[26].

Тем временем турецкий и берберский флот под командованием преемника Пияле Али-паши и Улуч Али грабил Крит и другие острова. Двигаясь по Адриатическому морю на север, турки, увидев какой-либо город или деревню, могли расправиться с ним, если таково было их желание. Наградой за их прилежание стали тысячи пленников, огромное количество захваченных припасов и всевозможной добычи. Наконец в сентябре они встали на якорь в заливе Лепанто. Они уже знали о существовании и передвижениях объединенного христианского флота. Перспектива вступить в масштабную схватку с врагом покорителей Кипра более чем устраивала. Окрыленные успехом, они не опасались ее последствий.

До этого христианский флот собрался в Адриатическом море. Когда осенью 1571 г. галеры прибывали на встречу, многие старые моряки вспоминали битву при Превезе. Однако между ситуацией, сложившейся тогда, и положением, существовавшим теперь, имелось значительное отличие. Превеза была потеряна из-за разногласий между командирами, в то время как возле Лепанто был только один главнокомандующий. Папа Пий V изо всех сил старался объединить союзников и сгладить существовавшие между ними разногласия и их зависть друг к другу. Он сумел убедить южноевропейских правителей в необходимости снарядить через год новую морскую экспедицию. Затем, обеспокоенный рассказами о препирательствах на кораблях, стоявших возле Кипра, он, воспользовавшись своим положением наместника Бога, назвал имя человека, который должен был командовать всем объединенным флотом. Им стал дон Хуан Австрийский.

Бой между испанским галеоном и голландским кораблем

Будучи сыном наиболее прославленного правителя того времени, дон Хуан был рожден для того, чтобы стать великим. Его матерью являлась славившаяся своей красотой певица Барбара Бломберг, а отцом – Карл V. От первой он унаследовал изящество и красоту, а от второго – талант командира. Когда его сводный брат Филипп поручил ему выполнить сложнейшую задачу – подавить восстание мавров в Альпухаррах, Хуану было всего 22 года. Там, где потерпели неудачу опытные испанские ветераны, 22-летний военачальник, на подбородке которого еще не выросла борода, сумел достичь успеха, чем вызвал всеобщее восхищение.

Теперь, два года спустя, его пригласили командовать объединенным флотом южноевропейских государств. Хуан с радостью принял это предложение. Он обладал столь свойственной молодым людям уверенностью в своих силах и жаждал принять участие в одном из величайших сражений в мировой истории. Лицо Хуана, судя по его портретам и медалям, выпущенным в честь победы, светилось энтузиазмом. «Beau comme un Apollon, il avait tout le prestige d'un archange envoyé par le Seigneur pour exterminer les ennemis de la Foi»[27].

Одна за другой эскадры стали скапливаться в Мессинском проливе, где, когда туда в июле прибыл Колонна с 18 судами, уже находился венецианский адмирал Веньери в сопровождении 48 галер, причем венецианцы ждали прибытия еще 60 судов. Оба флота встали на якорь борт о борт. Дон Хуан к тому времени еще не прибыл. Он испытывал большие затруднения при подготовке своей эскадры, ибо ни один другой народ не понимает так отчетливо, как испанцы, всю глубину пословицы festina lente[28]. Наконец он отплыл из Барселоны, после чего его корабли с трудом пересекли Лионский залив. Кого-то эти слова могут рассмешить, но в те времена из-за мистраля и риска столкнуться с пиратами пересечение Лионского залива было весьма непростым делом, о выполнении которого стоило как следует подумать.

В Генуе дона Хуана встретил и всячески развлекал Андреа Дориа. В частности, военачальник посетил там пышный бал, где веселился со всей свойственной молодости жизнерадостностью, ибо все опасности в его жизни были еще впереди. Продолжив путь, Хуан услышал, что турки разоряют Далмацию, а находящиеся в Мессине союзники ссорятся друг с другом. Однако все это не заставило его поспешить: он знал, что во время длинных путешествий галера, подобно лошади, движется с определенной скоростью и добиться чего-либо с помощью ударов кнутом можно лишь во время непродолжительного плавания. Оказавшись в Неаполе, Хуан со всем возможным почтением принял штандарт, благословленный самим его святейшеством, и 23 августа корабли военачальника присоединились к флоту, стоявшему на якоре у Мессины.

Христианам все еще было нужно ждать прибытия других кораблей. Кроме того, их главнокомандующий должен был разработать план действий. Прежде чем начать действовать, каждый капитан должен был получить письменное распоряжение, где указывалось место, которое его кораблю следовало занять во время плавания, и его роль в сражении, благодаря чему риск замешательства и спешного наведения порядка был практически сведен на нет.

Наконец 16 сентября был дан сигнал поднять якоря. Дон Хуан плыл первым на своем «Реале», великолепной 60-весельной галере, корму которой Васкес из Севильи украсил аллегорическими фигурами. За ним следовали 285 судов, включая шесть галеасов и 209 галер, на бортах которых находились 29 000 человек. Командовали на этих судах самые именитые представители благородных семейств Испании, Генуи, Венеции, Неаполитанского королевства, Рима, Виченцы, Падуи, Савойи и Сицилии. Авангард возглавлял дон Хуан де Кардона, которого сопровождали семь галер; корабль самого дона Хуана Австрийского, командовавшего центром, состоявшим из 62 больших галер, двигался между судами Маркантонио Колонны и Веньери. Дж. А. Дориа находился в правом крыле и руководил 50 кораблями. Венецианец Барбариго вместе с 52 судами находился слева, а дон Альваро де Басан командовал резервом, состоявшим из 30 галер. Галеасы выстроились в линию перед рядами кораблей, причем на борту каждого из них находились 500 аркебузиров. Через десять дней флот достиг Корфу, и обитатели замка приветствовали корабли выстрелами из орудий, из которых они палили по случаю праздников, ибо они больше не боялись турок.

Арабская астролябия

Али-паша, находившийся неподалеку от залива Патраикос, отправил разведчиков, которые должны были выяснить численность сил противника. Храбрый берберский пират незаметно проплыл ночью на своей лодке среди христианских галер, но его отчет оказался неточным, и вплоть до самого дня битвы обе стороны не знали, какими на самом деле ресурсами располагает противник. Турецкий флот состоял примерно из 208 галер и 66 галиотов, на борту которых находилось 25 000 человек. В Константинополе снарядили 95 галер, 21 корабль прибыл из Александрии, 25 – из Анатолии, 10 – с Родоса, 10 – из Митилены, 9 – из Сирии, 12 – из Наполи-ди-Романии[29], 13 – с Негропонта и 11 – из Алжира и Триполи. Галиоты, больше подходившие для пиратских вылазок, чем для заранее спланированного сражения, в основном принадлежали берберам.

Арабская астролябия

В семь утра 7 октября два флота встретились к югу от Эхинад, между Итакой и заливом Патраикос, или Лепанто, причем совершенно неожиданно для обеих сторон.

Впередсмотрящий, изучавший окрестности с грот-марса корабля Хуана, увидел, как на горизонте появляются один или два паруса. Затем над линией горизонта стал вырастать один парус за другим, и христиане увидели все корабли врага. Дон Хуан спешно поднял белый флаг, призывая таким образом соратников готовиться к битве, и очень скоро на всех кораблях стали спешно убирать паруса на гитовы и делать другие приготовления к бою. Расположенные в середине палубы банки убрали, чтобы освободить место для солдат, а рабам подали мясо и вино.

Старые моряки, снова и снова сталкивавшиеся с турками начиная со времен своей молодости, мрачно готовились отомстить; жизнерадостные юноши, впервые державшие в тот день оружие не на тренировке, с нетерпением ждали начала сражения. Даже последним была очевидна неизлечимая нерешительность адмиралов государств-союзников, предлагавших сначала собрать военный совет. В качестве ответа дон Хуан произнес весьма характерную для него фразу: «Время советов прошло. Не беспокойтесь ни о чем, кроме сражения». Затем он сел на свою командирскую шлюпку и начал перемещаться от одной галеры к другой, проплывая под кормой каждой из них с распятием в руке, чтобы воодушевить таким образом людей. Его спокойствие и уверенность в себе, пленительность его речей – все это породило всеобщее воодушевление, и все, завидев военачальника, отвечали: «Мы готовы, господин. Чем быстрее, тем лучше». Затем дон Хуан развернул штандарт с изображением Спасителя, который благословил сам папа, и, встав на колени, положился на волю Божью.

Примерно в 11 часов установился полный штиль. Турки убрали паруса и взялись за весла. Сохраняя идеальный строй, они с большой скоростью и точностью стали выстраиваться в боевой порядок, причем звуки барабанов и дудок свидетельствовали об их вполне боевом настрое. Христианские корабли выстраивались в боевой порядок медленнее – некоторые галеры и большинство галеасов запаздывали. Произнеся несколько благочестивых клятв, дон Хуан отправил к ним быстрые суда, которые должны были поторопить их. Наконец они начали выстраиваться. Барбариго, командовавший левым крылом, держался ближе к берегу; дон Хуан с главными силами не терял с ним связь.

Но где же был командир правого крыла? Джованни Дориа, страдавший свойственным многим членам его семьи тщеславием, решил показать этим сухопутным, как может маневрировать настоящий моряк. Осознав, что находившийся на левом фланге османского флота Улуч Али пытается зайти во фланг христианского флота, адмирал двинул свои корабли в сторону, чтобы помешать врагу. Дон Хуан напрасно отправлял к Дориа посланника, надеясь убедить его вернуться. Дориа уже был вне пределов досягаемости, и христианам пришлось сражаться без правого крыла. Из-за столь дорогого сердцу Дориа маневрирования союзники едва не проиграли сражение.

Османский флот выстроился в том же порядке, что и корабли христиан, если не считать того, что у турок не было галеасов. Боевой строй, растянувшийся почти на милю, был разделен на центр, за которым располагались резерв, правое и левое крылья. Правым крылом, расположенным напротив кораблей Барбариго, командовал Мухаммед Шалюк, которого европейцы называли Сирокко; Али-паша противостоял дону Хуану в центре; Улуч Али находился напротив того места, где должны были стоять корабли Дориа.

Между двумя линиями находились тяжелые галеасы, напоминавшие гигантские волноломы, поворачивавшиеся из стороны в сторону и мешавшие османским галерам. Когда эти огромные плавучие замки открыли огонь, в рядах турок едва не воцарилась паника, но османские корабли вскоре прошли мимо них, и началось основное сражение. На левом фланге христиан, где завязалась борьба не на жизнь, а на смерть, в ходе которой погибли и Барбариго, и Сирокко, турок удалось оттеснить. Лишившись своего командира, они двинулись в сторону берега, но лишь после того, как избавили христиан от множества галер и храбрых солдат. Вскоре после начала боя на левом фланге битва завязалась в центре. Али-паша направился прямо к «Реалу» дона Хуана, и выступ, расположенный на носу его корабля, пробил в судне христианского военачальника брешь, заканчивавшуюся в районе четвертой скамьи для гребцов.

Неподалеку друг от друга находились корабли Пертев-паши, Колонны и Веньери. Корабли сошлись друг с другом, превратившись в одну огромную площадку, на которой разгорелся бой. Дважды испанцы с «Реала» брали на абордаж «Фаналь» Али-паши, добираясь вплоть до грот-мачты, и дважды их оттесняли обратно, заставляя нести огромные потери. Когда сам Али уже собирался перепрыгнуть на галеру дона Хуана, Колонна внезапно протаранил его корму, пробив ее вплоть до третьего ряда весел, и открыл по-настоящему губительный огонь из своих аркебуз.

Христиане, обладавшие значительными преимуществами в том, что касалось боеприпасов и огнестрельного оружия, стреляли из-за фальшбортов. Турки не защитили себя ни кирасами, ни шлемами, ни фальшбортами, и у большинства из них вместо ружей были луки. Залпы солдат Колонны решили судьбу «Фаналя», и Али-паша расстался с жизнью. Полутора часов оказалось достаточно для того, чтобы рассеять правый фланг османов и совладать с главным флагманским кораблем. Увидев христианский флаг на флагмане турок, адмиралы удвоили свои усилия. Серьезно раненный Веньери продолжал сражаться с сераскиром Пертев-пашой. Турки бежали, и последний двинулся к берегу. Еще через полчаса дону Хуану удалось одержать полную победу в центре.

Однако затем возникла новая угроза: Улуч Али, увидев, что корабли Дориа находятся в море, вместе со всем правым крылом турецкого флота резко повернул обратно и напал на христианские корабли, расположенные в центре, люди на которых уже испытывали крайнюю степень усталости. Он набросился на флагманский корабль мальтийцев, и его люди перебили всех, кто был на борту. Драгут был отомщен. На выручку рыцарям поспешил Хуан де Кардона, и из 500 его солдат в живых осталось только 50. Из всех находившихся на борту «Флоренции» выжило только 17 человек. Во время этой ожесточенной схватки христиане понесли и другие ужасные потери.

Увидев все это, Дориа понял, что перехитрил сам себя, и наконец повернул назад. Маркиз де Санта Крус уже сражался с врагом; дон Хуан вместе с 20 галерами двигался к нему. В итоге христиане обрели численное превосходство над Улуч Али, который, совершив блестящую попытку отбиться, поспешил уплыть в сторону острова Святой Мавры, забрав с собой штандарт «религии», который затем повесили в соборе Святой Софии.

Христиане сразились в битве при Лепанто и победили, а турки были наголову разбиты. Добродетельный папа вполне мог бы воскликнуть, подобно священнику, через столетие после этого события, когда Собеский спас Вену, произнесшему в соборе Святого Штефана: «Вот человек, посланный Господом, и имя его – Иоанн»[30].

Турецкий флот был почти полностью уничтожен. Христиане захватили 190 галер, не считая галиотов, а еще 15 кораблей были сожжены или затонули. Погибло в сражении, вероятно, около 20 000 человек, включая множество высокопоставленных сановников из всех уголков империи. Христиане потеряли 7500 человек, в том числе многих представителей наиболее блистательных семейств Италии и Испании. Сервантес, командовавший отрядом солдат на борту «Маркизы», сумел выжить, получив ранение в левую руку, и многим битва при Лепанто известна лишь благодаря пленительным страницам «Дон Кихота». В этом сражении погибли 17 венецианских командиров, включая Винченцо Квирини и доблестного, благородного и достойного почитания проведитора Барбариго. Численность рыцарей ордена Святого Иоанна заметно уменьшилась – с жизнью расстались 60 из них. Оказавшись на османских галерах, победители освободили 12 000 рабов-христиан.

Блестящий юный военачальник недолго купался во вполне заслуженных почестях. В Мессине ему был возведен памятник; его победу увековечили Тинторетто и Тициан; везде, где бы он ни появлялся, его встречали овациями. Через два года он вернул христианам Тунис. Затем его отправили во Фландрию, где он должен был взять на себя отвратительную работу, которой до него занимался Альба. Он нанес голландцам поражение в кровопролитной битве при Жамблу. Но затем юный герой умер от лихорадки 1 октября 1578 г. на 31-м году жизни, став последним из числа великих средневековых рыцарей, достойных того, чтобы их подвиги были увековечены на страницах «Деяний Карла Великого», чтобы сидеть за круглым столом короля Артура рядом с самим сэром Галахадом.

Часть вторая

Малозначительные пираты

Глава 15

Предводители галер. XVI, XVII и XVIII вв.

Можно утверждать, что после битвы при Лепанто, ознаменовавшей конец превосходства османов, завершилась эпоха выдающихся пиратов. После знаменитой победы дона Хуана они, правда, лишились не так уж многого. Турки признавали, что им подрезали бороды, но были убеждены, что те вскоре снова отрастут. Они быстро восстанавливали свой флот, и венецианцы стали просить их о мире. Однако турки потеряли нечто гораздо более ценное, чем люди или корабли, – свою репутацию. Христиане больше не приходили в ужас от мысли о том, что могут столкнуться с непобедимыми турками, ибо однажды они уже разбили османов и смогут победить их снова.

После этого корабли османского флота очень редко горделиво плавали по морю, намереваясь опустошить побережье Италии. Небольшие набеги вполне могли иметь место, но крупномасштабные экспедиции, подобные тем, которые возглавляли Барбаросса или Синан, стали организовываться крайне редко. Крит мог находиться в осаде годами, но венецианцы, напиравшие с суши, тем не менее оттеснили турецкие корабли с побережья. Дамад Али вполне мог захватить Морею и торжественно окружить побережье Греции сотней своих кораблей, но он не рискнул угрожать Венеции, осадить Никею, совершить набег на Неаполь или напасть на Мальту. Туркам пришлось приложить значительные усилия для того, чтобы удержать свои позиции в Черном море, на которые стала покушаться Россия.

Лишившись защиты, которой они пользовались благодаря престижу турок, берберские пираты измельчали. Они продолжили устраивать засады на христианские транспортные суда, грабить христианские деревни и угонять в плен множество людей, но их набеги уже не имели прежних впечатляющих масштабов, они грабили украдкой и больше не рисковали сталкиваться с военными кораблями. Конечно, если их загоняли в угол, они сражались, но основной их целью стал грабеж, и они не хотели ломать себе кости только из-за стремлений к завоеваниям.

Последним из выдающихся пиратов был Улуч Али. Когда он, вернувшись в Константинополь после судьбоносного 1 октября 1571 г., ободрил султана, пообещав отомстить, его назначили капудан-пашой, и через год он выплыл из Босфора во главе флота, состоявшего из 230 судов, так, будто битвы при Лепанто никогда не было и турки не потерпели в ней поражение. Он искал встречи с христианскими кораблями, но так и не сумел заставить их вступить в сражение. Все его действия свелись к завоеванию в 1574 г. Туниса, который в 1573 г. был возвращен Испании доном Хуаном. С помощью 250 галер, 10 маонов, или галеасов, и 30 карамузелей, а также благодаря поддержке алжирской эскадры под командованием Ахмед-паши Улуч Али взял Голетту, которой со временем ее захвата Карлом V в 1535 г. распоряжался испанский гарнизон, в осаду. Червеллон защищал крепость до тех пор, пока в его распоряжении не осталась лишь кучка людей, но в конце концов решил сдаться.

После этого Улуч Али больше в западных морях не видели. От имени своего господина он сражался в Черном море во время Турецко-персидской войны, а в 1580 г. в возрасте 72 лет скончался, успев завоевать репутацию самого могущественного адмирала из всех когда-либо распоряжавшихся в бухте Золотого Рога.

Тунис в 1573 г. Фрагмент карты из коллекции Британского музея

Мы не очень четко прослеживали преемственность правления пашей или бейлербеев Алжира, так как все внимание командиров турецких галер было приковано к гораздо более важным проблемам, и те, кто правил на суше, мало чем могли им помочь. Улуч Али был 17-м пашой Алжира, но если говорить о его предшественниках, то после смерти Аруджа и Хайр-эд-Дина Барбароссы лишь несколько из них сумели достичь чего-то более или менее значительного. Сын Барбароссы Хасан принимал участие в осаде Мальты, а Салих-реис вернул мусульманам Фес и Буджаю. Однако все остальные были в основном заняты подавлением распрей внутри страны, ссорами с соседями и организацией небольших пиратских экспедиций.

За 24 года, последовавшие за тем, как в 1572 г. Улуч Али призвали в Стамбул, чтобы назначить капудан-пашой (к тому моменту он был наместником Алжира на протяжении четырех лет), в Алжире сменились девять правителей. Поначалу ими в основном становились перебежчики – друг друга сменяли сардинец Рамдан (1574–1577), венецианец Хасан (1577–1580 и 1582–1583), венгр Джафар (1580–1582) и албанец Мами (1583–1586), причем все они (за исключением венецианца) проявили себя как мудрые, справедливые и милостивые правители. Затем османы приняли слишком распространенную практику, при которой «провинция» передавалась под управление наиболее высокопоставленного претендента, и власть над пашалыком стали получать богатые, но совершенно некомпетентные или бесчестные турки. Время правителей-перебежчиков подошло к концу. Теперь турки не выпускали власть из своих рук, а авантюристы, прежде исповедовавшие христианство, стали играть менее важную, но в то же время более активную роль пиратских реисов, или «предводителей галер». За редким исключением паши, а затем и деи отказались от командования пиратскими рейдами, в связи с чем наибольший интерес для нас теперь будут представлять капитаны галер.

В источниках, как правило, почти ничего не говорится о пиратстве, зато многие их страницы посвящены кровопролитию и анархии. Триполи обладал наименьшим могуществом и наносил минимальный вред. Алжир контролировал Западное Средиземноморье и в определенной степени Атлантику. Тунис, менее дерзкий, но все еще устрашающий, организовывал нападения в Восточном Средиземноморье, причем его пираты превратили в свои охотничьи угодья окрестности Мальты и Адриатику.

В период между 1590 и 1705 гг. в Тунисе сменили друг друга 30 деев, назначенных Блистательной Портой; иными словами, в среднем каждый из них правил на протяжении менее чем трех лет. Большинство из них сместили, многие были убиты, а одного, судя по тексту заслуживающего всяческого доверия источника, разъяренные жители разорвали на куски. В 1705 г. военные, следуя примеру своих «коллег» из Алжира, выбрали собственного наместника, которого назвали беем, и Порта была вынуждена уступить. Вплоть до провозглашения французского «протектората» в Тунисе сменили друг друга 11 беев.

В сфере внешней политики на протяжении этих трех столетий царили беззаконное пиратство, обложение данью и шантаж большинства торговых государств Европы в сочетании с невыносимым высокомерием по отношению к представителям других стран. При этом короли и правительства относились к подобному поведению довольно безропотно; так, Вильгельм III общался с ужасным пиратом Али-реисом, ставшим деем, с учтивостью, достойной монарха, и называл себя его «любящим другом». Самый ранний из договоров, заключенных между Англией и Тунисом, относится к 1662 г. За ним последовало множество других, хотя все они оказались одинаково неработающими. Это весьма однообразное полотно наполнено изображениями беззакония, конфликтов с Францией и войн с Алжиром, заканчивавшихся, как правило, по «приказу» совершенно беспомощной Порты.

Примерно та же картина характерна и для современной истории Алжира. Возьмем в качестве примера деев, правивших в начале XVIII в. В 1700 г. был низвержен Хасан Чавуш, и его место занял ага сипахов по имени Мустафа, получивший прозвище Боготильос из-за необычной формы усов[31], который, хотя и был своего рода трусом, сумел провести две успешные военные кампании против Туниса и одну против Марокко, но в один далеко не прекрасный день в 1706 г. обнаружил на собственном горле тетиву от лука. После него правил Хусейн Ходжа, за единственный год пребывания на троне которого пал Оран, после чего его изгнали в горы, где он и умер. Следующий дей Бекташ Ходжа был убит на третьем году своего правления прямо на троне, сидя на котором он осуществлял правосудие. Пятый дей Дели Ибрагим, или Дурак, своим чрезмерно распутным образом жизни вызвал такую ненависть народа, что был убит, а его изувеченное тело выставили на улице, где оно находилось на протяжении нескольких месяцев. Занявший после этого трон в 1710 г. Али, настроивший против себя подданных тем, что убил примерно 3000 турок, умудрился править на протяжении восьми лет и не иначе как вследствие какой-то ошибки умер в собственной постели.

Королевство Марокко нельзя назвать берберским государством в полном смысле этого слова, и его история в данной книге не рассматривается. Однако операции, проведенные марокканскими пиратами в районе Гибралтарского пролива, настолько напоминают организованные алжирскими корсарами внутри его, что о них все же стоит сказать несколько слов. На протяжении некоторого времени Тетуан, расположенный в районе внутренней части пролива, несмотря на незащищенную гавань, пользовался известностью как пристанище пиратов, но в 1564 г. Филипп II положил конец его процветанию. Сеута всегда была частично европейским городом – наполовину генуэзским, затем португальским (1415), а потом испанским (с 1570 г. вплоть до настоящего времени). Переданный Карлу II в качестве приданого португальской принцессы Екатерины, выходившей за него замуж, Танжер на протяжении некоторого времени принадлежал Англии.

Испанские форты, расположенные на полуострове Пеньон-де-Велес-де-ла-Гомера и на острове Алусемас, а также португальские гарнизоны мешали развитию пиратства на окрестных территориях, а в более поздние времена Сале стал, очевидно, единственным портом в Марокко, откуда отправлялись в плавание буканьеры. Из-за скальных рифов и песчаных наносов западное побережье было непригодным для стоянки на якоре, а когда дует юго-западный ветер, на рейде становится небезопасно. Из-за этого в Сале было совсем немного пиратов, хотя они и пользовались дурной славой и вызывали настоящий ужас в сердцах торговцев. Крупные суда не могли зайти в бухту, а корабли, весившие 200 тонн и больше, следовало сначала разгрузить, чтобы они смогли преодолеть преграду. Поэтому в Сале строили очень легкие и совсем небольшие морские суда, плававшие на которых пираты не рисковали нападать на крупные и хорошо вооруженные корабли. Так, капитан Дельгарно и его 20-пушечный фрегат настолько напугали морских разбойников из Сале, что они не осмеливались рисковать и совершать нападения, когда он находился неподалеку, а матери, чтобы испугать непослушных детей, говорили, что, если те будут плохо себя вести, за ними придет Дельгарно, в то время как в Англии и Франции в качестве пугал использовали Наполеона и Мальбрука[32].

В 1634 г. в Сале не было ни одной полноразмерной галеры, а авторы источников, написанных через сто лет, сходятся на том, что пираты из Сале строили весьма малопримечательные суда, причем в очень небольших количествах, в то время как, несмотря на наличие большого количества древесины, их доки почти не использовались. Свою дутую репутацию пираты из Сале, вероятно, приобрели во второй половине XVIII в., когда, очевидно, стали творить более масштабные бесчинства. В тот период в их распоряжении имелись суда, снабженные 30 и 36 пушками, но плохо построенные и весьма неповоротливые. Тем не менее с помощью этих кораблей им удавалось захватывать провансальские суда и причинять значительный вред до тех пор, пока в 1773 г. баронет Актон с помощью единственного тосканского фрегата не уничтожил три из их пяти кораблей. Около 1788 г. весь марокканский флот состоял из шести или восьми 200-тонных фрегатов, вооруженных 57-миллиметровыми пушками в количестве 14–18 штук, и нескольких галер.

На протяжении некоторого времени в Сале существовала своего рода пиратская республика, платившая императору[33] десятую часть от награбленных денег и захваченных рабов в обмен на невмешательство. Однако власти постепенно забрали себе большую часть доходов, торговля пришла в упадок, а затем императоры в обмен на дорогостоящие подарки стали заключать договоры с ключевыми морскими державами и сумели по большей части подавить пиратство.

Сале в 1637 г. Фрагмент карты из коллекции Британского музея

Отвлечемся от однообразного повествования о варварстве, царившем внутри этих государств, и приведем краткий рассказ о более интересных событиях в истории Алжира. Первое место среди капитанов, продолжавших вызывать в сердцах христиан ужас от одного слова «пират», занимает Мурад-реис, имеющий полное право называться одним из великих корсаров. Людей, носивших это имя, было несколько, но этот Мурад вполне заслуженно получил прозвище Великий. Он был арванитом, или албанцем, которого в возрасте 12 лет захватил в плен алжирский пират, и в нем очень рано обнаружилась склонность к приключениям. Когда в 1565 г. его покровитель участвовал в осаде Мальты, он сбежал и отправился в самостоятельное плавание, во время которого умудрился разбить свой галиот о скалу.

Несмотря на неудачу, едва добравшись до Алжира, Мурад отправился в плавание на 15-банковой бригантине и вскоре вернулся с тремя захваченными испанскими кораблями и 140 пленными христианами. Он находился вместе с Улуч Али, когда этот выдающийся морской разбойник захватил галеры Сант-Клемента, и ему с большим трудом сумели помешать, когда он пытался перескочить на борт «Святой Анны» раньше пиратского адмирала. Вскоре он заработал репутацию пирата высшей пробы и «человека, который за наши грехи причинил христианам больше вреда, чем кто-либо другой».

В 1578 г., курсируя по морю в районе побережья Калабрии в поисках добычи в сопровождении восьми галиотов, Мурад-реис заметил сицилийский флагманский корабль, двигавшийся вместе с судном сопровождения, на борту которого вместе со своей свитой находился герцог Новой Земли. После ожесточенной погони пиратам удалось нагнать корабль сопровождения, в то время как флагманское судно вынесло на берег. Герцог и все члены команды покинули этот прекрасный корабль, который был впоследствии беспрепятственно доставлен в бухту Алжира.

В 1585 г. Мурад осмелился углубиться в просторы Атлантического океана, отплыв настолько далеко, что перестал видеть землю, на что до него не решался ни один алжирец, и, набрав в Сале подкрепление из нескольких небольших бригантин, на рассвете напал на Лансароте, один из Канарских островов, совершенно беспрепятственно разграбил город и увез с собой семью губернатора и еще 300 пленников. Сделав это, он беззастенчиво поднял белый флаг и разрешил графу и представителям наиболее знатных семейств подняться на борт его корабля и выкупить своих родственников. В 1589 г., захватив одно или два сбившихся с курса торговых судна, он встретил в море корабль «Сирена», мальтийскую галеру, буксировавшую захваченное турецкое судно. Не испугавшийся столкновения со столь опасным противником Мурад, в распоряжении которого имелся всего лишь один галиот, бросился в погоню и, поравнявшись с «Сиреной», всего за полчаса взял ее на абордаж и захватил. Затем, на время остановившись, чтобы задержать совершившего правонарушение пирата с Мальорки, незаконно охотившегося в собственных угодьях, корсар отправился вместе со своей добычей в Алжир, где его со всеми возможными почестями посадили на личного коня паши и в сопровождении отряда янычар торжественно проводили во дворец.

В 1594 г., будучи был удостоенным звания «командира алжирских галер», Мурад в сопровождении четырех галиотов вступил в схватку с двумя тосканскими галерами неподалеку от Триполи. Пригнув мачты двух своих галиотов, чтобы их не было видно издалека, он приказал двум другим кораблям взять их на буксир, и, когда тосканцы подплыли ближе, надеясь заполучить добычу, Мурад велел освободить два буксируемых судна и с помощью всех своих четырех кораблей напал на противника. Пират сумел захватить обе галеры, после чего плывшие на них флорентийские рыцари и солдаты были закованы в цепи и посажены на весла вместо турок, которые гребли до этого.

Наиболее типичным примером пирата более позднего времени является командир алжирских галер и галеонов Али Бичин, живший в середине XVII в. Этот известный работорговец, не обладавший амбициями или благородством Барбароссы, был столь же отважен и так же преуспел в искусстве мореплавания. В 1638 г., вдохновленный успехами султана Мурада IV в борьбе с персами, Али вышел в море и, забрав несколько тунисских галер в районе Бизерты, отправился во главе эскадры из 16 кораблей в сторону восточного побережья Италии. Он разграбил окрестности Никотры, расположенной в Апулии, забрав с собой богатую добычу и множество пленников, не пожалев при этом даже монахинь. Затем, тщательно обыскав Адриатику и сев на корабль в районе Котора, он захватывал каждое попадавшееся ему на пути одинокое судно.

Сразу после этого в путь отправилась мощная венецианская эскадра под командованием Марино Капелло, вынудившая пиратов искать убежища под прикрытием орудий турецкой крепости Валона в Албании. Несмотря на то что в тот период отношения между Портой и Венецией были мирными, Капелло отдал своим людям приказ атаковать беглецов, которых гарнизон крепости по вполне понятным причинам защищал. Корсары были вынуждены сойти на берег, и охваченный энтузиазмом Капелло, действуя в нарушение приказа, отправил свои галиоты в бой и после ожесточенной борьбы увел на буксире всю берберскую эскадру, оставив пораженных Али и его неудачливых последователей одних на пляже. За этот смелый удар Капелло получил серьезный выговор от сената, а Порта за нарушение мирного договора получила в качестве «взятки» 500 000 дукатов. Тем не менее значительная часть алжирского флота была уничтожена, из-за чего владельцы и капитаны кораблей разорились. В результате предпринятого в то же лето похода на север, который возглавил перебежчик из Исландии, в Алжир прибыли 800 его неудачливых сородичей, вынужденные променять царивший на их родине холод на алжирские тюрьмы для рабов, но это было весьма слабым утешением.

Однако в 1641 г. пираты сумели оправиться от понесенных ими потерь, и, если верить словам Эммануэля д'Аранды, бывшего в тот период его рабом, теперь Али Бичин мог похвастаться тем, что командовал флотом, состоявшим по меньшей мере из 65 судов. Командир галеры находился тогда в зените своих богатства и славы. По ночам в его тюрьме, впоследствии получившей название Хан Али Бичин и во времена Моргана славившейся виноградными лозами, покрывавшими ее стены и окаймлявшими окна, на которых вплоть до самого верхнего этажа зрели сочные грозди, собирались 600 рабов.

Ему, сыну перебежчика, не нравилось, что его последователи зависят не только от него, но и от турок, которые «вытаскивали из его кармана столько денег, чтобы передать их приверженцу Мухаммеда, не пользующемуся в его глазах таким уж большим почтением. Он с помощью дубины выбил из француза желание называться Мустафой (тот принял это имя вместе с турецким одеянием), заставив его сменить имя на Иоанн, от которого тот бы с радостью отказался. Его земледельческие хозяйства и сады также находились под управлением подчинявшихся только ему самому. Я слышал множество разговоров об устроенном им однажды в своем саду увеселительном мероприятии, на которое были приглашены все наиболее высокопоставленные пираты и где присутствовал сам паша. Будто опасаясь насильственной смерти, он использовал только собственные припасы. Все блюда готовились на личной кухне генерала в городе и передавались его рабами из рук в руки до тех пор, пока не доставлялись в сад, находившийся примерно в двух милях выше, причем, как я слышал, те блюда, которые благополучно добрались до сада, продолжали испускать пар». Однако, судя по фразе пирата «на пальцах христианских рабов были крючья», значительная часть еды пропала по пути, и гости едва не начали страдать от голода.

То, как Али кормил своих рабов, было вполне показательно. В отличие от всех остальных он не давал им хлеба, а вместо этого именовал их несчастной кучкой негодяев, недостойных того, чтобы называться рабами, если за два или три часа перед закатом, во время которых они наслаждались свободой, они не находили себе пропитания. В его рабских тюрьмах регулярно распродавалось наворованное добро, из-за чего их осаждали возмущенные жертвы, которых упрекали за невнимательность и заставляли выкупать их собственные ценности, – словом, Али Бичин «имел честь подготовить самую чистоплотную из всех известных кучек воров». Однажды раб нашел дорогостоящее кольцо генерала и вернул его, не потребовав со своего господина денег. За это «необоснованное проявление честности» Али дал ему половину дуката и назвал дураком, ибо стоимость кольца равнялась сумме, за которую этот человек мог купить себе свободу. В другой раз раб решил договориться с кузнецом о продаже якоря с личной галеры генерала. Когда об этом стало известно, его похвалили за предприимчивость и сказали, что он идеально подходит для роли раба, ибо знает, как заработать себе на пропитание.

Этот работорговец гениально умел подольщаться к пленникам, чтобы заставить их говорить правду. Получая очередную добычу, он становился таким галантным и сострадательным, с такой готовностью называл простого дворянина «графом» или «моим господином», а обычного священнослужителя – «вашим высокопреосвященством», что вскоре они доверялись ему, раскрывали свой социальный статус, благодаря чему пират узнавал, какой выкуп за них можно получить. Правда, следует отдать этому человеку должное – он всегда держал свое слово, и если он однажды обещал кого-то отпустить, то всегда выполнял обещанное. «Я хозяин своего слова», – мог бы сказать Али.

Сражение между «Мэри Роуз» и алжирскими пиратами, 1669 г.

В том, что касается религии, Али Бичин придерживался весьма свободных взглядов. Однажды он попросил генуэзского священника откровенно сказать ему о том, что его ждет. «Честно говоря, – ответил отец Анджело, – я уверен, что тебя получит дьявол», и пират с готовностью и весьма жизнерадостно принял эти слова. В другой раз набожный шейх умолял Али отдать ему раба-христианина, чтобы он мог его убить, так как он считал, что не принес жертву, достойную Мухаммеда. Али снял цепь с могучего испанца, управлявшегося с загребным веслом его галеры, и, вооружив его, отправил к святому человеку, чтобы тот его убил. «Этот христианин, – завопил добродетельный шейх, убегая прочь со всех ног, – выглядит так, будто скорее хочет убить меня, чем погибнуть сам». – «Так и есть, – ответил Али. – Ты должен заслужить расположение Пророка. Поэтому в жертву должен быть принесен именно этот христианин. Мухаммед был храбрым и щедрым человеком, которому не могло даже прийти в голову, что кто-то решит услужить ему, убив того, кто не способен защитить себя. Иди и займись изучением Корана, чтобы более точно постичь его смысл». Этот человек был отъявленным пиратом, в котором твердое соблюдение кодекса чести сочеталось с беспринципностью и низостью, свойственными морским разбойникам.

Глава 16

Галеры и галерные рабы, XVI в.

«Пираты, – пишет Аэдо, – это люди, живущие за счет постоянных морских разбоев, и, отметив, что некоторые из них по рождению турки, мавры и т. д., следует признать: большинство из них составляют перебежчики из всех частей христианского мира, люди, прекрасно знающие побережье христианских государств». Весьма примечательно, что в большинстве своем эти грабители христиан сами родились в лоне церкви. В длинном перечне наместников Алжира можно встретить множество европейцев. Сам Барбаросса родился на Лесбосе, причем, вероятно, его мать была гречанкой. Его преемник был родом из Сардинии, Улуч Али происходил из Калабрии, Рамадан – из Сардинии, а после него Алжиром управлял венецианец, который, в свою очередь, уступил место албанцу.

В 1588 г. 35 алжирскими галерами или галиотами командовали 11 турок и 24 ренегата, включая людей родом из Франции, Венеции, Генуи, с Сицилии, из Испании, Неаполя, Греции, Калабрии, с Корсики, из Албании и Венгрии, а также один еврей. Словом, примерно вплоть до конца XVI в. (но гораздо реже в более позднее время) предводители пиратов и управлявшие ими наместники, как правило, происходили из христианских государств. Некоторые из них по своей воле выбрали такой образ жизни, ибо для объявленных вне закона европейцев управление берберской галерой было, вероятно, единственным подходящим выходом из сложившегося положения. Однако большинство из них являлось бывшими пленниками, еще в детстве увезенными из дома пиратами во время одного из ежегодных набегов на Корсику и Сардинию либо побережье Италии или Далмации. Большинству из подобных пленников, если кто-то не заплатит за них выкуп, было суждено заниматься тяжелым физическим трудом и выполнять другую работу. Но нередко острый глаз реисов присматривал самых храбрых и красивых мальчиков, после чего судьба такого избранника была предрешена.

«В то время как христиане вместе со своими галерами находятся на отдыхе, извлекая звуки из своих труб в гаванях, свободно угощаясь, проводя дни и ночи за пиршественным столом, игрой в карты и кости, пираты на свое усмотрение бороздят восточные и западные моря, никоим образом не опасаясь быть задержанными, будто являются совершенно свободными и полноправными правителями этих мест. Более того, они бороздят морские просторы именно для того, чтобы добиться этого и отправиться в погоню за добычей для собственного увеселения. Тут они ловят корабль, нагруженный золотом и серебром из Индии, там добывают еще один богатый груз из Фландрии; сейчас они захватывают судно, плывущее из Англии, а затем другое – двигающееся из Португалии. Здесь они берут на абордаж и овладевают кораблем из Венеции, затем его „собратом“ из Сицилии, а чуть дальше они устремляются к другим судам, плывущим из Неаполя, Ливорно или Генуи и буквально напичканным огромными, поражающими воображение богатствами.

Галера, идущая с попутным ветром

В другой раз, взяв с собой в качестве проводников перебежчиков (которых, происходящих из различных христианских государств, в Алжире водилось предостаточно; более того, большинство пиратов – это не кто иные, как ренегаты, прекрасно знакомые с христианским побережьем и даже с внутренними районами различных стран), намеренно даже средь бела дня (или когда им вздумается) высаживаются на берег и идут, не испытывая при этом ни малейшего страха, углубляясь внутрь территории страны на 10, 12 или 15 лиг либо даже на большее расстояние, и бедные, ни о чем не подозревающие христиане, думая, будто находятся в безопасности, оказываются захваченными врасплох. Множество городов, деревень и хуторов оказываются разграбленными, и пираты угоняют несметное число мужчин, женщин, детей и грудных младенцев, обрекая их на безрадостную жизнь в плену. Вместе с этими несчастными опустошенными людьми, погруженными на корабли наряду с собственными ценностями, они неторопливо отправляются в обратный путь, к своим вассалам, и взгляды их полны смеха и самодовольства.

Таким образом, о чем слишком хорошо известно, они полностью разорили и уничтожили Сардинию, Корсику, Сицилию, Калабрию, окрестности Неаполя, Рима и Генуи, все Балеарские острова и все побережье Испании, причем разграбление последнего доставляло им наибольшее удовольствие, так как они полагали, что действуют ради блага живущих там морисков. Ставшие еще более ревностными мусульманами, чем мавры, рожденные в Берберии, они встречают и привечают пиратов и рассказывают им все, о чем те хотят знать.

Эти пираты, отсутствовавшие дома намного дольше, чем, возможно, 20 или 30 дней, и возвращаются богатыми, их корабли наполнены пленниками, а сами они могут буквально купаться в деньгах. В одно мгновение и без каких-либо особых трудностей они пожинали плоды того, что алчные мексиканцы и жадные перуанцы усиленным трудом и потом вытащили из лона земли, того, что так долго копил, глядя в глаза риску, алчущий купец, вынужденный, чтобы перевезти свое имущество, преодолеть множество тысяч лиг, двигаясь как с востока, так и с запада и сталкиваясь в пути с невыразимыми опасностями и усталостью. В итоге они напичкали дома, склады и лавки этого воровского гнезда золотом, серебром, жемчугом, янтарем, специями, снадобьями, шелком, тканями, бархатом и т. д., вследствие чего они сделали этот город самым богатым в мире; он был настолько процветающим, что турки небезосновательно называют его своей Индией, своей Мексикой, своим Перу».

При попытке понять, каким образом пираты плавали на своих кораблях, читатель может столкнуться с определенными трудностями. Нам следует отбросить уже наверняка успевшую сформироваться в воображении картину высоких мачт, натягивающихся под весом парусов, расположенных один над другим. Пиратские корабли представляли собой длинные и узкие гребные лодки, на которых действительно имелся парус (или даже два), но их безопасность и скорость передвижения зависели в основном от весел. Эти лодки в зависимости от их размера назывались галерами, галиотами, бригантинами (galeotas ligeras o vergãtines[34], или фрегатами) и т. д. Галиот представляет собой небольшую галеру, в то время как бригантину можно назвать четвертью последней. Количество людей, сидящих на одном весле, разнится в зависимости от размера судна: на галере возле каждого весла могут бок о бок сидеть четыре – шесть человек, на галиоте всего двое или трое, а на бригантине только один. Однако на таком маленьком корабле, как бригантина, каждый должен быть не только гребцом, но и бойцом, в то время как на более крупных пиратских судах на веслах сидели исключительно рабы-христиане.

Этапы строительства галеры

Планы и сечения галеры (корма, нос)

Шлюпки (каик, каноэ). Трюм галеры

Все эти суда организованы по примеру галеры. Все, кому интересны мельчайшие подробности строительства и снаряжения галер, могут обратиться к работе мастера Йозефа Фуртенбаха Architectura navalis: Das ist, Von dem Schiff-Gebäw, auff dem Meer und Seekusten zugebrauchen, напечатанной в городе Ульме в Священной Римской империи Йонамом Заурном в 1629 г. В этой интересной и весьма точной работе присутствуют многочисленные планы, проекции и сечения, а также изображения галер (некоторые из них читатель может увидеть в данной книге), с помощью которых любой желающий может самостоятельно построить корабль этого типа. Фуртенбах был энтузиастом и истинным почитателем красоты морских судов и видел все их разновидности, ибо торговые дела завели его в Венецию, где у него был галеас, и он, несомненно, видел множество пиратских кораблей, так как помнил битву при Лепанто и смерть Улуч Али.

Его энтузиазм особенно заметен, когда он описывает stolo, огромный мальтийский флагманский корабль (capitanea galea), во всем своем великолепии, благородстве и величии скользящий по волнам под ритмичные удары о воду многочисленных весел или неподвижно отдыхающий на воде, опустив весла, подобно крыльям отравленного сокола. Галеру, подобную этой, можно назвать «княжеской и даже более – королевской или императорской vasselo di remo». Он добавляет, что она наиболее пригодна для использования как в мирных, так и в военных целях в Средиземном море.

Длина галеры может составлять 180 или 190 пядей (Фуртенбах измерял корабли в palmi[35], каждая из которых в различных частях Италии составляет от 9 до 10 дюймов), то есть примерно 150 футов (такова длина старинного 74-пушечного фрегата), а ее наибольшая ширина составляет 25 локтей. Описываемое судно, очевидно, является адмиральской галерой мальтийских рыцарей. Она имела две мачты: albero maestro, или грот-мачту, и trinchetto, или фок-мачту, на каждой из которых располагался огромный латинский парус. Тон этим суднам задали генуэзцы и венецианцы, а итальянские термины широко использовались в европейском кораблевождении вплоть до периода, когда первую скрипку в строительстве парусных судов стали играть северные народы.

Однако паруса, как правило, были убраны на гитовы, так как в XVI в. мореплаватели еще не поднаторели в искусстве лавирования и очень боялись потерять землю из вида, поэтому, пока ветер не начинал дуть точно в корму, они предпочитали доверяться только веслам. Короткая палуба на носу служила для размещения солдат и трубачей и в качестве укрытия для четырех орудий, а расположенная на корме – для размещения рыцарей и дворян, в особенности капитана или адмирала, сидящего на корме под красным навесом из камчатного полотна, украшенного золотыми нитями, следящего за действиями команды, окруженного рыцарями «религии», вырезанный из тафты штандарт которой с изображением белого креста развевается над их головами, выделяясь на фоне висящих наверху различных флагов и вымпелов. Позади, наблюдая за верхней частью кормы, стоит кормчий, управляющий кораблем с помощью руля, который он держит в руке.

Между двумя палубами, в средней части судна, находится двигательная сила – 54 скамьи, или банки, по 27 с каждой стороны, с каждым из которых управляются четверо или пятеро рабов, у которых единственное занятие в жизни – тянуть 54 весла. Этот флагманский корабль принадлежит христианам, поэтому гребцами на нем в основном являются турки или мавры, захваченные в плен, либо христиане-каторжники. Если бы перед нами было судно, принадлежавшее пиратам, все гребцы были бы пленными христианами. В более ранние периоды гребцами на галерах являлись лично свободные люди, и уже в 1500 г. алжирские мавры сами сидели на веслах на своих бригантинах, с помощью которых они совершали нападения на испанские деревни, но их суда были легкими, и управиться с каждым веслом мог всего один человек. На галиоте для этого были необходимы двое или трое, а на большой галере – порой целых шесть человек.

Заставить свободных людей час за часом без передышки работать на тяжелых веслах, находясь рядом друг с другом и обливаясь потом, даже не сидя, а подпрыгивая на скамье, чтобы навалиться на весло всем весом, было невозможно. «Подумайте о шестерых мужчинах, прикованных цепями к скамье, обнаженных, как при рождении, ставящих одну ногу на специальный упор, а другую – на стоящую впереди скамью, держа в руках огромное весло [длиной 15 футов], наклоняясь вперед, к корме, так, будто они вот-вот ударят в спину гребца, сидящего спереди и наклоняющегося так же сильно, вынужденных двигаться вперед, перемещая ручку весла так, чтобы конец опустился в воду, после чего откидываться назад, опускаясь на стонущую скамейку. Порой весло на галере было необходимо перемещать на протяжении 10, 12 или даже 20 часов, причем не останавливаясь ни на секунду. В столь напряженной ситуации боцман или другой моряк кладет в рот несчастного гребца кусок хлеба, замоченного в вине, чтобы тот не упал в обморок, а затем капитан с помощью крика приказывает удвоить усилия. Если изнуренный раб бессильно опускается на весло, его бьют плетью до смерти, а затем совершенно бесцеремонно выбрасывают за борт.

Те, кто не видел плывущую по морю галеру, особенно когда она за кем-то гонится или, наоборот, уходит от погони, не до конца могут понять тот шок, который подобное зрелище вызывает в сердцах, способных хотя бы на малейшее сопереживание. Взгляните на полуобнаженных, полуголодных, загоревших дочерна, тощих и жалких людей, прикованных цепями к доске, с которой они не поднимаются на протяжении многих месяцев (как правило, в течение полугода), подгоняемых даже сверх человеческих возможностей с помощью постоянных жестоких ударов по их обнаженной плоти, причем это жесточайшее из всех упражнений все время повторяется. И так продолжается на протяжении целого дня и всей ночи, что часто происходит во время напряженных погонь, один участник которых, подобно стервятнику, спешит за своей добычей почти так же ожесточенно, как и более слабый корабль, команда которого надеется сохранить свои жизни и имущество».

Иногда галерные рабы занимались этим ужасным делом на протяжении целых 20 лет, а порой – в течение всей своей несчастной жизни. Бедные создания были прикованы так близко друг к другу, сидя на узкой скамье, что не могли спать, вытянувшись в полный рост (резко очерченные границы были неотъемлемой чертой галер). Порой семь человек (на французских галерах это явление также было распространено еще в прошлом столетии) были вынуждены жить и спать в пространстве размером 10 на 4 фута. На каждом корабле плыло множество людей, на чьих лицах застыло выражение отчаяния. Между двумя рядами гребцов располагался мостик, где стояли два боцмана (comiti), вооруженные длинными плетьми, которые они с безжалостной жестокостью опускали на обнаженные спины гребцов. Фуртенбах, описывая двух боцманов, приводит исполненный мрачного юмора стих, живописуя, как каждый из них стоит:

Разодет – кружева и оборки, галунами увешан камзол;

Вышивка, бархат, подкладка – пышных перьев и тряпок

охапка.

Сплошь косички и кудряшки – где б найти ему шляпу,

милашке?[36]

Он также описывает, как они всегда готовы «бесстрастно пороть» команду своими длинными палками или

Хорошенько огреть гребцов обнаженную плоть

Длинным кнутом, что жжет, словно жало,

Когда звучит команда: «Вперед! огонь!», чтоб судно их

аж дрожало,

чтобы послать турок на дно:

Когда Австрийский дон Хуан догнал их и ядрами

нашпиговал,

Едва их только увидал, всех потопил и порубал,

и как наводящий ужас свист боцмана пронесся сквозь весь корабль:

И сквозь шорох и пот, сквозь грохот и треск им послышался

жуткий свист,

Сквозь весь шум и гам, тычки по зубам,

пинки и визжащий хлыст,

Сквозь шум болтовни, и звуки шагов, и скрип колеса руля,

И скрежет цепей, позорных оков, что рабов приковали

к скамьям…

К этому можно добавить приведенное капитаном Пантеро Пантерой описание поведения боцманов: «Ему следует проявлять мягкость по отношению к членам команды, помогать им, лелеять их, но без чрезмерной фамильярности; быть для них своего рода защитником, а в каком-то смысле и их отцом, помня, что, когда все сказано, это человеческая плоть, а человеческая плоть сопряжена с ужасными мучениями».

Не будем забывать, что данное описание галеры, этой ужасной могилы для живых, приведено на примере христианских кораблей. 150 лет назад подобные сцены можно было наблюдать на многих европейских судах. Алжирские пираты были такими же их врагами, как и они сами: с рабами, трудившимися на их галерах, обращались не хуже, чем по меньшей мере с работавшими на кораблях, принадлежавших Дориа или королю Франции. Представители обеих сторон ни во что не ставили людей, имевших высокий социальный статус и получивших прекрасное воспитание. Такой изысканно вежливый пират, как Драгут, должен был натягивать свою цепь и работать ненасытным веслом так же усердно, как и приговоренный выполнять тяжелую работу каторжник, а будущий великий магистр мальтийских рыцарей вполне мог занять место на скамейке для гребцов рядом с мерзавцем из Неаполя самого низкого происхождения.

Казалось, будто никто не обращает внимания на ужасную бесчеловечность труда, во время которого каждому, даже не столь утонченному человеку приходится переносить грязь и гнусность своего соседа, возможно полудикого и вынужденного полностью одичать. Когда мадам де Гриньян описала свое посещение галеры, ее подруга мадам де Севинье ответила, что «с удовольствием взглянула бы на эту разновидность ада» и на мужчин, «денно и нощно стонущих под весом своих цепей»[37]. Autres temps, autres moeurs![38]

Фуртенбах еще многое рассказывает нам о галерах, в частности о том, как по случаю праздников их фальшборты украшали прекрасными тканями; как делали так, что сухари хранились по 6, 8 месяцев, причем каждому рабу трижды в неделю давали по 28 унций вместе с небольшим количеством риса, костей или зелени; о том, насколько трудно было обеспечивать наличие достаточного количества свежей воды в емкостях, находившихся под скамьями. Говоря о людях, плывших на большой галере, он, помимо примерно 270 гребцов, капитана, священника, доктора, писаря, боцманов и кормчего, упоминает 10–15 искателей приключений, друзей капитана, разделявших с ним пищу и спавших в кормовой части судна; 12 штурвальных (timonieri), шестерых членов носовой верхней команды, 10 надсмотрщиков над пленниками, 12 обычных моряков, четверых артиллеристов, плотника и кузнеца, бондаря, пару коков, а также 50 или 60 солдат. Таким образом, всего численность экипажа боевой галеры могла достигать примерно 400 человек.

Описание христианской галеры вполне применимо и к берберским галиотам, за исключением того, что последние были, как правило, меньше и легче и в большинстве своем имели только по одной мачте, а на носу у них не было рубки. Алжирцы предпочитали сражаться на галиотах, снабженных 18–24 веслами, так как ими легче управлять, чем более крупными кораблями. Команда, состоявшая примерно из 200 человек, размещалась на судне в высшей степени компактно. На корме при этом располагалась примерно сотня солдат, вооруженных мушкетами, луками и кривыми турецкими саблями. Описание устройства кораблей пиратов в конце XVI в. составил для нас Аэдо. Приведенное здесь в несколько обобщенном виде, оно подходит также для характеристики более ранних, а отчасти и более поздних судов.

«В Алжире эти корабли постоянно строятся или ремонтируются; все строители поголовно христиане, которым ежемесячно платят из казны по 6, 8 или 10 четвертей доллара, причем им ежедневно выделяют по три куска того же хлеба, что и турецким солдатам, которым, правда, дают по четыре куска. Некоторые наиболее высокопоставленные люди из числа этих мастеров получают по шесть или даже по восемь кусков, но ни одному из их рабочих: плотников, конопатчиков, изготовителей весел, бондарей, кузнецов и т. д. – не дают меньше чем три куска хлеба. Бейлик, или общий склад, никогда не испытывал недостатка рабов, прекрасно знакомых со всеми полезными профессиями, и маловероятно, что они когда-либо будут испытывать нехватку подобных людей, пока они постоянно привозят к себе домой огромное количество христиан из всех европейских стран». У капитанов также были собственные рабы-мастера, которых они задорого покупали, брали с собой в плавания, а находясь на берегу, сдавали их внаем, чтобы они помогали рабочим бейлика.

Очевидно, число кораблей, которыми единовременно владели алжирцы, никогда не было большим. Барбароссу и Драгута вполне устраивали немногочисленные эскадры. У Лепанто у Улуч Али было всего 15 алжирских галер. Аэдо пишет, что в конце XVI в. (1581) алжирцы владели 36 галиотами или галерами, снабженными от трех до 24 банок, одной с 23 банками, 11 – с 22, восьмью – с 20, одной – с 19, 10 – с 18 и двумя – с 15, причем 14 из них командовали перебежчики. Кроме того, в Алжире имелось определенное число бригантин с 14 банками, которые в основном принадлежали маврам из Шершеля. Эти сведения в основном совпадают с приведенными отцом Даном (1634), который пишет, что в 1588 г. в Алжире имелись 35 галер или бригантин (он имеет в виду галиоты), 11 из которых находились под командованием ренегатов. Аэдо перечисляет 35 капитанов, из числа которых можно назвать следующих: Джафар Паша (венгр), Мами (албанец), Мурад (француз), Дели Мами (грек), Мурад-реис (албанец), Феру-реис (генуэзец), Мурад Мальтрапийо и Юуф (испанцы), Мами-реис и Мами Ганчо (венецианцы), Мурад Младший (грек), Мами Корсиканец, Мами Калабриец, Монтес Сицилиец и так далее, причем большинство из них командовали галерами, снабженными 22–24 банками.

Отплытие галеры было весьма красивым зрелищем. После тяжелого труда на протяжении многих месяцев, в том числе рубки дубов и сосен в лесах Шершеля, расположенных примерно в 30 милях от побережья, доставки обработанных досок на верблюдах, мулах или на собственном горбу или, возможно, разборки какого-нибудь неповоротливого испанского или венецианского судна, ставшего добычей пиратов; после распилки, подгонки, конопачения и раскраски, наконец, для христианских рабов, выполнивших всю работу (ибо ни один мусульманин, за исключением нескольких морисков, изготавливавших весла и занимавшихся конопачением, и пальцем не пошевелит для того, чтобы построить корабль), наступает радостный день.

Как только работа над новым галиотом завершается, armadores, или его владельцы, приходят на верфь с подарками, состоящими из денег и одежды стоимостью 200–300 дукатов, и развешивают их на мачтах и снастях, чтобы их рабы разделили эти дары между собой, ибо до этого в качестве платы эти люди получали только куски хлеба. Потом, в день спуска на воду, после того как судно переворачивают вверх килем и его днище по всей длине тщательно смазывают жиром, его владельцы и капитан приносят рабочим новые подарки, не говоря уже о сытном обеде, и вот среди плотного скопления напряженных затверделых рук и обнаженных спин раздается крик «Аллаху Акбар» («Аллах велик»), и на носу корабля забивают овцу, олицетворяющую, по их словам, кровь христиан, которую им предстоит пролить, и галиот, готовый к тому, чтобы стать инструментом для разорения, построенный христианами и снабженный командой, состоящей из христиан, подчиняющейся приказам человека, возможно прежде бывшего христианином, соскальзывает в воду и уплывает вдаль, чтобы начать охоту на христиан.

Все гребцы по возможности были христианскими рабами, принадлежавшими своим хозяевам, но, когда их было недостаточно, на корабли нанимали других рабов или арабов и мавров, каждому из которых за плавание платили по 10 дукатов независимо от того, получат пираты добычу или нет. Капитан (реис), если у него была такая возможность, строил и снаряжал собственный корабль исключительно за свой счет, надеясь, что это принесет ему большую выгоду. Однако, как правило, ему недоставало средств, и тогда он призывал на помощь одного или нескольких armadores. Как правило, это были владельцы лавок, не опасавшиеся риска и готовые частично профинансировать строительство галиота, надеясь получить долю в добыче, и очень часто обнаруживавшие, что участие в столь опасной лотерее влечет за собой разорение.

Если говорить о солдатах, то в личный состав корабля могли входить добровольцы (levents), к числу которых относились турки, ренегаты, или Kuroghler (Kuloghler), то есть креолы, местные жители, турки, рожденные на берберском побережье, или, если таковых не было, обычные мавры либо османские янычары. Его численность зависела от размера корабля, но, как правило, количество солдат рассчитывалось исходя из соотношения по два человека на каждое весло, так как рядом с каждой банкой для гребцов могли сидеть только двое – третий там уже не умещался. Солдатам платили только в том случае, если пиратам удавалось заполучить добычу; из продовольствия им доставались только галеты, уксус и масло, все остальное, даже одеяла, они должны были добывать самостоятельно. Солдатами командовал их собственный ага, пользовавшийся полной независимостью от реиса и эффективно контролировавший поведение этого командира.

Основным напитком трудившихся на галерах рабов был смешанный с водой уксус, на поверхность которого брызгали несколько капель масла, а их пищу составляли размоченные галеты, хотя иногда им давали жидкую овсяную кашу (burgol). Однако, если им предстояла изнуряющая гребля, еду им не давали, ибо, когда их желудки были сытыми, весла двигались крайне неторопливо.

Как правило, для того, чтобы выбрать наиболее подходящий день для отплытия, обращались за помощью к гадательной книге или к марабуту, святому, ожидавшему, что впоследствии он получит часть награбленных денег. Наиболее подходящими днями для плавания считались пятница и воскресенье; в честь своего небесного покровителя моряки совершали выстрел из пушки. «Боже, придай нам скорости!» – кричали члены команды. «Господь пошлет вам добычу!» – доносился ответный возглас из толпы, собравшейся на берегу, и галиот быстро уплывал вдаль, становясь на путь разорения.

«Алжирцы, – пишет Аэдо, – в целом находятся в плавании круглый год, и зимой и летом, бесстрашно бороздя западные и восточные моря и высмеивая людей на христианских галерах, постоянно трубящих, играющих и пирующих в христианских портах, будто они ни много ни мало охотятся на зайцев и кроликов, убивая здесь одного, а там другого. Более того, не испытывая каких-либо дурных предчувствий, они уверены, что настигнут добычу, ибо их галиоты исключительно легкие и быстрые и всегда движутся идеальным строем, в то время как христианские галеры, наоборот, крайне тяжелые и тесные и плывут настолько беспорядочно, что бессмысленно даже думать о погоне за пиратами, или о том, чтобы помешать им приплывать и уплывать восвояси, или о том, чтобы не позволять им делать то, что им заблагорассудится. У них существует обычай: когда их преследуют христианские галеры, они в качестве насмешки указывают на свою недавно смазанную корму, будто плывут перед ними, подобно рыбам, будто показывают свои спины в качестве приветствия. Благодаря постоянной практике они настолько преуспели в искусстве судовождения и таким образом (за наши грехи) стали такими отважными, дерзкими и удачливыми, что через несколько дней после своего отплытия из Алжира возвращаются с огромными богатствами и многочисленными пленниками и в течение года могут отправляться в три или четыре плавания или даже чаще, если хотят попробовать свои силы.

Те, кто отправляется на запад, захватив добычу, плывут с ней в Тетуан, Эль-Араиш и т. д., в королевство Фес, чтобы там продать, а те, кто ищет добычу на востоке, – в государства Тунис и Триполи. Там они пополняют запасы провизии и т. д. и тотчас же снова пускаются в путь, а затем опять возвращаются с грузами и имуществом христиан. Если (что чаще всего случается зимой) они на протяжении длительного времени не избавляются от добычи, то отправляются в одно из этих семи мест, а именно: те, кто плавал на западе, – в Тетуан, Эль-Араиш или Юсале; прибывшие от испанского побережья – на остров Форментера, а те, кто был на востоке, – на остров Сант-Педро, расположенный неподалеку от Сардинии, в Бонифачо на Корсике или на острова Липари и Стромболи, что рядом с Сицилией и Калабрией. Там, в удобных и просторных портах и гаванях, где можно в изобилии встретить источники пресной воды, найти множество древесины, которую можно использовать в качестве топлива, благодаря беззаботности и нерадивости команд христианских галер, редко считающих своим долгом искать их, пираты, чувствуя себя вполне свободно, пируют, сидя со скрещенными ногами, ожидая, когда им удастся преградить путь христианским кораблям, которые, прибыв туда, попадают прямиком в их лапы».

Отец Дан приводит описание пиратских нападений, позволяющее назвать их довольно яростными. Подняв иноземный флаг, они, находясь на значительном расстоянии от ничего не подозревающей жертвы, прельщают ее, а затем артиллеристы, которыми, как правило, являются перебежчики, с неослабевающей скоростью потчуют вражеский корабль выстрелами, в то время как моряки и боцманы сковывают рабов, чтобы помешать им принять участие в бою. Бойцы уже готовы к схватке и стоят, обнажив свое оружие, зарядив мушкеты; их кривые сабли блестят, отражая солнечный свет, а сами они ждут приказа садиться на лодки. Их боевой клич вызывал ужас, а предпринятая ими бешеная атака порождала панику в самых отважных сердцах.

После захвата корабля добыча с безупречной честностью распределялась между владельцами пиратского судна и теми, кто принимал участие в ее получении, причем определенная доля, варьировавшаяся от одной восьмой до одной пятой, предназначалась для бейлика или властей, которые также претендовали на корпус захваченного корабля. Половина от оставшейся части добычи поступала владельцам и капитану пиратского судна, а остальное – членам команды и солдатам. Каждый из старших офицеров получал три части, стрелки и рулевые – две, а солдаты и матросы – одну; рабам-христианам выделялось от одной – полутора до трех частей[39]. За правильностью распределения добычи следил писец. Если она оказывалась очень богатой, пираты, как правило, сразу же буксировали ее в Алжир, а домой отправляли небольшие суда под командованием помощника капитана и под управлением временной команды, состоявшей из мавров.

В представлении о пирате, получившем добычу, нет никакой ошибки: подходя к порту, он стреляет из одной пушки за другой, совершенно не экономя порох. Когда он приближается, на борт поднимается лиман-реис, или начальник порта, который затем отчитывается перед пашой. После того как галиот входит в порт, все весла бросают в воду, а сам корабль буксируют к берегу, чтобы рабы-христиане не могли удрать с судна во время отсутствия на борту капитана и солдат. На берегу при этом царит суматоха и радостное замешательство. Люди, охваченные ожиданием грядущего богатства, забывают о торговле, являющейся привычным занятием для обитателей Алжира между прибытиями кораблей с добычей; те, кто прежде ходил в ветхой одежде, теперь горделиво выступают, разряженные в яркие одеяния; в харчевнях идет бойкая торговля, и каждый наслаждается жизнью. Алжир веселится.

Глава 17

Триумф парусов, XVII в.

В начале XVII в. в тактике пиратов произошли весьма значительные перемены – они стали строить меньше галер и начали сооружать корабли с прямыми парусами. Судостроительные верфи Алжира, Туниса и Триполи кишели рабочими, занятыми изучением новой конструкции, и честь обучать их (если так можно выразиться), очевидно, делили между собой Англия и Фландрия. Фламандский пират Симон-танцор в 1606 г. привил алжирцам моду на «закругленные корабли», а некий англичанин, очевидно, сделал при помощи греческого ренегата Мами-реиса такое же одолжение жителям Туниса, где монсеньор де Брэв, французский посол, обнаружил, что другой английский пират, капитан Уэр, принимает участие в весьма успешной кампании в Голетте.

В основе этих изменений лежали две причины. Во-первых, добыть рабов-христиан не всегда было просто, а наем гребцов на галеры обходился очень дорого. Во-вторых, реализации цели, для достижения которой в основном предназначались галиоты и бригантины, строившиеся для нападения на побережье Испании, стало в некоторой степени мешать изгнание в 1610 г. из Андалусии последних мавров, из-за чего пираты лишились всегда готовых прийти на выручку проводников и сторонников, столь часто помогавших им предпринимать успешные набеги. Для продолжения подобных операций теперь были необходимы более крупные суда и большее число солдат. Более того, берберские пираты жаждали посоперничать со своими старыми врагами за золотые сокровища материковой части Испании.

Навигационная наука быстро развивалась, и пираты с не меньшей, чем та, которую испытывали представители многих европейских народов, уверенностью отправлялись в долгие морские путешествия. Однако пуститься в длительное плавание на галере невозможно из-за необходимости кормить сотни гребцов и того, что ее передвижение затрудняет каждый лишний фунт галет. Но у парусов нет ртов, и они, в отличие от человеческих рук, способны перевозить огромные запасы продовольствия, при этом ничуть не уставая. В итоге паруса одержали победу над веслами. Дни галеры были почти сочтены, а парусные суда находились на заре своего развития.

Уже в 1616 г. сэр Фрэнсис Коттингтон сообщал герцогу Бекингему, что алжирские парусные корабли вызывают в Испании обеспокоенность: «Сила и самоуверенность берберских пиратов, плавающих в океане и Средиземном море, настолько возросли, что я не знаю ничего, что вызывало бы у этого двора более сильную грусть и раздражение, чем ежедневные советы в отношении данной проблемы. Весь их флот состоит из 40 парусных кораблей, водоизмещение каждого из которых составляет от двух до четырех сотен тонн, а у их адмирала [флагманского корабля] оно достигает 500 тонн. Они разделены на две эскадры, первая из которых, состоящая из 18 парусных судов, стоит возле Малаги – ее видно из города, а вторая – возле мыса Святой Марии, находящегося между Лиссабоном и Севильей. Та эскадра, которая находится в проливе, движется в сторону Мостиля, города неподалеку от Малаги, где с помощью своей артиллерии они уничтожили часть замка и, несомненно, захватили бы город, если бы на помощь ему не прибыли солдаты из Гранады. Однако они привели туда разнообразные корабли, в числе которых три или четыре судна из западной части Англии. Они вытащили на берег два больших английских корабля меньше чем в четырех лигах от Малаги, после чего они также высадились на берег и сожгли их, и они вплоть до настоящего времени находятся возле Малаги, мешая всем кораблям, проходящим по этому маршруту, и полностью остановив торговлю в этой части Испании».

Галеас XVII в.

Вторая пиратская эскадра делала то же самое за пределами пролива, а испанский флот был слишком малочислен и чересчур неповоротлив, чтобы напасть на них. Тем не менее, «если в этом году они благополучно вернутся в Алжир, особенно если они захватят хотя бы один корабль из флота, следует значительно опасаться того, что морских сил короля Испании будет недостаточно для того, чтобы сдерживать их, – такую радость им доставляет захват любой принадлежавшей христианам добычи».

Эта депеша свидетельствует о том, что пираты сумели быстро освоить новый способ навигации, чего вполне можно ожидать от потомственных мореплавателей. Они давно уже были знакомы с длинными испанскими и венецианскими галеасами, представляющими собой своего рода компромисс между гребной галерой и парусным галеоном, слишком тяжелыми для того, чтобы двигаться только с помощью весел (которые для разнообразия находились под настилом), и основной их движущей силой являлись огромные латинские паруса. Более того, сами галеры были снабжены парусами, хотя и не прямыми, а моряк, умеющий ходить на латинских парусах, вскоре научится пользоваться прямым парусным вооружением.

На гравюрах достаточно подробно изображен тип судна, который теперь снова вошел в моду и который в зависимости от страны, являющейся его родиной, и своего размера был известен под названием галеон, неф, полякра, тартана, баржа[40], каравелла, карамузель и т. д. Турецкий карамузель, или тартана, по словам Фуртенбаха, сильно возвышается над уровнем воды, представляет собой крепкое и быстроходное судно, снабженное 18–20 орудиями и 60 хорошо вооруженными пиратами. Атаковать этот корабль очень опасно, ибо благодаря своей высоте он может открыть сверху вниз, целясь в христианское судно, такой ожесточенный огонь, что единственной альтернативой сдаче в плен является полное уничтожение.

Если противник пытается улизнуть из зоны досягаемости, двигаясь ниже уровня обстрела, турки бросают с верхних палуб гранаты, поджигая таким образом корабль, и, даже если христианам удается взять этот корабль на абордаж, они оказываются в ловушке, ибо, хотя средняя часть судна действительно расчищена от противника, над абордажной командой возвышаются легкие навесные палубы в районе кормы и носа, с которых через амбразуры, проделанные в фальшбортах, являющихся таким же хорошим прикрытием, как и траншея, на врага сыплется из ружей дождь из картечи, и, заполучив шанс, разъяренные турки выскакивают из-за дверей и нападают на противников спереди и с тыла, а затем наступает время для кривых сабель и пик.

Находясь неподалеку и увидев, как сворачивают гротовый парус карамузеля и что-то движется в железной клетке на gabia, или грот-марсе, знайте, что вскоре в ваш корабль с главной мачты будет брошена петарда, а также, возможно, тяжелый камень или бомба полетит с противоположного конца длинной латинской реи, где он играет двойную роль снаряда и противовеса. Теперь настало время держаться как можно дальше, если не хотите снабдить днище своего корабля дырой. Во время нападений и при обороне пираты, прекрасно знакомые с разными типами метательных снарядов, даже с лодочными торпедами, которые ныряльщики прикрепляют к килям вражеских кораблей, действуют очень коварно и умеют обращаться с ретирадными орудиями, причем делают это с поразительной точностью и скоростью.

Благодаря недавно построенным галеонам пираты получили возможность совершать плавания с целью захвата добычи на более дальние расстояния – отныне они больше не были ограничены пределами Гибралтарского пролива и его окрестностями и распространили свои успехи на территории, расположенные севернее и южнее. В 1617 г. они прошли через пролив в сопровождении восьми прекрасно вооруженных судов и напали на Мадейру, где высадили на сушу восемь сотен турок. Затем последовали уже ставшие привычными сцены – весь остров был разорен, церкви разграблены, а люди поруганы и порабощены. В Алжир пираты привезли с собой 1200 женщин, мужчин и детей, сопровождая свое прибытие многочисленными выстрелами и другими проявлениями радости, к которым присоединились все жители города.

Якорь

В 1627 г. немецкий ренегат Мурад провел три алжирских корабля вплоть до Дании и Исландии, откуда увез 400 (некоторые утверждают, что 800) пленников, а его тезка фламандец Мурад-реис, которого так никто не сумел превзойти, в 1631 г. разграбил побережье Англии и, добравшись до Ирландии, обрушился на Балтимор, разорил город и увез с собой 237 пленников – мужчин, женщин и детей, причем некоторых из последних доставали даже из колыбелей. «Было весьма прискорбно смотреть, как их выставляют для продажи в Алжире, – восклицает добросердечный отец Дан. – Ибо они разлучили мужей и жен, отцов и детей. Затем, говорю я, они продавали мужа здесь, а жену там, вырывая из ее объятий дочь, которую она никогда больше не увидит». Многие свидетели плакали, видя печаль и отчаяние в глазах этих несчастных ирландцев.

Как и прежде, но теперь с большей уверенностью они направлялись по своему излюбленному маршруту – в Левант, плыли вдоль египетского торгового пути, где можно было встретить корабли, груженные товарами из Каира, Саны и Бомбея, и ложились в дрейф за Кипром, собираясь устроить западню на суда с сирийскими и персидскими товарами, плывшие из Скандеруна[41], а затем, совершив весьма приятный рейд на земли, расположенные вдоль итальянского побережья, возможно посетив один или два острова, чтобы заполучить рабов и добычу, они направлялись домой, к алжирскому молу, где их радостно встречали товарищи, и все это происходило, несмотря на большие христианские корабли, «qu'ils ne cessent de troubler, sans que tant de puissantes galeres et tant de bons navires que plusieurs Princes Chrestiens tiennent dans leur havres leur donnent la chasse, si ce ne sont les vaisseaux de Malte ou de Ligorne»[42].

Начиная с 1618 г., когда янычары избрали собственного пашу и практически полностью перестали подчиняться приказам Порты, традиционной дружбе с Францией, союзником султана, пришел конец, и французские корабли также стали добычей пиратов. В промежуток между 1628 и 1634 гг. были захвачены 80 французских судов, которые, по словам реисов, оценивались в 4 752 000 ливров, не говоря уже о 1331 рабе. Король Франции, должно быть, очень сожалел о тех зимних днях, которые Барбаросса провел в Тулузе, – настолько сильное беспокойство доставляли ему морские разбойники и, очевидно, настолько безнадежными были попытки покончить с ними.

Глава 18

Спасение рабов, XVII–XVIII вв.

Можно было бы предположить, что, когда галеры вышли из моды и их место заняли «круглые» корабли, рабство сошло на нет. Однако в действительности на галерах использовалось небольшое число рабов, по крайней мере если сравнивать с количеством тех, кто работал на берегу. Если испанский историк, утверждавший, что в конце XVI в. алжирцы владели всего 36 галерами и галиотами (на бригантинах не использовались рабы), где имелось всего 1200 весел, на которых даже могли сидеть по три человека, что слишком много для некоторых легких пиратских галиотов, был прав, то общее число рабов должно было достигать 3600 человек.

Однако в 1634 г. в городе Алжире и его окрестностях, по словам отца Дана, находилось уже 25 000 рабов, не считая 8000 ренегатов, и количество кораблей никоим образом не уменьшалось, за исключением того, что в составе флота стало совсем немного галер, – священник насчитал не менее 70 судов, начиная от больших 35– и 40-пушечных кораблей и заканчивая обычными галеонами и полякрами. Он лично 7 августа видел, как 28 лучших судов отправляются на охоту за норманнскими и английским кораблями, как правило приплывавшими в это время года в Испанию, чтобы взять груз вина, масла и специй. Он добавляет, что в Тунисе в те времена имелось всего 14 полякр; в Сале – 30 очень быстрых каравелл, имевших небольшую осадку из-за наличия в гавани отмели; а в Триполи из-за внимательности мальтийских рыцарей осталось всего семь или восемь кораблей. Таким образом, в состав всего берберского флота входило 120 кораблей, не считая примерно 25 галер и бригантин.

Описывая жизнь пленников на берегу, отец Дан рисует весьма печальную картину. Конечно, ничто не может сравниться со страданиями рабов на галерах, но и на берегу рабам хватало несчастий. После высадки на берег их отводили в безистан, или рабский рынок, где их, подобно скоту, продававшемуся тут же, выставляли на торги. Продавцы заставляли рабов ходить туда-сюда, чтобы продемонстрировать их походку; их избивали, когда они проявляли лень или утомление либо если кому-то казалось, будто они «симулируют». Покупателями, как правило, были спекулянты, планировавшие впоследствии снова продать свои приобретения за большую цену; и главной присказкой в этом бизнесе были слова: «Христиане сегодня дешевы», будто торговали не людьми, а акциями и облигациями.

Самых привлекательных женщин, как правило, отвозили в Константинополь, предназначая для гарема султана. Остальных заковывали в цепи и бросали в отвратительные подвалы частных домов, где они томились до тех пор, пока для них не находилась работа, либо помещали в обширные тюрьмы, которых в тот период в Алжире насчитывалось шесть штук. В таких тюрьмах имелось по несколько камер, в каждой из которых можно было держать 15–16 рабов. В этих ужасных каморках могли находиться женщины и мужчины совершенно разного социального статуса – благородные и простолюдины, священнослужители и миряне, купцы и ремесленники, высокородные дамы и крестьянские девушки, одни из которых питали надежду, что за них заплатят выкуп, а другие не чаяли снова оказаться на свободе.

Пытки рабов

Старых и немощных отправляли продавать воду. Каждый из них, закованный в цепи, водил по улицам города ослика и разливал воду из кожаных бурдюков, притороченных к его спине. И горе было тому рабу, который в конце дня не приносил своему господину определенную сумму. Другие носили хлеб в пекарни и спешно тащили его обратно, ибо мавры любят есть его горячим. Третьи наводили порядок в доме (ибо мусульмане ненавидят грязь), отбеливали стены, стирали одежды и заботились о детях. Четвертые относили на рынок фрукты, следили за скотом или работали на полях, иногда разделяя бремя плуга с тягловым скотом. Хуже всего приходилось тем, кто занимался тяжелым трудом, связанным с добычей строительного камня и доставкой его с гор на побережье.

Пытки рабов

Несомненно, отец Дан описывал худшее из увиденного им. Владельцы понимали, что не в их интересах калечить собственных рабов, ведь за них можно получить выкуп или продать, да и в любом случае больше ценились здоровые и сильные рабы, чем слабые и больные. Самым неприятным в статусе раба была не тяжелая работа или удары, а психологическое состояние – отчаяние и понимание того, что свобода недостижима, гнетущая боль, постоянно мучившая сердца гордых людей, вынужденных трудиться под зорким взглядом надсмотрщиков. Конечно, жестокость тоже имела место – это признает даже такой ярый сторонник мавров, как Джозеф Морган, но вряд ли она была правилом, а не исключением. К тому же записки другого французского священнослужителя, посетившего Алжир и другие части Берберии в 1719 г., не подтверждают правдивость заявлений отца Дана, а у нас нет оснований полагать, что с пленниками в 1719 г. стали обращаться лучше, чем в 1634-м. Рассказ последнего, в который включены некоторые комментарии Моргана, можно свести к следующему.

Рабы, жившие в Алжире, находились в лучшем положении, чем принадлежавшие горным маврам. Политика властей предержащих, интересы отдельных людей и большая общительность, характерные для городских жителей, – все это в целом делало судьбу их рабов менее тяжелой. Однако они все же оставались рабами, вызывавшими ненависть за свои религиозные убеждения, обремененными чрезмерно большим количеством работы и склонными к отступничеству.

Они подразделялись на две категории: рабы бейлика, или государственные, и те, кто принадлежал частным лицам. Захватив добычу и с помощью бастонады выяснив социальный статус и род занятий пленника, а также о наличии у него каких-либо специальных навыков, пират приводил его к наместнику, где его подробно расспрашивали о том, какое положение он занимал на захваченном судне – был пассажиром или членом экипажа. В первом случае передачи такого пленника требовал консул его страны, присутствовавший на допросе, и, как правило, его освобождали; однако, если он служил на борту корабля за деньги, его обращали в рабство.

Выстроив рабов в ряд, дей выбирал каждого из восьми человек, что составляло его долю, в которую обычно входили лучшие работники, врачи и штурманы; их тотчас же отправляли в государственную тюрьму для рабов. Оставшихся в равных пропорциях делили между собой владельцы и члены экипажа пиратского корабля, после чего их отводили в безистан, где они расхаживали перед деллялями, или участниками торгов, демонстрируя все свои достоинства и призвание до тех пор, пока за них не предлагали наивысшую цену. Однако это была всего лишь формальность, ибо финальные торги проходили во дворце дея, куда перемещались пленники и их будущие покупатели. Во время второго аукциона предлагались гораздо более высокие суммы, чем в ходе первого, но владельцам и экипажам судов разрешали взять себе только сумму, равную первой цене, в то время как вся разница между первой и второй ценами очень просто и изящно отходила государству.

Государственные рабы носили на щиколотке железное кольцо, а на ночь их закрывали в рабских тюрьмах, в то время как днем они должны были выполнять всю тяжелую работу в городе, такую как уборка, перетаскивание и добыча камня. В качестве пищи им давали по три куска хлеба в день. Некоторые были вынуждены трудиться в цепях. Тем не менее у них были определенные привилегии – они не работали по пятницам и каждый день, примерно за три часа до заката, им предоставлялась полная свобода выбора деятельности – они могли играть, работать или украсть что-нибудь. Морган добавляет к этому, что воровали они совершенно безнаказанно, а затем нередко продавали украденные вещи их же владельцам, которые не осмеливались жаловаться.

Порой деи отправляли их на кораблях в море, и им позволяли забрать себе часть добычи. Другим разрешали держать таверны для ренегатов и всевозможных отбросов общества – как турок, так и христиан. Порой они зарабатывали достаточно для того, чтобы купить себе свободу, но часто случалось так, что раб сам предпочитал ничего в своей жизни не менять, не желая возвращаться в Европу и жить там в нищете. Многие из них, несомненно, чувствовали себя гораздо лучше в рабстве у алжирцев, где за совершенное преступление они получали один удар, чем в Европе, в которой за прегрешения их могли колесовать или по крайней мере вздернуть на виселице.

Однако имелись и случаи совершенно варварского обращения с пленниками. К примеру, монахи, прибывшие выкупать рабов, оставили описание страданий четырех мальтийских рыцарей, трое из которых были французскими дворянами, а четвертый происходил из Лукки. Этих людей захватили в плен во время осады Орана в 1706 г. и отвезли в Алжир. Там их поместили в государственную тюрьму, где они находились вместе с другими пленниками и рабами, численность которых достигала 2000 человек. Когда они из-за царившего там зловония были уже в полуобморочном состоянии, их перевезли в Касабу, или замок, где они оставались на протяжении двух лет.

Затем стало известно, что мальтийские галеры захватили алжирский флагманский корабль с 650 турками и маврами на борту, не считая рабов-христиан, а также убитых и раненых. Это событие привело дея в ярость, и он велел поместить рыцарей в подвал замка и заковать их в цепи, весившие 120 фунтов. Там, в гнилой пещере, кишевшей крысами и другими вредоносными животными, они, опутанные железом, оставались на протяжении долгого времени. Они слышали, как снаружи по улице ходят люди, и звенели цепями в надежде быть услышанными, но никто не отзывался.

Наконец об их положении стало известно французскому консулу, который угрожал, что турецкие пленники, томившиеся на Мальте, будут подвергаться таким же ужасным мучениям до тех пор, пока рыцарей не освободят. Это заставило дея приказать наполовину уменьшить вес сковывавших их цепей и перевести их в более пригодное для жизни помещение. Там эти несчастные господа провели еще восемь долгих лет, и только во время крупных церковных праздников их освобождали, чтобы они могли совершить религиозные обряды вместе с другими христианами в здании французского консульства. Однажды их отпустили на свадьбу консула, где они представляли собой весьма печальное и странное зрелище, надев на время свои напудренные парики и придворные наряды только для того, чтобы затем, по окончании краткого момента свободы, снова сменить их на признак рабства.

Со временем с ними обращались все хуже – этих рыцарей, принадлежавших к ордену героев, даже заставляли таскать огромные каменные глыбы, и, лишенные надежды собрать огромную сумму, требовавшуюся для их выкупа, – почти 40 000 долларов, они сумели перепилить цепи и бежать на побережье. Но, к ужасу рыцарей, корабля, который они надеялись там увидеть, возле берега не оказалось, и они нашли убежище у марабута, или святого. Этот достойный мусульманин использовал все свое духовное влияние, чтобы их защитить (что делает ему честь), и дей сохранил рыцарям жизнь. Наконец благодаря совместным усилиям их друзей и тринитариев этих несчастных господ выкупили и отправили домой.

Среди несчастных, пребывавших в рабстве в Алжире, был тот, чья гениальность поставила его в один ряд с величайшими людьми всех времен. В 1575 г., когда Сервантес возвращался на родину из Неаполя, где он на протяжении шести лет служил в полку морской пехоты, лишившись во время битвы при Лепанто возможности использовать левую руку, на его корабль «Солнце» напало несколько пиратских галер под командованием арнаута Мами. После отчаянного сопротивления, в котором Сервантес сыграл далеко не последнюю роль, судно было вынуждено сдаться.

Сервантес стал пленником грека-ренегата, некоего Дели Мами, пиратского реиса, который, найдя у него рекомендательные письма от людей самого высокого положения в обществе, в том числе дона Хуана Австрийского, предположил, будто перед ним высокопоставленный человек, за которого можно получить весьма приличный выкуп. В итоге будущего автора «Дон Кихота» заковали в цепи и очень жестоко с ним обращались, надеясь, что из-за этого он будет сильнее стремиться к тому, чтобы его выкупили. Выкуп, однако, запаздывал, а за это время пленник успел предпринять несколько весьма рискованных и изобретательных, хотя и безуспешных, попыток бегства, вследствие чего, естественно, за ним стали пристальнее следить и хуже обращаться.

Наконец на втором году его пребывания в плену Сервантес сумел сообщить друзьям о том, в каком положении он находится, вследствие чего его отец сделал все возможное, чтобы собрать сумму, необходимую для освобождения Мигеля и его брата Родриго, оказавшегося в таком же положении. Последний получил свободу, но самого Сервантеса посчитали слишком ценным заложником и увеличили выкуп.

С помощью своего освобожденного брата Сервантес снова разработал план бегства. В пещере, расположенной в шести милях от Алжира, где у него имелся друг, он постепенно укрыл 40 или 50 беглецов, по большей части являвшихся испанскими дворянами, и умудрялся, не вызывая подозрений, снабжать их пищей на протяжении шести месяцев. Была достигнута договоренность о том, что обитателей пещеры заберет испанский корабль, который пришлет брат Сервантеса (к тому времени сам Мигель уже должен был присоединиться к нему). Судно прибыло, пути сообщения уже были открыты, но несколько рыбаков подняли тревогу, и корабль был вынужден выйти в море, а тем временем из-за предательства одного из пленников о плане стало известно наместнику Хасан-паше, тотчас же пославшему в пещеру отряд солдат.

Сервантес, со свойственной ему галантностью, тут же взял всю вину на себя. Пораженный его великодушием наместник, которого писатель в своем «Дон Кихоте» называет не иначе как «убийцей всего рода человеческого», послал за ним и узнал, что он так же крепок, как и его слово. Никакие угрозы или смертельные пытки не смогли заставить его произнести единственный слог, позволяющий туркам в чем-то обвинить хотя бы одного из его собратьев-пленников. Очевидно, его бесстрашие внушило наместнику благоговейный страх, ибо вместо того, чтобы наказать его, тот выкупил Сервантеса у его господина за 500 золотых крон.

Ничто не могло помешать этому отважному духом человеку строить планы обретения свободы. Предпринятые им попытки бежать оказывались безуспешными одна за другой, но он продолжал стараться. Однажды он был очень близок к свободе, но его предал монах-доминиканец. Однако даже тогда он мог бежать, но не захотел бросать других пленников, участвовавших в подготовке этого плана. Таков был Сервантес. Благодаря его рыцарству его не казнили, но на протяжении пяти месяцев держали в тюрьме для рабов, где за ним пристально следили, хотя и не били. Надо сказать, что за все время его пребывания в плену никто ни разу его не ударил, хотя он часто ждал, что его вот-вот приговорят к сажанию на кол или какой-либо другой ужасной казни.

В 1580 г. сразу после того, как его в цепях отправили в Константинополь, куда вызвали Хасан-пашу, отец Хуан Хиль собрал деньги, предназначавшиеся для выкупа Сервантеса, в сумме, эквивалентной 100 английским фунтам того времени, и пятилетнее пленение Мигеля де Сервантеса наконец закончилось. Как кто-то прекрасно сказал, если «Дон Кихот» и другие произведения этого писателя никогда не были бы написаны, «этих событий, ставших доказательством величия его духа, его верности, жизнерадостности, несмотря на самые жестокие испытания, которые только способен перенести человек, было бы достаточно для того, чтобы обеспечить ему бессмертную славу».

Монахи-тринитарии

То, в каких условиях жили и трудились рабы в частных домах, земледельческих хозяйствах и лавках, во многом зависело от характера хозяина и рабов и сложившихся между ними отношений. С некоторыми обращались как с членами семьи (если, конечно, не учитывать отсутствие у них личной свободы), в частности, это справедливо в случае, при котором рабы были приверженцами той же религии, что и их хозяева, в связи с чем последние питали к ним вполне объяснимую приязнь. Других ругали и били как справедливо, так и без малейшего повода, и их жизнь почти не отличалась от той, которую вели собаки. C теми, за кого собирались получить хороший выкуп, на протяжении какого-то времени обращались особенно плохо, надеясь таким образом вынудить их обратиться к родным и друзьям со слезной просьбой о деньгах. Побеги совершались редко: риск был слишком велик, а шансы на успех чересчур малы.

Наличие тысяч рабов-христиан подразумевало существование десятков тысяч христиан, испытывавших к ним симпатию, – разлученных родителей и сестер, горюющих детей и друзей. Несложно представить, насколько большие усилия прикладывали все эти люди для того, чтобы освободить своих несчастных родственников, попавших в плен. Поначалу вступать в переговоры с пиратами было крайне сложно, но, когда одна страна за другой стали назначать консулов, которые представляли интересы своих государств в Алжире и Тунисе, начали применяться более действенные средства ведения переговоров, благодаря чему отношения постепенно улучшались. Как будет сказано ниже, должность консула в те времена была сопряжена с гораздо меньшей властью или достоинством, чем в наши дни, и все его старания нередко оказывались безуспешными.

Однако тогда, помимо консулов, имелись и другие люди, способные помочь в благом деле. Освобождение пленников – это христианский долг, и в конце XII в. Жан де Мата под впечатлением от тяжелой судьбы многочисленных христиан, томившихся во владениях неверных, основал орден Пресвятой Троицы и освобождения пленных. Ордену тотчас же был передан монастырь Святого Матюрина; второй был построен в Риме, на холме Целий. Третий, называвшийся Серфрой, располагался неподалеку от Мо. Кроме того, тринитарии получили множество монастырей в разных странах вплоть до Индии. Папа Иннокентий III с радостью поддержал их благочестивый замысел и отправил правителю Марокко послание, в котором просил его взять тринитариев под свою защиту. Это письмо было адресовано Illustri Miramomolin, Regi Marochetanorum.

Вернувшись из своего первого путешествия (1199), Мата привез с собой 186 пленников; последующие поколения членов ордена спасли примерно 20 000 рабов, причем эти люди в белых одеждах с изображением красно-белого креста на груди (три данных цвета олицетворяют Троицу) бесстрашно противостояли пиратам и торговались, обсуждая выкуп за пленников.

Отец Пьер Дан и его собратья по ордену Святой Троицы покинули Марсель в 1634 г., чтобы организовать обмен пленников. Путешествовали они в каюте главного глашатая Франции Сансона ле Пажа, знавшего турецкий язык. Турки, трудившиеся на галерах в Марселе, должны были получить свободу в обмен на освобождение 342 французов, томившихся в плену в Алжире. Монах имел очень четкие взгляды на происхождение пиратов. Он полагал, что они являются потомками предателя Хама, унаследовавшими проклятие патриарха Ноя. Кроме того, по его мнению, это были самые жестокие из всех бесчеловечных чудовищ, порожденных в Африке, наиболее грубые представители рода человеческого, бич человечества, рушители всеобщей свободы, безжалостные убийцы невиновных. При этом он не стал изучать, в каких условиях содержатся рабы на галерах, стоящих в портах его родной Франции, или выяснять, относится ли слово «пират» только к мусульманам.

Наконец 15 июля 1634 г. Сансон и священнослужители прибыли в Алжир. Их встретил диван в полном составе, а паша были с ними весьма учтив, несмотря на их категорический отказ спустить французский флаг так, чтобы он располагался ниже его полумесяца. В знак уважения алжирского обычая они были вынуждены сдать руль и весла, причем не столько для того, чтобы помешать их отплытию без разрешения, сколько затем, чтобы у пленников-христиан не было соблазна сбежать на французском судне. Паша отдал приказ, согласно которому к посланнику и его сопровождающим следовало под угрозой отсечения головы относиться со всем уважением. В доме агента, представлявшего интересы владельцев промысла кораллов в расположенном неподалеку Бастион-де-Франс, отец Дан устроил алтарь, проводил мессы и выслушивал исповеди пленников.

Через два дня после приезда монахов из Константинополя прибыл новый паша. Его встретили две государственные галеры, а форты и 40 галер, стоявших в бухте, приветствовали его выстрелами из 1500 орудий. На берегу с оглушительным шумом его встречали ага янычаров и глава канцелярии в сопровождении многочисленных офицеров, а также музыкантов, игравших на барабанах и дудках. Новый паша, одетый в белое, сел на великолепного коня, покрытого дорогой попоной, украшенной драгоценными камнями и шелковой вышивкой, и поскакал во дворец, откуда отправил французскому послу в качестве подарка быка, 6 овец, 24 домашние птицы, 48 кусков горячего хлеба и 6 дюжин восковых свечей, а в ответ господин ле Паж передал ему золотые и серебряные часы, алое одеяние и дорогую парчу.

Несмотря на эти проявления галантности, переговоры буксовали, и, наконец, через три месяца бесплодных усилий члены делегации покинули «этот проклятый город», причем настолько спешно, что даже не стали проверять, будет ли ветер попутным. Соответственно, вскоре они выяснили, что восточным ветром их отнесло к Мальорке. Затем они вынуждены были пересечь Буджаю, которая перестала играть сколь бы то ни было важную роль и быть пристанищем пиратов, так как алжирцы сосредоточили все галеры в своем главном порту. Затем они увидели Бону, где еще были видны следы вторжения 1607 г., когда шесть флорентийских галер под командованием французского дворянина захватили форт и устроили там настоящую мясорубку, перебив несчастных солдат гарнизона, после чего увезли с собой в Ливорно 1800 мужчин, женщин и детей. Наконец им с большим трудом удалось добраться до Ла-Каля[43], порта Бастион-де-Франс, где в 1561 г. для защиты драгоценных коралловых промыслов марсельскими купцами был построен крепкий замок с двумя прекрасными дворами из цельной кладки, в котором жили 400 французов.

Прежде замком командовал Сансон Наполон, но его убили во время экспедиции в Табарку. Соответственно, ле Паж назначил нового командира, после чего члены делегации вернулись в Марсель, так и не сумев ничего добиться. Однако монахи вскоре отплыли в Тунис, откуда привезли с собой 42 французских пленника, вместе с которыми они прошли по городу торжественной процессией в сопровождении всего марсельского духовенства, победоносно напевая Te Deum[44]. Радостные бывшие пленники шли рядом с ними, причем через плечо каждого из них была перекинута цепь.

Это всего лишь один пример предпринимавшихся тринитариями (не говоря уже о францисканцах и доминиканцах) на протяжении длительного периода серьезных усилий по спасению своих неудачливых соотечественников. В 1719 г. отец Комелин и другие священнослужители привезли с собой 98 французов. Подобные экспедиции предпринимались постоянно. Возможно, рвение тринитариев было довольно узконаправленным. В источниках сказано, что, когда они были готовы отдать 3000 отрезов ткани за трех французских пленников и добросердечный дей предложил им забрать еще одного раба, не повысив при этом цену, они отказались забирать его, так как этот человек был лютеранином.

Тем не менее они помогли многим пленникам-католикам, основывали в различных частях берберского побережья госпитали и часовни и много раз испытывали страдания, будучи наказанными за свою смелость безжалостными деями, иногда приказывавшими предать их ужасной смерти, чтобы отыграться за поражения, которые их солдаты или корабли терпели от французов. По крайней мере, у католических, и в особенности французских, пленников были причины благодарить тринитариев. Представителям северных народов повезло меньше – они были лишены могущественной, широко разветвленной церковной организации, способной им помочь, их правителям не было дела до их бедствий, и их слезные петиции на протяжении многих лет оставались непрочитанными.

Глава 19

Упадок Европы, XVI–XVIII вв.

Без преувеличения можно сказать, что история алжирских и тунисских международных отношений основывается на обвинении в трусости и бесчестии, причем не одной, а всех европейских морских держав. Для страха перед могучим оружием и непобедимым морским искусством Барбароссы или роковой свирепостью Драгута существует некоторое оправдание, но то, что все правители морских держав съеживались перед ничего собой не представлявшими хвастунами, жившими по окончании эпохи героических пиратов, и раболепствовали перед ними, несмотря на то что из-за этих людей страдали их торговые отношения, жизнь их подданных постоянно находилась под угрозой, а их честь была запятнана вылазками нескольких дерзких дикарей, весь флот и армия которых ни дня бы не продержались в борьбе с правильно организованными вооруженными силами одного-единственного европейского государства, кажется совершенно невозможным, но все же именно это и происходило.

Конечно, во многом такое положение вещей было обусловлено политикой и занятостью. Так, политика вынудила французов поддерживать дружеские отношения с алжирцами до тех пор, пока Испания не лишилась своего превосходства, представлявшего значительную угрозу для Франции, но даже после этого Людовику XIV приписывались следующие слова: «Если бы не было Алжира, я бы его создал». Политика заставила голландцев заключить союз с алжирцами в начале XVII в., ибо голландцам нравилось смотреть за тем, как охотятся на менее могущественные торговые государства. Из-за политики англичане иногда финансировали воровское гнездо, чтобы в случае необходимости натравить воров на их противников.

Занятость в других конфликтах: нашей собственной гражданской войне, голландской войне, Наполеоновских войнах – вполне может объяснить то безразличие к оскорблениям, заметное на протяжении некоторых периодов. Однако в истории существуют долгие промежутки времени, к которым ни одно из этих объяснений не применимо. В этом случае у малодушия европейских правителей не было ни одной причины, кроме банальной трусости, ужаса перед лицом варварского государства, все еще, как считалось, обладавшего безграничными ресурсами и неутолимой отвагой его жителей, свойственными ему в ранние годы его истории.

Тунис, как и Алжир, вызывал в сердцах европейцев раболепный страх. Обычай делать подарки, на самом деле представлявшие собой взятки, исчез только 50 лет назад, и еще остались в живых люди, которые помнят время, когда генеральные консулы были вынуждены в присутствии бея проползать под деревянной балкой. Однажды бей приказал французскому консулу поцеловать ему руку, тот отказался, но ему пригрозили немедленной смертью, и он был вынужден согласиться (1740). Когда в 1762 г. английский посол прибыл на королевский корабль, чтобы сообщить о восшествии на престол Георга III, бей сделал такой же приказ, но это уравновешивалось тем, что некоторым из офицеров пришлось поцеловать руку ему, а не своему командиру. Австрия была вынуждена просить о заключении мирного договора и ежегодно выплачивать дань (1784). Датчане отправили целый флот, чтобы попросить разрешения оставить свой флаг над консульством в Тунисе поднятым. За эту привилегию бей запросил 15 000 цехинов, и охваченный отчаянием адмирал был вынужден уплыть восвояси.

После того как венецианцы нанесли тунисцам несколько поражений во время войны 1784–1792 гг., власти Венеции заплатили бею Хамуде 40 000 цехинов и прислали ценные подарки, чтобы склонить его к заключению мирного договора. Примерно в то же время испанцы отдали 100 000 пиастров в обмен на иммунитет от пиратов, а в 1799 г. Соединенные Штаты внесли в качестве первоначального платежа за торговое соглашение 50 000 долларов, передали правителю Туниса 8000 долларов на поддержание секретной службы, 28 пушек, 10 000 ядер и значительное количество пороха, каната и драгоценностей. Голландия, Швеция, Дания, Испания и Соединенные Штаты – все они стали данниками бея!

Однако благодаря тринитариям, которые не были склонны к тому, чтобы недооценивать своих оппонентов, мы знаем, что в 1719 г. алжирцы, считавшиеся «самыми сильными из всех берберских морских держав», обладали всего 25 18—60-пушечными галеонами, а также каравеллами и бригантинами. Очевидно, что им сильно недоставало древесины, особенно мачтовой, а также железа, снастей, дегтя и парусины. «Удивительно, в насколько хорошем состоянии они содержат свои корабли, раз их страна не может позволить себе тратить на это деньги. Когда они получают новую древесину (ее привозят из Буджаи) в количестве достаточном для строительства нижней части корабля, остальное они изготавливают из остатков захваченных ими судов, которые они прекрасно умеют использовать с наибольшей выгодой для себя. Таким образом они открыли тайну создания очень аккуратных новых кораблей и прекрасных парусных судов из старых».

Тем не менее 25 небольших фрегатов было недостаточно для того, чтобы вызвать страх в сердцах европейцев, как бы аккуратно алжирцы их ни латали. Однако в 1712 г. голландцы купили невмешательство этих 25 кораблей за десять коней стоимостью 24 фунта, 25 больших мачт, 5 тросов, 450 бочек пороха, 2500 прекрасных ядер, 50 сундуков орудийных стволов, множество шпаг и т. д., а также за 5000 долларов. Получив такое превосходное вооружение, алжирцы по вполне понятным причинам уже через три года нарушили мирный договор, и голландцам пришлось заплатить за новое перемирие еще дороже. Система, при которой слабый шантажировал сильного, приносила свои плоды.

Период упадка Европы начался, когда гнезда берберских пиратов европейцы стали воспринимать как независимые государства и общаться с ними на равных, то есть тогда, когда в Тунис и Алжир начали прибывать консулы, послы и письма от королей. Этот период начался вскоре после имевшей столь катастрофические последствия экспедиции Дориа к Джербе, когда благодаря битве при Лепанто османский флот лишился своей репутации, из-за чего, с другой стороны, безжалостные пираты только усилили свой террор, если это вообще было возможно.

Между 1560 и 1816 гг., когда лорд Эксмут одержал блестящую победу над корсарами, не была предпринята ни одна серьезная попытка побороть их, ибо на протяжении почти всего этого времени интересы Британии, как и большинства других морских держав, представляли в Алжире и Тунисе консульские официальные представители. Первым англичанином, получившим должность консула где-либо, был Джон Типтон, как раз ставший консулом в Алжире, назначенный сначала (примерно в 1580 г.) созданной незадолго до этого Турецкой компанией, а в 1585 г. официально названный английским консулом мистером Хэйрбоном, послом Англии в Блистательной Порте.

Весь длинный перечень людей, занимавших после этого человека должности консула, официальных представителей и генеральных консулов, можно охарактеризовать с помощью всего одного слова – позор. Состояние дел на протяжении практически любой части этого периода можно описать в нескольких словах: вот консул пытается умилостивить угрюмого и невежественного простого солдата, назначенного деем; вот христианский король или правительство, не обращая внимания на унижения, которым подвергается их представитель, отзывает его после смертельного оскорбления и отправляет вместо него более угодливого человека с подарками и заверениями в братской привязанности; вот королевский корабль, на борту которого находится офицер королевского флота или посол из числа членов королевского совета, неуверенно мешкает у входа в алжирскую гавань, пытаясь успокоить сердитого деспота или, возможно, поупражняться в слегка бессмысленном бахвальстве, из-за чего дей тихо смеется в рукав или даже открыто хохочет, ибо знает, что ему достаточно лишь настаивать на своих требованиях, и любой европейский правитель даст ему все, чего он хочет. Консулы могли приспускать флаги и угрожать войной, адмиралы – приплывать к берберскому побережью и изображать суровый вид и даже сделать один или два бортовых залпа, но христианский брат дея из Сент-Джеймса или Тюильри (либо их министры) уже принял решение о том, что нападать на Алжир нельзя, так что местный правитель вполне мог громко смеяться при виде иностранного консула и военного судна.

Попытка подробно проследить взаимоотношения пашей, деев и беев трех берберских государств и султанов Марокко с различными европейскими державами – занятие одновременно трудное и утомительное. Для этой цели в качестве примера вполне подойдут отношения с Англией, и здесь в том, что касается Алжира, мы можем воспользоваться исследованием официального представителя и генерального консула Великобритании в этой стране сэра Р. Ламберта Плейфейра, который в своей книге The Scourge of Christendom весьма подробно изложил основные эпизоды отношений Британии с деями и снабдил свой рассказ ссылками на безукоризненно точные официальные документы. Конечно, здесь мы можем лишь слегка коснуться фактов, приведенных им в издании, состоящем из более чем 300 страниц, но читатель может самостоятельно обратиться к этому небезынтересному произведению, если хочет получить более конкретные сведения, из-за нехватки места отсутствующие на страницах данной книги.

В целом результаты, полученные при исследовании сочинения сэра Ламберта Плейфейра, могут весьма болезненным образом сказаться на самоуважении англичанина. Вполне возможно, что наших консулов далеко не всегда выбирали с умом, а то, что нашим официальным представителям разрешалось заниматься торговлей, – существенный дефект раннего подхода к институту консульства. Коммерческие интересы, особенно в пиратском государстве, рано или поздно вступят в противоречие с выполнением обязанностей консула. Более того, некоторые консулы определенно не подходили для того, чтобы занимать эту должность. Так, об одном из них говорится, что он пил сверх меры; другой описывается как «страшный сутяжник, кичащийся тем, что ему удалось успешно применить свой талант к этому приятному занятию против каждого, с кем он сталкивался по делам или по воле случая»; третий «сидел на своей кровати, держа рядом с собой шпагу и пару пистолетов, и требовал призвать к нему священника, чтобы тот причастил его и он мог спокойно умереть».

Тем не менее многие из большого числа консулов были честными, достойными людьми, преданными своей стране и стремившимися отстоять ее интересы и права. Какую награду они получили? Если власти его страны возмущались из-за какого-либо поступка свирепого монстра, которого они называли деем, по сути обычного янычара, избранного его же товарищами, консул начинал опасаться за свою жизнь; более того, иногда людей, занимавших эту должность, действительно убивали. Если это был самостоятельно мыслящий и храбрый человек, отказывавший унижаться (а ведь именно этого от него ждали во дворце дея), он не мог рассчитывать, что получит поддержку из дома. Его могли отозвать или отменить его решение. Либо он мог спустить консульский флаг, но лишь для того, чтобы увидеть, как его поднимает следующий консул, обладавший большей способностью приспосабливаться и назначенный правительством, уже поддержавшим его. Он мог проявить щедрость и стать гарантом выкупа английских пленников за тысячи фунтов, впоследствии не получив за это из дома ни пенни. Что бы ни произошло, алжирцы считали, будто консул должен нести ответственность за все, и, если они получали какое-либо неприятное известие, его дом окружала толпа весьма грозно настроенных людей. Порой как консула, так и любого англичанина, жившего в Алжире, хватали и заключали в тюрьму, их имущество подвергалось разграблению и никогда больше не возвращалось к своим владельцам.

Некоторые были совершенно разорены из-за поборов дея и его чиновников. Едва прибыв в Алжир, каждый новый консул должен был передать им крупные взятки, скромно называвшиеся «обычными подарками». Нетрудно предположить, что деи заботились о том, чтобы консулы не занимали этот пост на протяжении длительного времени. Подарки от правительства никогда не отличались излишней пышностью, и бедному консулу приходилось компенсировать этот недостаток из собственного кармана. Дей мог с крайне презрительным видом передать великолепно украшенные драгоценными камнями часы своему главному повару, причем прямо в присутствии дарителя. В то же время во дворце не принимали консула до тех пор, пока не получат «обычные подарки».

Еще одним источником опасности могли стать присутствие в бухте возмущенного адмирала, ибо консула с большой степенью вероятности могли бросить в тюрьму, а членов его семьи – выгнать на улицу, в то время как драгоман получал тысячу ударов палкой. Когда в 1683 г. французы обстреливали Алжир, апостолического викария Жана де Вошера, исполнявшего обязанности консула и на протяжении 36 лет неутомимо трудившегося на благо пленников, вместе с множеством его соплеменников, по приказу Меццоморто[45], привязали к жерлу пушки и выстрелили из нее[46]. То же произошло и с его преемником в 1688 г., когда такой же варварской смерти подверглись также 48 других французов.

Церемониал, применявшийся при дворе деев, был еще более унизительным. Консул должен был снять обувь и отдать свою шпагу, а затем почтительно поцеловать руку мерзавца. В 1767 г. Арчибальд Кэмпбелл Фрейзер стал первым консулом, решительно отказавшимся совершать этот беспрецедентный акт, и через несколько лет ему сказали, что у дея нет для него дела и он может уходить, так, будто консул был его слугой. «Дорогой друг этого нашего королевства, – писал этот правитель его величеству королю Англии Георгу III, – я отдавал ему приказы, а он был дерзок!» Мистер Фрейзер отбыл, но затем был отправлен обратно в сопровождении эскадры кораблей его величества. Адмирал сэр Питер Денис вошел на своем корабле в бухту Алжира и, удостоверившись, что дей не станет снова принимать мистера Фрейзера, снова уплыл. Правительство его величества выразило полную поддержку действиям адмирала и решило дать дею возможность еще раз подумать. Наконец в следующем году король Георг принял извинения своего алжирского друга и назначил нового консула, отдельно отметив, что «тому следует вести себя так, чтобы тебе было приятно». В качестве компенсации за малодушие своего правительства английский народ ежегодно платил мистеру Фрейзеру пенсию в размере 600 фунтов стерлингов.

Каждый новый акт подчинения способствовал росту высокомерия деев. Повар консула был мальтийцем; дей был против этого и велел с помощью силы вывезти его из дома консула и отослать его прочь в цепях. Если бы консул возразил против этого, то вполне мог бы отправиться вслед за своим поваром. Когда в Алжир прибыл капитан Хоуп на судне его величества «Ромул», его даже никто не поприветствовал. Консулу велели подняться на борт, не дав взять с собой даже белье, после чего капитану фрегата, на борту которого находился консул, был отдан приказ покинуть бухту.

Уже в 1803 г. консул Фэлкон был арестован по надуманному обвинению и изгнан из города; консул Картрайт вполне справедливо назвал консульское учреждение в Алжире «еще одним шагом к глубинам ада». В 1808 г. датского консула схватили и заковали в цепи, заставив спать в тюрьме вместе с другими узниками и трудиться вместе с рабами, только из-за того, что выплата ставшей уже традиционной дани задерживалась. Все консулы, находившиеся в Алжире, выступили в едином порыве и заставили дея отпустить своего «коллегу», но его жена скончалась от пережитого ужаса. Примерно тогда же из-за подобного обращения умер и французский консул.

Неужели со всеми этими консулами плохо обращались только из-за того, что они упорствовали по пустякам? Ответить на этот вопрос помогут источники, освещающие пиратство. Еще в 1582 г., когда Англия находилась в мирных отношениях с Портой (которые продолжали поддерживаться между этими двумя государствами на протяжении 220 лет), высокородные господа выяснили, что путешествие в Средиземноморье сопряжено с весьма опасными приключениями. Два шотландских лэрда: мастер Мортон и мастер Олифант – находились в плену в Алжире на протяжении многих лет.

Сэр Томас Ро, направлявшийся в Константинополь, чтобы занять там должность посла, сказал, что, если алжирских пиратов не сдержать, они в море бросят вызов даже королевским армиям и станут угрожать побережью (в чем, впрочем, не было совершенно ничего нового), и сообщил, что в результате своего последнего плавания они заполучили 49 британских судов и что вскоре в Алжире появится 1000 рабов-англичан; пираты даже хвастались, заявляя, будто отправятся в Англию и вытащат ее жителей из их постелей, как это уже неоднократно бывало в Испании. Действительно, уже через несколько лет они разграбили Балтимор в графстве Корк и претворили свою угрозу в жизнь. Каждый, кто стоял в Плимут-Хоу или на Хартланд-Пойнт, в любой момент мог увидеть на горизонте пиратские галеоны, а достойные купцы Бристоля, своего рода князья торговли, не осмеливались отправить в путь свои груженные всевозможными богатствами суда, опасаясь столкновения с противником.

Преподобного Девере Спратта захватили в плен в районе Йола, когда он пытался добраться всего лишь из Корка в Бристоль. Этот добрый человек был настолько расстроен, увидев, в каких ужасных условиях живут и трудятся в Алжире многие рабы, что после того, как его выкупили, он, уступив их мольбам, остался там еще на год или два, чтобы утешить их святыми церковными службами. В такой помощи пленники нуждались больше всего – в том, что касалось обращения с их физическими телами, им не на что было жаловаться, но одиночество вдалеке от родины, дома и друзей, ужасная судьба, так часто постигавшая их жен и детей, – все это приводило их в отчаяние и заставляло терять веру в Божий промысел, и священник мог даровать утешение тем, кто испытывал подобные мучения. Несмотря на их скорбное положение, в среде рабов все же проводились свадьбы и крещения, и в приходской метрической книге Кастмелла (Ланкашир) сохранились сделанные Спраттом записи о некоторых подобных обрядах, проведенных в Алжире.

Со временем ситуация ухудшалась. До 1622 г. в течение трех или четырех лет пираты захватили 400 британских кораблей. От разорившихся купцов, живших в крупнейших портовых городах Англии, в Вестминстерский дворец стали поступать многочисленные прошения. От бедного консула Фризелла одно за другим поступали письма, полные мольбы. Он просил о помощи на протяжении 20 лет, а затем, сломленный и так и не получивший поддержки, скончался. В Англию поступали трогательные прошения, подписанные самими пленниками – английскими моряками и капитанами или простыми купцами, которые везли домой свои богатства, но внезапно были арестованы и лишены всего имущества; жалостливые письма, полные слез и страстных просьб о помощи, приходили и из самих рабских тюрем. На протяжении четвертого десятилетия XVII в. в алжирских тюрьмах томились 3000 мужей, отцов и братьев, и нет ничего удивительного в том, что их жены и дочери собирались у входа в зал заседаний палаты общин и окружали ее членов, рыдая и умоляя о помощи.

Время от времени правительство выделяло на выкуп рабов, оказавшихся в плену из-за бездеятельности властей, незначительные суммы, а палата лордов пожертвовала на эти цели почти 3000 фунтов. В первой четверти XVII в. 240 рабов-британцев были выкуплены за 1200 фунтов, а алжирцы, воспринимавшие всю сложившуюся ситуацию как своего рода бизнес, не только были готовы сделать все возможное для их покупки, но даже специально отправили в Сент-Джеймс, ко двору короля, посла, который должен был вести переговоры.

К середине того столетия официальный представитель правительства Эдмонт Кассон также спас множество англичан. Элис Хэйес из Эдинбурга была освобождена в обмен на 1100 двойных песет (каждая стоимостью в два франка), Сара Рипли из Лондона – за 800, женщина из Данди – всего за 200, остальные – за 1390, в то время как мужчина в среднем стоил около 500. Иногда, хотя и крайне редко, пленникам удавалось сбежать. Пурчас сообщает о четырех юношах из Англии, оставленных на борту захваченного пиратами бристольского судна «Джейкоб», чтобы помогать дюжине турок управлять им. Они сумели бросить капитана за борт, убили еще троих пиратов, а остальных загнали под люки и продали их за кругленькую сумму в гавани Санлукар близ Кадиса.

Еще более захватывающими оказались приключения Уильяма Окли, в 1639 г. оказавшегося на борту «Марии», направлявшейся в Вест-Индию, всего в шести днях пути от острова Уайт. Его хозяин-мавр даровал ему частичную свободу и разрешил держать винную лавку, за что тот должен был ежемесячно платить ему два доллара. В подвале своей лавки раб тайно сделал из парусины легкое каноэ, в то время как палки от пустого винопровода служили веслами; с помощью своих товарищей он смог незаметно оттащить все это на пляж. Пятеро из них сели в это суденышко, благодаря которому они сумели добраться до Мальорки. Сложнее всего было попрощаться с двоими оставшимися рабами, которые должны были плыть с ними, но лодчонка не выдержала бы вес семерых мужчин.

С пересказом нескольких других историй об успешных побегах можно ознакомиться в опубликованной тринитариями книге, повествующей об их путешествиях и переведенной Джозефом Морганом. Как минимум один отрывок из этого сочинения заслуживает того, чтобы быть процитированным:

«Значительное число представителей различных народов, в основном обитателей Мальорки, сговаривались ночью выплыть на гребной шлюпке [т. е. бригантине], заранее подготовленной к путешествию; всего их было около 70. Назначив место встречи, глухой ночью они спустились по сточной канаве в порт. Но собаки, водившиеся там в большом количестве, начали лаять на них; некоторых они убили с помощью дубинок и камней. Услышав этот шум, те, кто нес стражу как на берегу, так и на кораблях, со всей мочи стали кричать: „Христиане! Христиане!“ Затем они собрались и побежали в ту сторону, откуда раздавался шум. И 40 рабов, поднявшись на фрегат или гребную шлюпку и будучи сильнее, чем ее защитники, побросали всех их в море. Им надо было спешно убираться из порта. Озадачившись из-за швартовых множества кораблей, практически заполонивших собой воду, и так как они хотели двинуться самым коротким путем, они решили прыгнуть в воду, поднять лодку на плечи и пройти с ней вброд, добравшись таким образом до места, где уже не будет швартовых. Несмотря на попытки помешать реализации их плана, они сумели выйти в море и вскоре добрались до Мальорки. Услышав об этом, дей вскричал: „Полагаю, что эти христианские собаки придут однажды и повытаскивают нас из собственных домов!“»

Место выкупленных и сбежавших рабов быстро занимали новые пленники, причем число людей, томившихся в рабстве, не только не уменьшалось, но даже увеличивалось. В 1655 г. адмирал Блейк, пытавшийся прийти с тунисцами к соглашению, 3 апреля вошел в гавань Порто-Фарины, где стоял на якоре флот бея, состоявший из девяти судов и находившийся под защитой орудий крепостей и земляных укреплений, и, несмотря на шквальный огонь, сжег каждое судно. Затем, двинувшись к Алжиру, он увидел, что жители города пришли в такое оцепенение от ужаса, что адмирал сумел освободить всех британских рабов (англичан, шотландцев, ирландцев и жителей Нормандских островов) в обмен на пустяковую денежную сумму.

Тем не менее через четыре года граф Инчикуин, печально известный как Мурроу Сожжений за применявшийся им способ ведения войны[47], и его сын лорд О'Брайен попали в плен в районе реки Тахо, когда выполняли одно из заданий, связанных с дипломатической службой, которой роялисты нередко занимались, когда дома наступали трудные времена. В итоге граф провел в плену семь или восемь месяцев, а на его освобождение было потрачено 7500 крон. В следующем веке остатки храброго Иернского полка, возвращавшиеся из Италии, были окружены и потерпели поражение; вследствие чего из них выжило всего 80 человек, с которыми обращались крайне жестоко. Британские корабли нередко (однажды это был военный шлюп) привозили в бухту Алжира пленников под предлогом того, что с их документами что-то не в порядке, и численность рабов продолжала увеличиваться, несмотря на филантропические усилия некоторых богатых торговцев, таких как Уильям Боутелл, посвятивших себя благотворительности.

Очень часто случалось так, что пленники были сами виноваты в том, что оказались захвачены. Нередко они служили на судах страны, находившейся в тот момент в состоянии войны с Алжиром. Система охранных грамот для плававших по Средиземному морю позволяла использовать различные виды жульничества – корабли ходили под подложными флагами или, будучи в состоянии войны с Алжиром, покупали пропуска у его союзников. Алжирцы стеснялись заключать слишком много союзов, иначе не осталось бы ни одного народа, на корабли которого можно было бы охотиться, и во время заседания дивана разгорался жаркий спор о том, с какой нацией следует разорвать отношения, чтобы рабовладельцы не разорились из-за заключения мирных соглашений.

Именно тогда жадность вынудила дея принять от Швеции крупную взятку в обмен на защиту, и встревоженные пираты бросились во дворец, заявляя, что у Алжира и без того слишком много союзников: «И в океане, и в узком море мы находим совсем мало тех, кто не является французами, англичанами или голландцами; нам ничего не остается делать, кроме как продать свои корабли на дрова и вернуться к примитивному образу жизни с ездой на верблюдах или разорвать договор с одним из этих народов». Таким образом, всего лишь один или два народа, пользовавшиеся особым расположением алжирцев, могли плавать по Средиземному морю благодаря особым охранным грамотам. Все остальные купцы мечтали одолжить или купить это право у его счастливых обладателей.

Узнав о том, что их дурят с помощью их же охранных грамот, алжирцы пришли в ярость. «Что касается фламандцев, – жаловались пираты, – это довольно хорошие люди, которые никогда нам ни в чем не отказывают; к тому же они не хуже, чем их слово, как французы. Но они, несомненно, делают нас жертвами грязных трюков, продавая свои охранные грамоты другим неверным, ибо с тех пор, как мы заключили с ними мир, мы редко случайно сталкиваемся с каким-нибудь шведом, датчанином, гамбургцем и т. д. У всех внешность голландцев, у всех голландские охранные грамоты, все называют друг друга Гансами и все говорят „Йа-йа!“».

На кораблях многих из этих подложных союзников алжирцев плавали английские моряки, и такие люди, не находясь под собственным флагом, могли быть обращены в рабство. Подобных пленников было так много, что, хотя в 1694 г. сообщалось, будто в Алжире не осталось ни одного англичанина, захваченного, находясь на судне, шедшем под британским флагом, вскоре после этого появилось множество заявок на выплаты из наследства Беттона, завещавшего сумму, превышавшую 21 000 фунтов, на выкуп пленников.

Одна за другой экспедиции отправлялись в Алжир, чтобы там спорить, возражать, угрожать, но это почти ни к чему не привело. Послы прибывали и уезжали один за другим, в процессе заключая бесполезные договоры, но алжирцы все равно сохраняли нелепое право искать в море британские суда и забирать с них товары и иноземцев. Сначала сэр Роберт Манселл прибыл в Алжир в сопровождении 18 кораблей с 500 пушками и 2600 человек на борту, но так и не смог ничего добиться. Как только они отбыли, пираты захватили 40 британских кораблей. Сэр Томас Роу заключил с алжирцами договор, так и оставшийся на бумаге. На протяжении некоторого времени пиратам угрожал Блейк.

В 1660 г. граф Уинчилси признал право на обыск. Через год лорд Сэндвич безрезультатно обстрелял Алжир с безопасного расстояния из пушек. Сэр Томас Аллен четыре раза приводил свою эскадру в бухту и четыре раза покидал ее, лишь частично добившись своей цели и дважды заслужив оскорбление. «Эти люди, – вскричал Али-ага, – говорят так, будто они пьяны, и заставят нас вернуть их подданных, хотят они того или нет! Велите им убираться!» Единственным приятным событием по истечении 50 лет бесплодных экспедиций стало предпринятое сэром Э. Спраггом нападение на алжирский флот, стоявший на мели под защитой пушек Буджаи. Как и Блейк, он поджег корабль и направил его на суда противника, вследствие чего все они сгорели. Это привело янычар в ужас, они убили своего агу и, взяв с собой во дворец его голову, стали настаивать на заключении мирного договора с Англией.

Это была временная демонстрация силы. Через пять лет сэр Джон Нарборо вместо того, чтобы приступить к бомбардировке, покорно заплатил алжирцам 60 000 испанских долларов («piece of eight», «осьмушек») за рабов и в качестве подарка. В 1681 г. адмирал Герберт, впоследствии ставший лордом Торрингтоном, предпринимал против алжирцев различные мирные морские путешествия. В 1684 г. сэр У. Соам с большим трудом вытребовал, чтобы флаг его британского величества был встречен выстрелами из 21 орудия. Утомительный рассказ о нерешительности и слабости можно продолжать и дальше.

Предпринятая в 1749 г. адмиралом Кеппелем экспедиция в основном запомнилась благодаря присутствию на борту флагманского корабля в качестве гостя сэра Джошуа Рейнолдса. Вполне вероятно, что именно он нарисовал два наброска, репродукции которых представлены в труде сэра Лабмерта Плейфейра. Эти зарисовки стали единственным итогом данного морского путешествия. Путешественник Джеймс Брюс в 1763 г. в качестве официального представителя и генерального консула внес определенный вклад в развитие коммуникационных линий, но вскоре отправился в свои путешествия, после чего снова стали звучать бесплодные и унизительные возражения и устраиваться бесполезные демонстрации сил. Всякий раз, когда предпринимались более серьезные попытки, приготовления оказывались совершенно нецелесообразными. Испания, Португалия, Неаполитанское королевство и Мальта в 1784 г. послали объединенный флот, который должен был наказать алжирцев, но он состоял только из небольших кораблей, таких, которые пираты вполне могли одолеть, и предпринятая им атака получилась такой слабой и бессвязной, что, подурачившись на протяжении двух недель, флот в полном составе отправился домой.

Глава 20

Соединенные Штаты и Триполи, 1803–1805 гг.

В этом темном царстве упадка Европы все же засветил один луч света – Соединенные Штаты отказались выплачивать дань, которую пытались требовать у них берберские морские разбойники. С самого своего появления новая нация, как и другие морские державы, признавала практику, которую теперь собиралась навсегда отменить, считая ее неизбежным злом. Еще в 1785 г. алжирский дей осознал, что американская торговля – это непаханое поле, и ни один из всех торговцев не был столь желанным, как хваставшийся тем, что перевозит американские товары по морю, и при этом не везший с собой ни одного боевого снаряда, чтобы защитить их.

Нерешительные протесты и переговоры были тщетными до тех пор, пока наконец под влиянием общественного мнения (люди были потрясены тяжелой судьбой тех, кто томился в рабстве у пиратов) конгресс был вынужден немедленно начать строительство флота. Плохие новости распространяются быстро, и слухи об этих приготовлениях очень скоро стали эхом отражаться от белых стен Алжира, вследствие чего дей поспешил заключить мирный договор. Таким образом, задолго до того, как фрегаты были спущены на воду, американцы получили неприкосновенность в обмен на значительную дань. Подобно всем трусливым компромиссам, это стало палкой о двух концах, и вскоре каждый морской разбойник на территории от Могадора[48] до Ворот Босфора громко требовал бакшиш.

В 1800 г. паша Триполи Юсуф грозил, что перенесет свои фальконеты на западный карьер, если ему тотчас же не пришлют такие же подарки, как поступавшие от Англии, Франции и Испании. Он пожаловался, что американское правительство давало взятки его соседям, головорезам из Туниса, причем более крупные, и заявил, что не понимает, почему, в отличие от своего двоюродного брата из Алжира, не должен получить в качестве платы за молчание фрегат. В ответ на письмо президента, содержащее льстивое признание в дружбе, он приказал написать весьма занятный текст. «Мы хотели бы попросить, – писал он, – чтобы все эти заверения были подкреплены делом и не оставались пустыми словами. Таким образом, вы должны постараться удовлетворить нас, совершив благовоспитанный поступок… Но если это всего лишь лестные слова, не подкрепленные делом, каждый будет действовать так, как посчитает удобным. Мы просим, чтобы ответ был написан как можно быстрее, без задержки, ибо заминка с вашей стороны лишь негативно скажется на ваших интересах».

Тунисский бей предъявлял не менее высокомерные требования. Он сказал, что Дания, Испания, Сицилия и Швеция пошли для него на уступки, а затем заявил: «Сохранять мир и дальше будет невозможно, если президент не пошлет мне безотлагательно 10 000 комплектов индивидуального вооружения и 40 пушек разного калибра. И все эти последние, – добавлял он так по-ирландски, – должны быть 24-фунтовыми». Алжирцы намекали, что перед ними имеется долг, а марокканцы объявили, будто задержка в определении условий договора была обусловлена всего лишь тем, что столь важный вопрос должен подвергаться всестороннему рассмотрению.

Какие бы другие промашки, возможно, ни допускал правитель Триполи Юсуф, в данном случае он держал свое слово, и через шесть месяцев, на протяжении которых он так и не получил ответа на свое предупреждение, 14 мая 1801 г. он объявил Соединенным Штатам войну, срубив флагшток, стоявший на территории американского консульства. Однако власти Соединенных Штатов устали от традиционной для христианских государств тактики общения с головорезами. К тому времени они уже успели спустить на воду небольшую, но весьма эффективную эскадру и очень гордились ее успехами в незадолго до этого завершившейся квазивойне с Францией. Кроме того, их утомила политика, совершенно не согласовывавшаяся с их хвастливыми заявлениями о том, что все люди рождены свободными и равными, а избитый лозунг «миллионы на защиту, но ни цента в качестве дани» всколыхнул народ.

Однако, когда возбуждение схлынуло, стало казаться, что, как обычно, далеко не все обещания были претворены в жизнь, ибо, несмотря на существование вооруженных сил, способных действовать энергично и решительно, добиться чего-либо больше чем за два года так и не удалось. Действия первой из трех отправленных в море эскадр, которой командовал Дейл, были затруднены узкими рамками, установленными приказами президента и обусловленными рядом конституционных проблем, таких как вопрос о возможности участия в каких-либо конфликтах до того, как конгресс провозгласит войну. Второй эскадре не повезло с командиром, хотя своими подвигами многие подчинявшиеся ему офицеры продемонстрировали глубочайшую преданность долгу. В 1803 г. корабли третьей эскадры собрались в районе Гибралтара под брейд-вымпелом коммодора Эдварда Пребла, после чего наконец настало время для принятия решительных мер.

Целью коммодора было Триполи, но едва его корабли собрались для ведения согласованных действий, неподалеку от побережья Испании вооруженный крейсер «Мешбоа», принадлежавший Марокко, завладел 36-пушечным судном «Филадельфия», захватив за компанию бостонский бриг «Селия». Несомненно, было крайне важно выяснить, на каком основании были произведены эти действия. Мавританский командир, солгав с самым преданным видом, поклялся, что захватил «Селию», будучи уверенным в том, что вскоре из-за серьезного недопонимания между его повелителем и американским консулом, свидетелем которого он стал, находясь в последний раз в порту, будет объявлена война. Подобные слова были невероятны для того, чтобы оказаться правдоподобными, и капитан «Филадельфии» Бейнбридж пообещал, что, если лживый реис Ибрагим Любарез не подтвердит свои полномочия, он поступит с ним как с обычным пиратом. Осознав, что это не пустая угроза, морской разбойник признался, что допустил ошибку и что губернатор Танжера приказал ему захватывать американские суда.

Благодаря этому стало понятно, что в сложившейся ситуации требуется применение решительных мер, вследствие чего добычу отбуксировали в Гибралтар, а Пребл отправился в Танжер, чтобы потребовать сатисфакции. За этим последовал ставший уже привычным обмен бумажными пулями и приветствиями, но в итоге целеустремленный коммодор одержал победу. Правитель извинился за враждебные действия и открестился от них. Он велел наказать налетчиков, отпустить все захваченные до этого корабли, согласился подписать договор, составленный его отцом в 1786 г., и добавил, что «его дружба с Америкой будет существовать вечно».

Решив этот вопрос, Пребл откомандировал «Филадельфию» и «Виксен» блокировать Триполи, после чего из-за наступления не подходящего для военных операций времени года начал приготовления, связанные с ремонтом и снаряжением судов в целях их подготовки к новому сезону.

Задача, которую должны были выполнить «Филадельфия» и «Виксен», была весьма скрупулезной, ибо прибрежная полоса, где вода покрывалась рябью из-за отмелей, рифов и неизвестных морякам течений, где внезапно мог налететь шквал, произойти сильный шторм, а грунт на месте стоянки кораблей обладал плохой держащей способностью, требовала постоянной бдительности и значительно осложняла решение проблемы, связанной с поддержанием на судах достаточного количества припасов вдалеке от базы снабжения. Ситуация была не самой благоприятной уже в начале блокады, но к октябрю, когда «Виксен» отплыл на восток в поисках триполитанского крейсера, который, как говорили, ночью проскользнул через линию блокады, проблема обострилась еще сильнее, так как с того момента все задачи, в основном связанные с охотой на суда, прошмыгивавшие близко к берегу, пришлось выполнять с помощью фрегата, обладавшего довольно глубокой осадкой.

Как пишет Купер в своей «Истории военно-морского флота Соединенных Штатов»[49], занимаясь именно этим делом, «Филадельфия» попала в беду:

«Ближе к концу октября ветер, который на протяжении некоторого времени был довольно сильным и дул с запада, отнес «Филадельфию» на значительное расстояние к востоку от города, и в понедельник, 31 октября, когда она, подгоняемая попутным ветерком, снова возвращалась к месту своей стоянки, примерно в 9 утра моряки, находившиеся на ее борту, увидели, что ближе к берегу, направляясь против ветра, плывет судно, похожее на триполитанское. Команда «Филадельфии» прибавила паруса, чтобы перерезать ему путь.

Около 11 часов, когда вражеский корабль оказался в пределах выстрела из длинноствольного оружия, капитан Бейнбридж, решив, что другой возможности догнать незнакомца, кроме представившейся, не будет, велел открыть огонь, надеясь, что ему удастся что-то отстрелить. Погоня и стрельба продолжались еще на протяжении почти часа. Преследуемое судно было вынуждено постоянно двигаться, преодолевая от семи до восьми саженей, а гнавшемуся за ним кораблю приходилось все время останавливаться и держаться в отдалении, так как более или менее глубокая вода сменялась мелководьем и наоборот.

В 11.30, когда чуть меньше чем в лиге от корабля стал виднеться Триполи, капитан Бейнбридж, удовлетворившись тем, что не может ни догнать судно, ни вынудить его пристать к берегу, велел положить руль на левый борт, чтобы, развернувшись кормой к суше, уйти прямо в открытое море. Когда, выполнив его приказ, лот бросили в следующий раз, выяснилось, что дно находится на расстоянии всего восьми морских саженей, после чего моряки повторили операцию, получив в результате сначала глубину в семь морских саженей, а затем в шесть с половиной. Ветер в тот момент дул почти по траверзу, и корабль стал двигаться со скоростью восемь узлов в его сторону. Когда раздался возглас: «Пять с половиной!», руль резко положили к ветру, а реи было приказано как можно круче обрасопить. Пока корабль быстро двигался в направлении, в котором дул ветер, и до того, как успел замедлить ход, он ударился о располагавшийся впереди него риф и проехался по нему днищем, а затем не остановился на глубине между пятью и шестью футами».

«Филадельфию» пытались снять с рифа, но все усилия были тщетными. На звук выстрелов из орудий прибыли девять канонерских лодок, после чего, как по волшебству, на внутренней стороне берега показались полчища вредителей, выскользнувшие из узкого морского залива или спешно выбравшиеся из-за мола, и, держась на расстоянии, как стервятники, кружащиеся над полем боя, стали ждать, когда корабль сдастся. Благодаря нескольким оставшимся на судне пушкам завязался доблестный бой, но в конце концов противник занял позицию в районе наветренной части корабля, и из-за сильного крена на борт он лишился надежной опоры. «Люди на канонерских лодках, – продолжает историк, – с каждой минутой становились все смелее, к тому же приближалась ночь. Капитан Бейнбридж, снова посоветовавшись со своими офицерами, посчитал своим долгом командира приспустить флаг, чтобы спасти жизни своих подчиненных. Перед этим моряки утопили боеприпасы, проделали отверстия в днище корабля, засорили помпы, и было сделано многое другое для того, чтобы судно не досталось врагу. Примерно в пять часов флаг был спущен».

Корабль был разграблен, офицеров и моряков обокрали, а в некоторых случаях они даже оказались наполовину раздеты, и ночью команду судна заперли в грязной каморке в Триполи. На протяжении недели морские разбойники благодаря попутному ветру и необычным приливам и отливам сумели не только снять «Филадельфию» с мели, но и, так как отверстия в днище судна были сделаны поспешно, отбуксировать его в порт и поднять все пушки и якоря, лежавшие на мелководье в районе рифа. Корабль тотчас же отремонтировали, пушки установили на их законные места, и доблестный, но невезучий Бейнбридж вынужден был смотреть, как его старый товарищ спокойно отчаливает от городской пристани и стоит примерно в четверти мили от дворца паши.

Пребл услышал об этой катастрофе, когда находился на английском фрегате, на котором он вел переговоры неподалеку от Сардинии, направляясь в Триполи. Это был очень жестокий удар, ибо данный корабль составлял более чем треть его воинского подразделения, а благодаря огромному числу пленников у противника появилось дополнительное моральное и физическое преимущество, которое он определенно станет бессердечно использовать в ходе будущих переговоров. Но в то же время эта катастрофа только подхлестнула энергичного моряка к тому, чтобы приложить большие усилия, и тотчас же был разработан план уничтожения захваченного судна. К счастью, американцы не испытывали недостатка в материале, а когда настало время определения руководителя операции, возникла неловкая ситуация, связанная с необходимостью выбрать его из числа сразу нескольких добровольцев. В итоге выбор пал на лейтенанта Стивена Декейтера.

Триполи

Этому человеку на тот момент было всего 24 года, но благодаря своим выдающимся личным качествам он уже успел настолько хорошо проявить себя, что ему доверили командование кораблем «Энтерпрайз». Необычайная рассудительность, самоконтроль и проницательность соединялись в нем со стремительностью, бесстрашием и находчивостью, что всегда отличает выдающихся мореплавателей. Одержав победу, благодаря которой его имя навсегда вошло в историю военно-морского флота, он настолько ярко проявил все эти качества, что заслужил глубочайшую признательность за то, чего он достиг, а также за то, чего, несмотря на огромнейшее искушение, он делать не стал.

Взяв на борт груз горючих материалов, «Интрепид» 3 февраля 1804 г. выплыл из Сиракуз в сторону Триполи. Сам этот кеч имел весьма непростую историю, так как поначалу он являлся французской канонерской лодкой, захваченной англичанами в Египте и переданной Триполи. В конце концов ее захватил сам Декейтер во время своей поездки в Константинополь, в ходе которой он вез рабынь в подарок великому визирю. В этом плавании «Интрепид» сопровождал бриг «Сирена», которым командовал лейтенант Чарльз Стюарт, получивший приказ прикрыть отступление и по возможности помочь во время нападения с помощью лодок.

В подобных делах личному комфорту всегда уделяется наименьшее внимание, но, если бы погода не была благоприятной, перенесенные лишения могли бы значительно повлиять на успех всего предприятия. Пять офицеров, отправленных на задание, с огромным трудом разместились в небольшой каюте. Мичманы и лоцман, с одной стороны, и матросы – с другой, были набиты, как селедки, «на платформе, переброшенной через анкерки для пресной воды, поверхность которых они полностью занимали во время сна, причем расстояние, отделявшее их от спардека, было настолько мало, что сидя они задевали его головами». К этим затруднениям добавлялись полное отсутствие места для упражнений на палубе, нападения бесчисленных вредителей, оставленных предшественниками моряков – рабами, и (из-за того что соленое мясо, доставленное на борт, испортилось) отсутствие какой-либо другой еды, помимо галет, и питья, кроме воды.

По окончании шестидневного путешествия моряки увидели город, но из-за сильного ветра подходить к берегу было опасно, а сильный шторм, начавшийся ночью, отогнал корабль американцев далеко на восток, и прежде, чем он утих, они осознали, что находятся в заливе Сидра. В полдень 16-го числа Триполи снова показался на горизонте, и благодаря тому, что на этот раз дул легкий ветерок, установилась приятная погода, а море было спокойным, Декейтер принял решение предпринять ночью атаку. Следуя достигнутой заранее договоренности, днем «Сирена» держалась вне поля зрения, и ее замаскировали таким образом, чтобы усыпить все подозрения о ее истинной сущности. Легкий ветерок позволил кечу изображать сильное желание войти в бухту до наступления ночи, при этом не подходя слишком близко, чтобы не потребовалось ничего, кроме использования «кошек» (в таких случаях за кораблем тащат корзины), которые невозможно было увидеть из города. Команда, за исключением шести или восьми человек за один раз, оставалась внизу, чтобы непривычное количество людей не вызвало лишние вопросы. К тому же люди, находившиеся на палубе, были одеты таким образом, чтобы походить на мальтийцев.

Когда американцы увидели «Филадельфию», у них не осталось сомнений в том, что эта атака будет сопряжена со значительной опасностью, так как она располагалась в миле от входа в бухту и стояла на якоре, развернувшись против ветра, и на ее траверзе находился город. Фок-мачту корабля, отрубленную, когда он стоял на рифе, еще не успели заменить, в то время как грот-мачта и бизань-мачта уже были на месте, а нижние реи располагались на стрингерах. Однако нижний стоячий такелаж был туго натянут, а пушки были погружены и заряжены. «Филадельфия» находилась в досягаемости орудий, установленных в замке, в районе головы мола и Нового форта, а у самого ее борта плавали 3 триполитанских крейсера, а также 20 канонерских лодок и галер. Декейтер понимал, что должен одержать победу над этими военными силами противника с помощью всего лишь нескольких небольших пушек и 70 человек, но на этих людей, уже участвовавших во многих опасных предприятиях, можно было положиться, тем более что теперь их взгляды горели жаждой восстановить честь своей страны.

Когда «Интрепид» медленно подошел к суше, люди, находившиеся на его борту, увидели, как из-за прибоя в западном проливе буквально кипит вода, и поняли, что им придется пройти через северный пролив, изгибавшийся между скалами и отмелями. Было уже почти 10 часов, и кеч, подгоняемый легким восточным ветром, казался скромным торговым судном, прибывшим по делам и груженным чем угодно, только не надеждами целой нации.

Ночь была прекрасна; по небу плыла молодая луна; свет, зажженный на стенах и в башнях города, а также на кораблях, отражался в лениво покачивавшейся возле якорей воде, из-за чего казалось, будто в ней горят тысячи огней. Легкий ветерок бесшумно нес маленькое суденышко мимо рифов и скал, направляя его прямо в бухту. Единственными звуками, раздававшимися в тишине, были скрип рей, жалобный стон мачты, шум воды, ударявшейся о нос корабля, и журчание в небольших водоворотах, образовывавшихся позади. Несколько людей, стоявших на палубе, казались черными силуэтами на фоне белых стен и серого неба, а на корме находились сам Декейтер и лоцман, управлявшие кораблем, медленно подкрадывавшимся к носу фрегата.

Благодаря местной оснастке кеча и внешнему виду лоцмана – сицилийца, напоминавшего триполийца, те, кто охранял «Филадельфию», не заметили ничего подозрительного, когда в ответ на их приветствие им сообщили, что кораблик лишился якорей во время шторма и его капитан хотел бы пристать к военному судну и таким образом переждать ночь. Триполийцы поверили этому, спустили на воду лодку, которая должна была подвезти к «Интрепиду» буксир, в то время как некоторые из членов его команды осторожно, хотя и быстро, продвигались к вант-путенсам фрегата. На обратном пути они встретили вражескую лодку, взяли ее на буксир и подвели к своему судну. Медленно, но решительно на нее погрузились люди, находившиеся на борту, которым пришлось лечь на спину, и «Интрепид» неспешно поплыл в сторону триполийцев. Однако в самый критический момент обман был раскрыт, и с палуб кораблей противника стали раздаваться похожие на волчий вой крики: «Американцы! Американцы!»

Услышав этот крик, встревожились солдаты, находившиеся в крепости и на артиллерийских батареях, а поднявшийся хор голосов разбудил пашу и наполнил радостью сердца пленных американцев, томившихся в тюрьме.

Через мгновение «Интрепид» качнулся на борт, и благодаря быстро протянутым веревкам корабли оказались тесно прижаты друг к другу. Затем раздался приказ Декейтера, и вскоре с помощью выстрела только из одной пушки американцы сумели занять их палубы.

Атака вышла неожиданной и стремительной, и охваченные паникой триполитанские моряки разбежались, подобно загнанным в угол крысам. К тому времени Декейтер уже собрал своих людей в районе кормы, выждал некоторое время, чтобы оценить силы противника, а затем, произнеся пароль «Филадельфия», набросился на морских разбойников. Триполийцы не оказали сопротивления, так как, толпившиеся с подветренной стороны и охваченные безумным страхом, они попадали за борт. Они прыгали с носа судна, вылезали через орудийные порты с помощью фалов и снастей, беспорядочно забираясь в любое обнаруженное ими отверстие, после чего плыли, как могли, подобно водяным крысам, в поисках укрытия, которое они надеялись получить на стоявших неподалеку боевых галерах.

Палубы и трюмы были поочередно очищены, и уже через 10 минут Декейтер занял весь корабль, не понеся при этом никаких потерь (не считая одного человека, получившего легкое ранение). Несколько отрядов, на которые были разделены штурмующие, собрались на тщательно выбранных заранее местах, где разложили, а затем подожгли горючие вещества. Каждая группа действовала самостоятельно и слаженно. Они двигались настолько быстро, что, когда те, кто должен был трудиться в кормовых трюмах, добрались до кубрика и кормовых кладовых, над их головами уже зажглись огни. Когда офицер, выполнявший эту задачу, завершил работу, он увидел, что в кормовых люках так много дыма, шедшего от пожара в кают-компании и каютах младших офицеров, что ему пришлось бежать на палубу с помощью расположенных на носу лестниц.

Довольные хорошо сделанной работой американцы перескочили на палубу «Интрепида», разрубили с помощью шпаг и топоров канаты, которыми их корабль был привязан к «Филадельфии», сели на кормовые весла и, как только пламя стало обжигать их собственные реи и фальшборта, отвели судно подальше. Затем последовала борьба за спасение, ставшая последней сценой этой драмы, которую, вероятно, лучше всего можно описать словами одного из участников данной операции коммодора Чарльза Морриса.

Той ночью он первым поднялся на борт «Филадельфии», и во время этой операции проявились те его качества, которые в будущем сделают его одним из самых выдающихся мореплавателей своего времени. «До того времени, – писал он, – корабли и артиллерийские батареи противника не подавали признаков жизни, но теперь они были готовы к действию, и когда члены команды кеча трижды прокричали „ура!“, радуясь своему успеху, в ответ они услышали поголовный залп, раздавшийся со стороны противника. Царивший в тот момент беспорядок, очевидно, не позволил им тщательно прицелиться, и, несмотря на непрерывный обстрел почти из сотни орудий, продолжавшийся на протяжении получаса, единственный снаряд, попавший в кеч, прорвал брамсель. Гораздо большую опасность для нас представляла «Филадельфия», чьи борта загораживали пролив, по которому мы отступали, а пушки были заряжены и стали опорожняться при нагревании.

Мы сумели избежать и этой угрозы, и, заставляя кеч двигаться вперед с помощью кормовых весел, члены команды обсуждали красоту водяной пыли, поднятой снарядом, упавшим между нами и ярко светившимся кораблем, вместо того чтобы думать, насколько большую опасность несет с собой столкновение. Корабль действительно выглядел потрясающе. Горевший внутри огонь освещал его иллюминаторы, и, поднимаясь по снастям и мачтам, образовывались огненные столбы – колонны, которые, добравшись до самого верха, превращались в прекрасные капители, при этом периодические выстрелы из ее пушек создавали впечатление, будто судном управляет некий дух. Достойным дополнением и прекрасным фоном для картины стали стены города и его артиллерийские батареи, а также мачты и снасти стоявших на якоре крейсеров, великолепно освещенные и казавшиеся живыми из-за артиллерийской стрельбы. Благодаря легкому ветру и нашим усилиям мы вскоре оказались за пределами досягаемости их выстрелов, а возле входа в бухту нас встретили лодки с «Сирены», которая должна была действовать совместно с нами и члены команды которой радовались нашему успеху, в то же время горюя, что не сумели принять участие в его достижении… Успех этого предприятия в значительной степени способствовал поднятию престижа военно-морского флота как дома, так и за рубежом. Наши заслуги признали по достоинству во многом благодаря коммондору Преблу, принявшему решение и разработавшему план, и лейтенанту Декейтеру, добровольно вызвавшемуся реализовать задуманное, хладнокровию, самообладанию, находчивости и отваге которого мы во многом обязаны этим успехом».

Тем временем коммодор Пребл спешно готовился к более серьезным действиям и 25 июля прибыл к Триполи во главе эскадры, состоявшей из фрегата «Конституция», трех бригов, трех шхун, шести канонерских лодок и двух бомбардирских кораблей. Ему противостояли более 100 орудий, установленных в боевом порядке на располагавшихся на берегу артиллерийских батареях, 19 канонерских лодок, 1 10-пушечный бриг, 2 шхуны, на каждой из которых было установлено по 8 пушек, и 12 галер. В период между 3 августа и 3 сентября было предпринято пять атак, и, несмотря на то что захватить город так и не удалось, Триполи был причинен значительный ущерб, что впоследствии позволило заключить мир на вполне приемлемых условиях.

В сентябре Пребла сменил Баррон, но это произошло не из-за потери первым доверия, а в связи с тем, что власти не могли поставить офицера, который был ниже его по званию, во главе эскадры, направленной в дополнение к его собственной. По возвращении в Соединенные Штаты он был награжден золотой медалью и получил вместе со своими офицерами и матросами благодарность от конгресса за доблестную и верную службу.

Блокада поддерживалась крайне активно, а в 1805 г. объединенными сухопутными и военно-морскими силами (первыми командовал генеральный консул Итон, служивший в американской армии в чине капитана, а военно-морским десантом руководил лейтенант О'Баннон) было предпринято нападение на триполитанский город Дерна. Противник оказал энергичное, хотя и неорганизованное сопротивление, но снаряды военных кораблей заставляли триполийцев перемещаться с места на место, а затем, наконец, силы под командованием О'Баннона и мичмана Манна выполнили свою работу. Итон хотел двигаться вперед, но ему не предоставили подкрепления и доступа к воинским складам, и полученное им преимущество было в значительной степени потеряно.

В июне 1805 г. все военные операции были прекращены, и после ставших уже традиционными интриг, задержек и разглагольствований пашой был подписан мирный договор, согласно условиям которого американцы освобождались от уплаты какой-либо дани, а их корабли получали постоянный иммунитет от нападений триполитанских морских разбойников. Каким бы приемлемым ни было это решение, сам факт того, что в нем фигурировала дань, выглядит довольно неудобным. После того как стороны обменялись пленными, власти Триполи потребовали, чтобы для закрытия контракта Соединенные Штаты заплатили крупную сумму – 60 000 долларов, что американцы и сделали.

Однако благодаря этому договору в европейцах проснулась сознательность, и с того самого дня, как он был подписан, берберские пираты стали постепенно терять свое влияние и силы. Страны Старого Света более четко осознали свой долг и перестали узаконивать грабеж в открытом море. Благодаря этому успеху Америка быстро обрела статус, который ей было бы сложно получить каким-либо другим способом, и в дополнение к этой моральной победе столкновение с Триполи стало самым мощным фактором, способствовавшим укреплению военно-морского флота Соединенных Штатов.

Глава 21

Битва за Алжир, 1816 г.

Общеизвестно, что Нельсон был в Средиземноморье в начале XIX в., но подавление берберских корсаров в его задачи не входило. Он дважды посылал военный корабль для расследования жалоб консулов, но безрезультатно. Затем, в знаменательный день 21 октября 1805 г., великий адмирал погиб в величайший час своей победы. Коллингвуд не пытался разобраться с проблемами, связанными с Алжиром, а лишь отправил гражданского официального представителя и подарок дею в виде часов, которые последний передал своему повару. Победы британцев, похоже, произвели на пиратов впечатление, впрочем крайне незначительное. И в 1812 г. мистер а'Курт (лорд Хейтсбери) снизошел до ведения переговоров между пиратами и нашими союзниками португальцами, по результатам которых последние получали гарантии ненападения и освобождение соотечественников в обмен на выплату пиратам в общей сложности более миллиона долларов и ежегодной дани в размере 24 000 долларов.

Соединенные Штаты Америки первыми подали пример, оказав притязаниям пиратов энергичное сопротивление. Во время войны с Великобританией они не могли защитить свои торговые интересы в Средиземноморье и были вынуждены подчиниться господствовавшим на тот момент порядкам и заключить мир с грабителями, дав им взятку в размере более миллиона испанских долларов и пообещав ежегодно платить крупную дань деньгами и морскими припасами.

Однако, как только в 1815 г. был заключен Гентский договор, американцы направили в Алжир эскадру, на борту одного из кораблей которой находились мистер Уильям Шэлер, американский консул, а также капитаны Бэйнбридж и Стивен Декейтер, призванные стать его помощниками во время предстоящих переговоров. В результате всего через два дня, 30 июня 1815 г., был заключен договор, по условиям которого все платежи были отменены, пленники освобождались, а вся собственность была возвращена хозяевам и американцы были поставлены в один ряд с другими дружественными Алжиру нациями. Американские аргументы оказались более убедительны, чем британские пушки.

Пристыженное этим неожиданным успехом американцев, английское правительство наконец решилось послать лорда Эксмута (сэра Эдварда Пэллью), который должен был навязать алжирцам выгодные условия для некоторых малых средиземноморских держав, а также потребовать, чтобы Ионические острова, британские владения, были приравнены к Англии. Впрочем, он был не уполномочен прибегать к крайним мерам или требовать безоговорочного отказа от существующих притязаний Алжира. Он выторговал условия для Неаполя, хотя и все равно предполагавшие выплату дани и передачу подарков. Сардинии удалось снизить сумму выплат. Ионийцев стали считать относящимися к сфере английского влияния. Затем лорд Эксмут отправился в Тунис и Триполи и получил от двух беев обещание полной отмены рабства для христиан.

Его действия в Тунисе были достаточно жесткими и были вознаграждены определенными успехами. Он прибыл туда 12 апреля 1816 г., вскоре после того, как тунисские пираты, опустошив острова Сардинии, вызвали негодование европейцев. Лорд Эксмут требовал не меньше, чем полной отмены рабства для христиан. «Так случилось, что в это самое время Каролина, принцесса Уэльская, наслаждалась великолепным гостеприимством Махмуд Бея в его городском дворце. Казалось, ни одна из сторон не собирается сдаваться, и ситуация приняла весьма угрожающий оборот. Напрасно венценосная гостья предлагала свое посредничество в переговорах. Лорд Эксмут был неумолим. Принцесса отослала большую часть своего багажа в Голетту, британские торговцы поспешили взойти на борт судов эскадры, военные корабли приготовили к боевым действиям, а бей сделал все возможное, чтобы стянуть войска.

В Тунисе началась большая сумятица, и мирный выход из сложившейся ситуации казался почти невозможным. Затем, 16-го числа, лорд Эксмут в сопровождении генерального консула мистера Огландера и его служащих прошествовал во дворец Бардо. Флаг британского консульства был заранее приспущен, чтобы показать, что в случае неудачи британцы готовы прибегнуть к вооруженному отпору. Принцесса Уэльская постоянно ждала, что вот-вот будет арестована и станет заложницей. Зная о прошлой жизни бея, она не могла не тревожиться, но Махмуд послал одного из своих офицеров, чтобы заверить ее: что бы ни произошло, он никогда не нарушит законы мусульманского гостеприимства. Когда посланник бея еще находился у принцессы, в комнату вошел лорд Эксмут, объявивший об успешном завершении своей миссии. На следующее утро бей подписал договор, в котором он от имени регентства отменил рабство для христиан во всех своих владениях. Одной из причин, заставивших бея согласиться с оказывавшим на него давление лордом Эксмутом, являлось задержание в Сиракузах посланника султана, имевшего при себе фирман последнего и облачение, использовавшееся во время акта его инвеституры. Неаполитанские власти должны были не позволять ему уехать до тех пор, пока не станет известно об успешном исходе британской миссии, и Махмуд считал невозможным отказаться от официального одобрения своего сюзерена».

Жена Георга IV пришла в небывалую ярость, когда ей пришлось прервать восхитительную череду развлечений, пикников среди руин Карфагена и апельсиновых рощ, куда она отправилась в карете бея, запряженной шестеркой лошадей, в сопровождении почетного караула из шестидесяти мамлюков. Тунисцы, конечно, были возмущены капитуляцией бея, да и пиратство после подписания договора не прекратилось. Правда, в 1819 г. Голландия перестала поддаваться на шантаж, но Швеция в 1827 г. еще передала в качестве дани 124 пушки.

Отстояв свою точку зрения в Тунисе и Триполи (что стало весьма неожиданным триумфом), лорд Эксмут вернулся в Алжир и пытался договориться о тех же самых уступках, хладнокровно отстаивая свою позицию в непосредственной близости от артиллерийских батарей. Его предложения были с негодованием отвергнуты, а сам он – оскорблен.

Двух его офицеров толпа стащила с лошадей и прогнала по улицам со связанными за спиной руками. Консул мистер Макдонелл был взят под стражу, а его жена и другие женщины из его семьи были с позором изгнаны из своего загородного дома в город. Лорд Эксмут не имел инструкций о том, как ему следует поступать в подобной критической ситуации. Он распорядился, чтобы из Алжира в Лондон и Константинополь были направлены послы, призванные обсудить его предложение, а затем с сожалением отплыл в Англию. Как только он прибыл, стало известно о массовых убийствах итальянцев, живших под защитой британцев в Боне и Оране, совершенных по приказу дея, причем отданному еще тогда, когда британский адмирал находился в Алжире.

Лорд Эксмут немедленно получил приказ, согласно которому должен был завершить свою работу. В итоге 25 июля того же года его флагман «Королева Шарлотта», 108-пушечный корабль, во главе эскадры из 18 боевых кораблей, в которую вошли суда от 10– до 104-пушечных, включая три 74-пушечных корабля, вышел из гавани Портсмута. Когда суда прибыли в Гибралтар, голландский адмирал барон ван Капеллан умолял позволить ему присоединиться к экспедиции вместе с шестью кораблями, в основном 36-пушечными, и, когда пришло время, они превосходно показали себя в бою. Лорд Эксмут прибыл в Алжир 27 августа. Он приказал отправить «Прометей» вперед, чтобы забрать консула и его семью. Капитан Дэшвуд успешно доставил мистера и мисс Макдонелл на корабль. Но людям, находившимся на второй шлюпке, повезло меньше: когда корабельный хирург проносил в корзине мимо стражи ребенка консула, тот заплакал, хотя врач был уверен, что успокоил младенца. Находившихся на лодке привели к дею, но тот велел освободить всех, кроме команды шлюпки, и, проявив «единственный раз свою гуманность», отослал ребенка на английский корабль. Сам генеральный консул при этом остался в плену.

После того как ответа на вывешенный им белый флаг не последовало, лорд Эксмут начал атаку, и «Королева Шарлотта» бросила якорь в пятидесяти ярдах от подхода к молу и была привязана к столбу, спешно установленному на берегу. Сигналом к началу битвы послужил выстрел с мола, на который мгновенно ответили с корабля. «Затем был открыт огонь, – писал адмирал, – такой энергичный и хорошо поддерживавшийся, какого, полагаю, никогда еще не было, продолжавшийся с четверти третьего до девяти без перерыва и не прекращавшийся до половины двенадцатого [вечера]. Корабли, следовавшие сразу за мной, превосходно и с хладнокровием занимали свои позиции с точностью, превзошедшей мои самые смелые ожидания. Никогда, ни при каких обстоятельствах, британский флаг не получал более ревностной и почетной поддержки.

Завязалась битва между кучкой британцев, занимавшихся славным делом защиты христианства, и ордой фанатиков, собравшихся вокруг своего города, запершихся в своих укреплениях, чтобы исполнять приказы своего деспота. Дело Господа и человечества возобладало; преданность каждого существа, находившегося на нашем флоте, была такова, что даже британские женщины заряжали пушки наравне со своими мужьями и во время этого многочасового сражения ни на минуту не уклонялись от опасности, но воодушевляли всех вокруг себя».

Некоторые боевые корабли, особенно «Импрегнабл» контр-адмирала Милна, оказались в плотном окружении, однако около десяти вечера главные батареи замолчали, будучи разрушенными, и «все корабли в порту, за исключением фрегата, находившегося снаружи бухты [который был взят на абордаж], были объяты пламенем, быстро перекинувшимся на арсенал, склады и канонерские лодки, создавая ужасно величественное и интересное зрелище, описать которое не способно ни одно перо». В час ночи все в порту казалось охвачено огнем – два корабля, окутанные пламенем, дрейфовали прочь из порта. Страшный гром, молнии и дождь усиливали эффект, производимый зловещим зрелищем.

Следующим утром, как пишет мистер Шейлер, «объединенные флоты стояли на якоре в бухте, очевидно не имея серьезных повреждений. Все части города, казалось, пострадали. Портовые батареи были разрушены и могли быть заняты без каких-либо усилий. Лорд Эксмут держит судьбу Алжира в своих руках».

Однако вместо того, чтобы разрушить остатки укреплений и требовать от противника обещания того, что в будущем он будет хорошо себя вести, адмирал заключил договор, по условиям которого следовало обменять военнопленных, которых отныне нельзя было обратить в рабство. Все находившиеся в Алжире 1642 раба (главным образом итальянцы, англичан оказалось только 18) были тотчас же освобождены, и дея заставили вернуть деньги, почти 4000 долларов, которые он в том же году вытребовал с итальянских государств. Кроме того, дею пришлось принести публичные извинения несчастному Макдонеллу, запертому во время осады полуголым в камере для заключенных за убийства, закованному в цепи, прикрепленные к стене, стоявшему под проливным дождем и находившемуся в постоянном ожидании того, что его вот-вот казнят. Он был восстановлен в должности, и адмирал публично поблагодарил его.

Видеть, что наглых алжирских разбойников наконец призвали к хотя бы какому-то благотворному порядку, было действительно приятно. Но было бы хорошо, если бы урок этот оказался последним. Конечно, они лишились своего флота – у них осталось только два судна. Алжирские защитные сооружения были сильно повреждены, но вскоре их восстановили. Несомненно, англичанам удалось получить большое преимущество, продемонстрировав, что алжирские батареи можно подавить, но было бы гораздо лучше удостовериться в том, что на них нельзя будет установить новые орудия. Даже моральный эффект от этой победы был недолог, ибо, когда в 1819 г. во исполнение некоторых решений Ахенского конгресса 1818 г. французский и английский адмиралы вручили «идентичные ноты» новому дею, властитель ответил в свойственной ему манере, спешно организовав сооружение земляных укреплений.

По сути, после битвы за Алжир политический курс, основанный на заносчивости и насилии, которого правители этой страны придерживались и прежде, сохранился. По приказу дея похищали свободных европейских девушек; британское консульство было взломано, и алжирцы даже обыскали комнаты женщин. Мистер Макдонелл все еще подвергался преследованию, и ни дипломатические меры, ни немного причудливая отставка сэра Гарри Нила в 1824 г. не произвели на дея никакого эффекта. Мистера Макдонелла пришлось отозвать, а дей, как всегда, поступал по-своему. Ничто, кроме полного завоевания, не могло остановить чуму, и эту крайнюю меру приняли не англичане, а представители другой нации.

Глава 22

Французы в Африке, 1830–1881 гг.

Успех английского и американского флотов возымел действие, правда связанное не столько с приостановкой развития пиратства, сколько с тем, что правители европейских государств задумались о том, чтобы бросить пиратам вызов. Смертельный удар им нанесла Франция – визави и естественный враг алжирских корсаров, а также, возможно, основная жертва их нападений. Разгоревшийся в апреле 1827 г. спор между французским консулом и алжирским деем, в ходе которого первый забыл о правилах приличия, принятых среди дипломатов, а последний потерял самообладание и ударил обидчика ручкой своего опахала, привел к безрезультатной блокаде Алжира французской эскадрой, продлившейся на протяжении двух лет, в ходе которой алжирцы усугубили конфликт, совершив несколько крайне варварских поступков в отношении французских пленных. Наступил кризис. В августе 1829 г. дей прогнал французского консула и приказал стрелять по его кораблю, когда тот отплывал под белым флагом. После этого стало очевидно, что война, итоги которой будут решающими, неизбежна.

Соответственно, 26 мая 1830 г. из Тулона выплыл многочисленный флот под командованием адмирала Дюперре. Корабли, помимо всего прочего, перевозили и сухопутные войска, в составе которых насчитывалось 37 000 пехотинцев, а также кавалерия и артиллерия. Задержавшись в пути из-за неблагоприятной погоды, флот приблизился к Алжиру только 13 июня, встав в тот день на якорь в заливе Сиди-Фредж. На следующий день солдаты, подавив незначительное сопротивление противника, высадились на сушу и начали спешно сооружать окопы. Отряды арабов и кабилов 19-го числа потерпели серьезное поражение, лишившись своего лагеря и запасов провианта, а французы стали медленно подходить к городу, по мере продвижения отражая атаки алжирцев.

Защитники сопротивлялись до последнего, но французы обладали огромным превосходством, и остается удивляться лишь тому, что, имея настолько превосходящие силы, осаждающие проявили такую осторожность и неуверенность в своем превосходстве. Бомбардировка города началась 4 июля. После того как алжирцы взорвали пороховой склад, был захвачен Султанский замок, и дей запросил условия сдачи. Командир французов обещал обеспечить личную безопасность и сохранить имущество как самого правителя, так и жителей города. После того как дей согласился на эти условия, на следующий день, 5 июля, противник занял Алжир. Через неделю после этого дей в сопровождении своей свиты и семьи, забрав с собой все имущество, отплыл на французском фрегате в Неаполь, и таким образом Алжир лишился последнего из своих правителей-мусульман.

В тот момент (по крайней мере в отношении Алжира) закончилась история пиратства. Однако описание событий, произошедших во время французской оккупации, может стать полезным дополнением ко всему уже сказанному выше. Для этого завоевания были характерны сдержанность и гуманность, которые делают честь французской армии. Было бы замечательно, если бы в своих дальнейших действиях она придерживалась аналогичной политики. Здесь нет необходимости задерживаться на заверениях, которые французские дипломаты скармливали властям Англии, утверждая, будто оккупация носит всего лишь временный характер, на последовавшем заявлении о постоянной аннексии, на вынужденном согласии Англии с этим проявлением коварства или на данных французами обещаниях о том, что они не будут осуществлять завоевания на территориях к востоку и западу от Алжира, забавной иллюстрацией к которым является недавний захват Туниса. Но если усиление влияния Франции в Северной Африке – повод для сожалений, то гораздо большую печаль вызывает способ, с помощью которого был получен контроль над внутренними частями страны.

Не преувеличивая, можно сказать, что начиная с момента, как французы, едва захватив город Алжир, уже в 1830 г. занялись подчинением племен, живших во внутренних районах, и вплоть до того для, когда они, получив во время Франко-прусской войны 1870 г. ряд полезных уроков, сменили власть военных на гражданскую, история Алжира представляет собой одно проявление глупости и жестокости «походного» правления, связанных с отказом признавать религиозные традиции, бесчеловечными убийствами невинных местных жителей обоих полов и всех возрастов, насилием без суда и жестокостью без причины.

Французских генералов одного за другим отправляли усмирять непокорных арабов и кабилов, но они при выполнении этой бесчеловечной задачи лишь демонстрировали свою собственную некомпетентность и возвращались сбитыми с толку и ожесточенными, выполнив эту постыдную работу, которую, как они считали, они обязаны были довести до конца. В анналах истории разного рода завоеваний нет более унизительных страниц, чем повествующие об этом жалком захвате Алжира, включающем в себя старые как мир попытки управлять теми, кого завоеватели называют «ниггерами», не потрудившись при этом сначала понять данный народ. За четыре года благодаря самообладанию, справедливости, проницательности и улаживанию разногласий можно было сделать гораздо больше, чем с помощью воинственной нетерпимости и тирании, к которым французы прибегали на протяжении 40 лет.

Единственными участниками партизанской войны, не прекращавшейся на протяжении всех этих лет, из которой такие хорошо известные командиры, как Бюжо, Пелиссье, Канробер, Сент-Арно, Мак-Магон и многие другие, извлекли первые деморализующие уроки о способах ведения войны, способными вызвать интерес и восхищение, являются арабские племена. То, что они поступали глупо, пытаясь противостоять неизбежному, неоспоримо, но не менее точно и то, что они делали это с потрясающей отвагой и неукротимым упорством. Снова и снова они одерживали победу над превосходившими их силами французов на поле боя, вырывали хорошо укрепленные города из лап врагов и даже грозили навеки избавить Алжир от власти иноземцев.

За все это захватчики должны были благодарить только самих себя. Если бы генерал Клозель, первый военный губернатор Алжира, был мудрым человеком, то люди постепенно признали бы власть Франции. Однако жестокость мер, которые он принимал, и то, что ему не было знакомо даже само словосочетание «улаживание разногласий», вызывали упорное противодействие, приведшее к настолько жестокой ответной реакции, и так безнадежно настроили обе стороны друг против друга, что ничего другого, кроме длительной борьбы, ожидать не приходилось.

Главным героем этого кровопролитного конфликта стал Абд аль-Кадир, человек, в личности которого все достоинства арабов древности соединились со многими достижениями цивилизации. Происходивший из священнического рода, обладавший глубокими знаниями и искренним благочестием, совершивший хадж – паломничество в Мекку, искренний, щедрый, гостеприимный, великолепный наездник, грозный в бою и охваченный патриотическим энтузиазмом, свойственным прирожденным лидерам, он стал общепризнанным предводителем арабских мятежников. Когда Абд аль-Кадир был еще юношей, алжирский дей уже понимал, что он представляет угрозу, из-за чего ему, опасавшемуся за свою жизнь, пришлось бежать в Египет. Вернувшись домой, уже будучи молодым мужчиной 24 лет от роду, он узнал, что его родина находится под властью французов, а его сородичи уже близки к отчаянию.

Прежняя слава и имя отца стали для Абд аль-Кадира талисманами, позволившими сплотить вокруг него необузданные арабские племена, и вскоре у него уже было так много последователей, что французы посчитали благоразумным на какое-то время признать его эмиром Маскары (1834), являвшейся его малой родиной, правителем которой он уже был избран, получив всеобщее одобрение. Там он стал готовиться к грядущей борьбе, и, когда в 1835 г. французы нашли повод для нападения на его владения, они были наголову разбиты во время сражения на реке Макте. В следующем году в полной мере проявились все превратности войны, а в мае 1837 г. Абд аль-Кадир одержал блестящую победу над французами на равнине Митиджа.

Следующая кампания, в которой принимали участие 20 000 солдат, также не увенчалась успехом, ибо арабов и берберов трудно загнать в ловушку, и Абд аль-Кадир, стратегия которого вызывала восхищение герцога Веллингтона, сумел на протяжении какого-то времени сдерживать всех маршалов Франции. Под его контроль перешла вся страна, за исключением нескольких укрепленных позиций, и французы наконец поняли, что столкнулись с довольно страшной опасностью. Они организовали военную кампанию, в которой приняло участие 80 000 человек во главе с маршалом Бюжо, использовавшим метод прочесывания территории страны с помощью колонн из солдат, эффективность которого вскоре стала очевидной.

Французы захватывали города один за другим; племена одно за другим приходили с ними к соглашению. Была уничтожена даже столица государства Абд аль-Кадира Такедемпт. В 1841 г. была покорена Маскара, и героический правитель, не смирившийся с поражением, отступил в Марокко. Затем он дважды – в 1843 и 1844 гг. – возвращался на родину во главе армий, но первая из них была побеждена герцогом Омальским, а вторая потерпела поражение от Бюжо. Пелиссье обрел своеобразную славу, запустив дым в пещеру, где скрывались 500 мужчин, женщин и детей, из-за чего все они погибли.

Наконец, увидев бессмысленность дальнейших попыток отвоевать Алжир и то, какие страдания они приносят его народу, Абд аль-Кадир согласился на заключение мирного договора с французами (1847) и сдался герцогу Омальскому при условии, что ему позволят уехать в Александрию или в Неаполь. Нет смысла добавлять, что в соответствии с уже существовавшим в Алжире прецедентом условия сдачи были впоследствии нарушены, но не самим герцогом, и благородный араб на протяжении пяти лет томился во французской тюрьме. В конце концов Луи Наполеон[50] позволил ему уехать в Бурсу. Скончался Абд аль-Кадир в Дамаске в 1883 г., успев сделать добро своим бывшим врагам, ибо он защищал христиан во время резни в 1860 г.

Несмотря на отсутствие Абд аль-Кадира, мир в Алжире так и не воцарился. Арабские племена снова и снова восставали, но лишь для того, чтобы опять ощутить на своей шкуре безжалостность и жестокость правивших ими военных. Казалось, что лучше всего было бы прекратить бесперспективную, дорогостоящую и причиняющую беспокойство авантюру. Однако Луи Наполеон, посетивший Алжир в 1865 г., придумал, как переубедить кабилов, гарантировав им беспрепятственное владение их территориями, и вплоть до самого его низложения в Алжире царил мир.

Однако, когда Франция ослабла, алжирцы воспользовались представившейся им возможностью, и произошло еще одно крупное восстание. Кабилы спустились с гор, где жили, и генералу Дурье пришлось потрудиться, чтобы сдержать их натиск. Вследствие этой последней попытки обрести независимость и изменения формы правления во Франции в Алжире военные губернаторы были заменены гражданскими. И алжирских пиратов больше нет.

Остается рассказать о событиях в Тунисе. Если вторжение французов в Алжир в 1830 г. последовало за провокацией, то при захвате Туниса в 1881 г. ничего подобного не происходило. Это был чистый акт агрессии, к которому французов подтолкнули действия соперничавших с ними итальянцев и пугливость английского Форин Офиса, находившегося в тот период под руководством графа Гренвиля. Хитроумный официальный представитель Франции в Тунисском регентстве Теодор Рустан настрочил целый ряд дипломатических жалоб, не имевших под собой каких-либо веских оснований, в чем он впоследствии был совершенно заслуженно изобличен, и попытки несчастного бея Мухаммада эс-Садика противостоять абсолютно нелепым требованиям, явно угрожавшим его частичной независимости в качестве наместника Османской империи, не получили поддержку со стороны ни одной из крупных держав, за исключением Турции, влияние которой в тот период ослабло и которая в значительной степени истощила свои ресурсы из-за невзгод, связанных с вторжением на ее территорию России.

Последствия этого были вполне предсказуемы: сильная держава, не сдерживаемая соперниками, продолжила скрытно вести агрессивную политику в отношении очень слабого, но вполне порядочного государства. И наконец, под смешным предлогом волнений среди племен, живших на границе Алжира и Туниса, французы вторглись на территорию бея. Мухаммад эс-Садик тщетно заверял Рустана в том, что в племенах был восстановлен порядок; напрасно он обращался ко всем державам, в особенности к Англии. Граф Гренвиль поверил властям Франции, торжественно уверившим его в том, что «операции, которые будут проведены на границе между Алжиром и Тунисом, предназначены исключительно для того, чтобы положить конец постоянным набегам на территорию Алжира, и независимости бея и целостности его территории никоим образом ничто не угрожает».

Все снова произошло так же, как в Алжире, но имело более серьезные последствия для влияния Англии (точнее, всех государств, за исключением Франции) в Средиземноморье. «Коварный Альбион» всецело доверял «Коварной Галлии», а возмущаться из-за ужасного предательства, которым стали захват французской армией Эль-Кефа и Табарки (26 апреля 1881 г.), поднятие трехцветного флага над Бизертой и то, как генерал Бреар с беспардонной жестокостью вынудил невезучего бея подписать в Каср-эс-Саиде под дулами республиканских ружей мирный договор (12 мая), было уже слишком поздно. Трудно поверить, что чувства английских государственных деятелей того времени можно выразить словами Haec olim meminisse juvabit[51].

Бей был захвачен (сам он, а после его смерти Али ибн аль-Хуссейн продолжали оставаться номинальными правителями французского протектората), но покорить его народ было не так-то просто. На южных территориях Туниса разгорелось восстание, и на протяжении какого-то времени там царила полная анархия, а французские власти даже не пытались взять эти земли под свой контроль. Наконец они раскачались. Сфакс был безжалостно разбомблен и разграблен, дома, в которых в тот момент находились их жители, были взорваны, и началось царство террора, характеризующееся взаимными расправами, бойнями и казнями, затмившими все ужасы войны. Вся территория страны за пределами укрепленных фортов превратилась в арену для кровопролития, грабежей и анархии.

Все происходившее напоминало историю Алжира в миниатюре. Анри Рошфор, возможно, не преувеличивал, когда писал: «Мы считали вторжение в Тунис обычной аферой. Мы ошибались. Тунисское предприятие – это грабеж, отягченный убийством».

Примечания

1

Имеется в виду Новый Свет. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Здесь присутствует отсылка к IX песни Одиссеи Гомера, в которой главный герой прибывает на остров лотофагов, поедающих лотос, дарящий забвение всем, кто его попробует.

3

Порто-Фарина – современная Гар-эль-Мела.

4

В настоящее время Марокко правит король. В начале XX в. это государство стало французским протекторатом и обрело независимость только в 1956 г. В этот период в Марокко продолжали сменять друг друга султаны, которые царствовали, но не правили – фактическая власть принадлежала французским генерал-губернаторам. В 1957 г., после обретения независимости, титул султана Марокко был упразднен, а султан Мухаммед V стал называться королем, получив в свои руки государственную власть.

5

В 1848 г. Алжир был объявлен территорией Франции. Только в 1962 г. после многолетней освободительной борьбы в результате референдума алжирцам удалось добиться от французских властей признания независимости своего государства.

6

Протекторат Франции над Тунисом был установлен в 1881 г. Независимость Туниса Франция признала в 1956 г.

7

Автор имеет в виду события, происходившие в так называемый золотой век пиратства, а именно на первоначальном его этапе – в период буканьерства (1650–1680 гг.). Тогда английские и французские пираты с Тортуги и Ямайки активно получали каперские свидетельства от английских губернаторов последней. Впоследствии примерно таким же образом стали поступать и французские губернаторы Торгути. Испанский Мэйн – это северное побережье Южной Америки, откуда испанцы возили в Европу колониальные богатства, а в окрестных водах или дальше в Карибском бассейне их поджидали пираты. Поэтому данный термин также может применяться и к Карибскому бассейну в целом.

8

Очевидно, здесь присутствует отсылка к карикатуре Джона Дойла «Короли Брентфорда нюхают одну розу», на которой изображены королева Англии Виктория и король Франции Луи-Филипп I и которая была призвана олицетворять дружеские отношения между монархами.

9

Автор использует словосочетание Scourge of Christendom. Вероятно, здесь присутствует отсылка к названию увидевшей свет в 1884 г. книги Роберта Ламберта Плейфейра The Scourge of Christendom: Annals of British Relations with Algiers Prior to the French Conquest, посвященной отношениям между Британией и Алжиром до завоевания последнего французами.

10

Пера – историческое название стамбульского района Бей-оглу.

11

Имеется в виду Венеция.

12

Каффа – старое название Феодосии.

13

Очевидно, автор имеет в виду Геную. Как государственное образование Лигурийская республика существовала позже рассматриваемых событий – в 1797–1805 и 1814 гг.

14

То есть Эвбею.

15

Имеется в виду турецкий султан.

16

Имеется в виду Пилос.

17

Название этой ткани имеет греческое происхождение.

18

Имеется в виду полуостров Пелопоннес.

19

Имеется в виду остров Лефкас.

20

Учиться дозволено и у врага (лат.).

21

Здесь автор цитирует надгробную речь Антония из «Юлия Цезаря» Шекспира.

22

С латыни данную фразу можно перевести как «день беззакония».

23

Шквал, вспенивающий волны или начинающийся при безоблачном небе.

24

«Ныне отпущаеши…» Это начало так называемой Песни Симеона Богоприимца, происходящей от благословления, якобы произнесенного этим праведником, взявшим на руки младенца Христа. В литературе выражение употребляется как синоним освобождения от тяжкой миссии, чувства облечения от осознания выполненного долга.

25

Автор имеет в виду один из переломных моментов в ходе восстания сипаев в Индии (1857–1859 гг.), когда в 1857 г. англичане (колонна под командованием генерал-майора Хэвлока, на помощь к которому выступила группировка войск Кэмпбелла) отправились спасать осажденный гарнизон Лакхнау, ставшего одним из центров восстания. Наибольший героизм при этом проявили шотландские пехотинцы, о которых и пишет автор.

26

В 1878 г. управление Кипром было фактически передано Османской империей англичанам, а в 1925 г. остров официально стал британской колонией. Кипр получил независимость в 1960 г. В настоящее время официально на территории Кипра находится Республика Кипр, в то время как фактически после 1974 г., когда на территорию Северного Кипра вторглись турецкие вооруженные силы, он разделен на три части: самую большую (около 60 % территории) занимает Республика Кипр, 38 % острова принадлежит частично признанной Турецкой Республике Северного Кипра, остальную часть территории Кипра занимают силы ООН и британские военные базы.

27

Прекрасный как Аполлон, он был подобен архангелу, посланному Господом для истребления врагов веры (фр.).

28

Торопись медленно (лат.).

29

Имеется в виду расположенный в современной Греции город Нафплион.

30

Автор имеет в виду польского полководца и короля Яна Собеского, подошедшего к Вене осенью 1683 г., когда город осадил великий визирь Мехмеда IV Кара-Мустафа, и взявшего на себя командование объединенным европейским войском, благодаря чему туркам было нанесено сокрушительное поражение. Ян, Хуан и Иоанн – варианты одного и того же имени.

31

В качестве аналога прозвищу Боготильос, объясняющего это слово, автор использует английское понятие Whiskerandos. Из-за отсутствия эквивалента в русском языке при переводе было принято решение заменить его описанием. В то же время надо отметить, что Whiskerando – это человек, который носит не только усы, но и (или) бороду и (или) бакенбарды необычной формы (как правило, длинные и завитые). Наибольшей популярностью такая «прическа» пользовалась среди английских мужчин (а порой даже среди женщин) в первой четверти XIX в. Даже в наше время проходят различные мероприятия и конкурсы для Whiskerandos, чем-то напоминающих некоторых современных представителей субкультуры хипстеров, которые также любят, например, завивать и помадить усы.

32

Мальбруком французские солдаты называли Джона Черчилля, первого герцога Мальборо. Интересно, что народная песня «Мальбрук в поход собрался», сочиненная ими о нем в 1709 г., накануне битвы при Мальплаке, во время Отечественной войны 1812 г. пользовалась популярностью среди русских солдат (обретя при этом ряд непристойных подробностей), причем под Мальбруком в нашей стране подразумевался как раз Наполеон.

33

Возможно, здесь и ниже в данном абзаце имеется в виду турецкий султан.

34

Легкие галиоты, или «вергатины» (исп.). В переводе с итальянского brigante – разбойник, пират.

35

Пяди (ит.).

36

Здесь и ниже стихи приведены в переводе Е.Г. Толмачевой.

37

Мадам де Севинье (1626–1696) была матерью мадам де Гриньян, очень скучавшей по дочери после того, как та вышла замуж, и регулярно писавшей ей письма, которые впоследствии были изданы и стали одним из наиболее известных произведений эпистолярного жанра.

38

Другие времена – другие нравы (фр.).

39

В тексте так: «…the Christian slaves received from 1 1/2 to three shares apiece». Вряд ли каждому рабу давали такую же долю, как и офицерам, поэтому можно предположить, что такую сумму они получали все вместе за одну поездку.

40

Здесь, очевидно, имеется в виду не плоскодонный грузовой корабль, а 8–12-весельная шлюпка.

41

Имеется в виду Искендерун, или Александретта.

42

Примерный перевод этой фразы выглядит так: «Они не перестали бы тревожить, если бы некоторые христианские правители не держали в своих гаванях столько мощных галер и других хороших кораблей, если бы не суда Мальты или Лигорна» (фр.).

43

В настоящее время Эль-Кала.

44

Te Deum laudamus – «Тебя, Бога, хвалим». Это старинный христианский гимн, который имеется как в католической, так и в православной традициях, хотя и с разными распевами (мелодиями).

45

Имеется в виду алжирский дей Хусейн-паша, получивший прозвище Меццоморто (Полумертвый) из-за смертельного ранения, которое ему нанесли во время столкновения с испанцами.

46

Здесь, очевидно, описывается такой способ казни, как так называемый дьявольский ветер. Интересно, что именно британцы широко применяли его в Индии, начиная с момента подавления восстания сипаев (1857–1858).

47

Он получил это прозвище за то, что сжигал ирландцев, отказавшихся переходить из католицизма в англиканство.

48

Могадор – прежнее название марокканского города Эс-Сувейра.

49

Имеется в виду Джеймс Фенимор Купер, автор «Последнего из могикан», «Зверобоя», «Следопыта» и других хорошо известных русскоязычному читателю романов из американской жизни. Он на протяжении пяти лет служил на флоте и поэтому был прекрасно знаком с военно-морской тематикой, которой и посвятил упоминаемую автором книгу History of the United States Navy.

50

Имеется в виду Наполеон III.

51

«…И это когда-нибудь будет приятно вспомнить» (лат.).

Content

Стенли Лейн-Пул
Берберские пираты. История жестоких повелителей Средиземного моря ХV–ХIХ вв.

Введение Берберские пираты

Глава 1 Месть мавров

Глава 2 Страна пиратов

Часть первая Пиратские флотоводцы

Глава 3 Арудж Барбаросса, 1504–1515 гг.

Глава 4 Захват Алжира, 1516–1518 гг.

Глава 5 Хайр-эд-Дин Барбаросса, 1518–1530 гг.

Глава 6 Османский флот, 1470–1522 гг.

Глава 7 Андреа Дориа и Барбаросса, 1533 г.

Глава 8 Захват и утрата Туниса, 1534–1535 гг.

Глава 9 Морское сражение у Превезы, 1537 г.

Глава 10 Барбаросса во Франции, 1539–1546 гг.

Глава 11 Карл в Алжире, 1541 г.

Глава 12 Драгут-реис, 1543–1560 гг.

Глава 13 Мальтийские рыцари, 1565 г.

Глава 14 Лепанто, 1571 г.

Часть вторая Малозначительные пираты

Глава 15 Предводители галер. XVI, XVII и XVIII вв.

Глава 16 Галеры и галерные рабы, XVI в.

Глава 17 Триумф парусов, XVII в.

Глава 18 Спасение рабов, XVII–XVIII вв.

Глава 19 Упадок Европы, XVI–XVIII вв.

Глава 20 Соединенные Штаты и Триполи, 1803–1805 гг.

Глава 21 Битва за Алжир, 1816 г.

Глава 22 Французы в Африке, 1830–1881 гг.

Примечания