Салли Руни

Разговоры с друзьями

В трудные времена все мы должны снова и снова решать, кого мы любим.

Фрэнк О’Хара[1]

Sally Rooney

CONVERSATIONS WITH FRIENDS

Copyright © 2017 by Sally Rooney

Published in the Russian language by arrangement with The Wylie Agency

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2020

This book was published with the support of Literature Ireland

Книга издана при поддержке агентства «Литература Ирландии»

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. Издательство «Синдбад», 2020.

Часть 1

1

С Мелиссой мы познакомились на поэтическом вечере, где я и Бобби выступали. Мелисса сфотографировала нас на улице у входа: Бобби курила, а я смущенно ухватилась правой рукой за левое запястье, будто боялась, что оно убежит. Мелисса снимала большой профессиональной камерой со множеством объективов, которые носила в специальной сумке. Делая снимки, она курила и болтала. Она говорила о нашем выступлении, а мы – о ее работах, которые видели в интернете. Около полуночи бар закрылся. Пошел дождь, и Мелисса пригласила нас к себе выпить.

Мы втроем втиснулись на заднее сиденье такси и пристегнулись. Бобби села посередине и повернулась к Мелиссе поболтать, так что я видела только ее затылок и маленькое, похожее на ложечку ухо. Мелисса назвала таксисту адрес в Монкстауне, а я уставилась в окно. Голос по радио бубнил: восьмидесятые… поп… классика. Прозвучал джингл. Я внутренне собралась перед визитом в незнакомый дом, приготовилась говорить комплименты и излучать очарование.

Дом был на две квартиры, из красного кирпича, у входа рос платан. В свете уличного фонаря его листья казались оранжевыми и неживыми. Я обожала изучать чужие дома изнутри, особенно если хозяева хоть немного известны, вот как Мелисса. Сразу решила запомнить каждую деталь, чтобы потом описать друзьям и Бобби все подтвердила бы.

Едва Мелисса впустила нас, в прихожую с лаем выскочил рыжий спаниель. В холле было тепло, повсюду горел свет. У двери стоял низкий столик, на нем – мелочь, расческа и открытая помада. Над лестницей висела копия картины Модильяни – полулежащая обнаженная женщина. Я подумала: да это же целый дом! Тут семья могла бы жить.

У нас гости, прокричала Мелисса в коридор.

Но никто не появился, и мы пошли за ней в кухню. Мне бросилась в глаза миска темного дерева, наполненная спелыми фруктами, и застекленная веранда. Богатые люди, подумала я. Я тогда постоянно думала о богатых. Собака прибежала за нами в кухню и крутилась под ногами, но Мелисса не обращала на нее внимания, так что и мы не стали.

Вина? – предложила Мелисса. Белого или красного?

Она наполнила огромные бокалы-чаши, и мы уселись вокруг низкого столика. Мелисса спросила, как мы угодили в поэтический слэм. Мы обе заканчивали тогда третий курс университета, но выступали вместе еще со школы. Экзамены были уже позади. Стоял конец мая.

Камера лежала на столе, и время от времени Мелисса хватала ее и делала пару кадров, подсмеиваясь над тем, что она «помешана на работе». Она прикурила сигарету и стряхнула пепел в китчевую стеклянную пепельницу. В доме вообще не пахло сигаретным дымом – интересно, подумала я, она обычно здесь курит?

Сегодня у меня появились новые друзья, сказала она.

В дверях кухни стоял ее муж. Он помахал рукой, приветствуя нас, а собака начала скулить, повизгивать и носиться кругами.

Это Фрэнсис, сказала Мелисса. А это Бобби. Они пишут стихи.

Он взял бутылку пива из холодильника, поставил на стол и открыл.

Посиди с нами, предложила Мелисса.

Да я бы с удовольствием, ответил он, но мне надо выспаться перед вылетом.

Спаниелька вскочила на стул, и хозяин рассеянно погладил ее по голове. Спросил Мелиссу, кормила ли она собаку, и та ответила, что нет. Он взял собаку на руки, и она тут же полезла лизать ему шею и подбородок, а он был не против. Сказал, что покормит ее, и вышел из кухни.

Ник снимается завтра утром в Кардиффе, сказала Мелисса.

Мы уже знали, что ее муж актер. Их с Мелиссой часто фотографировали вместе на разных мероприятиях, друзья друзей были с ним знакомы. У него было широкое приятное лицо, и выглядел он так, будто мог держать Мелиссу под мышкой, а свободной рукой при этом отбиваться от недругов.

Он очень высокий, сказала Бобби.

Мелисса так улыбнулась, будто «высокий» – эвфемизм чего-то, не обязательно лестного. Разговор возобновился. Мы немного поспорили о правительстве и католической церкви. Мелисса спросила, религиозны ли мы, и мы ответили, что нет. Она сказала, что религиозные мероприятия, типа похорон и свадеб, ее «утешают и по-своему успокаивают». Они объединяют, пояснила она. Есть в этом что-то приятное для невротичной индивидуалистки. Я училась в школе при монастыре, так что до сих пор помню почти все молитвы.

Мы тоже ходили в школу при монастыре, сказала Бобби. Непросто нам пришлось.

Мелисса усмехнулась и спросила: в смысле?

Ну, я лесбиянка, а Фрэнсис коммунистка, сказала Бобби.

И я, кажется, не помню ни одной молитвы, добавила я.

Мы еще долго выпивали и разговаривали. Обсуждали поэтессу Патрицию Локвуд[2], которой дружно восхищались, потом «феминизм за равную оплату труда», как пренебрежительно сформулировала Бобби. Я чувствовала, что пьянею и начинаю уставать. Не могла придумать ни одной остроумной реплики и силилась придать лицу выражение «у меня отличное чувство юмора». Кажется, я много смеялась и кивала. Мелисса призналась, что пишет новую книгу эссе. Бобби читала ее первую книгу, а я нет.

Она не такая уж хорошая, сказала Мелисса. Подожди, пока выйдет новая.

Около трех часов ночи она проводила нас в гостевую комнату, сказала, как рада знакомству и как здорово, что мы остались. Мы легли в постель, я уставилась в потолок и почувствовала, насколько же я пьяна. Комната кружилась короткими рывками. Стоило пережить одно вращение, как тут же начиналось другое. Я спросила Бобби – мол, у нее тоже все идет кругом? – но она сказала, что нет.

Она удивительная, правда? – сказала Бобби. Мелисса.

Мне понравилась, сказала я.

Из коридора слышались ее голос и шаги, ее носило из комнаты в комнату. Залаяла собака, Мелисса что-то крикнула, ей ответил голос мужа. А потом мы заснули. Мы не слышали, как он ушел.

* * *

Мы с Бобби познакомились в средней школе. Самоуверенности ей было не занимать, и ее то и дело оставляли после уроков за плохое поведение, которое у нас называли «помехой преподаванию и обучению». Когда нам было по шестнадцать, она проколола себе нос и закурила. Она никому не нравилась. Однажды ее временно исключили за то, что написала «в жопу ваш патриархат» на стене рядом с гипсовым распятием. Желающих заступиться за Бобби не нашлось. Ее считали выпендрежницей. Даже я вынуждена была признать, что в ту неделю, когда ее не было, преподаванию и обучению почти ничто не мешало.

Когда нам исполнилось по семнадцать, нас не миновал школьный благотворительный бал – в актовом зале, где щербатый диско-шар отбрасывал свет на потолок и зарешеченные окна. Бобби пришла в легком летнем платье и, похоже, забыв причесаться. Выглядела она ослепительно, так что всем пришлось постараться, чтобы не обращать на нее внимания. Я сказала ей: отличное платье. Она угостила меня водкой, которую протащила в бутылке из-под кока-колы, и спросила, заперта ли вся остальная школа. Мы подергали дверь на запасную лестницу и обнаружили, что она открыта. Там никого не было и свет не горел. Сквозь половицы мы слышали музыку снизу – словно где-то звонил чужой телефон. Бобби дала мне еще отхлебнуть водки и спросила, нравятся ли мне девушки. Рядом с нею легко было держаться невозмутимо. Я ответила: конечно.

Я никого не предала, став девушкой Бобби. Близких друзей у меня не было, в обед я обычно в одиночестве читала учебники в школьной библиотеке. Мне нравились другие девчонки, я давала им списывать домашку, но я была одинока и считала, что недостойна настоящей дружбы. Я составила список, что нужно в себе улучшить. Но когда мы с Бобби начали встречаться, все изменилось. Больше никто не просил у меня списать. В обед мы вдвоем шли по парковке, держась за руки, и все презрительно отворачивались. Это было прикольно, первая по-настоящему прикольная вещь в моей жизни.

После школы мы обычно лежали в ее комнате, слушали музыку и болтали о том, что нам друг в друге нравится. Долгие и напряженные разговоры – каждый казался мне практически судьбоносным, и вечерами я тайком записывала фрагменты по памяти. Когда Бобби говорила обо мне, я словно впервые видела себя в зеркале. Я стала чаще смотреться в реальные зеркала. Внимательно изучала свое лицо и тело, чего прежде никогда не делала. Задавала Бобби вопросы типа: а ноги у меня длинные? Или коротковаты?

На выпускном вечере мы вместе читали со сцены. Некоторые родители прослезились, но одноклассники пялились в окна актового зала или перешептывались. Несколько месяцев спустя, проведя вместе больше года, мы с Бобби расстались.

* * *

Мелисса захотела о нас написать. Прислала имейл, спросила, интересно ли нам, и приложила несколько снимков, сделанных у входа в бар. Одна у себя в комнате, я загрузила файл и развернула фотку на весь экран. На меня озорно смотрела Бобби – правой рукой держит сигарету, левой натягивает меховую накидку. На ее фоне я выглядела скучающей и интересной. Я представила свое имя, полужирным шрифтом с засечками. Решила, что в следующий раз постараюсь произвести на Мелиссу сильное впечатление.

Как только пришло письмо, позвонила Бобби.

Видела фотки? – сказала она. По-моему, я в нее влюбилась.

Одной рукой я держала телефон, а другой увеличивала изображение лица Бобби. Снимок был в высоком разрешении, но я увеличивала, пока не полезли пиксели.

Может, ты просто влюблена в собственное лицо? – сказала я.

Если я красива, это еще не значит, что я нарцисс.

Я пропустила ее слова мимо ушей. Я все увеличивала фото. Я знала, что Мелисса работает на несколько влиятельных литературных сайтов и ее статьи очень популярны. Она написала знаменитое эссе о церемонии вручения «Оскара», которое каждый год во время оскаровской гонки все считали своим долгом перепостить. Порой она писала про художников, продававших свои работы на Графтон-стрит, и про лондонских уличных музыкантов; на стильных фотоиллюстрациях герои выглядели очень человечными и «характерными». Я уменьшила масштаб и попыталась взглянуть на собственное лицо глазами незнакомца, который наткнулся на это фото в интернете. Лицо округлое и бледное, брови перевернутыми скобками, взгляд в сторону, глаза полуприкрыты. Даже мне было видно: характер у меня есть.

Мы ответили, что будем рады, и Мелисса пригласила нас на ужин, чтобы подробнее расспросить о нашем творчестве и еще пофотографировать. Попросила меня прислать несколько стихотворений, и я отправила три-четыре лучших.

Мы с Бобби долго обсуждали, что она наденет к ужину, хотя собрались, чтобы прикинуть, как оденемся мы обе. Я лежала в своей комнате, наблюдая, как она крутится у зеркала, недовольно поправляя волосы.

Так ты говоришь, что влюбилась в Мелиссу, сказала я.

Угу, запала на нее.

Ты в курсе, что она замужем?

Что, думаешь, я ей не нравлюсь? – сказала Бобби.

Она примеряла перед зеркалом одну из моих любимых рубашек – белую, из мягкого хлопка.

В смысле «нравишься»? Мы сейчас серьезно или прикалываемся?

Почти серьезно. По-моему, она в меня влюбилась.

Настолько, чтобы изменить мужу?

Бобби только расхохоталась. С другими людьми я обычно догадывалась, всерьез они говорят или нет, но с Бобби не догадаешься. Она всегда говорила полусерьезно-полушутя. Так что мне пришлось отрастить дзен, чтобы спокойно воспринимать все ее странности. Я смотрела, как она снимает блузку и надевает белую рубашку, аккуратно закатывает рукава.

Классно? – сказала она. Или ужасно?

Неплохо. Хорошо смотрится.

2

В день нашего визита к Мелиссе шел нескончаемый дождь. С утра я сидела в постели и писала стихи, била по клавише «ввод» где попало. В конце концов я открыла жалюзи, почитала новости в интернете и приняла душ. Дверь моей квартиры выходила во внутренний дворик дома – заросший травой, с вишневым деревом в дальнем углу. Сейчас был почти июнь, а в апреле вишня стояла вся в сияющих шелковистых цветах, похожих на конфетти. У соседей был совсем маленький ребенок – он иногда плакал по ночам. Мне нравилось там жить.

Мы с Бобби встретились вечером в городе и сели на автобус до Монкстауна. Поиски дороги к дому – как будто разворачиваешь слои оберточной бумаги в «передай посылку». Я поделилась этим с Бобби, а она спросила: так это приз или еще один слой упаковки?

Поймем после ужина, ответила я.

Мы позвонили в дверь, Мелисса открыла – на плече фотокамера. Поблагодарила, что пришли. Одарила нас выразительной заговорщической улыбкой – я думаю, она так улыбалась всем героям своих статей, как бы намекая: для меня вы не просто работа – вы особенные, любимчики. Я подумала, что позже перед зеркалом с завистью попытаюсь эту улыбку повторить. Пока мы вешали куртки, в дверях кухни тявкал спаниель.

В самой кухне муж Мелиссы резал овощи. Собаку наше сборище реально взбудоражило. Она вскочила на стул и лаяла секунд десять или двадцать, пока Ник не скомандовал ей умолкнуть.

Вино будете? – сказала Мелисса.

Конечно, ответили мы, и Ник наполнил бокалы. После нашей первой встречи я успела почитать о нем в интернете – он ведь был первый актер, с которым я познакомилась в жизни. В основном он играл в театре, но еще снялся в нескольких сериалах и фильмах. Однажды, несколько лет назад, его номинировали на престижную премию, но он не выиграл. Я наткнулась на множество фотографий, где он позировал без рубашки, – почти на всех он выглядел моложе и выходил из бассейна или принимал душ в давным-давно закрытом сериале. Я отправила Бобби ссылку на одну фотографию и приписала: трофейный муж.

Фотографий Мелиссы в интернете было не так уж много, хотя ее сборник эссе активно обсуждали. Я не знала, давно ли они с Ником женаты, – они были еще не настолько знамениты, интернет таких подробностей не знал.

Так вы пишете вместе? – сказала Мелисса.

О боже, нет, сказала Бобби. Все пишет Фрэнсис. Я даже не помогаю.

Неправда, сказала я. Неправда, ты помогаешь. Это она просто так говорит.

Мелисса склонила голову и как бы усмехнулась.

И кто же из вас врет? – сказала она.

Врала я. Бобби действительно не помогала мне писать стихи – разве что разнообразила мою жизнь. Насколько я знаю, она никогда не пыталась сочинять. Она любила произносить драматичные монологи и петь антивоенные баллады. На сцене она смотрелась великолепно, и я частенько поглядывала на нее, когда от волнения забывала, что делать.

На ужин были спагетти в густом беловинном соусе и много чесночного хлеба. Ник в основном молчал, а Мелисса задавала вопросы. Она то и дело нас смешила, но так, как пичкают едой совершенно неголодного человека. Я сомневалась, нравится ли мне такая веселая напористость, а вот Бобби точно была в восторге. Я заметила, что она смеялась даже больше, чем было уместно.

Не знаю, почему я так решила, но, по-моему, как только Мелисса узнала, что стихи пишу я одна, она потеряла всякий интерес к процессу их создания. Перемена была настолько неуловимая, что Бобби наверняка сказала бы «ничего подобного», и я злилась, будто она уже так и сказала. Я выпала из ситуации, словно меня не волновало, как все повернулось, вообще меня не касалось. Я могла бы включиться обратно, но, видимо, не хотелось прикладывать усилия, чтоб меня заметили.

После ужина Ник убрал тарелки, а Мелисса начала фотографировать. Бобби сидела на подоконнике, глядела на горящую свечу, смеялась и строила милые рожицы. Я замерла за столом, приканчивая третий бокал вина.

Мне нравится кадр с окном, сказала Мелисса. Давай сделаем такой же, но на веранде?

На веранду вели двойные двери. Бобби отправилась за Мелиссой, а та закрыла за ними створки. Я видела, как Бобби хохочет на подоконнике, но не слышала ее смеха. Ник наполнял раковину горячей водой. Я еще раз похвалила еду, он поднял глаза и ответил: а, спасибо.

Сквозь стекло я наблюдала, как Бобби поправляет потекший макияж под глазом. У нее были узкие запястья и длинные изящные кисти. Порой, когда я занималась чем-то нудным – шла с работы или развешивала постиранное белье, – я представляла, что выгляжу как Бобби. Ее осанка была лучше моей, а лицо – красивым и запоминающимся. Иллюзия перевоплощения была настолько реальна, что, случайно заметив свое отражение и увидев настоящую себя, я переживала странный шок обезличенности. Сейчас, когда Бобби сидела прямо перед глазами, проделать этот трюк было гораздо сложнее, но я все равно попыталась. Захотелось сказать что-нибудь глупое и провокационное.

Похоже, я тут иду в нагрузку, сказала я.

Ник бросил взгляд на веранду, где Бобби что-то изображала, встряхивая волосами.

Думаешь, Мелисса слишком уж выделяет Бобби? – сказал он. Если хочешь, я с ней поговорю.

Нормально. Все без ума от Бобби.

Правда? Должен сказать, я больше проникся к тебе.

Мы посмотрели друг на друга. Я поняла, что он стебется, и улыбнулась.

О да, я сразу ощутила мистическую связь, кивнула я.

Меня тянет к поэтическим натурам.

Ну что ж. У меня цветистый внутренний мир, уж поверь.

Он засмеялся. Я знала, что это нахальство с моей стороны, но не слишком себя винила. На веранде Мелисса закурила сигарету и положила камеру на стеклянный кофейный столик. Бобби чему-то сосредоточенно кивала.

Я думал, сегодняшний вечер превратится в кошмар, но на самом деле неплохо, сказал Ник.

Он сел рядом. Мне понравилась его внезапная откровенность. В памяти всплыло, что я видела его фотографии без рубашки в интернете, а он и не в курсе, и в тот момент это меня так развеселило, что я чуть ему не рассказала.

Я тоже не любительница званых ужинов, сказала я.

По-моему, ты неплохо справилась.

И ты отлично держался. Просто здорово.

Он улыбнулся. Я старалась запомнить его слова, чтобы потом пересказать Бобби, но у меня в голове они звучали не так уж смешно.

Двери открылись, и Мелисса вошла, держа камеру обеими руками. Сняла нас за столом – у Ника в руке бокал, я рассеянно смотрю в объектив. Она села рядом и уставилась на экран фотоаппарата. Вернулась Бобби и, никого не спросив, сама долила себе вина. На ее лице читалось блаженство – видно было, что она пьяна. Ник рассматривал ее, но молчал.

Я напомнила, что нам надо успеть на последний автобус, и Мелисса пообещала прислать фотографии. Улыбка Бобби слегка померкла, но намекать, что мы бы посидели еще, было уже поздно. Нам вручили куртки. У меня голова шла кругом, и теперь, когда Бобби притихла, я беспричинно смеялась про себя.

До остановки было десять минут пешком. Вначале Бобби приуныла, словно чем-то расстроена или раздражена.

У вас там все нормально прошло? – сказала я.

Я беспокоюсь за Мелиссу.

Ты о чем?

Не похоже, что она счастлива, сказала Бобби.

А в каком смысле несчастна? Она тебе что-то сказала?

Не похоже, что они с Ником счастливы вместе.

Правда?

Грустно все это.

Я не сказала, что Бобби и видела-то Мелиссу два раза, хотя, наверное, сказать стоило. И правда, Ник и Мелисса не были похожи на пару, которая без ума друг от друга. Он же сказал мне ни с того ни с сего, что от вечеринки, которую устроила его жена, ожидал «кошмара».

По-моему, он прикольный, сказала я.

Да он рта не раскрыл.

Зато он очень забавно молчит.

Бобби не рассмеялась. Ну и ладно. В автобусе мы почти не разговаривали: я видела, что ей не очень-то интересен мой отчет о разговоре с «трофейным мужем» Мелиссы, а других тем для разговора мне в голову не приходило.

Вернувшись домой, я почувствовала себя гораздо пьянее, чем в гостях. Бобби отправилась к себе, и я осталась одна. Прежде чем лечь спать, включила повсюду свет. Порой я так делала.

* * *

В то лето родители Бобби со скандалом разошлись. У матери Бобби, Элеанор, всегда была хрупкая психика, и временами она подолгу страдала от некой болезни, так что любимым родителем Бобби выбрала отца. Она всегда называла их обоих по имени. Вначале, наверное, в этом было бунтарство, но теперь казалось, что они коллеги, а семья – малый бизнес, которым все они заправляют. Лидии, сестре Бобби, исполнилось четырнадцать, и ей, в отличие от Бобби, не хватало самообладания.

Мои родители разошлись, когда мне было двенадцать, и отец вернулся в Баллину, где когда-то и познакомился с мамой. До окончания школы я жила с мамой в Дублине, а потом она тоже переехала в Баллину. Поступив в колледж, я поселилась в районе Либертис, в квартире папиного брата. В учебные месяцы он сдавал вторую комнату другим студентам, так что по вечерам я старалась не шуметь и вежливо говорила «привет», встречаясь с соседом на кухне. Но летом, когда сосед уезжал на родину, я жила в квартире совсем одна, заваривала кофе когда захочу и повсюду оставляла раскрытые книги корешками вверх.

Я проходила стажировку в литературном агентстве. Там был еще один стажер, по имени Филип, с ним мы познакомились в колледже. Нам полагалось читать тонны рукописей и писать короткие, на страничку, рецензии об их литературной ценности. Ценность обычно оказывалась нулевая. Порой Филип издевательски зачитывал вслух самые бездарные отрывки, чем ужасно меня смешил, но мы никогда себе такого не позволяли при старших коллегах. Работали мы три дня в неделю и получали «стипендию», то есть нам почти не платили. Я тратилась только на еду, а Филип вообще жил дома, и нам это было не сильно важно.

Вот так и работают привилегии, однажды сказал мне Филип. Богатые придурки типа нас устраиваются на неоплачиваемые стажировки, а потом получают за это работу.

За себя говори, ответила я. Я вообще не собираюсь работать.

3

Тем летом мы с Бобби часто участвовали в поэтических чтениях и «открытых микрофонах». Когда мы выходили покурить и выступавшие там же парни заговаривали с нами, Бобби выразительно вздыхала и молчала, так что я отдувалась за нас обеих. То есть мне приходилось много улыбаться и запоминать детали чужих выступлений. Мне нравилось играть эту роль – улыбчивой и внимательной девушки. Бобби говорила, что у меня, кажется, нет «реальной личности», – она считала это комплиментом. Обычно я с нею соглашалась. Я чувствовала, что могу в любой момент сделать что угодно, а потом подумать: ого, вот я, оказывается, какая!

Несколько дней спустя Мелисса прислала фотографии, сделанные за ужином. Я ожидала, что на большинстве будет Бобби, а я лишь на паре снимков – размыто, в глубине кадра, позади горящей свечи, с вилкой спагетти. На самом деле на каждый снимок Бобби приходился один мой – прекрасное освещение, удачная композиция. Ник на фотографиях тоже был – я не ожидала. Он выглядел ослепительно, еще лучше, чем в жизни. Наверное, поэтому он успешный актер. По фото можно было подумать, что он – главное действующее лицо, хотя в тот вечер я ничего такого не ощущала.

Мелисса не появилась ни в одном кадре. Так что вечеринка на фотографиях лишь отчасти напоминала ту, где мы побывали. В реальности все наши разговоры крутились вокруг Мелиссы. Это она вызывала у нас гримасы сомнения и восхищения. Мы смеялись над ее шутками. Без нее все выглядело по-другому, неуловимо странным. Без Мелиссы отношения между людьми на фотографиях стали непонятны.

На моей любимой фотографии я мечтательно смотрю прямо в объектив, а Ник – на меня, будто ожидая моих слов. Рот у него слегка приоткрыт. Он как будто не знал, что его снимают. Хорошая фотография, но на самом деле я, конечно, смотрела на Мелиссу, а Ник просто еще не заметил, что она вошла. Тут было схвачено что-то интимное, чего в реальности не случилось, какая-то недосказанность и напряжение. Я сохранила ее в папку «загрузки», чтобы потом посмотреть еще.

Бобби написала мне примерно через час после того, как пришли фото.

Бобби: отлично мы получились, да?

Бобби: интересно, а на фейсбук как фото профиля их уже можно поставить?

я: нет

Бобби: она сказала, что статья выйдет не раньше сентября?

я: кто сказала?

Бобби: мелисса

Бобби: может потусуемся вечером?

Бобби: фильм посмотрим или что-нибудь еще придумаем

Бобби давала мне понять, что она близко общается с Мелиссой, а я нет. Это меня впечатлило, как она и задумывала, но одновременно я скисла. Я знала, что Бобби нравится Мелиссе больше, чем я, и не понимала, как вписаться в эту их новую дружбу и не унизить себя, вымаливая внимание. Я хотела, чтобы Мелисса мной интересовалась, – все-таки мы обе писательницы, – но, похоже, я ей не понравилась, да и она мне, пожалуй, не очень-то. Не воспринимать ее всерьез я не могла – она опубликовала книгу, а значит, куча народу, в отличие от меня, воспринимает ее всерьез. В двадцать один год у меня не было никаких достижений и доказательств того, что я чего-то стою.

Я сказала Нику, что от Бобби все без ума, а от меня нет, но это было неправдой. Бобби порой бывала задиристой и бесшабашной, людям становилось неловко, а я всегда держалась вежливо и по-доброму. Матерям, например, я всегда нравилась. К мужчинам Бобби обычно относилась с насмешливым презрением, так что и они в итоге предпочитали меня. Бобби надо мной, конечно, посмеивалась. Однажды прислала мне фотографию Анджелы Лэнсбери[3] с темой письма: твоя целевая аудитория.

В тот вечер Бобби пришла ко мне, и мы даже не упоминали Мелиссу. Я знала, что она выжидает, хочет, чтобы я спросила сама, поэтому я молчала. Похоже на пассивную агрессию, но на самом деле ничего такого. Мы хорошо провели время. Долго разговаривали, и Бобби уснула на матрасе в моей комнате.

* * *

В ту ночь я проснулась вся в поту под одеялом. Вначале казалось, что это еще сон или я кино смотрю. Комната деформировалась, окно и дверь как будто дальше, чем обычно. Я попыталась сесть, и низ живота пронзила странная, мучительная боль, от которой перехватило дыхание.

Бобби? – позвала я.

Она перевернулась на другой бок. Я хотела потрясти ее за плечо, не смогла дотянуться и от усилия совершенно ослабела. В то же время мощь этой боли необъяснимо воодушевила меня, словно она могла как-то непредсказуемо изменить мою жизнь.

Бобби, сказала я. Бобби, проснись.

Она не проснулась. Я свесила ноги с кровати и умудрилась встать. Боль становилась терпимей, если я скрючивалась и крепко обнимала живот. Я обошла матрас и направилась в ванную. По пластику вентиляционной решетки громко стучал дождь. Я присела на край ванны. Из меня текла кровь. Просто месячные. Я уткнулась лицом в ладони. Пальцы дрожали. Я сползла на пол и прижалась щекой к прохладному бортику ванны.

Немного погодя в дверь постучала Бобби.

Что случилось? – сказала она из-за двери. У тебя все нормально?

Просто болезненные месячные.

Ох. Обезболивающее у тебя там есть?

Нет.

Я тебе дам.

Ее шаги удалились. Я ударилась лбом о край ванны, чтоб отвлечься от боли в животе. Боль была мучительной, словно все внутренности завязывали в узел. Снова раздались шаги, дверь ванной приоткрылась. Бобби просунула в щель упаковку ибупрофена. Я подползла и взяла, Бобби ушла.

Наконец начало светать. Бобби проснулась и помогла мне добраться до дивана в гостиной. Заварила мне мятный чай, и я сидела, прижав чашку к животу повыше лобка, пока не стало обжигать через футболку.

Как же тебе хреново, сказала Бобби.

Всем хреново.

Ну да, сказала она. Ценное наблюдение.

* * *

Я не шутила, когда сказала Филипу, что не собираюсь устраиваться на работу. Я правда не собиралась. Я не строила планов насчет будущей финансовой стабильности: никогда не хотела ничего делать ради денег. В предыдущие годы мне случалось подрабатывать летом – рассылка писем по электронной почте, «холодные звонки», все в таком духе, – и после получения диплома я думала плотнее заняться тем же самым. Я знала, что в конце концов придется куда-то выйти на полный рабочий день, но никогда не мечтала о блестящем будущем и своей активной роли в экономической жизни. Порой казалось, что неспособность увлечься и безразличие к собственной жизни – повод забеспокоиться. С другой стороны, я чувствовала, что мое равнодушие к богатству – очень здравое. Я выяснила, какой средний годовой доход придется на каждого человека, если разделить валовой мировой продукт на все население Земли, и согласно Википедии получилось 16 100 долларов. Я не видела ни политических, ни экономических причин зарабатывать больше.

Начальницу в литературном агентстве звали Санни. Она нравилась и мне, и Филипу, но Санни выделяла меня. Филипа это не задевало. Он говорил, что и сам предпочел бы меня. По-моему, в глубине души Санни догадывалась, что я не хочу становиться литературным агентом, – может, потому она меня и выделяла. Филип, напротив, был в восторге от работы в агентстве, и, хоть я и не осуждала его за строительство планов на жизнь, мне казалось, я растрачиваю свою энергию гораздо разборчивее.

Санни заботилась о моей карьере. Она была невероятно честной, то и дело отпускала неожиданные и откровенные замечания, и это нас с Филипом подкупало.

Может, журналистика? – спросила она меня.

Я как раз возвращала ей стопку просмотренных рукописей.

Тебе интересен мир, сказала она. Ты много знаешь. Интересуешься политикой.

Я?

Она засмеялась и покачала головой.

Ты одаренная, ответила она. Тебе же придется чем-то заняться.

Может, выйду замуж по расчету.

Она отмахнулась.

Иди работай уже, сказала она.

* * *

В ту пятницу мы выступали в центре города. Каждое стихотворение я читала примерно полгода после того, как оно было написано, а потом уже терпеть его не могла, не то что декламировать на публике. Почему так происходило – загадка, но меня устраивало, что мои стихи лишь звучат со сцены и нигде не публикуются. Они улетучивались под аплодисменты. Настоящие писатели и художники вынуждены то и дело сталкиваться со своими уродливыми произведениями, которые уже не изменить. Меня бесило, до чего уродливо все, что я делаю, и бесило, что я не могу признать, до чего оно уродливо. Я изложила эту теорию Филипу, но он только ответил: не принижай себя, ты настоящий писатель.

Мы с Бобби красились в гримерке и обсуждали новое стихотворение.

Мне нравятся твои мужские персонажи, сказала Бобби, потому что все они у тебя чудовища.

Они не чудовища.

Ну, в лучшем случае – морально неоднозначны.

Мы же все такие, нет? – сказала я.

Написала бы про Филипа – вот он без червоточины. Он «славный».

Она пальцами изобразила кавычки, хотя по правде считала, что Филип славный. Просто Бобби ни про кого не могла сказать «славный» без кавычек.

Мелисса обещала прийти, но мы обнаружили ее в зале только после выступления, в половине одиннадцатого или в одиннадцать. Она сидела с Ником, Ник – в костюме. Мелисса похвалила нас, сказала, что чтения ей понравились. Бобби взглянула на Ника, словно и от него ждала комплимента, и его это насмешило.

Я не видел ваше выступление, сказал он. Я только что пришел.

Ник в этом месяце играет в Королевском театре, пояснила Мелисса. Он занят в «Кошке на раскаленной крыше»[4].

Но вы наверняка были великолепны, сказал он.

Давайте я вам закажу выпить, предложила Мелисса.

Они с Бобби отправились к бару, и мы с Ником остались за столиком вдвоем. Он был без галстука, но костюм на вид дорогой. Мне было жарко, и я волновалась, что вспотею.

Как спектакль? – сказала я.

Сегодняшний? Нормально, спасибо.

Он отстегнул запонки. Положил их на стол рядом с бокалом, и я заметила, что это расписная эмаль под ар-деко. Я хотела было восхититься ими вслух, но не смогла. Вместо этого оглянулась якобы в поисках Мелиссы и Бобби. Когда развернулась обратно, Ник уже достал телефон.

Хотелось бы посмотреть, сказала я. Люблю эту пьесу.

Так приходи, я отложу билеты.

Он ответил, не поднимая глаз от телефона, и я подумала, что говорит он неискренне или тут же забудет про свое предложение. Я пробормотала что-то утвердительное и ни к чему не обязывающее. Сейчас, когда он не обращал на меня внимания, я могла рассмотреть его пристально. Он действительно был на редкость симпатичный. Наверное, настолько привлекательные люди в конце концов привыкают к собственной красоте, она их даже утомляет, но мне такое и представить было трудно. Будь я настолько же хороша собой, я бы наслаждалась каждым мгновением, подумала я.

Фрэнсис, прости за это хамство. Просто мама прислала сообщение. Надо написать ей, что разговариваю с поэтом, ее это впечатлит.

Ты же не знаешь. Может, я бездарный поэт.

Он улыбнулся и сунул телефон во внутренний карман. Я посмотрела на его руку и отвела взгляд.

Я слышал другое, сказал он. Может, в следующий раз сам оценю.

Вернулись Мелисса и Бобби с напитками. Я отметила, что Ник упомянул мое имя, чтобы показать: он не забыл меня с прошлой встречи. Разумеется, я тоже помнила, как его зовут, но он был старше, знаменитей, и его любезность мне очень польстила. Выяснилось, что Мелисса приехала в клуб на их машине, и Нику пришлось тащиться сюда после работы, чтоб она подвезла его до дома. Похоже, его мнения при этом никто не спросил, и весь вечер он скучал с усталым видом.

На следующий день Мелисса прислала имейл: нам отложили два билета на следующий четверг, но если у нас другие планы, то не стоит переживать. Она приписала адрес электронной почты Ника: на всякий случай, если захотите друг с другом связаться.

4

Бобби в четверг собиралась поужинать с отцом, и мы предложили второй билет Филипу. Он спросил, удастся ли после спектакля пообщаться с Ником, но я не знала. Я сомневалась, что он захочет с нами разговаривать, и ответила, что мы просто посмотрим спектакль и уйдем, как обычные зрители. Филип не был знаком с Ником, но видел его по телевизору и считал, что тот выглядит «грозно». Он засыпал меня вопросами про Ника, про то, каков Ник в обычной жизни, но ни на один я не могла толком ответить. Когда мы купили программку, Филип долистал до страницы с биографиями актеров и показал мне фотографию Ника. На ней в приглушенном свете были видны лишь контуры лица.

Ты только посмотри, какой подбородок, сказал он.

Ну да, вижу.

Сцена осветилась, вышла актриса, игравшая Мэгги, и завопила с южным акцентом. Акцент был неплох, но все-таки она слишком актерствовала. Она сбросила платье, осталась в комбинации, как у Элизабет Тейлор в фильме, и выглядела естественней, чем Тейлор, но и как-то менее убедительно. Я рассмотрела этикетку, пристроченную к шву комбинации, и это убило ощущение подлинности, хотя и одежда, и этикетка несомненно были настоящими. Я заключила, что порой реалистичность создает эффект нереальности, и по этому поводу вспомнила философа Жана Бодрийяра, хотя не читала его книг и не знала, писал ли он об этом вообще.

Наконец появился Ник – вышел из двери справа, на ходу застегивая рубашку. Я так смутилась, будто все зрители в зале развернулись понаблюдать за моей реакцией. На сцене он выглядел совсем по-другому, даже голос неуловимо изменился. Держался он надменно и отстраненно, как бы давая почувствовать, что в сексе он любит пожестче. Я задышала ртом и несколько раз облизала губы. В целом постановка оказалась слабовата. Актеры неумело изображали акцент, происходящее на сцене смотрелось бутафорией, которую еще не придумали куда приткнуть. Все это только подчеркивало, как сногсшибателен Ник, его страдания выглядели подлинными.

Когда мы вышли из театра, снова зарядил дождь. Я чувствовала себя невинной и невесомой, как новорожденная. Филип раскрыл зонт, мы бок о бок пошли к остановке его автобуса, и я ненормально улыбалась в пустоту, то и дело поправляя волосы.

Это было интересно, сказал Филип.

По-моему, Ник играл на голову выше остальных.

Да уж, с трудом высидели, да? Но Ник был очень хорош.

Я слишком громко рассмеялась и тут же умолкла, сообразив, что ничего смешного тут нет. Вокруг зонта парила прохладная морось, и я стала придумывать, что бы такого интересного сказать о погоде.

Он красивый, услышала я собственный голос.

Почти до отвращения.

Мы пришли на автобусную остановку и немного поспорили, кто возьмет зонт. В конце концов он достался мне. Дождь усилился, стемнело. Мне хотелось еще поговорить о спектакле, но автобус Филипа должен был появиться с минуты на минуту. Я знала, что Филип не захочет мусолить эту тему, но все равно огорчилась. Он начал отсчитывать деньги на билет и прощаться. И я пошла домой.

Войдя в квартиру, я оставила зонтик у двери и открыла ноутбук – посмотреть на электронную почту Ника. Надо, думала я, написать ему пару строк, поблагодарить за билеты, но все блуждала взглядом по комнате, цепляясь за предметы – постер Тулуз-Лотрека над камином или грязное пятно на окне во внутренний дворик. Встала и покружила по квартире, поразмыслила. Оттерла пятно влажной тряпкой и заварила чай. Подумала, не позвонить ли Бобби, обсудить, стоит ли писать Нику, но вспомнила, что она ужинает с отцом. Я набросала черновик и тут же удалила, чтобы случайно не отправить. Потом еще раз написала то же самое.

Я пялилась на экран, пока он не ушел в спящий режим. Я придаю некоторым вещам ненормально огромное значение, подумала я. Надо научиться расслабляться и отпускать ситуацию. Стоило бы попробовать наркотики. Мысль для меня не нова. Я включила музыкальный центр в гостиной, поставила «Astral Weeks»[5] и села прямо на пол послушать. Я старалась не зацикливаться на спектакле, но поймала себя на том, что вспоминаю, как Ник выкрикивал на сцене: «Не хочу я опираться на твое плечо, дай мне костыль!»[6] Интересно, у Филипа тоже пьеса не идет из головы, или это только у меня? Надо быть веселой и приятной, решила я. Веселый человек написал бы «спасибо».

Я встала и напечатала короткое сообщение: похвалила его игру и поблагодарила за билеты. Поменяла предложения местами и не задумываясь нажала «отправить». Захлопнула ноутбук и снова устроилась на полу.

Я ждала звонка от Бобби с рассказом о том, как прошел ужин с Джерри. И она позвонила, когда альбом закончился. Я ответила, так и сидя на полу под стенкой. Отец Бобби был высокопоставленным чиновником в министерстве здравоохранения. По жизни она яростно выступала против истеблишмента и привилегий, но только не с Джерри, тут она не стремилась к последовательности. Он сводил ее в баснословно дорогой ресторан, и они заказали ужин из трех блюд с вином.

Это он дает понять, что я теперь взрослая, сказала Бобби. И что он принимает меня всерьез, бла-бла-бла.

Как дела у мамы?

Опять сезон мигрени. Мы все ходим на цыпочках, как монахи-трапписты[7], елки. А как спектакль?

Ник был вообще-то очень хорош, сказала я.

Ну и славно. А то я опасалась, что будет ужасно.

Да, так и было. Извини, теперь я вспомнила твой вопрос. В целом спектакль так себе.

Бобби что-то фальшиво промурлыкала себе под нос и ничего не сказала.

Помнишь, когда мы от них возвращались, ты говорила, что они вроде как несчастливы вместе? – сказала я. Это ты почему так решила?

Мелисса была какая-то подавленная, по-моему.

Но почему? Именно из-за мужа?

Ну, тебе не кажется, что Ник с ней жестковат?

Нет. А тебе?

Когда мы пришли в первый раз, он хмурился, а потом накричал на Мелиссу из-за того, что собака не накормлена, помнишь? А когда мы уже легли, было слышно, как они ругаются.

Когда Бобби это сказала, я вспомнила, что между ними действительно чувствовалось взаимное раздражение, но я бы не сказала, что Ник на Мелиссу накричал.

Она там была? – сказала Бобби. В театре?

Нет. Может, и была, но мы ее не встретили.

Она не любит Теннесси Уильямса. Считает, что он слишком манерный.

Я слышала, что Бобби произнесла эти слова с насмешливой улыбкой, рисуясь передо мной. Я позавидовала, но тут же вспомнила, что я теперь в клубе видевших пьесу, а Бобби – нет. Для нее Ник оставался второстепенным персонажем, просто мужем Мелиссы. Если бы я сейчас сказала, что несколько минут назад отправила ему письмо с благодарностью за билеты, она бы даже не поняла, что я тоже рисуюсь, ведь для нее Ник – всего лишь тот, кто заставляет Мелиссу страдать, при этом ничего собой не представляя. Теперь она вряд ли увидит спектакль, а другого способа убедить ее, что Ник интересен сам по себе, я не знала. Когда я упомянула, что он вскоре собирается заглянуть на наше выступление, она спросила только, значит ли это, что Мелисса тоже придет.

Ник ответил мне назавтра после обеда – только строчными буквами, поблагодарил, что я пришла, и спросил, когда мы с Бобби выступаем в следующий раз. Писал, что играет в Королевском театре каждый вечер, а по выходным еще и утром, так что вряд ли успеет к нам, если мы начнем раньше половины одиннадцатого вечера. Я ответила, что постараюсь что-нибудь придумать, но даже если он не сможет прийти, это не повод расстраиваться. Он написал: но тогда это будет не очень взаимно, правда?

5

Летом я скучала по моментам предельной концентрации на учебе, которая охватывала во время семестра. Я любила сидеть в библиотеке и писать эссе, теряя ощущение себя и времени, пока за окнами не стемнеет. Открывала в браузере по пятнадцать вкладок, соединяя в предложения фразы вроде «эпистемическая реарктикуляция» и «современные дискурсивные практики». В такие дни я обычно забывала поесть, и по вечерам голова раскалывалась от звенящей, пронзительной боли. Физические ощущения обретали потрясающую новизну: ветер был свеж, пение птиц – необычайно. Еда и напитки становились небывало вкусными. В конце концов я распечатывала эссе, даже не перечитывая. Когда я получала работу обратно, на полях пестрели пометки «здорово сформулировано», а порой «блестяще». Каждый раз, когда было написано «блестяще», я фотографировала эту страницу на телефон и отправляла Бобби. Она отвечала: поздравляю, самомнение у тебя зашкаливает.

С самомнением у меня всегда было непросто. Я знала, что интеллектуальные достижения – не повод считать себя лучше других, но когда в моей жизни случалось что-то плохое, меня утешала мысль, что я очень умная. Когда ребенком у меня не получалось завести друзей, я представляла, что я умнее всех учителей и всех детей, когда-либо учившихся в школе, непризнанный гений среди обычных людей. Я чувствовала себя разведчицей. Подростком я зависала на интернет-форумах и свела дружбу с одним американским аспирантом двадцати шести лет. На фото у него были неестественно белые зубы, и он считал, что у меня мозги ученого-физика. Я писала ему по ночам, жаловалась, что в школе мне очень одиноко, а другие девчонки меня не понимают. Жаль, что у меня нет парня, писала я. Однажды ночью он прислал мне фотку своих гениталий. В центре кадра – эрегированный член, снятый со вспышкой, словно для медицинского осмотра. Несколько дней после этого меня грызли вина и страх, будто я совершила какое-то ужасное интернет-преступление, о котором все вдруг могут узнать. Я удалила свой аккаунт и забросила связанный с ним ящик электронной почты. Никому об этом не рассказала – некому было рассказывать.

* * *

В субботу я договорилась с организаторами, чтобы наше выступление сдвинули на половину одиннадцатого. Бобби я не предупредила и не стала объяснять причин. Мы тайком пронесли за кулисы бутылку белого вина и пили его из пластиковых стаканчиков в уборной на первом этаже. Мы обычно выпивали по паре бокалов вина перед выходом на сцену, но не больше. Сидели на раковинах, подливали себе вина и обсуждали новые вещи, которые собирались исполнить.

Я не хотела признаваться Бобби, что нервничаю, но на самом деле переживала. Даже при взгляде в зеркало пробирал мандраж. Нет, я не считала, что плохо выгляжу. Лицо, может, и простовато, но я была настолько худа, что смотрелась эффектно, и одежду выбирала такую, чтобы еще сильнее это подчеркнуть, – темную, с глубоким декольте. Губы я накрасила красновато-коричневой помадой, и в тусклом свете уборной выглядела болезненной и слабой. В конце концов черты лица начали разбегаться, словно позабыли, где их место и как они друг с другом связаны, – так из слова ускользает смысл, если много раз его повторить. Может, у меня паническая атака, подумала я. Бобби велела мне перестать пялиться на свое отражение, и я перестала.

Наверху мы увидели Мелиссу – в одиночестве, с бокалом вина и фотокамерой. Кресло рядом с ней пустовало. Я пошарила глазами, но уже по очертаниям зала и шуму вокруг догадалась, что Ник не пришел. Я надеялась, что это меня успокоит, но нет. Ожидая, пока нас объявят, я несколько раз облизала зубы.

На сцене Бобби всегда была убедительна. Мне нужно было лишь подстроиться под нее, и, пока мне это удавалось, все шло отлично. Порой я выступала хорошо, порой просто нормально. Бобби всегда попадала в яблочко. В этот вечер она всех смешила и сорвала бурные аплодисменты. Несколько секунд мы стояли на сцене в свете прожекторов, под рукоплескания публики указывая друг на друга, в смысле: это все она! В этот момент я и увидела, как через дверь в глубине зала входит Ник. Кажется, он запыхался, словно быстро взбежал по лестнице. Я моментально отвернулась и притворилась, будто не заметила. Я видела: он пытается поймать мой взгляд, и стоит мне ответить, он тут же изобразит раскаяние. Мысль об этом будоражила так, что хотелось скорее ее прогнать, – так бьет по глазам горящая лампочка без абажура. Публика все хлопала, и я чувствовала, что Ник взглядом провожает нас со сцены.

Позже, у бара, Филип заказал нам выпить и объявил, что новое стихотворение – его любимое. Я забыла принести ему зонт.

Говорят, что я ненавижу мужчин, сказала Бобби. Но вот ты, Филип, мне нравишься.

Я за два глотка выпила половину своего джин-тоника. Размышляла, не ускользнуть ли тихонько, никому ничего не говоря. Я могу уйти, думала я, и от этого становилось спокойнее – как будто собственная жизнь снова под контролем.

Давайте найдем Мелиссу, предложила Бобби. Представим тебя.

Ник сидел с Мелиссой, потягивая пиво из бутылки. Мне было неловко подходить. Последний раз, когда я его видела, он говорил с фальшивым акцентом, одет был по-другому, и я сомневалась, что готова услышать его настоящую речь. Но Мелисса уже нас заметила. Предложила сесть.

Бобби представила Мелиссе и Нику Филипа, тот пожал им руки. Мелисса заметила, мол, они уже встречались, и Филип расцвел. Ник как бы извинился за опоздание, а я по-прежнему старалась на него не смотреть. Я допила джин-тоник и гоняла кубики льда по дну бокала. Филип поблагодарил Ника за спектакль, и они заговорили о Теннесси Уильямсе. Мелисса опять назвала его «манерным», а я притворилась, будто впервые слышу, что она так о нем думает.

Потом мы заказали еще выпивки, и Мелисса предложила выйти покурить. Курить разрешалось во внутреннем дворике, там почти никого не было из-за дождя. Прежде я не видела, чтобы Ник курил, поэтому взяла сигарету, пусть мне и не хотелось. Бобби изображала парня, выступавшего перед нами. Получалось ужасно смешно, но жестоко. Мы все смеялись. Полило сильнее, и мы поспешили под козырек. Еще немного поболтали – солировала Бобби.

Прикольно, что ты играешь гея, сказала она Нику.

А Брик гей? – удивился он. – Я думал, он просто бисексуал.

Не говори «просто бисексуал», ответила она. Фрэнсис бисексуальна, ты знал?

Я не знала, сказала Мелисса.

Я глубоко затянулась сигаретой – я медлила. Понимала – все ждут, что же я отвечу.

Ну, сказала я. Есть такое, я всеядна.

Мелисса рассмеялась. Ник весело улыбнулся мне, а я тут же отвела взгляд и притворилась, будто обнаружила что-то интересное в своем бокале.

Я тоже, сказала Мелисса.

Тут Бобби явно встрепенулась. Спросила Мелиссу о чем-то – я не расслышала. Филип ушел в уборную и оставил свой бокал на подоконнике. Я теребила цепочку на шее, чувствуя, как внутри теплеет от алкоголя.

Прости, что я опоздал, сказал Ник.

Он разговаривал лишь со мной. Словно только и ждал, чтобы Филип ушел и оставил нас вдвоем. Я ответила, мол, ничего страшного. Он держал сигарету между средним и указательным пальцами, и в его руке она казалась совсем крошечной. Я знала, что он может сыграть кого угодно, – может, у него, как у меня, тоже нет «подлинной личности»?

Я пришел как раз к овации, сказал он. Судя по ней, стихи и правда стоящие. Если честно, я прочитал твои тексты – ничего, что я признался? Мелисса мне переслала – она думает, я интересуюсь литературой.

Тут я перестала осознавать себя – вдруг забыла, как выглядят мое лицо и тело. Будто кто-то взял ластик и аккуратно меня стер. Это было удивительно и даже приятно, но еще я заметила, что замерзла и, наверное, дрожу.

Она не предупредила, что кому-то их перешлет, сказала я.

Не кому-то, а только мне. Я тебе про них напишу. Если я похвалю тебя прямо сейчас, ты решишь, что это просто слова, но письмо будет очень лестным.

Как мило. Люблю, когда меня хвалят и при этом не нужно смотреть человеку в глаза.

Он рассмеялся, и мне стало хорошо. Дождь полил как из ведра, Филип вернулся из уборной и втиснулся к нам под козырек. Мы соприкоснулись с Ником плечами, и я наслаждалась этой запретной физической близостью.

Дико, когда знакомишься с кем-то, сказал он, а потом выясняется, что этот человек постоянно за всем наблюдает и все подмечает. И ты такой: боже, а что обо мне подсмотрели?

Мы переглянулись. Ник был тривиально красив: чистая кожа, четко очерченные скулы, нежные губы. Но мимика делала его лицо незаурядным – умным и утонченным, придавала взгляду харизматичность. Когда он смотрел на меня, я чувствовала себя уязвимой, а еще понимала: он позволяет наблюдать за собой, он заметил мой интерес и мое желание составить о нем мнение, и ему самому любопытно, каким оно будет.

Ага, сказала я. Ничего хорошего.

Сколько тебе, двадцать четыре?

Двадцать один.

Секунду он смотрел на меня, словно думал, будто я шучу: глаза распахнуты, брови взлетели, а потом покачал головой. Актеров учат изображать эмоции, не испытывая их, подумала я. Он же знал, что мне двадцать один. Наверное, на самом деле просто хотел подчеркнуть нашу огромную разницу в возрасте и показать, что она его не радует. Из интернета я знала, что ему тридцать два.

Ты же не позволишь этому разрушить нашу мистическую связь? – сказала я.

Он задержал на мне взгляд, улыбнулся двусмысленно, и мне это так понравилось, что я тут же остро ощутила: у меня есть рот. И он приоткрылся.

Как можно, сказал Ник.

Филип заторопился на последний автобус, а Мелисса вспомнила, что завтра утром у нее встреча и пора уходить. Так и разошлись. Бобби поехала к себе в Сандимаунт на пригородной электричке, а я пошла пешком по набережным. Лиффи разлилась и словно взбесилась. Мимо косяком проплывали такси и машины, а пьяный на другой стороне улицы выкрикнул, что любит меня.

Войдя в квартиру, я подумала о том, как Ник входит в зал под рукоплескания публики. Теперь мне казалось, что лучше и быть не могло: здорово, что он пропустил выступление. Он увидел, сколько народу мной восхищается, мне не пришлось рисковать, добиваясь его одобрения, и поэтому я, наверное, запросто могу общаться с ним и дальше, будто я тоже знаменита, окружена поклонниками, будто я ничем не хуже его. Ведь аплодисменты – часть выступления, пожалуй, лучшая его часть, они – ярчайшее выражение того, к чему я стремилась: стать человеком, достойным одобрения, достойным любви.

6

После того вечера мы встречались с Мелиссой время от времени, а порой она присылала имейлы, рассказывая, как идет работа над статьей. В гости мы к ним больше не ездили, но иногда сталкивались на разных литературных мероприятиях. Я старалась заранее угадать, будут ли они с Ником на том или ином вечере, потому что мне нравились они оба и нравилось, когда другие видели, как тепло эти двое ко мне относятся. Они знакомили меня с редакторами и агентами, которые изображали, что рады встрече, и заинтересованно расспрашивали о творчестве. Ник всегда держался дружелюбно, порой нахваливал меня, но никогда не усердствовал, втягивая меня в разговор, так что я уже не вздрагивала, встречаясь с ним взглядом.

На все мероприятия мы ходили вместе с Бобби, но ее интересовала только Мелисса. Во время книжной презентации на Доусон-стрит она сказала Нику, что «ничего не имеет против актеров», а он такой: о, спасибо, Бобби, это так великодушно. Когда однажды он пришел один, Бобби спросила: только ты? А где же твоя красавица-жена?

Я тебе не нравлюсь, или мне только кажется? – сказал Ник.

Ничего личного, сказала я. Она просто ненавидит мужиков.

Но если тебе от этого станет легче, ты лично мне тоже не нравишься, добавила Бобби.

После того вечера, когда Ник пропустил наше выступление, мы с ним начали переписываться. В обещанном письме про мои стихи он назвал один поэтический образ «прекрасным». Я бы тоже, пожалуй, могла сказать про игру Ника в спектакле «прекрасно», но я бы такого не написала. Скорее всего, потому, что выступление на сцене было связано с его физическим присутствием, а стихотворение, напечатанное стандартным шрифтом, да к тому же пересланное ему другим человеком, – не было. Если сильно абстрагироваться, можно представить, будто эти стихи мог написать кто угодно, хотя и это не совсем правда. Казалось, на самом деле он признавался: твои мысли и чувства – прекрасны, как и твое восприятие мира. Это его замечание преследовало меня потом еще несколько дней. Я непроизвольно улыбалась каждый раз, когда оно всплывало в памяти, будто вспоминала шутку, понятную лишь двоим.

Писать Нику было легко, азартно и волнующе, как в настольный теннис играть. Мы постоянно друг друга подкалывали. Узнав, что мои родители живут в графстве Мейо, он написал:

у нас была дача на Акилле[8] (как и у всех уважаемых семей из Южного Дублина, разумеется).

Я ответила:

Рада, что родина моих предков помогает тебе поддерживать классовую идентичность.

P.S. Вообще-то, дачи должны быть объявлены вне закона.

Он был первым человеком после Бобби, разговорами с которым я наслаждалась, иррационально и чувственно, как наслаждалась кофе или громкой музыкой. Он меня смешил. Однажды обронил, что они с Мелиссой спят в разных комнатах. Я не сказала Бобби, но много об этом думала. Я размышляла, «любят» ли они еще друг друга, хотя сложно было представить, что Ник хоть к чему-нибудь относится без иронии.

Похоже, засыпал он только под утро, так что обычно мы переписывались по ночам. Он рассказал, что изучал английскую филологию и французский в Тринити, у нас даже обнаружились общие преподаватели. Он специализировался на английском и писал дипломную работу о Кэрил Черчилль[9]. Порой во время нашего разговора я гуглила Ника и рассматривала его фотографии, чтобы не забыть, как он выглядит. Я читала о нем в интернете все подряд и частенько сбрасывала ему цитаты из его же собственных интервью, даже когда он попросил меня прекратить. Сказал, что это «дико неловко». Я сказала: а ты перестань писать мне в 3:34 утра (на самом деле нет). Он ответил: чтобы я писал 21-летней посреди ночи? не понимаю, о чем ты говоришь. я на такое не способен.

Однажды вечером на презентации новой поэтической антологии мы с Мелиссой остались беседовать с писателем, чьих книг я никогда не читала, а остальные ушли за выпивкой. Дело происходило в баре неподалеку от Дейм-стрит, и у меня ужасно болели ноги, потому что я надела слишком тесные туфли. Писатель поинтересовался, кто мой любимый автор, и я пожала плечами. Может, просто замолчать, чтоб он оставил меня в покое, подумала я, или это будет ошибкой – вдруг его книги популярны?

А ты крутая, сказал он. Она крутая, согласись?

Мелисса покивала, но без энтузиазма. Моя крутизна, если она и была, ее совсем не волновала.

Спасибо, сказала я.

И ты умеешь принимать комплименты, это здорово, сказал он. Многие начинают себя обесценивать, а ты все делаешь правильно.

Да, я опытный получатель комплиментов, сказала я.

Я заметила, что он попытался переглянуться с Мелиссой, но та и внимания не обратила. Он чуть ли не подмигнул ей, но передумал. Опять с ухмылкой повернулся ко мне.

Ну, дерзить не обязательно, сказал он.

Тут вернулись Ник и Бобби. Писатель что-то сказал Нику, а тот в ответ назвал его «чуваком», типа: ну извини, чувак. Над этим жеманством я потом приколюсь в письме. Бобби положила голову Мелиссе на плечо.

Когда писатель от нас отстал, Мелисса осушила бокал и усмехнулась мне.

Ты его прямо очаровала, сказала она.

Издеваешься? – спросила я.

Он тебя клеил. Сказал, что ты крутая.

Мы с Ником стояли бок о бок, и я не видела, какое у него лицо. Я ужасно хотела вернуть себе контроль над разговором.

Да, парни только и делают, что сообщают мне, какая я крутая, сказала я. И ждут, что я поведу себя так, будто мне никогда ничего подобного не говорили.

Мелисса расхохоталась. Я и не ожидала, что могу так ее рассмешить. На мгновение я подумала, что недооценивала и ее, и ее отношение ко мне. Но потом заметила, что Ник тоже смеется, и мне стало совершенно все равно, что там чувствует Мелисса.

Жестко, сказал он.

Ты не исключение, не льсти себе, сказала Бобби.

Да, я плохой парень, никаких сомнений, сказал Ник. Я смеюсь не поэтому.

* * *

В конце июня я на пару дней поехала в Баллину навестить родителей. Мама не настаивала, но в последнее время в телефонных разговорах то и дело слышалось: ой, да ты никак жива? Я тебя узна́ю, когда приедешь, или тебе придется вставлять цветок в петлицу? В конце концов я купила билет на поезд, сообщила, когда меня ждать, и подписалась: верная долгу, твоя преданная дочь.

Бобби и моя мама отлично ладили. Бобби изучала политологию, что вызывало у матери уважение. Серьезное образование, говорила она, косясь на меня и приподнимая бровь. Мама симпатизировала социал-демократам, а Бобби в то время, кажется, считала себя анархо-социалисткой. Когда мама приезжала в Дублин, они с удовольствием спорили по мелочи о Гражданской войне в Испании. Порой Бобби оглядывалась на меня: Фрэнсис, ты же коммунистка, могла бы и поддержать. А мама смеялась: она-то?! С таким же успехом можешь у чайника помощи просить. Она никогда особо не интересовалась моей общественной и личной жизнью, и это устраивало нас обеих, но когда мы расстались с Бобби, мама сказала «ужасно жаль».

В субботу она встретила меня у поезда, и мы весь день провели в саду. Горячий воздух окутывал недавно постриженный газон – ад для аллергика. Нежную ткань неба длинными стежками прошивали птицы. Мама полола сорняки, я притворялась, будто помогаю, а на самом деле просто болтала. Я неожиданно обнаружила, что с огромным воодушевлением рассказываю про новые знакомства – про всех редакторов и писателей, которых встретила в Дублине. Я стянула перчатки, чтобы вытереть пот со лба, и обратно так и не надела. Спросила у мамы, не выпить ли чаю, но она словно не услышала. Я уселась под кустом фуксии, обрывала с него цветки и снова говорила про знаменитостей. Слова так и летели с языка. Я и не знала, сколько всего мне хочется рассказать и что рассказывать будет настолько приятно.

В конце концов мама стянула перчатки и опустилась в садовое кресло. Я сидела скрестив ноги, разглядывая носки кроссовок.

Похоже, эта Мелисса вскружила тебе голову, сказала она.

Разве?

Она тебя познакомила с кучей людей.

Бобби ей нравится больше, сказала я.

А ее мужу нравишься ты.

Я пожала плечами, мол, не знаю. Облизала большой палец и принялась оттирать засохшую землю с кроссовки.

Они ведь еще и богаты? – сказала мама.

Ну да. Он из состоятельной семьи. И дом у них очень славный.

Вот уж не думала, что тебя прельщают пафосные дома.

Эти слова меня задели. Я продолжила оттирать кроссовку так, словно не уловила ее тон.

Я не прельщаюсь, сказала я. Просто рассказала, что у них за дом.

Для меня все это какое-то безумие. Зачем этой женщине в ее-то годы тусоваться со студентами?

Ей тридцать семь, не пятьдесят. И она пишет о нас статью, я же говорю.

Мама встала с кресла и вытерла руки о льняные рабочие штаны.

Да уж, ты выросла совсем не в славных домах Монкстауна.

Я засмеялась, и она протянула мне руки, чтобы помочь встать. Руки у нее были большие и бледные, не как у меня. Они многое умели, в отличие от моих, и моя ладонь легла в них так, словно ее нужно починить.

С папой встретишься вечером? – сказала она.

Я убрала руку и сунула в карман.

Может быть, сказала я.

* * *

Мне с детства было ясно, что родители недолюбливают друг друга. В кино и по телевизору пары всю домашнюю работу делали вместе и постоянно о чем-то с теплотой вспоминали. Не припоминаю, чтобы мои родители бывали в одной комнате, разве что ели вместе. У отца случались «перепады настроения». Порой, когда отец был «не в настроении», мама увозила меня к своей сестре Берни в Клонтарф, где они сидели на кухне, разговаривая и качая головами, а я наблюдала, как мой двоюродный брат Алан играет в «Окарину времени»[10]. Я догадывалась, что тут как-то замешан алкоголь, но какова именно его роль, оставалось для меня загадкой.

Ездить к Берни я любила. Там мне разрешали есть печенья сколько влезет, а вернувшись домой, мы заставали отца в раскаянии или вовсе не заставали. Мне больше нравилось, когда его не было. Иначе его одолевало желание поговорить со мной про школу, а я не могла выбрать – подыгрывать ему или игнорировать. Подстраиваясь под него, я чувствовала себя беспомощной и бесчестной, удобной мишенью. А если я старалась его не замечать, сердце бешено колотилось, и я не могла даже в зеркало на себя смотреть. И тогда мама плакала.

Сложно сказать, каковы были эти папины «настроения». Порой он пропадал из дома на пару дней, а когда возвращался, оказывалось, что он выпотрошил мою копилку или телевизор исчез. Отец натыкался на мебель и выходил из себя. Однажды споткнулся о мою туфлю и запустил ею мне в голову. Туфля улетела прямо в тлеющий камин, брызнули искры, а мне казалось, что это полыхает мое лицо. Я научилась не выказывать страха – его это только раззадоривало. Я была холодна как рыба. Потом мама спросила: почему ты ее не вытащила из огня? Могла хотя бы попытаться? Я пожала плечами. Я бы и собственное лицо сожгла в камине запросто.

Когда по вечерам он возвращался с работы, я замирала, прислушиваясь, и уже через несколько секунд совершенно точно знала, «в настроении» он или нет. Я понимала по стуку двери и звону ключей – безошибочно, как будто он кричал на весь дом. Я говорила маме: он «не в настроении». А она отвечала: прекрати. Но она все понимала не хуже меня. Когда мне было двенадцать, он как-то раз заехал за мной в школу. Но домой мы не поехали, а отправились за город, к Блэкроку. Слева мимо нас промчалась пригородная электричка, через окно машины я рассматривала трубы электростанции Пулбег. Твоя мать хочет разрушить нашу семью, сказал папа. Я моментально ответила: выпусти меня из машины, пожалуйста. Позже отец вспоминал эти мои слова в доказательство, что мать настроила меня против него.

Он переехал в Баллину, и я навещала его по выходным два раза в месяц. Обычно он вел себя пристойно, мы заказывали еду навынос и порой ходили в кино. Я постоянно приглядывалась, ждала сигнала, что хорошему настроению пришел конец и сейчас начнет твориться что-то ужасное. Все что угодно могло стать сигналом. Но когда по вечерам мы ходили в «Маккарти», отцовские друзья вопрошали: так это твой маленький гений, Деннис? И они просили меня разгадать пару строк в кроссворде из газеты или сказать, как пишется какое-нибудь длинное замысловатое слово. Когда я отвечала, они хлопали меня по спине и заказывали мне красный лимонад.

Далеко пойдет, в НАСА будет работать, говорил его дружок Пол. У тебя до конца жизни все будет путем.

Что захочет – то пусть и делает, отвечал отец.

Бобби встречалась с ним лишь однажды, на школьном выпускном. Он специально приехал в Дублин, в костюме и с фиолетовым галстуком. Мама рассказала ему про Бобби, и после церемонии он пожал Бобби руку и похвалил: великолепное выступление. Мы в школьной библиотеке ели треугольные сэндвичи и запивали колой. А Фрэнсис похожа на вас, заметила Бобби. Мы с отцом переглянулись, и он робко рассмеялся. Даже не знаю, ответил он. Потом сказал мне, мол, Бобби прелестная девушка, и поцеловал меня в щеку на прощание.

Поступив в колледж, я стала появляться у него реже. Я ездила в Баллину раз в месяц и останавливалась у мамы. Отец вышел на пенсию, и его «настроения» стали еще непредсказуемей. Я начала понимать, сколько времени потеряла, успокаивая его, притворяясь веселой и собирая по дому вещи, которые он уронил. У меня аж челюсти сводило, и я начала вздрагивать от любого звука. Мы напряженно перебрасывались репликами, и он то и дело корил меня за то, что я говорю по-дублински. Ты смотришь на меня свысока, как-то раз сказал он, когда мы поругались. Не дури, отвечала я. Он засмеялся: о, вот видишь? Вот все и всплыло.

* * *

После обеда я сказала маме, что навещу его. Она пожала мне плечо и похвалила. Отличная идея, сказала она. Ты молодец.

Я шла по городу, руки в карманах куртки. Солнце садилось, и я гадала, что сейчас показывают по телевизору. Голова слегка пульсировала, боль словно лилась в нее с неба. Я старалась печатать шаг как можно громче, чтоб отвлечься от дурных мыслей, но люди оглядывались, и я смутилась. Я знала, что это безволие. Бобби вот никогда не стеснялась незнакомцев.

Отец жил в небольшом таунхаусе рядом с автозаправкой. Я позвонила в дверь и сунула руки обратно в карманы. Дверь не открылась. Я еще раз позвонила и подергала засаленную ручку. Дверь поддалась, и я вошла.

Папа? – позвала я. Привет?

В доме пахло прогорклым маслом и уксусом. Ковер в прихожей был затоптанный и грязный, так что узора не разобрать. У телефона висело семейное фото из отпуска на Майорке – там мне было года четыре, и я носила желтую футболку. На футболке значилось: «БУДЬ СЧАСТЛИВА».

Ау? – позвала я.

Отец появился в дверях кухни.

Фрэнсис, ты ли это? – сказал он.

Ага.

Так заходи, я как раз ужинал.

Огромное заляпанное кухонное окно смотрело на бетонный двор. Мойка была завалена грязной посудой, а из мусорного ведра на пол просыпались бумажки и картофельные очистки. Отец прошел по ним, словно и не заметил. Он ел что-то из коричневого бумажного пакета на голубом блюдце.

Ты ведь не голодная? – сказал он.

Да, я обедала.

Ну давай, рассказывай, какие новости в Дублине.

Да ничего особенного, сказала я.

Он доел, я поставила чайник, наполнила мойку горячей водой, капнула в нее лимонное средство для мытья посуды. Отец ушел в гостиную смотреть телевизор. Вода оказалась слишком горячей – когда я опустила в нее руки, они на глазах покраснели. Сначала я помыла стаканы и вилки с ложками, потом тарелки, затем кастрюли и сковородки. Домыв, слила воду, протерла все поверхности в кухне и замела картофельные очистки обратно в ведро. Засмотрелась на мыльные пузыри: они беззвучно скользили по лезвиям ножей, и мне внезапно захотелось порезать себя. Вместо этого я убрала соль и перец и пошла в гостиную.

Я всё, сказала я.

Уходишь?

Да, мусор пора вынести.

Ну заглядывай, сказал отец.

7

В июле Мелисса пригласила нас на день рождения. Мы уже довольно давно ее не видели, и Бобби распереживалась, что подарить и нужно ли покупать подарок от каждой из нас или можно один на двоих. Я сказала, что в любом случае подарю бутылку вина и на этом всё. При встречах мы с Мелиссой старательно избегали смотреть друг другу в глаза. Они с Бобби перешептывались и хохотали, как школьницы. У меня не хватало отваги по-настоящему ее невзлюбить, но вообще-то хотелось.

Бобби была в коротенькой обтягивающей футболке и черных джинсах. Я – в летнем платье на тонких соскальзывающих бретельках. Вечер выдался теплый, и, когда мы появились на пороге, только начинало смеркаться. Между зеленоватых облаков, словно сахарный песок, были рассыпаны звезды. На заднем дворе лаяла собака. Я не видела Ника вживую уже целую вечность и немного нервничала из-за того, насколько ироничной и равнодушной я притворялась в переписке.

Дверь открыла сама Мелисса. Она обняла нас по очереди, и я ощутила на скуле ее пудровый поцелуй. Я вспомнила запах ее духов.

Подарков не нужно! – сказала она. Не стоило! Заходите, наливайте себе. Рада вас видеть.

Мы отправились вслед за нею в кухню, где было мало света, много музыки и полно народу в длинных ожерельях. Просторная комната сверкала чистотой. На миг я вообразила, что это мой дом, что я здесь выросла и все вещи вокруг мои.

Вино на столе, а если хочется чего покрепче, посмотрите в кладовке, сказала Мелисса. У нас тут самообслуживание.

Бобби налила себе внушительный бокал красного и вышла за Мелиссой на веранду. Не хотелось им навязываться, и я сделала вид, будто мне нужно «чего покрепче».

Кладовка размером со шкаф примыкала к кухне. Туда набились человек пять, они раскурили косяк и громко хохотали. Ник был среди них. Когда я вошла, кто-то сказал: о, а вот и копы! И все покатились со смеху. Я стояла, чувствуя себя рядом с ними малолеткой, и переживала, не слишком ли мое платье открывает спину. Ник сидел на стиральной машине и пил пиво из бутылки. В белой рубашке с расстегнутым воротом, разгоряченный. В комнатушке было дымно и душно, гораздо жарче, чем на кухне.

Мелисса говорит, крепкий алкоголь тут, сказала я.

Да, сказал Ник. Что тебе предложить?

Я попросила джин, и все притихли и уставились на меня миролюбиво и укуренно. Помимо Ника там были две женщины и двое мужчин. Женщины не смотрели друг на друга. Я украдкой бросила взгляд на свои ногти – чисты ли?

Ты тоже актриса? – спросил кто-то.

Она писатель, сказал Ник.

Он представил меня остальным, и я тут же забыла их имена. Он щедро плеснул джина в стакан и вспомнил, что где-то тут был тоник. Я подождала, пока он найдет.

Извини, не хотел тебя обидеть, сказал парень, просто здесь полно актрис.

Да, и Нику приходится осторожничать, чтоб не посмотреть куда не надо, добавил кто-то.

Ник бросил на меня взгляд – не то смутился, не то просто укурился, сложно сказать. Замечание явно было с сексуальным подтекстом, но что конкретно имелось в виду, я не поняла.

Да нет, сказал он.

Мелисса у нас теперь, значит, – девушка широких взглядов, сказал кто-то.

Все, кроме Ника, снова расхохотались.

Тут до меня дошло, что я для них какая-то диверсия сексуального толка, и поэтому они стебутся. Я не обиделась, просто представила, как забавно это можно описать в письме. Ник протянул мне бокал джин-тоника, и я улыбнулась, не разжимая губ. Я не понимала, ждет ли он, что я теперь уйду, раз у меня уже есть выпивка, или это будет невежливо.

Как съездила домой? – сказал он.

Хорошо, сказала я. Родители в порядке. Спасибо, что спросил.

А откуда ты, Фрэнсис? – сказал один из мужчин.

Я из Дублина, но родители в Баллине.

Так ты из понаехавших, сказал мужчина. Я и не знал, что у Ника есть такие друзья.

Я выросла в Сандимаунте, сказала я.

А в кубке Ирландии ты на чьей стороне? – спросил кто-то.

Я вдохнула ртом висевший в кладовке дым, прогорклый и сладкий. Я женщина, у меня нет стороны, сказала я[11]. Приятно было щелкнуть по носу друзей Ника, хоть они и казались безобидными. Ник усмехнулся, словно вспомнив что-то.

На кухне что-то крикнули про торт, и все потянулись из кладовки, остались только мы вдвоем. Внутрь сунулась собака, но Ник вытолкнул ее ногой и закрыл дверь. Мне показалось, он покраснел, но, может, это просто из-за жары. Снаружи, на кухне звучала песня «Ретроград» Джеймса Блейка[12]. Ник писал мне, что любит этот альбом, – может, он и подбирал музыку для вечеринки.

Извини, сказал он. Я так накурился, что все перед глазами расплывается.

Прямо завидно.

Я прислонилась к холодильнику и обмахнула лицо ладонью. Ник потянулся ко мне и прижал горлышко пивной бутылки к моей щеке. Стекло было фантастически холодным и влажным, у меня даже дыхание внезапно сбилось.

Приятно? – сказал он.

Да, чертовски. Можно тут тоже?

Я сдвинула с плеча бретельку платья, и он прислонил бутылку к моей ключице. Холодная капля с запотевшего стекла соскользнула по моей коже, и я вздрогнула.

Как же хорошо, сказала я.

Он промолчал. Уши его покраснели, это я заметила.

И к ноге, пожалуйста, сказала я.

Он переложил бутылку в другую руку и прижал ее к моему бедру. Прохладными кончиками пальцев коснулся моей кожи.

Вот так? – сказал он.

Только иди поближе.

Мы флиртуем?

Я поцеловала его. И он это позволил. Рот его был горяч, он положил свободную руку мне на талию, словно желал обнять меня. Я так его хотела, что чувствовала себя полной идиоткой, неспособной что-то сказать или пошевелиться.

Он отстранился и вытер рот – но нежно, будто проверяя, что он еще на месте.

Наверное, здесь так не стоит, сказал Ник.

Я пожала плечами. Сказала: я лучше пойду. Вышла из кладовки, пощипывая нижнюю губу пальцами и стараясь выглядеть бесстрастно.

На веранде Бобби сидела на подоконнике и болтала с Мелиссой. Помахала мне, и я решила, что надо к ним, хотя и не хотелось. Они ели полупрозрачные кусочки торта с тонкими слоями крема и джема, похожими на зубную пасту. Бобби держала свой прямо руками, Мелисса ела вилкой. Я улыбнулась и снова непроизвольно коснулась губ. Уже касаясь, поняла, что зря, но не смогла удержаться.

А я рассказываю Мелиссе, как мы ее боготворим, сказала Бобби.

Мелисса окинула меня оценивающим взглядом и вытащила пачку сигарет.

Вряд ли Фрэнсис кого-то боготворит, сказала она.

Я растерянно пожала плечами. Допила джин-тоник и налила себе белого вина. Мне хотелось, чтобы Ник вернулся и можно было бы смотреть на него через стол. Вместо этого я смотрела на Мелиссу и думала: я тебя ненавижу. Мысль появилась из ниоткуда, словно шутка или возглас. Я даже не была уверена, вправду ли ее ненавижу, но слова звучали и ощущались очень естественно, как всплывшие в памяти строки песни.

Время шло, а Ник так и не появился. Мы с Бобби хотели остаться ночевать в гостевой комнате, но народ не расходился до самого утра – часов до четырех или пяти. К этому времени я потеряла из виду и Бобби. Думала поискать, поднялась в гостевую, но там было пусто. Я прилегла на кровать прямо в одежде, прислушиваясь – какие эмоции нахлынут, стану ли я печалиться или сожалеть? Чувства были, но я не знала, какими словами их описать. В конце концов я уснула, а когда проснулась, Бобби так и не пришла. Утро выдалось пасмурным, я вышла из дома, ни с кем не столкнувшись, и отправилась к автобусной остановке.

8

После полудня я лежала на кровати в майке и трусах и курила, открыв окно. Мучило похмелье, от Бобби никаких вестей. Сквозь окно я видела, как ветер треплет листву и двое детей мелькают за деревом – у одного световой меч. Картина успокаивала – по крайней мере, не давала слишком уж распереживаться. Я слегка замерзла, но не хотелось вставать и одеваться, чтобы не разрушить очарование момента.

В конце концов, часа в три-четыре дня я выползла из кровати. Писать я была не в состоянии. Точнее, понимала, что сейчас могу написать лишь что-то уродливое и претенциозное. Я не та, кем притворялась. Я вспомнила, как умничала перед друзьями Ника в кладовке, и самой стало тошно. Я не вписываюсь в пафосные интерьеры. Меня в такие дома приглашали только из-за Бобби, которая была вхожа всюду, и что-то в ней было такое, из-за чего я на ее фоне становилась невидимой.

Вечером пришел имейл от Ника.

привет, фрэнсис, прости за вчерашний вечер.

я вел себя как мудак и ужасно сожалею. я не хочу быть таким и не хочу, чтобы ты думала, будто

я такой. я правда ощущаю себя настоящим козлом. я не должен был ставить тебя в такое положение. надеюсь, у тебя сегодня все нормально.

Я заставила себя потерпеть с ответом хотя бы час. Посмотрела мультики в интернете и сварила кофе. Несколько раз перечитала письмо. Выдохнула с облегчением, убедившись, что все письмо написано строчными, как он обычно и писал. Если бы в этот непростой момент в тексте вдруг появились заглавные, было бы слишком драматично. В конце концов я написала ответ, мол, сама виновата, это я поцеловала тебя и прошу прощения.

Ответ прилетел моментально.

нет, ты не виновата. я типа на 11 лет старше, и к тому же это был день рождения моей жены. я повел себя ужасно и совсем не хочу, чтобы ты себя осуждала.

Темнело. Голова кружилась, не отпускала тревога. Я хотела было прогуляться, но пошел дождь, и я перепила кофе. Сердце бешено колотилось. Я нажала «ответить».

И часто ты на вечеринках с девушками целуешься?

Он ответил минут через двадцать.

с тех пор как женился, никогда. но тем хуже, по-моему.

Зазвонил телефон, и я сняла трубку, все еще глядя на это письмо.

Может, потусуемся сегодня, посмотрим «Бразилию»[13]? – сказала Бобби.

Что?

Давай посмотрим «Бразилию»? Алло? Антиутопию того парня из «Монти Пайтон». Ты говорила, что хочешь посмотреть.

Что? – сказала я. А, да, давай. Сегодня?

Ты спишь, что ли? Голос у тебя странный.

Я не сплю. Прости. Интернет читаю. Конечно, давай зависнем.

Она приехала через полчаса. Спросила, можно ли остаться на ночь. Я сказала, что да. Мы сидели на кровати, курили и болтали о вчерашней вечеринке. Сердце у меня тяжело колотилось из-за того, что я врала, но врала я талантливо и даже азартно.

У тебя волосы очень отросли, сказала Бобби.

Думаешь, надо постричься?

Мы решили, что надо. Я сидела в кресле перед зеркалом, весь пол вокруг мы застелили старыми газетами. Бобби стригла меня теми же ножницами, которыми я орудовала на кухне, только помыла их перед этим в кипятке и «Фейри».

Ты все еще думаешь, что нравишься Мелиссе? – сказала я.

Бобби снисходительно улыбнулась, словно никогда ничего подобного не говорила.

Я всем нравлюсь, сказала она.

В смысле между вами что-то особенное? Не как с другими? Ну ты понимаешь.

Не знаю, с ней не разберешь.

Я тоже заметила, сказала я. Порой мне кажется, она меня ненавидит.

Ничего подобного, как человек ты ей очень нравишься. Ты ей напоминаешь ее саму в молодости.

Я почувствовала, что совсем завралась, даже уши загорелись. Я казалась себе врушкой, видимо, из-за того, что обманула доверие Мелиссы, а еще из-за нашей якобы схожести. Я знала, что сама поцеловала Ника, а не наоборот, но верила, что он тоже этого хотел. Если Мелиссе казалось, что мы с нею похожи, может, я и Нику ее напомнила?

Давай челку тебе выстрижем, сказала Бобби.

Не стоит, нас и так слишком часто путают.

Как-то это обидно, что тебе это обидно.

Когда она закончила со стрижкой, мы заварили кофе и устроились на диване, обсуждая университетское сообщество феминисток. Бобби покинула его в прошлом году, когда они пригласили выступить какую-то британку, поддержавшую вторжение в Ирак. В группе на Фейсбуке президент сообщества назвала выпады Бобби «агрессивными» и «сектантскими»; полная чушь, подумали мы; к счастью, британка приглашение не приняла, так что нам с Филипом не пришлось отказываться от членства. Отношение Бобби к нашему решению то и дело менялось и стало показателем того, насколько мы ладим. Когда все шло хорошо, она считала, что я проявила толерантность и даже приношу жертвы ради гендерного равноправия. Если случалась размолвка, она называла мое поведение предательством и доказательством идеологической бесхребетности.

Что они сейчас думают про сексизм? – спросила она. Или есть две точки зрения на проблему?

Они определенно хотели бы видеть больше женщин на руководящих постах.

Мне всегда казалось, что женщин маловато среди торговцев оружием.

Наконец, мы включили фильм, и Бобби уснула у экрана. Может, она любит ночевать у меня, потому что рядом с родителями тревожится? Она не упоминала ничего такого, хотя обычно все про себя рассказывала, но отношения в семье – другое дело. Смотреть фильм в одиночестве мне не понравилось, я его выключила и начала читать интернет. Потом Бобби проснулась и устроилась как следует – на матрасе, на полу в моей комнате. Мне нравилось, что она спит рядом, пока я бодрствую, это успокаивало.

Вечером, когда она уже легла, я открыла ноутбук и ответила Нику на его последний имейл.

* * *

Я все размышляла, рассказывать ли Бобби, что я поцеловала Ника. Ничего не решив, на всякий случай в деталях вообразила, как преподнести, какие подробности опустить, а какие подчеркнуть.

Так уж вышло, сказала бы я.

Безумие какое-то, ответила бы она. Но я всегда подозревала, что ты ему нравишься.

Не знаю. Он ведь был под кайфом, как глупо.

Но в письме он же признал, что сам виноват?

Я нарочно выдумывала ответы Бобби, чтобы убедить себя саму, будто нравлюсь Нику, и знала, что в реальности она отвечала бы совершенно иначе, так что я бросила это дело. Хотелось с кем-нибудь поделиться, чтобы меня поняли, но я не хотела рисковать – вдруг Бобби расскажет Мелиссе (а она ведь может), и не потому, что предательница, а чтобы поглубже внедриться в Мелиссину жизнь.

Я решила ничего ей не говорить – то есть рассказать было некому, никто бы не понял. Я обронила в разговоре с Филипом, что поцеловала того, кого целовать не следовало, но он не понял, о чем я.

Бобби? – сказал он.

Нет, не Бобби.

Хуже или лучше, чем если бы ты поцеловала Бобби?

Хуже, сказала я. Намного хуже. Забудь.

Обалдеть, а я думал, хуже быть не может.

Зря я завела с ним этот разговор.

Однажды я на вечеринке поцеловал бывшую, сказал он. Недели страданий. Ни на чем не мог сосредоточиться.

Надо же.

У нее уже другой парень был, что сильно все усложнило.

Кто бы сомневался, сказала я.

* * *

На следующий день в магазине «Ходжис Фиггис»[14] устраивали книжную презентацию, Бобби захотела пойти и раздобыть экземпляр с автографом. Был теплый июльский день, перед выходом из дома я целый час сидела, распутывая свалявшиеся волосы пальцами и расчесывая, волосы обрывались, ломались и падали на пол. Я думала: может, их там вообще не будет, придется тащиться обратно домой, подметать волосы с пола, в настроении хуже некуда. Может, в моей жизни больше вообще не случится ничего важного, останется только мести полы до самой смерти.

С Бобби мы столкнулись в дверях магазина, и она мне помахала. На левой руке приветственно зазвенели бесчисленные браслеты. Частенько я ловила себя на мысли, что, если бы я выглядела как Бобби, со мной никогда не случилось бы ничего плохого. Это было бы не как пробуждение с новым, незнакомым лицом – наоборот, я проснулась бы с лицом, которое хорошо знала, которое уже считала своим, я бы даже не удивилась.

Войдя внутрь, сквозь перила второго этажа я увидела Ника и Мелиссу. Они стояли у книжных полок. Икры у Мелиссы были голыми и слишком бледными. Я остановилась и дотронулась до своей ключицы.

Бобби, сказала я. У меня лицо блестит?

Бобби оглянулась и прищурилась, рассматривая меня.

Немного, сказала она.

Я бесшумно выдохнула. Но деваться было некуда – я уже поднималась по лестнице. Лучше бы не спрашивала.

По-хорошему светится, сказала она. Очень мило, чего ты?

Я покачала головой, и мы пошли наверх. Чтения еще не начались, и все бродили по залу с бокалами в руках. Внутри стояла жара, хотя все окна были распахнуты, прохладный ветерок с улицы коснулся моей руки, по коже побежали мурашки. Я вспотела. Бобби что-то шептала мне на ухо, я кивала и притворялась, что слушаю.

В конце концов мы с Ником одновременно оглянулись и встретились глазами. Внутри меня словно ключ повернулся, с такой силой, что я ничего не могла с собой поделать. Он как будто хотел что-то сказать, но только вздохнул и сглотнул. Мы не кивнули и не помахали друг другу, просто приклеились взглядами, словно уже вели тайный безмолвный разговор, неслышный другим.

Через несколько секунд я заметила, что Бобби замолчала; я обернулась – она тоже смотрела на Ника, слегка выпятив нижнюю губу, точно говоря: а, теперь я вижу, на кого ты пялишься. Мне захотелось, чтоб у меня в руках оказался бокал вина – спрятать лицо.

Ну, хотя бы одеваться он умеет, сказала она.

Я не стала разыгрывать непонимание. На нем были белая футболка и замшевые ботинки-дезерты, такие тогда все носили. Даже у меня такие были. Он выглядел красиво, просто потому что был красив, но Бобби внешность всегда впечатляла меньше, чем меня.

А может, это Мелисса его одевает, сказала Бобби.

И улыбнулась так, будто скрывала какую-то тайну, хотя в ее поведении не было ничего загадочного. Я провела рукой по волосам и отвела взгляд. Белый квадрат солнечного света лежал на ковре, точно снег.

Они даже не спят вместе, сказала я.

Наши глаза встретились, и Бобби едва заметно вздернула подбородок.

Я знаю, сказала она.

Во время чтений мы не перешептывались, хотя обычно болтали. Представляли сборник рассказов одной писательницы. Я посматривала на Бобби, но та не сводила взгляд со сцены, – за что-то меня наказывает, догадалась я.

С Ником и Мелиссой мы встретились уже после чтений. Бобби направилась к ним, и я пошла за нею, охлаждая лицо тыльной стороной ладони. Они расположились у стола с напитками, и Мелисса потянулась за бокалами. Красное или белое? – спросила она.

Белое, сказала я. Всегда белое.

Бобби сказала: когда она пьет красное, у нее рот, – и она рукой очертила свой. Мелисса протянула мне бокал и сказала: а, я понимаю. По-моему, ничего страшного. В этом есть что-то дьявольски притягательное. Бобби с нею согласилась. Словно крови напилась, сказала она. Мелисса рассмеялась и сказала: да, жертвенных девственниц.

Я смотрела в бокал – вино было прозрачным, почти зелено-желтым, цвета соломы. Когда я снова взглянула на Ника, он смотрел на меня. Солнечный свет из окна припекал мне шею. Я надеялся, что ты придешь, сказал он. Рад тебя видеть. И он сунул руку в карман, словно боялся сделать ею что-то не то. Мелисса и Бобби все болтали. Никто не обращал на нас внимания. Да, сказала я. Я тоже тебе рада.

9

Всю следующую неделю Мелисса работала в Лондоне. Это была самая жаркая неделя лета, и мы с Бобби сидели в опустевшем университетском кампусе, поедая мороженое и стараясь загореть. Однажды после обеда я написала Нику, мол, может, я загляну, поговорим. Запросто, ответил он. Бобби я ничего не сказала. Бросила в сумочку зубную щетку.

Когда я появилась у него на пороге, все окна в доме были открыты. Но я все равно позвонила в дверь и он, даже не посмотрев, кто пришел, крикнул из кухни, чтоб я входила. Я закрыла за собой дверь. Когда вошла, он вытирал руки кухонным полотенцем, словно только что мыл посуду. Он улыбнулся и сказал, что разнервничался перед встречей. Собака лежала на диване. Прежде я никогда не видела ее на диване и подумала, что, наверное, Мелисса не позволяет ей тут спать. Я спросила Ника, почему он нервничал, он рассмеялся и пожал плечами – скорее расслабленно, чем взволнованно. Я облокотилась на стол, пока он вешал полотенце.

Итак, ты женат, сказала я.

Да, похоже на то. Выпьешь что-нибудь?

Я взяла маленькую бутылку пива – просто чем-то занять руки. Меня охватило беспокойство, какое случается, когда сделаешь плохое и ждешь, что за этим последует. Я не хочу быть разлучницей и все такое, сказала я. Он рассмеялся.

Забавно, сказал он. И что это значит?

Ты же никогда не изменял жене. И я не хочу разрушать твой брак.

Ну, этот брак уже пережил несколько измен, но хоть бы одна из них была моей.

Он произнес это шутливо, и я в ответ расхохоталась, но вдобавок расслабилась насчет моральной стороны происходящего – видимо, для того он и шутил. Мне не хотелось жалеть Мелиссу, и теперь она осталась за рамками моего сочувствия, словно персонаж другой истории.

Мы поднялись на второй этаж, и я призналась Нику, что еще никогда не спала с мужчиной. Он спросил: это важно? – и я ответила, что, наверное, не очень, но будет странно, если он обнаружит уже в процессе. Пока мы раздевались, я старалась держаться непринужденно и не дрожать. Я стеснялась раздеваться перед ним и не знала, как прикрыться, чтобы не вышло неуклюже и отталкивающе. У него был выдающийся торс – как у статуи. Мне не хватало дистанции, что разделяла нас, когда он наблюдал за мною под рукоплескания зала, – теперь казалось, что она защищает, что без нее никак. Но когда он спросил, точно ли я всего этого хочу, я услышала свои слова: знаешь, я не просто поговорить сюда пришла.

В постели он постоянно спрашивал: так приятно? Я отвечала, что все хорошо. Все тело горело, я казалась себе ужасно громкой, слышала собственные стоны без слов. Закрыла глаза. Внутри словно кипело масло. Во мне проснулась какая-то ошеломительно мощная энергия, в которой чудилась опасность. Пожалуйста, повторяла я. Пожалуйста, пожалуйста. Потом Ник потянулся к тумбочке за презервативом, а я подумала: больше я никогда ничего не смогу сказать. Но покорилась. Извини, пробормотал Ник, будто эти несколько секунд, что я лежала в ожидании, – его промашка.

Когда все закончилось, я, вздрагивая, осталась лежать на спине. Я была такой громкой, такой наигранно-неестественной всю дорогу, что теперь невозможно было держаться невозмутимо, как в письмах.

Вроде ничего так, сказала я.

Да ну?

По-моему, мне понравилось больше, чем тебе.

Ник засмеялся и закинул руку за голову.

Нет, сказал он, мне больше.

Ты был очень внимателен.

Правда?

Серьезно, я в восхищении, какой ты нежный, сказала я.

Подожди-ка. Точно все в порядке?

Из глаз моих покатились слезинки и закапали на подушку. Печали не было и следа – сама не знаю, почему я плакала. Прежде такое уже случалось – с Бобби, и она считала, что это проявление моих подавленных чувств. Я не могла остановить слезы, поэтому застенчиво рассмеялась, чтобы он понял – мне не грустно. Я дико смутилась, но ничего не могла с собой поделать.

Со мной бывает, сказала я. Ты не сделал ничего такого.

Ник коснулся меня рукой чуть ниже груди. Я присмирела, словно животное, которое приласкали, и расплакалась еще сильнее.

Ты уверена? – сказал он.

Да. У Бобби спроси. То есть не надо.

Он улыбнулся: да уж, не буду. Он поглаживал меня кончиками пальцев, словно ласкал свою собаку. Я резко вытерла лицо.

Знаешь, ты очень красивый, сказала я.

Он опять рассмеялся.

Это все мои достоинства? – сказал он. Я-то думал, тебя заинтересовала моя необыкновенная личность.

А у тебя она есть?

Он перевернулся на спину и ошеломленно уставился в потолок. Не могу поверить, что мы это сделали, сказал он. Слезы у меня закончились. Все, о чем бы я ни подумала, вызывало ликование. Я погладила испод его запястья и сказала: еще как можешь.

Наутро я проснулась поздно. Ник приготовил к завтраку французские тосты, и я на автобусе отправилась домой. Забралась на самое заднее сиденье, у окна, солнце лупило меня по лицу, и прикосновение обивки к голой коже казалось необыкновенно чувственным.

* * *

Вечером Бобби сказала, что ей надо где-то перекантоваться – устраниться от «семейных проблем». В выходные Элеанор выкинула из дома какие-то вещи Джерри, последовал скандал, и Лидия заперлась в ванной, крича, что хочет умереть.

Совсем не круто, сказала Бобби.

Я сказала, что она может пожить у меня. Не могла придумать, что еще сказать. Она знала, что у меня пустая квартира. Тем вечером она играла на моем электропианино, держа перед глазами ноты на моем ноутбуке, а я с телефона проверяла электронную почту. Никто не писал. Я взялась за книгу, но читать не хотелось. Тем утром, как и предыдущим, я ничего не сочинила. Читала длинные интервью со знаменитыми писателями, подмечая, как мало у меня с ними общего.

У тебя тут сообщение в мессенджере, сказала Бобби.

Не читай. Дай мне посмотреть.

Почему это я не должна читать?

Я не хочу, чтобы ты читала, сказала я. Дай ноутбук.

Она протянула мне компьютер, но не спешила возвращаться к пианино. Сообщение было от Ника.

Ник: я знаю, я ужасен

Ник: может заглянешь ко мне снова как-нибудь на неделе?

От кого это? – сказала Бобби.

Расслабься, а?

Почему ты сказала «не читай»?

Потому что не хотела, чтобы ты читала, сказала я.

Она кокетливо погрызла ноготь и устроилась на кровати рядом со мной. Я захлопнула ноутбук, и ее это насмешило.

Да не читала я, сказала она. Но я видела от кого.

Ну и молодец.

Он тебе нравится, да?

Не понимаю, о чем ты говоришь, сказала я.

Муж Мелиссы. Ты всерьез на него запала.

Я закатила глаза. Бобби растянулась на кровати и усмехнулась. В этот момент я ее ненавидела, даже ударить захотелось.

Ты что, ревнуешь? – сказала я.

Она рассеянно улыбнулась, как будто думала о чем-то другом. Я не знала, что тут еще добавить. Она еще поиграла на пианино и захотела спать. Когда на следующее утро я проснулась, она уже ушла.

* * *

Почти все ночи на той неделе я провела у Ника. Работы у него в те дни не было, так что по утрам он на пару часов ходил в спортзал, а я – в литературное агентство или просто слонялась по магазинам. Вечером он готовил ужин, а я играла со спаниелем. Я говорила Нику, что, кажется, за всю свою жизнь столько не ела, и это правда. Дома родители никогда не готовили блюд с чоризо или баклажанами. Еще я прежде никогда не пробовала свежее авокадо, но об этом я Нику не сказала.

Однажды ночью я спросила, не боится ли он, что Мелисса узнает про нас, и он ответил, что вряд ли она узнает.

Но ты же узнал, сказала я. Когда она изменяла.

Нет, она мне сама рассказала.

Что, серьезно? Ни с того ни с сего?

В первый раз – да, сказал он. Сюр полный. Она уехала на какой-то книжный фестиваль и позвонила часов в пять утра, мол, ей нужно кое в чем признаться. Вот и вся история.

Ни хрена себе.

Но это была просто случайная связь, они больше не встречались. В следующий раз все оказалось серьезнее. Наверное, зря я выбалтываю тебе такие секреты, да? Я не хочу выставить ее в дурном свете. Ну или думаю, что не хочу, не знаю.

За ужином мы рассказывали друг другу про свою жизнь. Я объяснила, что хочу уничтожить капитализм и считаю мужской пол угнетателем. Ник признался, что «в душе» он марксист, но я не должна осуждать его за то, что он владеет домом. Или так, или вечно платить аренду, сказал он, но я все осознаю. У меня сложилось впечатление, что он из очень богатой семьи, но на эту тему я расспрашивала осторожно – меня смущало, что сама я никогда в жизни ни за что не платила. Его родители были все еще женаты, и у него были брат и сестра.

Во время этих разговоров Ник смеялся над всеми моими шутками. Я призналась, что не могу устоять перед людьми, которые ценят мое чувство юмора, а он сказал, что не может устоять перед людьми умнее его.

Наверное, они просто редко тебе встречаются, сказала я.

Приятно льстить друг другу, скажи?

Секс был так хорош, что я то и дело плакала. Нику нравилось, когда я забиралась на него, а он при этом полусидел, прислонившись спиной к изголовью кровати, и мы шептались. Ему нравилось, когда я говорила, до чего мне хорошо. Его легко было довести до оргазма, просто повторяя это. Порой я так и делала, чтобы ощутить свою власть над ним, и тогда после он извинялся: прости, мне так неловко. Слышать это мне нравилось даже больше, чем собственно секс.

Я была без ума от его дома: все безупречно, что ни возьми, и половицы по утрам приятно холодили ноги. У них имелась электрическая кофемолка, Ник покупал кофе в зернах и молол понемногу перед завтраком. Я не знала, насколько это претенциозно, но кофе был невероятно вкусен. На всякий случай я все-таки сказала ему, что это претенциозно, а он ответил: а ты что пьешь? Сраный «Нескафе», что ли? Ты студентка, не надо тут строить из себя законодателя хорошего вкуса. Конечно, в душе мне очень нравилась их дорогая кухонная техника, и не меньше нравилось наблюдать, как Ник медленно опускает пресс кофейника и сверху появляется темная пенка.

На неделе он почти каждый день разговаривал с Мелиссой. Обычно она звонила по вечерам, и он снимал трубку в другой комнате, пока я валялась на диване перед телевизором или курила во дворе. Говорили они минут по двадцать, а то и дольше. Однажды я целиком посмотрела серию «Задержки в развитии»[15], дожидаясь его, – ту, где сожгли ларек с бананами. Я никогда не слышала, о чем он говорит по телефону. Однажды я спросила: она там ничего не подозревает? Он просто покачал головой и сказал, мол, нет, все в порядке. За пределами своей комнаты Ник до меня даже не дотрагивался. Мы вместе смотрели телевизор, словно просто ждем Мелиссу с работы. Он позволял себя поцеловать, если мне хотелось, но инициатива всегда исходила от меня.

Сложно было понять, что Ник на самом деле чувствует. В постели он никогда ни к чему меня не принуждал и всегда угадывал мои желания. И все-таки в нем была какая-то неясность, недосказанность. Он не обронил ни одного комплимента. Не тянулся спонтанно поцеловать или дотронуться до меня. Я все еще нервничала, раздеваясь, а когда я в первый раз взяла у него в рот, он так притих, что мне пришлось прерваться и спросить, не больно ли ему? Он ответил, что нет, но когда я продолжила, по-прежнему не издал ни звука, не прикоснулся ко мне, я даже не знала, смотрит ли он на меня. Когда все закончилось, мне было так паршиво, словно я принудила его к чему-то противному нам обоим.

В четверг, выйдя из агентства, я случайно столкнулась с ним в городе. Мы шли с Филипом за кофе и заметили Ника в компании высокой женщины. Одной рукой она толкала перед собой коляску, а другой держала мобильник. У Ника на руках был младенец. На младенце была красная шапочка. Ник на ходу помахал, мы с ним даже переглянулись, но они не остановились поговорить. В то утро он, заложив руки за голову, лежа наблюдал, как я одеваюсь.

Это ведь не его ребенок? – сказал Филип.

Я как будто играла в видеоигру, не зная ни одной команды управления. Я пожала плечами и сказала, мол, насколько я знаю, детей у него нет. Вскоре от Ника пришло сообщение: моя сестра Лора и ее дочка. Извини, что прошли мимо, они как бы спешили. Я ответила: очень милая малышка. Можно к тебе вечером?

За ужином он спросил, правда ли малышка показалась мне милой. Я ответила, что не слишком хорошо рассмотрела, но издали она выглядела симпатягой. Она просто лучшая, сказал Ник. Рейчел. В жизни не так много вещей, которые я обожаю, но этого ребенка по-настоящему люблю. Когда увидел ее в первый раз, даже расплакался – такой она была крошечной. Ник расчувствовался, как никогда прежде на моей памяти, я даже позавидовала. Хотела пошутить, мол, сейчас ревновать начну, но ревновать к ребенку – как-то гадко, вряд ли Нику понравилось бы. Очень трогательно, сказала я. Похоже, в моем голосе было маловато восторга, и он с заминкой сказал: наверное, в твоем возрасте дети еще не интересуют. Я обиделась и молча ковырнула вилкой ризотто на тарелке. Нет, я правда думаю, что это трогательно, сказала я. Совсем на тебя на похоже.

А обычно я грубый и агрессивный? – сказал он.

Я пожала плечами. Мы продолжили есть. Я знала, что расстроила его, – видела, как он наблюдает за мною через стол. Но в нем не было ни капли грубости или агрессии, и я решила замять эту тему, чувствуя, что он нечаянно выдал какой-то свой тайный страх.

Когда мы той ночью разделись, простыни были ледяные, и я заметила, мол, какой же холод. В доме? – сказал он. Ты мерзнешь по ночам?

Нет, вот сейчас, сказала я.

Я потянулась к нему, чтобы поцеловать, и он мне позволил, но как-то рассеянно, без чувства. Затем отстранился и сказал: а то, если ты мерзнешь по ночам, я могу включить отопление.

Да нет, сказала я. Просто простыни холодные, вот и все.

Ну ладно.

Мы занялись сексом, это было приятно, а после мы лежали, уставившись в потолок. Легкие переполнились воздухом, охватило умиротворение. Ник коснулся моей руки и сказал: ну что, согрелась? Согрелась, сказала я. Ты очень трогательно заботишься о моей температуре. Ну разумеется, сказал он. Хреново будет, если ты тут у меня замерзнешь до смерти. Говоря это, он гладил мою руку. У полиции могут возникнуть вопросы, сказала я. Он рассмеялся. О да, сказал он. Типа что этот красивый труп делает в твоей постели, Ник? Это была просто шутка, всерьез он никогда не называл меня красивой. Но шутка мне все равно понравилась.

В пятницу вечером, накануне возвращения Мелиссы из Лондона, мы смотрели «На север через северо-запад»[16], открыв бутылку вина на двоих. На следующей неделе Ник улетал в Эдинбург на съемки, и какое-то время мне предстояло жить без него. Я почти не помню, о чем мы разговаривали той ночью. Помню только сцену в поезде, когда герой Кэри Гранта флиртует с блондинкой, – я почему-то повторила одну ее реплику с резким американским акцентом. Я сказала: и мне не очень нравится книга, которую я начала. Ник хохотал без всякой причины – или, может, мой акцент был настолько ужасен.

Теперь ты изобрази Кэри Гранта, сказала я.

Ник произнес американским киноголосом: когда я встречаю привлекательную женщину, приходится притворяться, что у меня нет ни малейшего желания с ней переспать.

И долго ты обычно притворяешься? – сказала я.

Это ты мне скажи, произнес Ник своим обычным голосом.

По-моему, я догадалась довольно быстро. Но я боялась, что обольщаюсь.

Ха, со мной то же самое.

Он подхватил бутылку и освежил вино в бокалах.

Так это просто секс или я тебе по-настоящему нравлюсь? – сказала я.

Фрэнсис, да ты напилась.

Ты можешь сказать, я не обижусь.

Знаю, что не обидишься, сказал он. По-моему, ты хочешь услышать, что это просто секс.

Я рассмеялась. Я была счастлива, что он так сказал, потому что мне хотелось, чтобы именно так он и думал, и полагала, что он это знает и просто шутит.

Не расстраивайся, сказала я. Но ты в этом деле и правда хорош. Я, может быть, уже говорила.

Разве что пару раз. Но хотелось бы получить заявление в письменной форме. Что-то надежное – буду рассматривать на смертном одре.

И тут он просунул руку меж моих колен. На мне было платье в полоску, ноги голые; когда он коснулся меня, я стала горячей и податливой, будто во сне. Силы совершенно покинули меня и, попытавшись заговорить, я запнулась.

Что будет, когда твоя жена вернется домой? – сказала я.

М-да. Что-нибудь придумаем.

10

Я не беседовала с Бобби с того вечера, когда она осталась у меня ночевать. Я зависала у Ника и больше ни о ком не вспоминала, я и не думала позвонить ей или встревожиться, почему это она сама не звонит. Уже когда Мелисса вернулась в Дублин, я получила от Бобби письмо с темой «ревность???».

слушай, мне дела нет, если ты запала на ника, я не хочу тебя смутить и все такое. извини, если так выглядело. (я также не собираюсь читать мораль на тему того, что он женат, я уверена, что мелисса и сама ему изменяет.) НО реально паршиво было обвинять меня в том, что я к нему ревную. это такой гомофобский стереотип – подозревать лесбиянку в том, что она втайне ревнует к мужчине, и я знаю, что ты это знаешь. более того, это унижает нашу дружбу – выставлять все так, будто я состязаюсь с мужчиной за твое внимание. по-твоему, я такая? ты действительно ставишь наши отношения ниже, чем свое мимолетное сексуальное влечение к женатому парню средних лет? это охренеть как обидно.

Когда пришло письмо, я сидела на работе, но никого из коллег поблизости не было. Я несколько раз перечитала текст. Зачем-то удалила, моментально полезла в «корзину» и тут же восстановила. Потом пометила его как «непрочитанное» и опять открыла, чтобы снова прочитать, как будто вижу его в первый раз. Разумеется, Бобби была права. Я сказала про ревность, чтобы задеть. Я просто не догадывалась, что это сработает, не думала, что вообще могу ее ранить, даже если сильно постараюсь. Для меня стало неприятным открытием, что я не только могу обидеть Бобби, но еще и сделать это мимоходом, сама не заметив. Я побродила по офису, налила в пластиковый стаканчик воды из кулера, хотя пить совсем не хотелось. Наконец, села на место.

Несколько черновиков полетели в корзину, прежде чем я закончила ответ.

Привет, ты права, я сказала полную дикость и глупость, не стоило этого делать. Я чувствовала, будто должна защищаться, и просто хотела тебя разозлить. Я виновата, что так по-дурацки обидела тебя. Прости меня.

Я отправила и вышла из электронной почты, чтобы поработать.

Филип заглянул в районе одиннадцати, и мы поболтали. Я сказала, что уже неделю ничего не сочиняю, и брови его поползли вверх.

Я думал, ты такая дисциплинированная, сказал он.

Я и была.

Тот еще месяцок выдался? Судя по твоему виду.

В обеденный перерыв я снова зашла в почту. Бобби ответила.

хорошо, я тебя прощаю. но, боже мой, ник? оно тебе правда надо? по-моему, он из тех, кто на полном серьезе читает статьи с заголовками «чумовой прием для идеального пресса». если уж тебе непременно надо мужчину, я думала, ты выберешь нежного и женственного, типа Филипа, сумела удивить.

Я не стала на это отвечать. Мы с Бобби всегда презирали культ мужского физического доминирования. Совсем недавно нас выпроводили из «Теско» из-за того, что мы прямо в магазине зачитывали вслух самые бессмысленные отрывки из мужских журналов. Но насчет Ника Бобби ошибалась. Он был совсем не такой. Он как раз из тех, кто сам посмеялся бы над глумливыми подколками Бобби и не стал бы их оспаривать. Но я не могла ей этого объяснить. И уж точно не могла сказать, что́ меня в нем особенно восхищает – то, что его привлекают заурядные и эмоционально холодные женщины вроде меня.

К концу рабочего дня я вымоталась, ужасно заболела голова. Я пошла домой, решила прилечь. На часах было пять вечера. Проспала до полуночи.

* * *

До отлета Ника в Шотландию мы больше не увиделись. Он торчал на съемках с самого утра, и пообщаться в интернете удавалось только ночью. К тому времени он уже уставал и казался замкнутым, поэтому я отвечала ему кратко или не отвечала вовсе. В сообщениях он говорил о тривиальных вещах, например, как ненавидит коллег. Ни разу не сказал, что по мне скучает, что думает обо мне. Когда я напоминала о днях, которые мы провели вдвоем у него дома, он обычно игнорил это или менял тему. Я в ответ отстранялась и включала сарказм.

Ник: единственный разумный человек на площадке – Стефани

Я: так заведи с ней роман

Ник: я думаю, это только навредит нашим рабочим отношениям

Я: отговорка

Ник: и еще ей минимум 60

Я: а тебе типа сколько… 63?

Ник: смешно

Ник: ну я ее спрошу, если хочешь

Я: да-да, спроси непременно

Дома я смотрела на Ютьюбе клипы из его фильмов и телешоу. Однажды он в затяжном сериале играл молодого отца, у которого похитили ребенка, и в одном эпизоде герой сорвался и заплакал в полиции. Этот клип я пересматривала чаще всего. Мне казалось, что в реальной жизни Ник плачет именно так: ненавидя себя за слезы, но от этой ненависти плача еще сильнее. Я заметила, что стоит мне вечером посмотреть этот клип – и ночью я говорю с Ником гораздо мягче. У него была очень простая фанская веб-страничка, которая не обновлялась с 2011 года, и порой я бродила по ней во время наших разговоров.

Я тогда болела, у меня был цистит. Вначале я настроилась терпеть постоянное недомогание и легкую лихорадку и ничего не предпринимала, но в конце концов пошла к университетскому врачу, и он прописал мне антибиотики и болеутоляющее, от которого все время клонило в сон. Я проводила вечера, разглядывая собственные руки или пытаясь сосредоточиться на экране ноутбука. Чувствовала себя отвратительно, словно в моем теле кишели ужасные бактерии. Я знала, что Ник подобными последствиями не мучается. Мы не равны. Я как бумага, которую он скомкал и выбросил.

Я снова попыталась писать, но тексты получались такими злыми, что мне делалось стыдно. Некоторые я тут же удаляла, другие прятала в папки, куда никогда не заглядывала. Я опять стала слишком серьезно ко всему относиться. Я зацикливалась на воображаемых проколах Ника, что он не так сказал или хотел сказать, – это давало мне право его ненавидеть и списывать силу чувств на ненависть. Но я понимала, что вся его вина лишь в том, что он больше не привязан ко мне, на что имел полнейшее право. В остальном он был внимателен и чуток. Временами казалось – это худшее, что со мной случалось в жизни, но одновременно горе было таким легкорастворимым: стоило ему сказать лишь слово, и мне моментально становилось легче, и я была счастлива как идиотка.

Однажды ночью я спросила, есть ли у него садистские наклонности.

Ник: насколько я знаю, нет

Ник: почему ты спрашиваешь?

Я: что-то в тебе есть такое, что наводит на мысли

Ник: хм

Ник: повод встревожиться

Прошло какое-то время. Я смотрела на экран, но не касалась клавиш. До конца приема антибиотиков оставался один день.

Ник: а есть пример, почему ты так подумала?

Я: нет

Ник: ок

Ник: по-моему, если я и раню людей, то из эгоизма

Ник: а не ради того, чтобы причинить боль

Ник: я тебя как-то обидел?

Я: нет

Ник: точно?

Я еще немного потянула время. Кончиком пальца провела по его имени на экране.

Ник: ты еще здесь?

Я: ага

Ник: а

Ник: я смотрю, ты сегодня не разговорчива

Ник: ну и ладно, мне спать пора

На следующее утро он прислал мне имейл:

я вижу, ты сейчас не настроена общаться, так что я пока не буду тебе писать, ок? увидимся, когда вернусь.

Я начала писать язвительный ответ, но потом взяла и вообще ничего не отправила.

На следующий вечер Бобби предложила посмотреть один из фильмов, где снялся Ник.

Это будет как-то странно, сказала я.

Он наш друг, что тут странного?

Она бродила по Нетфликсу с моего ноутбука. Я заварила чайник мятного чая, и мы ждали, пока он настоится.

Где-то здесь был, сказала она. Я его тут видела. Про подружку невесты, которая выходит замуж за босса.

Да зачем ты вообще ищешь его фильмы?

У него там мелкая роль, но в одной сцене он снимает футболку. Хочешь ведь посмотреть?

Вот правда, прекрати, пожалуйста, сказала я.

Она прекратила. Села скрестив ноги на полу, потянулась и плеснула себе чаю – проверить, заварился ли.

Он тебе нравится как человек? – сказала она. Или он просто смазливый и женат на ком-то интересном?

Похоже, она все еще дулась из-за моих слов про ревность, но я ведь уже извинилась. Мне совсем не хотелось терпеть ее нападки на Ника, тем более что мы с ним тогда не разговаривали. Я знала, что обидела Бобби не так уж сильно, если вообще обидела, – ей просто нравилось насмехаться, стоило мне увлечься кем-нибудь. Я посмотрела на нее почти как на чужую – как на друга, с которым больше не дружу, или человека, чье имя позабыла.

Мелисса не такая уж интересная, сказала я.

Когда Бобби ушла, я включила фильм, про который она говорила. Снимали шесть лет назад, мне тогда было пятнадцать. Ник играл парня, с которым у героини случился неудачный секс на одну ночь. Я нашла ссылку и прокрутила до сцены, где он выходил из ее душа на следующее утро. Моложе, лицо другое, но даже на этом видео он был старше меня. Я посмотрела сцену дважды. Когда он ушел, героиня позвонила подружке, и они истерически смеялись над тем, какой же персонаж Ника нелепый, и дружба их от этого стала только крепче.

Досмотрев, я отправила ему имейл. Я написала:

Конечно, если тебе так хочется. Надеюсь, на съемках все нормально.

Он ответил около часу ночи.

надо было тебя предупредить, что я почти весь август буду на севере франции с мелиссой, кое-кто еще заедет. там огромная вилла типа дворца в деревеньке под названием этабль. люди постоянно приезжают и уезжают, ты тоже можешь приехать, пожить у нас, если пожелаешь, хотя я понимаю, что ты вряд ли захочешь.

Я сидела на кровати скрестив ноги и пыталась писать стихи, когда пришло письмо. Я ответила:

Так у нас по-прежнему роман или все кончено?

Какое-то время он молчал. Я подумала, что он уже ушел спать, но все-таки оставалась вероятность, что не ушел, и это отбило у меня всякое желание работать. Я заварила растворимый кофе и смотрела на Ютьюбе выступления других поэтов.

Наконец в мессенджере появилось уведомление.

Ник: не спишь

Я: да

Ник: смотри

Ник: я не понимаю, чего ты хочешь

Ник: очевидно, что мы не можем встречаться слишком часто

Ник: отношения, сама понимаешь, такой стресс

Я: хаха

Я: ты меня бросаешь?

Ник: если мы никогда на самом деле не встречаемся

Ник: тогда все отношения

Ник: это просто переживания из-за отношений

Ник: понимаешь о чем я

Я: не могу поверить, что ты бросаешь меня по мессенджеру

Я: я думала ты уйдешь от жены и мы сбежим вдвоем

Ник: тебе не нужно защищаться

Я: откуда ты знаешь, что мне нужно

Я: может я правда расстроилась

Ник: правда?

Ник: я никогда не понимал что ты чувствуешь

Я: теперь уже видимо не важно

Рано утром ему надо было на съемочную площадку, так что он отправился спать. А я вспоминала, как делала ему минет, а он тихо лежал и просто не мешал. Мне хотелось объяснить: я никогда этим раньше не занималась. Ты мог сказать, что не так, а не пускать все на самотек. Это было жестоко. Я чувствовала себя такой дурой. Но я знала, что он не сделал ничего плохого. Хотелось позвонить Бобби и все ей рассказать в надежде, что она передаст Мелиссе и тогда жизнь Ника будет разрушена. Но я решила, что такими унизительными подробностями лучше все-таки не делиться.

11

На следующий день я не пошла на работу, потому что проспала. Отправила Санни заискивающее письмо, и она ответила: проехали. Когда я приняла душ, был уже полдень. Я натянула черное платье-футболку и вышла прогуляться, хотя жара стояла такая, что прогулка выдалась не очень-то приятной. Воздух казался беспомощным, запертым в ловушку улиц. Слепящее солнце отражалось в витринах, я вспотела. Села у крокетной площадки кампуса и выкурила две сигареты подряд. Болела голова, я ничего не ела. Тело ощущалось отслужившим свое и бесполезным. Не хотелось больше пичкать его ни едой, ни лекарствами.

После обеда, когда я вернулась, меня ждало новое письмо от Ника.

кажется вчера какой-то неловкий разговор получился. мне на самом деле сложно понять, чего же ты хочешь. когда ты сказала, что твои чувства задеты, – это шутка была или нет очень непросто общаться с тобой онлайн. надеюсь ты не расстроилась и все такое.

Я ответила:

Забудь. Увидимся в сентябре, надеюсь, во Франции хорошая погода.

На этом переписка оборвалась.

Три дня спустя Мелисса пригласила нас с Бобби погостить несколько дней в августе на вилле в Этабле. Бобби закидала меня ссылками на сайт «Райанэйр» – мол, стоит поехать на неделю или хотя бы дней на пять. Перелет я могла себе позволить, а Санни дала мне отпуск.

В конце концов я ответила: отлично. Поехали.

* * *

Мы с Бобби уже несколько раз ездили вместе за границу. Мы всегда выбирали самый дешевый перелет, ранним утром или поздней ночью, и обычно весь первый день путешествия проводили в раздражении за поисками вайфая. Наш единственный день в Будапеште мы безвылазно проторчали с багажом в кафе, где Бобби пила эспрессо один за другим и спорила с кем-то в интернете о дронах, зачитывая мне вслух реплики. Когда я сказала, что дискуссия мне не особенно интересна, она ответила: дети умирают, Фрэнсис. После этого мы не разговаривали несколько часов.

В дни перед выездом Бобби то и дело присылала мне напоминалки – что́ надо уложить в багаж. Вообще-то я обычно помню все, что нужно, а вот Бобби как раз нет. Однажды вечером она позвонила в мою дверь со списком в руках, а когда я открыла, она прижимала трубку к уху плечом.

Эй, я сейчас как раз у Фрэнсис, сказала она. Ты не против, если я перейду на громкую связь?

Бобби закрыла дверь и прошла за мной в гостиную, где бесцеремонно бросила на столик телефон с включенным динамиком.

Привет, Фрэнсис, послышался голос Мелиссы.

Я поздоровалась, имея в виду: надеюсь, ты не узнала, что я спала с твоим мужем.

Так чей это дом? – сказала Бобби.

Моей подруги Валери, сказала Мелисса. В смысле это я так говорю «подруга» – ей за шестьдесят. Скорее наставница. Очень помогла с публикацией книги, и все такое. Словом, старые, очень старые деньги. И ей нравится, когда у нее на пустующих виллах живут люди.

Я сказала, мол, какая она интересная.

Она бы тебе понравилась, сказала Мелисса. Может, вы даже встретитесь – она порой приезжает на пару дней. А постоянно живет в Париже.

Меня тошнит от богачей, сказала Бобби. Но она, я уверена, великолепна.

Как ты, Фрэнсис? – сказала Мелисса. По-моему, сто лет тебя не видела.

Я помолчала и сказала: все хорошо, спасибо. А ты как? Мелисса тоже помолчала и ответила: хорошо.

Как все прошло в Лондоне? – спросила я. Ты же в прошлом месяце ездила?

Это было в прошлом месяце? – сказала она. Время – ужасно забавная штука.

Она сказала, что пойдет доест ужин, и повесила трубку. По-моему, во времени нет ничего «забавного», и уж тем более «ужасно забавного».

После ухода Бобби я в тот вечер полтора часа писала стихи, в которых выставляла свое тело мусором – пустой оберткой, надкушенным и выброшенным фруктом. Пустив отвращение к себе в дело, лучше я себя не почувствовала, но хотя бы устала. Потом валялась с «Критикой постколониального разума»[17], подперев ее соседней подушкой. Время от времени я перелистывала пальцем страницы, и тяжелый, запутанный синтаксис просачивался через глаза в мозг, словно жидкость. Я самосовершенствуюсь, думала я. Я стану такой умной, что никто меня не поймет.

Накануне вылета я отправила Нику имейл, предупредила, что мы приедем. Я написала: наверняка Мелисса тебе уже сказала, я просто хотела заверить, что не собираюсь устраивать сцен. Он ответил: круто, буду рад повидаться. Я беспрерывно пялилась на это сообщение, то и дело открывала его, чтобы посмотреть еще и еще раз. Оно выбесило меня своей бессмысленностью и отсутствием эмоций. Словно теперь, когда наши отношения завершились, он понизил меня до прежнего статуса «знакомой». Отношения, может, и закончились, думала я, но одно дело – если что-то исчезло, и другое – если ничего никогда и не было. В гневе я даже начала искать в электронных письмах и сообщениях «доказательства» нашего романа, которые ограничились несколькими скучными логистическими сообщениями о том, когда он будет дома и когда я могу приехать. Никаких страстных признаний в любви или зажигательной эротической переписки. Логично: наш роман разворачивался в реальной жизни, а не в интернете, но все равно меня как будто обокрали.

В самолете я поделилась наушниками с Бобби, свои она забыла. Пришлось выкрутить громкость до максимума, чтобы расслышать хоть что-то сквозь шум двигателей. Бобби боялась полетов, по крайней мере, так она говорила, но мне казалось, что она просто в это играет. В полете она обычно держала меня за руку. Хотелось посоветоваться, как себя вести, но узнай она о случившемся, ужаснулась бы, что я вообще еду в Этабль, тут у меня сомнений не было. Я в каком-то смысле тоже была потрясена, но и восхищена. До того лета я и понятия не имела, что способна принять подобное приглашение от женщины, с чьим мужем не раз спала. Этот факт меня болезненно занимал.

Бобби почти весь полет проспала и проснулась только после приземления. Когда пассажиры начали вставать и снимать багаж с полок, она сжала мою руку и сказала: с тобой так спокойно летать. Ты настоящий стоик. В аэропорту, пропахшем освежителем воздуха, Бобби купила нам черный кофе, а я выясняла, на какой автобус нам нужно сесть. В школе Бобби изучала немецкий и по-французски не говорила, но куда бы мы ни пошли, она умудрялась ловко изъясняться мимикой и жестами. Мужчина за стойкой кафе улыбался ей, как любимой кузине, а я в отчаянии твердила названия городов и автобусных маршрутов женщине в билетной кассе.

Бобби везде была своей. Хоть она и говорила, что ненавидит богатых, все-таки сама она была из состоятельной семьи, и другие люди с деньгами признавали ее равной. Ее радикальные политические взгляды они принимали за буржуазное самоуничижение – ничего серьезного, и болтали с ней о ресторанах и о том, где остановиться в Риме. Я при этих сценах чувствовала себя лишней, этакой озлобленной невеждой, боялась, что во мне разглядят человека бедного, к тому же коммунистку. Но и с людьми, похожими на моих родителей, я избегала общения: опасалась, что мой выговор претенциозен, а большая куртка с блошиного рынка выглядит дорого. Филип тоже страдал оттого, что выглядит богатым, хотя и в самом деле был богат. Обычно мы оба примолкали, когда Бобби непринужденно болтала с таксистами о политике и новостях.

Когда мы сели в автобус до Этабля, часы показывали шесть утра. Я была измотана, голова гудела, боль давила на глаза, и пришлось щуриться, чтобы рассмотреть билеты. Автобус вез нас сквозь зеленеющие поля, их окутывал белый туман, пронизанный солнечными лучами. Радио в автобусе негромко бормотало по-французски, порой голоса смеялись, потом звучала музыка. Мимо по обеим сторонам дороги проносились фермы, виноградники с написанными вручную указателями и безукоризненно чистенькие булочные с вывесками, выведенными аккуратными буквами без засечек. Машин на дороге почти не было – слишком рано.

К семи часам небо растворилось до нежной, кайфовой голубизны. Бобби спала у меня на плече. Я тоже уснула, и мне снилось, что у меня болит зуб. Вдалеке, в другом конце комнаты, сидела мама и говорила: ты же знаешь, лечение обойдется дорого. Я безропотно потрогала зуб языком, он выпал изо рта, и я выплюнула его в ладонь. Это все? – сказала мама, но я не смогла ответить, потому что из раны во рту хлестала кровь. Кровь была густой, вязкой и соленой. Я очень живо чувствовала, как она льется в горло. Сплюнь, сказала мама. Я беспомощно плюнула на пол. Кровь была ежевичного цвета. Когда я проснулась, водитель автобуса объявил: Этабль. Бобби нежно потянула меня за волосы.

12

Мелисса ждала нас на автобусной остановке у гавани, одетая в красное платье с запа́хом, глубоким декольте и красным поясом. Грудь у нее была пышная, и фигура «есть на что посмотреть» – не то что у меня. Она стояла, облокотившись на перила, глядя на море, гладкое, как лист пластика. Предложила нам помочь с сумками, но мы сказали, что сами справимся, и она пожала плечами. Кожа у нее на носу шелушилась. Выглядела она обольстительно.

Когда мы добрались до дома, навстречу выбежала собака – заскулила, заскакала на задних лапах, словно цирковая. Не обращая на нее внимания, Мелисса открыла калитку. Огромный каменный фасад дома с синими оконными ставнями, белая парадная лестница. Внутри было очень чисто, пахло средствами для уборки и солнцезащитным кремом. Обои с парусниками, книжные полки, забитые французскими романами. Нам отвели комнаты в цокольном этаже: у Бобби окна выходили во двор, у меня – на море. Мы отнесли багаж, и Мелисса сказала, что остальные завтракают на заднем дворе.

В саду стоял просторный белый шатер, а в нем – накрытый стол и стулья, парусиновые двери скатаны и перевязаны лентами. Собака шла за мной по пятам и тявкала, требуя внимания. Мелисса представила нас своим друзьям – Эвелин и Дереку. Оба, пожалуй, ровесники Мелиссы или чуть постарше. Они раскладывали столовые приборы. Собака снова затявкала на меня, и Мелисса сказала: да ты ей, похоже, понравилась. Ты знаешь, что ей нужен паспорт для путешествия морем? Прямо как ребенку. Я рассмеялась непонятно почему, а собака ткнулась мордой мне в ногу и заскулила.

Из дома вышел Ник с тарелками. Я тяжело сглотнула. Ник похудел и, похоже, вымотался. Солнце било ему в глаза, и он щурился на нас, словно не видя, что мы уже тут. А потом увидел. Сказал: о, привет, как добрались? И отвернулся от меня, а собака завыла. Благополучно, сказала Бобби. Ник поставил тарелки на стол и провел ладонями по лбу, словно лоб был влажным, хотя на самом деле не был.

Ты всегда был такой худющий? – сказала Бобби. Мне казалось, ты крупнее.

Он болел, сказал Дерек. Бронхит подхватил, но не хочет об этом распространяться.

Пневмонию, сказал Ник.

Сейчас ты как, получше? – спросила я.

Ник глянул куда-то на мои ботинки и кивнул. Сказал: ну да, уже все в порядке. Он и впрямь изменился: лицо осунулось, под глазами круги. Сказал, что допил антибиотики. Я больно ущипнула себя за мочку уха, чтобы отвлечься.

Мелисса пригласила к столу, и я села с Бобби, которая сыпала шутками и хохотала. Кажется, очаровала всех. На липкой клеенчатой скатерти стояли свежие круассаны, разные джемы и горячий кофейник. Я не знала, о чем заговорить, чтобы перестать чувствовать себя посторонней. Молчала и трижды подливала себе кофе. У локтя стояла мисочка с белыми кусками сахара – я бросала их в чашку один за другим и размешивала.

Бобби к чему-то упомянула Дублинский аэропорт, и Дерек сказал: о, любимое пристанище Ника.

Ты что, фанат аэропорта? – сказала Бобби.

Он одержимый путешественник, сказала Эвелин. Практически живет там.

У него даже был безумный роман со стюардессой, сказал Дерек.

В груди у меня все сжалось, но я не подняла взгляда. Кофе был уже слишком сладкий, но я взяла еще кусочек сахара и положила на блюдце.

Не со стюардессой, сказала Мелисса. Она работала в «Старбаксе».

Прекрати, сказал Ник. Они подумают, что ты серьезно.

Как же ее звали? – сказала Эвелин. Лола?

Луиза, сказал Ник.

Я наконец взглянула на него, но он на меня не смотрел. Улыбался половиной рта.

Ник ходил на свидание с девушкой, с которой познакомился в аэропорту, сказала нам Эвелин.

Случайно, сказал Ник.

И все-таки не совсем случайно, сказал Дерек.

Ник изобразил напуское раздражение, типа: ну ладно, уломали. Но похоже, на самом деле был не против рассказать эту историю.

Года три назад было, сказал Ник. Я тогда практически жил в аэропорту, часто эту девушку видел, порой мы болтали, пока я ждал заказ. Ну и однажды она предложила встретиться в городе, выпить кофе. Я подумал…

И тут все одновременно заговорили, начали посмеиваться и отпускать комментарии.

Я подумал, повторил Ник, что она правда просто хочет выпить кофе.

И что было? – сказала Бобби.

Ну, я, когда уже пришел, догадался, что это, похоже, свидание, сказал Ник. Запаниковал, мне было ужасно неудобно.

Остальные снова начали перебивать, Эвелин смеялась, Дерек засомневался, так ли ужасно было Нику. Мелисса что-то сказала, не поднимая глаз от тарелки, – я не расслышала.

И я признался ей, что женат, сказал Ник.

Ты мог предположить, сказал Дерек. Чего она хочет.

Ну правда, сказал Ник. Люди постоянно вместе пьют кофе, мне ничего такого и в голову не пришло.

Отличная легенда, сказала Эвелин. Если бы ты все-таки с нею закрутил.

Она хоть симпатичная была? – сказала Бобби.

Ник рассмеялся и поднял руку ладонью вверх, как бы говоря «сама-то как думаешь?». Ослепительная, сказал он.

Мелисса расхохоталась, и он улыбнулся, глядя на свои колени, словно был доволен, что смог ее рассмешить. Под столом я наступила себе на пальцы ноги каблуком босоножки.

Она же была совсем зеленая? – сказал Дерек. Года двадцать три?

Она, наверное, знала, что ты женат, сказала Эвелин. Некоторые женщины любят женатиков, для них это вызов.

Я придавила ступню с такой силой, что боль пронзила всю ногу, – пришлось закусить губу, чтобы не вскрикнуть. Убрала каблук, и пальцы запульсировали.

Вряд ли, сказал Ник. Когда я сказал, она сильно расстроилась.

После завтрака Эвелин и Дерек отправились на пляж, а мы с Бобби остались распаковывать сумки. Было слышно, как наверху разговаривают Ник с Мелиссой, но только их голоса, слов не разобрать. Шмель влетел в открытое окно, по стене мелькнула запятая его тени, и он вылетел обратно. Разобрав вещи, я приняла душ и переоделась в серое хлопковое платье без рукавов, слушая, как в соседней комнате Бобби напевает песню Франсуазы Арди.

Было часа два или три, когда мы все вышли из дома. Путь к пляжу лежал вниз по мощеной тропе, мимо двух белых домиков, а затем по извилистой лестнице, вырубленной в скале. На пляже было полно молодых семей – разлегшись на цветных полотенцах, они намазывали друг друга лосьоном от загара. Море отступило за корочку высохших зеленых водорослей, подростки играли в волейбол у скал. Что-то выкрикивали с сильным акцентом. На песке солнце припекало, и я начала потеть. Мы увидели, как нам машут Эвелин и Дерек – Эвелин в закрытом коричневом купальнике, бедра рыхлые, словно взбитые сливки.

Мы расстелили полотенца, и Мелисса намазала Бобби шею лосьоном. Дерек сказал Нику, что водичка «освежает». От запаха соли у меня запершило в горле. Бобби разделась до бикини. Ник и Мелисса синхронно снимали одежду, и я отвела глаза. Она что-то спросила у него, и я расслышала, как он ответил: нет, я в порядке. Эвелин сказала: ты же обгоришь.

А ты не пойдешь купаться, Фрэнсис? – сказал Дерек.

Тут все оглянулись на меня. Я коснулась солнечных очков и этак повела плечом, не пожимая.

Я лучше на солнышке полежу, сказала я.

По правде говоря, я просто не хотела переодеваться в купальник у них на глазах. Я чувствовала, что мой долг перед собственным телом – не делать этого. Никто не настаивал, все ушли и оставили меня одну. Очки я сняла, чтобы на лице не осталось незагорелых пятен. Неподалеку детишки играли пластмассовыми формочками и гомонили по-французски – слов я не понимала, и их речь звучала изощренно и изысканно. Я перевернулась на живот и не видела лиц этих детей, но иногда боковым зрением улавливала яркое пятно, совок, ведерко или вспышку лодыжки. Суставы отяжелели, словно наполнились песком. Я вспоминала утреннюю жару в автобусе.

Когда я перевернулась на спину, из воды вылезла Бобби, бледная и дрожащая. Она завернулась в огромное пляжное полотенце, а второе, светло-голубое, накинула на голову, как Дева Мария.

Прямо какая-то Балтика, сказала она. У меня чуть сердце не остановилось.

Сидела бы здесь. Я, похоже, слегка перегрелась.

Она сняла полотенце с головы и встряхнула волосами, как собака, брызги ливнем окатили мою голую кожу, я чертыхнулась. Так тебе и надо, сказала она. Села и открыла книжку, все еще кутаясь в большое полотенце с Супер Марио.

По дороге к воде все только про тебя и говорили, сказала она.

Да ладно?

Да, небольшая коллективная дискуссия о тебе. Говорят, ты производишь сильное впечатление. Для меня это, конечно, новость.

Чьи слова? – сказала я.

Не знаешь, на пляже можно курить?

Вряд ли, ответила я. Она театрально вздохнула и выжала мокрые волосы. Раз Бобби не призналась, кто сделал мне комплимент, я решила, что это она сама и была.

По правде говоря, Ник промолчал, сказала она. О том, насколько сильное впечатление ты производишь. Я за ним наблюдала, и он очень смущался.

Может, как раз из-за того, что ты наблюдала.

Или из-за того, что наблюдала Мелисса.

Я кашлянула и ничего не ответила. Бобби выудила со дна сумочки злаковый батончик и принялась жевать.

Ну и насколько сильно ты запала, по шкале от одного до десяти? – сказала она. Десять – это то, насколько ты влюбилась в меня в школе.

А один – если действительно серьезные чувства?

Она рассмеялась, хотя рот у нее был набит.

Проехали, сказала она. Тебе просто нравится болтать с ним по интернету или охота наброситься на него и выпить всю кровь?

Я не хочу пить его кровь.

Я нечаянно сделала ударение на последнем слове, и Бобби фыркнула. Только не говори, что именно ты у него хочешь выпить. Пипец какой-то. Мне захотелось рассказать ей обо всем, что между ним и мною случилось, потому что можно было преподнести это как шутку, и вдобавок все уже было кончено. Но я почему-то так ничего и не рассказала, а она просто произнесла: секс с мужчиной – это так странно.

13

На следующий день мы мыли посуду после завтрака, и Мелисса спросила Ника, не съездит ли он в пригородный торговый центр за новыми шезлонгами. Она сказала, что сама хотела съездить еще вчера, но забыла. Не похоже, что Ник обрадовался, но согласился. Сказал что-то вроде: черт, да это же далеко. Но не очень-то уверенно. Он мыл посуду в раковине, я вытирала и передавала Мелиссе, а она ставила в шкафчик. Стоя между ними, я чувствовала себя неуклюжей, неуместной и не сомневалась, что Бобби заметила, как я покраснела. Она сидела на кухонном столе, болтала ногами и ела фрукты.

Захвати с собой девчонок, сказала Мелисса.

Мелисса, не называй нас, пожалуйста, девчонками, сказала Бобби.

Мелисса уставилась на Бобби, и та невинно откусила от нектарина.

Тогда возьми с собой этих молодых женщин, сказала Мелисса.

Зачем? Чтоб я не заскучал? – сказал Ник. Наверняка им больше хочется на пляж.

Можешь показать им озеро, сказала Мелисса. Или заехать в Шатлодран.

Они еще открыты? – сказал он.

Они обсудили, открыт ли еще Шатлодран. Потом Ник повернулся к Бобби. Руки у него были мокрые.

Любите ли вы долгие автомобильные прогулки? – сказал он.

Не слушайте его, это не так уж далеко, сказала Мелисса. Будет весело.

И рассмеялась, словно давая понять, что прекрасно знает: это будет совсем не весело. Она дала нам с собой коробку пирожных и бутылку розового вина, на случай если нам вздумается устроить пикник. Спасибо, сказала она, и коротко пожала Нику руку.

Машина все утро простояла на солнце и, прежде чем сесть, пришлось опустить стекла. Внутри пахло пылью и нагретым пластиком. Я села сзади, а Бобби высунула мордашку в окно, как терьер. Ник включил радио, Бобби повернулась к нему и спросила: а плеер у вас есть? Может, музыку послушаем? Ник сказал: да, конечно. Бобби начала рыться в дисках, пытаясь угадать, какие из них его, а какие – Мелиссы.

Кто из вас поклонник Animal Collective[18], ты или Мелисса? – сказала она.

Да они нам обоим нравятся, по-моему.

Но кто купил диск?

Не помню, сказал он. У нас, знаешь ли, такие вещи общие, я даже не запоминаю, где чье.

Бобби оглянулась на меня через спинку сиденья. Я сделала вид, что не заметила.

Фрэнсис? – сказала она. Ты знала, что в девяносто втором году Ник снимался в документальном фильме Четвертого канала про одаренных детей?

Я посмотрела на нее и сказала: что-что? А Ник уже спрашивал: как ты узнала? Бобби взяла из коробки пирожное со взбитыми сливками на макушке и, сняв сливки указательным пальцем, отправила их в рот.

Мелисса проболталась, сказала она. Фрэнсис тоже была одаренным ребенком, поэтому я и подумала, что ей будет интересно. Документального кино про нее, правда, не снимали. И в девяносто втором она еще даже не родилась.

С тех пор я покатился под гору, сказал он. Зачем Мелисса тебе это рассказывает?

Она смотрела на него, посасывая палец, испачканный в креме, – скорее дерзко, чем соблазнительно.

Она мне доверяет, сказала она.

Я посмотрела на Ника в зеркало заднего вида, но он следил за дорогой.

Она без ума от меня, сказала Бобби. Но вряд ли дело зайдет далеко, она, по-моему, замужем.

Да за каким-то актером, подумаешь, сказал Ник.

Бобби прикончила пирожное за три-четыре укуса. Затем поставила диск Animal Collective и врубила громкость на полную. Когда добрались до магазина товаров для дома, мы с Бобби остались курить на парковке, а Ник пошел внутрь за шезлонгами. Вернулся, неся их под мышкой, и смотрелся при этом очень мужественно. Я затоптала окурок носком босоножки, а Ник открыл багажник и сказал: боюсь, озеро вас сильно разочарует.

Двадцать минут спустя Ник припарковался, и мы пошли вниз по дорожке между деревьев. Озеро лежало голубое и спокойное, зеркалило небеса. Вокруг не было ни души. Мы сидели на траве у воды, в тени ивы, и ели кремовые пирожные. Мы с Бобби по очереди пили теплое и сладкое вино прямо из бутылки.

А купаться в нем можно? – сказала Бобби. В озере.

Я думаю, да, сказал Ник.

Она вытянула ноги на траве. Сказала, что хочет поплавать.

У тебя же нет купальника, сказала я.

И что? – сказала она. Тут никого нет.

Я здесь, сказала я.

Бобби это насмешило. Она смеялась, запрокинув голову к кронам деревьев. На ней была хлопковая блузка без рукавов, в мелкий цветочек, а руки в тени казались худыми и смуглыми. Она начала расстегивать пуговицы. Бобби, сказала я. Ты же не по-настоящему.

Ему можно снять рубашку, а мне нельзя? – сказала она.

Я всплеснула руками. Ник кашлянул – типа, ну-ну.

Вообще-то я не собирался снимать рубашку, сказал он.

Если ты сейчас скажешь, что против, я обижусь, сказала Бобби.

Это Фрэнсис возражает, мне-то что.

А, Фрэнсис, сказала Бобби. Она переживет.

Бобби сложила одежду на траве и пошла к озеру. Мышцы спины плавно перекатывались под кожей, на ярком солнечном свету переходы между загоревшей и незагоревшей кожей были почти не видны – она казалась цельной и абсолютно совершенной. Потом в тишине было слышно только, как от ее движений плещется вода. Жара стояла изнуряющая, с выпечкой мы уже покончили. Солнце сместилось, тень ушла, мы оказались на самом припеке. Я глотнула вина, взглядом поискала Бобби.

Она буквально бесстыжая, сказала я. Я бы тоже так хотела.

Мы с Ником сидели совсем близко – если бы я склонила голову, она оказалась бы у него на плече. Солнце заливало все ослепительным светом. Я закрыла глаза, и под веками заплясали причудливые узоры. Волосы окутал жар, в траве стрекотали насекомые. Я чувствовала запах свежей одежды Ника и апельсинового геля для душа, которым мылась в его доме.

Неудобно вчера получилось, сказал он. Про девушку из аэропорта.

Я попыталась изобразить милую понимающую улыбку, но у него был такой тон, что у меня сбилось дыхание. Он как будто только и ждал возможности поговорить со мной наедине и моментально снова мне доверился.

Некоторые девушки любят женатиков, сказала я.

Он расхохотался, я слушала его смех. Глаз я не открывала, и алые узоры проплывали под веками, как в калейдоскопе.

Я же сказал, что, по-моему, это неправда, сказал он.

Человеколюбиво.

Я боялся, ты подумаешь, что они всерьез.

Она тебя не зацепила? – сказала я.

Луиза? Ну, знаешь. Симпатичная. Но по ночам она мне не снилась.

Ник ни разу не говорил, что я снюсь ему по ночам или даже что как-то особенно нравлюсь. На моей памяти, «по ночам она мне не снилась» – первое вербальное подтверждение: я для него что-то значу.

Ты сейчас с кем-то встречаешься? – сказал он.

Тут я открыла глаза. Он не смотрел на меня, разглядывал одуванчик, зажатый двумя пальцами. Похоже, не шутил. Я крепко сжала ноги.

Встречалась недолго, сказала я. Но, похоже, он со мной порвал.

Он крутил стебель цветка туда-сюда и пытался сдержать улыбку.

Порвал? – сказал Ник. И о чем он только думал?

Знаешь, понятия не имею.

Он посмотрел на меня, и я испугалась за свое выражение лица.

Я счастлив, что ты здесь, сказал он. Рад снова тебя видеть.

Я подняла бровь и отвернулась. Голова Бобби скакала над серебристой водой, словно тюленья.

Прости меня, сказал он.

Я натянуто улыбнулась и сказала: за то, что ранил мои чувства? Ник выдохнул так, словно опустил на пол тяжелый груз. Он расслабился, я почувствовала, как меняется его поза. Я легла на спину, и травинки пощекотали мне плечи.

Да, если они есть, сказал он.

Ты хоть когда-нибудь в жизни говорил искренне?

Я попросил прощения – это искренне. Я говорю, как рад тебя снова видеть. Чего ты хочешь? Я мог бы упасть на колени, но ты, наверное, не из тех, кому такое нравится.

Как думаешь, ты хорошо меня знаешь? – сказала я.

Он посмотрел на меня так, будто наконец-то перестал притворяться. Хорошим таким взглядом, но я знала, что он мог запросто сыграть и его, и любой другой взгляд.

Хотелось бы узнать получше, сказал он.

Тут мы заметили, что Бобби выходит из воды, но я не шелохнулась, так и лежала в тени Ника, а он не отодвинул руку, хотя она почти касалась моей щеки. Бобби поднялась на берег, дрожа и выжимая волосы. Натянула блузку, и та тут же промокла насквозь и стала полупрозрачной. Как вода, спросили мы, глядя на нее снизу вверх, и она ответила: такая холоднющая, что просто потрясающе.

На обратном пути я села на переднее сиденье, а Бобби улеглась на заднем, вытянув ноги. Мы с Ником переглянулись и быстро отвели глаза, но успели улыбнуться друг другу. Что смешного? – сказала Бобби с заднего сиденья. Но она спросила лениво, можно было не отвечать. Я поставила диск Джони Митчелл[19] и отвернулась к окну, подставив лицо освежающему ветру. Домой мы вернулись ранним вечером.

* * *

В тот вечер мы с Ником за ужином сели рядом. После еды Мелисса открыла еще бутылку вина, а Ник склонился ко мне и поднес огня. Затушив спичку, он небрежно закинул руку на спинку моего стула. Никто, похоже, не обратил внимания, да и выглядело это, наверное, совершенно естественно, но голова моя поплыла. Заговорили о беженцах. Эвелин все твердила: некоторые закончили университеты, среди них есть доктора и профессора. Я и раньше замечала, что люди любят напирать на то, какие мигранты образованные. Дерек сказал: не будем сейчас про остальных, но высылать врачей? Безумие какое-то.

В смысле? – сказала Бобби. Не впускать их, пока не получат медицинский диплом?

Эвелин сказала, что Дерек имел в виду совсем другое, но Дерек ее перебил, заговорив о западной системе ценностей и культурном релятивизме. Бобби сказала, что право каждого на убежище – неотъемлемая часть «западной системы ценностей», если такая вообще существует. Пальцами она обозначила в воздухе кавычки.

Наивные мечты о мультикультурализме, сказал Дерек. Жижек[20] очень хорошо об этом пишет. Границы, знаешь ли, не просто так придумали, для них есть причины.

Даже не представляешь, насколько ты прав, сказала Бобби. Вот только мы наверняка не сойдемся в том, каковы эти причины.

И тут Ник рассмеялся. Мелисса отвернулась, будто не прислушивалась к беседе. Я незаметно расправила плечи, чтобы кожей чувствовать руку Ника.

Да мы тут все заодно, сказал Дерек. Ник, ты же белый мужчина-угнетатель – поддержи меня.

Вообще-то я согласен с Бобби, сказал Ник. Хоть я и безусловный угнетатель.

Господи помилуй, сказал Дерек. Кому нужна либеральная демократия? Может, нам просто сжечь дом правительства и посмотреть, что будет.

Я знаю, ты утрируешь, сказал Ник, но чем дальше, тем сложнее понять, почему бы и нет.

Давно ли ты стал таким радикалом? – сказала Эвелин. Ты слишком много тусуешься со студентами – это они тебя заразили.

Мелисса постучала сигаретой о пепельницу, которую держала в левой руке. И тонко, насмешливо улыбнулась.

Да, Ник, раньше ты был сторонником полицейского государства, сказала она. Что это ты вдруг переметнулся?

Ты к нам в отпуск зазвала полный дом студентов, сказал он. Я не смог устоять.

Она выпрямилась и посмотрела на него сквозь мерцание дыма. Он убрал руку со спинки моего стула и затушил сигарету в пепельнице. Потянуло прохладой, и все цвета потускнели.

Заехали на озеро? – сказала Мелисса.

Да, на обратном пути, сказал Ник.

Фрэнсис обгорела, сказала Бобби.

На самом деле я не обгорела, но лицо и руки порозовели и на ощупь были чуть горячей обычного. Я пожала плечами.

А Бобби, никого не слушая, разделась и залезла в воду, сказала я.

Стукачка, сказала Бобби. Мне стыдно за тебя.

Мелисса не сводила с Ника глаз. Его это, казалось, не смущало; он обернулся к ней и улыбнулся спокойно и непосредственно, став еще красивей. Она покачала головой – не то удивленно, не то раздраженно – и наконец отвела взгляд.

Спать в тот вечер все легли поздно, около двух ночи. Минут десять-двадцать я лежала в темноте, прислушиваясь к тихому скрипу половиц над головой и хлопкам закрывающихся дверей. Голоса смолкли. В соседней комнате у Бобби стояла тишина. Я села и снова легла. Поймала себя на том, что обдумываю, не сходить ли наверх, попить водички, хотя пить совсем не хотелось. Я практически слышала, как объясняю, что меня одолела жажда из-за вина за ужином, словно мне предстояло оправдываться за свое появление наверху. Я снова села, пощупала лоб – температура нормальная. Тихонько выбралась из постели и поднялась по лестнице прямо в ночной рубашке, белой в розовых бутончиках. В кухне горел свет. Сердце забилось сильней.

На кухне Ник убирал чистые винные бокалы в шкаф. Он взглянул на меня и сказал: о, привет. Торопливо, словно читая по бумажке, я ответила: просто пить захотелось. Он посмотрел смешливо, будто не очень-то мне поверил, но все равно протянул стакан. Я налила воды и, прислонившись к холодильнику, отпила. Вода была теплая и отдавала хлоркой. Потом Ник встал передо мной и сказал, что все бокалы убраны, так что… Мы смотрели друг на друга. Ты ходячее недоразумение, сказала я, а он ответил, что «и не сомневался». Он положил руку мне на талию, и меня потянуло к нему всем телом. Я коснулась пряжки его ремня и сказала: мы можем спать вместе, если хочешь, но сугубо иронически – надеюсь, ты понимаешь.

Комната Ника была на том же этаже, что и кухня. Единственная спальня на этаже – остальные наверху или в цоколе, как моя. Окно распахивалось на море, и Ник бесшумно закрыл ставни, пока я устраивалась на кровати. Когда он оказался внутри меня, я приникла лицом к его плечу и спросила: тебе хорошо?

Все время хочется сказать тебе спасибо, ответил он. Странно, да?

Ну так скажи, предложила я, и он сказал. Потом я сказала, что сейчас кончу, а он закрыл глаза и произнес: ооо. После я сидела, прислонившись к стене, и сверху наблюдала, как он лежит на спине и дышит.

У меня выдались непростые недели, сказал он. Прости за то, что было в интернете.

Я совсем пропала. Я не знала, что у тебя пневмония.

Он улыбнулся и потрогал мягкую ямку у меня под коленкой.

Я думал, ты хочешь, чтоб я от тебя отстал, сказал он. Я сильно болел, мне было одиноко. Мне показалось, ты меня больше знать не желаешь.

У меня чуть не вырвалось: нет, я хотела услышать, что я снюсь тебе по ночам.

Мне тоже было паршиво, сказала я. Не будем больше об этом.

Что ж, великодушно. А я вообще-то мог постараться и получше.

Ну я же тебя простила, расслабься.

Он приподнялся на локтях и посмотрел на меня.

Да, но, по-моему, ты меня простила слишком быстро, сказал он. Я же пытался тебя бросить. При желании ты могла бы помучить меня подольше.

Не, я просто хотела снова с тобой спать.

Он рассмеялся, как будто обрадовался. Снова лег, отвернувшись от света, и закрыл глаза.

Не думал, что я так хорош, сказал он.

Неплох.

Я думал, я ходячее недоразумение.

Да, но мне тебя жалко, сказала я. К тому же секс – одно удовольствие.

Он ничего не сказал. Я не могла остаться у него ночевать – вдруг кто-то заметил бы утром, как я выхожу. Я вернулась к себе и легла в постель, свернувшись наималейшим калачиком.

14

На следующий день мне было тепло и сонно, как в детстве. За завтраком я съела четыре тоста и выпила две чашки сладкого кофе со сливками. Бобби обозвала меня «хрюшкой» – правда, добавила, что имела в виду «такая же милая». Я коснулась под столом ноги Ника и смотрела, как он старается не рассмеяться. Меня переполняла буйная, почти язвительная радость.

Так прошли три дня в Этабле. В саду за едой мы с Ником и Бобби обычно сидели вместе на одном конце стола и постоянно друг друга перебивали. Бобби нас ужасно смешила, что бы она ни сказала – мы начинали хохотать. Однажды за завтраком она довела Ника до слез, изображая их друга Дэвида. Мы лишь мельком видели этого Дэвида на литературных вечерах в Дублине, но Бобби спародировала его голос запросто. Ник говорил с нами по-французски – помогал совершенствовать язык и охотно грассировал, стоило только попросить. Бобби сказала ему, что я уже вполне умею по-французски и притворяюсь ради этих уроков. Он в ответ заметно покраснел, и она сверкнула на меня глазами через всю комнату.

Днем Мелисса сидела на пляже под зонтиком и читала газету, а мы валялись на солнце, пили воду из бутылок и мазали друг другу плечи лосьоном от загара. Ник охотно плавал и вылезал из воды весь в сверкающих каплях, как в рекламе одеколона. Дерек сказал, что это унижает его как мужчину. Я перелистнула страницу книги Роберта Фиска[21] и притворилась, что не слушаю. Дерек сказал: Мелисса, он, наверное, прорву времени тратит, прихорашиваясь? Мелисса даже не оторвала взгляд от газеты. Нет, боюсь, он прекрасен от природы, сказала она. Так бывает, если выйти замуж ради красоты. Ник рассмеялся. Я перелистнула еще одну страницу, хотя и не прочитала предыдущую.

Две ночи подряд я лежала у себя в постели, пока дом не стихал, а потом поднималась к Нику. Я не особо выматывалась, хватало сил протянуть до глубокой ночи, но днем частенько дремала на пляже или в саду. Мы спали каких-то четыре-пять часов, но он не жаловался на усталость и не торопился выпроводить меня, даже когда час был совсем поздний. После первой ночи он перестал пить вино за ужином. По-моему, он вообще перестал пить. Дерек то и дело это подмечал, а Мелисса предлагала вина, даже если Ник уже успевал отказаться.

Однажды мы вместе выходили из моря, и я спросила: как думаешь, они догадываются? Мы стояли по пояс в воде. Он прикрыл глаза ладонью и посмотрел на меня. Остальные на берегу кутались в полотенца, мы их видели. В солнечном свете мои руки были бледно-лиловыми и все в мурашках.

Нет, сказал он. Вряд ли.

Они могли что-то услышать ночью.

По-моему, мы совершенно не шумим.

И все-таки мы безумно рискуем, сказала я.

Конечно. Тебе это пришло в голову только что?

Я опустила руки в море, и их защипало от соли. Я зачерпнула пригоршню воды, и она утекала сквозь пальцы.

И зачем тебе это? – сказала я.

Он уронил руку и покачал головой. Он был весь белый, словно мраморный. Что-то суровое сквозило в его облике.

Ты что, кокетничаешь? – сказал он.

Да брось. Просто скажи, что хочешь меня.

Он зачерпнул воды и плеснул мне на голую кожу. Лицо обдали брызги – холодные почти до боли. Я посмотрела на чистейший голубой купол неба.

Отвали, сказал он.

Он мне нравился, но ему об этом знать не стоило.

* * *

На четвертый вечер после ужина мы все вместе отправились на прогулку в деревню. Небо над гаванью было бледно-коралловым, а море – темно-свинцовым. В верфи клевали носами вереницы яхт, красивые босые люди ходили по палубам с бутылками вина в руках. Мелисса повесила фотоаппарат на плечо и время от времени делала снимки. На мне было темно-синее льняное платье на пуговицах.

Около кафе-мороженого у меня зазвонил телефон. Звонил отец. Я инстинктивно отвернулась от остальных, словно отгораживалась. Отец говорил глухо, в трубке что-то шумело. Я начала обкусывать ноготь большого пальца, ощущая, как он крошится на зубах.

Все нормально? – сказала я.

Как мило. Мне что, нельзя просто так позвонить моей единственной дочурке?

Тон его взмывал и падал. Его опьянение как будто замарало и меня. Хотелось помыться или откусить свежий фрукт. Я слегка отошла от остальных, но старалась не терять их из виду. Я приткнулась к фонарному столбу, пока все обсуждали, не съесть ли по мороженому.

Конечно, можешь, сказала я.

Как дела? Как работа?

Ты ведь в курсе, что я во Франции?

Чего-чего? – сказал он.

Я во Франции.

Мне было неловко повторять такую простую вещь, хотя вряд ли кто-то слушал.

А, ты во Франции? – сказал он. Точно, извини. И как там?

Очень мило, спасибо.

Великолепно. Послушай, в следующем месяце деньги тебе отправит мама, ладно? На колледж.

Ладно, хорошо, сказала я. Отлично.

Бобби посигналила мне, показывая, что они заходят в кафе-мороженое, я улыбнулась в ответ – сдается мне, улыбочка вышла маньячная, – и отмахнулась.

Как у тебя с деньгами, ты же не на мели? – сказал папа.

Что? Нет.

Сбережения-то есть? Полезная привычка – копить и откладывать.

О да, сказала я.

В окно магазина я видела огромную витрину с разными сортами мороженого и силуэт Эвелин – она размахивала руками около прилавка.

Сколько тебе удалось скопить? – сказал он.

Я не знаю. Немного.

Полезная привычка, Фрэнсис. Ага? Вот в чем дело. В экономии.

И после этого разговор скоропостижно закончился. Все вышли из магазина, Бобби несла два рожка мороженого, один протянула мне. Я была ей ужасно признательна, что она купила мороженое и для меня. Взяла рожок и поблагодарила, а она вгляделась мне в лицо и сказала: ничего не случилось? Кто звонил? Я моргнула и сказала: папа. Ничего нового. Она усмехнулась и сказала: ну ладно. Давай есть мороженое. Если не хочешь, я съем оба. Мелисса подняла камеру – я заметила краем глаза и тут же раздраженно отвернулась, словно Мелисса обидела меня, взяв в руки камеру или даже еще раньше. Я-то знала, что отвернулась раздраженно, но не уверена, что Мелисса догадалась.

* * *

Тем вечером мы накурились, и Ник был все еще под кайфом, когда я, дождавшись, пока все уснут, пробралась к нему в комнату. Он сидел одетым на кровати и что-то читал на макбуке, сильно щурясь, как будто не мог то ли рассмотреть текст, то ли понять. Выглядел он великолепно. Похоже, слегка обгорел. Наверное, я тоже была накуренная. Я села на полу у постели и головой прижалась к его икре.

Что это ты на полу? – сказал он.

Мне тут нравится.

Кто тебе сегодня звонил?

Я закрыла глаза и прижималась головой все сильнее, пока он не попросил прекратить.

Отец звонил, сказала я.

Он не знал, что ты здесь?

Я забралась на кровать и села позади Ника, обняв его за талию. Теперь мне было видно, что он читает, – длинную статью о Кэмп-Дэвидских соглашениях. Я рассмеялась: так вот что ты делаешь под кайфом – читаешь про дела на Ближнем Востоке?

Интересно, сказал он. А отец не знал, что ты тут?

Я ему сказала, только он не очень-то хорошо слушал.

Я легонько потерлась о Ника носом и прижалась лбом к его спине, обтянутой белой футболкой. Он пах чистотой, мылом, морем.

Он пьет, сказала я.

Да? Ты не говорила.

Он захлопнул макбук и оглянулся на меня.

Я никому не говорила, сказала я.

Ник откинулся на спинку кровати и сказал: и сильно?

Похоже, мне он звонит только пьяным, сказала я. Но мы с ним это особо не обсуждаем. Не так уж мы близки.

Я села Нику на колени, лицом к нему, и он машинально провел рукой по моим волосам, словно думал, это не я, а кто-то другой. Раньше он никогда так ко мне не прикасался. Но смотрел он прямо на меня, так что, наверное, понимал, кто перед ним.

А мать твоя об этом знает? – сказал Ник. Они ведь, ты говорила, расстались.

Я пожала плечами и ответила, что отец всегда был таким. Я ужасная дочь, сказала я. Я никогда по-настоящему не разговариваю с отцом. Но он каждый месяц выдает мне деньги на колледж – чудовищно, правда?

Да? – переспросил он. В смысле ты думаешь, будто потворствуешь ему тем, что берешь деньги, но не заставляешь бросить пить?

Я взглянула на Ника, и он посмотрел в ответ на меня – чуть остекленело и серьезно. Я поняла, что он и впрямь серьезен и что именно меня он с нежностью гладил по волосам. Да, сказала я. Пожалуй.

Ну а что тебе делать? – сказал он. Финансовая зависимость – это полный отстой. Мне стало гораздо легче, когда я прекратил брать деньги у родителей.

При том, что ты-то своих родителей любишь. Вы ладите.

Он рассмеялся и сказал: о боже, нет, конечно. Шутишь, что ли? Это же те самые люди, которые отправили меня на телевидение в десять лет в пиджачке, елки-палки, и заставляли рассуждать о Платоне.

Это они тебя заставили? – сказала я. Я думала, ты сам захотел.

Да если бы. Меня это просто вымораживало. Спроси моего психотерапевта.

Ты на самом деле ходишь к психотерапевту или это ты так пошутил сейчас?

Он хмыкнул и с любопытством коснулся моей руки. Он явно еще был под кайфом.

У меня бывают депрессивные эпизоды, сказал он. Я на таблетках и все такое.

Правда?

Да, в прошлом году сильно болел. И, эээ. С этим воспалением легких в Эдинбурге пару недель было паршиво. Мне кажется, это не очень интересная тема. Но сейчас со мной все хорошо.

Мне интересно, сказала я.

Бобби придумала бы, что сказать в такой ситуации, у нее была куча соображений о психическом здоровье в общественном контексте. Вслух я сказала: Бобби считает, что депрессия – естественная реакция человека на обстановку позднего капитализма. Он улыбнулся. Я спросила, не хочет ли он поговорить о болезни, но он ответил: нет, не особо. Запустил пальцы мне в волосы на затылке, и я притихла под его рукой.

Некоторое время мы целовались почти без слов, только иногда я говорила, например: я так этого хочу. Дыхание его сбилось, он говорил, например, «хм» и «о, хорошо», как и всегда. Он скользнул рукой мне под платье и погладил бедро изнутри. Вдруг я перехватила его запястье, и он взглянул на меня. Ты этого хочешь? – сказала я. Он смутился, словно я загадала ему загадку и смогу подсказать ответ, если он сам не справится. Ну да, сказал он. А ты… хочешь этого? Я почувствовала, как мои челюсти сжимаются до зубовного скрежета.

Знаешь, порой в тебе как-то маловато энтузиазма, сказала я.

Он рассмеялся, не очень по-доброму, не такого я ожидала. Он опустил глаза и слегка покраснел. Разве? – сказал он.

Меня это задело, я сказала: я имею в виду, что я часто говорю, как я хочу тебя и как мне с тобой хорошо, и это все время не взаимно. У меня ощущение, что тебе со мной постоянно чего-то не хватает.

Он начал растирать рукой затылок. А, сказал он. Понятно. Прости.

Я вообще-то стараюсь. Если я что-то делаю не так, скажи мне.

Он огорченно сказал: ты все делаешь правильно. Проблема во мне, просто такой вот я неловкий.

И это все, что он сказал. Я не знала, что и добавить, все равно было совершенно ясно: как бы я ни напрашивалась, чтобы он меня подбодрил, он не собирался мне потакать. Мы продолжили целоваться, и я постаралась обо всем этом не думать. Он спросил, не против ли я в этот раз сзади, и я ответила: легко. Мы разделись, не глядя друг на друга. Я уткнулась лицом в матрас, и он коснулся моих волос. Обнял меня одной рукой и сказал: иди ко мне на минуточку. Я встала на колени, чувствуя спиной его грудь, а когда повернула голову, его губы коснулись моего уха. Фрэнсис, я так тебя хочу, сказал он. Я закрыла глаза. Слова будто провалились прямо в мое тело, минуя сознание, и остались там. Когда я заговорила, голос мой звучал тихо и страстно. Ты умрешь, если не получишь меня? – сказала я. И он сказал: да.

Когда он вошел, я словно забыла, как дышать. Он обхватил меня руками за талию. Сильнее, попросила я, хотя, если сильнее, мне было немного больно. Он сказал что-то вроде: ты уверена, тебе не больно? Я хочу, чтобы было больно, сказала я, но не уверена, что хотела этого на самом деле. И Ник только и сказал: ладно. Немного погодя мне стало так хорошо, что перед глазами все поплыло, я не могла связать и пары слов. Я все твердила «пожалуйста, пожалуйста», сама не понимая, о чем его прошу. Он коснулся пальцем моих губ – мол, тише, – и я взяла палец в рот, так что он уперся мне в нёбо. Я услышала голос Ника: о нет, не надо, но было поздно, он кончил. Он весь вспотел и все твердил: черт, прости. Блин. Я вся дрожала. Я не понимала, что же между нами происходит.

За окном начало светать, и мне пора было уходить. Ник сидел, наблюдая, как я надеваю платье. Я не знала, что сказать. Наши взгляды встретились, в них отразилось страдание, и мы тут же отвели глаза. Спустившись к себе, я не смогла уснуть. Сидела на кровати, обняв колени, и смотрела, как сквозь щель в ставнях пробивается свет. В конце концов я распахнула окно и стала смотреть на море. Занимался рассвет, небо было восхитительным, серебристо-голубым. Я слышала шаги над головой – Ник у себя ходил из угла в угол. Закрыв глаза, я ощущала, что мы очень-очень близко, так близко, что я чувствую его дыхание. Я так и сидела у окна, пока не услышала, как наверху захлопали двери, залаяла собака и включили кофеварку перед завтраком.

15

Вечером с подачи Эвелин мы играли в игру, для которой разделились на команды и набросали в вазу бумажек с именами известных людей. Вытягиваешь имя из вазы, товарищи по команде задают тебе вопросы, и можно отвечать «да» или «нет», пока они не догадаются, кто был загадан. Уже стемнело, мы сидели в гостиной с включенным светом и открытыми окнами. Порой в окно залетал мотылек, Ник ловил его и выбрасывал обратно, а Дерек все подначивал их убивать. Бобби велела Дереку прекратить, а он сказал: только не говори, что права животных теперь и на насекомых распространяются. Губы у Бобби были темны от вина, она напилась.

Нет, сказала она. Но если тебе так хочется, чтоб они умерли, убивай их сам.

Мелисса, Дерек и я были в одной команде, а Ник, Бобби и Эвелин – в другой. Пока мы писали имена на бумажках и складывали в вазу, Мелисса принесла еще бутылку вина, хотя за ужином мы и так выпили немало. Ник, когда Мелисса предложила ему налить, накрыл бокал ладонью. Они как-то по-особенному переглянулись, и она подлила себе.

Сначала был ход противников, и бумажку вытянул Ник. Прочитал, нахмурился и сказал: ну давайте. Бобби спросила, мужчина ли это, и он сказал нет. Это женщина? – сказала она. Да, ага. Эвелин спросила, политик она, или актриса, или спортсменка, но оказалось, ни то, ни другое, ни третье. Бобби сказала: музыкант? И Ник сказал, насколько я знаю, нет.

Это известная личность? – сказала Бобби.

Что значит «известная»? – сказал он.

Мы все ее знаем? – сказала Эвелин.

Вы обе точно знаете, сказал Ник.

Ааа, сказала Бобби. То есть мы с ней лично знакомы?

Он подтвердил. Мелисса, Дерек и я безмолвно наблюдали. Я чересчур явственно ощутила бокал вина в руке – слишком сильно сжала ножку.

Она тебе нравится? – сказала Бобби. Или нет?

Лично мне? Да, нравится.

А ты ей? – сказала Бобби.

Это правда поможет тебе угадать? – сказал он.

Очень может быть, сказала Бобби.

Я не знаю, сказал он.

Получается, она тебе нравится, но ты не знаешь, нравишься ли ты ей, сказала Бобби. То есть вы не слишком близко знакомы? Или она такая женщина-загадка?

Он кивнул и усмехнулся, словно этот допрос казался ему дурацким. Я, Мелисса и Дерек замерли. Никто не пил и не разговаривал.

Я думаю, понемногу того и другого.

Ты не очень хорошо ее знаешь, и она загадочная? – сказала Эвелин.

Она умнее тебя? – сказала Бобби.

Да, хотя такого народу немало. Мне кажется, эти вопросы не приближают вас к цели.

Ладно, ладно, сказала Бобби. Она скорее эмоциональная или рациональная?

Пожалуй, рациональная.

То есть бесстрастная, сказала Бобби. Бесчувственная.

Что? Нет. Я этого не говорил.

Мое лицо обдало жаром, и я заглянула в свой бокал. Мне показалось, Ник взволнован или, по крайней мере, не настолько отстранен и расслаблен, каким обычно притворялся, и я задумалась, когда это я решила, что он притворяется.

Экстраверт или интроверт? – сказала Эвелин.

Я думаю, интроверт, сказал Ник.

Молодая или старая? – сказала Эвелин.

Молодая, очень молодая.

Ребенок, что ли? – сказала Бобби.

Нет, взрослая. Господи.

Взрослая женщина, понятно, сказала Бобби. А как думаешь, в купальнике она бы тебе понравилась?

Ник пронзил Бобби долгим взглядом и отложил бумажку.

Бобби уже знает, кто это, сказал Ник.

Мы все знаем, кто это, тихо сказала Мелисса.

А я нет, сказала Эвелин. Кто это? Это ты, Бобби?

Бобби лукаво улыбнулась и сказала: это Фрэнсис. Я наблюдала за ней и не понимала, ради чего все это представление. Никого, кроме Бобби, оно не развлекло, но ее это, похоже, не беспокоило; она держалась так, словно замысел удался. Я слишком поздно догадалась, что она нарочно положила бумажку с моим именем с самого верху. Я вспомнила, что она совершенно безбашенная, обожает проникать внутрь вещей и выворачивать их наружу, и я испугалась ее, уже не в первый раз. Она хотела выставить на всеобщее обозрение мои самые сокровенные чувства, превратить их из тайны в какую-то шутку, в игру.

После раунда атмосфера в комнате изменилась. Вначале я встревожилась, что все догадались о нас, что-то слышали по ночам, что знала даже Мелисса, но потом я сообразила, что царит напряженность другого рода. Похоже, Дереку и Эвелин было неловко за Ника – они решили, что он скрывал свои чувства ко мне; они беспокоились, не обиделась ли я, не огорчена ли. Эвелин поглядывала на меня с сочувствием. Когда Мелисса угадала имя Билла Клинтона, я извинилась и ушла в ванную через коридор. Я охладила руки под струей воды, промокнула под глазами, вытерла лицо чистым полотенцем.

За дверью в коридоре Мелисса ждала своей очереди воспользоваться уборной. Я не успела прошмыгнуть мимо, и она спросила: ты как?

Все хорошо, сказала я. А что?

Она поджала губы. В тот день на ней было голубое платье с глубоким декольте и плиссированной юбкой. На мне были подвернутые джинсы и мятая белая рубашка.

Он ведь не сделал ничего такого? – сказала она. Он тебя не допекает?

Я поняла, что она говорит о Нике, и вмиг ослабела.

Кто? – сказала я.

Она глянула неприветливо, словно я ее разочаровала.

Ладно, сказала она. Забудь.

Мне стало стыдно, ей наверняка стоило усилий, и немалых, проявить заботу. Я тихо сказала: нет, послушай, конечно нет. Я не знаю… По-моему, это какая-то ерунда. Прости. По-моему, это все Бобби.

Ну, он, видимо, влюбился, сказала она. Я уверена, что все безобидно, просто хотела, чтобы ты знала: если он сделает что-то неприемлемое, всегда можно сказать мне.

Я очень это ценю, ты такая добрая. Но правда, беспокоиться не о чем.

Она улыбнулась, словно обрадовалась, что я в безопасности и ее муж не натворил ничего ужасного. Я благодарно улыбнулась в ответ, и она вытерла руки о юбку.

Это на него не похоже, сказала она. Но ты, пожалуй, в его вкусе.

Я смотрела под ноги, голова кружилась.

Я не слишком льщу себе? – сказала она.

Тут я встретилась с ней взглядом и поняла, что она пытается меня рассмешить. Я рассмеялась – от признательности за ее доброту и доверие.

Да нет, ты скорее льстишь мне, сказала я.

Ну от него-то не дождешься, полная бестолочь. Хотя вкус на женщин у него отличный.

Она указала на ванную комнату. Я посторонилась, и она вошла. Я запястьем вытерла лицо – оказалось, влажное. Интересно, что она имела в виду, говоря, что Ник «бестолочь»? Я не могла разобраться, было ли это сказано ласково или язвительно; Мелисса умела выдать одно за другое.

После этого игра быстро закончилась. Я и словом не обмолвилась с Бобби до самого ее ухода в спальню. Я сидела на диване, пока все не разошлись, и через несколько минут Ник вернулся. Он закрыл окна и прислонился к подоконнику. Я зевнула и провела рукой по волосам. Н-да, странно вышло, да? – сказал он. С Бобби. Я согласилась, что странно. Ник говорил про Бобби осторожно, словно сомневался, как я к ней отношусь.

Ты совсем бросил пить? – сказала я.

Делаюсь от вина вялым. Мне хочется быть трезвым ради вот этого всего.

Он присел на подлокотник дивана, словно ожидая, что мы скоро встанем. Я сказала: что значит «это все»? А он сказал: о, все эти волнующие ночные разговоры.

Ты не любишь заниматься сексом пьяным? – сказала я.

Мне кажется, для всех лучше, если я не пью.

Типа, думаешь, что окажешься недостаточно хорош? С моей стороны никаких претензий.

Ну, тебе легко угодить, сказал он.

Мне не понравились его слова, хотя они были правдой и он, вероятно, искренне так думал. Он коснулся моего запястья, и я вздрогнула.

На самом деле нет, сказала я. Я просто знаю, что ты обожаешь, когда я лежу и превозношу тебя, какой ты бесподобный.

Он поморщился и сказал: жестко. Я рассмеялась и сказала: что, я разрушаю твои иллюзии? Я буду и дальше стонать, какой ты сильный и мужественный, если хочешь. Он ничего не ответил.

Так или иначе, мне пора спать, сказала я. Сил уже нет.

Он коснулся моей спины – непривычно нежный жест для него. Я замерла.

Почему ты раньше ни с кем не закрутил роман? – сказала я.

Эээ… Наверное, не встретил никого.

В смысле?

На секунду мне почудилось, что он скажет: я не встретил женщины, которую желал бы так же сильно. Вместо этого он сказал: да не знаю. Мы довольно долго были счастливы вместе, мне даже в голову не приходило. Знаешь, когда влюблен, о таком не думаешь.

И давно ты перестал быть влюбленным?

Он убрал руку, и наши тела больше не соприкасались.

А я и не переставал вообще-то, сказал он.

То есть ты все еще любишь ее.

Ну да.

Я уставилась на люстру на потолке. Она не горела. Вместо нее перед игрой мы включили настольную лампу, и она отбрасывала длинные тени до самого окна.

Извини, если это тебя ранит, сказал он.

Нет, конечно нет. Так это у вас с ней игра такая? Ты хочешь привлечь ее внимание и заводишь роман со студенткой?

Ух ты. Обалдеть… Привлечь ее внимание?

Так ведь? Думаешь, она не замечает, как ты на меня смотришь? Она уже спрашивала, не сильно ли ты меня допекаешь.

О боже, сказал он. Так, ладно. Я тебя допекаю?

У меня не было сил ответить «нет», поэтому я закатила глаза и встала с дивана, оглаживая рубашку.

Итак, ты в кровать, сказал он.

Да, сказала я. Бросила в сумочку телефон и даже не взглянула на Ника.

Ты, между прочим, очень меня обидела, сказал он. Тем, что сейчас наговорила.

Я подняла с пола свой кардиган и накинула на сумку. Мои босоножки аккуратно стояли возле камина.

По-твоему, я все это затеял ради Мелиссиного внимания, сказал он. С чего вдруг ты обо мне так думаешь?

Может, потому что ты все еще любишь свою жену, хотя ты ее больше не интересуешь.

Он рассмеялся, но я не оглянулась. Я смотрела в зеркало над камином: с моим лицом творился какой-то кошмар, я ужаснулась. Щеки пошли пятнами, словно меня ударили, а губы были бледные и сухие.

Ты ведь не ревнуешь, Фрэнсис? – сказал он.

Думаешь, у меня есть к тебе чувства? Не обольщайся.

Я спустилась к себе. Легла в постель, мне было очень плохо – нет, не грусть, скорее шок и невероятная усталость. Словно меня схватили за плечи и безжалостно потрясли, хоть я и умоляла перестать. Я знала, что сама виновата, – это же я провоцировала Ника на ссору. Теперь, лежа в одиночестве в притихшем доме, я чувствовала, что ничего не контролирую. Я могу разве что решать, заняться с Ником сексом или нет; я не решаю, как к этому относиться и что это значит. И хотя я могу решить, ссориться ли с ним и из-за чего, я не диктую, что он скажет и какую боль мне это причинит. Скрестив руки на груди и свернувшись калачиком, я с горечью думала: вся власть в его руках, а у меня власти нет. Не совсем правда, но той ночью мне стало ясно: я сильно переоценила собственную неуязвимость. Чтобы быть с Ником, я лгала всем, Мелиссе и даже Бобби. У меня не осталось тех, кому можно довериться, тех, кто бы мне посочувствовал. И после всего этого он любит другую. Я зажмурилась и вжала голову в подушку. Вспомнила прошлую ночь, когда он сказал, что хочет меня, и как это во мне отозвалось. Просто признай, думала я. Он тебя не любит. Вот что больнее всего.

16

Наутро за завтраком, за день до нашего с Бобби отъезда, Мелисса сказала, что приедет Валери. Завязалась дискуссия, какую комнату для нее приготовить, а я тем временем смотрела на красную, словно металлическую божью коровку, отважно семенившую через стол к сахару. Она смахивала на мини-робота с механическими ножками.

И еще нужно кое-что купить к ужину, говорила Мелисса. Кто-нибудь из вас может съездить в супермаркет? Я составлю список.

Я бы съездила, сказала Эвелин.

Мелисса намазывала соленым маслом располовиненный круассан и, говоря, помахивала ножом.

Ник тебя отвезет, сказала она. Нужен десерт, наисвежайший. И цветы. Возьмите с собой еще кого-нибудь в помощь. Например, Фрэнсис. Ты же не против?

Божья коровка добралась до блестящего белого бока сахарницы и начала восхождение. Я, напустив на себя максимальную вежливость, сказала: конечно.

Дерек, ты поставишь в саду стол побольше, сказала Мелисса. А мы с Бобби в доме приберем.

Мы договорились, доели и понесли тарелки внутрь. Ник пошел искать ключи от машины, а Эвелин уселась на крыльце, уперевшись локтями в колени и поглядывая из-под очков, словно подросток. В кухне Мелисса, облокотившись на подоконник, составляла список. Ник заглядывал под диванные подушки и спрашивал: никто их не видел? Я стояла в коридоре, прижимаясь спиной к стене, стараясь не мешать.

Они на крючке, сказала я, но так тихо, что он не расслышал.

Может, я в кармане оставил? Мелисса хлопала дверцами шкафчиков, проверяя, достаточно ли продуктов. Ты не видела? – сказал он, но она пропустила мимо ушей.

В конце концов я молча сняла ключи с крючка и вложила их Нику в руку, когда он проходил мимо. Ага, сказал он. Вот спасибо. Он избегал моего взгляда, но не только моего. Он ни на кого старался не смотреть. Нашел? – сказала Мелисса из кухни. На крючке смотрел?

Я, Ник и Эвелин вышли к машине. Утро выдалось туманным, но Мелисса пообещала, что скоро прояснится. Бобби выглянула из окна своей спальни, когда я обернулась, ища ее взглядом. Она открывала ставни. Вот и молодец, сказала она. Брось меня. Иди, веселись со своими новыми дружками в магазине.

Может, я больше не вернусь, сказала я.

И не надо, сказала Бобби.

Я села сзади и пристегнулась. Эвелин и Ник тоже забрались в машину и захлопнули двери, обособив наш отдельный мирок, где я чувствовала себя чужой. Эвелин нетерпеливо вздохнула, и Ник завел мотор.

Машину-то починила? – сказал Ник Эвелин.

Нет, Дерек не позволяет мне даже позвонить в автосервис, сказала она. Он сам «во всем разберется».

Мы выехали с подъездной дорожки на дорогу к морю. Эвелин терла глаза под очками и качала головой. Серый туман висел вуалью. Я представляла, как бью себя в живот.

«Во всем разберется», понятно, сказал Ник.

Ну ты же его знаешь.

Ник многозначительно хмыкнул. Мы ехали вдоль гавани, где яхты сквозь туман казались собственными эскизами. Я носом коснулась стекла.

Она вела себя вполне прилично, сказала Эвелин. По-моему. До сегодняшнего дня.

Да уж, постановка «явление Валери» начинается, сказал он.

Но прежде-то, сказала Эвелин. Она была довольно спокойная, да?

Вот именно. Была.

Ник включил левый поворотник, я молчала. Очевидно, говорили они о Мелиссе. Эвелин сняла очки и протерла линзы мягким подолом хлопковой юбки. Затем нацепила их обратно и посмотрелась в зеркало. Заметила в нем мое отражение и криво усмехнулась.

Никогда не выходи замуж, Фрэнсис, сказала она.

Ник рассмеялся: Фрэнсис никогда не опустится до такого буржуазного обычая. Он поворачивал, не отрывая взгляда от дороги. Эвелин улыбнулась и посмотрела в окно на яхты.

Я и не знала, что Валери приезжает, сказала я.

Я тебе не говорил? – сказал Ник. Я хотел сказать вчера вечером. Она только на ужин, может, даже не переночует. Но она всегда получает королевский прием.

Мелисса на ней немного помешалась, сказала Эвелин.

Ник через плечо оглянулся в заднее окно, но меня словно и не заметил. Мне нравилось, что он так сосредоточенно рулит, – можно спокойно разговаривать и словно не замечать друг друга. Разумеется, вчера вечером он не упомянул о приезде Валери, потому что вместо этого говорил, что все еще любит жену, а я для него ничего не значу. Разговор о Валери, который он задумывал, подразумевал некоторую близость, которая теперь, видимо, между нами уже невозможна.

Да нормально все пройдет, сказала Эвелин.

Ник ничего не ответил, я тоже. Он промолчал многозначительно, а я нет, ведь его мнение о том, как все пройдет, действительно что-то значило, а мое не значило ничего.

Ну уж совсем невыносимо не будет, сказала она. Фрэнсис и Бобби разрядят обстановку.

Для этого они и нужны? – сказал он. А я-то гадал.

Эвелин в зеркало одарила меня полуулыбочкой и сказала: и вдобавок они настоящее украшение.

Возражаю, сказал он. Изо всех сил.

Супермаркет был за городом – огромный, стеклянный, выстуженный кондиционерами. Ник взял тележку, и мы прошли за ним через автоматические двери в секцию с дешевыми книгами и мужскими часами в пластиковых коробках с датчиками от воровства. Ник сказал, что в руках нужно будет нести только десерт и цветы, все остальное можно сложить в тележку. Они с Эвелин обсудили, у какого десерта наименьшие шансы стать причиной скандала, и решили выбрать что-нибудь дорогое с кучей глазированной клубники. Она отправилась в отдел сладостей, а мы с Ником остались вдвоем.

Я пойду с тобой за цветами, купим их последними, сказал он.

Можешь и не ходить.

Если мы выберем не те, я лучше возьму вину на себя.

Мы стояли перед полками с кофе, и Ник рассматривал всевозможные сорта молотого в разномастных упаковках.

Не обязательно быть таким рыцарем, сказала я.

Да нет, я просто думаю, что, если вы с Мелиссой поссоритесь, я этого сегодня не вынесу.

Я сунула руки в карманы юбки, пока он складывал в тележку черные пачки кофе.

По крайней мере, понятно, чью сторону ты примешь, сказала я.

Он поднял голову, держа в левой руке пакет кофе из Эфиопии, и слегка насмешливо улыбаясь.

И чью? – сказал он. Той, которую я больше не интересую, или той, что просто использует меня для секса?

Я чувствовала, что все лицо у меня покраснело. Пакет с кофе отправился в тележку, и я ушла, пока Ник еще что-нибудь не сказал. Дошла до самого гастрономического отдела и аквариума с живыми раками и омарами. Они были древние, словно легендарные развалины. Беспомощно скреблись по стеклу аквариума и пялились на меня с упреком. Я прижала к лицу холодную руку и сердито посмотрела в ответ.

Появилась Эвелин с клубничным пирогом в огромной коробке из тонкого голубоватого пластика.

Только не говори, что в списке есть омары, сказала она.

Насколько мне известно, нет.

Она посмотрела на меня и снова ободряюще улыбнулась. Она почему-то постоянно меня подбадривала.

Сегодня все немного взвинчены, сказала она.

Тут мы увидели Ника – он появился из-за стеллажей, но не заметил нас и свернул в другой проход. В правой руке у него был Мелиссин список, левой он управлял тележкой.

В прошлом году кое-что случилось, сказала Эвелин. Из-за Валери.

Ого.

Мы пошли вслед за тележкой Ника, и я ждала, что Эвелин расскажет поподробнее, но не дождалась. В супермаркете рядом с кассами был собственный цветочный киоск с рядами горшечных растений и ведрами срезанных гвоздик и хризантем. Ник выбрал два букета розовых роз и один смешанный. У роз были огромные чувственные лепестки и скрученные тугие серединки, какой-то сексуальный кошмар. Когда он протянул мне букеты, я отвела глаза. Молча отнесла их к кассе.

Мы вышли из супермаркета, почти не разговаривая. Дождь покрывал бисером нашу кожу и волосы, а припаркованные машины походили на мертвых насекомых. Эвелин вспомнила, как они с Дереком перевозили машину на пароме, прокололи шину по дороге в Этабль, и Нику пришлось выехать к ним навстречу и помочь поставить запаску. Насколько я поняла, Эвелин таким образом хотела исподволь, может, даже неосознанно подбодрить Ника, напомнив, что у него за душой есть хорошие поступки. Я так тебе обрадовалась, как никогда в жизни, сказала Эвелин. Да ты бы запаску поставила и сама, сказал Ник. Если бы не твой муж-автократ.

Когда мы припарковались у дома, Бобби выбежала навстречу, и собака вертелась у ее ног. Туман держался, хотя уже близился полдень. На Бобби были льняные шорты, которые обнажали ее длинные загорелые ноги. Собака дважды тявкнула.

Давайте помогу, сказала Бобби.

Ник охотно протянул ей пакет с продуктами, и она посмотрела на него, будто на что-то намекая.

Тут все было нормально? – сказал он.

Обстановочка накаляется, сказала Бобби.

О боже, сказал Ник.

Он протянул ей вторую сумку, и она прижала ее к животу. Сам он взял оставшиеся пакеты, а мы с Эвелин осторожно внесли цветы и десерт, как две угрюмые служанки Эдвардианской эпохи.

Мы застали Мелиссу на кухне, опустевшей без стола и стульев. Бобби ушла наверх – закончить уборку в спальне Валери. Ник молча поставил пакеты на подоконник и начал раскладывать продукты, Эвелин пристраивала десерт на холодильник. Я не знала, что делать с цветами, и стояла с ними в обнимку. Они пахли свежо и подозрительно. Мелисса отерла рот тылом ладони и сказала: а, вы все-таки вернулись.

Мы же недолго, сказал Ник.

Кажется, дождь собирается, сказала Мелисса, пришлось перенести стол и стулья в столовую. Выглядит ужасно, стулья совсем не подходят.

Это стулья Валери, сказал он. Она, я думаю, в курсе, подходят они или нет.

По-моему, Ник не очень-то старался успокоить Мелиссу. Я стояла с цветами и выжидала возможности сказать: а куда мне их положить? Но слова не шли. Эвелин взялась помочь Нику разбирать покупки, а Мелисса осматривала купленные фрукты.

Вы же не забыли про лимоны? – сказала Мелисса.

Забыли, сказал Ник. А они были в списке?

Мелисса отдернула руку от нектаринов и прижала ко лбу, словно собираясь упасть в обморок.

Нет слов, сказала она. Я же специально сказала, когда ты уходил: не забудь лимоны.

Я не расслышал.

Повисла пауза. Розовый шип, оказывается, впился мне в основание большого пальца, и там уже залиловело. Я попыталась незаметно перехватить цветы так, чтобы они меня не ранили.

Пойду и куплю в лавке на углу, наконец сказал Ник. Это же не конец света.

Нет слов, повторила Мелисса.

Куда мне их поставить? – сказала я. Может, в вазу, я не знаю?

Все в комнате оглянулись и уставились на меня. Мелисса взяла у меня один букет и присмотрелась. Стебли нужно срезать, сказала она.

Я срежу, сказала я.

Отлично, сказала Мелисса. Ник тебе покажет, где вазы. А я пойду помогу Дереку привести в порядок столовую. Всем спасибо, вы сегодня славно потрудились.

Она вышла из комнаты и хлопнула дверью. Я подумала: и эту женщину? Эту женщину ты любишь? Ник взял у меня цветы и положил на стол. Вазы нашлись в шкафу под раковиной. Эвелин наблюдала за Ником с тревогой.

Прости, сказала она.

Тебе-то за что извиняться, сказал Ник.

Я, пожалуй, пойду помогу.

Конечно, будет кстати.

Когда Эвелин ушла, Ник разрезал ножницами целлофановую обертку букетов. Давай я, сказала я. А ты иди за лимонами. Он на меня даже не посмотрел. Она любит, чтобы стебли были подрезаны под углом, сказал он. Понимаешь? Вот так. И он обрезал один стебель наискосок. Я тоже не слышала, как она говорила про лимоны, сказала я. Он улыбнулся, а позади нас в кухню вошла Бобби. Ты теперь на моей стороне? – сказал он.

Так и знала, что вы тут заигрываете без меня, сказала Бобби.

Я думал, ты делаешь уборку наверху, сказал Ник.

Всего одна комната, сказала Бобби. Там уже чище некуда. Или вы сплавить меня хотите?

Что тут без нас произошло? – сказал он.

Бобби запрыгнула на подоконник и стала болтать ногами, а я подрезала цветы, стебель за стеблем, роняя обрезки в раковину.

По-моему, твоя жена сегодня на нервах, сказала Бобби. Она не одобрила мой способ застилать постель. А еще предупредила, чтобы, когда Валери появится, я воздержалась от «язвительных заявлений о богачах». Цитата.

Ник расхохотался. Бобби всегда удавалось расслабить его и насмешить, а вот я чаще огорчала его, чем радовала.

Весь остаток дня Мелисса гоняла нас с разными мелкими поручениями. Сочла, что стаканы недостаточно чистые, и я их перемыла. Дерек отнес в комнату Валери вазу с цветами, бутылку газировки и чистый стакан, все оставил на прикроватном столике. Бобби и Эвелин вместе гладили наволочки в гостиной. Ник сбегал за лимонами, а потом еще за кусковым сахаром. Под вечер, пока Мелисса готовила, а Дерек натирал столовое серебро, Ник, Эвелин, Бобби и я сидели в комнате Ника, блуждая взглядом и почти не разговаривая. Как дерзкие дети, сказала Эвелин.

Давайте откроем вино, сказал Ник.

Умереть захотел? – сказала Бобби.

Правда, давайте, сказала Эвелин.

Ник сходил в гараж и принес пластиковые стаканчики и бутылку «Сансера». Бобби навзничь валялась у него на кровати – так обычно лежала я после того, как он доводил меня до оргазма. Мы с Эвелин сидели рядком на полу. Ник наполнил стаканчики, и мы послушали голоса Дерека и Мелиссы из кухни.

Она вообще какая, эта Валери? – сказала Бобби.

Эвелин кашлянула и промолчала.

Аааа, сказала Бобби.

Когда мы выпили по стаканчику вина, Мелисса с кухни позвала Ника. Он встал и протянул мне бутылку. Эвелин сказала: я с тобой. Они вышли и прикрыли дверь. Мы с Бобби остались в тишине. Валери обещала приехать к семи. Было уже половина седьмого. Я подлила себе и Бобби и снова села на пол, привалившись спиной к кровати.

Ты же в курсе, что Ник к тебе неравнодушен? – сказала Бобби. Все заметили. Он всегда смотрит, засмеялась ли ты над его шуткой.

Я пожевала краешек пластикового стаканчика и услышала, как он треснул. Увидела, как от края до дна пробежала вертикальная белая линия. И вспомнила, что Бобби натворила вчера вечером.

Мы ладим, сказала я в конце концов.

Все будет, если ты захочешь. Он актер-неудачник, его брак мертв, все отлично складывается.

Он же вполне успешный актер?

Он, судя по всему, был многообещающим, но настоящей популярности не добился, а теперь уже типа слишком стар. Роман с молодой девушкой поднимет ему самооценку.

Ему всего тридцать два, сказала я.

По-моему, его бросил агент. В любом случае, похоже, он не живет, а мучается.

Ее слова отозвались во мне звенящим нарастающим страхом, физически, от плеч. Вначале я не поняла, что происходит. Словно голова закружилась или замутило и вот-вот стошнит. Я прикинула, в чем дело – может, съела что-то не то или в машине укачало? И только вспомнив прошлую ночь, поняла. Это был стыд.

Я почти уверена, что он все еще любит Мелиссу, сказала я.

Люди могут любить друг друга и заводить романы.

Это как-то грустно – спать с тем, кто любит другую.

Я услышала, как Бобби села. Спустила ноги с кровати, и я знала, что она смотрит сверху мне в затылок.

Такое чувство, что ты уже все взвесила, сказала она. Он к тебе подкатывал, что ли?

Не особенно. Просто не хочу быть запасным вариантом.

Не особенно?

По-моему, он хочет заставить ее ревновать, и все, сказала я.

Она соскользнула с кровати с бутылкой в руке и передала ее мне. Теперь мы сидели на полу вместе, плечом к плечу. Я плеснула вина в свой треснувший стаканчик.

Можно любить больше чем одного человека, сказала Бобби.

Спорно.

Бывает же много друзей. Ты дружишь со мной, но у тебя есть и другие друзья – это ведь не значит, что ты меня не ценишь?

У меня нет других друзей, сказала я.

Она пожала плечами и забрала бутылку. Я наклонила стаканчик, чтоб из трещины не капало, и сделала два глотка теплого вина.

Так он к тебе приставал? – сказала она.

Нет, я просто сказала, что, если бы попытался, я бы не ответила.

Знаешь, а я ведь однажды поцеловала Мелиссу. Я не рассказывала?

Я повернулась и уставилась на нее, вытянув шею, чтобы получше рассмотреть ее лицо. Она рассмеялась. Вид у нее был обескураженный и задумчивый – еще красивее, чем всегда.

Что? – сказала я. Когда?

Да-да, представь себе. На ее дне рождения, на веранде. Мы обе подвыпили, ты уже отправилась спать. Глупо вышло.

Она не отрывала взгляда от бутылки. Я рассматривала в профиль ее лицо, эдакое странное полулицо. За ухом крошечная ранка – может, Бобби расчесала: царапина алела, как цветок.

Что? – сказала Бобби. Осуждаешь меня?

Нет-нет.

Тут мы услышали, как к дому подъехала машина Валери, и спрятали бутылку Нику под подушку. Бобби взяла меня под руку и вдруг легонько чмокнула в щеку. Кожа ее была нежна, волосы пахли ванилью. Я ошибалась насчет Мелиссы, сказала она. Я сглотнула и сказала: не страшно. Мы все порой ошибаемся.

17

На ужин была утка с запеченным беби-картофелем и салат. Мясо оказалось сладковатым, словно сидр, и отставало от костей темными маслянистыми кусками. Из вежливости я старалась есть медленно, хотя ужасно проголодалась и обессилела. Окна огромной столовой, обшитой деревянными панелями, выходили на дождливую улицу. У Валери был выговор богатой британки – слишком богатой, чтоб над ним шутить. Они с Дереком обсуждали книгоиздательский бизнес, остальные молчали. Валери считала, что в издательствах кишат проходимцы и бездарности, но ее это скорее забавляло, чем огорчало. Один раз она взяла салфетку, уголком стерла пятно с бокала, и мы все посмотрели, как судорожно, точно проволочная пружинка, задергалось лицо Мелиссы.

В начале ужина Мелисса всех нас представила, но за десертом Валери спросила, кто из нас Бобби. Бобби сказала, что это она. Валери ответила: ну да, разумеется. Такое личико, боюсь, быстро увянет. Верь мне, я долго живу.

К счастью, Бобби может похвастаться не только внешностью, сказала Эвелин.

Что ж, выходи замуж пораньше, мой тебе совет, сказала Валери. Мужчины такие капризные.

Клево, сказала Бобби. Но вообще-то я лесбиянка.

Мелисса покраснела и уставилась в свой бокал. Я прикусила губу. Валери подняла бровь и указала вилкой куда-то между мной и Бобби.

Ясно, сказала Валери. И вы двое?..

Нет-нет, сказала Бобби. Когда-то да, но уже нет.

Я так и подумала, сказала Валери.

Мы с Бобби переглянулись и тут же отвели взгляд, чтобы не расхохотаться и не заорать.

Фрэнсис – писательница, сказала Эвелин.

Ну вроде того, сказала я.

Не говори «вроде того», сказала Мелисса. Она поэт.

И хороша? – сказала Валери.

В ходе этого разговора на меня она даже не взглянула.

Хороша, сказала Мелисса.

Ну и славно, сказала Валери. Я всегда считала, что у поэзии нет будущего.

Как дилетант без собственного мнения о будущем поэзии я предпочла промолчать, и к тому же Валери все равно меня не замечала. Бобби кашлянула и наступила мне на ногу под столом. После десерта Ник ушел на кухню варить кофе, и стоило ему выйти, Валери отложила вилку и посмотрела на закрытую дверь.

Он неважно выглядит, да? – сказала она. Как у него со здоровьем?

Я уставилась на нее. Она не удостоила меня лично ни одной репликой или вопросом, и я знала, что она сделает вид, будто не замечает моего взгляда.

По-разному, сказала Мелисса. Одно время все шло отлично, но месяц назад, кажется, был небольшой эпизод. В Эдинбурге.

Он подхватил пневмонию, сказала Эвелин.

Там была не просто пневмония, сказала Мелисса.

Прискорбно, сказала Валери. Но он очень вялый. Его это сильно подкашивает. Ты же помнишь прошлый год.

Нам ведь не обязательно посвящать в это девочек? – сказала Эвелин.

Нет смысла скрытничать, сказала Валери. Мы же все здесь друзья. Боюсь, у Ника депрессия.

Да, сказала я. Я знаю.

Мелисса глянула на меня, но я притворилась, что не заметила. Валери перевела взгляд на букет и рассеянно сдвинула влево один цветок.

Ты с ним дружишь, Фрэнсис? – сказала она.

Я думала, мы все здесь друзья, сказала я.

Она все-таки на меня посмотрела. На ней были какие-то изысканные украшения из янтаря и красивые кольца на пальцах.

Я уверена, он не против, что я интересуюсь его здоровьем, сказала Валери.

Тогда, может, вы поинтересуетесь его здоровьем у него самого? – сказала я.

Фрэнсис, сказала Мелисса. Валери наша очень старая подруга.

Валери рассмеялась и сказала: Мелисса, умоляю, не такая уж я старая, правда? У меня задрожал подбородок. Я отодвинула стул, извинилась и вышла. Эвелин и Бобби смотрели мне вслед, как кивающие собачки на заднем стекле удаляющейся машины. Я столкнулась с Ником в коридоре – он нес две чашки кофе. Салют, сказал он. Ой, что случилось? Я покачала головой, пожала плечами – глупые, ничего не значащие жесты. Прошла мимо и по черной лестнице спустилась в сад. Я не слышала его шагов за спиной – видимо, он отправился в столовую к остальным.

Я прошла сад насквозь и открыла калитку, выходившую на глухую улочку. Шел дождь, а на мне была блузка с короткими рукавами, но я не чувствовала холода. Захлопнула калитку и зашагала прочь от дома к пляжу. Ноги промокли, и я с силой растирала лицо тылом ладони. Фары машин проносились мимо, ослепляя белесым светом, но больше вокруг не было ни души. Фонари вдоль дорожки к пляжу не горели, и вот тут я стала мерзнуть. Но я не могла вернуться в дом. Я стояла, скрестив на груди руки, чувствуя, как мокнет под дождем блузка и хлопок липнет к коже.

Вряд ли Ник расстроился бы из-за слов Валери. Вероятно, просто отмахнулся бы, даже если бы узнал. Мои терзания из-за Ника, похоже, отношения к его чувствам не имели – со мной такое и раньше случалось. В выпускном классе Бобби баллотировалась в президенты школьного совета, и один парень выиграл у нее: тридцать четыре голоса против двенадцати. Бобби была разочарована, я видела, но она не расстроилась. Она с улыбкой поздравила победителя, прозвенел звонок, и мы собрали учебники. Но я не пошла в класс – я заперлась в кабинке туалета этажом выше и ревела, пока не прозвенел звонок к обеду, и наревелась до боли в легких и раздражения на лице. Я не могла объяснить, почему мне было так отчаянно, так безутешно больно, но порой, стоило мне вспомнить этот эпизод, к глазам совершенно по-глупому подступали слезы.

В конце концов заскрипела калитка, зашлепали сандалии, голос Бобби сказал: ну ты гусыня. На кого ты похожа? Пошли внутрь, кофе выпьешь. Вначале я не могла рассмотреть ее в темноте, а потом ее рука скользнула мне под локоть, и зашуршал ее дождевик. Это было милое камерное представление, сказала Бобби. Давненько я не видела, чтобы ты так выходила из себя.

Да пошло оно все, сказала я.

Не переживай.

Она теплой головкой вжалась мне в шею. Я вспомнила, как она сбросила с себя одежду на озере.

Ненавижу эту бабу, сказала я.

Я почувствовала на своей щеке дыхание Бобби, его кофейную горечь, и тут она поцеловала меня в губы. Она отстранилась, и я схватила ее за запястье – хотела рассмотреть ее лицо, но было слишком темно. Она ускользнула от меня, словно мысль.

Это мы зря, сказала она. Само собой. Но ты такая притягательная в приступе праведности.

Я беспомощно уронила руку, а Бобби зашагала обратно к дому. В свете автомобильных фар она шлепала по лужам, руки в карманах дождевика. Я шла за ней, и сказать мне было совершенно нечего.

В доме вечеринка продолжалась в гостиной и на кухне, играла музыка. Я вся вымокла, и в зеркале увидела мертвенное, синюшно-розовое лицо. Мы с Бобби вошли в кухню – там Эвелин, Дерек и Ник стоя пили кофе.

Ой, Фрэнсис, сказала Эвелин. Да ты насквозь промокла. Ник стоял у раковины; налил кофе из кофейника и протянул чашку мне. Наши глаза все сказали друг другу за нас. Прости, сказала я. Эвелин коснулась моего локтя. Я глотнула кофе, и Бобби сказала: я принесу ей полотенце. Ну вы даете, народ. Она закрыла за собой дверь.

Прости, повторила я. Я просто вышла из себя.

Да уж, жаль, что я пропустил, сказал Ник. Я-то думал, ты сама невозмутимость.

Мы все смотрели друг на друга. Бобби вернулась и протянула мне полотенце. Я подумала о ее губах, их странном знакомом вкусе, и вздрогнула. Казалось, я больше не властна ни над тем, что происходит, ни над тем, что произойдет дальше. Ощущение было такое, будто спала затяжная лихорадка и оставалось только лежать и ждать выздоровления.

Когда волосы у меня высохли, мы присоединились к Мелиссе и Валери в гостиной. Валери преувеличенно мне обрадовалась и захотела почитать мои произведения. Я жалко улыбнулась и заозиралась, не понимая, что делать и что говорить. Конечно, сказала я. Я пришлю вам что-нибудь, запросто. Ник принес бренди, и когда он наливал Валери, она по-матерински сжала его запястье со словами: ох, Ник, если б мои сыновья были такими красавцами. Он протянул ей бокал и сказал: да разве такие еще бывают?

Когда Валери легла спать, мы погрузились в напряженное, обиженное молчание. Эвелин и Бобби заговорили было о фильме, который обе смотрели, но выяснилось, что речь о двух разных фильмах, и беседа заглохла. Мелисса собралась отнести пустые бокалы на кухню и сказала: Фрэнсис, не поможешь мне? Я встала. Я чувствовала, что Ник наблюдает за мной, как школьник за матерью, входящей в кабинет директора.

Мы собрали все бокалы и пошли в темную кухню. Свет Мелисса не включила. Опустила бокалы в раковину, да так и осталась стоять, закрыв лицо руками. Я поставила бокалы на стол и спросила, что с ней. Она молчала очень долго – я думала, она вот-вот закричит или швырнет что-нибудь. Затем она рывком открыла кран, и в раковину полилась вода.

Ты знаешь, мне она тоже не нравится, сказала Мелисса.

Я лишь наблюдала за ней. В полумраке ее кожа призрачно серебрилась.

Я не хочу, чтобы ты думала, будто она мне нравится, сказала Мелисса, будто я наслаждаюсь ее разговорами о Нике и всем ее поведением за гранью приличий. Ничего подобного. Прости, что ужин тебя расстроил.

Нет, это ты прости, сказала я. Прости, что я устроила сцену. Сама не знаю, что на меня нашло.

Не извиняйся. Я сама должна была так поступить, не будь я бесхребетной.

Я сглотнула. Мелисса выключила воду и принялась споласкивать бокалы в раковине – небрежно, уже не сильно заботясь, хорошо ли они промылись.

Боюсь, без нее я не смогу опубликовать новую книгу, сказала Мелисса. Даже говорить об этом стыдно.

Тут нечего стыдиться.

Прости, я сегодня днем перегнула палку. Представляю, что ты обо мне подумала. Я просто очень тревожилась из-за прошлогодней истории. Поверь, обычно я разговариваю с Ником совсем по-другому. У нас не все идеально, но, знаешь, я люблю его. Правда люблю.

Разумеется, сказала я.

Она все полоскала бокалы. Я стояла у холодильника, не зная, что сказать. Она мокрой рукой смахнула что-то под глазом и опять взялась за посуду.

Ты ведь не спишь с ним, Фрэнсис? – сказала она.

Господи, сказала я. Нет.

Ладно. Извини. Не стоило спрашивать.

Он же твой муж.

Да, я в курсе.

Я так и стояла у холодильника. Меня бросило в пот. Капли стекали по шее и скользили между лопаток. Я промолчала, я прикусила язык.

Если хочешь, возвращайся в гостиную, посиди со всеми, сказала она.

У меня нет слов, Мелисса.

Иди-иди, все в порядке.

Я вернулась в гостиную. Все обернулись. Пожалуй, я спать, сказала я. Отличная идея, согласились все.

* * *

Тем вечером, когда я постучалась к Нику, он уже погасил свет. Войдите, услышала я его голос и, закрывая за собой дверь, сказала: это Фрэнсис. Да уж надеюсь, сказал Ник. Он сел и включил лампу, а я остановилась у кровати. Рассказала ему, о чем спрашивала Мелисса, и он ответил, что его она тоже спрашивала, но раньше, пока я гуляла под дождем.

Я ответил «ничего подобного», сказал Ник. Ты тоже?

Разумеется, «ничего подобного».

На прикроватной тумбочке стояла бутылка «Сансера». Я взяла ее и выковыряла пробку. Ник посмотрел, как я пью, я протянула бутылку ему, и он взял. Допил остатки и поставил обратно на тумбочку. Посмотрел на свои ногти, перевел взгляд на потолок.

Не знаю, что еще сказать, произнес он.

Ну и не нужно говорить, сказала я.

Ладно.

Я забралась в постель, и он стянул с меня ночнушку. Я обняла его за шею и крепко прижала к себе. Он поцеловал мой живот – упругую опрокинутую чашу, поцеловал бедро изнутри. Когда он спустился ниже живота, я впилась зубами себе в руку, чтобы не закричать. Губы у него были жесткие. Я прокусила себе палец до крови, на лице выступила испарина. Он поднял глаза, спросил: у тебя там все нормально? Я кивнула и почувствовала, как изголовье кровати стукнулось о стену. Он встал на колени, и я отозвалась протяжным, полузвериным стоном. Ник коснулся меня, и я крепко сжала ноги: нет, я вот-вот кончу. Так и хорошо, сказал он.

Он достал из тумбочки презервативы, я закрыла глаза. Ощутила на себе тело Ника, его тепло и тяжесть. Я обхватила его руку двумя пальцами, большим и указательным, словно пыталась сжать ее, уменьшить до подходящего размера. Да, сказала я. Мне хотелось, чтобы все это длилось подольше. Он был так глубоко во мне, что мне казалось, я могу умереть. Я сцепила ноги у него за спиной и он сказал: господи, как я это люблю, обожаю, когда ты так делаешь. Мы снова и снова шептали имена друг друга. Потом все было кончено.

После я лежала, пристроив голову у него на груди и прислушиваясь к биению его сердца.

Мелисса, наверное, хороший человек, сказала я. В глубине души.

Да, по-моему, хороший.

Значит ли это, что мы с тобой плохие?

Не думаю, сказал он. Ты-то уж точно нет. Может, я.

Его сердце стучало, как взбудораженные или горемычные часы. Я вспомнила суховатые идеологизированные рассуждения Бобби о полигамии, и мне захотелось обсудить это с Ником – может, шутя, не всерьез, просто прощупать, что он думает.

Ты не собираешься рассказать ей о нас? – сказала я.

Он громко вздохнул – прозвучало почти как слово. Я села, и он печально посмотрел на меня, словно сама эта тема его угнетала.

Я знаю, что надо ей признаться, сказал он. Мне стыдно, что из-за меня тебе приходится врать. А сам я даже врать толком не умею. На днях Мелисса спросила, есть ли у меня к тебе чувства, и я сказал «да».

Моя ладонь покоилась на его груди, я чувствовала, как пульсирует кровь у него под кожей. Ого, сказала я.

Но что будет, если я ей расскажу? – произнес он. Чего ты ожидаешь потом? Чтобы я переехал к тебе? Вряд ли ты этого хочешь.

Я рассмеялась, и он вслед за мной. Мы смеялись над невозможностью наших отношений, но все равно было здорово.

Нет, сказала я. Но она же изменяла тебе, и ты не выгнал ее из дома.

Там все было по-другому. Видимо, идеальный сценарий такой: я ей рассказываю, а она отвечает «ну и ладно, живи своей жизнью, мне-то что». Я не говорю, что это совсем невероятно, но может ведь и не получиться.

Я провела пальцем по его ключице и сказала: когда все начиналось, я об этом, по-моему, даже не задумывалась. Что ничем хорошим это не кончится.

Он кивнул, глядя на меня. А я задумывался, сказал он. Но решил, что оно того стоит.

Мы помолчали. А сейчас ты тоже так считаешь? – сказала я. Видимо, зависит от того, насколько плохо все кончится.

Нет, сказал Ник. Странно, но для меня – не зависит. Но я ей скажу, хорошо? Мы разберемся.

Не успела я ответить, на лестнице послышались шаги. Мы оба притаились, шаги приблизились. В дверь постучали, и голос Бобби позвал: Ник? Он погасил свет и сказал: секундочку. Встал с кровати и натянул спортивные штаны. Я лежа смотрела на него. Он открыл дверь. Я не видела Бобби в просвете, только силуэт Ника со спины и его руку, опирающуюся на косяк.

Фрэнсис нет в ее комнате, сказала Бобби. Я не знаю, где она.

А.

Я проверила в ванной и в саду. Как думаешь, может, пойти поискать? Разбудить остальных?

Нет, не нужно, сказал Ник. Она… хм… О господи. Она тут со мной.

Повисла долгая пауза. Я не могла рассмотреть их лиц – ни Бобби, ни Ника. Я вспомнила, как она поцеловала меня несколько часов назад и ее слова о моем «приступе праведности». Ужасно, что Ник рассказал ей все вот так. Просто чудовищно, и я это понимала.

Я не сообразила, сказала Бобби. Извините.

Да ничего.

Простите. Спокойной ночи.

Он пожелал ей спокойной ночи и закрыл дверь. Мы слышали, как ее шаги спускаются в цокольный этаж. Вот черт, сказал Ник. Черт, черт. Она никому не скажет, безучастно произнесла я. Ник раздраженно вздохнул и сказал: да уж, будем надеяться. Он как будто растерялся, перестал меня замечать. Я надела ночнушку и сказала, что пойду спать к себе. Конечно, хорошо, сказал он.

На следующее утро мы с Бобби уехали, пока Ник еще спал. Мелисса пешком проводила нас до станции, помогла с сумками и молча проследила, как мы садимся в автобус.

Часть 2

18

Стоял конец августа. В аэропорту Бобби спросила: и давно это у вас началось? Я рассказала. Она пожала плечами, мол, ладно. В автобусе по дороге из Дублинского аэропорта мы слушали репортаж о женщине, которая умерла в больнице. Я интересовалась этой историей раньше, но успела забыть. Сил обсуждать ее сейчас не было. Когда подъехали к колледжу, в окна автобуса барабанил дождь. Я помогла Бобби вытащить чемодан из багажного отделения, она закатала рукава плаща. Ну и ливень, сказала она. Как всегда. Я спешила на поезд до Баллины, хотела провести несколько дней у мамы и пообещала Бобби, что позвоню. Она поймала такси, а я пошла к остановке, чтобы сесть на 145-й автобус до вокзала Хьюстон.

Вечером я приехала в Баллину, и мама взялась готовить болоньезе, а я сидела за кухонным столом, пальцами распутывая волосы. За окном дождь тек с листьев, точно с кусочков мокрого шелка. Она сказала, что я загорела. Я стряхнула несколько волос на пол и сказала: правда? Вообще-то я и сама знала.

С отцом-то хоть раз созвонились? – сказала она.

Он один раз позвонил мне. Не знал, где я, и, судя по голосу, был пьян.

Она достала из холодильника пакет чесночного хлеба. У меня болело горло, и я не знала, что сказать.

Он же не всегда был таким, да? – сказала я. Стало хуже.

Он твой отец, Фрэнсис. Тебе ли не знать.

Я же не тусуюсь с ним каждый день.

Чайник закипел, облачко пара повисло над плитой и тостером. Я вздрогнула. Не верилось, что еще утром я проснулась во Франции.

А когда ты выходила за него замуж, он уже был таким? – сказала я.

Она не ответила. Я посмотрела в сад – там на березе висела птичья кормушка. У мамы были любимчики среди птиц: кормушку она устроила для маленьких и обаятельно уязвимых птичек. Вороны были совершенно не в фаворе. Они их сразу прогоняла, как только увидит. Это же просто птицы, говорила я. Она отвечала: да, но некоторые птицы могут позаботиться о себе сами.

Накрывая на стол, я почувствовала, как подступает головная боль, но промолчала. Всякий раз, когда я жаловалась маме на головную боль, она заводила песню, мол, это из-за того, что я слишком мало ем и у меня низкий уровень сахара в крови, хотя я так и не проверила, насколько научно обосновано это утверждение. Когда ужин был готов, заболела еще и спина, начало дергать какой-то нерв или мышцу, я даже сидеть ровно не могла.

Мы поели, я помогла загрузить посудомойку, и мама пошла смотреть телевизор. Я отволокла чемодан к себе, хотя, поднимая его по лестнице, обнаружила, что с трудом стою прямо. Зрение обострилось, все стало ярче. Я боялась слишком уж двигаться, словно могу растрясти свою боль и станет еще хуже. Я медленно зашла в ванную, закрыла дверь и уперлась руками в раковину.

Снова шла кровь. Одежда уже пропиталась насквозь, а у меня даже не хватало сил быстро ее снять. Постепенно, шаг за шагом, придерживаясь за раковину, я все-таки разделась. Одежда отлипала от кожи, как размокшая корочка с раны. Я завернулась в халат, висевший на двери, села на край ванны, прижав руки к животу, а окровавленную одежду бросила на пол. Сначала мне стало лучше, потом хуже. Хотелось принять душ, но я боялась, что нападет слабость и я потеряю сознание.

Я заметила, что в крови попадаются сизые сгустки, похожие на отслоившуюся кожу. Раньше я никогда не видела ничего подобного и так испугалась, что успокаивала себя: может, это все неправда, ничего такого не происходит. Я хваталась за эту мысль при каждом приступе паники, словно сойти с ума и нафантазировать себе альтернативную реальность не так страшно, как жить с тем, что творилось на самом деле. Может, ничего такого не происходит. Я уже не пыталась унять дрожь в руках и лишь ждала, когда станет легче, пока не догадалась, что это не просто эмоции, это нельзя выбросить из головы. Это объективная реальность, на которую я не могла повлиять. Мне еще никогда не было так больно.

Я присела на корточки, достала телефон и набрала домашний номер. Мама сняла трубку, и я сказала: можешь прийти ко мне на секунду? Что-то мне нехорошо. Я услышала, как она поднимается по лестнице со словами: Фрэнсис? Лапушка? Она вошла, и я рассказала ей, что происходит. Боль убила во мне всю стеснительность и щепетильность.

Задержка была? – спросила она.

Я постаралась вспомнить. У меня всегда был нерегулярный цикл, и, по моим прикидкам, с последней менструации прошло недель пять, а может, и все шесть.

Не знаю, может быть, сказала я. А что?

Ты ведь не можешь быть беременна?

Я сглотнула. И промолчала.

Фрэнсис? – сказала она.

Крайне маловероятно.

Но не невозможно?

Нет ничего невозможного, сказала я.

Ну, тогда я не знаю. Поедем-ка в больницу, раз у тебя такая боль.

Левой рукой я стискивала край ванны, пока не побелели костяшки. Потом повернулась, и меня вырвало прямо в ванну. Спустя несколько секунд, когда тошнота отступила, я вытерла рот тыльной стороной ладони и сказала: да, наверное, надо в больницу.

* * *

После долгого ожидания мне выделили койку в отделении экстренной помощи. Мама сказала, что поедет домой и поспит пару часов, и чтобы я звонила, едва появятся новости. Боль немного утихла, но не ушла совсем. Прощаясь, я держала ее за руку – ладонь большая и теплая, словно дар самой земли.

Я легла, и медсестра тут же поставила мне капельницу, но не объяснила зачем. Я старалась спокойно смотреть в потолок и считать про себя от десяти в обратном порядке. Со своей кровати я видела других пациентов – в основном старичков, но был и один молодой парень – похоже, пьяный или под кайфом. Его я только слышала – как он плачет и извиняется перед всеми проходящими мимо медсестрами. А те отвечали что-то вроде: не переживай, Кевин, все в порядке, вот умница.

Доктор, который пришел взять анализ крови, был не намного старше меня. Крови для анализов ему понадобилось много, а также моча, и он задавал вопросы о моей половой жизни. Я сказала, что у меня никогда не было незащищенного секса, а он недоверчиво выпятил нижнюю губу и сказал: никогда, ну ладно. Я кашлянула и сказала: ну, не совсем. Он посмотрел на меня поверх своего блокнота. По его лицу было ясно: он решил, что я идиотка.

Не совсем незащищенный? – сказал он. Что-то я не понимаю.

Лицу стало жарко, но я постаралась ответить как можно нейтральнее и безразличнее.

Нет, я имею в виду незавершенный секс, сказала я.

Понятно.

Тогда я посмотрела на него и сказала: я имею в виду, что он кончил не в меня, теперь понятно? Он опустил глаза к своему блокноту. Было ясно, что мы возненавидели друг друга со страшной силой. Напоследок он сказал, что мне сделают анализ мочи на беременность. Как правило, уровень ХГЧ остается повышенным в течение десяти дней – вот что он сказал перед уходом.

Я понимала, что мне делают анализ на беременность, потому что подозревают выкидыш. Видимо, сгустки в крови навели их на эту мысль. Жгучая тревога разлилась внутри меня при мысли об этом – такое происходит всегда одинаково, независимо от внешней причины: сначала осознание своей смертности, потом смертности всех остальных, а затем конечности самой вселенной, которую ожидает тепловая смерть, – логическая цепочка, которая бесконечно расширяется наружу и в конце концов уже не вмещается в мое тело. Я дрожала, руки стали липкими от пота, я знала, что меня вот-вот стошнит. Я по-глупому ударила себя по ноге, словно это могло предотвратить смерть вселенной. Затем нащупала под подушкой телефон и набрала Ника.

После нескольких гудков он ответил. Я не слышала собственного голоса, но, по-моему, сказала что-то вроде «надо поговорить». Зубы стучали, и выходило, наверное, бессвязно. Он ответил шепотом.

Ты что, напилась? – сказал он. Ты что творишь, ты зачем позвонила?

Я сказала, что не знаю. Легкие горели, лоб покрылся испариной.

Тут два часа ночи, знаешь ли, сказал он. Все еще тусуются, они в соседней комнате. Ты подставить меня хочешь?

Я снова сказала «не знаю», и он повторил, что я, похоже, пьяна. В его голосе звучали скрытность и злость в особой комбинации: скрытность распаляла злость, а злость питалась скрытностью.

Твой номер определился, кто-то мог заметить, сказал он. Черт, Фрэнсис. Что я скажу, если спросят?

Меня охватила тоска, но это все-таки лучше, чем паника. Ладно, сказала я. Пока. И повесила трубку. Он не перезвонил, но прислал сообщение с кучей вопросительных знаков. Я в больнице, написала я. Но тут же принялась жать клавишу «стереть», пока все сообщение не исчезло, буква за буквой. И засунула телефон обратно под подушку.

Я пыталась мыслить логически. Тревога – просто результат химической реакции, вызывающей мрачные эмоции. Эмоции – это просто эмоции, они не материальны. Если я и была беременна, выкидыш все равно случился. Ну и что? Беременность уже позади, и мне не нужно было думать о поправках к Конституции[22], праве на свободу перемещений и о своем банковском счете, наконец. Тем не менее это значило, что в какой-то момент, сама того не подозревая, я носила в себе ребенка Ника, а точнее, ребенка, в котором была половинка меня и половинка Ника – прямо внутри меня. Мне казалось, что с этой мыслью надо свыкнуться, хотя я и не понимала, что именно это значит и логично ли я рассуждаю. Я была совершенно измотана, глаза закрылись. И вдруг я подумала: а может, это был мальчик?

Доктор вернулся через несколько часов и сообщил, что беременности не было, выкидыша тоже, признаков инфекции не обнаружено, и вообще, анализ крови хороший. Он говорил со мной и видел, что я вся дрожу, лицо в испарине, я, наверное, походила на испуганную собаку, но он не спросил, все ли нормально. Значит, подумала я, со мной все нормально. Он сказал, что гинеколог выйдет на смену в восемь и примет меня. И ушел, не задернув занавеску. Снаружи светало, я всю ночь не спала. Несуществовавший ребенок перешел в новую категорию небытия – не то, что исчезло, а то, чего никогда и не было. Ощущение было дурацкое, и недавние мысли о беременности казались прискорбно наивными.

Гинеколог появилась в восемь. Она расспросила про менструальный цикл, потом задернула занавески, чтобы осмотреть мне органы малого таза. Не знаю, что делали ее руки, но это было дико больно. Как будто внутри скручивается чрезвычайно болезненная рана. После гинеколог говорила, а я обхватила себя руками за плечи и лишь кивала, хотя даже слышала ее с трудом. Она только что вторглась в мое тело и причинила худшую боль в моей жизни, а теперь разговаривала так, словно мне полагалось запомнить ее слова, – я считала, это какой-то дурдом.

Я запомнила, что она посоветовала сделать ультразвук, чтобы выяснить диагноз. Выписала рецепт на противозачаточные таблетки и сообщила, что, если захочу, могу пропить две упаковки подряд, тогда месячные будут раз в шесть недель. Я сказала, мол, так и сделаю. Она сообщила, что в ближайшие дни мне напишут, на какую дату назначено УЗИ.

Вот и все, сказала она. Можете идти.

Мама встретила меня у входа в больницу. Когда я захлопнула пассажирскую дверь, она сказала: ты как будто с войны вернулась. Я сказала, что если роды хоть чуть-чуть похожи на гинекологическое обследование, удивительно, что человеческая раса еще не вымерла. Она засмеялась и погладила меня по волосам. Бедняжка Фрэнсис, сказала она. И что же мы с тобой будем делать?

Вернувшись домой, я проспала на диване за полдень. Мама оставила записку – ушла на работу, в случае чего сразу звони. Я чувствовала себя неплохо, не скрючивалась при ходьбе и смогла приготовить растворимый кофе и бутерброды. Я щедро намазала тост маслом и откусывала по чуть-чуть, медленно пережевывая. Затем я стояла под душем, пока не добилась ощущения чистоты, и, завернувшись в полотенце, прошлепала к себе. Я сидела на кровати, вода текла с волос на спину, я плакала. Поплакать было можно – никто меня не видел, а я никому не расскажу.

Я наплакалась и сильно замерзла. Кончики пальцев стали жуткого белесо-серого оттенка. Я растерла кожу полотенцем и высушила волосы феном, они наэлектризовались. Затем коснулась нежной кожицы внутри левого локтя и с силой ущипнула ее ногтями, до крови. Вот и все. Теперь все позади. Все будет нормально.

19

Мама в тот день вернулась домой с работы пораньше и достала из холодильника холодную курицу. Я сидела за столом и пила чай. Она вела себя отчужденно и не разговаривала со мой, пока мы не сели есть.

Итак, ты не беременна, сказала она.

Нет.

А вчера ты не была так уверена.

Ну, результат анализов вполне определенный, сказала я.

Она загадочно улыбнулась и взяла солонку. Аккуратно посолила курицу и поставила солонку рядом с мельничкой для перца.

Ты не говорила, что с кем-то встречаешься, сказала она.

А кто говорит, что я встречаюсь?

Это не тот друг, к которому ты ездила на каникулах? Красавчик, актер.

Я невозмутимо глотнула чаю, но аппетит пропал.

Ты же знаешь, что нас туда пригласила его жена, сказала я.

Почему-то ты совсем перестала о нем рассказывать. Раньше его имя звучало то и дело.

И однако, ты почему-то не можешь вспомнить, как его зовут.

Тут она расхохоталась. Сказала, что помнит, какой-то Ник. Ник Конвей. Симпатичный парень. Я как-то вечером видела его по телевизору, даже, кажется, записала тебе по «Скай плюс».

Какая ты заботливая, мам.

Не хочу даже думать, что это как-то с ним связано.

Я похвалила ужин и поблагодарила маму за готовку.

Ты меня слышишь, Фрэнсис, я с тобой разговариваю? – сказала она.

Я не готова это обсуждать, правда.

Мы доели в тишине. Я ушла наверх и в зеркале осмотрела руку там, где ущипнула. Рана покраснела и опухла, а когда я коснулась ее, заныла.

* * *

Следующие несколько дней я провела дома – валялась и читала. Нам задали на лето кучу книг, которые стоило прочитать до начала семестра, но вместо них я открыла Евангелие. Мама зачем-то оставила на моей книжной полке компактное издание Нового Завета в кожаном переплете, втиснув его между «Эммой» и антологией ранней американской прозы. В интернете я выяснила, что начинать следует с Марка, а остальное читать в таком порядке: Матфей, потом Иоанн, потом Лука. Марка я проскочила довольно быстро. Главки короткие, читать было легко, я выписывала интересные отрывки в красный блокнот. Христос у Марка особо не разговаривал, так что мне стало интересно прочитать другие.

В детстве я ненавидела религию. До четырнадцати лет мать водила меня к мессе по воскресеньям, но сама в Бога не верила, относилась к походу в церковь как к социальному ритуалу и заставляла меня накануне мыть голову. Тем не менее я обратилась к Библии, предполагая, что в учении Иисуса было разумное философское зерно. Выяснилось, что многие его изречения мне не понятны, а со многими я не согласна. «А кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет»[23] мне совершенно не нравилось, хотя я сомневалась, что понимаю правильно. У Матфея был отрывок, где фарисеи расспрашивали Иисуса о браке, – я добралась до него часов в восемь-девять вечера, когда мама просматривала газеты. Иисус сказал, что в браке муж и жена «уже не двое, но одна плоть. Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает»[24]. Читая эти строки, чувствовала я себя довольно мерзко. Я спрятала Библию, но это не помогло.

На следующий день после больницы я получила письмо от Ника.

привет. прости что так разговаривал вечером по телефону. я просто боялся что кто-то заметил твое имя на экране и будет скандал. но никто не заметил и я сказал им что звонила мама (давай не будем тут вдаваться в психологию). но мне показалось у тебя был странный голос. у тебя все хорошо?

ps все говорят, что после твоего отъезда я приуныл. а Эвелин думает что я «тоскую» по тебе, дико неловко.

Я сто раз перечитала письмо, но не ответила. На следующее утро написали из больницы – назначили УЗИ на ноябрь. Как же долго, подумала я, но мама сказала: это же государственная медицина, что ты хотела? Но они даже не понимают, что со мной, сказала я. Если бы что-то серьезное, ответила она, тебя ни за что бы не выписали. В чем я сомневалась. Так или иначе, я купила таблетки по рецепту и начала их принимать.

Пару раз я звонила отцу, но он не брал трубку и не перезванивал. Мама посоветовала «заскочить» к нему на другой конец города. Я сказала, что по-прежнему чувствую себя неважно и не хочу попусту тащиться туда только из-за того, что он не отвечает на звонки. Она ответила: он же твой отец. Словно эти слова были какой-то молитвенной мантрой. Я закрыла эту тему. Он не хочет общаться.

Маму бесило, что я не превозношу отца, словно он мой благодетель или местная знаменитость, а отношусь к нему как к обычному человеку. Ее раздражение выплескивалось на меня, но оно предназначалось также и отцу – ведь он не смог внушить к себе уважение, а ей этого хотелось. Я знала, что пока они были женаты, ей приходилось спать, пряча сумочку в наволочку. Я видела, как она плакала, когда он заснул на лестнице в одних трусах. Я видела, как он лежал, подложив руку под голову, – огромный, розовый. Он храпел так, будто в жизни не спал слаще. Она не понимала, что я его не люблю. Ты должна его любить, сказала она, когда мне было шестнадцать. Он же твой отец.

Кто сказал, что я должна? – сказала я.

Ну, мне хочется верить, что ты из тех, кто любит своих родителей.

Верь во что хочешь.

Я верю, что воспитывала тебя доброй, сказала она. Вот во что я верю.

Добра ли я? Трудно сказать. Я опасалась, что, если однажды разберусь, какой же я человек, окажется, что я недобрая. Неужели этот вопрос волновал меня только потому, что, будучи женщиной, я считала, будто обязана ставить чужие потребности выше собственных? «Доброта» – просто очередной способ подчинения в конфликте? Именно об этом я подростком писала в дневнике: как феминистка я имею право никого не любить.

Я нашла документальный телефильм 1992 года, о котором Бобби упомянула во Франции, – назывался «Гениальный ребенок!». Ник не был главным маленьким гением телешоу, там снимались шестеро детей, у каждого свой талант. Я немного промотала, пока не наткнулась на кадры, где Ник листал книги, а закадровый голос объяснял, что в десять лет «Николас» уже прочитал несколько серьезных работ античных философов и написал эссе по метафизике. В детстве Ник был очень худым, как насекомое палочник. В первых кадрах показывали огромный фамильный дом в Долки, с двумя дорогими машинами у входа. Затем появился Ник на голубом фоне, и журналистка начала расспрашивать его об идеализме Платона, а он вежливо и без высокомерия отвечал. Интервьюер спросила: почему ты так сильно полюбил Древний мир? Ник затравленно заозирался, словно ища родителей. Вообще-то я его не люблю, ответил он. Я его просто изучаю. И что же, ты не видишь себя в будущем королем братства философов? – иронично спросила журналистка. Нет, очень серьезно ответил Ник. И подергал рукав пиджачка. Он все еще озирался, словно ожидал, что появится кто-то и придет ему на помощь. Это был бы кошмар, сказал он. Журналистка рассмеялась, и Ник заметно расслабился. Женский смех всегда его успокаивал, подумала я.

Спустя несколько дней после больницы я позвонила Бобби и спросила, друзья ли мы по-прежнему. Я слышала, как глупо прозвучал этот вопрос, хоть и старалась говорить шутливо. Я ждала твоего звонка еще вчера вечером, сказала она. Я была в больнице, ответила я. Собственный язык казался огромным и лживым.

В смысле? – сказала она.

Я объяснила, что произошло.

Они подозревали, что у тебя выкидыш, сказала она. Надо думать, это довольно тяжко.

Да? Я не знаю, я не поняла, что чувствовать.

Она громко вздохнула в трубку. Хотелось объяснить, что я не понимала, какой силы чувства были уместны тогда и какие я все еще могу переживать сейчас, ретроспективно. Я запаниковала, хотела сказать я. И опять думала про тепловую смерть вселенной. Я позвонила Нику и бросила трубку. Но я делала это все потому, что считала, будто со мной происходит нечто, а на самом деле оно не происходило. Мысль о ребенке со всей ее эмоциональной тяжестью и потенциально затяжным горем утраты просто исчезла. Я не была беременна, никогда. Нелепо и даже оскорбительно оплакивать беременность, которой не было, хотя эмоции, которые я в тот момент проживала, были совершенно реальны. В прошлом Бобби очень чутко воспринимала мой разбор собственных переживаний, но в этот раз я даже не могла начать – боялась разрыдаться в рубку.

Мне так жаль. У тебя, наверное, такое ощущение, будто я врала тебе о Нике, сказала я.

Тебе жаль, что у меня такое ощущение, понятно.

Все было слишком сложно.

Да, сказала Бобби. Я догадываюсь, что отношения с женатым мужчиной непросты.

Мы все еще друзья?

Да. Так когда у тебя УЗИ?

В ноябре, сказала я. И рассказала ей, как врач расспрашивал про незащищенный секс, а она в ответ фыркнула. Я сидела на кровати, ноги под одеялом. В зеркале на стене напротив я видела, как моя левая рука нервно елозит вверх-вниз по шву наволочки. Я уронила ее и посмотрела, как она мертво лежит на одеяле.

Не могу поверить, что он не надел презерватив, сказала Бобби. Это пипец какой-то.

Я пробормотала в оправдание: мы не… знаешь, вообще-то это не…

Я не виню тебя, сказала она. Я просто поражаюсь ему, вот и все.

Я старалась придумать, что бы такое сказать. Во всех наших идиотских поступках не было вины Ника, потому что он всегда следовал за моими желаниями.

Это, наверно, была моя идея, сказала я.

Звучит так, словно тебе промыли мозги.

Нет, он на самом деле очень ведомый.

Допустим, но он всегда мог отказаться, сказала Бобби. Может, он притворяется ведомым – при таком раскладе, что бы ни случилось, к нему никаких претензий.

В зеркале я заметила, что рука снова теребит подушку. Не такого разговора я ожидала.

Ты выставляешь его очень расчетливым, сказала я.

Я не говорю, что он это сознательно. Ты сказала ему, что лежала в больнице?

Нет, ответила я. Я открыла было рот, чтобы рассказать про телефонный звонок, и как Ник заподозрил, что я пьяная, а потом решила ничего ей не говорить, а просто выдала: конечно нет.

Вы же близки, сказала она. Ты все ему рассказываешь.

Не знаю. Не знаю, насколько мы близки.

Ну, ему ты рассказываешь больше, чем мне.

Нет, сказала я. Меньше, чем тебе. Он, наверное, думает, что я вообще ничего ему не рассказываю.

Тем вечером я решила перечитать нашу старую онлайн-переписку с Бобби. Однажды, вскоре после разрыва, я уже так делала, а за несколько лет, прошедших с тех пор, посланий добавилось. Меня грела мысль, что свидетельства нашей с Бобби дружбы хранятся не только в памяти, есть и текстовые доказательства ее привязанности ко мне, и они в случае чего переживут саму эту привязанность. По понятной причине во время разрыва эта мысль сильно меня поддержала. Бобби никогда не сможет отрицать, что когда-то я ей очень нравилась, для меня это было важно.

На этот раз я скачала нашу переписку одним гигантским текстовым файлом с временны́ми отметками. Он оказался слишком велик, чтобы изучать его насквозь от начала до конца, к тому же в нем не было выстроенного сюжета, поэтому я решила искать ключевые фразы и слова и читать разговоры, в которых они всплыли. Первой я поискала «любовь» и нашла следующий диалог полгода назад:

Бобби: если посмотреть на любовь не как на межличностные отношения

Бобби: а попытаться представить ее как социальную систему ценностей

Бобби: то она одновременно противоположна капитализму, поскольку бросает вызов аксиоме об эгоизме

Бобби: которая диктует всю логику неравенства

Бобби: и в то же время подчинена ему и его поддерживает

Бобби: то есть матери самоотверженно растят детей без всякой выгоды

Бобби: что, казалось бы, в определенном смысле противоречит логике рынка

Бобби: а на самом деле это просто функция, бесплатно обеспечивающая рабочую силу

Я: да

Я: капитализм использует «любовь» ради прибыли

Я: любовь – это дискурсивная практика, а неоплачиваемый труд – результат

Я: в смысле я понимаю, я так-то против любви

Бобби: это банально, фрэнсис

Бобби: мало говорить что ты против, надо что-то делать

Прочитав этот диалог, я встала с кровати и разделась перед зеркалом. Время от времени меня так и тянуло это сделать, хотя во мне ничего никогда не менялось. Тазовые косточки по-прежнему некрасиво выпирали по обе стороны живота, да и сам живот никуда не делся – круглый и дряблый на ощупь. Я была как желе, которое стряхнули с ложки до того, как оно успело застыть. Плечи усыпаны веснушками и лопнувшими фиолетовыми капиллярами. Какое-то время я просто разглядывала себя и чувствовала, как отвращение проникает все глубже, словно проверяла, как далеко оно может зайти. В конце концов я услышала, как в сумке звонит телефон, и пошла его искать.

Когда нашла, на экране высветился пропущенный вызов от папы. Я перезвонила, но он не ответил. К тому времени я закоченела, поэтому снова оделась, спустилась к маме и сказала, что навещу отца. Она читала газету сидя за столом и не подняла глаз. Вот и славно, сказала она. Передай, что я про него спрашивала.

Я шла знакомым маршрутом через весь город. Куртку я не захватила и, нажав кнопку дверного звонка, переминалась с ноги на ногу, чтобы согреться. Дверное стекло запотело от моего дыхания. Я позвонила еще раз, но это не помогло. Открыв дверь, я услышала только тишину. В коридоре пахло сыростью и чем-то похуже, кисловатым. Под столом валялся завязанный мешок с мусором. Я позвала отца: Деннис?

В кухне горел свет, я толкнула дверь и инстинктивно заслонилась рукой. Запах был настолько прогорклым, что ощущался физически, как жар или касание. Тарелки с недоеденной протухшей едой скопились на столе и рядом с мойкой, вокруг – грязные салфетки и пустые бутылки. Из приоткрытой двери холодильника на пол падал треугольник желтого света. По ножу, забытому в большой банке майонеза, ползала черная муха, еще четыре бились в оконное стекло. В мусорном ведре копошился выводок личинок – они слепо извивались, словно кипящий рис. Я попятилась и захлопнула за собой дверь.

В коридоре я еще раз набрала номер Денниса. Он не ответил. Оставаться в доме было невыносимо – будто смотришь, как близкий человек улыбается тебе, обнажая беззубые десны. Хотелось себя ущипнуть, чтобы вернуться в собственное тело, в его безопасность. Вместо этого я развернулась и вышла. Закрывая дверь, я натянула рукав на ладонь.

20

Стажировка в агентстве официально завершилась в начале сентября. Под конец надо было поговорить с Санни: обсудить планы на будущее, подвести итоги и вынести уроки, но мне нечего было ей сказать ни по одному из пунктов. В свой последний день я зашла к ней в кабинет, она попросила закрыть дверь и предложила сесть.

Итак, работать в литературном агентстве ты не хочешь, сказала она.

Я улыбнулась, словно она пошутила, она бросила взгляд на бумаги и отложила их. Облокотилась на стол, переплела пальцы и уткнулась в них подбородком.

Я за тебя переживаю, сказала она. Похоже, у тебя нет плана.

Да, чего нет, того нет.

Ты надеешься, что разберешься по ходу дела.

Я смотрела в окно позади нее – на красивые георгианские дома и проезжающие автобусы. Снова пошел дождь.

Расскажи, как каникулы, сказала она. Как у Мелиссы продвигается работа?

Я рассказала ей про Этабль, про Дерека, которого Санни знала, и про Валери, о которой была наслышана. Санни считала ее «суровой женщиной». Я слегка поморщилась, и мы рассмеялись. Я поняла, что не хочу уходить из кабинета Санни, будто еще не все закончено.

Я не знаю, что делать, сказала я.

Она кивнула и выразительно пожала плечами, мол, бывает.

Что ж, ты писала очень хорошие отчеты, сказала она. Если понадобятся рекомендации, дай знать. И я уверена, что мы скоро увидимся.

Спасибо, сказала я. За все.

На прощание она посмотрела на меня не то сочувственно, не то обеспокоенно и вернулась к бумагам на столе. Попросила, чтобы по пути я вызвала Филипа. Так я и сделала.

* * *

Тем вечером дома я допоздна переставляла запятые в длинном стихотворении, которое писала. Я заметила, что Ник в сети, и отправила ему сообщение: привет. Я сидела за кухонным столом с чашкой мятного чая, потому что молоко в холодильнике прокисло. Он в ответ спросил, получила ли я его имейл пять дней назад, и я ответила, что да, и добавила, мол, пусть он не волнуется из-за стремного телефонного звонка. Я не хотела рассказывать ему про больницу и почему я там оказалась. История еще не закончилась, и вообще было как-то неловко. Он сказал, что с тех пор, как мы с Бобби уехали из Франции, все по нас очень скучают.

Я: одинаково по обеим?

Ник: хаха

Ник: ну я наверное скучаю по тебе чуточку сильнее

Я: вот спасибо

Ник: я все еще просыпаюсь по ночам от шагов на лестнице

Ник: а потом вспоминаю, что тебя нет

Ник: жутко разочаровывает

Я рассмеялась про себя, хотя никто меня не видел. Я любила, когда он был так открыт, когда наши отношения походили на текстовый файл, который мы вместе писали и редактировали, на затянувшуюся секретную шутку, непонятную остальным. Мне нравилось, что мы как будто соавторы. Нравилось воображать, как он просыпается по ночам и думает обо мне.

Я: вообще-то это очень мило

Я: я скучаю по твоему симпатичному лицу

Ник: на днях хотел отправить тебе одну песню, которая напоминает мне о тебе

Ник: но представил твой саркастичный ответ и струсил

Я: хахаха

Я: пришли, пожалуйста!

Я: обещаю обойтись без сарказма

Ник: а можно позвонить тебе голосом?

Ник: я выпил и уже замучился печатать

Я: да ты напился, вот почему ты такой обходительный

Ник: по-моему, джон китс придумал специальное название для таких женщин, как ты

Ник: французское[25]

Ник: ты понимаешь, на что я намекаю

Я: позвони, пожалуйста

Он позвонил. Его голос в телефоне был не таким уж пьяным – скорее сонным, в хорошем смысле. Мы обменялись признаниями, что скучаем друг по другу. Я держала чашку мятного чая, и она остывала под пальцами. Ник снова извинился за тот звонок. Я негодяй, сказал он. Не говори так, сказала я. Нет, я негодяй, сказал он. Подлец. Он рассказал, чем они занимались в Этабле, о погоде и о каком-то замке, куда они ездили. Я рассказала, что у меня закончилась стажировка, и он заметил, что я никогда в нее по-настоящему не вкладывалась. Может, меня отвлекала драма в личной жизни, сказала я.

Ах да, хотел спросить, сказал он. Как у вас с Бобби? Она же все поняла про нас – и как это вышло…

Да, неловко получилось. Я переживаю.

Это ведь твои первые отношения с тех пор, как вы расстались?

Пожалуй, сказала я. Ты думаешь, из-за этого все так странно?

Ну вы же не очень-то отдалились друг от друга, хоть и расстались. Вы по-прежнему много времени проводите вместе.

Она меня бросила, не я ее.

Ник помолчал, а когда снова заговорил, голос звучал так, словно он озадаченно улыбается. Да, я знаю, сказал он. Это важно?

Я закатила глаза, но разговор был мне приятен. Я поставила чашку на стол. Послушай, сказала я. Я догадываюсь, зачем ты мне звонишь.

И зачем?

Ты хочешь заняться сексом по телефону.

Он рассмеялся. На это я и рассчитывала и наслаждалась произведенным эффектом. Он хохотал в голос. Ты знала, ты знала, сказал он. Да, я такой. Тут мне захотелось рассказать ему про больницу, раз он так душевно со мной разговаривал, он бы меня утешил, но я опасалась, что разговор станет слишком серьезным. Мне не нравилось загонять его в угол и принуждать к серьезным разговорам. Между прочим, сказал он, сегодня я видел на пляже девушку, очень похожую на тебя.

Люди то и дело говорят, что я на кого-то похожа, сказала я. А потом посмотришь на этого «кого-то» – и он настолько невзрачный, что надо притворяться, будто не обиделась.

Эта девушка не такая. Она была очень привлекательная.

Ты рассказываешь мне, что встретил симпатичную незнакомку, как мило.

Она была вылитая ты! – сказал он. Только, наверное, не такая язва. Может, мне лучше с ней роман закрутить?

Я набрала полный рот чая и проглотила. Как глупо, что я так долго не отвечала на его письмо, подумала я, и как здорово, что он не стал на этом зацикливаться и обижаться. Я спросила, что он делал днем, и он ответил, что весь день игнорировал звонки родителей и теперь угрызается.

Твой отец красивый, как ты? – сказала я.

Что, думаешь двинуться в этом направлении? Он законченный правый. Я мог бы также упомянуть, что он все еще женат, но когда тебя это останавливало.

Мило. И кто из нас язва?

Прости, сказал он. Ты абсолютно права, ты должна соблазнить моего отца.

Думаешь, я в его вкусе?

Безусловно. Ну, во всяком случае, ты очень похожа на мою мать.

Я рассмеялась. Я смеялась от души, но все равно старалась, чтобы Ник хорошо слышал смех.

Я пошутил, сказал Ник. Ты там плачешь или смеешься? Ты не похожа на мою маму.

Твой отец на самом деле правый, или это тоже шутка?

Никаких шуток, папа на самом деле стяжатель богатств. И женоненавистник. Бедных просто презирает. Можешь себе представить, как он любит меня, своего женоподобного сына-актера.

Я хохотала до слез. Ты не женоподобный, сказала я. Ты воинственно гетеросексуален. Твоей любовнице двадцать один!

Вот это отец, пожалуй, одобрил бы. По счастью, он никогда не узнает.

Я скользнула взглядом по пустой кухне и сказала: я сегодня уборку в квартире сделала, в ожидании твоего возвращения из Франции.

Правда? Мне льстит. Вот это, я думаю, уже считается сексом по телефону.

Заглянешь ко мне?

Помолчав, он сказал: конечно. Не похоже было, что разговор ему надоел, но он явно задумался о другом. Потом сказал: ты правда странно разговаривала той ночью, ты была пьяна?

Забудь.

Просто ты же совсем не фанат телефонных звонков. Тебя что-то расстроило?

Я услышала в телефоне какой-то шум и треск. Алло? – позвал он. Открылась дверь, и голос Мелиссы сказал: ой, ты по телефону разговариваешь? Ник ответил: да, еще пару секунд. Дверь закрылась. Я молчала.

Я загляну, тихо сказал он. Мне пора, ничего?

Конечно.

Прости.

Иди уже, сказала я. Живи своей жизнью.

Он повесил трубку.

* * *

На следующий день наша подруга Марианна вернулась из Бруклина и рассказала нам обо всех знаменитостях, что ей повстречались. За кофе показала нам фотки на телефоне: Бруклинский мост, Кони-Айленд, сама Марианна – улыбается, а рядом нечетко снятый мужчина, предположительно Брэдли Купер (я не поверила). Вот это да, сказал Филип. Круто, согласилась я. Бобби облизала чайную ложечку и промолчала.

Я была рада снова видеть Марианну, рада выслушивать ее жалобы, словно моя жизнь ничуть не изменилась и шла по накатанной. Я спросила про ее парня Эндрю, нравится ли ему его новая работа, что творится с его бывшей – она по-прежнему засыпает его сообщениями на фейсбуке? Я похвасталась, как удачно прошла стажировка Филипа в агентстве, – теперь он станет хищным литагентом, сколотит миллионы; я видела, что ему приятны мои слова. Лучше так, чем торговать оружием, сказал он. Бобби хмыкнула. Боже, Филип, это, что ли, твой золотой стандарт? – сказала она. «По крайней мере, я не торгую оружием»?

И тут я потеряла контроль над разговором. Не успела я спросить Марианну еще о чем-нибудь, Филип начал расспрашивать нас про Этабль. Ник с Мелиссой остались там – вернутся через две недели. Бобби ответила Филипу, что мы «хорошо повеселились».

Как успехи с Ником? – спросил он меня.

Я уставилась на него. И он пояснил Марианне: у Фрэнсис роман с женатым парнем.

Ничего подобного, сказала я.

Филип шутит, сказала Бобби.

Тот самый знаменитый Ник? – сказала Марианна. Расскажите!

Мы просто друзья, сказала я.

Но он явно на тебя запал, сказал Филип.

Фрэнсис, да ты искусительница, сказала Марианна. Он ведь женат!

И притом счастливо, сказала я.

Чтобы сменить тему, Бобби обронила что-то про переезд, мол, она хочет снять квартиру поближе к центру. Марианна сказала, что на рынке жилья кризис, она слышала в новостях.

И никто не хочет сдавать студентам, сказала Марианна. Серьезно, посмотрите объявления.

Так ты переезжаешь? – сказал Филип.

Это незаконно, писать в объявлении «не для студентов», сказала Марианна. Это дискриминация.

Тебе какой район? – спросила я. У меня там вторая комната сдается.

Бобби взглянула на меня и усмехнулась.

Можем стать соседками, сказала она. Сколько?

Я спрошу у отца, сказала я.

С отцом я не разговаривала с тех пор, как побывала у него дома. Тем вечером, когда я набрала его после кофейни, он ответил и вроде был довольно трезв. Я постаралась стереть из памяти воспоминание о ложке в банке с майонезом и мухах, бившихся в стекло. Мне хотелось общаться или с человеком, который живет в ухоженном доме, или с бесплотным голосом, чьей жизнью можно вовсе не интересоваться. Мы поговорили про вторую комнату. Он сказал, что его брат назначил несколько просмотров, а я сообщила, что Бобби ищет, куда переехать.

Кто это? – сказал он. Что за Бобби?

Ты знаешь Бобби. Мы в школе вместе учились.

Дружили в смысле? А сейчас ты с кем дружишь?

У меня других друзей не было, сказала я.

Я думал, тебе будет удобнее с соседкой-девушкой.

Бобби и есть девушка.

А, дочка Линчей, что ли? – сказал он.

На самом деле фамилия Бобби была Коннолли, но фамилия ее матери – Линч, так что я не стала уточнять. Отец сказал, что брат может сдать ей комнату за шестьсот пятьдесят в месяц, и ее отца эта цена устроила. Он хочет, чтобы у меня был тихий уголок для учебы, сказала Бобби. Плохо же он меня знает.

На следующий день ее отец привез Бобби на своем джипе со всеми вещами. Она притащила с собой постельное белье и желтую настольную лампу, плюс три коробки книг. Мы выгрузили вещи, и ее отец уехал, а я помогла Бобби застелить кровать. Она принялась расклеивать по стенам открытки и фотографии, а я надевала наволочки. Она повесила нашу фотку – мы в школьной форме сидим на баскетбольной площадке. На нас были длинные клетчатые юбки и отвратительные пупырчатые туфли, но мы смеялись. Мы обе смотрели на наши юные лица, а те смотрели на нас в ответ, словно наши предки или, может, наши дети.

* * *

Семестр начинался только через неделю, а тем временем Бобби купила красную укулеле и валялась на диване, наигрывая «Сапоги из испанской кожи»[26], пока я готовила ужин. Она чувствовала себя как дома: передвигала мебель в мое отсутствие, клеила на зеркала вырезки из журналов. Увлеченно изучала окрестности. Однажды мы зашли в мясную лавку за фаршем, и Бобби спросила у парня за прилавком, как его рука. Я понятия не имела, о чем она говорит, даже не знала, что она уже тут бывала, но заметила на запястье у парня голубой гипс. Никак, ответил он. Нужна операция, все такое. Он накладывал красное мясо в целлофановый пакет. Ох, печально как, сказала Бобби. И когда назначили? Перед Рождеством, сказал он. Хрен мне дадут выходной. Тут ведь как – скорее окажешься у Мэсси в похоронной конторе, чем выходной получишь. Он протянул ей пакет с мясом и добавил: раньше в гроб ляжешь.

Статья вышла за день до начала занятий. С утра я зашла в книжный «Исонс» и пролистала журнал, ища свое имя. Остановилась на нашем с Бобби портрете – огромном, во всю полосу, снятом в саду в Этабле. Я не помнила, чтобы Мелисса нас там фотографировала. На снимке мы с Бобби сидели за завтраком – я наклонилась к ней, словно хотела что-то шепнуть на ухо, а она смеялась. Фотография была потрясающая, пронизанная светом, в ней были непосредственность и теплота, которых недоставало в предыдущей фотосессии. Интересно, что скажет Бобби, подумала я. Статья оказалась кратким восторженным репортажем с наших выступлений и обзором поэтических чтений в Дублине в целом. Друзья прочли и сказали, что портрет восхитительный, Санни поздравила по электронной почте. Одно время Филип повсюду таскал с собой журнал и читал заметку с нарочитым акцентом, но шутка быстро всем приелась. Такие статьи постоянно печатали в маленьких журналах, и вдобавок мы с Бобби который месяц не выступали.

Началась учеба, и я погрузилась в нее с головой. Мы с Филипом вместе ходили на семинары, спорили по мелочи о романистах девятнадцатого века, и все споры заканчивались тем, что он говорил: ну, наверное, ты права. Однажды вечером мы с Бобби позвонили Мелиссе и поблагодарили за статью. Мы сидели вдвоем у стола, включив громкую связь. Мелисса рассказала, сколько всего мы пропустили в Этабле – грозы, поездка в замок; я все это уже слышала. Мы рассказали, что теперь вместе снимаем квартиру, и она одобрила. Бобби сказала: надо бы пригласить тебя в гости как-нибудь. И Мелисса сказала, что это было бы прекрасно. Еще сказала, что они возвращаются завтра. Я натянула рукава до кончиков пальцев и рассеянно поскребла пятнышко на столе.

Я все перечитывала наши разговоры с Бобби, делая поиск по разным словам, и все они словно пытались меня разозлить. Поискав слово «чувства», я наткнулась на вот эту беседу на втором курсе:

Бобби: ты не очень-то распространяешься о своих чувствах

Я: это просто твое мнение обо мне

Я: будто бы у меня есть какая-то тайная эмоциональная жизнь

Я: я просто не очень эмоциональная

Я: я ничего не рассказываю, потому что нечего рассказывать

Бобби: по-моему, нет никаких «неэмоциональных» людей

Бобби: это все равно что утверждать, будто у тебя нет мыслей

Я: ты живешь насыщенной эмоциональной жизнью, поэтому думаешь, что и все остальные такие же

Я: а если они не рассказывают, значит, что-то скрывают

Бобби: ладно

Бобби: тут мы с тобой не совпадаем

Не все беседы были такими. Поиск «чувств» вытащил вот этот январский разговор:

Я: я о том, что фигуры власти всегда вызывали у меня отвращение

Я: но только встретив тебя, я смогла это сформулировать, и ощущения стали убеждениями

Я: ну, ты поняла

Бобби: ты бы до этого дошла и без меня

Бобби: ты коммунистка по наитию

Я: да, но, возможно, я ненавидела власть только потому, что меня бесит, когда мне указывают, что делать

Я: если бы не ты, я бы, может, секту возглавила

Я: или стала поклонницей айн рэнд

Бобби: эй, меня бесит, когда мне указывают, что делать!!

Я: да, но из духовной чистоты

Я: не из-за жажды повелевать

Бобби: психолог из тебя хреновый, с какой стороны ни посмотри

Я помнила этот разговор, помнила, как тяжело он мне дался, помнила ощущение, будто Бобби не понимает меня или даже нарочно не вникает в то, что я пытаюсь сказать. Я тогда была у мамы, сидела наверху, накрывшись одеялом, а пальцы все равно замерзли. Я провела Рождество вдали от Бобби и хотела сказать, как сильно по ней скучаю. Вот ради чего я затеяла разговор, вот чем думала поделиться.

* * *

Ник пришел к нам как-то после обеда, через несколько дней после возвращения, когда Бобби была на лекции. Я впустила его, мы несколько секунд смотрели друг на друга, и меня словно чистой водой напоили. Он загорел, волосы высветлились. Черт, ты отлично выглядишь, сказала я. Его это насмешило. Зубы его сияли белизной. Он окинул взглядом коридор и сказал: уютная квартирка. Почти в самом центре, дорогая, наверное? Я сказала, что это квартира папиного брата, и он ответил: да ты богатая наследница. Ты не говорила, что у твоей семьи недвижимость в Либертис. Все здание или только квартира? Я легонько толкнула его в плечо и сказала: только квартира. Он коснулся моего запястья, а потом мы стали целоваться, и я все повторяла шепотом: да, да.

21

На следующей неделе мы с Бобби отправились на презентацию сборника, в котором опубликовали эссе Мелиссы. Мероприятие проходило в Темпл-Баре[27], и я знала, что Мелисса с Ником появятся там. Я выбрала блузку, которая особенно нравилась Нику, и оставила верхние пуговицы расстегнутыми, чтоб были видны ключицы. Я потратила время на крем и пудру. Бобби уже собралась и постучала в дверь ванной: пойдем. Она ничего не сказала про мой вид. Сама надела серую водолазку и выглядела, как ни крути, лучше меня.

На неделе мы с Ником пару раз встречались, пока Бобби была на лекциях. Он приносил мне маленькие подарки. Однажды купил мороженое, а в среду – коробку пончиков из киоска на О’Коннелл-стрит. Когда пришел, они были еще горячими, и мы ели их, запивали кофе и болтали. Он спросил, давно ли я созванивалась с отцом, я вытерла сахарную пудру с губ и сказала: ну, он не процветает. Рассказала Нику про дом. С ума сойти, сказал он. Это, наверное, дико неприятно. Я глотнула кофе. Да, сказала я. Противно.

После этого разговора я задумалась, почему с Ником могу говорить об отце, а с Бобби никак. Это правда, Ник был гениальным слушателем, после наших бесед мне становилось легче, но и с Бобби то же самое. Казалось, Ник принимает меня безусловно, всегда на моей стороне, что бы ни случилось, а у Бобби были строгие моральные принципы, и с этой меркой она подходила ко всем, включая меня. Я не боялась, что Ник меня осудит, а осуждения Бобби боялась. Он с удовольствием выслушивал меня, даже когда я говорила невнятно, даже когда выставляла себя в нелестном свете.

Ник появлялся стильно одетый, впрочем, как и всегда, и вещи на нем были дорогущие. Раздеваясь, он не сбрасывал одежду на пол, а аккуратно вешал в спальне на спинку стула. Он предпочитал светлые рубашки – иногда льняные, на вид чуть помятые, или оксфордские с пуговичками на воротнике, и всегда закатывал рукава. У него была парусиновая куртка гольфиста, она ему очень нравилась, а в холодные дни он надевал серое кашемировое пальто с голубой шелковой подкладкой. Я обожала это пальто, обожала его запах. Оно было на пуговицах, со стоячим воротником.

В среду, пока Ник был в ванной, я это пальто примерила. Встала с постели и просунула голые руки в рукава, кожей ощущая прохладное касание шелка. Карманы были набиты всякой всячиной: телефон, бумажник, ключи. Я взвесила их в руках, словно все это было моим. Посмотрелась в зеркало. В пальто Ника мое тело смотрелось тощим и бледным, как белая восковая свеча. Он вернулся и добродушно рассмеялся. Он всегда одевался, идя в уборную, на случай если неожиданно вернется Бобби. Наши глаза встретились в зеркале.

Его я тебе не отдам, сказал Ник.

Но оно мне нравится.

К сожалению, мне тоже.

Дорогое? – сказала я.

Мы всё смотрели друг на друга в зеркале. Он встал позади меня и, дотянувшись до пуговиц, расстегнул и распахнул пальто. Я наблюдала, как он меня рассматривает.

Ммм… Не помню, сколько стоило.

Тысячу евро?

Что? Нет. Сотни две-три.

Жалко, что у меня нет денег, сказала я.

Его ладони скользнули под пальто и коснулись моей груди. Ты так сексуально говоришь о деньгах, что это интригует, сказал он. Но и тревожит. Ты же не хочешь, чтобы я давал тебе деньги?

Отчасти хотелось бы, ответила я. Но не стоит идти на поводу у этого желания.

Да, как-то дико. У меня есть деньги, нет неотложных трат, и я предпочел бы, чтобы эти деньги оказались у тебя. Но момент передачи меня вымораживает.

Тебе не нравится ощущение чрезмерной власти. Или тебе не нравится напоминание, как ты ценишь эту власть.

Он пожал плечами. Его руки все еще касались меня под пальто. Было приятно.

По-моему, я и так веду себя с тобой достаточно аморально, сказал он. Если я еще и платить тебе начну, это будет чересчур. Хотя не знаю. Может, с наличными ты стала бы счастливее.

Я оглянулась на него, краем глаза видя собственное лицо в зеркале, и задрала подбородок. Картинка была нечеткая, но, по-моему, выглядела я довольно грозно. Я выскользнула из пальто, оставив его у Ника в руках. Вернулась на кровать и облизала губы.

Ты пилишь себя за то, что встречаешься со мной? – сказала я.

Он стоял, держа пальто как-то расслабленно. Я бы сказала, что он сам им наслаждался и так увлекся, что забыл повесить обратно.

Нет, сказал он. Хотя вообще-то да, но чисто теоретически.

Ты же не собираешься меня бросить?

Он несмело улыбнулся. А если да, ты будешь по мне скучать? – сказал он.

Я упала на постель и рассмеялась, сама не знаю чему. Он повесил пальто. Я подняла одну ногу и медленно перекинула через другую.

Я буду скучать по нашим разговорам – мне нравится над тобой доминировать, сказала я.

Он лег рядом и положил руку мне на живот. Ну продолжай, сказал он.

Я думаю, тебе этого тоже будет не хватать.

Чтобы надо мной доминировали? Разумеется. Это же наша прелюдия. Ты произносишь загадочные фразы, которых я не понимаю, но отвечаю на них, ответы звучат по-идиотски, и ты смеешься надо мной, а потом мы занимаемся сексом.

Я рассмеялась. Он чуть приподнялся, чтобы лучше видеть, как я смеюсь.

Очень мило, сказал он. Спасибо за возможность наслаждаться собственной неадекватностью.

Я приподнялась на локте и поцеловала его в губы. Он подался мне навстречу, словно на самом деле жаждал этого поцелуя, и в тот миг я чувствовала свою власть над ним.

Тебе сложно со мной? – сказала я.

Ты иногда чересчур сурова. Это не обвинение, ни в коем случае. А в целом, по-моему, сейчас у нас все хорошо.

Я посмотрела на свои руки. Осторожно, словно сама себя брала на слабо, я сказала: я порой срываюсь, но это потому, что я не верю, будто могу тебя по-настоящему задеть.

Он взглянул на меня. Даже не засмеялся, а нахмурился, словно решил, что это я так глумлюсь. Ладно, сказал он. Что ж. Я думаю, никому не нравится, когда над ним измываются.

Но я имею в виду, что ты не такой уж уязвимый. Мне даже трудно, например, представить, как ты примеряешь одежду. Не верится, что ты можешь смотреть на свое отражение и сомневаться, хорошо ли выглядишь. Как будто для тебя такой вопрос вообще не стоит.

Ну да, сказал он. Я, знаешь ли, человек и примеряю одежду, прежде чем купить. Но, кажется, я понимаю. Меня многие считают холодным и не очень прикольным.

Я поразилась, что ощущение, которое я считала исключительно своим, свойственно нам обоим, и выпалила: это меня люди считают холодной и неприкольной.

Правда? – сказал он. А мне ты всегда казалась обаятельной.

Внезапно и неодолимо захотелось сказать: я люблю тебя, Ник. Это было совсем не страшно; просто немного забавно и безумно – так бывает, когда встаешь с кресла и внезапно понимаешь, насколько пьяна. Но это была правда. Я его любила.

Я хочу это пальто, сказала я.

А, ну да. Но ты его не получишь.

Когда следующим вечером мы пришли на презентацию, Ник с Мелиссой уже были там. Они держались вместе и разговаривали с другими нашими знакомыми: Дереком и еще несколькими. Ник увидел, как мы вошли, но не ответил на мой взгляд. Заметил меня и отвернулся, вот и все. Мы с Бобби пролистали книгу и не купили. Поздоровались с разными знакомыми, Бобби спросила у Филипа эсэмэской, где он застрял, а я притворилась, что читаю биографии авторов. Затем начались чтения.

Когда читала Мелисса, Ник очень внимательно следил за ее лицом и смеялся ровно в нужных местах. Мое открытие, что я люблю Ника – не просто увлечена, но по-настоящему глубоко к нему привязана, и от этого зависит мое будущее счастье, – пробудило во мне доселе незнакомую ревность к Мелиссе. Не верилось, что каждый вечер он возвращается к ней домой, что они ужинают вместе, смотрят кино. О чем они разговаривают? Им весело вместе? Обсуждают ли они свои чувства, доверяются ли друг другу? Он ее уважает больше, чем меня? Она ему нравится сильнее, чем я? Если бы мы с ней оказались в горящем доме, а он мог бы спасти только одну из нас, он ведь наверняка спас бы не меня, а Мелиссу? Разве не дьявольское злодейство – провести с кем-то столько времени в постели, а потом бросить этого человека сгорать заживо?

Дочитав, Мелисса просияла, а мы зааплодировали. Когда она вернулась и села, Ник что-то шепнул ей на ухо, и ее улыбка преобразилась – теперь она улыбалась по-настоящему: и уголками глаз, и губами, открывая зубы. При мне Ник всегда называл ее «моя жена». Вначале мне казалось, что это игра, может, даже сарказм, словно она не настоящая жена. Теперь мне все виделось по-другому. Он не боялся, что я узнаю о его любви к Мелиссе, более того – он хотел, чтобы я знала, и его пугало, что Мелисса может узнать о наших отношениях. Он их стыдился и хотел защитить ее от этого знания. Мне отводилось место лишь в хорошо отгороженной части его жизни, про которую он не хотел ни думать, ни вспоминать рядом с другими людьми.

Когда чтения завершились, я пошла за бокалом вина. Эвелин и Мелисса стояли неподалеку, держа стаканы с газированной водой, и Эвелин мне помахала. Я сказала Мелиссе, что она отлично выступила. За ее плечом я видела Ника – он направлялся к нам, но тут заметил меня и замедлил шаг. Эвелин говорила про редактора книги. Ник подошел к ней, и они обнялись так тепло, что у Эвелин съехали очки, пришлось поправлять. Мы с Ником вежливо кивнули друг другу. На этот раз он смотрел мне в глаза на пару секунд дольше, чем принято, словно сожалея, что мы тут встретились.

Ты так здорово выглядишь, сказала ему Эвелин. Честно.

Он практически поселился в спортзале, сказала Мелисса.

Я сделала большой глоток белого вина и погоняла его во рту. Так вот что он тебе говорит, подумала я.

И результат налицо, сказала Эвелин. Ты просто светишься здоровьем.

Спасибо, сказал он. Я и чувствую себя хорошо.

Мелисса наблюдала за Ником с такой гордостью, словно выходила его после долгой болезни. Интересно, подумала я, зачем он сказал «чувствую себя хорошо», как, по его мнению, я должна была понять эти слова?

А ты как, Фрэнсис? – сказала Эвелин. Как дела?

Отлично, спасибо, сказала я.

Ты сегодня какая-то мрачная, сказала Мелисса.

Эвелин весело добавила: я бы на твоем месте тоже загрустила – столько времени проводить среди стариков. Где Бобби?

Она тут, сказала я. И махнула в сторону кассы, хотя на самом деле не знала, где Бобби.

Значит, тебя утомили старички? – сказала Мелисса.

Нет, вовсе нет, сказала я. Если уж на то пошло, я потянула бы и еще постарше.

Ник уставился в свой бокал.

Надо нам найти тебе симпатичную подружку постарше, сказала Мелисса. С большими деньгами.

У меня не хватало духу взглянуть на Ника. Обхватив ножку бокала, я побольнее вонзила ноготь большого пальца в плоть указательного.

Не понимаю, какая роль мне отводится в этих отношениях, сказала я.

Будешь посвящать ей любовные сонеты, сказала Эвелин.

Мелисса хихикнула. Не стоит недооценивать юность и красоту, сказала она.

По-моему, это рецепт какого-то катастрофического несчастья, сказала я.

Тебе двадцать один, сказала Мелисса. Ты должна быть катастрофически несчастна.

Я над этим работаю, сказала я.

Тут подошли еще люди, они заговорили с Мелиссой, а я отправилась искать Бобби. Она болтала с продавцом у главного входа. Бобби ни дня не работала и любила поговорить с людьми об их профессиях. Ее интересовали мельчайшие детали, хотя потом она их быстро забывала. Кассир, долговязый и прыщавый, увлеченно рассказывал Бобби о своей музыкальной группе. Тут подошел управляющий магазином и заговорил о книге, которой никто из нас не покупал и не читал. Я стояла рядом, через всю комнату наблюдая, как Мелисса рассеянно положила руку Нику на спину.

Стоило Нику оглянуться на нас, я повернулась к Бобби с улыбочкой и отвела в сторону прядь ее волос, чтобы прошептать что-нибудь на ухо. Она взглянула на Ника и внезапно перехватила мое запястье – резко и сильно, она еще никогда меня так не хватала. От боли у меня сбилось дыхание, и тут она отпустила мою руку. Я прижала запястье к животу. Глядя мне прямо в лицо, Бобби смертельно спокойно произнесла: блин, не вздумай меня использовать. На секунду задержала на мне ужасающе серьезный взгляд и отвернулась обратно к продавцу.

Я пошла за курткой. Знала, что никто на меня не смотрит, всем наплевать, что я думаю и делаю, и едва не вибрировала от мощи этой новообретенной свободы. Можно закричать или раздеться догола, если охота, можно шагнуть под автобус по дороге домой – кто узнает? Бобби за мной не пойдет. Ник не хочет даже разговаривать со мной прилюдно.

Я ушла домой одна, никого не предупредив. Когда отпирала входную дверь, ноги подкашивались. В тот же вечер, лежа в постели, я установила на телефон приложение для знакомств. Даже загрузила свою фотографию, одну из тех, что сделала Мелисса, где губы у меня приоткрыты, а глаза огромны и жутки. Я слышала, как вернулась Бобби и в коридоре не повесила сумку, а бросила на пол. Она напевала «Зеленую каменистую дорогу»[28] – так громко, что было понятно: она напилась. Я сидела в темноте, пролистывая в телефоне фотографии незнакомцев, живущих поблизости. Я пыталась представить их, представить, как кто-то из них целует меня, но вместо этого продолжала думать о Нике, с соседней подушки на меня снизу вверх смотрело его лицо, и мне мерещилось, как он по-хозяйски касается моей груди.

* * *

Я не сказала маме, что увезла с собой в Дублин маленькое Евангелие в кожаном переплете. Знала, что его исчезновения она и не заметит, а если сказать, возникнут вопросы, почему оно вдруг меня заинтересовало. Особенно мне нравился эпизод из Евангелия от Матфея, где Иисус говорит: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас[29]. Это стремление к моральному превосходству над врагом я понимала. Иисус постоянно стремился стать лучше, как и я. Я несколько раз подчеркнула эти строки красным карандашом, демонстрируя, что разделяю христианские ценности.

В Библии открывался особый и глубокий смысл, если на месте Иисуса я представляла Бобби. Она никогда не озвучивала его реплики полностью и всерьез; часто она повторяла его слова саркастично или с загадочным непроницаемым лицом. Тезис про мужей и жен выходил откровенно сатирическим, а вот пассаж о любви к врагам она произносила вполне искренне. Вполне логично, считала я, что она будет дружить с прелюбодеями и обзаведется кучей последователей, распространяющих ее послание.

На следующий день после презентации, в пятницу, я написала Бобби длинное письмо с извинениями за свой поступок в книжном магазине. Я чувствовала себя уязвимой, объясняла я, избегая самого этого слова и синонимов. Я попросила прощения, много-много раз. Она ответила через несколько минут:

все нормально, я тебя прощаю. но в последнее время у меня такое чувство будто я наблюдаю за тем как ты исчезаешь.

Прочитав это письмо, я вскочила из-за стола. Я помнила, что сидела в библиотеке, но не видела ничего вокруг. Я добралась до уборной и заперлась в кабинке. Рот наполнился кислятиной, поднявшейся из желудка, и я наклонилась к унитазу, чтобы стошнить. Мое тело исчезало, растворялось там, где его никто не увидит. Кто будет по нему скучать? Я вытерла рот клочком туалетной бумаги, спустила воду и вернулась наверх. Экран моего макбука погас, идеальный прямоугольник светился отраженным светом люстры. Я снова села, закрыла электронную почту и продолжила читать эссе про Джеймса Болдуина.

В те выходные после книжной презентации я не то чтобы начала молиться, но посмотрела в интернете про медитацию. В основном дело сводилось к тому, чтобы закрыть глаза и дышать, спокойно отпуская приходящие мысли. Я сосредоточилась на дыхании, это допускалось. Можно было даже считать вдохи и выдохи. Потом разрешалось думать о чем угодно, но после пяти минут наблюдения за дыханием думать уже не хотелось. Голова была пуста, как стеклянная банка. Я проживала свой страх исчезнуть как духовную практику. Я обживалась в этом исчезновении, словно это место, которое помогает раскрыться и учит, а не подчиняет и уничтожает. Большую часть времени моя медитация была безуспешна.

Вечером в понедельник, около одиннадцати, позвонил отец и сказал, что сегодня перевел мне деньги. Его голос неуверенно дребезжал в трубке, и меня пронзило чувство вины. Ой, спасибо, сказала я.

Я отправил чуть больше, сказал он. Никогда не знаешь, зачем деньги понадобятся.

Не стоило. Мне вполне хватает.

Ну побалуй себя чем-нибудь приятным.

После этого звонка меня охватили тревога и жар, словно я только что взбежала по лестнице. Я прилегла, но это не помогло. В тот день Ник прислал мне письмо со ссылкой на песню Джоанны Ньюсом[30]. Я отправила ему ссылку на запись Билли Холидей «Так глупо желать тебя»[31], но он не ответил.

Я вышла в гостиную; там Бобби смотрела документальный фильм об Алжире. Она похлопала по диванной подушке, и я подсела к ней.

Тебе когда-нибудь казалось, что ты не можешь разобраться в собственной жизни? – сказала я.

Вообще-то я кино смотрю, сказала Бобби.

Я уставилась на экран, где закадровый голос на фоне старых военных кинохроник разъяснял роль французских военных. Я сказала: просто у меня такое чувство. Бобби приложила палец к губам и повторила: Фрэнсис. Я смотрю кино.

* * *

В среду вечером в приложении для знакомств я совпала с кем-то по имени Росса, и он прислал мне пару сообщений. Спросил, мол, может, встретимся, и я ответила: запросто. Мы пошли выпить в бар на Уэстморленд-стрит. Он тоже был студентом, изучал медицину. О своих гинекологических проблемах я ему не рассказала. Наоборот, похвасталась идеальным здоровьем. Он рассказывал, как ему пришлось пахать в школе, похоже, он считал, что его это закалило, и я сказала, что рада за него.

Я никогда ни над чем не упахивалась, сказала я.

Так вот почему ты выбрала английскую филологию.

И добавил, что он просто пошутил и на самом деле сам выиграл в школе золотую медаль за сочинение. Я люблю поэзию, сказал он. Обожаю Йейтса[32].

Да, сказала я. Единственное, что можно сказать хорошего о фашистах, – среди них попадались неплохие поэты.

На этом он завершил разговор о поэзии. Он пригласил меня к себе, и там я позволила ему расстегнуть мою блузку. Я думала: это нормально. Нормально так поступать. Торс у него оказался тщедушный, совсем не как у Ника, и перед сексом он вел себя совсем по-другому: ни неторопливых касаний, ни приглушенного шепота. Все началось сразу, вообще без прелюдии. Физически я почти ничего не чувствовала, разве что легкий дискомфорт. Я онемела и одеревенела, ожидая, что мои напряженность и молчание насторожат его и он остановится, но он и не подумал. Я хотела попросить его прекратить, но мысль о том, что он может отказаться, парализовала меня. Если он не остановится, придется потом ввязываться в юридические разборки, подумала я. Я лежала и не мешала ему. Он спросил, нравится ли мне грубый секс, и я ответила, что нет, но он все равно схватил меня за волосы. Я чуть не расхохоталась, а потом возненавидела себя за высокомерие.

Вернувшись домой, я зашла к себе и вытащила из ящика запечатанный бинт. Я нормальная, подумала я. У меня такое же тело, как и у всех. Затем я расцарапала руку до крови – просто пятнышко крови, постепенно набухшее до капли. Досчитала до трех, вскрыла бинт, аккуратно перевязала руку и выбросила упаковку.

22

На следующий день я начала писать рассказ. Был четверг, занятия начинались только в три, я сидела в постели, рядом на тумбочке – чашка черного кофе. Я не собиралась писать рассказ, просто вдруг заметила, что уже некоторое время не разбиваю текст клавишей «ввод», и строки складываются в полновесные предложения, лепятся друг к другу, как в прозе. Когда я прервалась, набралось уже больше трех тысяч слов. Шел четвертый час дня, а я ничего не ела. Я оторвала руки от клавиатуры, и в оконном свете они показались мне истощенными. Когда я выбралась из постели, меня повело, все окружающее окатило потоком визуального шума. Я сделала себе четыре тоста и съела их без масла. Я сохранила файл как «б». Это был мой первый в жизни рассказ.

* * *

Тем вечером я, Бобби и Филип после кино пошли пить молочные коктейли. Во время сеанса я шесть раз проверила телефон – не ответил ли Ник на сообщение. Не ответил. На Бобби была джинсовая курточка и помада такого густо-фиолетового оттенка, что почти черная. Я складывала чек за коктейли в замысловатые геометрические узоры, а Филип тем временем убеждал нас снова вместе выступать. Мы отвечали уклончиво, сама не знаю почему.

Я завалена учебой, сказала Бобби. А у Фрэнсис тайный роман.

Я в панике посмотрела на нее. Страх отозвался в зубах, пронизывающей болью в нервных окончаниях. Бобби нахмурилась.

Что? – сказала она. Филип уже знает, сам же говорил на днях.

О чем говорил? – сказал Филип.

О Фрэнсис и Нике, сказала Бобби.

Филип уставился на нее, а потом на меня. Бобби медленно поднесла ко рту ладонь – плоскую, горизонтально – и едва заметно покачала головой. Мне хватило, чтобы поверить: она правда в смятении, а не разыгрывает спектакль.

Я думала, ты знаешь, сказала Бобби. Я думала, ты сам говорил.

Ты шутишь, сказал Филип. Нет же никакого романа, да?

Я сделала усилие, чтоб стереть с лица эмоции. Мелисса уезжала на выходные навестить сестру, и я написала Нику, мол, не хочет ли он перебраться ко мне, пока ее не будет. Бобби не против, написала я. Он увидел сообщение, но не ответил.

Он же, блин, женат, сказал Филип.

Не надо нотаций, сказала Бобби. Только этого нам недоставало.

Я все сильнее и сильнее поджимала губы и старалась ни на кого не смотреть.

Он собирается бросить жену? – сказал Филип.

Бобби потерла глаз кулаком. Тихо, почти не разжимая губ, я сказала: нет.

За столом повисла долгая пауза, а потом Филип посмотрел на меня и сказал: не ожидал, что ты позволишь себя использовать. На этих словах он сильно смутился, и мне стало жалко всех нас, словно мы просто дети, которые притворяются взрослыми. Филип ушел, и Бобби подвинула ко мне свой недопитый коктейль.

Прости, сказала она. Я правда думала, что он знает.

Я решила выпить как можно больше молочного коктейля, не переводя дыхания. Заболел рот, но я не останавливалась. Я не остановилась, даже когда заболела голова. Я не останавливалась, пока Бобби не сказала: Фрэнсис, ты что, захлебнуться тут решила? И тут я посмотрела как ни в чем не бывало и сказала: что?

* * *

Ник пригласил меня погостить в его доме на выходных. Когда я заявилась в пятницу вечером, он готовил, и я так ему обрадовалась, что захотелось совершить какой-нибудь глупый романтический жест, например, броситься в его объятья. Но я воздержалась. Сидела за столом, обкусывая ногти. Что-то ты притихла, сказал он, а я отгрызла кусочек ногтя на большом пальце и критически осмотрела результат.

Наверное, надо тебе признаться, сказала я, что я переспала на днях с парнем из «Тиндера».

Что, правда?

Ник мелко резал овощи, аккуратно и методично, как всегда. Он любил готовить – говорил мне, что его это успокаивает.

Ты ведь не злишься? – сказала я.

С чего мне злиться? Ты можешь спать с кем захочешь.

Знаю. Просто чувствую себя полной дурой. По-моему, это был идиотизм.

Что, правда? – сказал он. И какой он?

Ник даже не поднял глаз от разделочной доски. Плоской стороной ножа он сдвинул к краю порезанную кубиками луковицу и начал крошить красный перец.

Кошмарный, сказала я. Заявил, что любит Йейтса, представляешь? Практически пришлось затыкать ему рот, чтоб он не декламировал в баре «Озерный остров Иннисфри»[33].

Обалдеть, сочувствую.

И секс был отвратительный.

Поклонники Йейтса бездарны в интимной жизни.

Мы поужинали, не прикасаясь друг к другу. Собака проснулась и запросилась гулять, я помогла убрать тарелки в посудомойку. Ник вышел на улицу покурить и оставил дверь открытой, чтобы можно было разговаривать. Я чувствовала: он хочет, чтобы я ушла, но вежливость мешает ему сказать. Он спросил про Бобби. У нее все в порядке, сказала я. А как Мелисса? Он пожал плечами. В конце концов он затушил сигарету, и мы пошли наверх. Я забралась в постель и начала раздеваться.

Ты уверена, что хочешь? – сказал Ник.

Он постоянно так спрашивал, и я ответила «да», кивнула и расстегнула ремень. У меня за спиной он резко произнес: потому что у меня такое чувство, не знаю… Я обернулась, а он стоял, потирая ладонью левое плечо.

Такое ощущение, что ты отдаляешься, сказал он. Если ты предпочитаешь… Если ты хочешь чего-то другого, то ты же здесь не в ловушке.

Нет. Прости. Я не хочу отдаляться.

Нет, я не о том… Мне трудно с тобой разговаривать. Наверное, это моя вина, не знаю. У меня такое странное чувство…

Обычно он никогда не замолкал вот так на полуслове. Я встревожилась. Еще раз повторила, что не хочу отдаляться. Смысл его слов я не поняла, и меня пугало то, что за ними скрывалось.

Если ты делаешь это не из простого желания, а по каким-то другим причинам, сказал он, тогда не надо. Правда не надо, знаешь, мне это совсем не интересно.

Я пробормотала что-то вроде «конечно», «разумеется», но на самом деле не понимала, о чем он. Звучало так, словно он беспокоится, не влюбилась ли я, и пытается объяснить, что его не интересует ничего помимо секса. Что бы он ни имел в виду, я все равно согласилась.

В постели он оказался сверху, и мы почти не смотрели друг другу в глаза. Внезапно я перехватила его руку и прижала ее к своему горлу. Он замер, потом сказал: что мне сделать? Ты чего хочешь? Я пожала плечами. Хочу, чтобы ты убил меня, подумала я. Он скользнул пальцами по моей шее, мышцы ее напряглись, и он убрал руку.

Когда все закончилось, он спросил про повязку у меня на руке. Поранилась? – сказал он. Я взглянула на бинт и ничего не ответила. Я слышала, как Ник тяжело дышит, словно очень устал. Меня обуревали чувства, которых я совсем не хотела. Казалось, я какая-то бракованная, пустое место.

Ты бы смог меня ударить? – сказала я. В смысле если я попрошу?

Ник не смотрел на меня, глаза его были закрыты. Он сказал: ну, не знаю. Зачем? Ты хочешь? Я тоже закрыла глаза и очень медленно выдохнула, пока в легких не осталось ни капли воздуха, а живот не втянулся.

Да, сказала я. Хочу, прямо сейчас.

Что?

Я хочу, чтобы ты меня ударил.

Я, пожалуй, не хочу, сказал он.

Я знала, что он сел и смотрит на меня сверху вниз, хотя глаза не открыла.

Некоторым это нравится, сказала я.

Во время секса? Я и не знал, что тебя такое возбуждает.

Я открыла глаза. Он нахмурился.

Подожди, что с тобой? – сказал он. Почему ты плачешь?

Я не плачу.

И тут выяснилось, что я плачу. Пока мы говорили, на глазах сами собой выступили слезы. Ник коснулся моей мокрой щеки.

Я не плачу, сказала я.

Ты думаешь, я хочу причинить тебе боль?

Слезы бежали из глаз, но не горячие, не как настоящие слезы. Прохладные, как ручейки у озера.

Не знаю, сказала я. Я просто говорю, что ты можешь.

Но ты хочешь, чтобы я это делал?

Ты можешь делать со мной все, что захочешь сам.

Понятно, сказал он. Прости. Даже не знаю, что и ответить.

Я вытерла лицо запястьем. Не обращай внимания, сказала я. Забудь. Давай попробуем уснуть. Ник молчал, просто лежал рядом. Я не оглядывалась, но чувствовала его напряженное тело, словно он готовился внезапно сесть. Наконец он сказал: знаешь, мы ведь уже говорили об этом, нельзя измываться надо мной просто потому, что тебе самой плохо.

Я не измываюсь, сказала я.

А как бы ты себя почувствовала, если бы я спал с другими, а потом заявлялся к тебе домой и хвастался?

Я застыла. Росса. Свидание. Я же совсем о нем забыла. Мне показалось, что Ника мой рассказ вообще не задел, а значит, история пустяковая, и я выкинула ее из головы. Я даже не заподозрила, что именно Росса – причина странного настроения Ника. В душе я призналась себе, что, если бы он поступил так – подцепил другую женщину, занялся с ней бессмысленным сексом, а потом небрежно рассказал бы мне, пока я готовлю ему ужин, – я бы не захотела его видеть больше никогда. Но тут было совсем другое дело.

Но ты же, блин, женат, сказала я.

Да, спасибо. Очень помогло. Видимо, раз я женат, можно обращаться со мной как угодно.

Ты что, жертву из себя изображать собрался?

Я не изображаю, сказал он. Но если ты перестанешь себе врать, то признаешь: на самом деле тебя устраивает, что я женат, – так ты можешь вытворять что угодно и виноватым в любом случае останусь я.

На меня еще никогда так не нападали, и я испугалась. Я считала себя независимой, до того независимой, что чужое мнение ничего для меня не значило. Теперь я опасалась, что Ник прав: я оградила себя от критики, чтобы поступать как придется и не терять самоуважения.

Ты обещал, что расскажешь про нас Мелиссе, сказала я. Думаешь, мне легко постоянно всем вокруг врать?

Вряд ли тебя это уж очень напрягает. Честно говоря, я думаю, ты просто хочешь посмотреть, как мы с ней скандалим, – поэтому я и должен ей рассказать.

Если ты так обо мне думаешь, что мы вообще тут делаем?

Не знаю, сказал он.

Я села на кровати и начала одеваться. Он считает меня жестокой мелкой дрянью, которая хочет разрушить его брак. Он не знает, зачем встречается со мной, он просто не знает. Я застегивала блузку, от унижения сбивалось дыхание.

Что ты делаешь? – сказал он.

Пожалуй, мне пора.

Ну ладно, сказал он. Я натянула кардиган и встала с кровати. Я знала, что скажу ему самые отчаянные слова, на которые способна, точно мне мало унижения и нужно унизиться еще посильнее.

Проблема не в том, что ты женат, сказала я. Проблема в том, что я тебя люблю, а ты, очевидно, меня не любишь.

Он глубоко вдохнул и сказал: Фрэнсис, не драматизируй.

Иди в жопу, сказала я.

Я громко хлопнула дверью спальни. Когда спускалась по лестнице, он что-то крикнул мне вслед, но я не расслышала. Я шагала к автобусной остановке, зная, что теперь унижена бесповоротно. Я знала, что Ник не любит меня, но позволяла ему трахать себя, когда придет охота, в отчаянной и наивной надежде, что он не догадается, как сильно меня ранит. Теперь и эта надежда улетучилась. Он знал, что я люблю его, использовал меня, и ему наплевать. Тут уже ничего не поделаешь. В автобусе по дороге домой я кусала внутреннюю сторону щеки и смотрела в черное окно, пока не почувствовала вкус крови.

23

В понедельник я попыталась снять денег с карточки через банкомат, и он выдал сообщение, мол, недостаточно средств. Я стояла под дождем на Томас-стрит с холщовой сумкой под мышкой и чувствовала, как за глазами разливается боль. Я попробовала еще раз, хотя за мной уже выстроилась небольшая очередь, и услышала, как кто-то тихо прошипел «чертова туристка». Машина со щелчком выплюнула карточку обратно.

Я пошла в банк, прикрыв голову сумкой. Зайдя внутрь, встала в очередь среди людей в деловых костюмах, и бесстрастный женский голос объявлял что-то вроде «пройдите, пожалуйста, к четвертому окну». Когда подошла моя очередь, парень за стеклом попросил меня вставить карточку. На его бейдже значилось «Даррен», и выглядел он совершенным подростком. Мельком взглянув на экран компьютера, Даррен сообщил, что у меня овердрафт тридцать шесть евро.

Что, простите? – сказала я. Что-что, извините?

Он развернул экран и показал мне последние операции по карте: снятие двадцати евро в банкомате, оплата кофе по карточке. Никаких поступлений уже больше месяца. Кровь отхлынула от моего лица, и я подумала: теперь этот ребенок, работающий в банке, считает меня идиоткой.

Простите, сказала я.

Вы ожидали зачисления на счет?

Да. Простите.

Деньги могут идти от трех до пяти рабочих дней, добродушно заметил Даррен. В зависимости от того, как они были отправлены.

В стекле я увидела собственное отражение, бледное и неприятное.

Спасибо, сказала я. Я все поняла. Спасибо.

Я вышла из банка, остановилась у входа и набрала номер папы. Он не взял трубку. Не сходя с места я позвонила маме, и она ответила. Я описала, что произошло.

Папа сообщил, что отправил мне денег, сказала я.

Наверное, он просто забыл, моя хорошая.

Но он позвонил и сказал, что уже отправил.

А ты пробовала ему позвонить? – сказала она.

Он не отвечает.

Ну, я тебя выручу, сказала она. После обеда заброшу тебе пятьдесят евро, пока он не отозвался. Хорошо?

Я хотела было объяснить, что почти вся сумма уйдет на покрытие овердрафта и мне останется лишь четырнадцать евро, но не стала.

Спасибо, сказала я.

Не переживай.

Разговор закончился.

Вернувшись домой, я обнаружила имейл от Валери. Она писала, что хочет почитать мои стихи, мой адрес ей дала Мелисса. Я все-таки произвела на Валери впечатление, вот уж триумф, злорадно подумала я. За ужином она меня демонстративно не замечала и вдруг заинтересовалась, захотела узнать получше. Со смесью торжества и презрения к нам обеим я отправила ей рассказ, даже не перечитывая, чтоб хотя бы опечатки поправить. Мир превратился в скомканный мячик из газеты, который хотелось пнуть.

В тот вечер боль вернулась. Пару дней назад я прикончила вторую упаковку противозачаточных, и, когда села ужинать, еда показалась клейкой и отвратительной. Я соскребла содержимое тарелки в мусорное ведро, но от запаха скрутило живот и выступила испарина. Ныла спина, рот наполнился слюной. Я пощупала лоб – он был влажный и горячий. Опять та же история – я это знала, но ничего не могла поделать.

Около четырех утра я приплелась в ванную, чтобы стошнить. Освободив желудок, легла на пол ванной вся дрожа, а боль карабкалась по позвоночнику, как животное. Я думала: умру так умру, никто не огорчится. Кровотечение было сильным. Когда немного полегчало, я ползком добралась до кровати. Увидела, что Ник среди ночи прислал сообщение: пытался дозвониться, давай поговорим. Я знала, что он больше не хочет меня видеть. Он терпелив, но я умудрилась исчерпать его терпение. Все, что я ему вчера наговорила, было отвратительно, и еще отвратительней – то, что эти слова говорили обо мне. Сейчас мне хотелось, чтобы он был жесток, потому что я это заслужила. Чтобы он наговорил мне самых убийственных слов, какие только возможны, или тряс меня, пока я не перестану дышать.

С утра боль все еще не отпускала, но я все равно решила пойти на занятия. Выпила побольше парацетамола и, выходя из дома, укуталась в пальто. Всю дорогу до колледжа лил дождь. Я дрожа села на заднюю парту и выставила на ноутбуке таймер, чтобы он напомнил мне, когда можно будет принять следующую таблетку. Несколько сокурсников спросили, хорошо ли я себя чувствую, и даже лектор после пары тоже спросил. Он был добрым, и я ответила, что уже пропустила слишком много по болезни и больше не могу прогуливать. Он посмотрел на меня и сказал: а. Я победоносно улыбнулась, превозмогая дрожь, и тут зазвонил будильник, напоминая: пора выпить парацетамол.

Потом я пошла в библиотеку писать эссе, которое нужно было сдать через две недели. Одежда была мокрая, в правом ухе звенело, но я не обращала внимания. Всерьез меня беспокоило, что я не слишком хорошо соображаю. Я сомневалась, что правильно помню значение слова «эпистемический», и читала с трудом. Несколько минут я пролежала головой на столе в читальном зале – прислушивалась к нарастающему звону в ушах, пока не почувствовала, что он беседует со мной, как хороший друг. Ты ведь умереть можешь, думала я, и в тот момент это была приятная утешительная мысль. Я воображала смерть как рубильник, отключающий весь шум и всякую боль, прекращающий все.

Когда я вышла из библиотеки, дождь все лил, холод стоял невообразимый. Зубы у меня стучали, и все слова вылетели из головы. Из-за дождя по дорожке бежали мелкие волны, точно спецэффект какой-то. Зонта я не взяла, лицо и волосы тут же намокли – очень сильно, прямо ненормально. Я увидела Бобби, прятавшуюся под козырьком отделения искусств, и попыталась вспомнить, что же люди говорят друг другу при встрече. Это оказалось неожиданно трудно. Я помахала Бобби, и она поспешила ко мне, что-то сказала, но смысл от меня ускользнул.

И тут я потеряла сознание. Очнулась под навесом – вокруг люди, а я как раз произношу: что? Все с облегчением выдохнули, когда я заговорила. Охранник что-то бубнил в рацию, но мне было не слышно. Живот сжался от боли, словно кулак, я попыталась сесть и поискала взглядом Бобби. Увидела, что она говорит по телефону, прикрывая свободное ухо рукой, точно ей плохо слышно. Дождь шумел, как радиопомехи.

Ой, она очнулась, сказала Бобби в телефон. Секундочку.

Бобби ощупала меня взглядом. Как ты? – сказала она. Она была чистенькая и сухая, как модель из каталога одежды. С моих волос на лицо стекала вода. Нормально, сказала я. Она еще поговорила по телефону, но я не слышала, о чем речь. Я попыталась вытереть лицо рукавом, но он был еще мокрее, чем лицо. Снаружи, за козырьком, лил дождь, белый как молоко. Бобби убрала телефон и помогла мне встать.

Прости, сказала я. Мне так неловко.

Это продолжение той истории? – сказала Бобби.

Я кивнула. Она натянула рукав на ладонь и вытерла мне лицо. Свитер у нее был сухой и очень мягкий. Спасибо, сказала я. Люди уже расходились, охранник скрылся за угол.

Тебе опять нужно в больницу? – сказала она.

Я думаю, они просто посоветуют мне дождаться УЗИ.

Тогда давай домой. Хорошо?

Она взяла меня под руку, и мы вышли на Нассау-стрит. Мимо проезжало такси. Водитель остановился и позволил нам сесть, хотя ему гудели другие машины. Бобби назвала адрес, а я запрокинула голову и смотрела в окно, пока Бобби с таксистом разговаривали. Уличные фонари обливали фигурки людей ангельским светом. Я рассматривала витрины и лица в окнах автобусов. Глаза мои закрылись.

Когда приехали, Бобби настояла, что расплатится сама. Перед домом я цеплялась за металлические перила и ждала, пока она откроет дверь. Мы вошли, и она предложила приготовить мне ванну. Я кивнула. Привалилась к стене в коридоре. Она пошла набирать воду, а я медленно стянула пальто. В теле пульсировала дикая боль. Бобби появилась снова, взяла у меня пальто и повесила.

Тебе помочь раздеться? – сказала она.

Я вспомнила рассказ, который ночью отправила Валери, вспомнила, что он явно про Бобби – неподвластную мне загадку, силу, которую я не смогла подчинить, любовь всей моей жизни. При этой мысли я побледнела. Почему-то прежде я этого не осознавала или намеренно закрывала глаза, а теперь вспомнила.

Не переживай, сказала она. Я сто раз видела, как ты раздеваешься.

Я постаралась улыбнуться, но дышала я ртом, и улыбка, вероятно, вышла кривоватой.

Не напоминай, сказала я.

Да ладно тебе. Было не так уж плохо. Мы славно повеселились.

Такое впечатление, что ты меня клеишь.

Она рассмеялась. В рассказе я описала вечеринку у кого-то на квартире после выпускных экзаменов, я тогда накатила граммов двести водки и потом меня всю ночь тошнило. И всякий раз, когда кто-нибудь хотел помочь, я всех отталкивала со словами: позовите Бобби. А Бобби даже не было на той вечеринке.

Я тебя раздену совершенно не сексуально, сказала она. Не бойся.

Вода еще лилась. Мы вошли в ванную, и я села на крышку унитаза, а Бобби закатала рукава и проверила температуру. Горячая, сказала она. В тот день на мне была белая блузка на пуговицах, и я пыталась их расстегнуть, но руки дрожали. Бобби закрыла кран, присела на корточки и помогла мне с пуговицами. Влажные пальцы оставляли мокрые отпечатки вокруг петель. Она запросто вытряхнула мои руки из рукавов, словно картошку чистила.

Сейчас тут все будет в кровище, сказала я.

Хорошо, что тут я, а не твой парень.

Слушай, не надо. Мы поссорились. Как-то… Все не очень хорошо.

Она встала и отвернулась к ванне. Мне показалось, что она вдруг расстроилась. В холодном свете ванной ее волосы и ногти блестели.

Он знает, что ты больна? – сказала она.

Я покачала головой. Она сказала, что принесет полотенце, и вышла. Я медленно встала, скинула с себя остатки одежды и залезла в ванну.

Я включила в рассказ байку, к которой лично не имела отношения. Когда нам было по шестнадцать, Бобби на полтора месяца уехала по обмену в Берлин и жила в семье, где была девочка Лиза, наша ровесница. Однажды ночью Бобби и Лиза, не говоря друг другу ни слова, легли спать вместе. Они вели себя тихо, стараясь не разбудить Лизиных родителей, и потом тоже никогда это не обсуждали. Бобби не рассказывала в деталях, как все произошло, а также хотела ли она Лизу до той ночи, знала ли о ее чувствах и на что это все вообще было похоже. Если бы мне такое рассказала не Бобби, а кто-нибудь другой из одноклассников, я бы не поверила, но в ее словах не сомневалась ни секунды. Я хотела Бобби и, как и Лиза, пошла бы на все, лишь бы быть с нею. Она поделилась со мной, чтобы я знала: она не девственница. Лизино имя она произносила без особой любви или неприязни, просто знакомая девушка, и после на долгие месяцы, а может, и на всю жизнь во мне поселился страх, что когда-нибудь она произнесет так и мое имя.

Ванна была пенной и слишком горячей. Нога под водой порозовела. Я окунулась полностью, и вода непристойно меня облизывала. Я представляла, как она вымывает из меня и растворяет всю боль. Бобби постучала в дверь и вошла с большим розовым полотенцем, новым, одним из тех, что привезла из родительского дома. Она повесила его на крючок, а я закрыла глаза. Я слышала, как она вышла из ванной, как лилась вода из крана в кухне, как открылась и закрылась дверь ее спальни. Слышала ее голос – должно быть, она говорила по телефону.

Вскоре она вернулась и протянула мне мобильник.

Это Ник, сказала она.

Что?

Ник звонит тебе.

Ладони были мокрые. Я вытащила из воды одну руку, дотянулась до полотенца, вытерла и взяла телефон. Бобби снова вышла.

Привет, ты как? – послышался голос Ника.

Я закрыла глаза. В голосе его звучала нежность – хотелось устроиться в ней как в коконе.

Сейчас все нормально, сказала я. Спасибо.

Бобби мне рассказала. Ты, наверное, здорово испугалась.

Несколько секунд висела тишина, а потом мы заговорили одновременно.

Сначала ты, сказала я.

Он сказал, что хотел бы меня проведать. Всегда добро пожаловать, сказала я. Он спросил, нужно ли что-нибудь привезти, и я ответила, что нет.

Ладно, сказал он. Иду в машину. А ты что хотела сказать?

Скажу при встрече.

Я повесила трубку и осторожно положила телефон на сухой край ванного коврика. Снова закрыла глаза и всем телом ощутила тепло воды, синтетический фруктовый аромат шампуня, твердый пластик ванны, пар от воды и влагу на лице. Я медитировала. Считала вдохи и выдохи.

Прошло, кажется, довольно много времени, минут пятнадцать или даже полчаса, и Бобби вернулась. Я открыла глаза – все вокруг стало ярким, ослепительно ярким и необыкновенно красивым. Все нормально? – сказала Бобби. Я сказала, что сейчас приедет Ник, и она сказала: хорошо. Она села на бортик ванны, и я наблюдала, как она достает из кармана кофты пачку сигарет и зажигалку.

А вот что она сказала, прикурив: ты будешь писать книгу? И тут я сообразила: она не ответила на вопрос Филипа про наши совместные выступления, потому что почувствовала – я изменилась, во мне зреет что-то новое. Ее догадка придала мне уверенности и одновременно убедила: я для нее открытая книга. Когда дело касалось быта и будничной рутины, она, возможно, не сразу замечала перемены, но настоящие, глубинные мои преображения не могли от нее укрыться.

Не знаю, сказала я. А ты?

Она зажмурила один глаз, будто ее слепило, и открыла опять.

А я-то с чего вдруг? – сказала она. Я же не писатель.

А что ты собираешься делать? После университета.

Не знаю. Работать в университете, если получится.

По этому ее «если получится» я четко поняла: Бобби хочет сказать мне что-то важное, но словами это выразить невозможно, можно лишь намекнуть, начав вести себя по-другому. Фраза «если получится» не вязалась с Бобби – она ведь была из богатой семьи, начитанная и образованная, и в наших отношениях все решала она. Бобби никогда не сомневалась, что у нас «получится». Она знала: я – тот человек, тот, возможно, единственный человек, который уверен в ее безграничной и опасной власти над людьми и обстоятельствами. Она получала все, что захочет, и мне это было известно.

Что значит «если»? – сказала я.

Вопрос был слишком очевидный, и Бобби помолчала, а потом сняла выпавший волос с рукава кофты.

Я думала, ты планируешь победить мировой капитализм, сказала я.

Ну, не в одиночку же. Кто-то должен заниматься малыми делами.

Насколько я тебя знаю, малые дела – не твой масштаб.

На самом деле мой, сказала она.

Я и сама не понимала, что за «масштаб» имела в виду. Я верила в нужность незаметной работы – воспитания детей, сбора фруктов, уборки. Этот труд я считала важным и достойным уважения. Конечно, было нелепостью сказать, что работа в университете недостаточно хороша для Бобби, но не меньшая нелепость, казалось мне, – чтоб она занималась делами настолько мирными и заурядными. Моя кожа нагрелась до температуры воды, и я выставила одно колено, чтоб оно остыло, а потом опустила обратно.

Ну, ты станешь всемирно известным профессором, сказала я. Будешь читать лекции в Сорбонне.

Нет.

Она была в раздражении, хотела что-то сказать, но вдруг взгляд ее потух, отяжелел.

Ты думаешь, что все, кто тебе нравится, особенные, сказала она.

Я попыталась сесть, ванна была слишком жесткой.

Я обычный человек, сказала она. Когда тебе кто-то нравится, ты убеждаешь его, что он не такой, как все. Ты поступаешь так с Ником, и со мной вела себя точно так же.

Нет.

Она взглянула на меня без раздражения и злобы и сказала: не хочу тебя расстраивать.

Но расстраиваешь, сказала я.

Ну прости.

Я слегка поморщилась. На коврике у ванны зазвонил ее телефон. Она сняла трубку и сказала: алло? Да, секундочку. И повесила трубку. Звонил Ник, она вышла в коридор, чтобы его впустить.

Я лежала в ванне, без мыслей, без дела. Вскоре услышала, как Бобби открывает входную дверь и ее голос произносит: у нее был трудный день, будь уж с ней поласковей. И Ник сказал: знаю, буду. Я так любила их обоих в этот момент, что захотелось предстать пред ними добрым духом и принести в их жизни благословение. Спасибо, хотелось сказать мне. Спасибо вам обоим. Вы теперь моя семья.

Ник вошел в ванную и закрыл за собой дверь. То самое красивое пальто, сказала я. Ник в нем пришел. Он улыбнулся и потер глаз. Я за тебя переживал, сказал он. Рад, что у тебя есть силы фетишизировать одежду, как обычно. Очень больно? Я пожала плечами. Уже не очень, сказала я. Он все смотрел на меня. А потом перевел взгляд на свои ботинки. Сглотнул. У тебя все нормально? – сказала я. Он кивнул, потер нос рукавом. Я рад тебя видеть, сказал он. Его голос звучал глухо. Не волнуйся, сказала я. Со мной все хорошо. Он поднял взгляд к потолку, словно смеясь над собой, в его глазах блестели слезы. Приятно слышать, сказал он.

Я сказала, что хочу вылезти, и он протянул мне полотенце с вешалки. Я встала, и он посмотрел на меня совсем не пошло – так смотришь на тело, которое видел уже миллион раз и оно стало по-особому родным. Я не отвернулась и даже не смутилась. Попыталась представить, как выгляжу: мокрая, распаренная, с волос по плечам стекают ручейки воды. Я смотрела, как он стоит не мигая, лицо спокойное и бездонное, как океан. И никаких слов было не нужно. Он обернул меня полотенцем, и я вылезла из ванны.

24

Ник сидел на кровати у меня в комнате, а я переодевалась в чистую пижаму и сушила волосы полотенцем. Было слышно, как за стенкой Бобби бренчит на укулеле. Мое тело словно излучало покой. Я устала и обессилела, но ощущение было по-своему умиротворяющее. В конце концов я подсела к Нику, и он обнял меня. Воротник его рубашки пах сигаретами. Он спросил меня про здоровье, и я рассказала, что в августе попала в больницу и жду УЗИ. Он коснулся моих волос и сказал: жаль, что я не узнал раньше. Я ответила, что не хотела его жалости, и он замолчал.

Прости за ту ночь, сказал он. Мне казалось, ты хочешь меня задеть, и слишком остро отреагировал, прости.

Почему-то я смогла ответить только: все нормально, не переживай. Никаких других слов просто не пришло в голову, и произнесла я их как можно утешительнее.

Ладно, сказал он. Мне надо тебе кое-что сказать, можно?

Я кивнула.

Я поговорил с Мелиссой, сказал он. Я рассказал ей, что мы с тобой встречаемся. Ничего?

Я закрыла глаза. И что дальше? – тихо сказала я.

Ну, поговорили. Я думаю, она это переживет. Я сказал, что хочу по-прежнему с тобой видеться, она поняла, так что…

Ты не обязан был.

Надо было сделать это в самом начале, сказал он. Жаль, что тебе пришлось все это пережить, я просто трусил.

Повисла тишина. Меня охватило блаженное изнеможение, словно каждая клеточка моего тела засыпала и видела свой личный сон.

Знаю, я так себе парень, сказал он. Но я тебя люблю, понимаешь. Конечно, люблю. Прости, что не сказал раньше, но я сомневался, что ты хочешь это слышать. Прости.

Я улыбалась. Все еще не открывая глаз. Приятно было узнать, что я все понимала неправильно. И давно ты меня любишь? – сказала я.

С тех пор, как тебя встретил, наверное. Если философствовать, я бы сказал, что любил тебя еще прежде.

Я так счастлива с тобой.

Правда? – сказал он. Здорово. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

И я тебя люблю.

Он поцеловал меня в лоб. Слова его были просты, но в голосе слышалось волнение, и это меня тронуло. Ладно, сказал он. Ты и так намучилась. Давай с этой минуты будем нереально счастливы.

* * *

На следующий день я получила имейл от Мелиссы. Я сидела с ноутбуком в библиотеке и печатала заметки к эссе, когда пришло письмо. Прежде чем его открыть, я решила прогуляться по читальному залу. Медленно встала и пошла. Внутри все было бурое. За окном суетливый ветер метался между деревьев. По крикетному полю бежала женщина в шортах, локти поршнями ходили вверх-вниз. Я оглянулась на свой стол, проверяя, на месте ли компьютер. Он зловеще светился в пустоту. Я обошла половину зала и вернулась, словно этот марш вокруг библиотечных столов был своеобразным тестом на выносливость. И после этого я открыла письмо.

Привет, Фрэнсис. Хочу, чтобы ты знала: я не злюсь на тебя. Мне важно, чтобы мы все одинаково понимали ситуацию, и поэтому я тебе пишу. Ник не хочет уходить от меня. И я не хочу уходить от него. Мы останемся вместе и по-прежнему будем мужем и женой. Я пишу, потому что вряд ли у Ника хватит духу тебе сказать. Он слабак и инстинктивно говорит людям то, что от него хотят услышать. Словом, если ты спишь с моим мужем, втайне надеясь, что однажды он станет твоим мужем, ты серьезно просчиталась. Он не разведется со мной, А если бы развелся, никогда бы не женился на тебе. Кроме того, если ты спишь с ним, думая, что его привязанность доказывает, будто ты хороший человек или даже умный и притягательный, то знай: Ник западает не на красоту или порядочность. Ему нравятся те, кто берет на себя всю ответственность за него, вот и все. Так что эти отношения не дадут тебе чувства самоуважения. Уверена, сейчас его полнейшая покладистость кажется тебе очаровательной, но в браке это выматывает. Ссориться с ним невозможно, потому что он человек патологически ведомый, и даже накричать на него невозможно – тут же начинаешь себя ненавидеть. Я знаю, потому что сегодня долго на него орала. Поскольку я сама в прошлом «совершала ошибки», у меня вроде как нет права на катарсис праведной жертвы из-за того, что он спал с 21-летней у меня за спиной, и это бесит. Я чувствую себя так, как чувствовал бы любой другой на моем месте. Я рыдала – не всплакнула, а рыдала часами. Но из-за того, что я как-то переспала с одной женщиной на литературном фестивале и потом, несколько лет спустя, пока Ник был в психиатрической клинике, сошлась с его лучшим другом и продолжила с ним встречаться даже когда Ник обо всем узнал, мои чувства не имеют значения. Знаю, я монстр, и тебе он, наверное, рассказывает обо мне гадости. Порой ловлю себя на мысли: если я такая ужасная, почему он меня не бросит? Прекрасно понимаю, какого сорта люди так думают о своих супругах. Вероятно те, что рано или поздно своих супругов убивают. Я бы не стала убивать Ника, но ты должна знать: если бы я попыталась, он бы не сопротивлялся. Даже если бы догадался, что я собираюсь его убить, он бы и словом не обмолвился, только бы не огорчить меня. Я так привыкла видеть его жалким и пришибленным, что забыла: кто-то еще может его полюбить. Обычно женщины тут же теряют к нему интерес, стоит им узнать его поближе. Но не ты. Ты же любишь его, да? Он сказал, что твой отец алкоголик. Мой тоже. Может, нас тянет к Нику потому что рядом с ним кажется, будто все у нас под контролем – чувство, которого так не хватало в детстве. А я ведь поверила ему, когда он сказал, что между вами ничего не было и это просто минутное увлечение. У меня камень с души свалился – не ужас ли? Я подумала, ну он позаглядывался на тебя летом, но ведь он тогда был сам не свой, а с тех пор ему стало намного лучше. А теперь я думаю: ты – следствие этого улучшения или же его причина? Ты благотворно влияешь на моего мужа, Фрэнсис? Кто дал тебе такое право? Я заметила, что он больше не спит днем. Начал отвечать на электронные письма и телефонные звонки. Пока я на работе, присылает мне интересные статьи о левых в Греции. Он и тебе присылает те же самые статьи, или у него индивидуальный подход? Признаюсь, меня пугает твоя ослепительная молодость. Мысль о том, что твой собственный муж предпочитает молоденьких, ошеломляет. Раньше я за ним такого не замечала. 21 год – это ведь молодость, верно? А если бы тебе было 19, он бы все равно решился? Неужели он из тех 30-летних извращенцев, которые тайком сходят с ума по 15-леткам? Он когда-нибудь вбивал в поисковик «девочки-подростки»? Раньше, пока ты не появилась в нашей жизни, мне не приходилось задумываться о таких вещах. А теперь я думаю: может, он меня ненавидит? У меня не было ненависти к нему, когда я встречалась с другими; наоборот, он даже больше мне нравился, но если бы он заявил мне сейчас такое, мне бы захотелось плюнуть в него. Больше всего меня, кажется, поражает то, что он не хочет сделать очень простой шаг и порвать с тобой. Мой вывод: ты вытеснила меня. Он говорит, что по-прежнему любит меня, но разве можно ему верить, если он больше не делает того, что я велю? Когда я изменяла, он ни разу не вышел из себя, и я всегда считала, что мне повезло. А теперь думаю, любил ли он меня вообще. Сложно представить, что кто-то женится на нелюбимой, но Ник на такое способен – из преданности и желания быть наказанным. Ты знаешь его с этой стороны, или это только меня так угораздило? Какая-то часть меня хочет с тобой дружить. Было время, ты казалась мне холодной и колючей, поначалу я думала, что это из-за Бобби, и меня это возмущало. Теперь я знаю, что это были просто ревность и страх, и отношусь к тебе иначе. У тебя нет причин для ревности, Фрэнсис. Похоже, для Ника ты – само счастье. Не сомневаюсь, что он считает тебя самой большой любовью своей зрелой жизни. Мы с ним никогда не крутили бурных романов тайком. Знаю, как бы ни хотелось, я не могу заставить его бросить тебя. Я могла бы попросить тебя прекратить видеться с ним, но зачем? Ведь все стало гораздо лучше, даже я вижу. Раньше я возвращалась вечером домой, и он уже спал. Или сидел перед телевизором, с самого утра уставившись в один и тот же канал. Однажды я вернулась и застукала его за просмотром эротики про парочку чирлидерш, они целовались, а он, увидев меня, пожал плечами и произнес: «Я не смотрю, просто не знаю, где пульт». И я притворилась, что не поверила: легче было принять его увлечение кино для взрослых, чем признать, насколько он подавлен – даже не смог найти пульт и переключить этих чирлидерш, а так и пялился в экран. Сейчас у меня не идет из головы, сколько раз в этом месяце я возвращалась вечером домой и он готовил ужин и слушал радио. Всегда гладко выбрит, и как прошел мой день расспросит, и в стиральной машине его спортивная одежда лежит. Порой я вижу, как он оценивающе рассматривает себя в зеркале. Как же я не догадалась? Я всегда говорила, что желаю ему счастья, и сейчас понимаю, что всю дорогу это было правдой. Я этого желаю. Даже если его счастье выглядит так, я все равно этого хочу. Итак. Короче. Может, как-нибудь поужинаем все вместе. (Бобби я тоже приглашу.)

Я перечитала письмо несколько раз. Ну и позерство со стороны Мелиссы – не разбить текст на абзацы: мол, полюбуйся, какой волной эмоций меня накрыло. Я не сомневалась, что она тщательно отредактировала письмо, чтобы оно производило нужный эффект, а именно: не забывай, кто тут настоящий писатель, Фрэнсис. Настоящий писатель я, не ты. Такие вот мысли крутились в моей голове, недобрые. Она не назвала меня мерзавкой, не написала обо мне гадостей, что было бы понятно с учетом обстоятельств. Возможно, ее действительно захлестнули эмоции. Меня задели строки о моей молодости, и не важно, что Мелисса этого, наверное, и добивалась. Я молода, она старше. Вполне достаточно, чтобы почувствовать себя паршиво, словно я забросила лишние монетки в автомат с газировкой. Читая письмо второй раз, я скользнула глазами мимо этих слов.

По-настоящему в письме меня заинтересовал только один момент – про Ника. Оказывается, он лежал в психиатрической клинике, вот так новость. Меня это не отталкивало; я читала книги и была наслышана, что капитализм доводит до безумия. Но мне казалось, что люди, лежавшие в психушке, совсем не такие, как мои знакомые. Похоже, я попала в новую социальную среду, где серьезные психологические проблемы не считаются зазорными. Я словно получала дополнительное воспитание: изучала новые границы приемлемого и притворялась, будто все понимаю лучше, чем на самом деле. По этой логике Ник и Мелисса были как бы моими родителями, открывали мне новый мир и, вероятно, любили и ненавидели меня сильнее, чем настоящие родители. Это также значило, что я злобный близнец Бобби, и в тот момент метафора не казалась мне слишком уж забористой.

Мысли рассеянно блуждали, я наблюдала за ними, как следят глазами за мчащимися мимо автомобилями. Тело мое пружиной свернулось в библиотечном кресле, ноги дважды переплелись, свод левой стопы уперся в ножку кресла. Я винила себя за то, что Ник настолько болен, а я узнала об этом, хотя он и не хотел мне говорить. Я не понимала, что делать с этой информацией. Мелисса писала об этом без сострадания, словно болезнь Ника – этакая черная комедия, фон для ее переживаний; интересно, подумала я, она на самом деле так чувствует или это она скрывает свои истинные чувства? Я вспомнила, как Эвелин в книжном магазине все твердила, до чего хорошо Ник выглядит.

Я билась над ответом час и, наконец, выдала:

Есть о чем подумать. Можно и поужинать.

25

Тем временем пришла середина октября. Я наскребла наличных, перерыв свою комнату, нашла деньги, которые мне дарили на день рождения и Рождество, и я забыла положить их в банк. Вышло сорок три евро, и четыре с половиной я потратила в немецком супермаркете на хлеб, пасту и маринованные помидоры. По утрам я просила у Бобби отлить молока, и она небрежно отмахивалась, мол, бери что хочешь. Джерри каждую неделю выдавал ей на карманные расходы, и я заметила, что у нее появилось новое черное шерстяное пальто с черепаховыми пуговицами. Я не хотела рассказывать ей, что происходит с моим счетом, поэтому просто с деланой легкомысленностью сказала, что «на мели». Каждый день по утрам и вечерам я названивала отцу, и каждый день по утрам и вечерам он не брал трубку. Мы сходили на ужин к Мелиссе и Нику.

Сходили, и не один раз. Я стала замечать, что Бобби все больше нравится общаться с Ником, больше даже, чем со мной или Мелиссой. Когда мы тусовались вместе, они частенько устраивали шуточные дебаты или еще какие-нибудь состязания, не приглашая нас с Мелиссой поучаствовать. После ужина они играли в видеоигры или в походные шахматы на магнитах, пока мы с Мелиссой рассуждали об импрессионизме. Однажды, напившись, они даже устроили догонялки на заднем дворе. Ник выиграл, но ужасно запыхался, Бобби обозвала его «старичком» и осыпала палой листвой. Она спросила Мелиссу: кто красивее, я или Ник? Мелисса оглянулась на меня и лукаво произнесла: всех своих детей я люблю одинаково. Отношения Ника и Бобби меня завораживали. С эстетическим трепетом я глядела на них, увлеченных друг другом. Они были физически совершенны, словно близнецы. Порой я ловила себя на желании, чтобы они придвинулись поближе или коснулись друг друга, будто я пыталась завершить то, что в моем сознании оставалось незаконченным.

Мы часто спорили о политике, и хотя все придерживались одинаковых взглядов, высказывались по-разному. Бобби, например, была бунтаркой, а Мелисса из мрачного пессимизма отстаивала главенство закона. Мы с Ником оказывались где-то между ними и чаще критиковали, чем одобряли. Однажды вечером мы разговорились о расизме, свойственном американской системе правопорядка, о видеозаписях полицейских жестокостей, которые все мы видели, хоть никто не искал специально, и о том, что́ мы, белые люди, подразумеваем, когда говорим, что их «невыносимо смотреть». Мы все согласились, что это так, но не могли договориться, в чем эта «невыносимость». В одном видео скрутили темнокожую девчонку-тинейджера, она была в купальнике и звала маму, а белый полицейский вдавил ей колено в спину, и Ник сказал, что ему стало физически плохо от этого зрелища, он даже не смог досмотреть.

Понимаю, что это эгоистично, сказал он. Но я подумал: что хорошего случится, если я досмотрю? И это само по себе удручает.

Мы также обсудили, не пестует ли это чувство превосходства европейцев, словно европейской полиции расизм не свойственен.

Да они точно такие же, сказала Бобби.

Вот-вот, лозунг-то – не «американские копы – ублюдки»[34], сказал Ник.

Мелисса сказала, что, конечно, мы все как-то причастны к проблеме, но сложно понять, как именно, а без этого понимания ничего сделать невозможно. Я сказала, что иногда меня тянет отрицать собственную этническую принадлежность – хоть я белая, это очевидно, но как будто «не настоящая» белая, не такая, как другие белые люди.

Без обид, сказала Бобби, но от этого, честно говоря, никакой пользы.

Я не обижаюсь, сказала я. Я согласна.

Наши отношения с Ником неуловимо преобразились с тех пор, как он рассказал про нас Мелиссе. Среди дня я отправляла ему сентиментальные сообщения, а он, подвыпив, звонил мне и говорил что-нибудь приятное обо мне же. Секс был такой же, но ощущения после него – другие. Не покой, а странная беззащитность, как будто я животное, прикинувшееся мертвым. Словно Ник мог опустить руку внутрь меня, прямо сквозь мягкое облако моей кожи, и взять из меня что захочет – легкие и все остальное, а я даже не попытаюсь помешать. Я ему рассказала, и он ответил, что и у него такое же чувство, но он уже засыпал и, кажется, не очень-то слушал.

По всему кампусу выросли груды опавшей листвы, я проводила время на лекциях или за поисками книг в библиотеке Ашера. В погожие дни мы с Бобби гуляли по пустынным дорожкам, пинали листья и обсуждали смысл пейзажной живописи или что-то вроде этого. Бобби считала фетишизацию «девственной природы» по сути патриархальной и националистической. Я люблю дома больше лугов, заметила я. Они поэтичнее, потому что в них люди. Потом мы сидели в «Батарее» и смотрели, как по окнам льется дождь. Что-то между нами изменилось, но я не знала, что именно. Мы по-прежнему легко угадывали настроение друг друга и вели долгие интеллектуальные беседы. Вечер, когда она проводила меня в ванную, что-то изменил, у Бобби теперь была какая-то новая роль, хотя мы обе остались самими собой.

Однажды под вечер ближе к концу месяца, когда у меня оставалось примерно шесть евро, я получила имейл от некоего Льюиса, редактора дублинского литературного журнала. В письме говорилось, что Валери переслала ему рассказ с предложением его опубликовать, и, если я дам согласие, он будет рад напечатать мой текст в ближайшем номере. Он писал, что «очень воодушевлен» этой перспективой и хотел бы предложить некоторые правки, если я не против.

Я открыла файл и перечитала рассказ целиком, не отрываясь и не задумываясь о том, что делаю. В героях рассказа легко было узнать Бобби, ее родителей и меня саму. Все, кто нас знают, безошибочно угадали бы. И не то чтобы портрет получался нелестный. Он выпячивал нашу с Бобби склонность к доминированию, потому что вся история была о власти в отношениях. Но, подумала я, писательство – это и есть отбор фактов и расстановка акцентов. Бобби должна это понимать как никто.

Льюис упомянул, что за рассказ мне заплатят, и привел расценки для дебютантов. Без сокращений моя история тянула на восемьсот с лишним евро. Я отправила Льюису ответ, поблагодарила за интерес и сообщила, что буду рада отредактировать рассказ, как он посоветует.

Тем вечером Ник заскочил к нам, чтобы забрать меня и отвезти в Монкстаун. Мелисса на несколько дней уехала к родным в Килдэр. В машине я похвасталась ему, что мой рассказ опубликуют, и пересказала разговор с Бобби в ванной, когда она заявила, что она не особенная. Притормози-ка, сказал Ник. Сколько, ты сказала, тебе заплатят? Я даже не знал, что ты пишешь прозу. Я рассмеялась – мне нравилось, когда он показывал, как мною гордится. Я ответила, что это мой первый опыт, и он сказал, что я его пугаю. Я призналась, что героиня списана с Бобби, и он сказал, мол, Мелисса постоянно вставляет его в свои тексты.

Но мимоходом, сказала я. Типа «там был мой муж». А у меня Бобби главный персонаж.

Да, я и забыл, что Мелиссу ты читала. Ты права, она на мне не зацикливается. Как бы то ни было, вряд ли Бобби станет возражать.

Я думаю, может, ничего ей не рассказывать. Она же не читает этот журнал.

По-моему, идея так себе, сказал он. Тогда слишком многим придется скрытничать. Этому Филипу, с которым вы тусуетесь, и другим. Моей жене. Но ты тут главная, разумеется.

Я хмыкнула: он был прав, и я это знала, но предпочла бы, чтобы он ошибался. Мне нравилось, когда он называл меня главной. Он весело побарабанил ладонями по рулю. Почему я всегда нарываюсь на писательниц? – сказал он.

Тебе нравятся женщины интеллектуально сильнее тебя, сказала я. Наверняка ты в школе влюблялся в учительниц.

Да, я этим славился. В колледже спал с преподавательницей, я рассказывал?

Я заинтересовалась, и он рассказал. Эта женщина была не просто помощницей преподавателя, но профессором. Я спросила, сколько ей было лет, и он, застенчиво улыбнувшись, ответил: сорок пять? Может, пятьдесят. Как бы то ни было, она могла вылететь с работы, безумие какое-то.

Я смотрю на это ее глазами, сказала я. Ведь я же поцеловала тебя прямо на дне рождения твоей жены?

Он сказал, что сам не понимает, как вызывает у людей такие чувства, хоть это не так уж часто и случается, но всегда с сокрушительной силой, притом, что он ничего для этого не делает нарочно. Подруга его старшего брата запала на него, когда ему было всего пятнадцать. А девушке было почти двадцать, сказал Ник. У нее просто крышу снесло. Так я и потерял девственность.

А тебе крышу снесло? – сказала я.

Нет, просто боялся отказать. Боялся ранить ее чувства.

Мрак, сказала я, сочувствую. Он моментально откликнулся: эй, я не набиваюсь на жалость. Я же сам согласился, это не было… Может, это и незаконно, но по согласию.

Потому что ты слишком боялся отказать, ответила я. Ты бы назвал это согласием, если бы такое произошло со мной?

Ну, нет. Но физически мне ничего не угрожало. В смысле, она вела себя как сумасшедшая, но мы оба были подростками. По-моему, она не монстр.

Мы еще не выбрались из города, стояли в пробке на северной набережной. Был ранний вечер, но уже стемнело. Я смотрела в окно на прохожих и на завесу дождя, колыхавшуюся под фонарями. Я сказала, что, по-моему, он так притягателен именно в силу своей поразительной пассивности. Я знала, что мне придется поцеловать тебя самой, сказала я. Что сам ты никогда меня не поцелуешь – и тут уж ничего не поделаешь. Но еще я была страшно уверена, что ты позволишь мне тебя поцеловать, куда ты денешься? Опьяняюще. Я не могла решить, то ли ты полностью в моей власти, то ли совсем не подконтролен.

А что ты чувствуешь теперь? – сказал он.

Скорее полный контроль. Это плохо?

Он сказал, его устраивает. Полезно было бы исправить баланс сил, добавил он, хотя мы вряд ли когда-нибудь этого достигнем. Я сказала, что Мелисса считает его «патологически ведомым», а он ответил, мол, ошибочно думать, будто это значит, что у него нет власти над женщинами. По-моему, сказал он, часто в отношениях слабость – проявление силы. Я сказала, что Бобби тоже могла бы такое сказать, и он рассмеялся. Фрэнсис, это лучший комплимент, которого мужчина может от тебя дождаться, сказал он.

Той ночью в постели мы разговаривали про дочку его сестры, и как сильно он любит малышку, и как во время депрессии он порой приходил к Лоре, просто чтобы быть ближе к племяннице и видеть ее личико. Я не знала, собираются ли они с Мелиссой рожать ребенка и почему его до сих пор нет, если Ник так сильно любит детей. Спрашивать не хотелось – я боялась услышать, что ребенка они планируют, так что я с иронией сказала: может, у нас с тобой могли бы быть дети. Мы бы растили их в полиаморной коммуне и разрешили бы им самим выбрать себе имена. Ник ответил, что у него уже были коварные фантазии на эту тему.

Если я забеременею, по-прежнему буду тебе нравиться? – сказала я.

Конечно.

В фетишистском смысле?

Ну не знаю, сказал он. Мне действительно кажется, что теперь я знаю про беременных больше, чем десять лет назад. Порой я воображаю, как делаю для них что-нибудь приятное.

Похоже на фетишизм.

У тебя все что ни возьми фетиш. Я имел в виду готовить для них, что-то вроде этого. Но буду ли я хотеть тебя, если ты забеременеешь, – да. Не сомневайся.

Я повернулась и прильнула губами к его уху. Глаза мои были закрыты, такое ощущение, словно все не по-настоящему, а просто игра. Эй, сказала я, я правда хочу тебя. И я почувствовала, как Ник кивнул – такой приятный нетерпеливый кивок. Спасибо, сказал он. Так и сказал. Мы поцеловались. Я упала спиной на матрас, и Ник коснулся меня – осторожно, как олень касается носом. Ник, ты просто подарок, сказала я. Я забыл бумажник в пальто, ответил он. Погоди. И я сказала: давай так, я все равно на таблетках. Его рука лежала на подушке рядом с моей головой, на секунду он замер и только жарко дышал. Ты точно хочешь? – сказал он. Я ответила, что да, он все дышал и потом сказал: как же с тобой хорошо.

Я обвила его шею руками, а он просунул руку мне между ног, чтобы войти в меня. Прежде мы всегда пользовались презервативами, и теперь все ощущалось по-другому или, может, он вел себя по-другому. Его кожа покрылась испариной, дыхание сбилось. Я чувствовала, как тело мое раскрывается и закрывается, точно цветок в ускоренном видео, который распускает и собирает лепестки, это было настолько реально, что походило на галлюцинацию. Ник чертыхнулся и добавил: Фрэнсис, я не думал, что будет так приятно, прости. Его мягкие губы были так близко. Я спросила, ты что, сейчас кончишь, он на миг задержал дыхание и произнес: прости, прости. Я подумала о его коварном желании оплодотворить меня, о том, какой наполненной и огромной я себя почувствую, как он будет касаться меня с гордостью и нежностью, и тут услышала собственный голос: все хорошо, я этого хочу. Было странно и очень приятно, а он говорил, что любит меня, я помню. Он шептал мне на ухо: я тебя люблю.

* * *

Подходил срок сдачи сразу нескольких эссе, и я составила себе жесткое расписание. По утрам, до открытия библиотеки, сидя в постели, я вносила в рассказ правки, предложенные Льюисом. Я видела, как мой рассказ приобретает форму, разворачивается, вырастает, приобретает цельность. Затем я принимала душ, надевала просторный свитер и весь день занималась в колледже. Часто я обходилась без еды до позднего вечера, дома варила пару пригоршней пасты, съедала ее с оливковым маслом и уксусом и засыпала, порой даже не раздеваясь.

Ник начал репетировать «Гамлета», а по вторникам и пятницам после работы приезжал ко мне. Как-то он попенял, что у меня на кухне вечно шаром покати, а я саркастично ответила, что вообще-то я на мели, и он ответил: что, правда? Прости, я не знал. С тех пор он начал приносить с собой еду. Он приносил свежий хлеб из пекарен Темпл-Бара, банки малинового джема, упаковки хумуса и сливочного сыра. Наблюдая, как я все это поедаю, он спросил: ты что, совсем обнищала? Я пожала плечами. После этого он начал приносить и класть в холодильник куриные грудки и пластиковые лоточки с фаршем. Теперь я чувствую себя содержанкой, сказала я. Он ответил что-то вроде: слушай, не хочешь готовить их завтра – положи в морозилку. Мне казалось, я должна посмеиваться и подшучивать над этими съедобными подношениями, потому что, если бы Ник догадался, что я реально сижу без денег и живу на хлебе и джеме, которые он приносит, ему бы стало дико неловко.

Бобби, похоже, была довольна, что Ник тусуется у нас, отчасти потому, что от него была польза. Он показал, как починить текущий кран на кухне. Мужчина в доме, съязвила она. Однажды, пока он готовил на всех ужин, я услышала, как он болтает по телефону с Мелиссой, обсуждая ее стычку с редактором и заверяя, что тот ведет себя «совершенно неразумно». По большей части Ник попросту кивал, переставляя кастрюли на плите, и приговаривал: угу, понимаю. Он охотно брал на себя роль слушателя, задающего умные вопросы: мол, я весь внимание. Так он чувствовал себя нужным. В тот раз по телефону он был просто великолепен. Я не сомневалась, что Мелисса позвонила ему сама.

По ночам мы допоздна разговаривали, порой пока сквозь жалюзи не начинал пробиваться свет. Однажды я сказала ему, что участвую в программе финансовой поддержки студентов, чтобы оплатить учебу. Он удивился и тут же сказал: прости мое удивление, я такой невежда. Мог бы и догадаться, что не все родители в состоянии платить.

Вообще-то мы не бедные, сказала я. Я не защищаюсь, просто не хочу, чтобы ты думал, будто я выросла в нищете или типа того.

Разумеется.

Знаешь, мне правда кажется, что я отличаюсь от вас с Бобби. Может, разница и невелика. Но я стесняюсь хороших вещей, которые у меня есть. Например, ноутбука, хотя он и подержанный – достался мне от двоюродного брата. Но мне все равно неловко, что он мой.

Ты имеешь право на хорошие вещи, сказал Ник.

Я двумя пальцами прихватила пододеяльник. Ткань была жесткая, шершавая, совсем не такая, как египетский хлопок в доме Ника.

Отец порой забывает отправить мне перевод, сказала я.

Да ты что?

Да. И сейчас я типа совсем без денег.

Ты серьезно? – сказал Ник. На что ты живешь?

Я потерла пододеяльник пальцами, чувствуя волокна ткани. Ну, Бобби разрешает брать кое-что у нее, сказала я. А ты приносишь еду.

Фрэнсис, это бред какой-то, сказал он. Почему ты молчала? Я могу дать тебе денег.

Нет-нет. Ты же сам говорил, что это будет дико. Ты говорил, тебя смущает, что это не очень-то этично.

Меня гораздо больше смутит, если ты умрешь с голоду. Слушай, вернешь, если захочешь, можем считать, что это в долг.

Я уставилась на пододеяльник, на его уродливый набивной рисунок с цветочками. Мне должен прийти гонорар за рассказ, сказала я. И я тебе все верну. На следующее утро он сходил к банкомату, пока мы с Бобби завтракали. Когда пришел обратно, постеснялся отдать мне деньги при ней, я это заметила и была признательна. Я не хотела, чтоб она знала, как я нуждаюсь. Я вышла проводить его в прихожую, он достал бумажник и отсчитал четыре банкноты по пятьдесят евро. Мне было неприятно видеть, как он протягивает деньги. Слишком много, сказала я. Он страдальчески взглянул на меня и сказал: тогда вернешь в следующий раз, не переживай. Я открыла было рот, но он перебил: Фрэнсис, это все ерунда. Для него, вероятно, это была ерунда. Он поцеловал меня в лоб и вышел.

* * *

В последний день октября я сдала очередное эссе, а потом мы с Бобби отправились выпить кофе с друзьями. Я никогда так не наслаждалась жизнью. Льюиса устроили мои правки, и рассказ должен был выйти в январском номере. С деньгами от Ника и гонораром от журнала, даже с учетом долга, я чувствовала себя небывало богатой. Я словно распрощалась с детством и зависимостью от других. Отец больше не сможет ранить меня, и с высоты своего нового положения я даже могла искренне сочувствовать ему, как добросердечный наблюдатель.

Тем вечером мы пили кофе с Марианной и ее парнем Эндрю, который никому особо не нравился. Филип тоже пришел и привел Камиллу, с которой недавно начал встречаться. Мое присутствие, похоже, смущало Филипа, он осторожно ловил мой взгляд и старался улыбаться моим шуткам, но получалось скорее сочувственно и с жалостью, чем по-дружески. Мне это показалось слишком глупым, не стоило обид, хотя, помню, я понадеялась, что Бобби тоже заметила и мы позже это обсудим.

Мы сидели наверху в маленьком кафе рядом с Колледж-Грин, и разговор как-то свернул на моногамию, о которой мне нечего было сказать. Вначале Марианна рассуждала, можно ли считать полигамию ориентацией, как гомосексуальность, и, может, для некоторых она «естественна», Бобби на это ответила, что не бывает «естественных» сексуальных ориентаций как таковых. Я молча потягивала кофе, который мне купила Бобби, и просто слушала ее. Она сказала, что моногамия основана на общественном договоре, который обслуживает потребности мужчин в патрилинейных обществах и позволяет им передавать собственность своим генетическим потомкам, а обеспечивается это традиционно благодаря их сексуальным правам на жену. Немоногамные отношения строятся по другой модели, сказала Бобби. Например, спонтанное согласие.

Слушать, как Бобби теоретизирует, было увлекательно. Она чеканила ясные, блестящие фразы, словно отливала в воздухе фигуры из стекла или воды. Она никогда не мямлила и не повторялась. Время от времени она ловила мой взгляд, и я кивала: да, именно так. Эта молчаливая поддержка подзадоривала ее: подпитавшись моим одобрением, Бобби отводила взгляд и продолжала: я вот о чем…

Она увлеклась рассуждениями и, казалось, забыла про людей вокруг, но я заметила, что Филип и Камилла переглядываются. В какой-то момент Филип взглянул на Эндрю – кроме них, других парней за столом не было, – и брови Эндрю поползли вверх, словно Бобби несла околесицу или пропагандировала антисемитизм. Я подумала, что Филип ведет себя довольно подло, бросая такие взгляды на Эндрю, ведь Эндрю ему даже не нравится, это я знала, и мне стало не по себе. Постепенно до меня дошло, что остальные уже некоторое время молчат, а Марианна смущенно пялится на свои колени. Хоть я и любила слушать Бобби, когда она вот так расходилась, в тот миг мне захотелось ее остановить.

Я просто сомневаюсь, что можно любить больше одного человека, сказала Камилла. То есть всем сердцем, по-настоящему любить.

У твоих родителей был любимчик среди детей? – сказала Бобби. Нелегко тебе, наверное, пришлось.

Камилла нервно хихикнула, не понимая, шутка это или нет, – она едва знала Бобби и не подозревала, что для той это нормально.

Но с детьми все по-другому, сказала Камилла. Нет?

Ну, зависит от того, веришь ли ты в трансисторическую концепцию романтической любви, которая почти одинакова в разных культурах, сказала Бобби. Но мы все верим в какие-нибудь глупости, нет?

Марианна мельком взглянула на меня – похоже, мы с ней подумали об одном и том же: что Бобби держится агрессивнее обычного, сознательно задирает Камиллу и Филип сейчас разозлится. Я посмотрела на Филипа и поняла, что он уже завелся. Его ноздри раздувались, он был взбешен, готов заспорить с Бобби и проиграть.

Многие антропологи сходятся во мнении, что человеческий вид по природе своей моногамен, сказал Филип.

И это все, до чего ты продвинулся в теории? – сказала Бобби.

Не все сводится к культурным теориям, сказал Филип.

Бобби расхохоталась – великолепный, эстетически безупречный смех, этакий перформанс абсолютной самоуверенности, Марианна даже поморщилась.

Боже мой, и тебе собираются выдать диплом? – сказала Бобби.

А как же Иисус? – сказала я. Он любил всех.

И соблюдал целибат, сказал Филип.

Историки не пришли по этому вопросу к единому мнению, сказала Бобби.

Филип, может, расскажешь про свое эссе о «Писце Бартлби»[35]? – сказала я. Ты же сегодня его сдал, да?

Бобби усмехнулась моей неуклюжей попытке сменить тему и откинулась на спинку стула. Но Филип смотрел не на меня, а на Камиллу, они улыбались как заговорщики. Я взбесилась, ведь я встряла, чтобы спасти его от унижения, а он не оценил моих усилий – ну и хамство. И тут он отвернулся от Камиллы и заговорил о своем эссе, словно делая мне одолжение, а я притворилась, что не слушаю. Бобби рылась в сумочке в поисках сигарет – лишь раз подняла голову и сказала: тебе стоило прочитать Жиля Делёза[36]. Филип снова переглянулся с Камиллой.

Я читал, сказал Филип.

Тогда ты ничего не понял, сказала Бобби. Фрэнсис? Не хочешь выйти покурить?

Я вышла за ней. Вечер только начинался, воздух был свежий и густо-синий. Она расхохоталась, и я тоже – от радости, что осталась с ней наедине. Она прикурила обе сигареты, выдохнула белое облачко и от смеха закашлялась.

Человеческий вид, подумать только, сказала она. А ты так себе спорщица.

По-моему, чем больше я молчу, тем умнее выгляжу.

Это ее позабавило. Она нежно заправила мне прядь волос за ухо.

Это что, намек? – сказала она.

Нет-нет. Если бы я умела говорить как ты, я бы вообще не умолкала.

Мы улыбнулись друг другу. Было холодно. Уголек ее сигареты пыхнул призрачным оранжевым огоньком и рассыпался искрами. Бобби отвернулась к улице, словно демонстрируя свой идеальный профиль.

В последнее время мне как-то хреново, сказала она. Дома непонятно что. Вот так живешь и думаешь, что можешь справиться с тем и с этим, а потом оно случается, и ты понимаешь, что не можешь.

Она зажала сигарету уголком губ, а руками собирала волосы в узел. Был Хеллоуин, народ высыпал на улицы, и мимо нас шли компании, разодетые в плащи, карнавальные очки и костюмы тигров.

Ты о чем? – сказала я. Что случилось?

У Джерри непростой характер, понимаешь? На самом деле не важно. Семейная драма, зачем тебе?

Мне важно все, что касается тебя.

Она опять зажала сигарету в пальцах и вытерла нос рукавом. В ее глазах полыхали огоньки отраженного оранжевого света.

Он не хочет разводиться, сказала Бобби.

Мне казалось, наоборот.

Да, ведет себя как настоящий придурок. Носится с теориями заговоров, будто Элеанор хочет присвоить его деньги. А еще он ожидает, что я буду на его стороне, и это хуже всего.

Я вспомнила, как она спросила Камиллу: у твоих родителей был любимчик среди детей? Я знала, что Бобби всегда была любимицей Джерри: ее сестру он считал избалованной, жену – истеричкой. Я знала, он говорил все это Бобби, чтобы завоевать ее доверие. Раньше мне казалось, что это здорово для Бобби – быть любимицей Джерри, но сейчас я видела, что это также обременительно и опасно.

Я и не знала, что у тебя такое творится, сказала я.

У всех постоянно что-то творится, ну? Это же, в сущности, и есть жизнь. Происходит все больше и больше всякого-разного, и это надо просто пережить. Твой отец тоже вытворяет черт знает что, а ты помалкиваешь. У тебя ведь тоже, похоже, все не так уж идеально.

Я не ответила. Она выдохнула тонкую струю дыма и покачала головой.

Прости, сказала она. Я не хотела.

Нет, ты права.

Мы постояли, вместе ютясь за дымовой завесой. Я вдруг заметила, что наши руки соприкасаются, и тут Бобби поцеловала меня. Я даже ответила на поцелуй, моя рука потянулась к ее руке. Ее приоткрытые губы были мягкими и настойчивыми, от кожи исходил сладкий химический аромат увлажняющего крема. Я думала, она сейчас обнимет меня за талию, но она отстранилась. Раскрасневшаяся и невероятно красивая. Затушила сигарету.

Пошли наверх? – сказала она.

Я вся дрожала внутри как заведенная. Я выискивала на лице Бобби следы того, что между нами только что произошло, но их не было. Может, она хотела убедиться, что ничего ко мне не чувствует и целовать меня – все равно что целовать стену? Это что, эксперимент? Наверху мы надели пальто и вместе отправились домой, болтая по дороге о колледже, новой книге Мелиссы и других вещах, которые нас не касались.

26

Следующим вечером мы с Ником ходили в кино на иранский фильм про вампира[37]. По дороге туда я рассказала ему о поцелуе Бобби, он задумался, а потом сказал: Мелисса порой целует меня. Не понимая собственных чувств, я начала острить. Ты целуешься с другими женщинами у меня за спиной! Как бы то ни было, мы почти пришли. Я хочу, чтоб она была счастлива, сказал он. Наверное, тебе неприятно об этом слышать. Я стояла у дверей кинотеатра, руки в карманах. О чем? – сказала я. О том, как ты целуешься с женой?

Мы теперь лучше ладим, сказал он. Лучше, чем раньше. Но я имел в виду, может, ты не хочешь об этом знать.

Я рада, что у вас все налаживается.

Наверное, это твоя заслуга, что теперь меня легче терпеть.

Наше дыхание висело между нами словно туман. Дверь кинотеатра распахнулась, обдав теплом и запахом попкорна.

Мы сейчас на фильм опоздаем, сказала я.

Заканчиваю болтовню.

После кино мы зашли поесть фалафеля на Дейм-стрит. Мы сидели в кабинке, и я рассказала Нику, что завтра моя мама приедет в Дублин навестить сестру и захватит меня на машине домой, чтобы я сходила на УЗИ. Ник спросил, когда прием, и я ответила, что третьего ноября после обеда. Он кивнул, такие разговоры его смущали. Я сменила тему: знаешь, мама догадывается про нас.

Это плохо? – сказал Ник.

Тут официантка принесла заказ, я замолчала и принялась есть. Ник что-то рассказывал о своих родителях, о том, что они редко видятся «после того, что было в прошлом году».

Прошлый год как-то часто всплывает, сказала я.

Да?

У меня обрывочная информация. Складывается впечатление, что это было тяжелое время.

Он пожал плечами. И продолжил есть. Похоже, он даже не догадывался, что я знаю о его пребывании в больнице. Я молча отхлебнула колы из стакана. И тут он вытер рот салфеткой и начал рассказывать. Я не ожидала, но он заговорил. В соседних кабинках никого не было, никто не подслушивал, и говорил он искренне, застенчиво, не пытаясь ни рассмешить меня, ни растревожить.

Ник рассказал, что прошлым летом снимался в Калифорнии. График был изнурительным, он дико выматывался, слишком много курил, и у него отказало одно легкое. Съемки пришлось прервать, он попал в какую-то ужасную больницу в Штатах, и рядом совсем никого не было. Мелисса колесила по Европе, работала над эссе про иммигрантские общины, и они почти не разговаривали.

Когда оба вернулись в Дублин, сказал он, у него совсем не было сил. Не хотелось никуда ходить с Мелиссой, а если она приглашала друзей, он оставался наверху, пытаясь уснуть. Они раздражались друг на друга и часто ссорились. Ник рассказал, что, когда они только поженились, оба хотели ребенка, но каждый раз, когда он поднимал эту тему, Мелисса даже обсуждать ее отказывалась. К тому времени ей было тридцать шесть. Как-то вечером в октябре она сказала, что не хочет иметь детей. Они поругались. Я наговорил такого, чего не стоило говорить, сказал Ник. Мы оба наговорили. Но я сожалею о своих словах.

В конце концов он перебрался в отдельную комнату. Много спал днем, сильно похудел. Поначалу, сказал он, Мелисса злилась, думала, он наказывает ее, хочет принудить к тому, чего не хочет она. Но потом она поняла, что он правда болен. Она старалась помочь, записывала его к врачам и психологам, но Ник так и не явился ни на одну встречу. Сейчас я сам не могу объяснить, сказал он. Оглядываюсь на собственное поведение и сам себя не понимаю.

В конце концов в декабре он попал в психиатрическую клинику. Пролежал там полтора месяца, и в это время Мелисса начала встречаться с их общим другом. Ник догадался, когда она отправила ему сообщение, предназначенное тому, другому. Самооценку не повышает, сказал он. Но не хочу нагнетать. Не знаю, осталась ли у меня в тот момент хоть капля веры в себя. Когда он выписался, Мелисса попросила развод, и он согласился. Поблагодарил ее за всю помощь, и вдруг она расплакалась. Рассказала, как ей было страшно, как она винила себя, просто выходя по утрам из дома. Я думала, ты умираешь, сказала она. Они долго разговаривали, извинялись друг перед другом. И в конце концов решили и дальше жить вместе, пока не придумают что-нибудь получше.

Весной Ник вернулся к работе. Он стал чаще заниматься спортом, взялся за небольшую роль в пьесе Артура Миллера, которую ставил его друг. Мелисса порвала с Крисом, парнем, с которым она встречалась, и, сказал Ник, жизнь вроде как продолжилась. Они договорились о «псевдобраке», как это назвал Ник. Виделись с общими друзьями, ужинали вместе по вечерам. Ник возобновил абонемент в спортзал, днем выгуливал собаку на пляже, снова начал читать книги. Пил протеиновые коктейли, снова набрал вес. Жизнь налаживалась.

Теперь ты понимаешь, сказал он, почему я привык, что все видят во мне обузу. И моя семья, и Мелисса – все хотели, чтобы я вернулся в норму, но я их не очень-то радовал. И хоть я не бездействовал, но чувствовал себя жалким и никчемным, словно, знаешь, все попусту тратят на меня время. Вот в таком я был состоянии, когда мы познакомились.

Я уставилась на него через стол.

Трудно было поверить, что я тебе интересен, сказал он. Ты присылала мне письма, а я порой ловил себя на мысли: это реально вообще? И стоило так подумать, меня охватывал стыд, что я вообще такое воображаю. Грустное зрелище: отстойный женатик, размечтавшийся, что его хотят молодые красивые девушки? Ну ты понимаешь.

Я не знала, что и сказать. Покачала головой или пожала плечами. Я и не догадывалась, что у тебя в душе такое творится, сказала я.

Разумеется, нет, я же не хотел, чтоб ты знала. Мне хотелось быть тем классным парнем, каким ты меня видела. Знаю, я порой казался тебе безучастным. Мне было сложно. Звучит, наверное, как будто я оправдываюсь.

Вместо ответа я попыталась выдавить улыбку и снова покачала головой. Нет, сказала я. Мы послушали, как висит пауза.

Порой я так жестока, сказала я. Из-за этого мне самой сейчас плохо.

Нет-нет, не вини себя.

Я уставилась на столешницу. Мы оба притихли. Я допивала колу. Он сложил салфетку и опустил ее на тарелку.

И после этого он признался, что до меня еще никому не рассказывал о прошлом годе. Сказал, что эта история была изложена с его точки зрения в первый раз, обычно ее рассказывает Мелисса, и, конечно, их версии различаются. Немного странно, сказал он, слышать собственный рассказ и воспринимать себя главным героем. Полное ощущение, что я вру, хотя, по-моему, я рассказал чистую правду. Но Мелисса, конечно, преподнесла бы это иначе.

Мне нравится твоя версия, сказала я. Ты все еще хочешь детей?

Конечно, но эта тема уже закрыта.

Как знать. Ты еще молод.

Он кашлянул. Казалось, хотел что-то сказать, но передумал. Он наблюдал, как я потягиваю колу, а я в ответ смотрела на него.

Мне кажется, ты будешь потрясающим отцом, сказала я. Ты добрый. И умеешь любить.

На лице его промелькнули радость и удивление, он выдохнул через рот.

Сильное заявление, сказал он. Спасибо за эти слова. Я сейчас рассмеюсь, а не то расплачусь.

Мы доели и вышли из ресторана. Когда пересекли Дейм-стрит и оказались на набережной, Ник сказал: давай куда-нибудь уедем. На выходные, например, как ты на это смотришь? Я спросила куда, и он ответил, может, в Венецию? Я рассмеялась. Он сунул руки в карманы и тоже засмеялся, то ли потому, что его грела мысль куда-то вместе сбежать, то ли обрадовался, что ему удалось меня насмешить.

И тут я услышала мамин голос. Услышала, как она говорит: здравствуйте, девушка. Она стояла перед нами. На ней было черное зимнее пальто от «Балли» и шапочка с логотипом «Адидас». Я вспомнила, что на Нике его красивое серое пальто. Они с мамой выглядели персонажами из двух разных фильмов, снятых совершенно непохожими режиссерами.

Ты разве сегодня должна была приехать? – сказала я.

Только что припарковалась, сказала она. Мы идем ужинать с тетей Берни.

А это мой друг Ник, сказала я. Ник, это моя мама.

Я лишь мельком взглянула на него, но успела рассмотреть, что он улыбаясь протянул ей руку.

Знаменитый Ник, сказала она. Наслышана о вас.

И я о вас, сказал он.

А вы и правда красивый, как она и говорила.

Мама, ради бога, сказала я.

Но я представляла вас чуть постарше, сказала мама. А вы совсем молодой парень.

Он рассмеялся и сказал, что польщен. Они пожали друг другу руки. Она сказала, мол, увидимся завтра утром, и мы распрощались. Это было первого ноября. В реке отражались огни, мимо проносились автобусы, точно светящиеся упаковки, набитые лицами.

Я повернулась к Нику, он сунул руки в карманы. Мило, сказал он. И к тому же ни слова о том, что я женат.

Я улыбнулась. Она классная, сказала я.

* * *

Вернувшись тем вечером домой, я застала Бобби в гостиной. Она сидела за столом, уставившись на какую-то распечатку – углы листов скреплены степлером. Ник поехал к себе в Монкстаун и сказал, что чуть позже напишет про Венецию. У Бобби мелко стучали зубы. Когда я вошла, она даже не оглянулась, словно меня здесь нет, словно я уже умерла.

Бобби? – сказала я.

Мелисса прислала.

Она потрясла распечаткой. Я видела, что текст написан через два интервала, длинными абзацами, как в эссе.

Что прислала? – сказала я.

Она коротко хохотнула или, может, задержала дыхание и с шумом выдохнула, а затем швырнула мне бумаги. Я неловко их поймала и прижала к груди. Разглядела слова, напечатанные тонким шрифтом без засечек. Мои слова. Мой рассказ.

Бобби, сказала я.

Ты вообще не собиралась мне признаваться?

Я стояла и смотрела. Глаза побежали по странице, по верхним строчкам, где я описывала, как меня еще подростком тошнило на домашней вечеринке, куда Бобби не пошла.

Мне так жаль, сказала я.

Чего тебе жаль? – сказала Бобби. Я заинтригована. Жаль, что написала? Сомневаюсь.

Нет. Не знаю.

Забавно. По-моему, за последние двадцать минут я узнала о твоих чувствах больше, чем за предыдущие четыре года.

У меня закружилась голова, я таращилась на рукопись, пока строки не начали извиваться, словно насекомые. Это был первый черновик, который я отправила Валери. Должно быть, она переслала Мелиссе.

Это вымысел, сказала я.

Бобби встала с кресла и неодобрительно окинула меня взглядом с ног до головы. Странная энергия всколыхнулась в моей груди, словно мы сейчас подеремся.

Говорят, ты неплохо на этом заработаешь, сказала она.

Да.

Иди на хер.

Вообще-то мне правда нужны деньги, сказала я. Понимаю, что тебе такие проблемы не знакомы.

Она выхватила страницы из моих рук, край скрепки впился мне в указательный палец и разодрал кожу. Она держала рукопись у меня перед лицом.

Знаешь, сказала она. Вообще-то это хороший рассказ.

Спасибо.

И тут она разорвала страницы пополам, швырнула в мусорное ведро и сказала: я больше не хочу жить с тобой. Тем же вечером она собрала вещи. Я сидела у себя в комнате и прислушивалась. Слышала, как она выкатывает чемодан в прихожую. Слышала, как она закрывает за собой дверь.

* * *

Наутро мама подхватила меня у подъезда. Я села в машину и пристегнулась. По радио играла классическая музыка, но мама выключила ее, когда я захлопнула дверь. Было восемь утра, и я ныла из-за того, что вставать пришлось слишком рано.

Ну извини, сказала она. Давай позвоним в больницу, пусть они подождут, а ты еще в постели поваляешься, так лучше будет?

Я думала, УЗИ завтра.

Сегодня после обеда.

Черт, негромко сказала я.

Она поставила мне на колени литровую бутылку воды и сказала: пей давай, не тяни. Я открутила крышку. Перед исследованием надо было выпить побольше воды, вот и вся подготовка, но мне казалось, будто на меня сразу столько всего навалилось. Какое-то время мы молчали, потом мама искоса взглянула на меня.

Забавно я на вас вчера наткнулась. Ты выглядела как настоящая юная леди.

А обычно как?

Она не торопилась отвечать, мы проезжали круговую развязку. Я смотрела в лобовое стекло на проезжающие машины.

Вы очень элегантно смотрелись вместе, сказала она. Прямо как кинозвезды.

Ааа, это все Ник. Он воплощение гламура.

Мама вдруг потянулась ко мне и взяла за руку. Мы встали в пробке. Она сжала руку неожиданно крепко, практически сдавила. Мама, сказала я. И она отпустила. Поправила пальцами волосы и положила руки на руль.

Шальная ты женщина, сказала она.

Училась у лучшей из лучших.

Она рассмеялась. Нет, Фрэнсис, боюсь, мне до тебя далеко. Тебе придется во всем разбираться самой.

27

В больнице мне посоветовали выпить еще больше воды, и в приемной я едва могла терпеть. Народу было полно. Мама купила мне шоколадку в автомате, и я сидела, барабаня ручкой по обложке «Мидлмарча»[38], который нужно было прочесть к семинару по английской литературе. На обложке викторианская женщина с грустными глазами перебирала цветы. Сомневаюсь, что викторианские женщины не разлучались с цветами, как изображает искусство того периода.

Я еще ждала, когда вошел мужчина с двумя маленькими дочками, одна из них в коляске. Старшая девочка взобралась на сиденье рядом со мной и склонилась к плечу отца, что-то рассказывая, хоть он и не слушал. Девочка ерзала, стараясь привлечь его внимание, и ее кедики упирались в мою сумку, а потом и в мою руку. Наконец обернувшись, ее отец сказал: Ребекка, посмотри, что ты творишь! Ты пинаешь женщину в руку! Я попыталась поймать его взгляд, чтобы сказать: ничего страшного! Но он не смотрел на меня. Моя рука не имела для него никакого значения. Он просто хотел помучить своего ребенка и пристыдить. Я вспомнила, как Ник обращается со своей обожаемой собачкой, а потом отбросила эту мысль.

Меня вызвали, и я вошла в кабинетик, где стояли аппарат УЗИ и медицинская кушетка, покрытая белой одноразовой простыней. Доктор попросила меня лечь на кушетку и, пока я лежа рассматривала потолок, выдавила гель на пластиковый датчик. В комнате царил полумрак, освещение было настолько тусклое, словно где-то здесь был спрятан пруд. Мы о чем-то болтали, не помню о чем. Казалось, что не я говорю своим голосом, а он исходит откуда-то еще – например, из маленького радио, спрятанного у меня во рту.

Врач с силой прижала пластиковую штуковину к низу моего живота, и я уставилась вверх, стараясь не издать ни звука. На глазах выступили слезы. Вдруг представила, что она сейчас покажет мне зернистое изображение плода и скажет что-то про сердцебиение, а я мудро кивну. Делать снимок матки, в которой никого нет, было грустно – как заброшенный дом фотографировать.

Когда все закончилось, я ее поблагодарила. Зашла в уборную и несколько раз помыла руки горячей больничной водой. Наверное, я их даже немного ошпарила, потому что кожа заметно порозовела, а кончики пальцев распухли. Затем я вернулась и стала ждать вызова лечащего врача. Ребекка и ее семейка уже ушли.

Врач оказался мужчиной за шестьдесят. Он прищурился на меня, словно я чем-то его разочаровала, и предложил сесть. Посмотрел в папку с какими-то записями. Я села на жесткий пластиковый стул и уставилась на свои ногти. Руки явно ошпарены. Он расспросил меня об августовской госпитализации – каковы были симптомы, что сказал гинеколог, – а потом пошли более общие вопросы – про менструальный цикл и половую жизнь. Пока мы все это обсуждали, он как бы между делом перелистывал папку. Наконец взглянул на меня.

Что ж, по УЗИ все чисто, сказал он. Ни миомы, ни кисты, ничего такого. Это хорошая новость.

А есть и другая?

Он странновато улыбнулся, будто восхищался моей храбростью. Я сглотнула и поняла, что это я зря спросила.

Доктор сказал, что у меня проблемы со слизистой матки, то есть клетки из матки разрастаются наружу, в другие органы. Он сказал, это доброкачественные клетки, не раковые, но само заболевание неизлечимое и порой прогрессирует. У заболевания оказалось длинное название, которое я слышала впервые: эндометриоз. Доктор назвал диагноз «сложным» и «непредсказуемым», подтвердить его можно только при лапароскопическом исследовании. Но все симптомы совпадают, сказал он. И от этого страдает каждая десятая женщина. Я прикусила ошпаренный палец и хмыкнула. Доктор сказал, что возможно хирургическое вмешательство, но оно рекомендуется только в крайне тяжелых случаях. Я задумалась, значит ли это, что мой случай не такой тяжелый, или это еще предстоит выяснить.

Доктор сказал, что главная проблема тут – обезболивание. Пациентки часто испытывают боль во время овуляции, менструации и дискомфорт во время полового акта. Я прикусила ноготь на большом пальце и принялась его обгрызать. Мысль о том, что секс может причинять мне боль, – какая-то апокалиптическая жестокость. Доктор сказал, «наша» задача предотвратить изнуряющие боли и «потерю трудоспособности». У меня заболела челюсть, и я машинально вытерла нос.

Вторая проблема, сказал он, – «вопрос фертильности». Я очень четко запомнила эти слова. Что, правда? – сказала я. К сожалению, сказал он, многие женщины в этом состоянии не могут забеременеть, и это серьезная проблема. Тут он заговорил про ЭКО и как быстро оно развивается. Я кивнула, не вынимая большого пальца изо рта. Затем я быстро поморгала, словно пыталась сморгнуть и эту мысль, и всю эту больницу.

На этом консультация закончилась. Я вернулась в приемное отделение – там мама читала мой «Мидлмарч». Одолела страниц десять. Я подошла и встала рядом, она посмотрела на меня – во взгляде вопрос.

О, сказала она. Вот и ты. Что сказал доктор?

И вдруг я словно оказалась в капсуле, а чья-то рука закрыла мне рот и глаза. Я не могла сформулировать то, что объяснил мне доктор, – нюансов было так много, что потребовалась бы прорва времени, куча слов и предложений. При мысли о том, чтобы произнести так много слов, мне сделалось физически дурно. И я услышала, как говорю: он сказал, по УЗИ все чисто.

Так они не знают, что с тобой? – сказала мама.

Пошли в машину.

Мы добрались до машины, и я пристегнула ремень. Все объясню, когда приедем домой, подумала я. Дома будет время подумать. Мама завела мотор, а я провела рукой по голове, чувствуя, как распутываются и рвутся под пальцами свалявшиеся волосы, а в ладони остаются их темные обрывки. Мама опять задавала вопросы, а мой рот выдавал ответы.

Просто очень болезненные месячные, сказала я. Он говорит, теперь станет легче, потому что я начала пить таблетки.

Она сказала: а. Ну что ж. Прямо отпустило, да? Тебе, наверное, заметно полегчало. Хотелось быть стойкой и не суетливой. Я автоматически состроила подходящее выражение лица, и мама включила левый поворотник, выезжая с парковки.

Когда мы добрались до дома, я поднялась к себе и стала ждать поезда, а мама прибиралась внизу. Я слышала, как она ставит кастрюли и сковородки в кухонный шкаф. Я прилегла на кровать и блуждала по интернету, где на женских сайтах набрела на медицинские статьи о своей неизлечимой болезни. В основном интервью с людьми, чью жизнь разрушила болезнь. Много стоковых фотографий белых женщин, озабоченно смотрящих в окно; иногда они прикладывали руку к животу, изображая боль. Еще я нашла несколько онлайн-сообществ, где люди делились ужасными послеоперационными снимками, спрашивая, например, «сколько времени должно пройти, чтобы гидронефроз улучшился после установки стента?». Я просматривала сайты, отключив эмоции.

Начитавшись всего этого так, что больше не лезло, я захлопнула ноутбук и достала из сумки маленькую Библию. Открыла ее на Евангелии от Марка, где Иисус говорит: дщерь! вера твоя спасла тебя; иди в мире и будь здорова от болезни твоей[39]. По Библии, все больные люди были достаточно хороши, чтобы их исцелили люди здоровые. Но на самом деле Иисус ничего не смыслил, как и я. Даже если бы во мне жила какая-то вера, я от этого не стала бы цельной. Без толку и думать.

Зазвонил телефон, и я увидела, что это Ник. Я взяла трубку, и мы сказали «алло». Потом он произнес: привет, кажется, мне надо кое-что тебе сказать. Что? – спросила я, и повисла короткая, но ощутимая пауза, прежде, чем он продолжил.

Ну, мы с Мелиссой снова начали спать вместе, сказал он. Дико рассказывать тебе об этом по телефону, но и скрывать тоже странно. Не знаю.

На этих словах я медленно отодвинула телефон от лица и посмотрела. Просто предмет, ничего не значит. Я слышала, как Ник говорит: Фрэнсис? Но я не воспринимала слов – просто звук, как любой другой. Я осторожно положила телефон на тумбочку, но отбой не дала. Голос Ника превратился в жужжание, ничего не разобрать. Я сидела на кровати, очень медленно вдыхая и выдыхая, так медленно, что почти и не дышала.

Потом я взяла трубку и сказала: алло?

Эй, сказал Ник. Ты здесь? Кажется, были какие-то проблемы со связью.

Нет, я здесь. Я все слышала.

А. Как ты? Ты, кажется, расстроилась.

Я закрыла глаза. А заговорив, услышала, как голос мой прочищается и твердеет, как лед.

Из-за тебя и Мелиссы? – сказала я. Будь реалистом, Ник.

Но ты ведь хотела бы, чтобы я тебе рассказал, правда?

Конечно.

Я просто не хочу, чтобы между нами что-то изменилось, сказал он.

Расслабься.

Я слышала, как он тревожно вздохнул. По-моему, он хотел успокоить меня, но я не собиралась идти у него на поводу. Люди всегда ждали, что я выкажу некую слабость и они смогут меня успокоить. Это повышало их чувство собственной значимости, я это отлично знала.

А в остальном ты как? – сказал он. Завтра УЗИ, верно?

Только тут я вспомнила, что назвала ему неправильную дату. Он ничего не перепутал, это я ошиблась. Он, наверное, установил напоминание на телефон: спросить Фрэнсис про результаты УЗИ.

Верно, сказала я. Я дам знать. У меня другой звонок, так что я прощаюсь, позвоню, когда все закончится.

Да, позвони. Надеюсь, все пройдет хорошо. Ты ведь не волнуешься? Похоже, ты вообще ни о чем не волнуешься.

Я молча приложила к лицу тыльную сторону ладони. Тело мое было холодным, как неживое.

Нет, волноваться – это твое, сказала я. Скоро услышимся, ладно?

Ладно. На связи.

Я повесила трубку. Потом я умыла лицо холодной водой – то самое лицо, что всегда у меня было и будет до самой смерти.

* * *

Вечером по дороге на вокзал мама то и дело поглядывала на меня, словно что-то в моем поведении сбивало ее с толку и ей хотелось сделать мне замечание, но она не понимала, за что именно. В конце концов велела мне снять ноги с приборной панели, и я послушалась.

Ты, наверное, выдохнула наконец, сказала она.

Да, я рада.

А как у тебя с деньгами?

Ну, сказала я. Нормально.

Она взглянула в зеркало заднего вида.

Доктор больше ничего не сказал? – сказала она.

Нет, это все.

Я рассматривала вокзал через окно. В моей жизни как будто что-то закончилось – может, представление о себе как о нормальном человеке без изъянов. Я поняла, что моя жизнь будет полна боли и в этом нет ничего уникального. Страдание не сделает меня особенной, и притворство, будто никаких страданий нет, тоже не сделает. Разговоры или даже тексты о страдании не придадут ему смысла. Ничто не придаст. Я поблагодарила маму, что она подвезла меня до станции, и вышла из машины.

28

В ту неделю я каждый день ходила на занятия, а все вечера проводила в библиотеке – составляла резюме и распечатывала их на библиотечном принтере. Мне нужно было найти работу, чтобы вернуть Нику деньги. Я была одержима идеей расплатиться с ним, словно от этого зависело вообще все. Когда он звонил, я сбрасывала звонки и отправляла сообщение, что очень занята. Написала, что результаты УЗИ нормальные и волноваться не о чем. Понятно, написал он в ответ. Это ведь хорошая новость? Я не ответила. Очень хочется увидеть тебя, написал он. Позже прислал мне имейл: мелисса сказала, что бобби съехала из твоей квартиры, все в порядке? Я снова не ответила. В среду он прислал еще одно письмо.

привет. знаю, ты злишься на меня, и мне из-за этого очень плохо. хотелось бы поговорить о том, что тебя беспокоит. предполагаю, что это связано с мелиссой, но, может, я и в этом ошибаюсь. мне казалось, ты знала, что такое может случиться, и просто хотела, чтобы я рассказал тебе, если это произойдет. но, может, я наивно заблуждался, и на самом деле ты хотела, чтобы подобного не случилось. мне хочется делать то, чего хочешь ты, но я не могу, если не знаю, чего ты хочешь. а может, ты плохо себя чувствуешь или тебя еще что-то расстроило. тяжело ничего не знать о тебе, не знать, все ли у тебя в порядке. буду рад получить весточку.

Я ничего не ответила.

Однажды перед занятиями я купила дешевый серый блокнот и стала записывать туда все свои симптомы. Я записывала очень аккуратно, отмечая даты вверху страницы. Так я поближе познакомилась с усталостью и болью в низу живота, которые раньше казались смутным дискомфортом без начала и конца. Теперь я знала их как личных врагов, изобретательно преследующих меня. Серый ежедневник помог мне нащупать разницу между «умеренно» и «сильно» – теперь между ними пролегала четкая граница. Я так пристально прислушивалась к себе, что все ощущения казались симптомами. Если у меня закружилась голова, когда я встала с постели, это симптом? А если настроение испортилось? Я решила подойти к делу как исследователь-перфекционист. Несколько дней подряд я аккуратно записывала в серый ежедневник фразу: перепады настроения (грусть).

В те выходные Ник отмечал в Монкстауне день рождения, ему исполнялось тридцать три. Я не знала, идти или нет. Пытаясь решить, снова и снова перечитывала его письмо. И Ник представал то преданным и податливым, то нерешительным и двуличным. Я не знала, чего от него хочу. Трудно поверить, но мне, похоже, хотелось, чтобы он отрекся от всех людей и вещей и посвятил себя исключительно мне. Это было нелепо не только потому, что я сама спала с другим, встречаясь с Ником, но и потому, что даже сейчас мои мысли частенько занимали другие люди, особенно Бобби – мне ее сильно не хватало. Я считала, что мои мысли о Бобби Ника не касаются, но его мысли о Мелиссе были для меня личным оскорблением.

В пятницу я ему позвонила. Сказала, что у меня была сумасшедшая неделя, и он сказал, что очень рад слышать меня. Я облизала зубы.

Ты вроде как ошарашил меня, когда мы в прошлый раз разговаривали, сказала я. Извини, я, кажется, слишком распереживалась.

Да нет, не думаю. Может, это я переживал недостаточно. Ты расстроена?

Я помедлила и сказала: нет.

Если что, можем об этом поговорить, сказал он.

Нет.

Он загадочно помолчал, и я испугалась, вдруг он хочет сказать мне еще что-то ужасное. Наконец он произнес: я знаю, ты не любишь показывать, что расстроена. Но чувства – не признак слабости. На моем лице проступила жестокая улыбка, и я ощутила, как тело наполняется сияющей злой энергией.

Разумеется, у меня есть чувства, сказала я.

Вот именно.

Просто меня не волнует, трахаешь ты свою жену или нет. Мне наплевать.

Ладно, сказал он.

Ты хочешь, чтобы я переживала. Потому что ты приревновал, когда я переспала с другим, засомневался в себе и хочешь, чтобы я тоже ревновала.

Он вздохнул в трубку, я услышала. Может быть, сказал он. Да, может быть, надо подумать. Я просто пытался, ммм… да. В общем, рад, что ты не расстраиваешься.

Я в самом деле улыбалась. Знала, что он услышит мою улыбку, пока я произношу: что-то голос у тебя не очень довольный. Он снова слабо вздохнул. Ощущение было такое, будто он лежит на полу, а я рву его тело на части своими улыбающимися зубами. Прости, сказал он. В твоем голосе была, как мне показалось, враждебность.

Тебе не удалось меня ранить, и ты увидел в этом мою враждебность, сказала я. Интересно. Так вечеринка завтра вечером?

Он долго не отвечал, и я испугалась, не слишком ли далеко зашла, вдруг он скажет, что я чудовище, что он пытался любить меня, но это невозможно. Вместо этого он сказал: у нас дома. Ты придешь?

Конечно, почему бы и нет? – сказала я.

Отлично. Разумеется, буду рад встрече. Приходи в любое время.

Тридцать три – это так много.

Да, это правда, сказал он. Я чувствую.

* * *

Когда я появилась на вечеринке, в доме было шумно и полно незнакомого народу. Собака спряталась за телевизором. Мелисса чмокнула меня в щеку, она была изрядно пьяна. Налила мне бокал красного и сказала, что я прекрасно выгляжу. Я представила, как Ник содрогается в ней, кончая. Я ненавидела их обоих с неистовством любовной одержимости. Я от души глотнула вина и скрестила руки на груди.

Что происходит у вас с Бобби? – сказала Мелисса.

Я взглянула на нее. Ее губы окрасились от вина и зубы тоже. Под левым глазом немного, но заметно размазалась тушь.

Не знаю, сказала я. Она здесь?

Нет еще. Знаешь, тебе бы разобраться. Она мне об этом писала.

Я уставилась на Мелиссу, и меня до дрожи замутило. Я разозлилась, что Бобби рассказала ей. Захотелось с силой наступить Мелиссе на ногу, а потом, глядя ей в лицо, все отрицать. Нет, сказала бы я. Не понимаю, о чем ты говоришь. А она смотрела бы на меня и знала, что я опасна и безумна. Я сказала, мол, пойду поздравлю Ника с днем рождения, и она указала на двойные двери веранды.

Ты на него дуешься, сказала Мелисса. Да?

Я стиснула зубы. Представила, как сильно я могла бы отдавить ей ногу, навалившись всем весом.

Надеюсь, не из-за меня, сказала она.

Нет. Я ни на кого не дуюсь. Пойду поздороваюсь.

На веранде играла песня Сэма Кука[40], а Ник стоял с какими-то людьми, которых я не знала, разговаривал и кивал. Свет был приглушен, и все казалось голубым. Лучше бы я ушла. Ник заметил меня, наши глаза встретились. И опять я ощутила то же, что и всегда, – как внутри с силой проворачивается ключ, – но на этот раз я ненавидела и ключ, и то, что меня вообще можно открыть. Он шагнул ко мне, а я стояла скрестив руки – наверное, хмурилась или испуганно сжалась.

Он тоже напился, так напился, что говорил невнятно, и даже его голос мне вдруг разонравился. Он спросил, как я, и я пожала плечами. Может, ты скажешь мне, что не так, и я смогу извиниться, сказал он.

Мелисса, похоже, думает, что мы поссорились, сказала я.

А мы поссорились?

Даже если да, ей-то какое дело?

Не знаю, сказал он. Не понимаю, что ты имеешь в виду.

У меня все тело окоченело, челюсти болезненно сжались. Он коснулся моей руки, и я отшатнулась, словно он меня ударил. Он, кажется, обиделся, как обиделся бы любой нормальный человек на его месте. Что-то со мной было не так, и я это знала.

Ника подошли поздравить с днем рождения высокий парень и брюнетка с маленьким ребенком на руках, я их не знала. Ник им очень обрадовался. Женщина все повторяла: мы не задержимся, мы не задержимся, мы на секундочку заглянули. Ник нас познакомил: это были его сестра Лора, ее муж Джим и их ребенок – ребенок, которого Ник так любил. Я не поняла, знает ли Лора про меня. У малышки были светлые волосы и огромные глаза цвета неба. Лора сказала, что рада встрече, а я ответила: ваша дочка просто прелесть. Ник рассмеялся и сказал: еще какая прелесть! Просто юная модель. Хоть в рекламе детского питания снимай. Лора спросила, не хочу ли я подержать малышку, и я посмотрела на нее и сказала: да, а можно?

Лора вручила мне ребенка и сказала, что отойдет за газировкой. Джим и Ник болтали, не помню о чем. Малышка посмотрела на меня, открыла и закрыла ротик. Она постоянно шевелила губами, и вдруг засунула в рот кулачок – целиком. Не верилось, что такое совершенное создание целиком зависело от прихоти взрослых, которые пьют газировку и отдают младенца незнакомкам на вечеринках. Малышка посмотрела на меня, не вынимая мокрой руки изо рта, и моргнула. Я прижимала ее крошечное тельце к груди и думала, какая же она маленькая. Я была не прочь поболтать с ней, но все бы услышали, а я не хотела, чтоб они слушали.

Я подняла глаза и увидела, что Ник наблюдает за мной. Мы так долго и серьезно смотрели друг на друга, что я попыталась улыбнуться. Да, сказала я. Мне нравится этот ребенок. Потрясающий младенец, десять из десяти. Джим ответил: о, Рейчел – любимица Ника. Он любит ее больше, чем все мы вместе взятые. Ник на это улыбнулся и потрогал девочку за руку, которой она дрыгала, словно пытаясь поймать равновесие. Она ухватила Ника за большой палец. Ой, я сейчас заплачу, сказала я. Она само совершенство.

Лора вернулась и захотела забрать у меня ребенка. Тяжеленькая, да? – сказала она. Я кивнула, потом сказала: очень милая. Без ребенка мои руки вдруг опустели и обессилели. Маленькая обаяшка, сказала Лора. Кто тут такой славный? И она нежно коснулась носика дочери. Погодите, пока у вас свои появятся, сказала она. Я уставилась на нее, моргнула и выдавила что-то вроде «да» или «угу». И тут они собрались уходить и отправились прощаться с Мелиссой.

Когда они ушли, Ник коснулся моей спины, а я сказала, что в восторге от его племянницы. Она красавица, сказала я. Глупо говорить «красавица», но ты меня понимаешь. Ник сказал, что совсем не глупо. Он напился, но я видела: он старается быть ласковым со мной. Я сказала: по правде говоря, я неважно себя чувствую. Он спросил, в чем дело, я не посмотрела на него. Сказала: ты ведь не обидишься, если я уйду? Здесь столько народу, не хочу тебя монополизировать. Он ловил мой взгляд, но я отводила глаза. Он спросил, что не так, а я сказала: поговорим завтра.

Он не пошел провожать меня до дверей. Я вся дрожала, нижняя губа прыгала. В город я вернулась на такси.

* * *

Поздно ночью позвонил отец. Его звонок разбудил меня, я отбила запястье о тумбочку, нащупывая телефон. Алло? – сказала я. Четвертый час утра. Я прижала руку к груди и прищурилась в темноту, ожидая, пока он заговорит. В трубке шумела непогода, не то ветер, не то дождь.

Фрэнсис, это ты? – сказал он.

Я тебе звонила.

Знаю, знаю. Послушай.

Он вздохнул в трубку. Я молчала, но и он тоже. Наконец снова заговорил – устало, через силу.

Солнышко, прости меня, сказал он.

За что?

Ты знаешь, ты знаешь. Ты сама все знаешь. Мне стыдно.

Не понимаю, о чем ты, сказала я.

Я несколько недель подряд названивала ему из-за денег, но знала, что не упомяну об этом сейчас, а если он сам заговорит, буду отрицать, что деньги не пришли.

Послушай, сказал он. Просто год выдался паршивый. Все наперекосяк.

Что наперекосяк?

Он снова вздохнул. Я сказала: папа?

Конечно, теперь, на этом этапе, тебе лучше без меня, сказал он. Я прав?

Нет, конечно. Не говори так. О чем ты вообще?

Да. Ни о чем. Так, чепуха.

Я дрожала. Искала, о чем бы подумать, чтобы прийти в норму, почувствовать себя в безопасности. Вспомнила о реальных вещах: о белой блузке, сохнущей в ванной на вешалке, о расставленных по алфавиту романах на книжной полке, о зеленых фарфоровых чашках.

Папа? – сказала я.

Ты потрясающая, Фрэнсис. С тобой никогда не было никаких проблем.

У тебя все нормально?

Мама рассказала, у тебя там появился парень, сказал он. Симпатичный, я так понял.

Папа, ты где? Ты, что ли, на улице?

Он еще помолчал, а потом снова вздохнул, почти застонал, словно ему было физически так больно, что не описать, не выразить словами.

Послушай, сказал он. Прости, ладно? Прости.

Папа, подожди.

Он повесил трубку. Я закрыла глаза и ощутила, как вся мебель в комнате исчезает – словно фигурки в «Тетрисе» полетели обратно вверх, и следующей должна исчезнуть я. Я снова и снова набирала его номер, зная, что он не ответит. В конце концов его телефон стал недоступен – наверное, села батарейка. Я лежала в темноте, пока не рассвело.

* * *

На следующий день я еще была в постели, когда позвонил Ник. Я уснула около десяти утра, а сейчас уже перевалило за полдень. Жалюзи отбрасывали на потолок уродливую серую тень. Я ответила, и он спросил, не разбудил ли меня, а я сказала, все нормально. Я и не спала толком. Он спросил, можно ли ему прийти. Я потянулась, чтобы открыть жалюзи, и сказала: конечно, приходи.

Пока он ехал, я ждала в постели. Даже не встала принять душ. Натянула черную футболку, чтобы впустить Ника, и он вошел – свежевыбритый, пахнущий сигаретами. Увидев его, я прижала руку к горлу и сказала что-то типа, надо же, как быстро ты добрался. Мы вместе вошли в мою комнату, и он сказал: да, дороги совершенно свободные.

Мы постояли, глядя друг на друга, а потом он поцеловал меня в губы. Он спросил: можно? Я кивнула и пролепетала что-то бессмысленное. Он сказал: прости еще раз за вчера. Я много о тебе думал. Я скучал по тебе. Звучало так, словно он заготовил все эти слова, лишь бы избежать обвинений, что он их не сказал. Горло перехватило, будто я сейчас расплачусь. Я почувствовала, как он коснулся меня под футболкой, и тут вдруг разревелась, совершенно необъяснимо. Он сказал: ты чего? Эй? А я пожала плечами и как-то бессмысленно встряхнула руками. Я плакала навзрыд. А он стоял, обескураженный. В тот день на нем была бледно-голубая рубашка с белыми пуговицами.

Может, поговорим об этом? – сказал он.

Я сказала, что говорить не о чем, и мы занялись сексом. Я была на четвереньках, он сзади. В этот раз он надел презерватив, мы это даже не обсуждали. Когда он заговаривал со мной, я притворялась, что не слышу. Я все еще неутешно плакала. Порой я рыдала сильнее – например, когда он дотрагивался до моей груди или спрашивал, хорошо ли мне. Потом он сказал, что хочет остановиться, и мы прекратили. Я натянула простыню и закрыла глаза рукой, чтобы не смотреть на него.

Что не так? – сказала я.

Мы можем поговорить?

Тебе же раньше нравилось, нет?

Можно спросить у тебя кое-что? – сказал он. Ты хочешь, чтобы я ушел от нее?

И тут я посмотрела на него. Он выглядел уставшим, и мне было очевидно – он ненавидит все, что я с ним вытворяю. Собственное тело показалось мне каким-то одноразовым – муляжом, временно замещающим что-то по-настоящему ценное. Я представила, как разбираю его на части и раскладываю конечности рядком, чтобы сравнить.

Нет, сказала я. Этого я не хочу.

Я не знаю, что делать. Мне дико хреново. По-моему, ты из-за меня только расстраиваешься, и я не знаю, как поступить, чтоб ты была счастлива.

Ну, может, нам перестать встречаться.

Да, сказал он. Ладно. Ты, наверное, права.

Тут я перестала плакать. Даже не взглянула на него. Откинула волосы с лица, сняла с запястья резинку, стянула их. Руки у меня дрожали, а перед глазами плясали слабые огоньки, хотя никаких огоньков на самом деле не было. Ник сказал, что сожалеет и любит меня. Он еще что-то говорил, типа он не заслуживает меня, что-то такое. А я думала: если бы я утром не сняла трубку, Ник все еще был бы моим парнем, и все было бы нормально. Я кашлянула, чтобы прочистить горло.

Когда он ушел, я взяла маникюрные ножницы и порезала себе внутреннюю сторону левого бедра. Я думала, надо сделать что-то драматичное, тогда я перестану думать о том, как мне плохо, но рана не принесла облегчения. Вообще-то кровило довольно сильно, и мне стало хуже. Я сидела на полу своей комнаты, промакивая кровь свернутой бумажной салфеткой и думая о собственной смерти. Я была как пустая чашка, которую Ник опрокинул, и теперь приходилось рассматривать, что там из меня выплеснулось: бредовое ощущение собственной значимости, амбиции быть каким-то другим человеком, а не собой. Пока это все бултыхалось внутри, мне было не видно. Теперь, когда я стала ничем, просто пустой чашкой, мне все про себя стало ясно.

Я помылась и нашла пластырь, чтобы заклеить порез. Затем я опустила жалюзи и открыла «Мидлмарч». В конечном счете не важно, что Ник бросил меня при первой же возможности, стоило только Мелиссе его поманить, и что мои лицо и тело уродливы до тошноты, а секс со мной так нестерпим, что Ник прервался на полпути. Эти вопросы не будут волновать моих биографов. Я перебирала в голове множество подробностей о себе, о которых никогда не рассказывала Нику, и это успокаивало, словно вокруг меня вырастала невидимая защитная стена приватности. Я – очень самостоятельная и независимая личность с богатой внутренней жизнью, для других недоступной и непостижимой.

Порез все еще жутко болел, даже когда кровь остановилась. Я уже слегка испугалась, что совершила страшную глупость, хотя и знала, что никогда никому об этом не расскажу и это никогда не повторится. Когда со мной порвала Бобби, я себя не ранила, хотя было дело – стояла под душем, окатывая себя горячей водой, а затем холодной, пока пальцы не посинели. Про себя я называла такое поведение «заигралась». Порезать себе руку значило «заиграться», то же самое касалось случайного переохлаждения – так я и выразилась, когда пришлось объясняться по телефону с фельдшером.

Вечером я вспоминала телефонный разговор с отцом и как хотелось обсудить его с Ником, и на какую-то секунду мне подумалось: я позвоню Нику, и он вернется. Все можно исправить. Но я знала, что он больше никогда не вернется, взаправду – никогда. Он больше не был моим и только моим, это осталось в прошлом. Мелисса знала что-то такое, чего не знала я. После всего, что между ними случилось, они все еще желали друг друга. Я думала о ее письме и о том, что я больна и, возможно, бесплодна, и что я ничего не могу дать Нику, ничего ценного.

Несколько дней я часами пялилась на свой телефон и не делала ровным счетом ничего. Судя по светящимся на экране часам, время отчетливо утекало, и все же казалось, что это не так. Ник не позвонил мне ни тем вечером, ни той ночью. Он не позвонил и на следующий день, и днем позже. Никто не позвонил. Постепенно ожидание перестало походить на ожидание – стало казаться, что это и есть жизнь: заниматься какими-то делами, чтобы отвлечься, пока ждешь того, что так и не происходит. Я разослала резюме в поисках работы и вернулась на семинары. Все шло своим чередом.

29

Мне предложили работу по вечерам и выходным – подавать кофе в закусочной. В первый день женщина по имени Линда выдала мне черный фартук и показала, как варить кофе. Нажимаешь на рычажок, чтобы наполнить портафильтр молотыми зернами, один раз для одинарной порции, два раза – для двойной. Затем до упора ввинчиваешь фильтр в кофемашину и нажимаешь кнопку подачи воды. Тут же была маленькая паровая насадка и емкость для молока. Линда много чего рассказала про кофе, про разницу между латте и капучино и так далее. У них подавали мокко, но Линда сказала, что мокко – это «сложно», если понадобится, пусть его сделает кто-то из старожилов. Никто никогда не заказывает мокко, сказала она.

Я ни разу не столкнулась с Бобби в колледже, хотя была уверена, что ее увижу. Я подолгу болталась около отделения искусств, на пандусе, где она обычно курила, или у аудиторий дискуссионных обществ, где можно было найти бесплатные номера «Нью-Йоркера» и заварить чаю на кухне. Она ни разу не появилась. Наши расписания совершенно не совпадали. Мне хотелось наткнуться на нее в правильный момент, появиться перед ней в своем верблюжьем пальто, может, со стопкой книг в руках, и робко улыбнуться – как человек, который хочет забыть все раздоры. Я боялась, она придет в закусочную, где я варю кофе, и увидит, что я подрабатываю. Всякий раз, когда в дверь входила стройная женщина с темной челкой, я рывком разворачивалась к кофе-машине и притворялась, будто вспениваю молоко. В предыдущие месяцы мне казалось, что передо мной забрезжила иная жизнь, возможность зарабатывать, просто создавая тексты, разговаривая и интересуясь миром. С тех пор как мой рассказ приняли к публикации, я ощущала, будто уже вошла в этот мир, а старую жизнь свернула и убрала в шкаф. Мне было стыдно представить, как Бобби заходит в закусочную и своими глазами видит, до чего же я ошибалась.

Я рассказала маме об отцовском звонке. Мы из-за этого даже поссорились по телефону, и после я была настолько выжата, что больше часа не могла ни шевелиться, ни даже говорить. Я назвала ее «пособницей». Она сказала: а, так это моя вина, выходит? Я всегда во всем виновата. Она сказала, что брат отца видел его в городе накануне и с отцом все было в порядке. Я вспомнила случай из детства, когда отец швырнул мне туфлю в лицо. Я ужасная мать, сказала она, ты на это намекаешь. Если на основании фактов ты делаешь такой вывод, это твои проблемы, сказала я. Она сказала, что, как ни крути, отца я никогда не любила.

Тебя послушать, так любить кого-то – значит позволить ему вытирать об себя ноги, сказала я.

Она бросила трубку. А я потом лежала на кровати, чувствуя себя так, будто свет отключили.

Как-то ближе к концу ноября Эвелин запостила на странице Мелиссы в фейсбуке ссылку на видео с припиской: только что опять наткнулась, и это просто УМЕРЕТЬ. По заставке было видно, что видео снято на кухне у Мелиссы. Я кликнула и подождала, пока загрузится. Освещение было маслянисто-желтым, на заднем плане – огоньки гирлянды, на первом – Ник и Мелисса бок о бок у стола. Затем появился звук. Кто-то за кадром сказал: ладно, ладно, успокойтесь. Камера ходила ходуном, но я видела, как Мелисса повернулась к Нику, и оба рассмеялись. На нем был черный свитер. Он кивнул, словно по ее сигналу, и запел: я не могу остаться. Мелисса подхватила: но, детка, снаружи холодно[41]. Они пели дуэтом, забавно. Все в комнате хохотали и аплодировали, было слышно, как Эвелин шикает: тсс! Тсс! Я первый раз слышала, как Ник поет, у него оказался приятный голос. У Мелиссы тоже. Они здорово все разыграли: Ник сопротивлялся, а Мелисса уговаривала его остаться. Это было прямо про них. Они, видимо, нередко выступали перед друзьями. Любой по этому видео понял бы, как сильно они любят друг друга. Если бы я видела их такими раньше, подумала я, может, ничего бы и не случилось. Я бы поняла, что у меня нет шансов.

По будням я работала только с пяти до восьми вечера, но уставала так, что дома даже поесть сил не было. Я не успевала учиться. Из-за вечеров в закусочной мне не хватало времени читать книги по программе, но хуже всего было то, что рассеивалось внимание. Я не могла сосредоточиться. Понятия отказывались выстраиваться в стройные взаимосвязи, мой словарный запас сжался и утратил ясность. Получив второй чек, я сняла со счета двести евро и положила в конверт. Написала на бумажке: спасибо за ссуду. И отправила почтой на адрес Ника в Монкстауне. Он так и не сообщил мне, что все получил, но к тому времени я и не ждала.

Был почти декабрь. У меня осталось три таблетки в цикле, потом две, потом одна. Как только упаковка закончилась, все вернулось. Длилось не один день. Я, стиснув зубы, ходила на занятия. Боль накатывала волнами, и, когда она отступала, я была вся в поту и без сил. Помощник преподавателя вызвал меня, чтобы я рассказала о характере Уилла Ладислава, и я, хотя и дочитала «Мидлмарч», лишь открыла рот и тут же закрыла, как рыба. В итоге мне удалось выдавить: нет. Простите.

В тот вечер я шла домой по Томас-стрит. Ноги дрожали, и я уже несколько дней нормально не ела. Живот у меня как будто опух; на несколько секунд я привалилась к велосипедной стойке. Перед глазами все поплыло. Рука на стойке казалась прозрачной, словно негатив, который рассматривают против света. В нескольких шагах от меня оказалась церковь на Томас-стрит, и я зашаркала туда, одной рукой обнимая ребра.

В церкви затхло пахло ладаном, воздух был сухим. Колонны с витражами взмывали за алтарем вверх, словно длинные пальцы, играющие на пианино, а потолок был белым и мятно-зеленым, как пирожное. Я не бывала в церкви со времен детства. В сторонке сидели две старухи с четками. Я пристроилась позади них и рассматривала витраж, изо всех сил фокусировалась на нем, будто это могло спасти меня от исчезновения. От этой дурацкой болезни еще никто не умер, подумала я. Лицо у меня вспотело, или на улице было сыро, а я и не заметила. Я расстегнула пальто и вытерла лоб сухим концом шарфа.

Я втянула воздух носом, с усилием проталкивая его в легкие, и от усилия губы растянулись. Я стиснула руки на коленях. Боль пронзала позвоночник, проникала в череп, глаза слезились. Я молюсь, подумала я. Я взаправду сижу тут и молюсь Богу, прошу у него помощи. Я правда это делала. Пожалуйста, помоги мне, думала я. Пожалуйста. Я знала, что на этот счет есть свои правила, что надо уверовать в божественный порядок, прежде чем обратишься к Богу за помощью, однако я не верила. Но я же стараюсь, думала я. Я люблю ближних. Или нет? Я все еще люблю Бобби после того, как она порвала мой рассказ и покинула меня? Люблю ли я Ника, который больше не хочет со мной спать? А Мелиссу? Я ее вообще хоть когда-нибудь любила? А маму с папой люблю? Смогла бы я полюбить всех и каждого, в том числе и плохих людей? Я бессильно уткнулась лбом в сцепленные руки.

Вместо того чтобы думать о великом, я старалась сфокусироваться на незначительном, на самых заурядных вещах, которые приходили в голову. Однажды кто-то сделал скамью, на которой я сижу, думала я. Кто-то отшлифовал дерево и покрыл его лаком. Кто-то внес в церковь. Кто-то положил плитку на пол, кто-то застеклил окна. Человеческими руками был уложен каждый кирпич, закреплена каждая петля на каждой двери, разбита каждая дорожка снаружи, вкручена каждая лампочка в каждом уличном фонаре. И даже вещи машинного производства на самом деле были созданы людьми, которые сначала построили машины. И сами люди созданы другими людьми, и теперь они изо всех сил стараются построить семьи и воспитать счастливых детей. И я сама, и вся одежда на мне, и все слова, что я знаю. Кто забросил меня сюда, в эту церковь, с этими мыслями в голове? Другие люди – одних я знаю очень хорошо, с другими никогда не встречалась. Я – сама по себе, или я – это они? Это я, Фрэнсис? Нет, это не я. Это другие. Это я порой причиняю себе вред и боль? Пользуюсь незаслуженными привилегиями белого человека, воспринимаю чужой труд как должное, прикрываюсь обрывками гендерных теорий, чтобы избежать серьезных моральных обязательств, не принимаю собственное тело? Да. Я хочу избавиться от боли и поэтому требую, чтобы и другие жили без боли – моей боли, а значит, и их? Да, да.

Я распахнула глаза с ощущением, что поняла нечто важное, клетки моего тела словно засветились, как миллионы связанных между собой точек, я проникла к глубинному знанию. Потом я встала и упала в обморок.

* * *

Обмороки стали для меня обычным делом. Я убедила женщину, которая помогла мне подняться, что со мной такое уже случалось, и она рассердилась, типа: ну так разберись с этим. Во рту был неприятный привкус, но мне хватило сил идти самостоятельно. Процесс духовного пробуждения прервался. По дороге домой я зашла в «Сентру», купила две пачки лапши быстрого приготовления и шоколадный торт в коробке, а остаток пути прошла медленно, осторожно передвигая ногами.

Дома я сняла крышку с торта, взяла ложку и набрала номер Мелиссиного мобильника. Удовлетворенно замурлыкали гудки. Затем раздалось ее дыхание.

Алло? – сказала Мелисса.

Можем поговорить минутку? Или время неудачное?

Она рассмеялась – ну, или так мне показалось.

Вообще или прямо сейчас? – сказала она. Вообще времена не очень, но прямо сейчас нормально.

Зачем ты отправила Бобби мой рассказ?

Не знаю, Фрэнсис. Зачем ты трахалась с моим мужем?

Думаешь меня ошарашить? – сказала я. Ну да, ты эпатажная личность, умеешь сказануть, ладно. Теперь, когда мы это выяснили, – зачем ты отправила Бобби мой рассказ?

Она замолчала. Я соскоблила краем ложки глазурь и слизала. Глазурь была сладкая, но безвкусная.

На тебя находят такие внезапные приступы агрессии, да? – сказала она. Как тогда с Валери. Ты считаешь, другие женщины тебе угрожают?

Я задала вопрос, если не хочешь отвечать, повесь трубку.

С чего бы мне объяснять тебе свои поступки?

Ты меня ненавидишь, сказала я. Да?

Она вздохнула. Я даже не знаю, что это значит, сказала она. Я вонзила ложку в торт, в рыхлый корж и проглотила большой кусок.

Ты с самого начала смотрела на меня сверху вниз, сказала Мелисса. И не только из-за Ника. В первый же раз, когда ты появилась в нашем доме, ты глазела по сторонам с выражением типа: какое тут все позорно буржуазное, уничтожу-ка я все это. Разрушать для тебя было одно удовольствие. И вот я смотрю на свой гребаный дом и думаю: неужели этот диван отвратителен? Пить вино – это пошло? За то, что прежде мне нравилось, меня теперь надо презирать. Я живу с мужем, а не трахаю чужого мужика. Подписываю контракты на книги с издательствами, а не кропаю жуткие рассказики о близких людях и не продаю их в престижные журналы. Вот серьезно – ты вошла в мой дом со своим долбаным пирсингом в носу и с настроем типа: о, как я повеселюсь, распотрошив этот мирок. У нее тут какое-то гнездо истеблишмента.

Я воткнула ложку в торт с такой силой, что она там встала торчком. Помассировала рукой лицо.

У меня нет пирсинга в носу, сказала я. Это у Бобби.

Ладно. Мои глубочайшие извинения.

Я не думала, что кажусь тебе диверсанткой. На самом деле я ни минуты не презирала твой дом. Мне хотелось, чтоб этот дом был моим. Я желала всю твою жизнь, целиком. Может, в погоне за ней я и поступала отстойно, но я бедна, а ты богата. Я не хотела разрушить твою жизнь, я пыталась ее украсть.

Она вроде как фыркнула, но я не очень-то поверила, что она пропустила мои слова мимо ушей. Усмехнулась она скорее напоказ, чем искренне.

Ты закрутила роман с моим мужем, потому что я тебе очень нравлюсь, сказала Мелисса.

Нет, я не говорю, что ты мне нравишься.

Ладно. Ты мне тоже не нравишься. Но ты вела себя не по-человечески.

Мы обе помолчали, словно только что гнались друг за другом вверх по лестнице, запыхались и вдруг сообразили, как это было глупо.

Мне очень жаль, сказала я. Прости, что не была добрее. Я должна была постараться и подружиться с тобой. Мне так жаль.

Что?

Прости, Мелисса. Прости за этот злобный телефонный звонок, это было тупо. Я сейчас сама не знаю, что делаю. Наверное, у меня сложный период. Мне жаль, что я тебе позвонила. И вообще, прости за все.

Господи боже, сказала она. Что случилось, что с тобой?

Все нормально. Просто я была не такой, как надо. Сама не знаю, что сейчас говорю. Жаль, что я не узнала тебя получше и не отнеслась к тебе добрее, извини меня. Я вешаю трубку.

Я сбросила звонок, не успела она хоть что-то вымолвить в ответ. Быстро и жадно набросилась на торт, затем вытерла рот, открыла ноутбук и написала письмо.

Дорогая Бобби.

Сегодня вечером я упала в обморок в церкви – смешно, правда? Мне жаль, что мой рассказ тебя обидел. Я думаю, это потому, что он показал: с другими я могу быть более откровенной, чем с тобой. Надеюсь, причина в этом. Сегодня вечером я позвонила Мелиссе и спросила, зачем она отправила тебе рассказ. Я не сразу догадалась, что на самом деле спрашиваю: зачем я его написала? Это был неловкий и невнятный разговор. Может, я отношусь к ней как к матери? Правда в том, что я люблю тебя и всегда любила. В платоническом ли смысле? Я не противилась, когда ты меня целовала. Мысль о том, что мы можем снова оказаться в одной постели, всегда будоражит меня. Когда ты меня бросила, у меня было такое ощущение, словно ты уделала меня в игре, в которую играли мы обе, и мне хотелось вернуть тебя и победить. Сейчас я думаю, что просто хочу тебя, без всяких метафор. Это не значит, что у меня нет других желаний. Сейчас, например, я ем шоколадный торт прямо из коробки чайной ложкой. Чтобы любить кого-то при капитализме, приходится любить всех. Это теория или просто теология? Читая Библию, я представляю тебя на месте Иисуса, так что, наверное, обморок в церкви – это все-таки метафора. Но я сейчас не пытаюсь умничать. Я не готова просить прощения за то, что написала рассказ, или за то, что получу за него деньги.

Я могу извиниться за то, что тебя это ошарашило, – я должна была предупредить. Ты для меня не просто образ. Прости, если порой я с тобой вела себя так. В тот вечер, когда ты рассуждала о моногамии, я была влюблена в твой ум. Я не понимала, что ты пыталась объяснить. Может, я гораздо тупее, чем мы обе считали. Когда мы тусовались вчетвером, я все равно воспринимала нас парами, и меня пугало, что все пары, куда я не вхожу, намного интереснее тех, что со мной. Ты и Ник, ты и Мелисса, по-своему даже Ник и Мелисса. Но сейчас я вижу, что нет никаких пар и треугольников. На наши отношения с тобой влияют твои отношения с Мелиссой, и с Ником, и твое детство, и так далее, и так далее. Я хотела чего-то для себя, потому что думала, будто «я» существую. Ты мне в ответ напишешь и объяснишь, что там на самом деле имел в виду Лакан[42]. Или не напишешь. Я правда упала в обморок, это не дурацкое художественное преувеличение. Без вранья, меня все еще потряхивает. Может, нам удастся придумать другой способ любить друг друга? Я не пьяна. Пожалуйста, ответь. Я люблю тебя.

Фрэнсис.

Шоколадный торт незаметно исчез. Я заглянула в коробку и увидела крошки и остатки глазури, размазанной по бумажному ободку, который я забыла убрать. Я встала из-за стола, включила чайник и засыпала две ложки кофе во френч-пресс. Приняла обезболивающее, выпила кофе, посмотрела детектив про убийство на «Нетфликсе». На меня снизошло умиротворение, и я гадала, не Бог ли мне его ниспослал. Не то чтобы Бог существовал физически, но как объединяющий культурный феномен он настолько универсален, что стал реальностью – типа языка и пола.

В десять минут двенадцатого я услышала, как она открывает дверь своим ключом. Я вышла в прихожую, и там она расстегивала молнию на плаще, который летом брала во Францию, и по рукавам стекали струйки воды, и капли со стуком падали на половицы. Наши глаза встретились.

Странное получилось письмо, сказала Бобби. Но я тоже тебя люблю.

30

В тот вечер мы впервые заговорили о нашем разрыве. Это было как открыть дверь, которая всегда была в доме, но ты вечно проходила мимо, стараясь никогда о ней не думать. Бобби сказала, что была несчастна со мной. Мы сидели на моей кровати, Бобби – у изголовья с подушками под спиной, а я по-турецки в изножье. Она сказала, что я высмеивала ее во время споров, как будто она идиотка. Я вспомнила, как Мелисса сказала, что я веду себя не по-человечески. Тут Бобби рассмеялась. Мелиссе ли не знать, сказала она. Она сама-то что-нибудь знает о человечности?

Может, человечность – неправильный критерий, сказала я.

Конечно, все дело во власти, согласилась Бобби. Но сложно разобраться, кто ею обладает, поэтому мы используем «человечность» как эвфемизм. В смысле так принято рассуждать. В конце концов, мы задаемся вопросом типа, кто «человечней», Израиль или Палестина. Ну, ты понимаешь.

Ага.

Джерри определенно «человечней» Элеанор.

Да, сказала я.

Я заварила Бобби чаю, и она зажала чашку между коленями. За разговором грела об нее руки.

Кстати, я не обижаюсь, что ты пишешь обо мне ради денег, сказала Бобби. Это даже забавно, если я в курсе шутки.

Знаю. Я могла тебе сказать, но не сказала. Где-то в глубине души мне все еще кажется, что ты разбила мне сердце и из-за тебя я теперь не способна к нормальным отношениям.

Ты недооцениваешь собственную власть и поэтому не винишь себя, когда плохо обращаешься с другими. Придумываешь всем ярлыки. А, ну Бобби – богачка, Ник – мужик, разве я могу их задеть? И вообще, это они хотят ранить меня, а я тут просто защищаюсь.

Я пожала плечами. Не знала, что сказать. Она подняла чашку, глотнула чаю, поставила ее обратно.

Может, тебе к психологу сходить, сказала она.

Думаешь, надо?

Это тебя не принизит. Но может оказаться полезным. Это ведь не вполне нормально – разгуливать без сознания по церквям.

Я даже не попыталась объяснить, что причина обморока была не психологической. С другой стороны, как знать? Ну, если ты так считаешь, сказала я.

Я считаю, для тебя это прямо смерть, сказала Бобби. Признать, что ты нуждаешься в помощи какого-то трепетного выпускника психфака. Который, вероятно, за лейбористов голосовал. Но, может, это для тебя смерть в хорошем смысле.

Истинно, истинно говорю тебе, если кто не родится свыше[43].

Ага. Не мир пришел я принести, но меч[44].

После той ночи Бобби по вечерам после занятий стала провожать меня в закусочную. Она познакомилась с Линдой и болтала с нею, пока я надевала фартук. Как выяснила Бобби, сын Линды служил в армии. Вечерами, когда я возвращалась домой, мы вместе ужинали. Она притащила в мою комнату свою одежду, несколько футболок и чистое белье. В постели у нас все складывалось, как в оригами. Оказывается, можно испытывать такую благодарность, что невозможно спать ночами.

Как-то Марианна увидела в колледже, что мы держимся за руки, и сказала: вы снова вместе! Мы пожали плечами. Это были отношения – и не-отношения. Каждый наш жест был спонтанным, и если со стороны мы выглядели парой, для нас это было просто занимательное совпадение. Мы придумали шутку, которой не понимал никто, в том числе и мы сами: что значит друг? говорили мы с юмором. Что значит разговор?

По утрам Бобби выбиралась из постели первой, так что ей доставалась вся горячая вода в душе – как и прежде, когда она жила в соседней комнате. Потом она выпивала целый кофейник кофе, а с ее мокрых волос на столешницу падали капли. Иногда я приносила полотенце из сушки и набрасывала ей на голову, но она не обращала внимания и продолжала читать в интернете про социальное жилье. Она чистила апельсины и оставляла мягкую, сладко пахнущую кожуру где придется, и та сохла и сморщивалась на столе или подлокотнике дивана. По вечерам мы гуляли под зонтом по Феникс-парку, держась за руки, и покуривали у подножия памятника Веллингтону.

В постели мы болтали часами – разговоры переходили от наблюдений о жизни к грандиозным абстрактным теориям и обратно. Бобби рассуждала о Рональде Рейгане и МВФ. Она необычайно уважала конспирологические теории. Ее занимала природа вещей, и в то же время она была великодушна. С ней, в отличие от других, не казалось, будто пока ты говоришь, она просто придумывает, что дальше скажет сама. Она была гениальным слушателем, активным слушателем. Порой, когда я говорила, она внезапно что-то восклицала, словно ей было так интересно, что не сдержать эмоций. Ого! – говорила она. Или: так и есть.

Как-то вечером в декабре мы отправились к Марианне на день рождения. У всех было отличное настроение, повсюду на улице светились рождественские гирлянды, и все травили байки о том, что забавного сделала или сказала Марианна, когда была пьяна или спала. Бобби забавно изобразила Марианну – она склонила голову и ласково поглядывала из-под ресниц, кокетливо приподняв плечи. Я расхохоталась, это и правда было очень смешно, и сказала: еще раз! Марианна утирала слезы. Прекрати, сказала она. О господи. Мы с Бобби подарили Марианне пару перчаток – красивых, синих, кожаных, по одной перчатке от каждой из нас. Эндрю назвал нас дешевками, а Марианна сказала, что у него просто не хватает воображения. Она надела их у нас на глазах: перчатка Фрэнсис, сказала она. И перчатка Бобби. И тут же разыграла, будто они разговаривают друг с другом, как перчаточные куклы. Все повторяется снова и снова и снова, сказала она.

Тем вечером мы говорили о войне в Сирии и вторжении в Ирак. Эндрю сказал, что Бобби не понимает истории и во всем винит Запад. Все за столом ахнули, словно мы были на телевикторине. Завязался спор, и Бобби беспощадно разила интеллектом – казалось, она прочитала все, о чем бы ни упоминал Эндрю, поправляла его, только когда это подкрепляло ее доводы, и даже не упомянула, что заканчивает исторический. Если бы мне кто-то заявил, что я «не понимаю истории», я бы сообщила об этом в первую очередь. Бобби была не такая. Разглагольствуя, она часто смотрела вверх, на люстру или на дальние окна, и жестикулировала. Мне оставалось только наблюдать за остальными, подмечать признаки согласия или раздражения, вовлекать их в дискуссию, если они умолкали.

Бобби и Мелисса продолжали общаться, но уже было ясно – они отдаляются друг от друга. Бобби сформулировала новую теорию о личности Мелиссы и ее частной жизни, гораздо менее лестную, чем выдвигала ранее. Я старалась любить всех, то есть помалкивала.

Не стоило им доверять, сказала Бобби.

Мы сидели на моем диване, ели китайскую еду из картонок и вполглаза смотрели фильм с Гретой Гервиг.

Мы не знали, насколько они созависимы, сказала Бобби. В смысле, они все это затеяли только ради себя. Это, наверное, хорошо для их отношений – время от времени крутить такие драматичные романчики на стороне и подогревать интерес друг к другу.

Наверное.

Я не говорю, что Ник нарочно для этого замутил с тобой. Он-то мне нравится. Но в конечном счете они с самого начала, блин, собирались друг к другу вернуться, потому что им так привычней. Понимаешь? Я так зла на них. Они нас использовали.

Ты просто разочарована, что нам не удалось разрушить их брак, сказала я.

Она рассмеялась с полным ртом лапши. На экране телевизора Грета Гервиг игриво заталкивала подругу в кусты[45].

Кто вообще женится? – сказала Бобби. Это же против природы. Кто захочет, чтобы их отношения поддерживал государственный аппарат?

Не знаю. А что поддерживает наши?

Вот именно! О том и речь. Ничего. Я разве говорю, что я твоя девушка? Нет. Назвать себя твоей девушкой значило бы навязать нам заранее определенный культурой сценарий, на который мы не можем повлиять. Понимаешь?

Я думала об этом, пока не закончился фильм. А потом сказала: подожди, то есть ты не моя девушка? Она рассмеялась. Ты это серьезно? – сказала она. Нет. Я не твоя девушка.

* * *

По-моему, Бобби твоя девушка, сказал Филип. На неделе мы вместе ходили выпить кофе, и он поделился, что Санни предложила ему работу на полставки с настоящей зарплатой. Я сказала, что не завидую, и он скис, хотя меня встревожило, что я соврала. Мне нравилась Санни. Мне нравились книги и чтение. Я не понимала, почему не могу наслаждаться жизнью, как другие люди.

Я не спрашиваю тебя, моя ли она девушка, сказала я. Я тебе говорю, что это не так.

Но по факту ведь так и есть. В смысле, может, у вас какие-то свои радикальные лесбийские штучки, но в обыденном смысле она твоя девушка.

Нет. Еще раз говорю: это не вопрос, а утверждение.

Он катал между пальцев бумажный пакетик сахара. Мы уже поговорили о его новой работе, и от этого разговора я выдохлась, как газировка.

И все-таки, я думаю, она твоя девушка. В хорошем смысле. Мне кажется, это тебе на пользу. Особенно после этих неприятностей с Мелиссой.

Каких неприятностей?

Ну, эта ваша странная сексуальная жизнь. С ее мужем.

Я уставилась на него, не зная, что и сказать. Смотрела, как его пальцы стирают синюю краску с пакетика с сахаром и на них остаются тонкие синие следы. Наконец я несколько раз протянула «я», но Филип, видимо, не заметил. С мужем? – подумала я. Филип, ты же знаешь, как его зовут.

Что за странная жизнь? – сказала я.

Ты разве не спала с ними обоими? Люди болтали.

Нет, ничего подобного. А если бы и спала, что в этом плохого? Но такого не было.

А, ну ладно, сказал он. А я наслушался, что у вас там полное безумие.

Вообще не понимаю, зачем ты мне это рассказываешь.

И тут Филип изумленно взглянул на меня и заметно покраснел. Пакетик с сахаром выскользнул из пальцев, и Филип его поймал.

Извини, сказал он. Не хотел тебя расстраивать.

А чего ты ждал, пересказывая весь этот бред, – что я посмеюсь? Типа меня очень забавляет, когда люди болтают гадости за моей спиной?

Прости, я думал, ты знаешь.

Я втянула носом воздух. Знала, что могу просто встать и выйти из-за стола, но не знала, куда идти. Не могла придумать, где мне хотелось бы оказаться. Но все-таки встала, сняла пальто со спинки стула. Я видела, что Филип смущен и винит себя за то, что меня обидел, но сидеть тут с ним больше не могла. Я застегивала пальто, а он тихо спросил: куда ты?

Все нормально, сказала я. Забудь. Я пройдусь немного.

* * *

Я так и не рассказала Бобби ни про УЗИ, ни про разговор с врачом. Отказываясь признать свою болезнь, я как будто выталкивала ее за пределы времени и пространства, и она существовала только в моей голове. Если о диагнозе узнают другие люди, он станет реальностью, и мне всю жизнь придется провести больным человеком. Это могло помешать моим амбициям, среди которых значилось «достичь просветления» и «быть классной девчонкой». Я бродила по интернет-форумам, чтобы выяснить – у других такие же сложности? Я поискала «не могу рассказать людям, что я» и Гугл предложил: «гей» и «беременна».

Порой по ночам, когда мы с Бобби уже были в постели, звонил папа. Я потихоньку выходила с телефоном в ванную. Говорил отец все менее и менее внятно. Порой ему, похоже, казалось, что его преследуют. Он говорил: у меня появляются мысли, ужасные мысли, понимаешь? Мама сказала, что он звонит и своим братьям и сестрам, но что тут поделаешь? Когда они приезжали, его вечно не было дома. Часто на заднем плане слышался гул машин, и я догадывалась, что он на улице. Иногда он вроде как беспокоился о моей безопасности. Советовал: не попадайся им. Я отвечала: не попадусь, папа. Они меня не найдут. Здесь я в безопасности.

Я знала, что боль может накрыть меня в любой момент, и начала принимать максимальную дозу ибупрофена каждый день – просто на всякий случай. Я спрятала серый ежедневник вместе с упаковками обезболивающих в верхний ящик письменного стола и доставала, только когда Бобби была в душе или на учебе. Этот верхний ящик словно символизировал все, что со мной не так, все, что мне в себе не нравилось, поэтому каждый раз, когда я натыкалась на него глазами, меня начинало тошнить. Бобби никогда об этом не спрашивала. Она ни разу не упомянула УЗИ и не спросила, кто это мне названивает по ночам. Я понимала, что это моя вина, но не знала, что с этим делать. Мне хотелось снова почувствовать себя нормальной.

* * *

В те выходные мама приехала в Дублин. Мы вместе ходили по магазинам, она купила мне новое платье, и мы пошли обедать в кафе на Уиклоу-стрит. Она устала, я тоже вымоталась. Я заказал бейгл с копченым лососем и ковыряла вилкой скользкие кусочки рыбы. Бумажный пакет с платьем стоял под столом, и я то и дело нечаянно его пинала. Кафе выбрала я, и мама вежливо согласилась, хотя при ней я заметила, что сэндвичи здесь возмутительно дороги и подаются с салатами, которые никто не ест. Мама заказала чай, его принесли в чайнике с хрупкой фарфоровой чашкой и блюдечком, при виде которых мама отважно улыбнулась. Тебе нравится это место? – сказала она.

Ну ничего так, ответила я, понимая, что начинаю его ненавидеть.

На днях видела твоего отца.

Я подцепила вилкой кусочек лосося и отправила в рот. У него был вкус лимона и соли. Я проглотила, промокнула рот салфеткой и сказала: иии.

Ему плохо, сказала она. И это видно.

Да ему никогда хорошо и не было.

Я попыталась поговорить с ним.

Я взглянула на нее. Она безучастно разглядывала свой сэндвич или, может, только изображала безучастность, не желая показывать своих чувств.

Пойми, сказала она. Он не такой, как ты. Ты сильная, со всем умеешь справляться. Твоему отцу по жизни тяжелей.

Я взвесила ее слова. Это правда? И важно ли это, если правда? Я отложила вилку.

Тебе везет, сказала она. Хотя, может, ты так и не считаешь. Можешь ненавидеть его всю оставшуюся жизнь, если тебе так хочется.

Я не ненавижу его.

Мимо прошел официант, с трудом удерживая три тарелки супа. Мама посмотрела на меня.

Я люблю его, сказала я.

Вот так новость.

Да, я не такая, как ты.

Она рассмеялась, и мне стало лучше. Она потянулась через стол и пожала мне руку, а я не противилась.

31

На следующей неделе у меня зазвонил телефон. Я точно помню, где это случилось: я стояла напротив полок с современной прозой в «Ходжис Фиггис», на часах было тринадцать минут шестого. Я искала рождественский подарок для Бобби, и, когда выудила телефон из кармана пальто, на экране высветилось: Ник. Шея и плечи у меня окаменели, захотелось их чем-то укрыть. Я провела пальцем по экрану, прижала телефон к щеке и сказала: алло?

Привет, произнес голос Ника. Послушай, у них нет красных перцев, но есть желтые, сойдет?

Его голос словно ударил меня под колени, побежал вверх по телу, разливаясь теплом, и я почувствовала, как краснею.

Божечки, сказала я. Мне кажется, ты ошибся номером.

Секунду он молчал. Не вешай трубку, думала я. Не вешай трубку. Я зашагала между полок с современной прозой, ведя пальцем по корешкам, словно все еще выбирала.

Ох, ничего себе, медленно произнес Ник. Фрэнсис?

Да, это я.

На мгновение мне показалось, что он засмеялся, но тут же стало понятно, что это он закашлялся. Засмеялась я, и пришлось отвести трубку от лица, чтобы он не решил, будто я плачу. Он ответил не сразу, взаправду растерянно.

Сам не знаю, как это случилось, сказал он. Это я тебе позвонил?

Да. И спросил про перцы.

Обалдеть. Прости. Сам не знаю, как набрал твой номер. Честно, я просто ошибся, извини.

Я подошла к витрине у входа в книжный, где были выставлены новинки всех жанров. Взяла научно-фантастический роман и притворилась, будто читаю заднюю обложку.

Ты хотел позвонить Мелиссе? – сказала я.

Да. Ей.

Ничего страшного. Я так понимаю, ты в супермаркете.

И тут он наконец рассмеялся – видимо, над абсурдностью ситуации. Я отложила фантастику и открыла исторический роман. Слова распластались по странице, но я даже не пыталась их прочесть.

Я в супермаркете, сказал он.

А я в книжном.

Правда? Рождественский шопинг?

Да, сказала я. Ищу что-нибудь для Бобби.

Тут он хмыкнул, уже не смеясь, но с отголоском смеха или радости в голосе. Я закрыла книгу. Не вешай трубку, думала я.

Недавно переиздали роман Крис Краус[46], сказал он. Я читал рецензию, тебе должно понравиться. Извини, сообразил, что ты ведь не спрашивала моего совета.

Рада твоим советам, Ник. У тебя чарующий голос.

Он ничего не ответил. Я вышла из книжного, крепко прижимая мобильник к лицу, его экран был горячим и немного масляным. На улице приморозило. Я была в шапке из искусственного меха.

Я перебрала с игривым остроумием? – сказала я.

Нет-нет, прости. Я пытался придумать, что бы сказать тебе приятного, но все, что приходит в голову, звучит…

Неискренне?

Слишком искренне, сказал он. Жалобно даже. Думаю, как бы подольститься к бывшей девушке, чтобы как будто не всерьез?

Тут я расхохоталась, и он тоже. Облегчение от дружного смеха было приятно, и я пока что перестала бояться, что он вдруг повесит трубку. Мимо по луже с грохотом промчался автобус и обрызгал мне ноги. Я шла от колледжа к Сент-Стивенс-Грин.

Комплименты не твой конек, сказала я.

Знаю. И очень об этом жалею.

Порой, выпив, ты бываешь нежен.

Да, сказал он. То есть я был нежен с тобой, только когда напивался?

Я снова рассмеялась, на этот раз сольно. Телефон будто облучал мое тело какой-то радиоактивной энергией, вынуждал ускорить шаг и беспричинно хохотать.

Ты всегда был нежен, сказала я. Я не об этом.

Жалеешь меня, да?

Ник, я месяц тебя не слышала, да и сейчас мы разговариваем только потому, что ты перепутал мое имя с именем жены. Мне тебя не жалко.

Ну, я держал себя в руках, чтобы не звонить, сказал он.

Несколько секунд мы молчали, но никто не повесил трубку.

Ты все еще в супермаркете? – сказала я.

Да, а ты где? Уже вышла, похоже.

Да, иду по улице.

Во всех ресторанах и барах стояли рождественские елочки, витрины были украшены искусственными веточками остролиста. Мимо прошла женщина – она вела за руку светленького малыша, а он ныл, что замерз.

Я ждала, что ты позвонишь, сказала я.

Фрэнсис, ты сказала, что больше не хочешь меня видеть. Я не решался тебя доставать.

Я невзначай притормозила у винного магазина и рассматривала бутылки «Куантро» и «Дисаронно», выставленные в витрине, как драгоценности.

Как Мелисса? – сказала я.

Нормально. В замоте из-за дедлайнов. Поэтому я звоню и подстраховываюсь, чтобы не огрести за то, что купил не те овощи.

Похоже, в стрессе она начинает придавать огромное значение еде.

Я уже пытался ей это объяснить, сказал он. Как Бобби?

Я отвернулась от витрины и пошла дальше. Рука с телефоном замерзла, а ухо горело.

У Бобби все хорошо, сказала я.

Я слышал, вы снова вместе.

Ну, она не то чтобы моя девушка. Мы спим вместе, но, по-моему, это такой способ нащупать границы истинной дружбы. Сама не понимаю, что между нами. Но работает.

Очень по-анархистски, в вашем духе, сказал он.

Спасибо, ей польстит.

Я ждала на светофоре, чтобы перейти через дорогу к Сент-Стивенс-Грин. Мимо проносились фары машин, а в конце Графтон-стрит уличные музыканты горланили «Сказку Нью-Йорка»[47]. Подсвеченный желтый рекламный щит гласил: В ЭТО РОЖДЕСТВО… ПОПРОБУЙТЕ ИСТИННУЮ РОСКОШЬ.

Можно попросить у тебя совета? – сказала я.

Да, конечно. Мне кажется, я и за себя-то плохо принимаю решения, но если ты считаешь, что тебе поможет, давай попробуем.

Понимаешь, я кое-что скрываю от Бобби и не знаю, как ей рассказать. Я не рисуюсь и дело никак не связано с тобой.

Вот уж никогда не считал, что ты рисуешься, сказал он. Ну давай.

Я сказала, что сначала перейду дорогу. Уже стемнело, и всё собралось вокруг островков иллюминации: витрины магазинов, раскрасневшиеся от холода лица, вереницы такси у тротуара. На другой стороне улицы хлестнули вожжи и раздался стук копыт. Я вошла в парк через боковые ворота, и уличный шум стих, словно застрял в голых ветвях и растворился в воздухе. Мое дыхание стелилось впереди белой дорожкой.

Помнишь, в ноябре я ездила в больницу на консультацию? – сказала я. И сказала, что все прошло нормально.

Сначала Ник помолчал. А потом сказал: я еще в магазине. Давай я сяду в машину, и мы поговорим, ладно? Здесь слишком шумно, погоди десять секунд. Я сказала: конечно. Левым ухом я слышала мягкий белый шум воды и как приблизились и удалились шаги, а правым ухом – голос кассы самообслуживания, мимо которой проходил Ник. Затем шорох раздвигающихся дверей, гул парковки. Слышала, как пискнула сигнализация, когда он отпер машину, как он сел и закрыл дверь. В наступившей тишине его дыхание стало громче.

Итак, сказал он.

Ну, выяснилось, что у меня клетки матки растут не туда. Такая болезнь, эндометриоз, может, ты слышал – я вот раньше не слышала. Это не опасно, ничего такого, но совсем не лечится, и из-за этого хронические боли. Я то и дело падаю в обмороки, это дико неудобно. И возможно, у меня не будет детей. То есть неизвестно, получится ли у меня. Наверное, глупо расстраиваться из-за того, что еще не известно наверняка.

Я шла под уличным фонарем, передо мной плыла моя тень – вытянутая и какая-то колдовская, такая длинная, что почти безграничная.

Расстраиваться из-за этого совсем не глупо, сказал он.

Не глупо?

Нет.

Последний раз, когда мы виделись, сказала я. Когда мы были в постели и ты остановился, я подумала, ну, знаешь… Что тебе со мной неприятно. Словно ты чувствуешь: со мной что-то не так. Бред, конечно, потому что эта болячка всегда у меня была. Но это был первый раз после того, как ты начал спать с Мелиссой, и я чувствовала себя уязвимой, не знаю.

Он вдохнул и выдохнул в трубку. Мне не нужно было его слов, разбора чувств и так далее. Я остановилась у мокрой скамейки рядом с бронзовым бюстом и села.

И ты скрываешь от Бобби диагноз, сказал он.

Я никому не рассказала. Только тебе. Я боюсь, если я расскажу, все будут воспринимать меня как больную.

Мимо прошел мужчина с крошечным йоркширом, и песик натянул поводок, чтобы обнюхать мои ботинки. На нем была стеганая курточка. Мужчина мельком улыбнулся, извиняясь, и они двинулись дальше. Ник молчал.

И что ты думаешь? – сказала я.

Про Бобби? Думаю, что тебе стоит ей рассказать. Все равно ты не можешь контролировать ее мысли. Это тебе не под силу ни здоровой, ни больной. Вот что происходит сейчас: ты ее обманываешь ради иллюзии контроля, которая, пожалуй, не стоит того. Я, впрочем, не переоцениваю свои советы.

Это хороший совет.

Холод скамейки пробрался сквозь шерстяное пальто до кожи и дальше, до самых костей. Но я не вставала, продолжала сидеть. Ник посочувствовал мне из-за болезни, а я ответила «да, спасибо». Он задал пару вопросов про симптомы, можно ли их лечить и может ли со временем стать легче. Он знает еще одну женщину с таким диагнозом, жену его двоюродного брата, и у них есть дети, сказал он, не понимаю, правда, как тебе это поможет. Я сказала, что ЭКО меня пугает, а он сказал: да, но они вроде обошлись без ЭКО. Сейчас ведь есть менее инвазивные способы лечения? Медицина определенно идет вперед. Я ответила, что не знаю.

Он кашлянул. Знаешь, последний раз, когда мы виделись, я боялся, что делаю тебе больно, и поэтому остановился. Вот и все.

Хорошо, сказала я. Спасибо, что сказал. Мне не было больно.

Мы помолчали.

Ты даже не представляешь, чего мне стоило не звонить тебе, в конце концов сказал он.

Я думала, ты совсем меня забыл.

Я боюсь забыть о тебе хоть что-то.

Я улыбнулась. И сказала: честно-честно? Ноги в ботинках замерзли.

Где ты сейчас? – сказал он. Ты уже не идешь, слишком тихо вокруг.

Я в Стивенс-Грин.

Правда? А я тоже в городе, в десяти минутах езды от тебя. Я не собираюсь нагрянуть, не волнуйся. Просто поразительно, что ты так близко.

Я представила, как он где-то сидит в машине, сам себе улыбается в телефон – как же он красив сейчас. Я засунула свободную руку под пальто, чтобы отогреть.

Во Франции, сказала я. Помнишь, однажды в море я попросила тебя сказать, что ты меня хочешь, а ты брызнул мне водой в лицо и велел отвалить?

Когда Ник заговорил, я все еще слышала улыбку в его голосе. Ты выставляешь меня каким-то уродом, сказал он. Я просто пошутил, я же не серьезно сказал тебе отвалить.

Но ты не смог признаться, что хочешь меня, сказала я.

Ну, все вокруг только об этом и твердили. И ты как-то некстати спросила.

Я должна была догадаться, что у нас ничего не получится.

Разве мы не знали с самого начала? – сказал он.

Я на секунду задумалась. А потом сказала: я не знала.

А что это значит, когда отношения «получились»? – сказал он. Ведь было понятно, что так, как принято у всех, у нас не сложится.

Я встала со скамейки. Сидеть на улице было слишком холодно. Хотелось согреться. Голые ветви, подсвеченные снизу, царапали небо.

Я такого и не ждала, сказала я.

Знаешь, ты вот отрицаешь, но ты явно расстраивалась, что я любил еще кого-то. Это нормально, в этом нет ничего плохого.

Но ведь и я любила еще кого-то.

Да, я знаю, сказал он. Но ты не хотела, чтобы я любил.

Я бы не возражала, если бы…

Я старалась придумать, как закончить фразу и не сказать: если бы я была другой, если бы я была тем человеком, которым хочу стать. Но так ничего и не досказала. Я ужасно замерзла.

Не могу поверить, что говорю с тобой по телефону и ты признаешься, что ждала моего звонка, тихо сказал он. Ты даже не представляешь, как мучительно это слышать.

А мне, по-твоему, каково? Ты ведь даже не хотел разговаривать со мной – ты думал, я Мелисса.

Я еще как хотел поговорить с тобой. Сколько мы уже висим на телефоне?

Я добралась до ворот, через которые вошла в парк, но они оказались заперты. Глаза слезились от холода. За забором выстроилась очередь на 145-й автобус. Я направилась к центральному входу, к мерцающему огнями торговому центру. Я вспомнила, как Ник и Мелисса пели «Детка, снаружи холодно» на своей теплой кухне в кругу друзей.

Ты сам признал, сказала я. С самого начала было ясно, что ничего не получится.

А разве сейчас не получается? Если я приеду, заберу тебя и мы покатаемся по округе, поговорим, и я скажу: прости, что не звонил, я такой идиот, – тогда получится?

Когда двое приносят друг другу счастье, тогда все получается.

Можно улыбнуться незнакомцу на улице, и он будет счастлив, сказал Ник. То, о чем мы говорим, гораздо сложнее.

Подходя к воротам, я услышала колокольный звон. Уличный шум нарастал, точно свет, разгорающийся все ярче и ярче.

Обязательно, чтобы все было так сложно? – сказала я.

По-моему, да.

Еще мне очень важно, что есть Бобби.

Кому ты рассказываешь, ответил он. Я женат.

Между нами всегда все будет так запутано, да?

Но в этот раз я буду чаще говорить тебе комплименты.

Я стояла у ворот. Хотела рассказать ему про церковь. Но это был совсем другой разговор. Я хотела от него того, что еще больше все усложнит.

Например, какие? – сказала я.

Например, не вполне комплимент, но, думаю, тебе понравится.

Ладно, рассказывай.

Помнишь, как мы в первый раз поцеловались? – сказал он. На вечеринке. И я сказал, что кладовка, пожалуй, неподходящее место, и мы вышли. Так вот, я тогда поднялся в свою комнату и ждал тебя, представляешь? Несколько часов. Вначале я правда думал, что ты придешь. Наверное, ничего мучительней в моей жизни не было – такое экстатическое несчастье, которым я практически наслаждался. Потому что даже если бы ты пришла, что тогда? В доме полно народу, вряд ли что-нибудь произошло бы. Но каждый раз, когда я собирался спуститься обратно, мне казалось, что я слышу на лестнице твои шаги, и я не мог выйти, физически не мог. В общем, тогда, зная, что ты рядом, я был совершенно этим парализован, и прямо сейчас со мной то же самое. Если бы я сказал тебе, где припарковался, я бы, наверное, не смог уехать, мне пришлось бы остаться тут – а вдруг ты передумаешь насчет нас. Мне по-прежнему хочется всегда быть там, где ты сможешь меня найти, понимаешь? Заметь, я ничего не купил в супермаркете.

Я закрыла глаза. Вещи и люди суетились вокруг, занимая места в каких-то иерархиях, включаясь в системы, о которых я ничего не знала и никогда не узнаю. Сложная сеть объектов и понятий. Некоторые вещи нужно прожить – лишь тогда поймешь. Нельзя вечно анализировать.

Приезжай и забери меня, сказала я.

Благодарности

Работая над этой книгой, я многое почерпнула из разговоров со своими друзьями, в частности с Кейт Оливер и Ифой Коми; хочу поблагодарить их обеих. Спасибо моим друзьям, читавшим первые черновики: Майклу Бартону, Майклу Нолану, Кэти Руни, Николь Флэттери и особенно Джону Патрику Макхью, чьи ценные комментарии очень помогли выстроить книгу.

Особая благодарность Томасу Моррису за то, что он с самого начала неустанно меня поддерживал, а также за многолетнюю плодотворную дружбу. Спасибо тебе, Том, от всей души.

Спасибо тебе большое, Крис Рук, в чьей квартире была написана большая часть этой книги, и спасибо, Джозеф и Жизель Фаррелл, – благодаря вашему гостеприимству я смогла поработать над отдельными главами романа в Бретани. Также я признательна Совету по делам искусств Ирландии за финансовую поддержку на завершающем этапе.

Огромное, величайшее спасибо моему агенту Трейси Боган и моему редактору Мици Энджел; их проницательность и помощь поистине неоценимы. Спасибо также всей команде Faber and Faber за их заботу и спасибо Алексис Уошем из Hogarth.

Как всегда, я бесконечно благодарна своим родителям.

Кроме того, когда я писала и редактировала этот роман, мне очень помогли рекомендации Джона Прасифки, его советы и поддержка. Без него не было бы этой книги; всем лучшим в ней я обязана ему.

Об авторе

САЛЛИ РУНИ родилась в г., живет в Дублине. Окончила Тринити-колледж (Дублинский университет). Публиковалась в New Yorker, Granta, New York Times, Dublin Review, London Review of Books.

Ее дебютный роман «Разговоры с друзьями» (2017) мгновенно стал всемирным бестселлером и сделал Салли «кумиром миллениалов».

После выхода второго романа, «Нормальные люди» (2018), удостоенного премии Costa Book Award, газета Guardian назвала ее «литературным феноменом десятилетия», а журнал Economist отметил: «Всего две книги – и без Салли Руни уже невозможно представить себе современную литературу».

Примечания

Примечания

1

О’Хара Фрэнк (1926–1966) – американский писатель, поэт и арт-критик, один из ключевых авторов нью-йоркской поэтической школы. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Локвуд Патриция (р. 1982) – американская поэтесса и эссеистка, звезда современной поэзии.

3

Лэнсбери Анджела (р. 1925) – англо-американская певица и актриса; помимо многих прочих ролей, сыграла главную героиню в сериале «Она написала убийство» (Murder, She Wrote, 1984–1996) – неунывающую и сообразительную пенсионерку и путешественницу Джессику Флетчер.

4

Cat on a Hot Tin Roof, 1955 – драма американского писателя Теннесси Уильямса, за которую он в 1955 году получил Пулитцеровскую премию.

5

«Astral Weeks» (1968) – второй сольный альбом англо-ирландского певца Вана Моррисона.

6

Перев. В. Вульфа и А. Дорошевича.

7

Трапписты – католический монашеский орден, отличающийся строгостью правил: у них принят физический труд, ограничения питания и разговоров, а также другие аскетические практики.

8

Акилл – самый большой остров вблизи западного побережья Ирландии, графство Мейо.

9

Черчилль Кэрил (р. 1938) – британский драматург, в своих произведениях исследует темы власти, секса и феминизма.

10

The Legend of Zelda: Ocarina of Time, 1998 – приключенческая игра для Nintendo.

11

Аллюзия на слова Вирджинии Вульф из ее эссе «Три гинеи» (Three Guineas, 1938): «Я женщина, у меня нет страны».

12

Блейк Джеймс (р. 1988) – английский продюсер электронной музыки и певец. В припеве песни «Retrograde» с его второго студийного альбома «Overgrown» (2013) повторяются слова «We're alone now» – «Мы сейчас одни».

13

Brazil, 1985 – дважды номинированный на «Оскар» фильм американского режиссера Терри Гиллиама, участника британской комедийной труппы «Монти Пайтон» (Monty Python, с 1969), о бунте мелкого клерка против системы. Одну из ролей сыграл другой участник «Монти Пайтон» Майкл Пэйлин.

14

Hodges Figgis – книжный магазин на Доусон-стрит в Дублине, основанный в 1768 г.; упоминается в романе Джеймса Джойса «Улисс».

15

Arrested Development, 2003–2006, 2013, 2018 – интеллектуальный ситком, рассказывает о богатой семье на грани разорения. Три сезона шоу вышли на телеканале Fox, еще два – на Netflix. Серия «Ларек с бананами» (Top Banana) – вторая в первом сезоне.

16

«На север через северо-запад» /North by Northwest, 1959/ – детективный триллер Альфреда Хичкока.

17

Спивак Гаятри Чакраворти. Критика постколониального разума: К истории ускользающего настоящего времени (A Critique of Postcolonial Reason: Towards a History of the Vanishing Present, 1999). Автор – философ, американка индийского происхождения. В своей работе она показывает, что западная постколониальная культура исключает подчиненных из коммуникации и не воспринимает их как полноценных людей.

18

Animal Сollective (c 1999) – американская группа, исполняет психоделический поп, фрик-фолк и экспериментальный рок.

19

Митчелл Джони (Роберта Джоан Андерсон, р. 1943) – канадская певица и автор песен, работающая в широком диапазоне жанров от фолка до джаза, автор одного из тридцати лучших альбомов всех времен по версии журнала Rolling Stone («Blue», 1971).

20

Жижек Славой (р. 1949) – словенский культуролог и философ; в ряде работ критикует мультикультурализм как основную идеологию современного капитализма.

21

Фиск Роберт (р. 1946) – британский журналист, известный репортажами из горячих точек и освещением военных конфликтов, в основном на Ближнем Востоке. Его книги, ставшие бестселлерами, основаны на полевых заметках и записях, факты сочетаются в них с дотошным анализом и острой критикой правительств Ближнего Востока, Великобритании и США.

22

Имеется в виду восьмая поправка к Конституции Ирландии: с 1861 года аборты в Ирландии были уголовно наказуемы, а принятая на референдуме 7 сентября 1983 года восьмая поправка формально признавала за матерью и зародышем равные права на жизнь, то есть аборты разрешались только при серьезной угрозе жизни матери; действие восьмой поправки было отменено тридцать шестой поправкой в мае 2018 года (также на референдуме), а закон, разрешающий аборты, был принят парламентом в декабре 2018-го, через полтора года после публикации романа.

23

Мф. 13: 12.

24

Мф. 19: 6.

25

Очевидно, имеется в виду баллада английского поэта-романтика Джона Китса (1796–1821) La Belle Dame sans Merci (1819). Владимир Набоков перевел эту фразу как «безжалостная прекрасная дама».

26

«Сапоги из испанской кожи» /«Boots of Spanish Leather»/ – фолк-баллада Боба Дилана из его третьего альбома The Times They Are A-Changing (1964).

27

Темпл-Бар – один из старейших районов Дублина, на территории которого располагается множество пабов и магазинов.

28

«Green Rocky Road» – американская народная песня, обработанная Леном Чэндлером и Робертом Кауфманом и ставшая известной в исполнении американского фолк-певца Дэйва Ван Ронка, записавшего ее для своего четвертого альбома «In the Tradition» (1963).

29

Мф. 5: 44.

30

Ньюсом Джоанна (р. 1982) – американская певица, автор песен и мультиинструменталист. Тексты песен Ньюсом предельно сложны и полны отсылок к классической литературе. Критики сравнивают ее произведения с творчеством Уильяма Блейка, Анджелы Картер, Тони Моррисон, Эмили Дикинсон и других писателей.

31

«Так глупо желать тебя» /«I’m a Fool to Want You», 1951/ – джазовый стандарт Фрэнка Синатры, Джека Вулфа и Джоэла Херрона, записанный американской певицей Билли Холидей в 1958 г.

32

Йейтс Уильям Батлер (1865–1939) – ирландский англоязычный поэт-символист, драматург, лауреат Нобелевской премии по литературе 1923 г. Был ирландским националистом, элитистом, считал, что все хорошее может быть только спущено сверху, воспевал авторитаризм, в 1930-х гг. сочувствовал фашистской идеологии, хотя от ирландских фашистов в последние годы жизни слегка дистанцировался.

33

The Lake Isle of Innisfree, 1888 – стихотворение Уильяма Батлера Йейтса, один из символов ирландской идентичности, оно цитируется в ирландских паспортах. В этом произведении, написанном на английском языке, Йейтс отказывается от правил и приемов, принятых в британской поэзии, и, опираясь на кельтскую традицию, задает новый – ирландский стиль. В двенадцати строках поэт тоскует о простоте и безмятежности, жизни на природе, возвращении к корням.

34

В действительности популярный слоган гласит: «Все копы ублюдки» (All Cops Are Bastards).

35

Bartleby, the Scrivener, 1853 – рассказ американского писателя Германа Мелвилла. Герой рассказа, писец Бартлби, угрюмый, бездомный молодой человек, объявляет нечто вроде бойкота обществу, в котором живет. Он отказывается работать, отказывается покинуть помещение конторы, где служит, отказывается быть уволенным за невыполнение служебных обязанностей и отказывается дать объяснение своих поступков.

36

Делёз Жиль (1925–1995) – французский философ-постструктуралист; в своей последней из вышедших при жизни книге, сборнике эссеистики «Критика и клиника» (Critique et clinique, 1993), он посвятил рассказу Мелвилла главу «Бартлби, или Формула».

37

Первый иранский фильм про вампиров «Девушка возвращается одна ночью домой» (A Girl Walks Home Alone at Night, 2014) поставила режиссер Ана Лили Амирпур.

38

Middlemarch, 1871–1872 – роман английской писательницы Джордж Элиот (Мэри Энн Эванс). Рассказывает о жизни в небольшом городке, о силе истинной любви и о том, что настоящие преобразования в жизни чаще всего совершают не те, кто ставит перед собой великие цели, а те, кто просто живет достойно.

39

Мк. 5: 34. В 5-й главе Евангелия от Марка рассказывается о женщине, «которая страдала кровотечением двенадцать лет», что не только подрывало ее здоровье, но и лишало возможности посещать богослужения, бывать в обществе знакомых и друзей, так как в глазах закона она была нечистой. Прикоснувшись с верой к одежде Иисуса, она излечилась: «И тотчас иссяк у ней источник крови, и она ощутила в теле, что исцелена от болезни».

40

Кук Сэм (1931–1964) – американский певец, автор песен и продюсер, фактически родоначальник и ключевая фигура соула как жанра.

41

«Детка, снаружи холодно» («Baby, It's Cold Outside», 1944) – популярная песня Фрэнка Лессера, прозвучавшая в романтической комедии Эдварда Баззелла «Дочь Нептуна» (Neptune's Daughter, 1949) и получившая премию «Оскар»; исполнялась многочисленными дуэтами, в том числе Рэем Чарльзом и Бетти Картер, Бобом Хоупом и Дорис Дэй, Уилли Нельсоном и Норой Джонс и др.

42

Лакан Жак (1901–1981) – французский психоаналитик, философ и психиатр. Базовая идея его учения строится на отношениях «воображаемого» – «символического» – «реального». Среди прочего развивал идею лечения психических болезней через речь.

43

Ин. 3: 3: «Иисус сказал ему в ответ: истинно, истинно говорю тебе, если кто не родится свыше, не может увидеть Царствия Божия».

44

Мф. 10: 34.

45

Имеется в виду черно-белая комедийная драма американского режиссера Ноа Баумбаха «Милая Фрэнсис» (Frances Ha, 2012) по сценарию Баумбаха и Греты Гервиг и с нею же в главной роли.

46

Краус Крис (р. 1955) – американская писательница и режиссер, известная прежде всего откровенным феминистским романом «Я люблю Дика» (I Love Dick, 1997). Это история о замужней женщине, одержимой любовью к случайному знакомому: она навязчиво пишет ему письма и вовлекает в этот эпистолярный роман собственного мужа. Название книги звучит провокационно, поскольку dick также используется как бранное слово, обозначающее «ублюдок», «пенис» или «трахать».

47

«Fairytale Of New York», 1987 – псевдонародная баллада англо-ирландской фолк-панк-группы The Pogues, впервые спетая Шейном Макгоуэном дуэтом с Кёрсти Макколл, считается самой популярной рождественской песней в Ирландии и Великобритании.

Content

Салли Руни
Разговоры с друзьями

Часть 1

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть 2

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Благодарности

Об авторе

Примечания

Примечания