Биби Истон

Рыцарь

B.B. Easton

SKIN

Copyright © 2016. Skin by B.B. Easton

Published by arrangement with Bookcase Literary Agency

and Andrew Nurnberg Literary Agency

Cover design by BB Easton

Перевод с английского Анны Бялко

Художественное оформление Петра Петрова

© Бялко А., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Этот роман – вымысел, основанный на реальных событиях из жизни реально существующих героев, впервые появившихся в воспоминаниях Биби Истон «44 главы о 4 мужчинах». Общие обстоятельства, многие ситуации и характеры Рыцаря и Биби совпадают с реальностью, а подробности, содержание диалогов и второстепенные герои выдуманы.

Так как в тексте в больших количествах встречаются сквернословие, насилие, подробное описание сексуальных сцен и молодежной преступности, эта книга не предназначена… И вообще должна быть полностью спрятана ото всех, не достигших восемнадцати лет.

Эту книгу я посвящаю первому мальчику,

которого я любила.

Тому, кто знал, что я заслуживаю лучшего.

Тому, кто спас меня, отпустив.

Тому, из-за которого я стала школьным психологом.

Прости, что не смогла тебя спасти.

Я старалась.

Предисловие

Если вы прочли «44 главы о 4 мужчинах», то вы знакомы с моей манерой письма. Она вульгарная и саркастичная. Смешная и сексуальная. Вызывающе честная. И я ни к чему не отношусь слишком серьезно. Да господи, в этой книге даже были слова, которых нет в словаре. Я просто их придумала.

Когда я села писать историю Рыцаря – вот эту самую, – я хотела быть честной. Я хотела написать о том, каково на самом деле приходилось пятнадцатилетней девочке из простой семьи в переполненной, небогатой общественной школе в конце 1990-х. И я поняла, что, делая это, мне придется затронуть множество щекотливых тем – для начала, подростковый секс, но, кроме того, расизм, гомофобию, самоубийства, наркотики, алкоголь, бандитизм, оружие, самоповреждения, травлю, домашнее насилие, подростковую беременность, пищевые расстройства, психические заболевания, первую любовь, первые потери и чувство неустойчивости в жизни. Это был мой личный школьный опыт – и даже при том, что я понимала, как все это тяжело, – я все равно хотела написать об этом по-своему. В своем придурочном и легкомысленном стиле.

Но им было плевать на то, что я хочу.

Рыцарь и Биби и в жизни-то не особо слушались указаний, так что их герои не стали исключением. Я быстро поняла, что из этого не выйдет очередных воспоминаний. Эти герои просто такого не позволят. Если я скажу им: «Вот тут вам нужно налево», они покажут мне средний палец и скажут: «А мы хотим направо и пойдем направо». В конце концов я выкинула свою шляпу историка в окно – все равно она мне не шла – и просто попыталась угнаться за ними, пока они описывали круги вокруг меня. Я поместила их в знакомую обстановку, попыталась воссоздать точный сценарий, а они делали то, что делали всегда – все, что хотели, и плевать.

Так что тем из вас, у кого преобладает левое полушарие и кто хочет точно знать, что было в реальности, а чего не было, я могу только сказать, что большая часть событий происходила на самом деле, а то, чего не было, настолько естественно для героев, что с легкостью могло бы быть.

Важно отметить, что все второстепенные персонажи являются отражениями людей, с которыми я была знакома в старших классах, – такие Франкенподростки, собранные из разных физических характеристик и личных особенностей, как минимум из двух моих друзей каждый. Но все сходство с живыми людьми – чисто случайное. Все имена, конечно, тоже изменены, включая название школы и тату-салона Рыцаря. Ну, и я несколько сжала события во времени, уместив их в один школьный год. Так эта история выглядит лучше.

В процессе я выяснила, что, слегка отступая от реальности, я даю героям возможность проявить характеры лучше, чем в реальной жизни. В этом смысле данная история вышла даже честнее, чем просто жесткое перечисление событий. Она вскрывает Рыцаря и Биби до самой глубины души, показывает, какой на самом деле была моя школа и какие ужасные и прекрасные вещи происходили в ней, когда взрослые не видели.

Эта книга – моя правда. Она просто не на сто процентов вся правда.

Часть 1

1

Все будет хорошо, хорошо, хорошо.

Был первый день моего десятого класса, и я вообще не собиралась нервничать. Я собиралась думать только абсолютно счастливые, позитивные мысли. Я собиралась пройти по знакомым коридорам Старшей Школы Персикового Округа, раскачиваясь на стальных носках ботинок, с самоуверенной ухмылкой на лице, потому что в этом году Ланс Хайтауэр должен был непременно объявить мне о своей вечной любви. Просто обязан.

И я не собиралась убиваться ни о том, что безуспешно пыталась замутить с этим парнем всю среднюю школу, ни о том, что у меня, в мои пятнадцать, вообще не было груди. Нет, я собиралась вместо этого мечтать обо всех безумных, внезапных, публичных способах, которые Ланс может выбрать для того, чтобы признаться мне. В конце концов, я только что узнала – благодаря нездоровому пристрастию моего отца к новостям по телевизору, – что в Джорджии подростки могут совершенно законно жениться, если у них есть письменное разрешение одного из родителей. Для меня в этом не было ни малейшей проблемы, потому что я с двенадцати лет безупречно подделывала мамину подпись.

А еще я была страшно довольна, потому что знала, что выбрала идеальный наряд для первого дня в школе. Фирменные черные бойцовские ботинки и стрелки на глазах; абсолютно крутые колготки в сетку-паутинку под моими любимыми, слишком-коротко-для-школы обрезанными джинсами; серая футболка до пупа с лого одной группы, про которую, я уверена, никто даже не слышал; и я буквально не могла поднять руки под тяжестью тысячи металлических, кожаных и бисерных браслетов-фенечек. А еще я летом начала курить (в этот раз взаправду), и моя короткая крутая стрижка углом уже собрала кучу комплиментов, даже от самого Ланса (для чего все и делалось).

Ну и, конечно, весь мой позитив пошел к чертям, как только я добралась до церковной парковки, чтобы покурить между уроками.

В Старшей Персиковой не было секретом, что, если ты хочешь сделать что-то плохое, тебе всего-навсего надо обойти проржавевшие мусорные баки на парковке для учеников, перешагнуть через барьерчик и держать на линию деревьев. Вот и все. На другой стороне ты немедленно оказывался в волшебной лесной стране, которая называлась церковная парковка, в месте, где дети могли спастись от давления нашего переполненного, бедного института общественного образования, чтобы покурить, посмеяться и порадоваться жизни (пусть и всего семь минут за раз). Церковь была давно заброшенной крошечной часовней, которая находилась в процессе поглощения лесной порослью, а парковка была просто площадкой, засыпанной гравием, но для банды непослушных подростков это был рай.

Ну, по крайней мере, это то, что я слышала. Сама я никогда раньше не заходила на церковную парковку во время уроков, но теперь пришло мое время. Я точно знала, что на другой стороне этих деревьев найду своих. Странных, возвышенных, вольных духом, разделяющих мою страсть к альтернативному року, искусству авангарда и экспериментальной фотографии. И они примут меня с распростертыми объятиями, пригласят за свой столик пообедать и нальют пива из бочки, как я видела по телевизору.

Вместо этого я обнаружила там группу самых жутких существ, которых когда-либо видела. Черт возьми. Эти ребята были крутыми с большой буквы «К» и с двадцатью семью буквами «Р». У них были разноцветные волосы. И пирсинг. И нанесенная опытной рукой ярко-красная губная помада, которую я со своими рыжими волосами не могла вытянуть. И аксессуары – ошейники и ремни с шипами, столько, сколько можно было нацепить на байковую рубаху. У одной девочки был джинсовый комбинезон с отрезанными штанинами и одной отвязанной лямкой. Я на этом фоне была не то что не панк-рок, я была жалкий чертов птенец.

По крайней мере, хотя бы мои ботинки были настоящими, винтажными, и подводка безупречной. Уж в этом-то я была уверена. Я отрабатывала эту чертову подводку с десятилетнего возраста. Пока у меня были приличные отметки, моим родителям-хиппи было без разницы, сколько на мне косметики, как я одеваюсь и сколько матерных слов произношу за обеденным столом. (Под обеденным столом я имею в виду журнальный столик у телевизора в гостиной.) Так что я стояла с краешку и пыталась не пялиться в открытую, цепляясь за свои «Кэмел лайт» и за надежду, что, может, кто-нибудь заметит хотя бы мое искусство красить глаза.

Я смотрела, как парни тискают и лапают своих подружек, а их гигантские сиськи подскакивают при каждом хихиканье.

«Зуб даю, они занимаются сексом, – думала я. – Все до единого».

Мои лицо и шея вдруг стали горячими и зачесались.

«Ну во-о-от, теперь я еще и краснею. Офигеть».

Я опустила голову и уставилась на свои ботинки, которые благодаря полному и абсолютному отсутствию груди могла разглядеть во всей красе.

«Почему героиновый шик не мог до сих пор остаться в моде? Может, он все же вернется? Пожалуйста, пусть вернется».

Все вокруг выглядели как Дрю Бэрримор, а я – как будто кто-то нарисовал забавную рожицу с веснушками на одном из ее мизинцев.

Моя Лучшая Подруга, Джульет Ихо, должна была ждать меня тут, но через несколько минут стало понятно, что она опять меня кинула.

«Наверняка тискается с Тони в его машине».

Джульет встречалась со взрослым придурком, которого выгнали из старшей школы лет десять назад, и с тех пор он так никуда и не пристроился. Он всегда ошивался рядом с нами, где бы мы ни были, прислонившись к капоту своего раздолбанного старого «Корвета» в позе актера, играющего роль Будущего Убийцы Детей в фильме 1985 года. Тони не вызывал у меня теплых чувств, но он нравился Джульет и в силу возраста мог покупать нам сигареты, так что я помалкивала.

Когда я как раз собиралась затушить свой окурок и поволочься обратно в школу, я вдруг почувствовала, как сзади меня обхватили две сильные руки. Одна стиснула мою грудную клетку, а вторая подхватила меня под коленки. Прежде чем я успела завопить: «Насилуют!» – меня оторвали от земли, перевернули вверх ногами и водрузили кверху задом на чье-то великанское плечо. И пока он не хлопнул меня по заднице, рассмеявшись своим чудесным, мягким смехом, от которого стало горячо и пусто внутри, я не понимала, что это меня поймал мой вечный возлюбленный Ланс Хайтауэр.

Чертов Ланс Хайтауэр. Господи, он был идеален. Мы были ровесниками, но Ланс при этом был минимум на голову выше большинства старшеклассников и сложен как взрослый мужчина. В пятнадцать лет у него уже была постоянная пятичасовая щетина. Несмотря на точеные черты диснеевского принца, Ланс был иконой панк-рока. Он всегда одевался одинаково, как безупречный подонок: линялые черные «конверсы», линялые черные джинсы и линялая черная куртка-толстовка с капюшоном, покрытая заплатами с эмблемами каких-то европейских андеграундных панк-групп и анархистскими лозунгами, которые он сам писал во время уроков. Эта толстовка была такой знаменитой, что, кажется, у нее был собственный фан-клуб.

Венчал все это линялое великолепие такой же линялый, слегка переросший, зеленый ирокез. Он добавлял к и без того почти двухметровому росту Ланса еще сантиметров десять, а цвет подчеркивал зеленые проблески в его светло-карих глазах.

Ах, Ланс. Я умирала по нему с шестого класса. До прошлого года я восхищалась им только издали, пока мы не попали в один класс на уроке гончарного дела. И тут уж у нас начался самый зажигательный флирт. Бомбический. Единственная проблема была в том, что я в это время встречалась с его лучшим другом Колтоном, так что дело не могло зайти слишком уж далеко.

Но тут случилось чудо. Колтон взял и уехал в Лас-Вегас, жить со своим папашей, прямо посреди весеннего семестра. Я, чисто из уважения, несколько часов поизображала печаль, после чего немедленно возобновила кампанию по получению статуса матери лансовых детей. Проблема была в том, что у нас с Лансом не было больше общих уроков, так что весь флирт должен был укладываться в семиминутные перемены. Но сейчас, в десятом классе, который, я уверена, станет моим лучшим школьным годом, у нас с Лансом наконец совпал чертов обеденный перерыв. И к маю я собиралась уже носить его фамилию. Я просто знала, что так и будет.

– Ланс! Что ты делаешь! – заверещала я, хихикая. – Поставь меня! Я не могу дышать! Твое плечо давит мне на живот!

– Как мило! У меня тоже захватило дыхание, детка! – хохотнул Ланс.

Господи, какой у него голос. Словно чертовы ангельские колокольчики. Для такого амбала с убойным лицом у Ланса был на удивление мягкий и кокетливый голос. Первые несколько раз, когда я слышала этот мягкий звук, исходящий от парня с такой прекрасно суровой мордой, у меня сносило крышу. А эти его шуточки. Готова поклясться, у него каждый раз была новая. Черт, я обожаю Ланса Хайтауэра.

Я захихикала громче, отчего у меня еще сильнее заболел живот, и забарабанила по его безупречной заднице в заплатках.

– Поставь меня на землю, козел!

Прежде чем он успел ответить, мы услышали жуткий удар со стороны парковки и низкий голос, который кричал:

– А ну, повтори, твою мать!

Ланс, крепче придержав меня за ноги, развернулся в сторону скандала. У меня закружилась голова, я вцепилась в Ланса и попыталась высунуть голову сбоку, чтобы посмотреть, что там такое.

Хотя кровь прилила к моим глазам и я не могла четко разглядеть все происходящее, я все равно тут же опознала агрессора. Я не была с ним знакома, но много о нем слышала. О нем все слышали. Это был единственный на все четыре тысячи учеников нашей пригородной старшей школы скинхед.

Я заметила его еще в девятом классе, потому что он был буквально единственным известным мне человеком, который носил подтяжки (такие тонкие). В мире клепаных ремней и цепей этот придурок носил подтяжки – воплощение дебилизма. И они выглядели на нем пугающе, как кольца на хвосте гремучей змеи.

И эта змея стояла в десяти метрах от нас, скалясь на мелкого пацана со скейтом, который, стараясь не зареветь, держался за быстро распухающую челюсть.

Когда же он не повторил того, что скинхед хотел от него услышать, тот просто утопил свой кулак в животе пацана со скейтом, отчего пацан согнулся и издал такой страшный звук, что я решила, что в нем лопнуло что-то жизненно важное. Левой рукой скинхед ухватил пацана за волосы, свисающие до подбородка, откинул его голову назад и проорал прямо в испуганное лицо:

– А ну, повтори свое дерьмо!

Мне показалось, что меня сейчас вырвет. У меня стучало сердце и пульсировало в висках от того, что я висела вниз головой, но я ощущала только тошнотное чувство беспомощности и унижения за этого беднягу. Мои родители были пацифисты, и у меня не было братьев и сестер. Я никогда раньше не видела, чтобы кого-то били, по крайней мере в реальной жизни, и я ощущала этот удар, как будто он был нанесен непосредственно по мне.

Некоторым образом так оно и было. Этот удар потряс меня до основания. Он показал мне, что бессмысленное зло и жестокость на самом деле существуют и даже носят ботинки и подтяжки.

Мальчик продолжал молчать, и скинхед оттолкнул его голову с такой силой, что тот отлетел в сторону и упал лицом и руками на землю. Он пролетел несколько метров, прежде чем остановился. Сжавшись в комок, бедняга замер и только издавал тихие, скрипящие звуки, как будто старался подавить крик.

Вместо новой атаки его мучитель начал медленно кружить над ним, как ястреб. Затаив дыхание и крепко вцепившись в Ланса, я, невзирая на боль в глазах, смотрела снизу вверх, как скинхед приближался к своей жертве. Его спокойствие приводило меня в ужас. Он не был злым, не был взбешенным, он просто… рассчитывал. Спокойно рассчитывал.

Подойдя к парню, который мелко трясся и всхлипывал, скинхед медленно перевернул его на бок своим тяжелым бойцовским ботинком. Не разжимаясь, несчастный выдавил что-то, напоминающее сдавленные извинения. Явно не впечатлившись, агрессор нагнулся к его лицу и прижал мощную руку к его голове. Сперва я не поняла, что он делает, но, когда парень начал визжать от боли, я осознала, что скинхед просто вжимал его лицо в гравий парковки.

– Что ты сказал? – тихо спросил скинхед, наклонив голову набок, словно ему на самом деле было интересно. Он усилил давление, и на его мускулистой руке начали вздуваться вены.

– Прости! Прости! Я не хотел! Пожалуйста, не надо! Прошу! – К концу извинений крик несчастного становился все громче, потому что этот бессердечный, безволосый демон продолжал вдавливать его лицо в каменную крошку.

Скинхед отпустил пацана и распрямился. Выдохнув, я обмякла на плече у Ланса, но тут же, не веря своим глазам, увидела, как скинхед пнул лежащего мальчика ногой пониже спины, второй раз, третий. К тому моменту, как мои глаза зафиксировали удары, а уши – крики, все уже закончилось, но что-то в моей душе навсегда изменилось.

Она как будто сказала: «Эти люди дерутся, и это гадко, но тебе, детка, лучше к этому привыкнуть».

Ланс медленно опустил меня, и я повисла на нем, как на дереве. Спрятавшись за крепкой фигурой Ланса, я смотрела, как скинхед лениво сплюнул на землю возле своей жертвы, закурил и уверенной походкой пошел… прямо ко мне. Гравий хрустел под стальными носками его ботинок, которые высовывались из-под туго закатанных голубых джинсов. В ботинках были красные шнурки, грудь перетягивали красные подтяжки – грудь, обтянутую черной футболкой с надписью Lonsdale.

Укрывшись за надежным Лансом, я набралась храбрости взглянуть на лицо скинхеда. Это как взглянуть на призрак. Он был похож на человека, но в нем совсем не было никакого цвета. Его кожа была белой. Волосы и ресницы были практически прозрачными, а его глаза… Эти глаза были призрачного, ледяного, серо-голубого цвета. Как у зомби. Когда они встретились с моими, у меня волосы встали дыбом, как будто в меня одновременно вонзилась тысяча крошечных иголочек.

По мере приближения этот зомбовзгляд перебегал с меня на Ланса. Казалось, скинхед чем-то недоволен. Я почувствовала исходящее от него звенящее электрическое напряжение злости еще до того, как он подошел к нам, и зажмурилась, словно готовясь к худшему. Когда ничего не случилось, я осторожно приоткрыла глаза и выдохнула. Атмосфера заметно переменилась. Статическое напряжение исчезло. Он ушел. Позади него остались избитый мальчик, все еще тлеющий окурок «Мальборо» и мои мозги, разметанные по округе.

Каким бы травмирующим ни выдался мой первый перекур, я не могла сосредоточиться на уроке экономики вовсе не из-за этого. А из-за того, что, как только прозвенит звонок, я пойду обедать вместе с чертовым Лансом Хайтауэром – ну, и со своими друзьями, конечно, Джульет и Августом, но главное – с чертовым Лансом Хайтауэром.

Я смотрела, как шевелятся губы учителя, но слышала при этом только лихорадочный бег своих мыслей. Я хочу обязательно сесть рядом с ним. А что, если я приду туда первой? Сядет ли он со мной? Может, лучше спрятаться и подождать, чтобы Ланс пришел и сел, и тогда прибежать и сесть рядом с ним, пока кто-то другой не займет место. Да. Точно. И тогда у меня будет повод до него дотронуться. И я буду смеяться над его шутками. Это и не сложно. Он такой веселый. И прекрасный. И высокий. И крутой. И вообще офигенный.

Звонок наконец прозвенел, я подскочила, как будто подо мной горело, и понеслась в туалет поправлять косметику. Потом я потрусила в кафетерий, приглядываясь, за каким столом сидят все крутые. Каждый панк, гот, нарк, веган, хиппи, скейтер и металлист в нашей школе хотел сидеть за этим столом, а Ланс, хотя он учился только в десятом классе, был его признанным королем. Получить место рядом с ним было не так-то просто.

Вбежав, я поняла, что Ланс не только уже занял свое место – ровно посередине пятиметрового стола, – но что прямо рядом с ним уже сидит не кто иной, как проклятый Колтон Харт.

Черт.

Вот же черт побери.

Какого черта он вернулся?

Колтон был крупной засадой на моем пути к тому, чтобы стать миссис Хайтауэр. Он вечно был в каждой бочке затычка – собственно, так я и стала его подружкой, потому что он вечно влезал между мной и Лансом, пока я не сдалась и не разрешила Харту меня поцеловать. Что он и сделал. И не раз. Не поймите меня неверно, тусоваться с Колтоном Хартом значило отличным способом провести время. Он был ужасно милым. И забавным. И ехидным. И плохим. Он просто не был Лансом.

Но формально Колтон все еще считался моим парнем.

Боже, боже, а что, если он думает, что мы с ним еще вместе? Нет. Не может быть. Он даже не позвонил мне ни разу, как уехал. Он, может, перетрахал там всех стриптизерш, в этом своем Лас-Вегасе, и я для него никто. Просто девчонка, которая осталась в Джорджии, которая даже лапать себя не давала. Вот и отлично. Ничего. Такого.

Подойдя поближе, я не могла не признать, что он чертовски хорошо выглядел. Лучше, чем раньше. Он был похож на злобного Питера Пэна. Торчащие русые волосы с золотистыми кончиками, острые уши, улыбка, как у модели. Когда он уезжал, он тоже был панк-рок, как мини-Ланс, но, наверное, его старший брат-скейтер наложил на него в Вегасе свой отпечаток. Колтон сменил свои ботинки на пару кроссовок «Адидас», бандажные штаны – на черные карго-шорты, а кованый ремень – на цепочку.

Рядом с ними обоими были свободные места, но я села рядом с Лансом, чтобы сразу обозначить, чья я девушка. Ну, или чьей девушкой я хочу быть.

Как только я села и бросила рядом рюкзак, Колтон тут же заорал: «Киска! Тащись скорей сюда!» Я взглянула на Ланса, который не сделал даже попытки спасти меня, и вздохнула. Поднявшись и обойдя его, я обнялась с Колтоном, который уже вскочил и ждал меня с распростертыми объятиями.

Изображая восторг, я сказала:

– Привет, Колтон! Боже мой! Когда ты вернулся?

А он в это время выжимал из меня дух.

– На той неделе, – ответил он, раскачивая меня из стороны в сторону. – Маме стало одиноко. Что я могу поделать? Жизнь без меня тяжела. – Оторвавшись от меня, он подмигнул. – Правда?

Я состроила в ответ гримасу, но не смогла сдержать предательской улыбки. Он правда был ужасно милым. И от него так приятно пахло. Как от девочки. Колтон всегда любил всякое – и для волос, и для кожи – он был чистюля и гордился этим.

Оглядев меня с головы до ног, Колтон присвистнул:

– Да только погляди на себя. Я прямо думаю, как это я мог от тебя уехать. – Я покраснела и опустила глаза. – Хочешь поехать сегодня домой на автобусе, со мной? Как раньше? Мама там как раз затарила пива в холодильник…

Да. Нет. Не знаю…

Прежде чем я успела ответить какую-нибудь глупость, вмешалась Джульет и спасла меня:

– Она едет домой со мной, Колтон. Биби теперь моя сучка.

Джульет поставила свой поднос напротив моего рюкзака и уставилась на Колтона. Она всегда его недолюбливала. Для начала, когда мы с ним стали встречаться, я практически ее бросила. Я начала ездить домой с ним, а не с ней – ну да, мерзко, я знаю, но мне было четырнадцать, и это был мой первый настоящий парень. Я почти уверена, что «первый настоящий парень» было бы принято за уважительную причину для временного помрачения даже в суде. Но Джульет ненавидела его еще и за то, что я проболталась ей, как сильно он настаивал на том, чтобы мы сделали с ним это по-настоящему. Я бы сдалась, если бы он не сказал мне, что уезжает. А я не собиралась сдаваться всякому, кто через пару недель собирался уехать навсегда. Кроме того, я берегла себя для Ланса Хайтауэра.

Колтон с минуту поглядел на нее, а потом улыбнулся:

– А мне можно будет посмотреть?

Все рассмеялись, даже Ланс, который следил за всем этим с возрастающим интересом. Вернувшись на свое место рядом с ним (подальше от облака феромонов по имени Колтон Харт), я судорожно выдохнула и благодарно взглянула на Джульет. Ланс, продолжив разговор с Колтоном, опустил руку под стол и успокаивающе сжал мне ногу выше колена. После чего так и оставил там свою руку, и я молилась всем известным богам, чтобы он поднял ее еще чуть повыше. Этого он не сделал, но его пальцы рассеянно перебирали отверстия в моих сетчатых чулках, отчего у меня так захватило дыхание, что я едва не задохнулась и чуть не умерла ко всем чертям.

Я почти отключилась, когда Август, про которого я вообще забыла, заговорил со мной со своего места рядом с Джульет.

Мы с Августом Эмбри дружили с самого первого класса, в котором учились вместе. Тогда он был стеснительным пухлым малышом, у которого не было друзей, а я была нахальной маленькой болтушкой, у которой тоже не было друзей, так что мы подружились. Он был мне как брат.

Август и сейчас оставался стеснительным пухлым малышом. Свои добрые карие глаза он прятал под челкой волос, выкрашенных в черный цвет, и каждый вечер красил ногти в черный им под тон. Конечно, с утра он снова смывал лак, оставляя лишь мелкие черные точечки, как дорожку из хлебных крошек. Август был милейшим и добрейшим человеком из всех, кого я знала.

Я поняла по его поведению, что он тоже не в восторге от возвращения Колтона. После его отъезда Август с Лансом заметно сблизились. Им нравилась одна и та же жуткая музыка, и они соревновались, у кого в коллекции больше записей самых лучших и редких групп, так что Августу не могло понравиться возвращение лучшего друга Ланса.

– Привет, А! – заорала я с излишним энтузиазмом, стараясь не выглядеть так, как будто парень рядом гладит в этот момент мою ногу под столом. – Я и не знала, что у тебя тоже сейчас обед. Ты что, отрастил волосы? Классно! – Август улыбнулся и стал внимательно рассматривать свой поднос с едой, словно решив, что ее нужно срочно переложить.

Я повернулась к Джульет, чтобы спросить, можно ли мне будет поехать домой с ней и с Тони, и обнаружила, что она ушла. Но ее вещи лежали тут, и мне показалось, что я слышу ее голос. Как бы это ни убивало меня, но я убрала руку Ланса, чтобы заглянуть под стол. Там она и сидела, на полу, сложив ноги по-турецки и разговаривая по мобильнику, что было в школе строжайше запрещено. Значит, она могла разговаривать с единственным человеком.

– Джульет, – прошептала я.

Она раздраженно подняла взгляд:

– Ну что?

– Спроси Тони, сможет ли он меня сегодня подвезти?

Она моргнула и прошептала в свою «Нокиа» размером с кирпич:

– Биби тоже хочет поехать с нами домой, нормально? – Услышав ответ, она показала мне большой палец.

Класс.

И тут я почувствовала, что Ланс нажимает рукой мне на затылок, и увидела, как вздымается перед моими глазами его ширинка. Завизжав, я резко дернулась, отчего моя голова впечатала руку Ланса снизу в крышку стола. Когда я, вся красная, вылезла из-под стола с видом девушки, только что съевшей на ланч член панка, все кафе заржало в голос.

Я уставилась на Ланса, изо всех сил стараясь казаться рассерженной, но у него были закрыты глаза, и он так хохотал, что даже не издавал никаких звуков. И только от вида этого огромного дебила с ирокезом и улыбкой до ушей я в одну секунду растеклась лужей сладкого сока. Я тоже рассмеялась, осторожно взглянув в сторону Колтона.

Он смеялся, но в его глазах не было улыбки. Наверное, ему не очень понравилось, что вся столовка подумала, будто его девушка устроила его лучшему другу минет под столом.

И в этот момент я поняла, что с Колтоном у меня проблем не будет. Ланс только что дал всем понять, ясно и очевидно, что я – его девушка.

От всплеска смеси гормонов и надежды я оказалась на краю внезапного внутреннего взрыва, так что почти не заметила громкого хлоп, который раздался где-то позади меня. И, в общем, как-то не ощутила волны некоторой дрожи, пробежавшей по всему столу. И не оборачивалась взглянуть, что там такое, пока лица всех вокруг не изменились и все они не уставились куда-то мне за плечо. Тогда я крутанулась на стуле, следуя за направлением общих взглядов, и увидела опустевший стул в конце стола…

Хм, ну ладно… Где я была? А, ну да… Я планировала весеннюю свадьбу…

В конце учебного дня я, волоча за собой свой набитый рюкзак, прорывалась против потока подростков, выбегающих из здания, в поисках своего нового шкафчика. По словам классной, мой старый шкафчик летом выкинули, чтобы сделать новую научную лабораторию. Она дала мне обрывок бумажки с номером нового и шифром от замка, сказав, что это «где-то в коридоре С». Я уже не могла дождаться, когда отыщу его, чтобы наконец избавиться от груды пятикилограммовых учебников, которых мне навыдавали.

Стиснув клочок со своим новым номером, я скользила глазами по десяткам одинаковых металлических дверок, пока не нашла тот, что выделили мне. Он, ну конечно, оказался почти в конце коридора, возле самого выхода, ведущего к парковке для учеников. Сразу полегчало.

Мой первый день в десятом классе закончился, и в целом он был ошеломительно успешным. Я курила с крутейшими из крутых; мой обеденный перерыв совпал с перерывами у Ланса, Джульет и Августа; я получила кучу комплиментов по поводу своей новой стрижки и колготок в сетку; и вот теперь у меня новый шкафчик в коридоре для старшеклассников. Мне, конечно, пришлось немного помучиться, пока я открыла его с этим новым шифром, но, когда шкафчик открылся, все стало вообще зашибись.

Наклонившись, чтобы засунуть туда последние книжки из своего несчастного рюкзака, я вдруг замерла, парализованная видом двух черных ботинок со стальными носами и кроваво-красными шнурками в нескольких сантиметрах от моего лица…

Черт.

Черт, черт, черт.

Только не он. Кто угодно, только не он.

Я начала копаться в ящике, надеясь, что если я не замечу скинхеда, то он как-нибудь волшебным образом исчезнет. Но, когда я наконец поднялась с руками, полными книжек, мне пришлось, собрав все свое мужество, посмотреть ему в глаза.

Глаза зомби. Господи, радужки его глаз были такими светлыми, бледно-серо-голубыми, что зрачки по контрасту казались бесконечными черными дырами. Две черные дыры, которые втягивали меня внутрь.

«Идиотка, говори что-нибудь!»

– Кхм, привет, – сказала я чьим-то посторонним голосом.

Он не ответил. Он просто стоял, склонив голову набок, и изучал меня этими мертвыми, ледяными глазами. Так же, как смотрел на того парня на парковке перед тем, как впечатать в землю его лицо.

Сглотнув, я заставила себя прервать тишину.

– Извиняюсь, тебе что-то нужно? – пропищала я, стараясь казаться маленькой и милой. Заморгав, я раскрыла глаза пошире, чувствуя себя червяком, которого вот-вот раздавят тяжелым черным ботинком.

– Твое барахло завалило мой шкаф, – сказал он. Его голос был низким, ясным и мрачным.

– О господи! Прости, пожалуйста! – Едва не споткнувшись, я отпихнула ногой свой полегчавший рюкзак. Скинхед тут же схватился за ручку шкафчика рядом с моим и пнул его ногой в левый нижний угол, отчего тот тут же распахнулся без всякого кода. Я непроизвольно вздрогнула, представив, как та же нога несколько часов назад впечаталась в спину несчастного мальчика. Боясь, чтоб скинхед не учуял моего страха, я быстро спрятала лицо за дверцей своего шкафа, занявшись перекладыванием книг и тетрадей по цвету, размеру, чертовой десятеричной системе, да как угодно. Потом до меня кое-что дошло. И, прежде чем я успела остановить себя, мой идиотский рот раскрылся:

– А разве тебя не наказали?

Я почувствовала, что заливаюсь краской, когда скинхед захлопнул свой шкаф и спросил безо всякого выражения:

– За что?

Он что, издевается? Мы же оба знаем, что он сделал.

– Ну, за эту драку. Сегодня. На церковной парковке, – пробормотала я куда-то в свой шкаф.

При одном лишь воспоминании об этой… атаке кровь начала пульсировать во мне с дикой силой, а мозг – умолять меня бежать как можно быстрее. Я повернулась и продолжила свою инвентаризацию, надеясь скрыть ужас и неловкость, которые, я была уверена, отражались в моих больших, глупых, оленьих глазах, которые ничего не могли скрыть. Мое лицо всегда было предателем, выдающим все мысли. И все чувства.

Когда скинхед заговорил, мой тонкий металлический щит затрясся:

– Меня не наказали потому же, почему и тебя не оставили после уроков за курение. Эта фигня была за школьной территорией.

– А он в порядке?

«Господи! Мой идиотский рот! Биби, фильтруй базар!»

– Кто? Этот мелкий дебил с парковки? Ну, будет ссать кровью с неделю, но не помрет.

Дверца, за которой я пряталась, начала медленно закрываться. Отпрянув, чтобы металл не оцарапал мне лицо, я неохотно обернулась в сторону парня с глазами трупа, который настойчиво пытался закрыть дверцу. Когда она плотно защелкнулась и мне стало негде прятаться, ЗомбиГлаз наклонился ко мне и обхватил мое туловище левой рукой. Зажмурившись, я приготовилась к тому, что сейчас случится что-то ужасное и кровавое.

Понизив голос так, что его могла услышать только я, он сказал:

– Если ты дашь уроду как следует по почкам… вот тут… – Я вдруг почувствовала, как меня ткнули пальцем в нижнюю часть спины. – Он будет ссать кровью.

Мои глаза распахнулись, и я тут же об этом пожалела. Серо-голубой взгляд был слишком близко. Его палец задержался на моей спине слишком долго, и воздух вокруг нас начал потрескивать, предупреждая меня о высочайшем уровне опасности.

«Опасно! Опасно! Тебя хватает скинхед! Он может убить тебя одним пальцем, Биби! Убить и сожрать твой мозг!»

Но я не могла шевельнуться под взглядом этих глаз. Вблизи они были почти прозрачными. Как два хрустальных шара, которые могли бы показать мне душу этого жуткого существа. В этом состоянии странного гипноза из моего рта, путаясь, снова вырвались слова:

– За что ты его бил?

После паузы, такой долгой, что во мне возникла надежда на то, что, может быть, я не спросила этого вслух, он ответил:

– Потому что он назвал твоего дружка пидором.

У меня в глотке немедленно столкнулись и застряли примерно три миллиона вопросов.

А) Почему кто-то, выглядящий как чертов наци, бьет кого-то, кого он даже не знает, за то, что тот назвал пидором другого парня?

Б) Не должен ли он был, наоборот, поддержать его?

В) Почему он назвал Ланса моим дружком? Ланс НЕ МОЙ парень. В смысле, я хочу, чтобы он им был. Господи, да я бы хотела не слезать с него ни на секунду и рожать всех его детей, но он еще не мой бойфренд.

Г) Почему кто-то вообще мог подумать, что Ланс гей? Он же вообще не гей.

Но единственным, что я смогла пропищать, было:

– Ты что, защищал Ланса?

Я никогда не думала, что блеск глаз может быть таким жутким. Блин. Я вляпалась. Я все-таки достала его своими идиотскими вопросами. Почему мне вечно надо лезть к самым страшным? Моя мать до сих пор любит рассказывать историю, как я в три года, взяв в «Макдональдсе» свою детскую порцию, подошла к группе байкеров в кожаных куртках, села рядом и спросила самого жуткого из них, почему у него волосы завязаны в хвостик. Согласно ее словам, мой вопрос звучал так: «Хвостики должны носить только девочки».

Из-за моего любопытства меня когда-нибудь пришибут.

Скинхед, который теперь был тоже вполне похож на убийцу, убрал руку с моей спины и уперся ею в мой шкафчик, как раз над моей головой. Наклонив голову набок, он изучал меня, словно прикидывая, как живьем содрать с меня шкуру, а я, конечно же, так и стояла, моргая и глядя на него, как полная идиотка.

Основные инстинкты типа дышать, говорить, бежать стали мне совершенно недоступны. Как будто меня загнала в угол гремучая змея. Змея, от которой почему-то пахло чистым бельем, сигаретами и немного сладковатым одеколоном.

– Нет, – сказал он. – Я защищал тебя.

Это чересчур. Это уже слишком. Я отвела взгляд и отступила на шаг, споткнулась о свой рюкзак, про который совсем забыла, и чуть не упала. Обернувшись, чтобы поднять его, я сделала глубокий вдох и попыталась сгруппироваться, прежде чем снова взглянуть на скинхеда. Когда я все же сделала это, уголки его призрачных глаз сморщились, а рот слегка сдвинулся набок. Придурок. Ему нравилось смотреть, как я тут корячусь.

Все еще усмехаясь, он продолжил:

– Я шел и услышал, как этот мелкий говнюк говорил приятелю, что у него стоит на «ту маленькую рыжуху в сетках». И в этом я с ним согласен, Панк. Думаю, на тебя встало у всех парней на той парковке.

Я вспыхнула. Господи, теперь я еще и краснею! Только этого не хватало.

Он продолжил, и тут его ухмылка сменилась чем-то таким, от чего у меня кровь застыла в жилах.

– Когда он увидел, что этот здоровый придурок схватил тебя, его чуть не порвало. – Последнее слово он как будто выплюнул сквозь сжатые зубы. – И он сказал своему другану, что ты, должно быть, любишь в жопу, раз тратишь время на этого пидора.

Сглотнуть. Вдохнуть. Что???

– И т-ты его ударил?

Скинхед с глазами зомби нагнулся к моему уху, и я ощутила на своей шее его жаркое, ядовитое дыхание.

– Я. Надрал. Его. Чертову. Задницу.

Мои конечности пришли в движение независимо от моей воли. Ноги попятились назад. Руки нашарили лямки рюкзака.

– Э-э-э, спасибо, – промямлила я, стараясь не смотреть на него. – Я… э-э… должна идти… А то пропущу… Спасибо еще раз…

– Рыцарь, – объявил он, когда я, развернувшись, рванула к дверям. – Спасибо, Рыцарь.

Черт побери.

2

– Надо тут как-нибудь переночевать, – сказала я, глядя в августовское небо сквозь сеть ветвей многометровых южных сосен. Мы с Джульет лежали на спине посреди самой большой моей ценности – батута.

Я начала клянчить батут у своих родителей лет с десяти. Мама сразу сказала «нет», потому что боялась, что я сверну себе шею. Отец сказал «нет», потому что боялся, что чей-нибудь ребенок зайдет к нам во двор, свернет себе шею, и тогда нас засудят, отберут дом, и мы все умрем в нищете под забором. Но если я что и выучила из того, что значит быть единственным ребенком, так это то, что все «нет» на самом деле означают просто: «Ты еще не достала меня как следует». И я прыгала на их кровати каждый вечер, пока она не сломалась.

На это ушло несколько месяцев, но в конце концов родителям пришлось купить сразу и батут, и новую кровать. Думаю, в том году они получили дорогой урок, стоит ли говорить мне «нет».

Так как родители все еще переживали насчет кровати, они называли мой прекрасный батут не иначе как «эта зараза» и поставили его от глаз подальше, за деревьями позади дома. И не могли доставить мне большей радости.

Это было прекрасно – личный кусочек упругой свободы. Когда его только купили, я уходила туда и могла прыгать на нем часами, но к началу старшей школы это потрепанное проржавевшее ведро стало просто местом, где я могла писать свои яростные стихи, курить и болтать с Джульет о парнях. (Под парнями я подразумеваю чертова Ланса Хайтауэра.)

– Да ты спятила? Комары сожрут нас тут живьем.

Джульет не разделяла моей любви к природе. Но зато разделяла пристрастие к сигаретам и парням, почти на год опережая меня по обоим предметам.

– Мне надо сесть. Вся шея затекла, – сказала я, меняя позу и морщась.

– Ты что, так и не пользуешься своим шкафом? – спросила Джульет своим привычно ядовитым тоном.

– Ну да, – ответила я, старательно разминая мозоли на плечах. Там были буквально ямы, продавленные весом всех учебников, которые я вот уже две недели таскала у себя на спине.

– Ты просто какая-то трусливая жопа! Скелетон же тебя не съест. Возьми и положи учебники в свой дурацкий шкаф, пока у тебя не начался сколиоз.

– Господи! – заверещала я. – А эти его жуткие глаза, Джулс. Я не могу туда пойти. Просто не могу. Прикинь, ну – он пытался закрыть мой шкаф, пока я была внутри. Ну кто так делает? И он до меня дотронулся! И избил этого пацана, которого впервые увидел, вообще ни за что! Этот Рыцарь – отстой, Джульет. Вот увидишь, он кого-нибудь однажды убьет, и я не хочу быть этим кем-то.

Джульет подняла руки.

– Я ж не говорю, что он не страшный. Да господи, даже когда он просто сидит в конце стола и пялится на тебя… Врать не буду. Он, может, и взаправду ужасный людоед. Я просто говорю, что тебе нужен шкафчик. Твой рюкзак весит больше тебя самой.

– Может, ты пустишь меня в свой? – спросила я, хлопая ресницами.

Джульет резко села и посмотрела мне в глаза:

– Без шансов. Я видела этого Кощея. Если твой дружок-нацист узнает, где ты прячешься, он просто размажет мою задницу по асфальту.

– Ну, может, и не размажет, – сказала я. – Кажется, наци как раз были заодно с японцами в той войне?

– Ага, но я-то еще и наполовину черная. – Джульет пихнула меня в плечо, отчего я снова шлепнулась навзничь на черный нейлон. Мы обе заржали, я оттолкнулась, подпрыгнула и снова села.

Я ужасно любила Джульет. Она была такой искренней, яркой и бесстрашной. Когда я хотела быть сильнее, храбрее и круче, я всегда пыталась изображать ее.

Когда мы отхохотались, Джульет легла на бок и спросила:

– А как насчет Ланса? Может, он мог бы провожать тебя к шкафчику? И защищать от Скелетона.

– Может, и мог бы, если бы надел костюм супергероя.

Ухмыльнувшись, Джульет сказала:

– Он каждый день таскает тебя на плече, как пещерный человек. Я уверена, он защитил бы тебя от Скелетона. Видно же, что он мечтает затрахать тебя до потери пульса.

– Заткнись! – Я чувствовала, как по моему лицу растекается глупейшая улыбка, и я краснею до ушей. – Если бы он хотел… Ну, сделать это, разве он не попытался бы меня поцеловать? Я уже думаю, может, я просто не в его вкусе? Может, ему нравятся девочки с розовыми волосами и серьгой в носу?

И с сиськами.

– Да ты просто дура! Ты на себя посмотри! И если до Ланса еще не дошло, что ты хочешь его здоровый член, значит, он просто такой же идиот, как и ты!

– Вввву-у-у-у-у! – взвыла я, пихая Джульет в плечо так же, как она меня. Завизжав, она перехватила мою руку повыше локтя, увлекая меня за собой.

Мы барахтались, подпрыгивали, ржали и фыркали, как два тюленя, пока Джульет внезапно не завопила:

– Боже! Я знаю, в чем проблема! Биби! А что, если у Ланса есть подружка???

Смех замер у меня в горле, и Джульет, увидев мою реакцию, тоже затихла. Единственным звуком, оставшимся от нашей возни, был тихий скрип качающихся пружин. Я судорожно перебирала в голове все свои разговоры с Лансом в поисках каких-нибудь пропущенных признаков его подружки.

Как может у такого крутого парня не быть подружки? Я уверена, она какая-нибудь модель тату, или танцовщица экзотических танцев, или шпагоглотательница на ярмарке.

– Я могу у него спросить. – Джульет с сочувствием смотрела на меня своими черными миндалевидными глазами, густо обведенными черной подводкой, чтобы скрыть тот факт, что она повыдрала себе почти все ресницы. Она и брови тоже почти все повыдрала и закрашивала их тем же черным карандашом, а еще у нее было несколько залысин на затылке. Но об этом никто не знал, кроме меня.

– Нет! Господи, ты что! Даже не смей!

– Точно? – Джульет села, раскинув по плечам длинные черные волосы. – А что, если у него все же есть подружка? Разве ты не хочешь это узнать?

– Да… Нет… Не знаю! – Я инстинктивно протянула руку и вытащила из ее волос сухой листок. Мне всегда так хотелось иметь длинные прямые волосы. Как у моих Барби. Барби были стандартом красоты, на котором я выросла, а я была ну совсем не похожа на этих сволочей. У меня были рыжеватые, волнистые и тонкие волосы, которые отказывались расти ниже плеч. Кожа была покрыта коричневыми веснушками и шрамами, потому что я все время куда-то падала и меня кусали все дурацкие собаки, которых я просто должна была погладить. И у меня не было никаких телесных выпуклостей, как у Барби. Вообще никаких проклятых изгибов.

Крошечный рот Джульет изогнулся в зловещей усмешке:

– Я завтра же у него спрошу.

– Нет! – завизжала я. – Нет! Я сама! Я сама! Пожалуйста, ничего не говори ему!

– Ты собираешься спросить Ланса Хайтауэра, есть ли у него подружка? Да не плети!

– Да! Я клянусь!

Джульет сделала большие глаза, и тут мы услышали безошибочное чихание и треск приближающегося старинного «шевви».

– Я так понимаю, на обед ты не остаешься.

Джульет так просияла при виде подъезжающего к нашему дому автомобиля, как будто это был белый лимузин с обручальными кольцами на крыше. На самом же деле это был старый потрепанный «Корвет» 1980 года с мигающими фарами, такая классическая спортивная машина, кричащая: «Охотник за девочками».

Уж я-то знала. Мой отец, посвятивший жизнь пьянству, игре на гитаре, паранойе, обсессии на новостях и чистке оружия, научил свою единственную дочь всему, что сам знал об американских крутых машинах. К двенадцати годам я могла назвать марку, модель и год выпуска любой американской спортивной машины. Кроме этого, я могла сказать, что 1980 год был дерьмовым годом для «Корветов». После бензинового кризиса 70-х они как раз в этом году выпустили новый малообъемный двигатель, который не мог въехать на гору без того, чтобы кто-нибудь не подталкивал его сзади.

Машина была старой, но не такой, как взрослый мужик, сидящий за рулем. Я понимала, что Джульет положена доля отеческого внимания, но Господитымойбоже.

Хоть я и кривилась на его облезлую бородку и обвислые джинсы, Тони не был так уж плох. Ну, в смысле он всегда был страшно рад видеть Джульет, и это, наверное, было мило, и он всегда с готовностью подвозил нас куда-нибудь, и это было удачно, потому что я жила так далеко от нашей школы, что туда даже не ходил автобус, на котором я могла бы ездить.

Единственной причиной, по которой меня вообще записали в Старшую Школу Персикового Округа, было то, что моя мама преподавала там искусство в начальных классах. Когда я была маленькой, она решила, что будет суперудобно брать меня с собой на работу вместо того, чтобы отдавать меня в начальную школу по соседству, – и наверняка до сих пор жалела об этом решении. Я вечно влипала в какие-то неприятности, пролезая в классы других учителей и воруя там рисовальные принадлежности, которыми потом раскрашивала свои волосы, напоминая Радужного Пони.

Спустя десять лет я все еще ходила в ту школу, только теперь уже в старшие классы, которые заканчивались на два часа раньше, чем уроки в начальной школе. Без автобуса, на котором можно было бы вернуться домой, у меня были следующие варианты: а) проводить остаток дня, сидя на тротуаре в ожидании, пока мама подберет меня, б) подделать записку и поехать на автобусе к кому-нибудь в гости и в) поехать домой с Джульет и Тони на его уродской машине.

Пойти в школу пешком даже не рассматривалось. Я однажды попробовала. Я приперлась туда через час, вся взмокшая, с натертыми ногами и обожженная солнцем до черноты. Пять километров – это гораздо больше, чем кажется, если идти надо в горку и ты тащишь на себе книжек больше собственного веса.

Мы с Джульет вышли из леса и распрощались. Я крепко обняла ее и помахала Тони, прежде чем уйти в дом.

Наш дом больше напоминал коробку, чем нормальный дом. Четыре стены и простая А-образная крыша – ни террасы, ни балконов, ни завитушек. И, что было важнее всего для моих родителей, – никаких соседей.

Мои родители любили курить траву и даже выращивали ее на заднем дворе, так что чем меньше вокруг народу, тем лучше. Я лично этого не понимала. Мы с Джульет несколько раз пробовали покурить, но я становилась от этого просто тупой и сонной. Так что я предпочитала диетические таблетки.

– Би-и-иБи-и-и-и-и-и! – закричала мама из кухни. Там орало старенькое радио, и она помешивала что-то на плите. – Я приготовила ужин! Ты голодная?

Я подошла к кухонной двери и оперлась о косяк.

– Не особенно, – соврала я. – Я лучше пойду в душ и потом сделаю уроки.

Мама повернулась ко мне с виноватой улыбкой на веснушчатом лице.

– Ну, может, оно и лучше. У нас кончилось нормальное молоко, – хихикнула она. – Так что я взяла вместо него миндальное, а оно оказалось с ванилью. – Она рассмеялась, но я все еще ждала продолжения шутки.

– А что тут плохого? Что ты готовила?

– Суп из тунца! – Она так расхохоталась, что у нее брызнули слезы из глаз. Глотая воздух, она еле могла говорить в промежутках между приступами смеха: – И он… на вкус… как дерьмо!

Папа использовал паузу, чтобы прокричать мне из дальней комнаты, где он, судя по всему, употреблял свой ужин в жидком виде:

– Он на вкус такой, как будто кто-то сунул дохлую рыбу в молочный коктейль и вскипятил его!

Я подавилась смешком, пока мама, согнувшись пополам, хохотала так, что слезы градом текли по ее веснушчатым щекам прямо в длинные, прямые рыжие волосы.

Гадство.

Когда приступ прошел, мама обхватила меня за плечи, поцеловала в макушку и сказала:

– Детка, если хочешь, я закажу тебе пиццу. – И снова начала хихикать.

Я потрепала ее по волосам, как будто она была лабрадором, и на цыпочках пошла в ванную на второй этаж, чтобы начать свой ежевечерний ритуал.

Включив воду в душе, я разделась и, не сдержавшись, прежде чем встать на весы, ущипнула себя за складку кожи на животе, злясь на ее толщину.

Черт! Чуть не забыла!

Я соскочила с проклятой машинки, как будто подо мной развели костер, и плюхнулась на унитаз, выжимая из себя последние несколько миллилитров.

Фух! Другое дело!

Прежде чем снова встать на весы, я полностью выдохнула, в надежде, что пустые легкие будут весить меньше, чем полные.

Сорок шесть с половиной кило. Ура! Еще немного, и будет меньше сорока пяти!

Соскочив с весов, я приземлилась прямо напротив зеркала на двери, что в моей крошечной ванной было несложно. Преисполненная надежд, я начала вертеться перед ним, оценивая себя со всех сторон.

Черт побери. Все на месте.

Я нахмурилась при виде своего «брюха» – выпуклого животика, который был у меня с рождения, и хмурилась все сильнее, глядя, как он выпирает дальше моей трагически плоской грудной клетки.

Я похожа на пивной бочонок. Одно брюхо и никаких сисек. Если бы я сбросила еще хотя бы пару кило, особенно с брюха, может, тогда и сиськи казались бы побольше…

Чтобы закончить на позитивной ноте, я похвалила себя за то, что сбросила еще триста грамм, и, сосредоточившись на оглушительной пустоте в животе, залезла под блаженно-горячую воду.

Вымыв голову навороченным салонным шампунем, который я выпросила у мамы, потому что он должен был помочь разгладить мои волнистые волосы, я выбрила все тело. Я начала брить ноги и подмышки еще в пятом классе, потому что так делали все мои друзья. Потом, в седьмом, я начала брить руки, когда узнала, что так делают модели «Виктория Сикрет». Потом, в восьмом, я стала брить причинное место после того, как однажды ночью, переключая каналы по телевизору, случайно увидела это в мягком порно.

Это меня потрясло. Ни у одной из женщин там не было даже намека на волосы (и на руках тоже, вот спасибочки), и при этом они, совершенно очевидно, были очень желанными созданиями. Мне тоже хотелось быть желанной, особенно для одного такого здоровенного рокера с карими глазами и самыми милыми на свете ямочками на щеках. Ах.

Два года спустя я все еще брилась вся целиком и нисколько не приблизилась к тому, чтобы стать подружкой Ланса.

Подружка… Я задумалась о том, что мне сказала Джульет. Что, если у него уже есть подружка? Я представила, как Ланс обнимает за талию крошечную фееподобную девушку. Ее суперкороткие волосы цвета фуксии небрежно торчат острыми пиками, оттеняя розовые металлические кольца в ушах. Кольцо в носу было изящным, а косметика – яркой, а одета она была где-то между Бетти Пейдж и Бетти Буп.

Я представила, как он наклоняется поцеловать ее, но фееподобная девушка в последнюю секунду цапнула его за губу и ехидно улыбнулась. Ее глаза говорили: «Я тебя не боюсь. Вертела я тебя».

Потом лицо воображаемой подружки Ланса медленно заменилось моим собственным, и я переключила воду с верхнего крана на нижний. Я подвинулась и села в ванне так, что ноги уперлись в край возле крана, а потом я подняла их на бортик. Горячая вода падала на самые чувствительные части моего тела, словно жидкий товарный поезд. И, как и каждый вечер, я оперлась на локти и стала мечтать о нем.

Вот я приду в школу с крутой розовой стрижкой и новехоньким кольцом в носу. Едва я войду в здание школы, все замрут и будут пялиться на меня. Все. И Ланс тоже. Мы встретимся взглядами, и в нем что-то переменится. Его веселое выражение лица окаменеет, и он кинется ко мне, как будто я сделала что-то дурное.

Вот Ланс, схватив меня за руку, тащит меня по боковому коридору в ближайший учительский туалет. Я краем уха слышу, как защелкивается замок. Моя спина прижата к стенке. Губы и язык Ланса встречаются с моими, его руки ищут застежки моего платья. В нетерпении он срывает с меня крошечную тряпку, швыряет на пол, и я остаюсь только в черном кружевном лифчике, таких же трусиках и черных ботинках до колен.

Ланс останавливается на секунду, чтобы оглядеть меня с головы до ног, затем бормочет: «Черт, Биби», запускает руку в мою новую суперкороткую стрижку, а другой рукой хватает за задницу. Откинув мою голову назад, он целует и кусает мою шею, а потом спускается по ней, продолжая целовать, все ниже, к ключицам и груди. Он высокий, и, чтобы продолжить, ему надо встать передо мной на колени.

Накрыв обе чашки лифчика своими огромными ручищами, он стягивает их вниз, обнажая два нежных, ноющих соска. Ланс смотрит на меня сквозь свои невозможно темные ресницы, улыбается мне дружеской улыбкой и осторожно ловит один из них безупречными белыми зубами. Его язык такой теплый и влажный, и он медленно скользит туда и сюда по поверхности моего невинного соска. И, прежде чем он успевает спуститься по моему телу еще ниже, меня скручивает резкий спазм между ног, который возвращает меня в настоящее.

Я немедленно отползла из-под ниспадающего каскада воды и плюхнулась на спину. Прижав к клитору кончики пальцев, я постаралась продлить последние несколько пульсаций оргазма и несколько секунд ощущения воображаемой головы Ланса у себя на груди. Когда все закончилось, я открыла глаза и уставилась на вздутый потолок у себя над головой, охваченная чувством новой решимости.

В десять лет я захотела батут. А теперь хочу Ланса. А я всегда получаю то, что хочу.

3

После своих маленьких фантазий я ни хрена не могла уснуть. Я провалялась до сильно после полуночи, глядя мягкое порно, мастурбируя, куря и рисуя девочек в стиле анимэ, с большими зелеными глазами и короткими игольчатыми волосами. Последняя из них со мной заговорила.

Она сказала:

– Биби, возьми ножницы.

И я взяла.

В час ночи я прокралась в ванную, закрыла дверь и срезала почти все свои рыжевато-блондинистые кудри. Оставила только две длинные пряди по краям лица, свисающие до подбородка, а остальное отхватила к чертям, оставив только два-три сантиметра длины, но и те выстригла под разными углами, чтобы не было похоже на шлем.

Наутро я намочила их и гелем сделала торчащие острые кончики, выкрасила несколько прядей в розовый и лиловый цвета маркерами, которые валялись у меня в комнате, нарисовала подводкой длинные стрелки, сделала глубокий вдох и пошла вниз, на встречу с матерью. Когда она увидела меня, ее лицо, к моему изумлению, озарилось восторгом, а руки взметнулись к моей прическе.

Откинув пряди в сторону, она заверещала:

– О боже, Биби! Ты так похожа на Твигги! Тебе надо накладные ресницы… У Твигги были такие же огромные глаза, как у тебя, и она носила длиннющие накладные ресницы, чтобы они казались еще больше… – Отодвинув меня на расстояние вытянутой руки, она снова оглядела меня с ног до головы. – И она была такая же тощая, как ты. Господи, какая ты везучая! Я бы умерла, чтобы выглядеть как Твигги!

Хм… Надо же… Надо думать, меня не накажут…

Мама вручила мне булку, завернутую в бумажное полотенце, я засунула ее в самодельную сумочку из пушистого искусственного меха тигровой окраски, которую сшила летом под маминым руководством, и мы вышли во влажное, еще темное утро. Всю дорогу до школы мама ехала на десять километров медленнее разрешенной скорости, ни разу не включила поворотник и подпевала всем песням, которые транслировались по радио, во всю мощь своих легких. (Ладно, признаюсь. Я тоже подпевала.)

Но, когда мама остановилась возле школьной двери, все вокруг словно замедлилось. Вот моя рука ложится на ручку двери. Холодная волна из кондиционера дует мне в лицо, едва я переступаю порог. И Ланс Хайтауэр, прислонившийся к стене в конце переднего холла, смотрит, как я иду прямо к нему, как будто он меня тут и ждал.

Я еще не успела дойти до него, как Ланс оттолкнулся от стены – всеми своими двумя великолепными метрами – и направился мне навстречу с улыбкой на своем прекрасном лице.

Подойдя на расстояние, с которого я могла его расслышать, Ланс сказал:

– Ни фига себе, Биби! Твои волосы просто отпад!

А когда мы подошли совсем близко друг к другу, Ланс протянул обе руки и осторожно дернул меня за пряди по обеим сторонам лица.

Я просияла, – молясь про себя, чтобы он не перепачкал руки маркером, – и спросила, чтобы он повторил еще раз:

– Правда? Тебе нравится?

Ланс наклонился ко мне так, что я могла разглядеть все медные блестки в его карих глазах, и сказал:

– Да черт, конечно, нравится. Ты такая крутышка.

Мои щеки, наверное, слились по цвету с ярко-розовым маркером в волосах, я заморгала, а мое лицо сложилось в гримасу поцелуй меня. Бабочки в животе занимались гимнастикой, и в этот момент мне хотелось… В общем, всего. Я хотела сорвать с его большого, высокого тела эти черные заплатанные одежды, запустить руки в этот бледно-зеленый ирокез и позволить Лансу сделать со мной все те гадкие вещи, которые делал симпатичный водопроводчик со скучающей домохозяйкой в том фильме ночью.

Но это все придется пока отложить, потому что уже прозвенел звонок, и коридор заполнился потоком разбегающихся учеников.

Ланс быстро обнял меня, сказал: «Увидимся на улице» – и нырнул в поток, который унес его от меня.

Я повернулась и направилась на свой первый урок, пьяная от страсти, как вдруг услышала откуда-то сзади ангельский голос, кричащий:

– Эй, кукла!

Просияв, я развернулась. Заметить Ланса было легко, потому что он был на голову выше большинства учеников, пытающихся обогнуть его в коридоре. Привстав на цыпочки, я сложила руки рупором возле рта и прокричала ему в ответ:

– Чего?

Ланс послал мне свою сияющую улыбку со всеми ямочками на щеках и прокричал, перекрывая весь шум коридора:

– Ты, наверное, идешь на урок, потому что на тебе вот такими буквами написано: класс!

Широко улыбаясь и качая головой, я дала толпе уволочь меня.

Господи, как же я его люблю.

Все еще улыбаясь до ушей так, что лицо едва не распадалось на две части, я зашла в свой продвинутый класс по химии и обнаружила, что в нем пусто. На доске было крупными буквами написано: ЛАБОРАТОРНАЯ. Черт. Я совсем забыла, что по вторникам у нас лабораторка, а это значит, что мне нужна лабораторная тетрадка, которая была буквально единственной вещью, не влезшей в мой и без того набитый рюкзак.

Я развернулась и начала протискиваться сквозь толпу обратно, в сторону своего шкафчика. Приблизившись к коридору С, я начала готовиться к прыжку. Выйти из большого коридора в час пик – это все равно что пытаться выскочить из каскада в аквапарке, только тут мне еще надо было сделать это против течения и с двадцатью килограммами книжек на спине.

Но, прежде чем я изготовилась, зазвенел звонок, все ученики вокруг меня внезапно рассеялись, и я, нетвердо стоящая на ногах, осталась одна.

Ну вот, я опоздала на урок. Ну и плевать. Ланс Хайтауэр сказал, что у меня крутая прическа, и я рожу ему всех его детей. Ничто не могло испортить мне настроения.

Я повернула в коридор С, придумывая по пути имя маленькой девочке с рыжими кудряшками и карими глазами (или она будет зеленоглазой брюнеткой?), – и тут же врезалась во что-то твердое.

Это что-то твердое тут же схватило меня и впечатало спиной в ближайшую стену. Слава богу, что мой рюкзак был таким большим, что в стену впечатался только он, но мне показалось, что мои бицепсы разорвало на тысячи отдельных волокон.

– Какого хрена?

Я услышала этот голос еще до того, как посмела открыть глаза. Низкий. Четкий. Без акцента.

О нет. Нет, нет, нет.

Я заставила себя приоткрыть один глаз, ожидая увидеть склонившегося надо мной оскаленного скинхеда с пеной у рта, готового разорвать меня за то, что оказалась у него на пути. Но вместо этого я увидела удивленного скинхеда, наклонившегося ко мне со сведенными бровями.

– Панк? Черт. Ты в порядке? – Его голос был настолько вежливым, что я рискнула приоткрыть и другой глаз. Хотя бы немного. – Черт. Прости. Я тебя не узнал. Твои волосы… – Рыцарь отпустил захват, в котором сжимал мою левую руку, и поднес свою руку к моему лицу. Я инстинктивно зажмурилась и отвернулась и тут же почувствовала слабое подергивание моей длинной пряди – точно, как делал Ланс.

Я снова открыла глаза и взглянула на Рыцаря, удивленная этим неожиданно ласковым поведением, но его лицо трудно было назвать ласковым. Челюсти сжаты, глаза зомби сияют почти белым огнем, а рука на моей правом бицепсе снова сжалась так, что мне стало больно.

Спасите! Спасите! Насилуют! Тревога, черт побери! Тревога!

Мои глаза заметались по сторонам в надежде заметить хоть одно знакомое лицо, но мы уже так опоздали на урок, что в коридоре было совершенно пусто. Я не могла вдохнуть, но была уверена, что Рыцарь дышит за нас обоих. Его ноздри раздувались, а моя рука в это время начала пульсировать от недостатка кровоснабжения.

И тут из моего чертова рта без замка вырвались слова: «Я не чувствую руку».

Рыцарь отпустил меня и отступил, моргая, словно очнулся от заклинания. Он открыл рот, будто хотел что-то сказать, и снова закрыл его.

– Ну, я опаздываю, так что… – Я ткнула пальцем в направлении своего шкафчика и сделала осторожный шаг в его сторону. Когда скинхед не пошел за мной, я сделала еще шаг.

– Я… мне нравится твоя прическа, – пробормотал Рыцарь. Это прозвучало как вопрос, как будто бы он не знал, как надо говорить комплименты.

Я выдавила из себя пищащее «спасибо», даже не переведя дыхания, которое сдерживала изо всех сил, а потом повернулась и со всех ног рванула по коридору.

Добежав до своего шкафчика, я вбила туда код, распахнула дверцу, засунула голову внутрь и глубоко задышала.

Может, Джульет права, думала я между глотками спертого, пыльного воздуха. Может, этот Рыцарь и в самом деле проклятый людоед.

4

– Да ты что! Ты же никогда ее не снимаешь! – отразился мой восторженный визг от арочных сводов нашей двухэтажной школьной столовой.

– А сейчас снял, – сказал Ланс, освещая меня своей улыбкой Принца Эрика из мультика про Русалочку и накрывая мои плечи своей знаменитой черной курткой-толстовкой.

Господи, какой он прекрасный. Мне пришлось закусить щеки, чтобы удержаться от фанатских воплей. И еще мне пришлось тесно-тесно сжать ноги, чтобы приглушить тупую боль, вызванную этой улыбкой. У него были такие ямочки на щеках…

– О, боже! Спасибо, спаси-и-ибо-о-о! Я та-а-а-а-ак заме-е-е-ерзла-а-а-а! – Я продела руки в рукава и прижала к себе мягкую, теплую ткань. Она пахла, как он. Чем-то земным. Мужским. Божественным.

Я пробежала глазами по всем заплаткам и белым надписям, но не стала их перечитывать. Я и так помнила их наизусть. Я присоединялась ко всем радикальным политическим рассылкам (из-за чего мой папа был уверен, что нас взяли на учет в ФБР). Я изучала каждую группу, скупала все их альбомы и могла наизусть выдать слова всех любимых песен Ланса как минимум на трех языках, если бы меня кто-нибудь попросил. Со всеми этими знаниями, полученными мной из одного предмета мужской одежды, я бы могла прочесть университетский курс по панк-культуре.

К несчастью, все это не особо мне нравилось. Втайне я предпочитала слушать музыку по радио, а не на старых виниловых пластинках, где музыка оглушала тебя с ходу. Если уж совсем честно, все эти записи панков казались мне просто визгом и звоном бьющейся посуды. А политически мне были гораздо ближе убеждения моих родителей-хиппи, вроде живи-и-дай-жить другим, а вовсе не анархизм. Но, господи, я так любила моду. А эта толстовка была буквальным воплощением всего лучшего в моде панков.

Я оглядела наш стол и заметила, что все смотрят на меня, открыв рты. Покраснев, я плотнее укуталась в божественную ткань, напевая про себя «Нанни-нанни-буу-бу, Ланса курточка на мне, а вам фигу, фигу вам».

Ланс подтолкнул мой локоть, укрытый толстовкой.

– Эй, крошка.

Я просияла:

– Чего?

Нахмурив брови, он наклонил голову набок, как будто был чем-то озадачен.

– А если я замерзну, можно будет сделать наушники из твоих бедер?

– Ланс! – закричала я и хлопнула его по груди, улыбаясь, как полная дебилка.

Август с Колтоном изо всех сил пытались игнорировать этот происходящий у них на глазах флирт, ну или, по крайней мере, делали вид. Сидя напротив нас, они обсуждали фильм «Пятый элемент». Колтон громко рассказывал, как он хотел бы трахнуть Миллу Йовович, а Август клевал еду со своего подноса и бубнил, как он любит кино.

Увидев, что я посмотрела на него, Август махнул мне рукой и сказал:

– Классная прическа.

Я знала, что Август хочет снимать кино. Когда мы были маленькими, мы бегали по лесу за сараями и снимали маленькие фильмы старой камерой, которую он нашел в лавке старьевщика. Сценарии, которые он придумывал, всегда кончались тем, что кого-то съедали зомби или все умирали от страшной болезни.

Август был всерьез подвинут на идее собственной смерти. Его мама как-то рассказала мне, что он родился на целых три месяца раньше срока, и первые два года жизни провел в разных больницах. Может, поэтому он и был такой мелкий и болезненный.

Мне так хотелось, чтобы Джульет увидела меня с новой стрижкой и в этой толстовке – это был буквально самый лучший день во всей моей жизни, – но ее, как обычно, не было. Она почти каждый день прогуливала обед, чтобы встречаться с Тони на парковке, а иногда прогуливала школу вообще. В прошлом году она, как и я, была во всех продвинутых классах, – собственно, тогда мы так и подружились, – но теперь она брала только обычные классы среднего уровня и не ходила даже туда.

Чертов Тони.

По столу пронесся звук удара, возвещающий о прибытии Рыцаря. Он всегда швырял свой поднос с совершенно излишней силой и шумом. От этого звука пузырь счастья, вызванный толстовкой, лопнул и испарился.

– Сними к чертям эту мерзость.

Низкий голос Рыцаря разнесся над шумом столовой, как царапина на пластинке. Я, как всегда, среагировала на это, застыв от страха, как дикое животное под взводом курка, и, не моргая, уставилась перед собой.

Блин. Он что, говорит со мной? Может, все-таки не со мной? Может, он говорит с кем-то другим? Может, если я буду сидеть очень, очень тихо, он не заметит меня…

Поскольку из-за паники у меня полностью отключилось боковое зрение, я могла видеть перед собой только Августа, и его темный глаз, не скрытый черной челкой, был полон жалости.

– Ты что, потеряла нюх? Да эта штука вся провоняла дерьмом, Панк.

Черт. Он точно говорит со мной.

Я услышала, как Ланс рядом со мной начал дышать быстрее, и увидела, что он начал сгибать пальцы в кулак, один за другим, нажимая на костяшки большим пальцем так, что они трещали.

А Рыцарь продолжал, добиваясь реакции:

– Ты что, не знаешь, что этот придурок ее никогда не стирает? Боится, что с нее отвалятся все драгоценные значки.

Все прекратили разговаривать и наблюдали за спектаклем, так что ни слова из того, что говорил Рыцарь, не пропало зря. Все они отражались от сводов столовой, как шаги охотника в густом лесу. А я была Бемби. И Ланс был Бемби. И все смотрели на нас.

Ланс повернулся на своем месте так, что оказался к Рыцарю лицом, и расправил плечи. К несчастью, он сидел на другой стороне от меня, так что я неизбежно оказалась живым щитом между ним и Рыцарем.

– Что за херню ты тут несешь? – гавкнул Ланс.

Рыцарь фыркнул:

– Я сказал, что твоя кофта воняет хуже, чем то дерьмо, что течет у тебя из задницы.

Ланс пошевелился, словно бы собираясь встать. Повернувшись, я надавила ему на плечи обеими руками, стараясь удержать на месте, пока он кричал через мое плечо:

– Кому и знать, как не тебе. Ты ведь его нюхал.

И, будто этого было мало, Ланс сопроводил свой ответ подмигиванием и воздушным поцелуем.

«Господи, Ланс! Ты что, хочешь смерти?»

Вокруг нас раздались нервные смешки. Зажав Лансу рот рукой, я обернулась через плечо, чтобы взглянуть на Рыцаря. Его ненормально спокойный взгляд был прикован ко мне. На Ланса – двухметрового панк-рокера с ирокезом, которого он вызывал на драку, – Рыцарь даже не смотрел. Он просто ждал, когда я к нему обернусь.

Ублюдок.

Ну, если он ждет моего внимания, ладно. Он его получит. Но сперва я уведу его подальше от моих мальчиков. Ланс, может, и вел себя спокойно, но то, как напряглись его скулы, говорило, что он более чем готов ввязаться в драку.

Обхватив лицо Ланса, я заглянула в его тепло-карие глаза и шепотом прокричала:

– Прекрати это, ладно? Я разберусь. Не делай глупостей.

Прежде чем посмотреть на меня, Ланс снова глянул мне за плечо. Выдавив улыбку, он ответил:

– Кто, я? Да никогда.

Я наклонилась еще ближе к его уху и прошептала:

– Просто сиди тут, ладно?

Ланс сжал мое бедро под своей курткой и прошептал в ответ:

– Ты уверена, Би?

– Как нефиг делать, – соврала я.

И сделала то единственное, что смогла придумать, чтобы разрядить ситуацию.

Бросилась на амбразуру.

Все еще кутаясь в огромную куртку, я встала и тут же поняла, что ко мне прикованы взгляды всех, кто в этот момент был в столовой. Под тысячей этих взглядов я, кажется, целый день шла к пустому месту рядом с Рыцарем.

Я хотела встретиться с ним взглядом, хотела быть уверенной, хотела показать ему, что мне не нравится его поведение, но вместо всего этого я, дернув его за рукав, откашлялась и пропищала:

– Рыцарь, что ты делаешь?

– Спасаю твою жизнь. Ты понимаешь, что у этого придурка может быть СПИД?

Тон у него был резкий, но, по крайней мере, он хотя бы понизил голос, и, я надеюсь, Ланс его не услышал.

Не успев толком подумать, я ляпнула:

– Я лучше получу СПИД, чем замерзну тут до смерти. Со СПИДом у меня будет еще несколько лет.

И тут я услышала это: смешок. Смешок, который тут же был замаскирован под нарочитым кашлем, но я-то знала. Я его слышала. Я рассмешила скинхеда Скелетона.

Во мне начало нарастать теплое чувство. Я ощутила себя… особенной. Гордой. Я встретилась со своим страхом лицом к лицу, и теперь благодаря мне больше никому не отобьют почки. По крайней мере, пока я на посту.

Вернув на место свой фирменный оскал, Рыцарь уставился на меня своим взглядом зомби. Он изучал меня, склонив голову набок. Я почувствовала, как запылали щеки, и начала рассматривать свои руки, стараясь не думать о том, как под его взглядом покраснело мое лицо.

– Если тебе нужна куртка, я дам тебе чертову куртку, Панк.

Что? Скелетон пытается казаться милым?

Взглянув из-под ресниц, я увидела, что его лицо немного смягчилось. Рот все еще был сжат в тонкую нитку, но глаза казались чуть менее страшными. Прозрачные, светлые и голубые, как талая вода, стекающая в бесконечную черную дыру.

– У меня есть куртка, – соврала я.

– И где же она?

– Эм-м… – Я не могла сказать, что ее прошлой весной сперла Вероника Бизли, иначе ее обнаружили бы в свежей могиле, так что просто ответила вопросом на вопрос: – А где твоя?

Господи, какая я идиотка.

– Мне не нужна. Я же не тощая малявка, которая умудряется мерзнуть в середине августа.

Тощая? Рыцарь считает, что я тощая? Интересно, Ланс тоже считает меня тощей?

Прежде чем я придумала еще какую-нибудь дурацкую отмазку, зазвенел звонок. Я вскочила, и Рыцарь тоже, и я увидела, что еда на его подносе так и осталась нетронутой.

– О, черт, ты так и не успел поесть, – сказала я, импульсивно схватив его за руку, как Ланса, Августа или Колтона. – Извини.

Рыцарь покосился на мою руку на своем предплечье, том самом, на котором я видела вздувающиеся вены, когда он методично вдавливал голову скейтера в гравий пару недель назад. Эта картина заставила меня отдернуть руку, как будто ее обожгло.

Рыцарь перевел взгляд и внимательно посмотрел на меня:

– Ты не ешь, и я не ем.

И исчез в толпе.

Господи, мне надо покурить. Схватив свое барахло, я припустила по коридору в сторону студенческой парковки, умирая по дозе никотина для успокоения нервов. Но мне не удалось убежать далеко. Когда я пробегала мимо мужского туалета, кто-то ухватил меня сзади и затащил внутрь.

Я завизжала, но в коридоре стоял такой шум, что никто не услышал. Тот, кто был позади, протащил меня в самую дальнюю из кабинок и закрыл за нами дверь. Я обернулась – что было не так-то легко с моим огромным рюкзаком – и обнаружила Ланса. Он улыбался, прижимая к губам указательный палец.

– Шшшш, – прошептал он.

Стукнув его по руке, я прошептала:

– Какого хрена? – улыбаясь во весь рот аж до боли. Ланс охнул и схватился за руку, как будто ему было дико больно.

О боже. Это случилось! Я отрезала волосы, и вот теперь я с Лансом в туалете! Мои мечты сбылись!

Ланс сунул руку в карман джинсов, но вместо кольца с бриллиантом или презерватива вытащил оттуда маленькую облезлую коробочку от леденцов.

Вот где он держит бриллиантовые кольца и презервативы.

Открыв жестянку, он вынул оттуда маленький бледно-желтый леденец и сунул его в рот. Я тупо пялилась на Ланса, не понимая, какого черта он заволок меня в сортир – показать, как он жрет конфеты? Но это было не важно. Мы были тут вдвоем – если не считать десятка подростков, которые писали, брызгались водой, ржали и матерились через тонкую перегородку от нас. Да Ланс мог бы читать мне вслух телефонную книгу, мне было пофиг.

Я услышала тихий хруст, потом Ланс снова улыбнулся – на сей раз у него в зубах была зажата половинка этого леденца. Он наклонился вперед, и я взмолилась, чтобы произошло чудо. Я чуть-чуть приоткрыла рот, желая поверить, что он собирается поцеловать меня, но не желая показаться дурой, если нет. В последний момент Ланс прикрыл свои прекрасные карие глаза, сто тысяч угольно-черных ресниц опустились ему на щеки, и наклонил голову набок. И это свершилось.

Ланс.

Прижал губы.

К моим губам.

Я не шевелилась, боясь, что все, что я сделаю, будет не то. Я почувствовала на губах мягкий теплый язык Ланса, но вместе с ним и что-то колючее, хрустящее, со вкусом горького аспирина. Пока я пыталась сообразить, что за фигня у меня во рту, Ланс медленно отодвинулся. Я очнулась от хруста. Взглянув, я увидела, что Ланс жует свою половину того, что оказалось вовсе не леденцом. Ланс улыбался мне краем рта, показывая лишь одну ямочку на щеке, а глаза у него были темными. И злыми.

Следуя его примеру, я раскусила кислый, химический камешек. Опершись о стену, Ланс смотрел, как я жую, а потом схватил меня и подтянул к себе.

Я уперлась руками ему в грудь, а его бедро оказалось у меня между ног. По моему телу пробежала горячая волна, а по горлу – жестяной, металлический привкус. Сердце забилось даже быстрее, чем когда язык Ланса был у меня во рту. Я вцепилась в его майку, как в спасательный круг, поддаваясь этим новым для меня ощущениям.

Ланс прошептал мне в ухо, обдавая его своим горячим дыханием:

– Даже не знаю, что круче – ты в моей куртке или эта твоя новая стрижка.

Господи, как мне хотелось его трахнуть. С Колтоном мы никогда не заходили дальше поцелуев – да мне и не хотелось, – но с Лансом я хотела всего. Я привстала на цыпочки, чтобы поцеловать его в шею, и тут зазвенел чертов звонок.

Не-е-е-е-е-ет!

Схватив свои рюкзаки, мы с Лансом выскочили из туалета. В общем бедламе никто не заметил, из какого туалета я выхожу. Ланс быстро приобнял меня и убежал по коридору. К счастью, мой четвертый урок был прямо за углом. Я успела сесть за парту за миллисекунду до конца звонка.

Не знаю, от поцелуя ли (да и было ли это поцелуем?) или от этого не-леденца, который я съела, или от возбуждения, что чуть не опоздала, но, когда мистер Фишер начал бубнить о том, что и как делала кучка белых богатых людей сотни лет назад, я медленно начала осознавать, что я определенно под кайфом.

Мои коленки дрожали под партой со скоростью света, я не могла перестать всасывать язык и щеки, пытаясь снова ощутить вкус аспирина, и мне буквально приходилось зажимать рот рукой, чтобы сдерживать писк и хихиканье, которые так и рвались у меня из глотки.

Не то чтобы я раньше не пробовала наркотиков. Я выкурила свою честную долю травы и пробовала всякое другое, но в конце концов мне всегда было хреново. От травы я резко глупела. Я ее ненавидела. От нее я чувствовала себя как в замедленной съемке, а мне всегда нравилось делать все быстро. Кокаин и ЛСД, которые каждый мог купить в женском туалете с той же легкостью, что и тампоны из автомата, ускоряли меня, под ними я была даже быстрее, чем в своем обычном гипервиде, но кокс слетал уже через пятнадцать минут, а кислота держалась чуть ли не больше пятнадцати часов.

Так что я не стала бы принимать наркотики ради удовольствия. Чтобы испытать что-то новое? Легко. Я всегда обладала нездоровым любопытством ко всему на свете. Чтобы вписаться? Безусловно. Но вот эта леденцовая штука… от нее я чувствовала себя просто офигенно. Мне хотелось танцевать, смеяться, рисовать, болтать и снова рисовать одновременно, но я ничего этого не могла, потому что торчала на проклятом уроке продвинутой мировой истории у мистера Фишера. Так что я просто натянула на голову капюшон куртки Ланса, залезла в нее с ногами и уткнулась лицом в коленки под теплой тканью.

Она пахла им. Как будто мы с Лансом были едины. Его язык уже побывал у меня во рту, а сейчас его кожа была на моей.

Моя кровь была перенасыщена углеродом. Я стала воплощением бурления. И я должна была скрывать это еще целых сорок девять минут.

Когда наконец прозвенел освободительный звонок, я выскочила из своего панциря и ринулась в дверь. Я собиралась найти Ланса, чтобы отдать ему куртку (и попытаться снова дотронуться до него), когда Энджел Альварез, новенькая, которую я пару раз видела беседующей с Джульет, вдруг позвала меня с другого конца коридора.

У Энджел было тело взрослой женщины, которое она прятала под одеждой гангстера из Л.А. Все эти обвислые джинсы и свободные майки… Ну и манеры под стать.

Буквально подпрыгивая на месте, я остановилась перед ней и спросила:

– Ну, чего?

Энджел прищурилась и спросила:

– Что, тяжкий денек?

Склонив голову набок, я задумалась, с чего это она такое спрашивает, когда она показала на капюшон, покрывающий мою голову.

Ах, это.

Откинув капюшон, я излишне бодро заявила:

– Вообще-то у меня офигенный день.

Вообще-то я еле сдерживаюсь, чтоб не начать плясать чечетку.

Энджел громко цыкнула зубом и сказала:

– Черт, Би! Да у тебя стрижка зашибись!

Я уже почти забыла о стрижке. Вот же еще одна причина быть невозможно счастливой – моя новая стрижка!

– Спасибо! – прочирикала я. – И у тебя тоже!

Длинные черные волосы Энджел были когда-то в прошлом высветлены перекисью, так что теперь там торчало сантиметров десять отросших темных корней, и она скрутила их в неопрятный пучок. Как будто кто-то приляпал ей на темные волосы бледно-желтую плюшку. Наверняка большинству все это показалось бы быдляцким, но я честно считала, что эффект получился шикарный.

– Псссш. Да брось. У меня на голове жопа. – Состроив гримасу, Энджел дотронулась до своего пучка, но я увидела, как она улыбнулась, оценив комплимент.

– Я хотела сказать, что видела тебя с этим придурочным наци возле твоего шкафчика.

Да неужели?

– Слушай, я знаю, это не мое дело, но, если этот козел к тебе пристает, ты только скажи. Мой брат и его ребята будут только рады вломить этому белому куску дерьма. И бесплатно.

Бесплатно? Божечка, напомни мне оставаться с хорошей стороны Энджел.

– Спасибо, что сказала, но я и так уже почти перестала ходить из-за него в свой шкафчик. – Я повернулась к ней спиной и улыбнулась из-за плеча, демонстрируя пушечное ядро, прикованное к моей спине.

Снова повернувшись лицом, я излишне бодро продолжила:

– Ну, и пока он был просто… настойчивым. – Если можно назвать настойчивостью этот синяк в форме ладони на моем правом бицепсе. – Но если ему потребуется хорошая порка, я тебе скажу.

Мы обе рассмеялись и вместе пошли к парковке. Ну, верней, Энджел шла, а я, в этой куртке, с ощущением тепла Лансовых губ и того, что эти губы запустили по моим венам, буквально парила.

Увидев на парковке Джульет, прислонившуюся к капоту машины Тони, я припустилась бегом. Я торопилась, чтобы показать подруге куртку Ланса, и рассказать обо всем, что случилось в сортире, и показать синяк на руке, и рассказать, как Рыцарь вел себя за обедом как псих, и что я что-то съела, и уж не знаю, что это было, но мне оно страшно нравится! Джульет заметила меня и сделала было смущенное лицо… Но тут я к ней подбежала.

Обхватив ее руками, я стала раскачивать ее туда-сюда, причитая:

– Божемой, божемой, божемой, божемой, божемой!

Джульет отпихнула меня и, держа на расстоянии вытянутой руки, сразу заметила, что на мне куртка Ланса. И тут вся такая слишком крутая для школы Джулс начала прыгать на месте вместе со мной.

– Он дал тебе свою куртку?!?! Ни фига себе, Би!

– Ну да! – визжала я. – Я постриглась, и ему нравится, и он меня любит, и он поцеловал меня в туалете, ну, или я так думаю, трудно сказать, потому что он сунул мне в рот эту желтую фигню, как леденец, и теперь я от нее вся под кайфом!

Я не могла перестать прыгать и улыбаться. Ну, по крайней мере, мне казалось, что я улыбаюсь. Я не могла сказать точно, потому что совсем не чувствовала своего лица.

Джульет перестала прыгать. Она огляделась вокруг, чтобы понять, кто мог услышать мою идиотскую болтовню, открыла заднюю дверь машины и затолкала меня и мой огромный рюкзак на крошечное заднее сиденье.

– Господи, Биби. Ну, давай, еще погромче расскажи.

– Прости, – громко прошептала я. – Привет, Тони.

Тони кивнул мне в заднее зеркало, пока Джульет садилась рядом с ним, хлопнув дверцей так, что в ней задрожало стекло. Обернувшись ко мне с потрескавшегося переднего сиденья, Джульет сказала:

– Да тут-то уже можешь не шептать, идиотка.

Мы обе расхохотались, а Тони вывел с парковки свой громко протестующий шумом глушителя «Корвет».

Джульет сказала:

– Так, дай я разберусь. Лансу нравится твоя прическа, он поцеловал или не поцеловал тебя в туалете, и он сунул тебе что-то, но ты не знаешь что?

– И он меня любит. Ты забыла главное. И на мне его куртка.

– Которую ты, наверное, должна вернуть, – поддразнила меня Джульет, но я видела, что она искренне рада за меня. А может, она была рада за себя. Это же ей приходилось слушать все мое нытье и стоны насчет Чертова Ланса Хайтауэра с тех пор, как он сел со мной рядом на уроке продвинутой алгебры в восьмом классе.

– Я бы отдала! – закричала я. – Но меня остановила Энджел – ну, эта новенькая из твоего английского класса, – а когда мы вышли, он уже ушел.

– Как же, как же, – продолжала дразниться Джульет. – И ты, и я знаем, что ты никогда не вернешь эту толстовку. Да тебя в ней скорее похоронят.

– Заткнись, мерзавка! – И я ткнула ей кулаком в лицо, нарочно промахиваясь. Хихикая, мы начали мутузить друг друга, как две мелкие школьницы, какими и были.

– Эй, Би, – прервал Тони нашу притворную драку, глядя на меня в заднее зеркало своими бисерными глазками. – Я и не знал, что ты любишь веселиться. Но в любой момент, как ты снова захочешь эту желтую штуку, только скажи. Я тут же тебе достану.

Я посмотрела на Джульет, которая только приподняла свои нарисованные брови и чуть виновато пожала плечами.

«Выходит, Тони еще к тому же и местный дилер. Офигеть. Да ты нашла себе просто чемпиона, Джульет».

Я сделала ей большие глаза и нырнула в свой заклепанный и заплатанный кокон любви. Даже при том, что на улице было примерно тридцать градусов, а на заднем сиденье машины Тони все сто тридцать, – мне было плевать. Я танцевала диско, а танцоры диско не потеют. Они кружатся.

5

Ну, конечно, эту ночь я проспала в толстовке Ланса. Во сне я ощущала его запах. С утра я слышала этот запах на своей простыне и на рубашке, которую носила вчера. Сама мысль о том, что этот запах может исчезнуть из моей комнаты, была настолько печальна, что я засунула свою рубашку в полиэтиленовый пакет, надеясь, что так запах Ланса сохранится дольше.

Маме тоже понравилась куртка. Она сказала, что это очень «авангардно». Когда она высадила меня возле школы, я почти всерьез ожидала увидеть там толпу папарацци, сующих мне в лицо камеры и микрофоны с вопросами: «Каково это, носить куртку Ланса Хайтауэра? Скажите, она действительно придавала вам суперсилу?»

Хотя никакого красного ковра там не было, но, входя в школу, я словила несколько очень внимательных взглядов от школьных чирлидерш. Уж не знаю, было это осуждение или зависть, но видеть это было дико приятно.

Ланс стоял на своем привычном месте, прислонившись к стене в дальнем конце главного коридора, и кучка припанкованных вокруг внимала каждому его слову. Когда я подошла, он, не переставая говорить, притянул меня к себе и засунул под мышку, как будто это была самая естественная вещь на свете.

«Боже мой, мы же пара, – подумала я. – Вы только посмотрите. На мне его куртка, он обнимает меня, а вчера он то ли поцеловал меня, то ли нет, и теперь мы с ним ПАРА».

Я не слышала ни слова из того, что говорил он и все остальные, пока не прозвенел звонок, прервав мой восторженный внутренний монолог. Тогда я взглянула на Ланса, у меня в глазах наверняка мелькали сердечки, и сказала:

– Прости, что взяла твою куртку домой. Я не смогла найти тебя после уроков.

Не то чтобы я сильно старалась.

– Нормуль, – ответил Ланс с полуулыбкой и выжидательно посмотрел на меня.

Чего он ждет? Почему не идет на урок? О боже. Он хочет снова меня поцеловать?

Поняв, что я не могу прочесть его мысли, Ланс показал на меня рукой:

– Ты отдашь ее?

– Господи! Да, конечно! Прости! Боже! – Я в ужасе сорвала куртку с плеч и начала возиться с «молнией».

– Господи? Да можешь называть меня просто Ланс. Ну, или Ваше Королевское Величество.

С несколько чрезмерной резкостью я ткнула ему тряпично-металлический ком прямо в живот и сказала, сделав большие глаза:

– Благодарю, Ваше Королевское Величество.

Ланс быстро приобнял меня и ушел на урок. Вот прям так. А я осталась без поцелуя, без куртки и определенно без парня.

Как сирота.

Я не видела Ланса до самого обеда. Я замерзла в своих обрезанных шортах и тоненькой футболке и даже устроила из этого целый спектакль, растирая мурашки на руках и ногах, но Ланс был слишком занят спором с Колтоном насчет того, стоил ли новый альбом Бьерк хотя бы упоминания (Колтон считал его потрясающим, а Ланс, конечно, настаивал, что это просто корпоративная фигня ради продаж. Я склонна была согласиться с Колтоном, потому что весь альбом «Homogenic» был потрясающим. Но, конечно, вслух я этого не сказала).

Вдруг откуда-то из-под стола вынырнула голова Джульет. Ясное дело, она сидела по-турецки на грязном полу, болтая со своим приятелем-наркодилером по запрещенному телефону.

– Биби, Тони сказал, что не сможет тебя сегодня подвезти, – хитро блестя глазами, сказала она так громко, что прервала разговор Ланса с Колтоном. – Эй, Ланс, как думаешь, сможет Биби поехать с тобой на автобусе?

Как я люблю эту девчонку.

– Не-а, – ухмыльнулся Ланс. – Меня наказали за то, что я опоздал вчера на четвертый урок. – Нашарив под столом мою руку, он переплел пальцы с моими. – Я задержался в туалете с одним курточным воришкой.

Теперь он снова флиртует со мной? Какого черта, Ланс?

Мы с Джульет посмотрели друг на друга, и тут откашлялся Август:

– Биби, ты можешь поехать ко мне.

Я согласилась, прежде чем Колтон успел предложить мне то же самое. Я правда не хотела ехать домой к Колтону. Не только потому, что он начал бы ко мне приставать, но и потому, что я была так расстроена и сексуально фрустрирована из-за Ланса, что могла бы Колтону это и позволить. Снова. И тогда я профукаю свой шанс с его лучшим другом. Опять.

На четвертом уроке я подделала записку от мамы, в которой она разрешала мне сегодня поехать на автобусе номер одиннадцать домой к Августу Эмбри.

Мы ехали в автобусе, задрав ноги на сиденье и упираясь коленками в пухлую спинку переднего, как маленькие дети. Именно это мне и нравилось в Августе. Он был не как остальные мальчики. С ним я могла быть собой – пятнадцатилетней девочкой, которая любит ругаться, валять дурака, рисовать, курить и смотреть дневные ток-шоу.

Я любила Августа – он стал моим самым первым другом, когда наша семья переехала в Джорджию из Оклахомы посреди моего первого класса. Но в нем была такая внутренняя тоска, которая во время нашего общения переходила и на меня. У некоторых людей такие сильные чувства, что я могу чувствовать их, как свои собственные. Август был из таких. И, когда бы я ни приходила к нему домой, мне было стыдно.

За все эти годы я была у Августа миллион раз. Там, конечно, было не так весело, как у Колтона с его вечно отсутствующей мамой и холодильником, полным пива, но зато у Августа в комнате была «PlayStation». А еще у него была злобная старая мать, которая в жизни не выходила из их узкого трейлера, возможно, потому – и я говорю это без малейшей иронии – что запросто могла не протиснуться в дверь.

Старшая сестра Августа, которую звали – угадайте, как? – Эйприл – тоже жила с ними. Окончив школу косметики, она тут же залетела и родила близнецов. Поскольку на садик не было денег, Эйприл, уходя на весь день на работу, оставляла малышей дома с мамой, и, судя по всему, хорошего в этом было мало.

Едва выйдя из автобуса, мы с Августом услыхали писк противопожарного детектора дыма, несущийся из трейлера. Открыв дверь, мы услыхали еще и детский визг. В кухне мама Августа размахивала журналом перед пищащим и мигающим красной лампочкой детектором, хотя лучше бы она размахивала им над сковородкой, которая стояла на плите, превращая кухню в подобие концерта Элиса Купера.

Помещение было таким крохотным, что я в четыре прыжка смогла проскочить мимо нее, схватить сковородку, сунуть ее в раковину и залить водой. Два горелых кирпича – которые, как я полагаю, когда-то были сэндвичами с сыром, судя по всему, и стали виновниками бедствия.

Я распахнула крошечное окошко над раковиной, и через несколько секунд детектор перестал визжать. Но младенцы, стоящие в манеже посреди гостиной, – нет.

Беверли, мама Августа, рухнула на стоящий тут же бордовый диванчик из искусственной кожи, который под ней казался скорее креслом. Схватившись за грудь и тяжело дыша, она взяла с подлокотника кожаную сумочку, похожую на длинный кошелек. Раскрыв ее, Беверли вытащила зажигалку и длинную сигарету, которую подкурила трясущимися руками.

– Спасибо, детка, – сказала она мне между вдохами. – Я так увлеклась своими делами, что напрочь забыла, что делала малышам обед.

Младенцы продолжали орать. Похоже, это волновало только меня. Даже Август просто стоял столбом – один глаз в ужасе распахнут, а второго, как всегда, не видно.

– Вы в порядке, Бев? – озабоченно спросила я. Казалось, у нее и вправду может случиться сердечный приступ. – Хотите, я принесу вам воды или еще чего-нибудь?

У-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

– Да нет, милочка. Я в порядке. – Бев выпустила огромный клуб дыма, продолжая другой рукой держаться за грудь.

У-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

– Эм-м, вы не против, если я возьму малышей на улицу подышать воздухом? – спросила я. – Тут как-то… дымно.

Беверли только кивнула и махнула своей длинной сигаретой в сторону двери, а потом начала шарить по дивану вокруг себя в поисках пульта от телевизора.

– Август, – сказала я. – Возьми какое-нибудь одеяло или что-то, чтобы их посадить.

Я не знала, что именно нужно детям, но точно знала, что не земля, кишащая муравьями и клещами.

Август исчез в коридоре, а я подхватила на руки одного из младенцев. Они, мне казалось, были совершенно одинаковыми. Мальчики с рыжими кудряшками и крепкими легкими. Бедняга Бев. Ей, похоже, и вправду доставалось.

Когда мы вытащили детей на улицу, я, к своему ужасу, поняла, что мелкие поганцы могут ходить. К счастью, двор Августа был кладбищем старых шезлонгов, так что я собрала несколько, и Август помог мне сделать из них какое-то подобие загородки.

Когда мы все сделали и младенцы счастливо начали раздирать потрепанный нейлон на одном из особенно драных приспособлений для отдыха в саду, я с облегчением закурила, восхищаясь плодами своих трудов.

Судя по всему, Август тоже ими восхитился, потому что он вдруг прокашлялся и сказал:

– Ты будешь отличной мамой, Биби.

– Пшшш. – Я округлила глаза и разогнала рукой дым, чтобы он не шел на детей. – Нет, если у меня будут близнецы, если у меня окажется одновременно два таких мелких поганца, то одного я тут же подарю тебе.

Опустив глаза, Август ковырнул ногой землю.

– Может, это я подарю его тебе.

Чего-о-о-о?

Август не поднимал глаз, а его щеки медленно заливал густой румянец, и я поняла, что он имел в виду именно то, что я подумала. И что я должна была на это сказать? Я не хотела от Августа никаких детей. С чего ему вообще пришла в голову эта идея?

Мои мысли отчаянно заметались в попытке найти хоть какой-нибудь разумный ответ, пока я наконец не сдалась и не стала вообще ничего отвечать. Мы просто стояли в неловком молчании, в траве по колено, под жестким южным солнцем, наблюдая за парой полуголых младенцев и куря сигареты, которые даже не имели права покупать в своем возрасте. И в этот момент я кое-что поняла. Что-то, от чего мне стало грустно.

Я больше никогда не смогу поехать на автобусе домой к Августу.

6

Вычеркнув Августа и Колтона из списка тех, кто мог подвезти меня из школы (а Ланс вечно придумывал какие-то нелепые причины, почему я не могу поехать к нему), я осталась с Тони, как с единственной возможностью перемещения. Что было, в общем, нормально. Он был мне неприятен, но чаще всего он просто высаживал нас с Джульет около ее дома, а сам ездил по городу по своим дилерским делам, так что мне не приходилось особенно с ним общаться.

По пятницам я обычно оставалась ночевать у Джульет, если только мне не надо было на работу. У меня была работа на полставки в «Пьер Импорт», мебельно-хозяйственном магазине, из которого я выходила после каждой смены, пропитанная запахом пачули и эвкалипта. Но мне нравилось (работа, а не запах). Они быстро привыкли, что я прихожу на работу в том же самом неподходящем наряде, в котором ходила в школу, и переставляю все свечки, стаканы и подушки так, как нравится мне (невзирая на корпоративные брошюры с примерами выкладки), звоню, кому захочу, и ухожу домой. У нас с «Пьер Импорт» было взаимопонимание. А то, что я зарабатывала, шло на накопительный счет, я хотела накопить денег, чтобы купить себе машину к шестнадцатилетию.

Джулс тоже иногда ночевала у меня, но мы обе предпочитали ее дом. Ей это нравилось потому, что ее мама разрешала ночевать и Тони, что, конечно, выносило мне мозг. А мне нравилось, потому что ее маме было не важно, как поздно мы ложимся спать и чем занимаемся. Папа, может, и возражал бы, но его поблизости не было.

Родители Джульет фактически были еще женаты. Ее мама была очень красивой негритянкой с волосами, как у Дайаны Росс. У нее всегда были маникюр и накладные ресницы, что лично мне казалось глупым, потому что она работала в поликлинике и целыми днями ходила в медицинской пижаме. Отец Джульет был японцем невысокого роста, с любовью к алкоголю и с жутким характером. Это была самая странная пара, которую я когда-либо встречала. Я видела ее отца всего несколько раз, когда мы только подружились, но к десятому классу он просто исчез. Не умер. Не попал в тюрьму. Не развелся. Его просто не было.

В пятницу после того, как Август ошарашил меня своей детской бомбой, я поехала домой с Джульет и Тони в предвкушении нашего обычного пятничного вечера. Мы закажем пиццу, выпьем немного водки миссис Ихо и, может, сходим в бильярдную, где мы с Джульет будем сидеть в углу и курить, пока Тони тусуется со всеми тамошними нарками и бандитами. Это была милая привычная рутина. Но в ту конкретную пятницу Тони заявил, что мы все идем на выход. Торжественный выход, и мы должны быть готовы.

Джульет наложила лишний слой густой подводки на свои и без того подведенные глаза и усадила меня, чтобы сделать полный макияж. Она зачесала пряди на одну сторону и заколола заколкой, намазала мою стрижку гелем, который нашла у своего младшего брата, нарисовала мне трагические стрелки на глазах и раскрасила блестящими тенями практически от бровей до щек.

Забраковав мою черную футболку, Джульет заставила меня переодеться в серебристое платье-трубу без рукавов. Я, естественно, отказалась снимать свой лифчик с поролоном, поэтому, чтобы подчеркнуть его красные бретели, Джульет попыталась засунуть меня в красные лаковые шпильки ее мамы. Я их ненавидела, и, к счастью, они оказались мне настолько велики, что моя нога просто вываливалась из них при каждом шаге. Джульет в конце концов согласилась оставить мне мои ботинки и драные джинсы. Зная Тони, мы все равно не пошли бы ни в какое очень приличное место.

Тони подъехал около девяти вечера, все в тех же обвислых джинсах, майке и кроссовках, что и раньше. Я вдруг почувствовала себя жутко переряженной. Засунув свою сумочку на заднее сиденье, я забралась туда вслед за ней. Джульет, чертовски сексуальная со своими черными волосами до пояса и настоящими сиськами в гораздо более крутом черном топе, скользнула на переднее сиденье.

– Привет, малыш, – пропела она, чмокая Тони в щеку. – А куда мы поедем?

Тони положил руку ей на бедро, выехал на дорогу и направился к выезду из квартала.

– Мы едем в клуб, детка. У меня там кое-какие дела с хозяином одного местечка в центре. Ну, в Лил Файв, так я и подумал, вы с Би тоже не откажетесь. Я знаю, вам нравятся такие панковские местечки.

В клуб? В Литтл Файв Пойнтс? Ни фига себе!

– Тони! – завизжала я, обхватывая руками водительское сиденье. Джульет, потянувшись спереди, присоединилась ко мне. Мы обе верещали и болтали ногами, как… ну, как пятнадцатилетки, которые собираются пойти в первый в жизни ночной клуб.

Тут до меня кое-что дошло:

– Погоди. Тони, но у меня нет поддельного документа. Как же меня пропустят?

– Пшшш. Я тебя проведу. Даже не парься об этом. – Поглядев на меня в зеркало, Тони ухмыльнулся в свою бородку. Может, он был и странным, и лузером на фоне других взрослых, но этим вечером для пары старшеклассниц Тони был настоящей рок-звездой.

И он это знал.

До центра Атланты от нашего богом забытого пригорода было километров тридцать, а район Литтл Файв Пойнтс находился прямо рядом с ним. Небольшое скопление баров и магазинчиков перед, рядом и позади гетто.

Я много раз бывала там с мамой. Там был один магазин под названием «Трэш», в котором продавалась всевозможная одежда всех контркультур. Пока я рылась в поисках эластичных штанов тигриной окраски, ботинок и маек с неизвестными группами, мама исчезала за бисерной занавеской и изучала ассортимент курительных принадлежностей. Потом мы перекусывали в соседнем баре за углом, где посетителям разрешалось вырезать на столах свои инициалы. И там теперь было ужасно много ББ.

Но мы с мамой никогда не парковались там, куда завез нас Тони. Там было темно, и парковка находилась за парой заброшенных кирпичных зданий. Их разделял узкий проход, такой длинный и темный, что я с трудом разглядела свет уличных фонарей на другом конце. Здание слева было поменьше, и его окружали разросшиеся кусты и деревья. Здание справа, побольше, выходило фасадом на угол того самого перекрестка пяти улиц, который и дал название всему кварталу.

Джульет помогла мне выбраться с тесного сиденья, и мы пошли за Тони в сторону правого здания. С каждым шагом я нервничала все больше. Нам было на шесть лет меньше возраста, с которого разрешается посещать ночные клубы. И ни малейшего шанса, что нас пропустят.

Подойдя к заднему входу, Тони три раза постучал по железной двери. Она открылась, там стоял громадный мужик в черной латексной маске, скрывающей все лицо, рубашке из сетки и обтягивающих черных штанах с железной ширинкой.

Что за фигня?

Он расстегнул «молнию», закрывающую рот на маске, и оттуда раздался низкий голос.

– Как звать? – Слова разнеслись эхом по всей парковке.

– Тони. У меня дело к Митчу, – ответил Тони этому садомазо-великану на удивление спокойным голосом.

– Эти двое с тобой? – повернулся великан в нашу сторону.

У меня задрожали руки в карманах, но Тони остался невозмутим:

– Ага. Митч хотел на них взглянуть. Пара крутышек, а?

Гигант оглядел нас, отступил в сторону и пропустил всех внутрь.

– Офис Митча наверху. Постучи три раза.

Тони кивнул и вошел. Мы с Джульет, взявшись за руки, потрусили за ним, пока гигант не передумал.

Клуб внутри был совсем не таким, как я ожидала. Для начала, там было темнее. Гораздо темнее. И громче. И вместо одного большого танцпола с диджеем, крутящим все хиты, здание было поделено на миллион крошечных кабинок – и в каждой орала другая, хотя и похожая на остальные, техномузыка. Все кабинки были затянуты красным и черным бархатом. Везде стояли какие-то викторианские шезлонги. И везде были извивающиеся, затянутые в резину и латекс тела, дергающиеся и замирающие в такт ударным. Общий эффект был таким, словно я смотрела какое-то порно эпохи Чарли Чаплина.

Мы прошли за Тони в глубину здания, где в углу самой большой комнаты была витая кованая металлическая лестница. По пути Тони пришлось перескочить через человека, стоящего на четвереньках, чтобы не наступить на него. Он шел на поводке, как собака, и его вела женщина в наряде из сетки. Я изо всех сил старалась не пялиться на нее, но она была великолепна. В кожаных сапогах до бедра на высоченной шпильке, она была на полметра выше меня, а под ее нарядом – вместо лифчика – на ошеломительно пышной груди было два черных креста, закрывающих соски.

Я была в чертовой Стране Чудес. Нет, в Стране Фетишей. Этот клуб должен был называться именно так. Страна Фетишей, где все не так, как кажется.

У подножия лестницы Тони обернулся и сказал:

– Оставайтесь тут. Я сейчас. – После чего подтянул свои джинсы и вскарабкался по лестнице, перескакивая через ступеньку.

Ну, ладно. И что теперь?

Джульет отлично вписывалась сюда. В ее черном наряде, с черными волосами и черной подводкой было легко спрятаться. Она запросто могла сойти за двадцатидвухлетнюю. Но я, напротив, сильно рисковала в своем дисконаряде. Особенно с учетом того, что мое платье буквально метало искры всякий раз, как на него падал свет. Я могла с тем же успехом нести неоновый плакат: «Пожалуйста, Немедленно Позвоните В Службу Защиты Детей». Но, оглядевшись, я поняла, что это никого не волнует. Все смотрели на высокую платформу на другом конце комнаты.

Как раз в этот момент привратник, который нас впускал, вышел на нее с микрофоном в руке. Он пробормотал что-то нечленораздельное через свой застегнутый рот, и вся толпа, которая собралась в зале в ожидании его объявления, словно взбесилась.

Прижав рот к уху Джульет, я прокричала:

– Что он сказал?

Пожав плечами, она проорала в ответ:

– Не знаю. Что-то типа Точильный Станок.

По залу пробежала вторая волна аплодисментов, в динамиках началась песня хеви-метал, а на платформу поднялась женщина в нижнем белье, сапогах до колена и с металлической пластиной на груди. В руках у нее было нечто, похожее на вращающуюся электродрель, и она вздымала это над головой. Когда начался припев, она поднесла этот предмет к своей грудной пластине, и в зал полетели ярко-оранжевые искры. Все в восторге начали ловить их, подставляя ладони под эти угли, как дети, ловящие первые снежинки. Точильщица танцевала, как стриптизерша, качая бедрами и откидываясь назад, и рассылала по залу снопы искр.

Мой блестящий топ внезапно оказался гораздо менее выделяющимся.

Под конец она вытащила на сцену привратника, приковала его к стене, застегнула «молнию» на его маске, осыпала его горящими углями с расстояния вытянутой руки и метнула в толпу новый сноп искр, проведя своей дрелью по металлической ширинке привратника.

Я никогда в жизни не видела ничего подобного. Все помещение было наполнено сексуальной, опасной, зажигательной энергией. Казалось, что возможно все. Мы с Джульет только ходили кругами и смотрели во все глаза. Там в одной комнате были люди, висящие на крюках, в другой – люди, глотающие огонь. А лучше всего было то, что все были так увлечены собственным представлением, или музыкой, или тем, что они делали, что все они совершенно не обращали внимания на то, что их недопитые коктейли куда-то исчезали.

Когда вся эта пульсирующая электроника и мигающие стробоскопы начали вызывать в моем мозгу такое же мерцание, а пол под ногами закачался, мы с Джульет плюхнулись на изящное кресло в одной из комнат. Хихикая, мы в изумлении смотрели, как в другом конце комнаты тощий мужик стоял, упакованный в спальный мешок из черного латекса. Он был совершенно слеп и обездвижен, и у него было лишь одно отверстие, чтобы дышать.

– Что это за фигня? – пьяно икая, прокричала я на ухо Джульет. – И почему это секси?

И тут не менее шести энтузиастов в черной резине окружили упакованного мужика и начали ласкать и лизать его эрогенные зоны сквозь тонкий черный латекс.

Джульет, расхохотавшись, притиснула меня к себе.

– Ты такая невинная!

– Да ладно! Можно подумать, вы с Тони таким занимаетесь, – ткнула я пальцем в сторону этой оргии.

– Тебе-то откуда знать, – окинула она меня шаловливым взглядом, прежде чем снова зайтись от хохота.

Улыбаясь, я положила голову на плечо Джульет и зевнула. Я чуть не начала тереть глаза, но вовремя вспомнила, сколько на них косметики.

Тут в комнату заглянул Тони, и при виде двух хихикающих школьниц в углу на его лице мелькнуло что-то вроде узнавания.

Спотыкаясь, он подошел к нам и невнятно спросил:

– Ш-што смшного?

Даже в темноте я смогла разглядеть, какими красными были его глаза. Кое-кто неплохо провел время наверху.

– Твоя сексуальная жизнь, – ответила я, указывая на шевелящуюся кучу в углу.

Рассмеявшись, Тони потянул Джульет к себе. Я закрыла глаза и зарылась в мягкое бархатное кресло, оставшееся мне одной.

Прежде чем я успела понять, что заснула, меня кто-то разбудил, тряся за руку.

– Ну же, Биби, – прохныкала Джульет. – Пошли потанцуем! Вставай!

Я отпихнула ее и свернулась плотнее. Притворяясь, что сплю, я слушала, как они обсуждают, что со мной делать.

– Тони, давай пойдем. Ты посмотри на нее.

– Да ну к черту. Я хочу тут тусить, тут классно! Детка, ну погляди же, какой кайф.

– Но мы же не можем ее тут оставить. – Джульет говорила почти так же невнятно, как Тони.

Не открывая глаз, я махнула на них рукой:

– Идите, веселитесь. Я норм.

У меня больше не кружилась голова, мне просто очень хотелось спать. Несчастное последствие подъемов в пол-шестого утра, школы и работы по вечерам.

Теперь захныкал Тони:

– Давай, Би. Моя детка хочет танцевать. Подыми жопу. У меня тут есть кое-что, чтобы ты проснулась.

Приоткрыв один глаз, я посмотрела на Джульет, которая подпрыгивала на месте с вытянутой рукой и верещала:

– И я хочу! И я хочу!

Я села и спросила:

– Что это?

Джульет обернулась ко мне:

– Ну… Это что-то вроде кофеина, который ты так любишь. Ты сможешь танцевать всю ночь!

Я любила таблетки кофеина. И диетические таблетки. Все, что отбивало аппетит и придавало энергии. И я так устала. Тони я не доверяла ни на секунду, но я доверяла Джульет.

– Давай, Биби! Будет та-а-ак весело!

Черт с ними.

Я протянула руку, в которой, как по волшебству, оказалась маленькая белая таблетка. Она была похожа на таблетку парацетамола.

Черепа с костями на ней нет, подумала я. Это хороший признак.

Кинув таблетку в рот, я запила ее остатком последнего украденного коктейля. Через секунду Джульет схватила меня за опустевшую руку и потащила на танцпол в дальней комнате. Я была такой уставшей, что даже не открывала глаз, и танцевала под ритмичное техно, как во сне. Но в какой-то момент мое сонное состояние стало меняться.

Я начала ощущать басы у себя в груди, ноты на своей коже, а жар стробоскопа согревал мои закрытые веки изнутри тридцать раз в секунду. Джульет продолжала держать меня за руку, но это тоже было по-другому. Мы с ней стали как такое дерево, когда над поверхностью кажется, что деревьев много, а внизу, в грязи, они все связаны. Мы с Джульет слились. Мы были одним большим деревом, качающимся, размахивающим, пульсирующим. Черное. Белое. Черное. Белое. Черное. Белое. Мигание огней вокруг нас напомнило мне о рождественской елке. Вот кем мы были. Большой рождественской елкой.

Люблю Рождество. Но для Рождества слишком жарко. Чертовски жарко. Я вспотела. У меня кружится голова.

Мне скрутило желудок. Я не решалась открыть глаза. Лучше держать их закрытыми. Меньше черного-белого-черного-белого. Мне было одновременно очень хорошо и очень плохо. Если я буду танцевать дальше, мое дерево-девочка поддержит меня. Она была я, я была она, и мы были одно.

Но только мы уже не были.

Джульет что-то прошептала мне на ухо, но я не поняла, что она говорит. Тут было слишком громко. Слишком черно-бело. Я открыла глаза, чтобы попросить ее повторить, но ее не было. Я посмотрела на свою руку. Она была пуста. Я обернулась, и снова обернулась. Все мигало, все слишком быстро. Я не могла ее разглядеть. Я не видела ничего, кроме незнакомых людей, тридцать раз в секунду замирающих в новой сексуальной позе. Оскаленные рты. Острые зубы. Черные глаза. Белые глаза.

Невидимые руки схватили меня сзади за бедра. Они начали раскачивать меня. Мне это не понравилось. Они были злыми. Они схватили меня теснее, и ко мне прижалось что-то жесткое.

Нет! – завизжала я про себя, но слово застряло у меня в горле. Я подавилась. Я вцепилась в руки на своих бедрах и стала отгибать их пальцы назад, туда, куда они не гнулись, пока все десять не отцепились, и я побежала. Пригибаясь. Ныряя между этих тел, как ребенок. Которым я и была.

Я чувствовала, как по спине у меня течет пот, а в горле встает слюна, там, за проглоченными словами.

Где же Джульет?

Я добралась до стены и пошла по ней, пока не нашла черно-бело-черно-белую дверь. Открыв ее, я вывалилась из кроличьей норы пожарного выхода, но жаркий, влажный воздух не принес облегчения. Он был густым и вонял мусором. Схватившись за тонкие перила перед собой, я свесила голову с пожарной лестницы и сблевала. Мое тело старалось избавиться от сияющего внутри меня яда.

– Панк?

Повернув голову, я увидела, как лысый размашистый силуэт одним ловким движением прыгает ко мне с пожарной лестницы соседнего здания. Он приближался слишком быстро. Слишком близко. Он был почти тут. Я изо всех сил старалась сфокусироваться на нем, осознать новую угрозу, но мой взгляд без всякого разрешения ушел куда-то вниз, а глаза прекратили ненужную борьбу…

7

Откуда-то очень издалека в мозг пришло понимание, что мое тело куда-то несут. И дорога была неровной.

Куда это оно отправилось? – думала я в безопасном отдалении собственного мозга. – Хорошо бы там был кондиционер. И кровать. Кровать – это хорошо. И еще туалет, потому что…

– Я, кажется, сейчас сблюю.

– Черт побери, не вздумай!

Я знаю этот голос. Он похож на голос Рыцаря. Этот мрачный урод, подумала я, и тут у меня свело желудок, и глотка наполнилась кислотой.

Мои закрытые глаза внезапно обожгло ярким светом, а тело опустили на что-то вроде твердого пола. К лицу прикоснулись мозолистые пальцы, и я тут же распахнула глаза и оглядела то, что больше всего напоминало сцену где-то в аду.

Стены были покрыты пламенем, летучими мышами и голыми женщинами, держащими в руках вилы и улыбающимися мне поверх огромных торчащих сисек. Да, и там был чертов скинхед, ТРОГАЮЩИЙ МОЕ ЛИЦО!

В желудке снова заурчало, и я метнулась в сторону туалета. Из меня не вышло ничего, кроме горькой желчи, но я все равно покрепче обхватила унитаз и свесила в него голову, потому что мне было страшно смотреть на мир вокруг.

– Господи, Панк. Ну ты и набралась.

Так вот что со мной. Я набралась. Это значит, пьяная, да? Я что, пьяная?

Я никогда раньше не бывала пьяной, но думала, что это примерно так же фигово. Так что я кивнула и продолжила прятаться. В унитазе. От чертей.

– Какой дебил привел тебя сюда?

Он кажется злым.

– Ты.

«Серьезно, Би? Ты нашла время для остроумия».

Дьявол издал некий звук, который был почти похож на смех. Я отважилась взглянуть краем правого глаза, чтобы оценить обстановку, и обнаружила, что Рыцарь, ухмыляясь, сидит на корточках меньше чем в метре от меня. Верхний свет отбрасывал глубокие тени у него под глазами и носом, и даже при том, что он улыбался, выглядел этот засранец угрожающе.

Я снова зажмурилась и подавила подступающую волну желчи.

– Черт. Нам бы надо запихать в тебя хоть кусок хлеба. Когда ты в последний раз ела?

Я попыталась вспомнить, но мозг отказывался сотрудничать.

Ела ли я ужин? Хм-м-м… Обед? Нет. Завтрак?

– Ну, я думаю… кажется… вчера?

– Вставай.

– Что?

– Вставай, черт возьми!

Злость в его голосе заставила мое тело пошевелиться даже быстрее, чем я осознала смысл слов. Поднявшись, я широко раскрыла глаза. Я была в крошечной ванной с унитазом, маленькой раковиной и огромным скинхедом. Стены от пола до потолка были покрыты рисунками пин-ап-девиц и дьяволиц в тату-стиле. Эти объемистые красные дамы были жестокими – они смотрели и смеялись над моим отсутствием сисек. И бедер. И опыта. Они надо мной издевались.

– Только взгляните на эту малютку, – скалились они со стен.

– Не пора ли тебе спать, крошка? – спросила та, что над дверью, с раздвоенным хвостом.

– Может, она принесла нам пирожков? – дразнилась другая, над унитазом, с торчащими из корсета сосками.

– А мне кажется, это мальчик, – добавила блондинка над раковиной. – С таким телом трудно сказать наверняка.

– И с такой стрижкой, – хихикнула ближайшая ко мне стерва.

Может, меня убило молнией? И это настоящий Ад? И все эти дьяволицы будут теперь вечно издеваться надо мной? А скинхед Скелетон – настоящий Дьявол? Если так, дерьмово.

– Я что, умерла?

Блин. Я что, сказала это вслух?

– Умрешь, если не съешь чего-нибудь, к черту. – Рыцарь схватил меня за руку и вытащил в тускло освещенную комнату, уставленную чем-то вроде черных зубоврачебных кресел. Доволочив меня до стула в дальнем конце комнаты, он довольно грубо пихнул меня на него и исчез в коридоре, из которого мы пришли. Через несколько секунд он вернулся, держа маленькую белую коробку.

Сунув мне коробку, Рыцарь присел на подлокотник ближайшего кресла, сложил на груди руки и уставился на меня. Его бесцветные глаза светились в темноте.

– Ты должна сожрать все это до кусочка, – сказал он.

– Что это? – спросила я, пытаясь заставить свои расплывающиеся глаза сфокусироваться на пластиковом контейнере у меня на коленях.

– Это курица Бобби.

– Кто это Бобби? – спросила я.

– Хозяин лавки.

– Какой лавки?

– Этой чертовой лавки.

Оглядываясь вокруг, я попыталась понять это сама, чтобы не задавать больше дурацких вопросов, как младенец. Комната была темной и как бы крутящейся, но из коридора сюда попадало достаточно света, чтобы можно было понять хоть что-то.

Так… У нас тут зубные кресла, но в зубном кабинете не будет сортира, как в адовом борделе. Может, это парикмахерская? Нет, там все-таки другие кресла.

Наконец мои глаза настолько адаптировались, что разглядели висящие на стенах картины в рамках.

– Это тату-салон.

– Да что ты? Ешь.

Да, сэр. Черт.

Я откусила кусочек холодного, застывшего бутерброда с курицей, и мой рот тут же взорвался от счастья. Я не могла жевать еще быстрее. Я откусывала следующий кусок до того, как успевала проглотить предыдущий. Или сразу три.

Рыцарь не шевелился. Я чувствовала, что он смотрит на меня своими зомби-глазами, но мне было без разницы. У меня с этим чертовым бутербродом был новый чувственный опыт.

Я даже не понимала, насколько была голодна. Я постоянно жила с чувством голода. Если честно, мне это даже нравилось. От ощущения сосущей пустоты в желудке я чувствовала себя красивой. Могучей. Гордой собой. Если я могу преодолеть голод, я могу преодолеть все. Могу победить любого дракона.

«Видел, голод? Ты не будешь мной управлять! Я тут хозяйка, и я желаю выглядеть как Кейт Мосс!»

Но иногда, если я была без еды слишком долго, случалась вот такая фигня. Я полностью теряла контроль и поедала все, до чего могла дотянуться, как прожорливое чудовище в углеводном припадке. Иногда я потом совала два пальца в рот и выблевывала свои ошибки. Иногда сто раз взбегала по лестнице. Но этой ночью мне было вообще пофиг. На какой бы дряни я ни была, но из-за нее этот бутер казался мне сделанным из радуги и фейерверков, и я только хотела сожрать его скорее, и чтобы он остался во мне навсегда.

Когда я наконец сумела притормозить настолько, чтобы хотя бы начать жевать, до меня кое-что дошло.

– А что ты делаешь один в тату-салоне посреди ночи? – спросила я, прежде чем успела подумать.

– Я думаю, надо спросить, что ты делаешь одна в чертовой аллее на задах Литтл Файв посреди ночи?

– Я первая спросила.

«Господи, Биби. Просто заткнись».

– Я тут работаю.

– Правда? Тебе сколько лет?

«Биби, остановись. Вот правда».

– Так ты скажешь, какого черта ты делала в «Грехе»?

– «Грех»? То место так называется?

– Ты что, даже не знаешь, как называется место, где ты была? – Рыцарь резко встал и, раздув ноздри, провел рукой по стриженой голове.

Расхрабрившись от выброса глюкозы, бегущей у меня по венам, я сказала практически небрежно:

– Нет, не знаю. Нас туда привел приятель моей подружки.

– И тебя туда впустили? Это фетиш-клуб для взрослых, а тебе с виду больше шестнадцати не дать.

– Мне пятнадцать.

– Вот именно.

Рыцарь в возмущении прошелся по комнате и сел, широко расставив ноги, на высокую табуретку на колесиках. Он оттолкнулся ногой от шкафа с ящиками и проехал несколько метров, остановившись около меня.

Теперь, когда он снова сидел, он казался менее страшным. Ну или хотя бы менее злобным.

– А ты? Разве, чтобы работать в тату-салоне, не надо быть совершеннолетним?

– Только если тебе платят. – Казалось, Рыцарь сдался и перестал сопротивляться моим бесконечным вопросам, что было хорошо, потому что я явно не собиралась прекращать.

– А тебе не платят?

– Пока Бобби платит мне чернилами. И позволяет торчать тут на выходных.

– Платит чернилами? В смысле тату?

Рыцарь крутанулся на стуле так, что оказался ко мне спиной, и задрал футболку, показав черные очертания доспехов, покрывающих всю его спину. По низу щита шло слово «МакНайт», которое было вписано в развевающийся староанглийский флаг.

– Ага. Тату.

– О господи! – Наклонившись, я рассматривала узор. Тени. – Это… это очень красиво.

Рыцарь хмыкнул, что прозвучало как кашель, и опустил майку.

– Красиво, да?

Я сидела боком на тату-кресле, свесившись вперед, чтобы разглядеть поближе его спину, и тут он развернулся. И внезапно его лицо оказалось в сантиметрах от моего, и… и черт. Тату было не единственной красивой вещью у Рыцаря. Он улыбался, и с его острым носом и резкими скулами, покрытыми веснушками, был… ну… симпатичным. Я никогда раньше не замечала, какой он симпатичный. То, что мне дал Тони, судя по всему, было сильной штукой.

Сглотнув и выпрямившись, я сказала:

– Там, у тебя на тату, написано «МакНайт»[1]. Это твоя фамилия? Поэтому тебя зовут Рыцарь?

– Да. – Рыцарь тоже выпрямился и снова стал смотреть своим адским взглядом.

– А как тебя зовут? – спросила я.

– Никак.

– Фигня. Ты что, мне так и не скажешь?

– Нет.

Фу! Это надо же, какой противный.

– А я скажу, как зовут меня, – предложила я.

– Я знаю, как тебя зовут.

– Да? И как же?

Раздраженно наклонив голову набок, Рыцарь ответил:

– Брук. Брэдли.

Что-о?

– Откуда ты знаешь?

– Все, кто ходил в Начальную Персиковую, знают, кто ты. Твоя мама вела у нас чертово рисование.

Я представила, как маленький скинхед протыкает карандашами глаза на рисунках своих одноклассников, и прыснула.

– Вот так да!

– Ага, – смягчился его голос. – Вообще-то это твоя мама научила меня рисовать. Я всегда приходил в ее класс расстроенный из-за… – Он посмотрел на меня и явно передумал говорить то, что собирался. – Ну не важно, и, вместо того чтобы посадить меня со всеми, она сажала меня за отдельный столик в углу, где стояла корзинка с…

– Господи! – заорала я, зажимая себе рот руками, потому что на меня нахлынули воспоминания о том, как я помогала маме убирать класс после уроков. – Так это был ты!

Рыцарь в удивлении поглядел на меня.

– Это я наполняла твою корзинку! Мама говорила, что у нее в одном классе есть «такой особенный мальчик», у которого талант, но он плохо ладит с другими, и поэтому она сажает его за отдельный столик, который принесла из другого класса, и просила меня, чтобы я клала для него разное рисовальное в эту корзинку. Это была я!

Уголок рта Рыцаря слегка поднялся.

– Ну, тогда это объясняет все эти блестки и наклейки с сердечками.

Мы оба рассмеялись. Ну, вернее, я смеялась, а Рыцарь покашливал. Похоже, что он не смеялся столько времени, что ему сперва нужно было выкашлять пыль.

– А теперь ты стал рисовать тату. Это просто офигенно. Как я хочу скорее рассказать маме. Она будет так тобой гордиться. И она наконец скажет мне твое настоящее имя, – поддразнила я.

Рыцарь кашлянул-хохотнул, на сей раз сильнее, и сказал:

– Черт возьми, Брук. – Я пнула его в коленку, и на сей раз он захохотал по-настоящему. И от этого звука меня окутало теплой волной.

Это было как-то очень интимно, говорить с Рыцарем о моей маме. Он ей нравился. Я вспомнила, как она рассказывала мне, какой он талантливый. Она даже сохраняла его рисунки. Там были жуткие картинки, все в кровище, и оружие, и очень детальные драконы, но она все равно вешала их на доску над своим столом. Прямо рядом с моими.

Может, он не такой уж плохой, подумал мой дурацкий обкуренный мозг. Он просто страдающий художник. Страдающий художник, который может сделать мне тату!

– Я тоже хочу! – вырвалось у меня.

– Хочешь что? – Все еще улыбаясь, Рыцарь отступил на шаг и присел на подлокотник кресла рядом с моим. Господи, да он правда симпатичный. И у него такие мощные, огромные руки, когда он складывает их на груди. И мне нравятся эти его подтяжки. Ни у кого таких нет.

– Ой, прости. Биби, соберись! Тату. Ты можешь мне сделать? – Я обвела комнату рукой, показывая, что мы же в тату-салоне. – Прямо сейчас?

И – пуф! – его улыбка исчезла.

– Ни хрена. Я не буду делать тату пьяной в жопу пятнадцатилетке.

Нет? Он только что сказал мне «нет»?

– А как насчет пирсинга? Если мне с утра не понравится, я просто выну его, и все. – Я услышала в своем голосе ноющие нотки, которые использовала для родителей, если они отказывали, но мне было не важно.

– Нет.

– А когда тебе исполнится восемнадцать? Я просто приду в этот день и заплачу, как обычный клиент, и тебе придется все сделать.

– Через месяц, но я все равно не буду это делать, потому что тебе. Только. Пятнадцать.

– Ну да, – хихикнула я. И тут меня осенило. – А что, если я принесу записку от мамы? Я слышала, что тут, в Джорджии, можно даже пожениться в пятнадцать лет, если у тебя есть записка от одного из родителей.

Рыцарь громко выдохнул и закатил свои злобные дьявольские глаза.

– Черт тебя побери.

– Ха! – закричала я, хлопая ладонями по виниловому сиденью. – Я знала! Да здравствует Джорджия!

– Но это относится только к пирсингу.

– Не важно. Увидимся через месяц, подонок. – Я победно сложила руки на груди, но в наступившей тишине поняла, как же я действительно набралась.

«Биби, заткнись. Заткнись. Рыцарь прав. Ты дико набралась».

Мне показалось, что комната начала ехать куда-то вправо, а желудок снова угрожающе свело. И на сей раз он не был пустым.

«Господи. Пожалуйста. Не дай мне сблевать прямо тут».

– Мне надо идти! – Я попыталась изящно соскользнуть со стула, но мои обтянутые джинсами бедра прилипли к виниловой обивке. Рыцарь встал, словно собираясь мне помочь, но остановился, когда я подняла в его сторону руку и отлепилась.

– Джульет, наверное, беспокоится, где я. Мне надо идти! – Схватив с полу свою сумочку, я побежала по коридору туда, где, как мне казалось, был пожарный выход. Перед выходом на улицу я задержала дыхание, чтобы от ночного воздуха меня опять не стошнило. Понимая, что без Тони я не смогу зайти обратно в клуб, я пробежала по проходу, разделяющему два здания и выбежала на парковку. К счастью, машина Тони была еще там.

Я растянулась на капоте, прижимаясь щекой к холодному металлу и держась за края, как за спасательный круг, потому что весь мир кружился вокруг меня.

Что за дрянь дал мне Тони? Надеюсь, что заблюю ему всю машину на обратном пути. Так ему и надо.

Я залезла в сумочку и вынула мобильный, но, когда я попыталась набрать Джульет, он не пискнул, не загорелся и вообще не подал признаков жизни.

Офигеть. Ладно, подожду их тут.

Я повернула голову, чтобы прижаться и другой щекой к прохладному металлу, и тут на меня упала чья-то тень.

Тони.

– Слав те оспди, – сказала я, перевернувшись на спину и щурясь от света фонаря. – Я уж думала, вы никогда…

Черт. Это не Тони.

Я собралась в кучку и села на капоте, но встать не могла, потому что меня качало. Я старалась смотреть Рыцарю в лицо, но позади него был слишком яркий свет. И я стала смотреть на его ботинки. Те самые, что пинали скейтера по почкам меньше трех недель назад.

«Соберись, детка, – говорил мой мозг. – Ты в опасности».

– Господи, да ты в говно. Видел я пьяных, но пьяные не скрежещут зубами.

Я что, скрежетала зубами?

– Ты, к черту, просто тащишься.

«Тащишься». Мне понадобилась минута, чтобы понять. «Тащишься». Это значит, я на экстази, да?

Я обхватила голову руками и заговорила с коленками Рыцаря, потому что ботинки были слишком страшными.

– Гипотетически, если бы я тащилась, – сказала я, – я бы чувствовала, что хочу вырвать, и связать самый длинный в мире шарф, и одновременно сделать кому-нибудь массаж, нет?

– Ты что, даже не знаешь, что приняла? – ударил Рыцарь руками по обеим сторонам от моих ног, отчего я подпрыгнула и закрыла лицо руками. Подсматривая сквозь щелочку между пальцами, я могла увидеть только его глаза, светящиеся в темноте. Его лицо было сантиметрах в десяти от меня. Я снова сжала пальцы, чтобы защититься и чтобы скрыть слезы, которые всегда приходили, когда на меня кто-то кричал.

– Я, я просто взяла таблетку, которую дал Тони, чтобы мне не хотелось спать.

– Вот ублюдок. Этот Тони этой ночью сдохнет, Панк. Жди тут.

Рыцарь оттолкнулся от машины и направился в сторону здания.

Черт. О черт, о черт, о черт.

Оторвав руки от лица, я позвала его:

– Рыцарь! Стой! Пожалуйста! Я в порядке! Все в порядке! Мне просто надо подождать, потому что я сказала, что буду у Джульет, и она будет меня искать, а мой телефон сдох, и…

Рыцарь развернулся и зашагал ко мне, вынув из кармана что-то длинное и черное. Он размахивал этим в воздухе, крутя в разные стороны. Мне надо было бежать, но любопытство не давало мне шевельнуться, пока я не пойму, что он такое делает. Еще один быстрый взмах рукой, и уличный свет отразился от чего-то серебряного, высунувшегося из руки Рыцаря – пятнадцатисантиметрового лезвия.

Я замерла, моргая и сглатывая (а возможно, даже скрежеща зубами), и изо всех сил постаралась прогнать из головы наркотический туман, чтобы как-то среагировать на то, что ко мне приближается скинхед с ножом.

«Биби, думай! Думай! Шевелись! Говори! Беги к черту!»

Откуда-то изнутри своего неподвижного тела я наблюдала, как Рыцарь занес нож над головой и обрушил его на капот машины Тони, прямо рядом с моей ногой. Это привело меня в движение. Я подскочила и попыталась бежать, но Рыцарь схватил меня за руку, прежде чем я успела сделать хотя бы шаг.

Черт!

Я пыталась вырваться из его хватки, но это было примерно так же эффективно, как пытаться остановить грузовик. Отчаянно оглядев парковку в безуспешных поисках Тони, я обернулась на Рыцаря. Его левая рука, держащая меня, была вытянута назад, а правой он продолжал методично поднимать и опускать нож на капот машины.

Нет!

Наверное, слово так и не прозвучало, потому что Рыцарь никак не среагировал на меня. А может, он просто был слишком занят резьбой по машине, чтобы отвечать. Я снова попыталась вырваться из его руки и тут заметила, как поднимаются мышцы на его плечах, он сжал руку сильнее.

Наверняка я на экстази, подумала я. Тони дал мне чертово экстази. Нет другой причины, почему бы я сейчас думала о мышцах на спине Рыцаря. Или про тату там же. Или о том, что он держит меня за руку. Татуированный скинхед = страшно. Темная парковка = страшно. Нож = страшно. Так почему же страшно + страшно + страшно + мышцы на спине + рука с ножом = тысяче мурашек, покалывающих все тело?

Закончив, Рыцарь закрыл и снова крутанул в руке нож, засунул его в карман и снова обратил внимание на меня. Выражение его лица снова напомнило мне, почему именно я не должна была думать обо всем этом. Он выглядел как одержимый.

– Вот. Теперь все будут знать, где ты. Пошли.

Он потащил меня за руку, и я потащилась за ним задом наперед, чтобы успеть посмотреть, что он там сделал. Там, на капоте машины Тони, вырезанная гигантскими рваными буквами, была надпись:

БИБИ У РЫЦАРЯ. УБЛЮДОК.

8

От машины, обратно по проходу, наверх по пожарной лестнице, и вот меня снова притащили в тату-салон. Захлопнув за нами дверь, Рыцарь начал расхаживать по темному коридору туда-сюда, проводя обеими руками по своей почти лысой голове. Мне больше нравилось, когда он тащил меня за руку. Стоять в дверях и смотреть, как он тут мечется, было страшновато.

Мне надо было волноваться, что машина парня моей лучшей подруги была изрезана, как праздничная индейка, но… мой мозг перемкнуло. Я была слишком занята скрежетанием зубами и попытками подавить желание сделать Рыцарю массаж, чтобы волноваться о глупостях типа изуродованного старинного «Корвета».

Думаю, Рыцарь наконец понял то, что его занимало, потому что он вдруг перестал метаться, вынул из кармана связку ключей и сказал:

– Пошли. Я отвезу тебя домой.

– Я не могу домой, – ответила я, сама удивившись, как спокойно это прозвучало. Как уверенно. Наверное, потому что так и было. Я не могла идти домой. Была середина ночи, а я, очевидно, была под кайфом.

Я думала, он начнет со мной спорить, но Рыцарь просто засунул ключи обратно в карман и сказал:

– Ну, значит, нас таких двое.

Никто из нас больше не задавал вопросов. Мы просто посмотрели друг на друга. Я еще, помню, подумала, какие красивые у него ресницы. Даже в том тусклом свете я видела – при том что они были светлыми, – какие они длинные и густые. Мне захотелось до них дотронуться.

– Ну, значит, ты останешься тут, – сказал он. Мне показалось, что в конце этой фразы прозвучала крошечная надежда. Ну, когда интонация голоса немного поднимается вместо того, чтобы опуститься. Но, может, и нет. Я все же была под кайфом.

Я кивнула и сказала:

– Наверное.

Рыцарь заметно расслабился.

– Хочешь закурить?

– Ага. Хочу.

Мы снова вышли на пожарную лестницу, и я села на ступеньку, прислонившись головой к стене, чтобы мир не так качался. Рыцарь сел рядом и закурил «Мальборо». Он предложил и мне, но я состроила гримасу, и он, засунув сигарету в рот, отыскал мою сумочку, покопался в ней и вытащил мой «Кэмел лайт». Раскурив одну сигарету, он протянул ее мне, и я взяла.

– А почему ты не хочешь идти домой? – спросила я, больше не думая о том, что за фигня выходит у меня изо рта. Все мои фильтры, а равно глубокие убеждения и внутренний барометр были в отключке.

– В другой раз, – ответил Рыцарь, выдыхая дым в сторону, по направлению к парковке.

В другой раз, подумала я, и по моим венам помчались радостные пузырики. Это будет клево. Мы сделаем все это еще раз. Только больше не будем уродовать машину Тони.

Несмотря на то что мир продолжал кружиться, я поняла, что чувствую себя очень хорошо. Тошнота прошла, я перестала скрипеть зубами, и глаза больше никуда не закатывались. Сигарета была прекрасной, и больше всего на свете мне хотелось взять этого парня за руку, посмотреть в его прекрасные глаза и задать ему тысячу и один вопрос о его детстве.

Мне казалось, что я давно его знаю.

И, похоже, отчасти так и было. Я знала о нем что-то, чего не знал больше никто. Я знала, что он любит рисовать.

– А ты покажешь мне свои рисунки тату? – спросила я, оборачиваясь к нему, но все еще не рискуя отрывать затылок от стены.

Рыцарь поглядел на меня, склонив голову набок, и кивнул. В нем открылась какая-то новая уязвимость, и это было так мило. Я решила почаще спрашивать его о рисунках.

Мы швырнули окурки вниз, и Рыцарь помог мне подняться. Внутри он зажег свет в главной комнате, и от этого мне стало легче. Рыцарь подошел к большому столу и достал из одного ящика толстенную папку. Я подошла. Рыцарь положил папку на стол. Какое-то время мы оба просто молча смотрели на нее.

В воздухе между нами было такое напряжение, что мои безволосые руки покрылись мурашками. Скинхед Скелетон снимал с себя свои доспехи. Он собирался показать мне свое мягкое, розовое подбрюшье и верил, что я его не ударю.

Я медленно раскрыла папку и начала листать. С каждой перевернутой страницей я все больше и больше теряла уверенность в своих художественных способностях и все больше и больше понимала, какую честь оказал мне Рыцарь, позволив заглянуть себе в душу. Его рисунки были сложными, мрачными и подробными. Их темой была в основном старая Англия и средневековая иконография. Замки, драконы, доспехи, щиты, мечи и рыцари, которые нравились мне больше всех.

Один такой рисунок особенно понравился мне. Это был сплошной темный силуэт рыцаря на вставшем на дыбы коне.

– Вот, – сказала я, указывая на него. – Вот твое следующее тату.

Побледнев, если такое было возможно, Рыцарь тихо спросил:

– Откуда ты знаешь?

– Это рыцарь. Ты – Рыцарь. Логично же, – ответила я, сияя от своей проницательности.

– Я собирался сделать ее, когда закончу ту, что на спине. Я только еще не придумал, где именно ее сделать.

– Ее надо сделать сбоку на шее, – воскликнула я. – Будет чертовски круто!

– Я думал об этом, – сказал Рыцарь. – Но если я сделаю ее там, меня никогда не примут на военную службу. Там не разрешают видимых татуировок.

– Пшшшс! Ты? На военную службу? – Я не выдержала и рассмеялась. – Да ты спокойно можешь делать себе тату хоть на лбу, милый, потому что уж ты скорее попадешь в тюрьму, чем в ту чертову армию.

Следующее утро началось в тумане. Я толком не помнила, как уснула и как проснулась, но помнила, что Рыцарь отвез меня к дому Джульет на очень большом, очень громком грузовике. Помню, что боялась увидеть там машину Тони, и помню свой вздох облегчения, когда ее там не оказалось. Еще помню, как робко помахала Рыцарю рукой, когда вылезла, спотыкаясь, из его монструозной машины и поднялась, покачиваясь, к Джульет на крыльцо.

Когда грузовик Рыцаря скрылся из виду и горизонт очистился, я, пошатываясь, спустилась с крыльца, прошла через двор Джульет и их соседей и вышла к торговому центру на другой стороне квартала. Я зашла в него через продуктовую лавочку, напоминая разбитое зеркало в своем серебряном платье-трубе и с размазанным макияжем, и сняла в банкомате двести долларов.

Это были почти все мои деньги. Я надеялась, что их хватит.

Вернувшись к дому Джульет, я вошла, воспользовавшись запасным ключом, который ее мама прятала в горшке с сухим папоротником. Я на цыпочках прошла через гостиную и по коридору в спальню Джульет. Ее мама еще спала, а, судя по звукам из подвала, младший брат, оставшийся без присмотра, смотрел там мультики.

Положив деньги на подушку Джульет, я написала записку.

Дорогая Джульет.

Мне ужа-а-а-а-а-асно стыдно за машину Тони. Это длинная, сложная история. Позвони, и я все объясню. Вот деньги на ремонт. Скажи Тони, если этого не хватит, я потом отдам остальное. И скажи, что я очень, очень извиняюсь.

Люблю,

ББ.

Я умылась, переоделась в свою черную майку и ровно в десять утра вышла на улицу, как раз когда моя мама приехала за мной в своем светло-бежевом «Форде Таурус».

Все полчаса поездки я провела, бодро привирая о том, как нам с Джульет было весело смотреть фильмы ужасов и весь вечер есть пиццу. Потом, когда мы уже почти приехали, я, набравшись мужества, спросила у мамы, помнит ли она мальчика, для которого мы собирали в корзинку рисовальные принадлежности, когда я была маленькой.

– Конечно, помню! – воскликнула она. – Рональд МакНайт. Никогда не забуду это имя. Этот парень был психопатом. На первом же уроке в моем классе он ткнул другого мальчика ножницами.

Ну, он вышиб почки из незнакомого мальчика в первый же день, когда я его увидела, так что в этом смысле ничего не изменилось.

– Слава богу, это были маленькие детские ножницы с круглыми концами, – продолжала мама. – Но он все равно умудрился порезать того до крови. После этого я всегда сажала его за отдельный стол, чтоб он делал там все, что хочет. – Она рассмеялась. – Я не научила его ничему, но, по крайней мере, он больше никого не покалечил.

– Ну, ты, должно быть, все равно произвела на него впечатление, – сказала я, – потому что я вчера встретила его в школе, и он сказал, что благодаря тебе стал художником по тату.

– Правда? – Казалось, мама искренне удивлена. – Я-то думала, что он уже в тюрьме. Художник по тату, надо же? – Минуту подумав, она снова рассмеялась. – Ну что ж, он был способным, и ему нравилось пырять людей, так что все логично, а?

Я нервно засмеялась в ответ.

Рональд МакНайт. Неудивительно, что он не хотел говорить, как его зовут. Бедолага. Мне бы тоже было стыдно.

Приехав домой, я быстро поздоровалась с папой, целиком проигнорировав все разговоры на тему, что и когда я ела, взбежала наверх в свою комнату, сорвала ботинки, сунула заряжать телефон и отрубилась к чертям.

Когда я проснулась, не понимая, что и где, я взглянула на телефон, чтобы понять, сколько времени, и обнаружила там примерно сто пропущенных звонков. Все они были от Джульет, и все – утром и прошлой ночью. Я прослушала их все. Ну, или попыталась. Было трудно разобрать, что она говорит, потому что позади нее орал Тони.

Черт.

Я позвонила Джульет, собираясь на работу, и снова извинилась. Она сказала, что Тони успокоился, получив деньги, которые я оставила. И что он уже уехал в гараж к своему приятелю чинить капот. Но она была уверена, что Тони все еще собирается убить Рыцаря.

Потом Джульет задала миллион вопросов о том, что случилось вечером, что со мной сделал Рыцарь, почему он оказался в том клубе и следил ли он за мной, но я сказала, что ничего не помню. Я рассказала ей какие-то подробности, но добавила, что все остальное неясно.

Я не рассказала, где работает Рыцарь.

И что я провела там с ним эту ночь.

И не сказала, какая у него машина.

И что у него тату во всю мускулистую спину.

И какой он невозможно талантливый художник.

И как он держал меня за руку, пока калечил машину ее приятеля.

Раньше я никогда ничего не скрывала от Джульет, но сейчас что-то глубоко внутри меня подсказало оставить все это в тайне. Может быть, потому, что я боялась, что Джульет расскажет Тони и кто-нибудь пострадает? А может быть, потому, что я не хотела говорить своей получерной, полувосточной подружке, что провела ночь со скинхедом.

С которым я теперь вроде как подружилась.

9

Утром в понедельник по дороге в школу я изгрызла все ногти. Я опять встречусь с Рыцарем. Как мне себя вести? Просто избегать его? Даже если я никогда не пойду больше в свой шкафчик, мы все равно можем встретиться на церковной парковке или за обедом.

Что, если он решит, что мы теперь друзья? Конечно, он спас меня, когда меня развезло к чертям, но не могу же я дружить со скинхедом. С ЭТИМ скинхедом. Это практически все равно что дружить с Гитлером. Все будут думать, что я вступила в чертов Ку-клукс-клан, а я-то на самом деле вообще ни разу не расист в этом чертовом южном штате.

Чтобы отвлечься, я начала делать такую странную штуку, которую иногда делала в машине – отстукивать пальцами ритм и стараться делать это в тот момент, когда мы проезжали телефонную будку или дорожный знак.

Но это не помогло.

Может, если я с утра приду к шкафчику и поговорю с Рыцарем там, ему не надо будет говорить со мной на парковке, где нас могут услышать все. Или за обедом. Господи! Обед! Там же будет Джульет, а он изрезал машину ее приятеля! Хоть бы она ничего не сказала. Она и так его боится, так что, может, не станет. И я же заплатила за ремонт, так что…

Я так глубоко задумалась, что почти не заметила, как вышла из маминой машины, зашла в школу, повернула за угол к своему шкафчику и тут увидела его. Он стоял там. И ждал меня.

Бледные голубые глаза впились в мои, и передо мной тут же пронеслась череда картинок из прошлой пятницы. Веснушки. Рисунки. Рыцарь на коне. Улыбка.

Но этот Рыцарь не улыбался.

Вместо того чтобы подойти к своему шкафчику, я остановилась в нескольких метрах от него, думая, что это достаточно близко. Я попыталась изобразить на лице какое-то подобие расслабленного безразличия, но не знаю, удалось мне это или нет. Судя по тому, как он смотрел на меня, скорее нет. Он что, ждет, что я что-нибудь сделаю?

О! Знаю!

Я вытащила из сумочки кекс, завернутый в бумажное полотенце, который мама дала мне утром на завтрак.

– Привет, я принесла тебе кое-что, ну, просто… в благодарность…

Рыцарь с отвращением посмотрел на кекс, а потом перевел свои бездонные глаза на меня, как будто я тоже вызывала у него отвращение.

– Т-ты не любишь кексы? – спросила я.

Мой вопрос повис в воздухе, а Рыцарь посмотрел на меня как на говно, за то, что я сама не знала ответа на свой вопрос. Какого хрена? Откуда мне знать, что он не любит кексы?

– Ты что, издеваешься? – Рыцарь практически плюнул словами в мой испеченный подарок.

– Н… нет. – Я замерла, смущенно хлопая глазами и продолжая протягивать мягкую кучку углеводов.

– У меня есть что поесть, Панк. Я ем. Это ты моришь себя голодом, ко всем чертям. Это же твой завтрак, да? Ты наверняка наплела маме какого-нибудь дерьма на тему, как ты возьмешь это в школу и съешь вместе с друзьями, да?

Я знала, что его взгляд обладает магической силой. Я знала, что он может причинять боль. Но до тех пор я даже не представляла, что он, как лазер, может разрезать меня пополам и вскрыть все мое нутро. Я не знала, что он видит меня насквозь.

– Ну что ж, мы же теперь друзья – да, Панк?

Я медленно кивнула. Теперь, когда он разрезал на лоскутки мою маску дружеской симпатии, мои ничем не прикрытые злость и стыд могли и ответить ему.

– Хорошо. Тогда садись и ешь свой чертов кекс. Сейчас же.

Когда я помедлила, Рыцарь прищурился. А потом стукнул рукой по шкафчику над моей головой. Я пригнулась, автоматически прикрыла руками уши, и в глазах у меня начали подниматься слезы.

Глядя на меня сверху вниз, Рыцарь сказал:

– Панк, или ты начнешь жрать свой кекс, или я засуну его в твою чертову глотку.

Я отвернулась от него – и для того, чтобы укрыться от его пронизывающего взгляда, и для того, чтобы он не заметил моих злых слез, – но случайно врезалась своим огромным рюкзаком в шкафчик. Эта моя неловкость только усилила унижение.

Я откусила кусок выпечки, которую держала в руке, и она оказалась такой на удивление вкусной, что я почти забыла, почему была так расстроена. Закрыв глаза и наслаждаясь сладкой, фруктовой мякотью, я глотала куски этого свежевыпеченного калорийного облака.

– Дай сюда, – оборвал мое удовольствие резкий тон Рыцаря, напомнив, что я должна ненавидеть еду, а его – еще больше.

Рыцарь протянул руку к моей спине и щелкнул пальцами, показывая, что хочет взять мой рюкзак. Я изобразила косой взгляд, говорящий, чтоб Рыцарь шел на фиг, но, когда у него сжались челюсти и раздулись ноздри, я плюнула и отдала ему эту пакость.

– Господи, Панк. Что за херню ты там таскаешь? Труп?

Теперь настала моя очередь дать вопросу повиснуть в воздухе. Откусив еще кусок кекса, я прислонилась к шкафчику и скрестила руки на груди.

Рыцарь посмотрел на меня, отвернулся и пнул левый нижний угол дверцы моего шкафчика. Громкий металлический звук разнесся по всему коридору, дверца распахнулась, и Рыцарь уставился в мой совершенно пустой шкаф.

– А где все твое барахло?

Я быстро перевела взгляд с его лица на рюкзак в его руке, после чего возобновила игру в гляделки с противоположной стенкой, одновременно откусив еще кусок кекса, который почему-то начал напоминать на вкус жеваную бумагу.

– Ты что, таскаешь все с собой? – Тон Рыцаря внезапно смягчился, и я расслышала в нем что-то такое, от чего мне стало еще хуже, чем было до того. Я хотела объяснить, но не могла. Я даже не могла взглянуть на него. Я просто пялилась перед собой, пока он складывал дважды два, и продолжала механически кусать, жевать и глотать.

– Почему ты не пользуешься шкафчиком, Панк?

Укус.

– Какого хрена ты не пользуешься шкафчиком, Панк?

Жевание.

– Ты что, плачешь?

Глоток.

– Знаешь что? Иди к черту.

Хлопок.

Рыцарь швырнул мой рюкзак на пол и убежал. Когда он исчез, по моему лицу стекли две большие слезы, и я сползла по шкафчику, на который опиралась. Мы с рюкзаком оказались рядом – две кучи одинакового веса, но одна была слишком тяжелой для своего размера.

А другая – слишком легкой.

Я чувствовала себя разоблаченной. И униженной. И обиженной. Но плакала я не поэтому. Я плакала из-за того, что услышала в голосе Рыцаря, когда он спрашивал меня почему.

Очевидно, что у него, который ненавидел всех, были чувства, и я только что, не сказав ни слова, задела их. Просто тем, что стояла и старалась казаться крутой, я дала ему понять, что девочка, которую он спас в пятницу – и которой показывал свои рисунки, – готова скорее страдать днями напролет, чем рискнуть провести рядом с ним несколько минут. Я могла бы что-нибудь соврать, чтобы не обидеть его, но я не стала. Потому что хотела сделать ему больно.

И теперь мне страшно хотелось взять все это обратно.

Прозвенел первый звонок, что означало, что у меня есть семь минут, чтобы притащиться на первый урок. Я глянула на рюкзак, но почему-то не смогла заставить себя поднять его. Я больше не могла нести груз собственной жестокости.

Так что я встала, расправила смятую майку, поправила свой клепаный ремень и открыла дверцу своего шкафчика пинком крошечного бойцовского ботинка, попав с первого раза. И учебники отправились туда. Все. Книжка за книжкой. С каждым закинутым в шкаф килограммом у меня на душе становилось легче, но все еще недостаточно легко.

Мне никогда не было достаточно легко.

10

После первого урока я снова пошла к шкафчику, поменять книжки и, если получится, извиниться перед Рыцарем, но его там не было. Мой шкаф был всего в нескольких метрах от выхода, ведущего на парковку для учеников, так что, если поторопиться, я успевала выскочить и выкурить сигарету до начала второго урока. И мои нервы отчаянно нуждались в этом.

Я проскользнула сквозь кусты на церковную парковку и сразу увидела его. Он стоял на другом конце парковки, в стороне от всех, курил и смотрел на меня. Как будто ждал, приду я или нет. С расстояния он почему-то казался страшнее. Поза, взгляд, неонацистские ботинки, подтяжки, слово Ой! словно кровью набрызганное у него на майке, которая едва налезла на его грудь и ручищи. Неудивительно, что он был сам по себе. Одно его присутствие словно наполняло половину парковки.

Я закурила и сделала шаг в его сторону. Я даже не знала, что собираюсь сказать – и вообще дойду ли я до него, не словив паническую атаку, – но я умудрилась обидеть скинхеда Скелетона и должна была это исправить. Ради своего спокойствия и безопасности.

Я сделала еще три шага вперед, и тут земля ушла у меня из-под ног. Буквально. Ланс подхватил меня сзади и закружил в воздухе, сделав как минимум полдюжины оборотов, прежде чем поставить обратно на ноги и развернуть так, чтобы я оказалась к нему лицом. Рассмеявшись, я схватилась за его бицепсы, чтобы удержать равновесие, все еще сжимая в пальцах сигарету.

В девять утра уже было больше тридцати градусов, но на Лансе все равно была его чертова куртка. Та самая, от которой у меня подгибались коленки. Та, из-за которой я так скучала по кабинке в сортире. Я посмотрела на лицо Принца Эрика, на полосу зелено-русых волос и улыбнулась:

– Ты такой милый.

Блин! Я что, сказала это вслух?

Мне захотелось зажать себе рот, но тут я увидела широченную, диснеевскую улыбку, которую вызвала у Ланса моя фраза, и успокоилась. По крайней мере, внешне. Внутри же все мое существо продолжало кричать: «Поцелуй меня! Поцелуй! Поцелуй!»

Словно услыхав это, Ланс начал наклоняться ко мне. Я закрыла глаза и стала ждать прикосновения его губ к своим.

Боже! Он меня любит! Мы поже-е-енимся! Свершилось!

Но ничего не случилось. Когда я, смущенная и разочарованная, снова открыла глаза, Ланса вообще передо мной не было. Он наклонился, поднимая что-то с земли. Я выдохнула, как раз когда Ланс поднялся… держа одуванчик.

Все с той же сияющей улыбкой на лице Ланс засунул желтый цветок мне за ухо и сказал:

– Ты тоже.

Все химические элементы в моем пятнадцатилетнем мозгу тут же вступили в реакцию, отчего я ощутила почти такой же кайф, как от той непонятной желтой таблетки, которую Ланс дал мне неделю назад.

Заверещав, я обхватила Ланса за талию и прижалась щекой к его груди. Он прижал меня к себе, и я бесстыдно вдохнула его запах. Его куртка пахла сигаретами, потом и каким-то землистым дезодорантом, который явно не справлялся со своей задачей в применении к двухметровому подростку, носящему летом черную теплую куртку. Мое самое любимое сочетание.

Когда я открыла глаза, перед нами был Рыцарь, про которого я совсем забыла и который шел прямо к нам. Тени ветвей сосен и магнолий, растущих вокруг, раскрашивали его суровое лицо камуфляжными полосами. Приближаясь, он выпускал из ноздрей клубы дыма, которые плясали вокруг него в пробивающихся лучах солнца и еще больше размывали его черты.

Взгляд Рыцаря оторвался на секунду от моего лица, лишь для того, чтобы метнуть все еще горящую сигарету прямо в разбитое боковое окно заброшенной часовни. А потом он, не сказав ни слова, прошагал мимо и ушел.

Мои внутренности свело от новой вины. И страха. Я пришла сюда, чтобы извиниться, а вместо этого только повернула нож в ране. Этот ублюдок был последним на земле человеком, которого я бы хотела обидеть, и каким-то образом я умудрилась сделать это дважды за один день.

Вообще не понимающий, что происходит, Ланс похлопал меня по плечу, сказав своим шелковистым голосом:

– Эй, крошка.

Усилием воли вернув на лицо улыбку, я взглянула на его прекрасное лицо:

– Чего?

– Тут действительно жарко, или это все ты? – спросил он, подмигивая.

Хихикнув, я шлепнула его по руке.

– Да брось ты, мы сейчас опоздаем.

Когда мы с Лансом шли обратно, я несколько раз обернулась, чтобы убедиться, что из окна часовни не идет дым.

Может, я не должна была идти извиняться перед Рыцарем, думала я. Может, избегать его было правильно? Ну кто, к чертям, швыряет горящую сигарету в деревянное здание? Только чертов псих, вот кто. Тот же псих, который заставил меня сожрать кекс, и ткнул ножницами малыша на уроке рисования, и избил скейтера по почкам, и изрезал капот Тони пятнадцатисантиметровым ножом, и обошелся мне в двести баксов.

Затянувшись последний раз, я долго давила то, что осталось от сигареты, о край мусорного бака, пока не убедилась, что она погасла. После чего пошла бок о бок со своим любимым по ученической парковке, приняв решение.

Знаете что? Пусть этот козел расист идет в жопу.

Конечно, когда рядом со мной больше не было двухметрового панк-рокера, мое настроение несколько изменилось. Перед обедом я прибежала к своему шкафчику, оглядываясь по сторонам, и в голове у меня звучала тема из «Миссия невыполнима». Заменив книги, я выскочила из дверей на улицу и обежала здание кругом, чтобы только не возвращаться в коридор С и не рисковать встретиться там с Рыцарем.

Заскочив в туалет поправить косметику, я побежала в столовую, молясь, чтобы там не было Джульет. Я ее любила, но и одного Рыцаря за столом было более чем достаточно. Мне не нужна была еще и подружка парня, чью машину он только что изуродовал.

Я села на свое обычное место рядом с Лансом, но страшно хотела, чтобы кто-то сел слева от меня, добавив буфер между мной и Рыцарем, когда бы тот ни пришел. Заметив вошедшего Августа, я помахала ему и похлопала по месту рядом. Это было гадко, использовать его в качестве живого щита, но я все равно хотела с ним поговорить. Мне не нравилось, как у нас все вышло на той неделе.

Через несколько минут мы с Августом весело болтали про Бивиса и Батхеда, а Джульет, слава богу, не появлялась. Так что пока все шло нормально. Я даже не глядела на дальний конец стола, но, поскольку оттуда не доносилось привычного грохота, я догадывалась, что Рыцарь тоже не приходил.

Колтон наклонился вперед, чтобы увидеть нас с Августом из-за крупного Ланса, и крикнул:

– Эй! Хотите зайти ко мне после школы? Мама только что заправила холодильник пивом.

Его голос звенел и пел, пытаясь соблазнить нас лучшим в мире дешевым пивом.

Поскольку Джульет не было, мне нужно было куда-то идти после школы. А если все остальные пойдут к Колтону вместе со мной, то я, наверное, буду там в безопасности.

– А как мы все туда попадем? – спросила я. – Я-то могу подделать записку, но вряд ли мы все трое сможем сделать это так, чтобы нас не поймали.

– Я вас отвезу.

А?

Я повернулась налево и заглянула за Августа: там, в конце стола, тихо, как ягуар в джунглях, сидел Рыцарь. Сколько он там пробыл? Он обычно устраивал такой концерт из своего появления.

Рыцарь в состоянии полнейшего спокойствия вызывал у меня еще больший ужас, чем старая, более злобная версия. Я ему не доверяла. Он что-то затевал. И почему у него не было подноса?

Мы, все четверо, переглянулись, и Колтон пожал плечами.

– Ладно, но ты же не будешь нас лупить, да? Ну, в смысле их вон можешь, если хочешь, – он указал на нас, – но я-то слишком милый, чтобы выбить мне зубы.

Все нервно рассмеялись, кроме Рыцаря, который предупреждающе-раздраженно приподнял бровь.

– Вот и отлично. Тогда встречаемся на парковке, – сказал Колтон, а потом, отклонившись, прошептал под нос: – Господи! Всю жизнь мечтал прокатиться на Боевой Колеснице.

Я фыркнула и прикусила язык, чтобы не захихикать. Очевидно, я была единственной, кто понял намек Колтона.

После последнего звонка я сразу побежала на парковку со сжатым и искрящимся комком нервов в пустом желудке. Но Рыцарь опередил меня. Он уже ждал, прислонившись к флагштоку и скрестив руки на груди.

Под ярким осенним солнцем его кожа, волосы, брови и глаза казались почти бесцветными. Он выглядел пришельцем с другой планеты. Старшая Школа Персикового Округа с ее четырьмя с лишним тысячами учеников всех рас и национальностей была воплощением разнообразия, но он такой был один.

И одевался так только он.

Интересно, где он покупал свою одежду? Все вокруг носили цветные «мартенсы», которые покупали с материнских кредиток в торговом центре, а Рыцарь носил угольно-черные ботинки, которые, казалось, ему прислали из армии. Все носили обвислые потрепанные джинсы, а у Рыцаря они были в обтяжку и закатаны так, что виднелись ярко-красные шнурки. Все носили клепаные ремни, но только не Рыцарь. Нет. Красные подтяжки. Весь его вид был классическим и иностранным. И привлекал меня до чертиков.

Почему человек, выросший в том же городе, где мы все, был таким… другим? Что с ним случилось такого, чего не случилось больше ни с кем? Что он такого испытал? Мне хотелось приоткрыть его бритый череп и заглянуть внутрь. Я подозревала, что его нутро окажется таким же темным, как внешность – светлой.

Без единого слова Рыцарь оттолкнулся от флагштока и направился в мою сторону. По мне пробежала дрожь, прежде чем я успела оценить язык тела и понять, что Рыцарь не злой. Счастливым он тоже не выглядел, он просто был… не злым.

Я остановилась, не дойдя до него пары метров, и он пошел ко мне, пока не оказался лицом к лицу. Тогда он протянул руку, ухватил обе лямки моего рюкзака и стянул их с плеч.

– Он легкий, – удивленно заметил Рыцарь.

Покраснев, я опустила глаза, а он закинул мой рюкзак за спину, как будто он был пустым.

– Ну… да… Я… я положила все в шкафчик. Извини.

Толстые пальцы схватили мой подбородок и приподняли его. Лицо Рыцаря заслоняло солнце, но я все равно прищурилась, глядя на него.

– В другой раз, когда какой-нибудь ублюдок доведет тебя до слез, не извиняйся. Поняла? – Его голос был тихим, но твердым.

Кивнув, я быстро заморгала.

– Тебе не за что извиняться.

Я снова кивнула, глядя на его губы. Глаза были слишком страшными.

– В другой раз просто дай ему ногой по яйцам.

У меня неожиданно вырвался смех, и тут подошли Ланс, Август и Колтон. При виде Рыцаря, наклонившегося и держащего мое лицо, на их лицах отразился ужас. Глаза Ланса сощурились в узкие щели.

Господи! Он ревнует?

Рыцарь опустил руку, и в ту же миллисекунду черты Ланса вернулись к своей обычной, безупречной форме. Улыбнувшись, словно ничего не было, Ланс кивнул мне и сказал:

– Эй!

Сглотнув и обретя присутствие духа, я ответила:

– Ну, чего?

– Ты, наверное, устала. – Ланс выразительно посмотрел на мой рюкзак, свисающий с плеча Рыцаря. – Потому что весь день была у меня в голове.

– Пшшш, – хихикнула я, впервые ощущая неловкость от присутствия аудитории. – Ты такой смешной.

Ланс улыбнулся в ответ, но эта улыбка быстро поблекла. Я почувствовала, что тень Рыцаря удаляется от меня.

Он что, уходит?

Повернувшись, я заспешила за ним, мальчишки пошли следом, а Рыцарь широкими, ловкими шагами пересекал всю парковку. Наконец он подошел к своему жуткому грузовику, припаркованному на траве, с передними колесами, поднятыми на камень. НИ ФИГА СЕБЕ. Он громоздился над нами, как белая волна прилива над каменистым берегом, угрожая убить нас всех.

Я смутно припоминала, что Рыцарь привез меня к Джульет в большом грузовике, но я не помнила, насколько он был большим.

– Залезай. – Рыцарю пришлось поднять руку почти на уровень глаз, чтобы открыть пассажирскую дверь. Он сунул мой рюкзак под сиденье и обернулся с нетерпеливым выражением на лице.

В кабине было одно двойное сиденье, там и сям заклеенное скотчем. Мы все никак не могли там поместиться.

Словно прочитав мои мысли, Рыцарь пояснил:

– Не они. Ты. А они поедут сзади.

Сзади? Типа вот там, в кузове? Вот прям так, в кузове грузовика?

Прежде чем я успела возразить, Колтон заорал: «Йа-а-а!» – и, вскочив на одну из шипастых метровых шин, перепрыгнул через борт в кузов. Оглядываясь вокруг, Колтон сказал:

– Эй, Рыцарь? А у тебя тут есть флаги, чтобы мы махали ими по пути? Я хочу поиграть в мятежников.

Ланс только ухмыльнулся и вскочил в кузов вслед за другом. Оказавшись в кузове, он повернулся и протянул руку Августу, но тот отмахнулся и залез сам – разве что несколько медленнее, чем те двое.

Удостоверившись, что все в порядке, я обернулась к Рыцарю, который так и стоял возле открытой пассажирской двери. Ну и как я должна туда забираться? Пол был на уровне моей груди, и там не было ни ступеньки, ничего, по чему я могла бы взобраться. В момент, когда я начала подумывать, не полезть ли к ребятам в кузов, Рыцарь обхватил меня за талию и поднял в воздух, осторожно опустив на потертое серое сиденье.

Я ничего не знала про грузовики, но было ясно, что этот малыш был старым. И выглядел так, словно его собрали по кусочкам из нескольких машин. Передняя панель была черной, а дверца бардачка – серой. Вместо радио был вставлен CD-плеер, но ниже него было и радио, по виду из 70-х годов. Ручка передач была новенькой, а потрескавшаяся кожа на руле явно родной. Я даже не могла понять, это «Форд» или «шевви». А может, оба сразу?

Я так и не знаю, как и когда Рыцарь успел взобраться на водительское место при том, что шина упиралась в кусок скалы, но дверь открылась, и он был тут, просто вот так.

Я как раз хотела спросить его, сам ли он собрал этот адский агрегат, но тут Рыцарь завел мотор, и я немедленно оглохла. Рессоры дернулись так, что мы подскочили, когда Рыцарь съехал задом с камней и заехал на тротуар. Где-то позади Колтон завопил «Ю-Ху-у!».

Рыцарь вырулил с парковки и дал газу. Двигатель чихал, кашлял и испускал за нами облака черного дыма, окутывая парней в кузове ядовитым облаком.

– Куда едем?

Я не была у Колтона дома несколько месяцев, но дорогу помнила отлично. И сам дом тоже. Облупленная краска. Потрескавшийся асфальт перед домом. Просевшая терраса, на которой Колтон поцеловал меня первый раз. Колючий коричневый диван, где мы целовались гораздо чаще, попутно даже снимая какую-то одежду.

Еще я помнила, что его мамы скорее всего там не будет, потому что она работала примерно на сорока семи работах, чтобы платить за этот кусок дерьма. Колтон был слишком избалован, чтобы найти работу и помочь ей, а его старший брат Джесс так и жил в Лас-Вегасе с их отцом, который, я была уверена, был одним из основателей Белой Змеи. Мать Колтона, Пегги, была бывшей фанаткой и так ею в душе и осталась.

– Ну, поезжай по семьдесят пятой и сверни направо после вафельной. Колтон живет в квартале сразу за ней.

– Понял.

Рыцарь закурил, я тоже достала сигарету, и мы молча ехали несколько минут. Я осматривалась, стараясь припомнить хоть что-то из субботнего утра. Но все было в тумане и казалось очень давним, хотя прошло всего два дня. Два дня. И вот я снова тут.

А мои друзья в кузове ничего не знают.

– Спасибо, что подвез, – сказала я, пытаясь разрядить обстановку. – Я не думала, что ты захочешь с нами.

– Я и не хочу, – выдохнул Рыцарь клуб дыма в треснувшее лобовое стекло, не отрывая глаз от дороги.

– Ой. Тогда почему же…

– Тебя надо было подвезти.

И Рыцарь на секунду стрельнул глазами в мою сторону. Но у меня успело захватить дыхание.

К счастью, впереди показалась улица Колтона, и я смогла сменить тему. Я начала показывать и говорить, куда нам ехать.

Рыцарь подъехал к дому Колтона, и все оказалось гораздо хуже, чем было раньше. Кусты и трава были на полметра выше, а сам дом, который раньше нуждался в покраске, выглядел так, словно он нуждался в капитальном ремонте.

Рыцарь выскочил и подошел к моей стороне машины. Я открыла дверь и приготовилась выскочить из полутораметровой кабины, как сделала это возле дома Джульет, но Рыцарь успел протянуть руки и вынуть меня. Просто схватил за талию и вытащил. Мне не очень понравилось, что он вот так может хватать меня, когда вздумается, но понравилось, какой маленькой я в этот момент кажусь. Какой легкой.

Позади машины раздались громкий вой и истерический хохот. Раскрасневшись, я обернулась, думая, что это реакция парней на руки Рыцаря на моей талии, но они вообще на нас не смотрели. Они толпились вокруг Ланса, который катался по земле, держась за ширинку.

Подбежав, я стала спрашивать, что случилось, чувствуя за спиной нарастающую тень Рыцаря. Колтон сквозь хохот рассказал, что, когда Ланс выскакивал из кузова, острый клепаный конец его ремня в момент приземления попал ему между ног. Теперь уже ржали мы все, включая самого Ланса, который продолжал лежать, скорчившись на земле. Я обернулась взглянуть, смеется ли Рыцарь. Нет, но на его губах определенно просматривалась слабая ухмылка.

Когда Ланс очухался и встал, Колтон повел нас всех по шаткой террасе в застывший в 70-х дом Пегги. Как ни странно, сама Пегги тоже была дома и металась по комнатам в суете и спешке.

– Колтон, детка! Ты не видел мои ключи? Я опаздываю на работу! И ты сегодня же должен постричь траву, а то мэрия опять нас оштрафует! И бедный Шеп не кормлен уже… – Увидев, что она не одна, Пег обернулась к нам, прыгая на одной ноге и пытаясь сунуть вторую в крошечную тапку официантки. Ее спутанные, блекло-серо-светлые, как вода из посудомойки, волосы были такими длинными, что свисали почти до полу.

– Биби! Господи, да какая у тебя клевая стрижка! Мне так нравится! – Пег подошла и слегка приобняла меня, потом выхватила ключи из протянутой руки Колтона и чмокнула его в щеку. – Ведите себя хорошо. И, Колтон, я серьезно насчет травы.

Когда Пег пыталась протиснуться сквозь кучку подростков, толпящихся на квадратике паркета, который она называла «фой-е», она вдруг замерла и уставилась на Рыцаря.

– Ронни? Ронни МакНайт? Это ты? – Сжав челюсти, Рыцарь взглянул на меня и слегка кивнул Пег. – О боже! Я же не видела тебя с тех пор, как ты играл с Джессом в одной бейсбольной команде!

На лице Рыцаря отразилось узнавание, и он позволил Пег обнять себя.

– Милый, ты только погляди! Как ты вырос! И такой красивый! Я расскажу Джессу! Знаешь, папа нашел ему в Вегасе спортивного агента, и он теперь профессиональный скейтбордист. Все эти штуки, которые он выделывает, пугают меня до усрачки, но я ничего не могу с этим поделать. Все вы, мальчишки, такие, что с вас возьмешь.

Пег улыбнулась, глядя, как Рыцарь только моргает в ответ, и сказала:

– Передай маме привет от меня, ладно? – Потом она открыла дверь и, обернувшись последний раз, крикнула сыну, который уже уселся на диван и включил телевизор: – Колтон! Постриги траву и покорми чертову собаку, я серьезно!

Хлоп.

Рыцарь играл в бейсбол? Я не могла представить себе, как он делает что-то настолько… нормальное. Интересно, были ли у него тогда волосы. Был ли он счастлив? Или так и оставался злым малышом, стриженным под машинку, который лупил всех битой?

Зная, какой Колтон жуткий хозяин, я прошла, взяла из холодильника пять банок пива и принесла их в обшитую деревом гостиную. Август с Лансом уже сидели возле Колтона на самом колючем в мире диване, но Рыцаря было не видно. Я решила, что когда он вернется, то захочет сидеть один, так что, оставив свободным клетчатое и тоже колючее кресло свободным, я втиснулась на диван между Лансом и Августом.

Мы пили и ржали над тем, как Колтон комментирует каждый удар в драке, которая происходила на экране, точно как комментатор в боксе.

– Леди и джентльмены, я полагаю, Таня-Линн только что получила дыру в парике. Да, господа, перед нами рваный парик третьей степени. Джессика не шутит. Но что это? Вот появляется Жасмин, и она снимает сережки. Повторяю, Жасмин снимает сережки. Это многое меняет, господа.

Поняв, что уже больше половины четвертого, я вышла в крошечную столовую и прошла на кухню, чтобы позвонить в мамину школу. У меня был мобильник, но до семи вечера звонки по нему были платными. А у мамы телефона не было, поэтому мне надо было оставлять сообщение через школьную секретаршу, чтобы она передала маме, где забирать меня после работы.

Повесив трубку, я вынула из шкафа стакан и подошла к раковине. Никакого пива. Мама будет здесь меньше чем через час.

Наполняя стакан, я выглянула в кухонное окно и увидела, что Рыцарь был на заднем дворе. Он нес две большие миски тощей серой немецкой овчарке, которая лежала в тени, тяжело дыша. Шеп был старым, злым и блохастым, но Пег любила его, потому что он был «хорошим сторожем» (что на Юге означает «кусался»).

Я как раз собралась открыть окно и сказать Рыцарю, чтобы он поскорее убирался оттуда, но что-то в их действиях остановило меня. Рыцарь подходил к Шепу так медленно, что, казалось, он выполняет какое-то упражнение тай чи, а Шеп ему это позволял.

Нагнувшись, Рыцарь поставил обе миски на землю и вытянул вперед обе руки ладонями вверх. Вместо того чтобы зарычать и откусить их, Шеп просто их обнюхал. Тогда Рыцарь повернул руки ладонями вниз, и дал Шепу обнюхать и тыльную сторону. Я никогда раньше не видела, чтобы кто-то делал такое. Это было что-то странное, как в «Крокодиле Данди».

Не в силах оторваться от зрелища приручения льва на заднем дворе, я крикнула, обернувшись через плечо:

– Колтон, смотри! Рыцарь кормит Шепа! И он все еще жив!

– Круто, – крикнул в ответ Колтон. – Слушай, будь цыпочкой, пойди покажи ему, где стоит газонокосилка.

11

Вся неделя прошла примерно так же, разве что я старалась выкинуть свой кекс до того, как подойти к шкафчику. Рыцарь вел себя тише и спокойнее, и я ценила это, но тем не менее это меня настораживало – словно я стояла возле спящего вулкана. Я понимала, что это для Рыцаря неестественно.

Он каждое утро ждал меня возле шкафа, но, когда я приходила, особо не разговаривал. За обедом я тоже не всегда замечала, когда он приходил – так тихо он это делал. Но его замечал Колтон.

Он каждый раз высовывался из-за Ланса и кричал в дальний конец стола:

– Эй, Рыцарь. Хочешь сегодня ко мне? (Что, как мы все понимали, значило: «Ты подвезешь нас с ребятами домой и сделаешь мои домашние дела?») И Рыцарь всякий раз встречался своим ледяным взглядом со мной и приподнимал одну нахмуренную бровь, молчаливо спрашивая, собираюсь ли я пойти туда.

У Колтона Рыцарь никогда ни с кем не общался – он занимался чем-то во дворе, но я всякий раз старалась хотя бы отнести ему банку пива и поблагодарить за поездку.

К пятнице я уже привыкла к новому распорядку, который мне скорее нравился, как вдруг во время обеда напротив меня за столом возникло знакомое лицо. Джульет. Только она выглядела совершенно другим человеком. Вся тушь и подводка, которыми она скрывала отсутствие ресниц и бровей, совершенно исчезли, а волосы, которые она распрямляла до полусмерти, были заплетены в косички на спине.

Она напомнила мне фото Тайры Бэнкс на каникулах, которые печатались в таблоидах – без косметики и с косичками. Я решила, что Джульет тоже устроила себе каникулы. И явно была этому рада.

– Биби! Я так соскучилась! Приходи ко мне ночевать! – Смущение на моем лице явно граничило с подозрительностью, потому что она, понизив голос, добавила: – Никаких клубов, клянусь! Ладно?

Тут она метнула в сторону Рыцаря убийственный взгляд, но быстро повернулась ко мне, слегка смущенно. Ха! Могла бы и догадаться, что не стоит соревноваться с Гримасой Скелетона.

Все, чего мне сегодня хотелось, это сидеть у Ланса на коленях, пить пиво и мечтать, что он меня поцелует, но я знала, что мне надо пойти к Джульет. Мне было неловко за прошлые выходные, а ей, судя по всему, нужно было девичье время. И душ.

Я сказала парням, что сегодня без меня, и изо всех сил постаралась проигнорировать, что неодобрительный взгляд Рыцаря практически испепелил обращенную к нему половину моего лица.

Когда на парковке после уроков я встретила Джульет и Тони, то порадовалась, что капот машины выглядит даже лучше, чем раньше. Конечно, новая блестящая краска резко контрастировала с остальной выцветшей и ржавой машиной, но, по крайней мере, там больше не было этой ужасной надписи.

Мы с Тони обменялись взглядами, но никто не сказал ни слова. Засунув рюкзак на заднее сиденье, я забралась туда сама.

Выехав с парковки, Тони свернул налево, а не направо, пробормотав что-то насчет «быстро заехать» по дороге домой. Я решила, что ему надо заправиться или что-то в этом роде, но через несколько минут он остановился на парковке возле дешевого многоквартирного дома на обочине шоссе. Я видела его миллион раз, но никогда не знала, кто там живет.

Я хотела сказать, что подожду в машине, но даже сейчас, в сентябре, стояла июльская жара, и я решила, что лучше пойти с ними.

Джульет шла рядом с Тони, как будто знала, куда идет, рассеянно дергая себя за то, что еще оставалось от ее бровей. Этим она напомнила мне Августа. У них обоих была эта привычка. Но Август дергал себя, когда волновался и боялся чего-то, а Джульет – нет. Джульет ничего не боялась. Ей просто нравилась боль.

Тони постучал три раза. Я уже начала думать, что это такой условный код: «Тук-тук, пришел ваш наркодилер».

На парне, который открыл нам дверь, не было рубашки. Зато на его мясистой груди было тату со словами «Ни о чем не жалею», частично скрытое несколькими золотыми цепями. Трусы сантиметров на тридцать торчали из джинсов, висящих на бедрах. И на голове у него была лиловая бандана.

Ну, офигеть.

– Ай! Ололо! – Парень обхватил Тони за шею и тот почти утонул в его энергичных объятиях. Обернувшись к кому-то в глубине квартиры, парень заорал: – Э-э-э-эй! Тони-мешок пришел!

Раздавшиеся в ответ радостные мужские возгласы дали мне понять, что: а) Тони был популярен в этой банде лиловых бандан и б) вся банда лиловых бандан была тут, в квартире.

Нервно взглянув на Джульет, я зашла вслед за Тони в раздвижную стеклянную дверь. И точно, там было как минимум двенадцать парней, которые выглядели так, что прямо сейчас могли участвовать в массовке любого кино про тюремную жизнь. Загорелые тела, золотые цепи, лиловые повязки. Все поверхности были покрыты полусвернутыми косяками и пустыми пивными бутылками, а на каждом сидячем месте в гостиной и крошечной кухоньке сидел бандит.

И все их двадцать четыре глаза смотрели на нас с Джульет.

– О, мешок, ты привел нам развлекуху? – спросил тот, что открывал нам дверь, указывая на нас с Джульет.

Прежде чем Тони успел ответить, женский голос сказал: «Привет, сучки!» Мы поглядели и за холодильником увидели Энджел Альварез, новенькую, которая сказала мне, что ее брат с приятелями могут вломить за меня Рыцарю. Она с улыбкой двинулась к нам.

Очевидно, что брат Энджел и его друзья состояли в какой-то из бандитских группировок восточной части Атланты, с которыми я не хотела иметь ничего общего. Я решила, что Тони был их поставщиком, но, учитывая, сколько травы валялось тут на виду, дело могло обстоять наоборот, и это они поставляли ему товар.

На Энджел были отвислые джинсы и свободная трикотажная майка, но это тело не могли скрыть никакие на свете тряпки. Мне стало завидно. У нее давным-давно были сиськи, ее пучок казался таким небрежным, и она была даже не накрашена.

Подойдя, Энджел небрежно обняла каждую из нас.

– Как дела-а-а, девули? – Ее голос был хрипловатым. И это тоже было секси.

Тони скрылся где-то в гостиной с парнем, который открывал дверь, – наверное, это и был брат Энджел, – а мы втроем остались на кухне.

Энджел дала Джульет маленькую стеклянную плошку и зажигалку, которые та с готовностью взяла, и что-то пробормотала насчет того, что я у нее в гостях и это странно. Я не хотела травы, и находиться в бандитской хате мне тоже не нравилось, так что я просто улыбнулась и осталась на месте, даже не стараясь скрыть свой дискомфорт.

Музыка в гостиной, которую я сперва даже не замечала, вдруг стала громче, и кто-то крикнул Энджел, что пошла ее песня. Энджел схватила Джульет за руку и побежала в гостиную.

Я заглянула за стену, разделяющую помещения, и увидела, что задница Энджел дергается почти возле самого пола в ритм музыке. Когда она начала подниматься, Джульет, так же извиваясь, стала опускаться.

Когда эти двое нашли время так насобачиться в хореографии и тверке? Я вообще даже не знала, что они знакомы. Наверное, если ходить в школу только по пятницам, появляется куча времени для новых увлечений. И друзей.

Не желая накуриваться и\или плясать для взрослых бандитов, которые наверняка все уже отсидели по сроку за убийство, я на цыпочках вышла из задней двери и закурила во дворике. Я уже думала позвонить маме и попросить забрать меня – и к черту ночевку у Джульет, – когда услышала, что дверь позади меня открылась.

Я напряглась, но тут же расслабилась, увидев, что это Тони. Долбанувшись при выходе плечом о дверь, он тоже закурил, прислонился к стене, очевидно, стараясь казаться крутым, что с его козлиной бородкой было невозможно, и сказал:

– Эй, Би.

– Эй, Тони, – ответила я, стараясь не состроить гримасу.

– Думаю, после ремонта моей машины ты осталась совсем на мели, а?

Офигеть. И мы теперь это обсуждаем.

– Ага. Это почти все, что у меня было. Я рада, что тебе хватило. Извини, что так получилось. Я даже не помню, что там произошло.

Вот и все. И больше обсуждать нечего.

Тони глубоко затянулся и фальшиво улыбнулся:

– Знаешь, если тебе понадобятся деньги, мои братишки могут легко тебя подцепить. Дадут сколько надо.

– Что значит – подцепить?

Тони швырнул наполовину выкуренную сигарету на парковку позади меня.

– Ну как? Они тебе заплатят.

– За что? – Вся эта игра в двадцать вопросов начала мне надоедать, но любопытство требовало, чтобы я все же докопалась, какую херню он имеет в виду.

– За то, что ты делаешь. Что тебе нравится делать. Ты же любишь танцевать, да? И веселиться?

Я смотрела на него, нахмурив брови. Он что, хочет сказать, что эти парни будут платить мне за танцы? Как Энджел с Джульет? Они поэтому там танцуют? Им что, кто-то собирается за это платить? Это не имело смысла. Никто за такое не платит.

Тони оттолкнулся от стены и сделал несколько неуверенных шагов в мою сторону. Я попятилась, пока не уперлась задом в шаткие металлические перила, и вцепилась в них.

– А я мог бы достать тебе еще того желтого, которое тебе так нравится. – Его набрякшие глаза шарили по моему телу. – Детка, да ты можешь купаться в желтом и зеленом…

Всего секунду назад Тони приближался ко мне, и вдруг он куда-то улетел. Я несколько раз моргнула, пытаясь понять, как это Тони вдруг оказался на другом конце дворика. И почему он ко мне спиной. И почему он внезапно стал похож на Рыцаря.

– Хочешь снова ее накачать, сраный насильник? Я слышал, что ты сказал! Не получил своего в ту пятницу, так снова явился?

Черт. Это и был Рыцарь. С моего места казалось, что он говорит со стеной, пока я не разглядела лишнюю пару рук, болтающихся по обеим его сторонам.

Я так и сяк вытягивалась, пока не увидела, что Рыцарь прижимает Тони за глотку к стене, которая, по чистой случайности, является единственной преградой, отделяющей нас от дюжины пьяных и обкуренных членов бандитской группировки внутри квартиры.

Черт. Черт. Черт.

Тони боролся – вернее, пытался, – извиваясь и пиная щиколотку в черной коже, которая отражала все его усилия. Не отрывая левой руки от глотки, Рыцарь наступил на его кроссовки своим левым ботинком, пригвоздив обе ноги Тони, и заехал ему правой рукой по ребрам. И в живот. И снова. И снова.

Мне инстинктивно захотелось съежиться в комок и закрыть голову руками, пока все это не кончится. В последний раз, когда Рыцарь такое устроил, у меня был Ланс, за которым можно было спрятаться. А сейчас я была сама по себе и так близко, что могла видеть, как лопались сосуды у Тони в глазах. Это было так ужасно – звук трещащих костей, шорох ног, пытающихся вырваться, стоны и глотки воздуха. Но, как бы я ни боялась злобного скинхеда, голыми руками убивающего парня моей лучшей подруги, еще больше я боялась бандитов внутри.

Надо было что-то делать.

– Рыцарь, – прошептала я как можно громче. – Рыцарь!

Но он меня не слышал. Глаза Тони вылезали из орбит на покрасневшем, как свекла, лице, а когда Рыцарь ударил его слева в низ живота, Тони издал такой же нутряной звук, как и тот скейтер. Я думаю, это было своего рода сигналом отступления, потому что, услышав его, Рыцарь прекратил избиение. Он схватил Тони за лицо, вонзил в него пальцы и придавил его голову к стене здания.

– Рыцарь, тебе надо уходить, – подошла я поближе к нему. – Там внутри целая банда. Если они тебя тут увидят…

Но Рыцарь не обратил на меня внимания. Он наклонился вперед, теснее сдавил горло своей жертвы и сквозь сжатые зубы выговорил Тони прямо в лицо:

– Ты за этим прислал Джульет в школу? Чтобы выманить мою девушку и привезти сюда?

Вау. Его девушку?

Тони попытался что-то сказать, но его голос заглушался рукой Рыцаря, а горло было сдавлено локтем практически напрочь. Рыцарь потянул лицо Тони вперед и снова впечатал его затылком в стену. Тони от боли зажмурил глаза.

– Так что там? Говори, ублюдок!

Я подошла еще на шаг.

– Рыцарь, – прошептала я, стараясь придать голосу успокоительный оттенок. – Рыцарь. Отпусти его, а? Пусть идет. Если те парни внутри тебя услышат…

Рыцарь не взглянул на меня, но, думаю, услышал, потому что его плечи слегка расслабились.

И он снова впечатал голову Тони в стену.

Зацепив средним и указательным пальцами кожу прямо у Тони под глазами, рыцарь оттянул вниз его веки, обнажив розовую слизистую и залитые кровью склеры глаз.

– Она никогда больше с тобой никуда не пойдет. Ты понял? Если я узнаю, что ты опять суешь ей наркотики или куда-то на хрен подвозишь, я вырву твои сраные глаза. – По скулежу Тони я поняла, что Рыцарь сдавил его еще сильнее. – И засуну их в твою сраную глотку.

Рыцарь выглядел так, словно собирался сделать это прямо здесь и сейчас, так что я подошла еще ближе и тихонько похлопала его по напряженной руке.

– Рыцарь, хватит. Ну пожалуйста. Нам надо уходить. Сейчас.

Не знаю, почему я сказала «нам». Мне не надо было никуда уходить. Я могла зайти внутрь, к своей лучшей подруге, и сказать парням в лиловых банданах, что там один скинхед прибил ее парня. Возможно, я даже должна была так поступить. Мы с Джульет дружили несколько лет, а Рыцаря я знала всего месяц (и, судя по всему, он был конченым психом), но я не могла заставить себя это сделать. Я не могла пойти обратно в то место, где взрослые мужики платили девочкам-подросткам за «то, что им нравится делать».

Рыцарь в последний раз ткнул Тони головой в стену, отпустил и сошел с его ног. Рыцарь даже не поднял кулака на случай, если Тони попытается ударить его. Рыцарь знал, что победил.

Он сплюнул на землю – как я потом узнала, его фирменный победный знак, – схватил меня за руку и пошел к парковке.

Я тут же превратилась из того, кого тащат, в того, кто тащит сам, и со всех ног устремилась к огромному жуткому белому грузовику, волоча Рыцаря за собой. Ведь он и понятия не имел, какой всплеск дерьма только что вызвал. Тони наверняка был уже в квартире, рассказывая всей банде, что случилось.

Рыцарь засунул меня на пассажирское сиденье, и, только он сам сел за руль, я завопила:

– Давай же на фиг! Быстрей!

Рыцарь рванул с места, и грузовик вылетел с парковки, пока я пыталась объяснить, перекрывая свою истерику и рев мотора, что могло с ним случиться.

С нами.

Грузовик Рыцаря промчался по шоссе, сделал пару быстрых поворотов на парковке у автомойки и возле разгрузочной стоянки торгового центра, перевалил через бордюр и, съехав в лес, поехал по еле заметной дорожке между деревьями.

Грязная тропа вывела нас прямо на холм, и мощный, визжащий Франкенмонстр Рыцаря, казалось, вставал на дыбы, взбираясь и карабкаясь по подъему. Я видела в окно только раскаленное добела сентябрьское небо, и только мелькавшие в нем вершины деревьев говорили о том, что мы все еще находимся на земле. Вцепившись в приборную панель, я молилась всем известным богам, чтобы мы только, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не перевернулись.

Когда мы добрались до вершины, я быстро коснулась пальцами обоих плеч, лба и пупка, перекрестившись, как делала моя бабушка, ирландская католичка, когда ей удавалось избежать неприятностей.

Рыцарь выключил мотор и уставился на меня своими неестественно бледными глазами.

– Ты в порядке?

Я посмотрела вперед, на встающую перед нами зеленовато-голубую громаду.

– Мы так влипли, – сказала я. – Та-а-а-ак влипли.

Повернувшись к скинхеду, сидящему с разбитыми костяшками пальцев рядом со мной, я проговорила куда-то в его футболку:

– Рыцарь, эти парни наверняка уже ищут нас, и у них наверняка есть оружие.

– Да, я уверен, что есть. – И он не шутил. И не боялся. Его голос был ровным и спокойным.

Чертов псих.

– Что же мы будем делать? – Я услышала панику и ярость в своем голосе. Почему только я отношусь к этому серьезно?

– Мы не будем делать ни фига, потому что они тоже не будут делать ни фига.

– Откуда ты знаешь? – У меня в голосе прорезался визг, и я тут же возненавидела себя за это. Прямо удивительно, что, даже боясь за свою жизнь, я какой-то частью мозга старалась осознавать свое поведение.

– Потому что я не связывался с их членами, их деньгами или их чиками, – сказал он. – Эти латиносы наверняка сами терпеть не могут Тони. Они просто используют его, чтоб он толкал их товар да приводил им девчонок, которые готовы отсосать за щепоть кокаина.

Господи. Это правда? Тони за этим меня туда привел? Нет же… Энджел и Джульет отлично проводили время. Они же не… Ничего такого не делали. И этим парням вполне нравился Тони. Почему они не будут разбираться с тем, кто его избил?

Я не знала, чему верить. В моем смятенном мозгу носилось столько вопросов, но только один из них пробился на поверхность, желая стать заданным.

Заставив себя взглянуть Рыцарю в глаза, я спросила:

– А как ты узнал, где я?

…чертов сталкер.

Рыцарь раздраженно сжал губы и ответил:

– Раз тебя не нужно было подвозить, – его голос так и сочился неудовольствием, – я пошел после школы покачаться. И там один чувак, которого я знаю, сказал, что ему звонил Карлос Альварез и сказал, что Тони только что пришел к нему с парой сучек, которые ГБД.

– Что такое ГБД? – спросила я.

– Готовы быстро дать. – Рыцарь наклонил голову набок и поглядел на меня так, будто я что-то натворила.

– Не смей на меня так смотреть! – заорала я, обхватывая себя руками. – Я вообще не знала, куда мы идем! Тони просто привез нас, и все. Что я должна была делать, сидеть в машине и ждать, пока я там изжарюсь до смерти?

– Дай телефон.

– Нет!

– Дай мне свой чертов телефон. – При звуке его голоса я тут же полезла в сумочку, вытащила блестящий пластиковый брусок и сунула ему, как обиженный ребенок. Рыцарь нажал толстым пальцем на клавиши, и через несколько секунд я услышала из его кармана жужжание. Он отключил мой телефон и протянул его обратно.

– В другой раз сразу позвонишь мне.

Не дожидаясь ответа, Рыцарь распахнул дверь и выскочил из машины.

Я посмотрела на свой список контактов, и, конечно, там оказалась новая запись на букву Р.

Рыцарь.

Выйдя из машины, я огляделась и поняла, что зелено-голубая штука, торчащая перед нами, это городская водокачка. Я никогда раньше не бывала тут, на холме, а только видела водокачку с дороги, из-за деревьев, и думала, что это просто башня. Я не понимала, что она стоит на вершине здорового холма.

Повернувшись, я обошла машину, Рыцарь опускал задний борт кузова. Он остановился в проеме между деревьями, оттуда был виден почти весь город.

Я смотрела на борт кузова, который был на высоте моих плеч, думая, как же я туда заберусь. Секунды две. А потом Рыцарь поднял меня за талию и опустил туда без малейшего усилия.

Но сам не присоединился ко мне. Он вернулся в кабину. Я услышала, как открылось заднее стекло кабины, и оттуда зазвучала музыка кантри. Я ничего не знала про кантри. Не то чтобы я была против, но Рыцарь как-то не казался мне типом, рыдающим в стакан пива.

– Ты слушаешь кантри? – прокричала я, пока он копался в бардачке. – Я думала, тебе нравится панк или метал.

Рыцарь захлопнул дверцу и появился возле кузова с серебряной фляжкой в руках. Его костяшки были разбиты и кровоточили.

Вскочив в кузов, Рыцарь сказал:

– Это я тоже слушаю, но сейчас я хочу успокоиться, чтобы не поехать обратно к Карлосу и не докончить то, что я начал с твоим дружком Тони.

Забавно, но он как раз казался мне довольно спокойным.

Одним движением пальца Рыцарь свинтил крышку фляжки, отхлебнул и протянул ее мне.

Я принюхалась и зажмурилась от запаха. Взяв фляжку, я рассмотрела гравировку на боку. Это были очертания земного шара с якорем позади и орлом сверху.

– Что это означает? – спросила я, повернув фляжку к Рыцарю.

– Это символ Морского корпуса. Мой дед воевал на Второй мировой. Это была его фляжка.

– Ой, прости, – сказала я.

– Да не за что. Я его никогда не видел. Он просто оставил мне это.

Я уже собралась отхлебнуть, когда до меня кое-что дошло.

– Эй, это что, какая-то проверка? – спросила я. – Ну, в смысле, ты только что так злился, что кто-то предлагает мне дозу, а теперь сам даешь спиртное?

Рыцарь вырвал у меня фляжку.

– Ага, Панк. Именно так. Одна большая чертова проверка, и ты ее прошла. Поехали. – Он выскочил из кузова и протянул мне свою покалеченную правую руку. Челюсти сжаты. Глаза прищурены.

О черт. Он злится. Я разозлила скинхеда. Опять. Черт, черт, черт.

Не рассуждая, я нагнулась, выхватила фляжку из его левой руки и сделала большой глоток. И тут же почувствовала, как эта жидкость разъедает все на своем пути, словно кислота. Я закашлялась, согнулась пополам и скорее отдала проклятую фляжку хозяину. Рыцарь рассмеялся – ну так, кашлянул – и вскочил обратно в кузов.

Слава богу.

Глотнув еще, Рыцарь постучал меня по спине.

– Знаешь, для сучки в бойцовских ботинках ты слишком неженка.

Я хлопнула его по руке и спросила:

– А что у тебя там? Горючка? – Потому что у меня во рту все пылало.

– Не-а. Просто Южное Успокоительное – старый добрый «Джек Дениэлс».

В животе стало тепло и щекотно.

– Оно ужасно жжется, – сказала я, протягивая руку за фляжкой.

Хмыкнув, Рыцарь передал ее мне.

– Привыкнешь.

Я отпила еще глоток, и Рыцарь забрал фляжку.

– Не пей много. С твоей крошечной задницей тебя моментально развезет.

Я почувствовала, как щекотное ощущение охватило все тело, и не стала спорить. Вместо этого я расслабилась и стала смотреть на город.

Отсюда, с холма, город казался пушистым холмистым лесом с каналами дорог и заплатками там, где были жилые кварталы и торговые центры. Он был довольно красивым. Хотя у моих родителей особенно не было денег, мы все же иногда путешествовали, я бывала в пустыне, на пляже, на равнинах, в горах, но лесистые холмы и дороги всегда нравились мне больше всего.

Еще я заметила, как много крестов торчит над деревьями. Я никогда раньше не думала, сколько в нашем городе церквей. Зеленое полотно было так часто утыкано белыми крестиками, что напоминало травянистое кладбище. Один из них привлек мое внимание, не потому что был особенно большим или высоким, а потому, что на фоне остальных выглядел фигово. Он был потрепанным, грязным и скособоченным.

– Черт возьми! Это та заброшенная часовня?

– Ага. – Рыцарь указал на что-то рядом. – Видишь ту большую квадратную штуку рядом? Это новое табло, которое только что поставили на футбольном поле.

– А где твой дом? – спросила я.

Сперва Рыцарь не ответил. И не показал. Он просто смотрел на кусочек зелени, который, как я заподозрила, хранил какие-то плохие воспоминания, а потом, отвернувшись, сказал:

– Это не мой дом. Это дом моего отчима.

– О. Так вот оно что.

– Ага. – Рыцарь сделал большой глоток, завинтил крышку фляжки и отложил ее в сторону. – Вот оно что.

– Хреново, – сказала я, не очень понимая, как спасти ситуацию. – А твоя мама? Она тоже там? – Я любила свою маму больше всех на свете, поэтому подумала, что, может, он тоже любит свою.

Но Рыцарь не ответил.

– Черт. Прости, – отступила я. – Я понимаю, это типа личное…

– Она там, – оборвал он. – Она всегда там.

Рыцарь окинул меня ненавидящим взглядом, и я не могла понять, предупреждал он меня не продолжать или просил об этом. Мозг вскипел в попытке придумать, что бы сказать такое правильное, но мой рот, как всегда, всех опередил:

– Наркотики?

Не знаю, почему я это сказала. Это просто вылетело у меня изо рта. Это даже не было логическим предположением. Она могла быть сумасшедшей. Или просто скучающей домохозяйкой, начинающей пить с полудня. Но что-то в моей душе подсказало наркотики, и я оказалась права.

Рыцарь кивнул – его челюсти были слишком сжаты, чтобы говорить.

– И ты не хочешь, чтобы я кончила, как она, – добавила я, не ожидая, что он ответит.

Но Рыцарь снова кивнул:

– Ага. Что-то вроде этого.

– Рыцарь, ты же меня даже не знаешь.

Он взглянул на меня булавочными зрачками, и меня внезапно затошнило. Что бы я ни сделала, чтобы привлечь неразделенное внимание этого безрассудно жестокого, расистского ублюдка, я хотела бы вернуть это обратно.

Мы посидели какое-то время в неловком молчании, глядя на топографию нашего рабочего городка. Господи, мне нужна сигарета. Я решила выпрыгнуть из кузова и взять ее, но потом подумала, что лучше не буду ломать себе ноги, поэтому повернулась и проползла вдоль кузова к окну кабины. Я пролезла в окно всей верхней частью и дотянулась до своей сумочки возле пассажирской двери.

Сумочки. Одной. В единственном числе. Сумочка была, а рюкзака не было. Потому что он остался в машине Тони.

Черт побери!

Схватив сумочку, я решила потом позвонить Джульет и попросить ее захватить рюкзак в школу (и извиниться за случившееся… опять). Но, когда я уже вылезала, я увидела в пепельнице бумажник Рыцаря. Мгновенно решившись, я схватила черный кожаный предмет, раскрыла и уставилась на водительские права.

Рональд МакНайт. Среднего имени нет. День рождения семнадцатого сентября.

Через две недели у него день рождения.

– Ты там в порядке? – крикнул Рыцарь, и я быстро положила все на место.

– Ага, – отозвалась я, вылезая из окна в кузов. – Я просто сумку искала.

Снова сев рядом с ним, я начала рыться в своей бездонной сумке в поисках курева. Я вытащила пачку «Кэмел», сунула в рот сигарету и протянула пачку Рыцарю, пока сама искала зажигалку. Я была так увлечена поисками, что не заметила, как он протянул руку и схватил меня за подбородок.

Мое сердце вообще перестало биться – моя жизнь буквально висела в толстой, мозолистой руке Рыцаря, – когда он медленно поднял и повернул к себе мое лицо. У меня не было выбора, кроме как посмотреть ему в глаза, и, когда я это сделала, у меня в груди что-то шевельнулось. Что-то незнакомое и неприятное. Что-то, не принадлежащее мне. Похожее на… жалость.

Я смотрела в лицо Рыцаря и видела морщину у брови, опущенные уголки рта.

Это его одиночество, подумала я. Оно так велико, что я ощущаю его через руку.

И тут между нами вспыхнул оранжевый огонек, отчего я моргнула и отпрянула. Рыцарь снова нагнул мое лицо к огню и сказал:

– Такая красивая девушка никогда не должна прикуривать сама.

Облегченно улыбнувшись – что было довольно сложно, с учетом сигареты во рту и его здоровенной ручищи вокруг челюсти, – я приняла предложение. Подкурив мою сигарету, Рыцарь закурил свою и убрал старомодную зажигалку «Зиппо» обратно в карман.

– Она тебе тоже досталась от дедушки? – спросила я.

Выпустив клуб дыма и не вынимая сигареты изо рта, Рыцарь ответил:

– А ты довольно умная, Панк.

Я подумала, что он тоже чертовски умный. Пугающе. Холодный, расчетливый, очень наблюдательный.

Из тени подуло сильным ветром, и я задрожала, хотя воздух был еще теплым.

– Ты чего, реально мерзнешь? – Вот, я же говорю, наблюдательный. – Господи. Да ты посмотри на свои руки.

Мне и смотреть не надо было. Я и так знала, что они все в мурашках.

– Панк, я тебя уже спрашивал, и на этот раз я хочу услышать правду. Куда ты подевала свою куртку?

Я затянулась, выпустила дым в сторону и соврала:

– Я ее потеряла. Еще той весной. Но я куплю новую.

– Да? И когда же?

– Ну, как только накоплю денег и упрошу маму свозить меня в Литтл Файв.

Рыцарь выпрыгнул из кузова и скрылся где-то за машиной. Я слышала, как хлопнула дверца, а потом он появился с черной трикотажной толстовкой с капюшоном.

– На. Надевай. – Он сунул мне толстовку, и я развернула ее, чтобы посмотреть, пока он запрыгивал обратно в кузов.

– Что это значит? – спросила я, показывая на буквы на груди.

– Это значит, что к тебе не будут приставать.

– Нет, вот знак. Lonsdale. Что это?

– Это английская компания, выпускает экипировку для боксеров, – ответил Рыцарь. – Как Everlast.

– А-а. – Это было не так уж плохо. Я-то ожидала, что он сейчас скажет что-то типа «да здравствует Гитлер!» по-немецки.

Радуясь, что надпись не является эквивалентом свастики, я положила сигарету на борт кузова и натянула толстовку через голову, стараясь не разрушить прическу, на которую я еще утром убила тонну геля и сил.

Рукава были длинны сантиметров на двадцать, но хлопок был мягким и упоительно теплым, потому что весь день пролежал в нагретой машине. Я прижала руки к лицу и вдохнула. Пахло чистыми простынями, табаком и сладковатым, коричным одеколоном. Запах мне нравился.

Рыцарь увидел, что я делаю, и сказал:

– Пахнет в разы лучше, чем кофта того здорового педика, правда же?

Запах мне сразу заметно разонравился.

– Слушай, может, ты перестанешь говорить такое дерьмо? – повернулась я к Рыцарю, расхрабрившись от внезапной потребности защитить своего любимого. – Ланс никакой не педик. А даже если бы это было и так, тебе-то что? Ты что, должен ненавидеть геев? Это что, у скинхедов такие правила?

Рыцарю, казалось, понравилась моя вспышка. Приподняв угол рта, он ответил:

– У меня свои правила. Я на фиг всех ненавижу.

– Ну да, но его ты, похоже, ненавидишь больше других, – отрезала я, скрещивая на груди руки в рукавах толстовки.

– Может, это потому, что у него есть что-то, что хочу я? – сказал Рыцарь, склоняя голову набок.

– Неужели? И что же это? Волосы?

Рыцарь рассмеялся:

– Ага, Панк. Я завидую его сраному зеленому ирокезу.

Желая сменить тему, я взглянула на часы и увидела, что уже почти четыре, а я еще не звонила маме, чтобы сказать, где меня забирать. Она вот-вот уедет с работы. Рыцарь согласился подвезти меня к ее школе, докуда было всего несколько минут. А когда я предложила ему денег за бензин, он велел мне заткнуться.

Я попросила высадить меня позади здания, чтобы мамины коллеги не видели, что я выхожу из машины скинхеда. Перед тем как выпрыгнуть, я стянула с себя толстовку.

– Спасибо, – сказала я, протягивая ее обратно.

Но Рыцарь даже не попытался ее взять.

– Оставь себе, – сказал он.

– Я не могу.

– Почему?

– Потому что все знают, что она твоя.

– И что?

«А то, что это толстовка скинхеда, дебил! Я же не могу ходить в этом по школе!»

– Ну… Она мне слишком велика.

Рыцарь просто посмотрел на меня. Он отлично знал, почему я не могу ее взять, но заставлял меня сидеть с вытянутой рукой.

– Эм… Ну, спасибо еще раз, – промямлила я, кладя толстовку на сиденье между нами. – И спасибо, что подвез. Увидимся в понедельник? Пока-пока!

Схватив сумку, я на удивление элегантно выскочила из грузовика, приземлившись, как сучка, которая только и делает, что выскакивает из жутких машин. Мысль была неприятной. Рыцарь даже не нравился мне по-настоящему, но каким-то образом я провела в его машине шесть из последних семи дней. Как такое вообще могло получиться?

12

Вечером, едва увидев на зазвонившем телефоне номер Джульет, я тут же схватила трубку и пустилась в заранее отрепетированные извинения:

– Джульет! Мне так…

– Заткнись ко всем чертям.

Тони.

Черт.

Черт, черт, черт.

«Биби, притворяйся расстроенной».

– Боже! Тони, ты как, в порядке? Мне было так страшно…

– Заткнись и слушай, сучка. – Его голос звучал так, как будто Рыцарь и в самом деле придушил его. Он был таким хриплым и слабым, что я еле разбирала слова. – Мои парни уже ищут твоего нацистского дружка. Он связался не с той компанией.

Была пятница, и Рыцарь, скорее всего, был на работе. Может, там они его и не найдут, но они точно знают, где найти его утром в понедельник.

– Тони, мне ужасно жаль. Он просто хотел меня защитить, я клянусь. Он подумал…

– Мне насрать, что он там подумал! – завизжал Тони мне в ухо, и его голос практически сорвался к концу фразы. – Можешь передать своему долбаному ублюдку, что Короли Ист-Сайда ищут его и загонят гвоздь ему в задницу, как только найдут.

Хотя я и сидела в собственной кровати, мне показалось, что я лечу откуда-то с высоты. В голове стало пусто, а желудок свело. Я огляделась вокруг, моргая и ожидая, чтобы мозг снова включился и начал работать. Мысли тоже не помешали бы. Слова? Отлично. Решения? Добро пожаловать.

– Что, теперь тебе нечего сказать?

– Эм-м… – Протянув руку, я взяла с края постели свою сумочку и начала рыться в ней дрожащими руками в поисках сигареты, чтобы успокоиться. Я вынула оттуда кошелек, чтобы не мешал, он упал и раскрылся, и это подало мне идею.

– Тебе деньги нужны? – Он же уже позволил мне откупиться, да? Стоило попытаться.

– Всем нужны деньги, сука. А у тебя есть?

Ну… Черт.

– Эм-м… Нет, сейчас нет. Я все выгребла на ремонт твоей машины, но пятнадцатого у меня будет зарплата. – Я наконец нашла сигареты и закурила дрожащими пальцами.

– Тебе платят первого и пятнадцатого, верно?

Интересно, откуда Тони узнал мое расписание? Но тут я припомнила песню, под которую плясали Джульет и Энджел, и там было что-то про зарплату первого и пятнадцатого, так что, может, просто везде было так.

Не дожидаясь моего ответа, Тони сказал:

– С сегодняшнего дня пятнадцатого будет моя зарплата. Ты получаешь первого, Тони – пятнадцатого. Будешь давать мне сотку каждый месяц, а уж я позабочусь, чтоб твоего белобрысого дружка не нахлобучили. Только забудь про старика Тони, и я тут же забуду, что мы договорились. Услышала?

Блин! Сотня баксов?! Каждый месяц?! Чтобы не убивали того, кто мне даже не нравится?

– Тони, но я… Мне нужны эти деньги. Я могу дать тебе сотню-другую, но каждый месяц? Я пытаюсь накопить на машину.

– Ты красивая девочка, Би, у тебя не будет проблем найти себе водилу. Посмотри, сколько я сам тебя возил… Так что каждый месяц, или наци капец. Точка.

У меня в глазах встали слезы, а внутри начал расти безмолвный крик. Я поняла, что у меня только что отняли мечту всей моей жизни о свободе на четырех колесах. Как конфету у младенца.

– Как получишь чек, тут же обналичишь его и сунешь купюру под кирпич на выходе с работы. Никаких личных встреч. Ясно?

Я кивнула, не думая о том, что он не может этого услышать.

– А скажешь хоть слово Джулс или пропустишь хоть один чертов платеж, и наш договорчик полетит к чертям. И не испытывай меня, сучка.

Щелк.

Я уставилась на телефон, мокрый от моих старых слез, мутными от новых слез глазами, думая, как такая вот мелочь может испортить всю мою жизнь.

«Если бы не этот телефон, – прошептал мой вечно оптимистичный внутренний голос, – Рыцарь сейчас превратился бы в живую мишень. Об этом ты не подумала? Ты, может, только что спасла ему жизнь, Биби. Ты должна гордиться собой».

«Да? Иди к черту, мозг».

13

В понедельник утром я проснулась, пописала и взвесилась. Сорок четыре девятьсот. Меньше сорока пяти. Я сделала это, но я была слишком расстроена другой потерей, чтобы радоваться этой.

Может быть, я меньше убивалась бы насчет невозможности купить машину, если бы взамен спасла жизнь, скажем, Августу. Или Лансу. Или маме, или Джульет. Но нет же. Это должна была оказаться жизнь Скинхеда Скелетона – злобного, непредсказуемого, всех ненавидящего расиста и гомофоба, у которого не было друзей, зато были глаза зомби. Мне хотелось затопать ногами и заорать: «Так нечестно!» – но от этого не было бы толку. Меня шантажировал торговец наркотиками, связанный с бандой, и этого не изменить.

Кекс отправился в сумку. Мы с мамой отправились на улицу, в утреннюю темноту. Мое тело отправилось в мамину машину. А мой мозг – в открытый космос, где я препиралась сама с собой, злиться ли мне на Тони или на Рыцаря, оплакивать ли свою машину, или стоически покориться судьбе. Я уже склонялась к старой доброй депрессии, как вдруг мамин голос вернул мой блуждающий разум обратно в машину:

– Детка, я уж включила обогреватель на полную, а ты все дрожишь. Надо купить тебе новую куртку. Может, на выходных выберемся в город, в магазин, который ты любишь? Я бы и сегодня тебя свозила, но больно уж это далеко.

– Я знаю, мам. Ничего. Я все равно сегодня вечером работаю, – ответила я, рассеянно глядя в окно.

На следующем светофоре мама протянула руку на заднее сиденье и вручила мне большой зеленый кардиган с вышитыми на грудном кармане словами «Начальная Персиковая». Это была самая училкинская одежка, которую я видела, но она была теплой, мягкой и пахла цветными мелками, и я завернулась в нее, как в купальный халат.

Мама подъехала к школе, я чмокнула ее в щеку, взяла сумку и вышла из машины. Моя внутренняя борьба возобновилась с того же места, где была прервана, и я механически пошла к своему шкафчику. Я хотела, я искренне пыталась примириться с судьбой, но мне удалось достичь лишь чего-то между тоской и жалостью к себе.

Я повернула в коридор С, а там, в конце, меня ждал Рыцарь, как я и думала. Живой, здоровый и гадкий. Я велела себе радоваться, но и это мне не особо удалось.

У меня даже улыбнуться не получилось.

Я пробормотала какое-то приветствие и остановилась возле своего шкафчика. Когда я уже совсем собралась его открыть, я вдруг сообразила, что мне незачем это делать.

Потому что у меня не было рюкзака.

Потому что он остался в машине Тони.

Потому что тут стоял этот придурок.

Офигенно.

– Панк? – Голос Рыцаря был ужасно ласковым. – Ты откроешь его?

Я решила, что возьму хотя бы учебник физики. Ну, и листок бумаги. И, может, попрошу у кого-нибудь карандаш.

Черт бы их всех побрал.

Вздохнув, я взялась за ручку и пнула угол дверцы, раскрыв ее одним махом. Я даже не помнила шифра. Метод Рыцаря был более эффективным.

И тут у меня замерло сердце.

Внутри, свисая с крючка, которого я раньше даже не замечала, висел черный холщовый рюкзак, утыканный булавками и заклепками. Мой рюкзак.

Я обернулась и в полном обалдении уставилась на Рыцаря.

– Я… Но как ты?..

Рыцарь поднял половину рта в почти подобие улыбки и сказал:

– Когда я тебя высаживал в пятницу, я заметил, что его нет. Так я пошел и забрал его.

У меня похолодело в желудке.

– Ты пошел и забрал его? Что это значит?

– Это значит, что старую машину открыть – нефиг делать, – сказал он, пожимая плечами.

Мне хотелось одновременно обнять его и избить. Это, конечно, было очень здорово, но это самоубийство. Почему он считает, что может просто так прийти на территорию банды, избить их поставщика наркотиков, и это после того как изрезал капот его машины, а потом, спустя несколько часов, взломать эту самую машину без малейших последствий. Да, но последствия-то были, и это я теперь за них расплачивалась.

– Ты знаешь, они хотят тебя убить, – только и сказала я. Что сделано, то сделано. У меня был мой рюкзак, а Рыцарь был жив, и то, что я на него наору, ничего не изменит.

Отвернувшись, я расстегнула рюкзак, а там вместо книжек вдруг оказался сверток из блестящей зеленой ткани, который тут же начал вылезать поверх «молнии».

Я поглядела на Рыцаря, который никак не реагировал, и вытащила сверток. Он развернулся у меня в руках, и это оказалась куртка-бомбер в стиле милитари. У нее были ярко-оранжевая подкладка и кармашки на рукавах. И она была моего размера.

Прижав ее к себе, я повернулась к Рыцарю.

– Повернись, – скомандовал он, и я не рискнула спорить под его взглядом из жидкого дыма.

Я повернулась, и мамина кофта – про которую я с ужасом поняла, что она все еще была на мне, – сползла с моих плеч на пол. Я наблюдала за отражением в стеклянной двери выхода, как Рыцарь продел мои руки в гладкий, скользящий нейлон. При нашей разнице в размерах казалось, что он одевает малыша в школу. Скинхед. Это была картина, достойная самого чертова Нормана Роквелла.

Зрелище было душераздирающим, но почему-то вызвало у меня улыбку. Подняв глаза с наших отражений на ярко-розовые и оранжевые перья облаков в утреннем небе, я наконец почувствовала, как на меня снизошло смирение, которое я тщетно искала все утро.

Я была рада, что Рыцарь жив.

Даже если это обойдется мне в сотню в месяц.

Тяжелые руки легли мне на плечи.

– Не могу поверить, что тебе как раз. Я знаю, что ты крошка, но, блин, Панк. Я носил эту штуку в младших классах. – И он рассмеялся. Смех был тихим, низким, совсем не похожим на кашель.

Я обернулась и не узнала парня перед собой. У него были белые, ровные, ослепительные зубы. Слегка задранный кончик носа был просто милым. И глаза – ярко-голубые, окаймленные километрами густых светлых ресниц и прижмуренные от смеха – напомнили мне витраж в церкви, изображающий архангела Гавриила.

Очевидно, просто никто никогда не видел улыбки этого парня, потому что если бы видели, то сделали бы все, чтобы заставить его улыбаться снова.

Я почувствовала, как мое лицо расплывается в широкой ответной улыбке. Я не хотела, но ничего не могла с этим поделать.

– Это мне? – спросила я.

Улыбка Рыцаря сжалась в ухмылку:

– Ну, я же не хочу, чтоб ты заразила меня СПИДом, а?

Господи. Он что, флиртует со мной?

Черт, что же делать?

Я не могу это надеть. Что подумает Ланс? А Джульет???

Но я не могу обидеть Рыцаря, чтоб он убил меня из-за куртки.

ФУ-У!

Глубоко вздохнув, я поглядела на его меркнущую улыбку.

– Рыцарь, я прямо не знаю, что сказать. Это правда очень, очень мило с твоей стороны, но я… я не могу это взять.

– Какого хрена нет-то? – И все. Прекрасный золотой мальчик исчез. Рыцарь засунул руки в карманы и нахмурился. Скелетон вернулся.

– Рыцарь… Но моя лучшая подружка черная.

– И что?

– Ну… А это куртка скинхеда…

– Нет. Это летная куртка.

– Но она принадлежит скинхеду.

– Теперь она принадлежит панку.

Я оглядела его одежду в поисках каких-то проявлений расизма в поддержку своих аргументов. Свастика там или Железный крест, ну хоть что-то, но Рыцарь был чист до скрипа. На нем была узкая красная майка-поло, натянутая на мощной груди и заправленная в узкие джинсы. Джинсы держались на тонких белых подтяжках, а снизу были закатаны, демонстрируя его фирменные ботинки с красными шнурками. Ни символов. Ни знаков. Ничего.

Я шумно сглотнула и задала ему вопрос на миллион долларов, приготовившись на случай, если вместо ответа он двинет мне кулаком в лицо:

– Рыцарь, но ты же неонаци, верно? Ну, в смысле, я не знаю деталей, но разве ты не за власть белых, ККК и всякое такое?

Потому что, если это так, мы не сможем дружить. А если мы не сможем дружить, мне придется сменить шкафчик. И школу. И личность.

Рыцарь обернулся через плечо на нескольких ребят, которые входили в дверь за нами. Не желая, чтобы они услыхали то, что он собирался сказать, он нагнулся и приблизил свой рот, тот самый, который был способен на такую улыбку, к самому моему уху.

Я думала, Рыцарь сейчас его откусит, или заорет в него, или сотворит еще что-нибудь неприятное в наказание за идиотские вопросы, но он только прошептал:

– Я не нацист, поняла? Я не ненавижу людей за их расу. Я ненавижу людей просто потому, что ненавижу.

После этого признания Рыцарь отстранился и взглянул мне в глаза. Выражение его лица было резким, но взгляд невозможных голубых глаз был мягким и вопросительным. И в этом была интимность, которой я никогда раньше не испытывала ни с одним мальчиком.

Скинхед Скелетон только что поделился со мной секретом.

14

Было семнадцатое сентября.

День рождения Рыцаря.

Какую херню подарить человеку, который ненавидит все?

Я-то считала, что лучшим подарком от меня был сам факт, что Рыцарь вообще дожил до своего очередного дня рождения – привилегия, за которую я оставила позавчера под кирпичом на задах «Пьер Импорт» большую часть своей зарплаты, – но он об этом не знал.

Он даже не знал, что я знаю про его день рождения. Я решила оставить эту информацию при себе. В конце концов, это из-за него мой бюджет после шантажных выплат был довольно жалким, так что утром у шкафчика я ничего не сказала. И потом, на церковной парковке, тоже. Но к обеду до меня дошло, что если я не поздравлю его с днем рождения, то, возможно, этого не сделает никто, а это казалось мне хуже смерти, от которой я пыталась его спасти.

У меня было только доллар сорок два цента, но я знала, что могу легко достать бесплатно – еду в нашей столовой.

Я заметила, что в последнее время Рыцарь ничего не ел за обедом – что было странно, особенно для парня его размеров, – так что я решила захватить ему сэндвич с цыпленком по пути к столу. Буквально. Вот просто пройти мимо и цапнуть его.

В то время мне вообще не было стыдно воровать. Когда ты сам и все вокруг живут, изо всех сил держась над уровнем нищеты, воровство – не то, что дети делают ради того, чтобы произвести впечатление на других или побунтовать против родителей. Это просто то, что делают дети.

За обедом я всегда сидела боком, лицом к Лансу и Колтону, но, что еще важнее, отвернувшись от Рыцаря. Сперва потому, что я его боялась, но после всей этой истории с курткой, думаю, я делала так потому, что, видя его, сидящего в одиночестве, я чувствовала себя дерьмом.

Я начала понимать, что разговариваю с Рыцарем только наедине – возле шкафчика или в кабине его грузовика по пути к Колтону (что теперь было ежедневно), – а в присутствии остальных я его игнорировала.

Конечно, я боялась его склонности к насилию – она правда приводила меня в ужас. Ну и тот факт, что он трогал меня, когда только хотел, тоже меня нервировал. Но, если быть честной самой с собой, основной причиной, по которой я не общалась с Рыцарем на публике, было то, что я не хотела носить на себе стигму подружки скинхеда Скелетона.

Когда я подошла, Рыцарь уже сидел за столом, но, вместо того чтобы, наклонив голову, проскочить мимо, как я делала обычно, я села на одно из вечно свободных мест рядом с ним, протянула ему свой маленький подарок и крикнула:

– С днем рождения!

Я ожидала, что Рыцарь как минимум возьмет чертов сэндвич. Может, поблагодарит. Я думала, может, у меня даже будет шанс снова увидеть эту витражную улыбку.

Но я ошиблась.

Вечно нахмуренные брови Рыцаря разгладились и удивленно приподнялись. Глаза расширились, а рот приоткрылся в молчаливом потрясенном ахе. Это было душераздирающее выражение благодарности и недоверия.

Это было хуже всего. Это было так, как будто скинхед Скелетон никогда в жизни не получал подарков на день рождения. Я буквально слышала, как его доспехи с грохотом падают на пол, а я гляжу в лицо кого-то беззащитного, больного и жутко одинокого.

Конечно, он уже через миллисекунду вернул на лицо свою привычную гримасу и окинул меня взглядом, явно сомневающимся в моей нормальности.

Стоп. Он что, злится на меня? Что я на этот раз ему сделала?

– Ты что, издеваешься? – спросил Рыцарь, переводя взгляд с меня на сэндвич и обратно. – Снова, что ли, захотела?

Захотела что? А, ну да. Тогда, с кексом.

– Ну, я просто заметила, что ты уже давно не обедаешь, и я… Просто подумала… – заблеяла я.

– Ты не ешь, я не ем. Припоминаешь? – Челюсти Рыцаря были стиснутыми, а слова – рублеными, словно он что-то сдерживал изо всех сил. Что-то, от чего я, возможно, снова могла бы заплакать.

– Так ты поэтому не ешь? – спросила я, и мои глаза начали наполняться слезами, хотя он на меня не орал.

Рыцарь уставился на меня взглядом, исполненным чистой злобы, и кивнул. Один раз.

О. Боже. Мой.

Рыцарь неделями сидел на этом самом месте, совсем один, пытаясь что-то доказать девочке, которая на него даже не смотрела.

– Рыцарь, я… Прости. Я не знала.

У него раздулись ноздри, и я поняла, что он похож на питбуля. Злобного. Верного. Непонятого. И если уж он сожмет свои челюсти, ему будет очень трудно разжать их снова.

Похоже, Рыцарю было очень трудно не сорваться и не заорать на меня. Самое меньшее, что я могла сделать, это пойти ему навстречу.

– Хочешь… хочешь, мы его разделим?

Он даже не кивнул. Он просто смотрел, подозрительно сжав зубы, как будто я собиралась заманить его в какую-то западню.

Я развернула свой еле теплый подарок и разделила сэндвич пополам на два помятых полукруга. Вручив один Рыцарю, я откусила от второго и закрыла глаза. Сэндвич был потрясающим на вкус. Но опять же все будет потрясающим на вкус, когда ты не ешь практически ничего и никогда.

Я почти проглотила свою половину, прежде чем Рыцарь расслабился настолько, что открыл рот и откусил от своей. Конечно, он прикончил ее секунды за четыре. Очевидно, восемнадцатилетний скинхед, который тягает железо, все-таки должен есть.

Чтобы сбить напряжение, я пихнула его коленкой под столом и сказала:

– Эй. С днем рождения.

Рыцарь пихнул меня в ответ и тоже преподнес мне подарок.

Ту самую чертову улыбку.

15

Мне надо было сосредоточиться.

Все эти страсти с Рыцарем и Тони как-то отвлекли меня от главной цели – заставить Ланса Хайтауэра сделать мне предложение до конца учебного года. С того дня, как он почти поцеловал меня в туалете, прошел почти месяц, а все, что я с тех пор от него добилась, это держаться за руки в школе да сидеть у него на коленках дома у Колтона.

Что-то я делала не так. Или просто недостаточно старалась.

Может, все же слишком торчал мой живот? Или я была слишком плоская? Я ничего особо не могла с этим поделать – ну, кроме того, что голодать и носить лифчики с самыми большими вкладками, какие только могла купить, что я и так уже делала, – поэтому я решила, что моя единственная возможность – еще заострить свой стиль.

В конце концов, тот единственный поцелуй, что я получила от Ланса, случился в тот день, когда я остригла волосы, так что, может, если я еще постригусь, то получу еще поцелуй. А? Ну, в смысле это же простая логика.

И я побрила себе голову.

Ну ладно, не всю. Но большую ее часть.

Я оставила хвостики. И две длинные пряди по краям лица.

И угадайте, кто сказал мне «круто» на следующее утро, но не вложил ни одной части своего тела ни в одно из моих отверстий?

Ага. Ланс сукин сын Хайтауэр. Вот кто.

Возвращаемся плясать от чертовой печки.

16

А знаете, кто оценил мою стрижку? Единственный из моих знакомых тоже с бритой башкой, вот кто. Ага.

Так что этот план оказался катастрофическим. И от этого я еще меньше хотела, чтобы нас с Рыцарем видели в школе вместе. Нельзя сбрить себе почти все волосы и после этого тусоваться с единственным на весь город скинхедом. Все тут же решат, что вы с ним такая расистская парочка. А я хотела выглядеть как крутая панк-крошка НЕ-РАСИСТ, помолвленная с Лансом Хайтауэром, а вовсе не невестой Скелетона.

Чтобы никто не понял меня неверно, за обедом я стала садиться еще ближе к Лансу. Я сидела так близко, как только можно сесть без того, чтоб от него забеременеть, но, по крайней мере, начала каждый день таскать себе сэндвичи, чтоб этот скинхед на другом конце стола хоть что-то жрал. Обычно я только отщипывала от своего и отдавала остальное Лансу, но этого было достаточно, чтобы Рыцарь не голодал.

В пятницу после дня рождения я встретила Рыцаря возле шкафчика, и у него было на удивление хорошее настроение. Я еще подумала, может, это потому, что я в его куртке. С утра было так холодно, что я наконец решила, что уж лучше надеть безусловно крутую летную куртку Рыцаря, чем потрепанную старую школьную кофту, перепачканную краской.

– Ты сегодня веселый, – сказала я, подойдя. – Кто умер?

Рыцарь засунул руки в карманы и слегка улыбнулся. Как будто бы он не хотел улыбаться, но не мог сдержаться.

– Я… Можно я тебе что-то покажу? – спросил он.

– Это же не оторванная голова? – ответила я, наслаждаясь той частичкой беззащитности, которую он вдруг приоткрыл.

Рыцарь скинул на землю свой простой черный рюкзак, открыл его и протянул мне лист бумаги. Потом поднялся и подождал, пока я прочитаю. Первые три строки были набраны крупным шрифтом, и я сразу все поняла.

ДЕПАРТАМЕНТ ОБЩЕСТВЕННОГО

ЗДОРОВЬЯ ДЖОРДЖИИ

ОКРУГ ФУЛТОН

ЛИЦЕНЗИЯ ХУДОЖНИКА ПО ТЕЛУ

– Рыцарь! – завизжала я. – Ты это сделал на фиг! Ты сдал экзамен!

Рыцарь больше не мог сдерживаться. Он просиял, в третий раз за неделю, глядя, как я подпрыгиваю на месте с его лицензией – его будущим – в руках.

– А я могу стать твоим первым клиентом? – спросила я с ухмылкой.

– Нет, – ответил он, забирая у меня бумагу. – Тебе только пятнадцать, ты не забыла?

– А я принесу записку от мамы, не забыл?

Рыцарь подозрительно прищурился:

– Что ты хочешь? Ты же знаешь, я не могу сделать тату по записке. Можно только пирсинг.

– Эм-м… А можно, это будет два пирсинга? – Я невольно покраснела. Сильно. Я прямо чувствовала, как щекотная краснота пробежала по всему телу до кончиков пальцев.

Рыцарь приподнял брови, осмысливая мою просьбу.

Не могу поверить – я прошу этого психа проколоть мне сиськи. Не то чтоб они у меня были. У меня были только соски, и именно поэтому их и надо было проколоть. Потому что, когда Ланс наконец их увидит – а он, черт побери, увидит, – надо, чтоб он отвлекся на то, какие они крутые, и не заметил, чего еще там нет.

– Как насчет сегодня? – спросил Рыцарь на удивление деловым тоном для парня, которому только что предложили потрогать чьи-то сиськи. Я слегка расслабилась. – Но это будет после закрытия, – добавил он.

Я как-то сразу перестала расслабляться.

– Почему там должно быть закрыто, если у меня есть записка?

«Чтоб ты мог разрезать меня на кусочки и сожрать мой мозг?»

Рыцарь серьезно посмотрел на меня и сказал:

– Потому что, если я приведу в лавку малолетку в первый же день после получения лицензии, Бобби убьет меня, с запиской или без.

Так ли уж сильно я хочу проколоть свои соски, чтобы ради этого снова оказаться в салоне наедине с Рыцарем?

Гадит ли медведь в лесу?

– Я заканчиваю работать в полдесятого, – сказала я.

– Я тебя подберу.

В тот день Рыцарь отвез меня от Колтона на работу, и это было неловко. Я страшно психовала, а Рыцарь был… Как Рыцарь. Он в основном курил и морщился всю дорогу.

Пять часов моей смены тянулись как целых пять дней, хотя я изо всех сил старалась отвлечься. Слава богу, что как раз в тот день мы получили свечи с новым запахом. Я взяла на себя весь проект, отгоняя от него желающих помочь коллег, и сделала для Осеннего Великолепия целую отдельную витрину. Запах мне тоже очень нравился. Он был похож на корицу, и это почему-то меня успокаивало.

Ровно в девять тридцать я услыхала его – визгливый рев адского чудовища, – грузовик Рыцаря въехал на нашу парковку. Я помахала менеджеру рукой, взяла свое барахло и выбежала через заднюю дверь.

Я думала, Рыцарь поступит как все нормальные люди – остановится, не выключая мотор, и подождет, пока я сяду. Но вместо этого Рыцарь въехал колесом на бордюр, вышел, подошел к пассажирской двери, распахнул ее и остановился, ожидая меня. На нем была та черная толстовка с капюшоном, которую он пытался отдать мне, и я сделала над собой усилие, чтобы не понюхать ее, когда он закидывал меня в машину.

Не то чтоб я смогла что-то учуять сквозь тот умопомрачительный запах еды, которым была полна вся кабина. Взобравшись на водительское сиденье, Рыцарь сунул мне бумажный пакет с надписью «Куры-гриль» на боку.

– Ешь, – велел он. Я вытащила оттуда еще теплый пакет из фольги. – А то ты там у меня отрубишься.

– Ты купил мне жареную курицу? – спросила я, стараясь выразить больше энтузиазма, чем ощущала. Эти попытки запихать в меня еду начинали надоедать.

– Ты должна поесть перед тем, как делать пирсинг, и это единственное, что ты ешь, так что… жри давай.

Я послушалась, радуясь предлогу не разговаривать, а Рыцарь сунул в стереосистему диск, чтобы заполнить тишину. На сей раз это было не кантри, а какой-то гибрид панк-рока с чем-то еще, и мне страшно понравилось.

Я покачивалась на сиденье, наслаждаясь музыкой и – как ни противно это признавать – едой.

– Что это? – спросила я, проглотив последний кусок.

– Operation Ivy, – прокричал Рыцарь сквозь шум мотора. Он на секунду оторвался от дороги и взглянул на меня. – Я знал, что тебе понравится.

– Ну, надеюсь, тебе самому это тоже нравится, потому что теперь мы будем слушать только это.

Рыцарь улыбнулся, а я протянула руку и сделала громче.

Песня «Saund System» понравилась мне больше всех, и я заставила его прослушать ее раза четыре подряд, пока не выучила все слова. Я уверена, что ему хотелось двинуть меня по морде, но он хорошо скрывал это, потому что каждый раз, когда я кричала «Еще! Еще раз!», он только хихикал и нажимал кнопку перемотки. Музыка была такой быстрой и ритмичной, что к моменту, как пригород перетек в город и перед нами засияли огни Литтл Файв Пойнтс, мое волнение переросло в полноценную манию.

Я была дико взвинчена. Едва Рыцарь припарковался, я выскочила из машины и буквально полетела по проходу к пожарному выходу, через который Рыцарь впускал меня в салон.

Пока я ждала, чтобы он отпер дверь, я заметила на ступеньке несколько мисочек с кошачьим кормом и водой.

«Этот Бобби заботится о бродячих кошках, – подумала я. – Как Рыцарь».

Когда мы пересекли порог, Рыцарь повернул пару выключателей, и комната осветилась. Было так странно оказаться тут трезвой. Как будто раньше я была здесь только во сне.

Задняя дверь открывалась в узкий коридорчик, в котором по стенам были какие-то двери и который вел в основную студию. Я решила, что за одной из этих дверей был тот сортир с унизительными обоями. Это я помнила.

Рыцарь открыл вторую дверь и щелкнул выключателем. Я сунула голову и увидела небольшую комнатку, похожую на нашу комнату отдыха в «Пьер Импорт» – только тут стены были покрашены черным. А пол был выложен черно-белой плиткой, как и везде. Вдоль всей левой стены шел простой белый прилавок, в нем была раковина, рядом стояли чайник, микроволновка и маленький холодильник. Сверху и снизу были белые шкафчики. У дальней стены стоял потрепанный, но удобный черный кожаный диванчик, а посреди комнаты был дешевый алюминиевый стол, как те, что стоят во двориках, и несколько засунутых под него стульев. На стеклянной крышке лежали журналы про татуировки.

Рыцарь подошел и открыл один из шкафов, вынув оттуда бутылку Южного Успокоительного и пару рюмок. Я отошла с дороги, он вышел из комнаты и ушел куда-то в сторону основной студии. Щелкнув по пути как минимум четырьмя выключателями, он подошел к своей стойке в дальнем углу.

Я раньше не видела студию полностью освещенной (ну, будучи в полном сознании). Это было самое офигенное место, в котором я бывала. Кроваво-красные стены все сплошь были завешаны картинками со стриптизом. Там было восемь стоек, каждая со своим черным кожаным, похожим на зубное креслом, вертящейся черной табуреткой, столиком-подставкой и красным сияющим шкафчиком с инструментами – как те, что у механиков. К шкафчику Рыцаря был привязан полусдувшийся воздушный шарик с надписью «Поздравляем!».

– Это потому что ты сдал экзамен? Как мило! – Мой голос был таким громким, что отразился эхом ото всех стен.

Черт, мне надо как-то взять себя в руки.

– Ага, Бобби любит надувать шары, – отозвался Рыцарь, пристраивая бутылку и рюмки возле своей стойки.

Когда я уселась в это холодное кожаное кресло с откидывающейся спинкой, мое возбуждение скукожилось в свою начальную форму – страха и беспокойства. Рыцарь крутанулся на табуретке и протянул мне наполненную до краев рюмку со сладковато пахнущей жидкостью. Рассмотрев ее, я заметила выбитое на стаканчике лого со словами «Терминус Сити Тату».

– Так боли будет меньше, – сказал Рыцарь. – Твое здоровье. – Он чокнулся со мной своим стаканчиком и опрокинул его одним глотком.

Я отхлебнула из своего, и мои губы, язык, зубы и горло быстро потеряли чувствительность.

Боже, эта дрянь работает. Может, соски тоже в нее окунуть?

Рыцарь, посерьезнев, повернулся ко мне. Он был очень сосредоточен на том, что делал – дезинфицировал и раскладывал примерно дюжину орудий пыток на металлической движущейся подставке. Не было ни разговоров, ни музыки, только я, мой стакан и отдающийся в ушах неравномерный стук моего чертова сердца.

Я почувствовала, как в лифчик стекает капля пота из подмышки.

Черт! Мне так страшно, что я потею. О боже. А что, если от меня воняет? Мне сейчас придется снять лифчик, у меня нет сисек, а теперь я еще и воняю!

Я поднесла к губам стаканчик, который стискивала в руках, как спасжилет, но он оказался пустым.

Нет!

– Кхм, Рыцарь? – позвала я.

– Угу? – Рыцарь даже не обернулся.

– Если ты собираешься долго возиться, то мне нужно выпить еще.

Рыцарь рассмеялся и посмотрел на меня через плечо:

– Что, Панк, волнуешься?

– Если честно, то я больше волнуюсь насчет того, что ты увидишь мои сиськи, чем насчет того, что ты будешь протыкать их иголкой, – выдавила я из себя признание. К счастью, Рыцарь не видел моего лица. Очевидно, виски был больше сывороткой правды, чем обезболивающим.

Рыцарь обернулся, оперся о шкаф с инструментами и уставился на меня глазами того же цвета и температуры, что холодные острые орудия на его столике.

– Почему?

– Потому что их никто никогда не видел. – Ладно, может, виски был и тем и другим, потому что я не почувствовала, что краснею, хотя должна была.

– Что, даже Колтон? – спросил Рыцарь, приподняв бровь.

«Блин, ты что, вообще не моргаешь? Прекрати на меня так смотреть!»

– Ну, он пытался, но… – Я закрыла лицо руками, продолжая стискивать стаканчик. – Фу! Это так стыдно! Сейчас же отвернись! Ты меня пугаешь, и вообще!

Я почувствовала, как стаканчик покидает мои пальцы, и услышала благословенный звон стекла.

– На. – Поглядев сквозь пальцы, я увидела, что Рыцарь, повернувшись ко мне спиной, протягивает назад мою наполненную рюмку.

Ладно. Это очень мило.

– Спасибо. – Я отпила еще глоточек. Вес стаканчика в руке и легкое онемение на губах немедленно снизили мое волнение на несколько баллов.

Эта хрень реально успокаивает.

– Зачем же ты их прокалываешь, если не хочешь, чтобы их кто-нибудь увидел? – Рыцарь все еще был ко мне спиной, и его голос был тихим. И любопытным.

– Я хочу, чтобы их увидели! Я просто хочу, чтобы они сперва, не знаю, стали красивее. – Поморщившись от собственной честности, я сделала еще глоток сыворотки правды-тире-обезболивающего. – А это дешевле, чем операция.

Рыцарь выкашлял смешок:

– Да уж, хирург вряд ли принял бы подделанную записку с разрешением от родителей.

– Даже и не знаю, мужик. Я отлично подделываю все разрешения, – хихикнула я.

Рыцарь повернулся и пододвинул ко мне свой столик с инструментами.

– Ладно, – сказал он. – Давай посмотрим на эти ужасные сиськи, о которых ты столько говоришь.

Я рассмеялась и допила свой виски. Поставила рюмку на подлокотник кресла и сказала:

– К черту! Ты готов?

– Даже и не знаю. Это напоминает фрик-шоу. – Рыцарь улыбнулся – во всю ширь, – и в этот момент я почувствовала непреодолимое желание поцеловать его. Вот просто схватить его лицо и зацеловать насмерть за то, что он делает для меня, и что смешит, и поит виски, и покупает мне еду. Когда он так улыбался, я была готова на все. Он показывал мне кого-то другого – красивого парня с отличными зубами, накачанным телом и россыпью золотистых веснушек на переносице. Парня, которому я могла бы показать сиськи – после пары глотков дешевого виски.

Прежде чем передумать, я быстро стянула через голову свою футболку, – стараясь не зацепить сережки и не размазать подводку, – сделала глубокий вдох и расстегнула свой красный кружевной лифчик. Это была мощная модель – та, где скользкие чашки изнутри наполнены жидкостью. И до этого момента я даже из горящего дома без них не выбежала бы.

Выдохнув и от всей души желая, чтобы свет не горел, я крепко зажмурилась и медленно стянула с рук этот двухкилограммовый предмет туалета, который упал кучей к моим ногам.

Господи, спасибо за виски.

– Эй… Погляди на меня… – сказал Рыцарь, чуть громче, чем шепотом.

От того, что я увидела, открыв глаза, мне еще больше захотелось его поцеловать. Он продолжал улыбаться. Прямо мне в лицо. Он не пялился на мои сиськи в ужасе или отвращении. Он улыбался.

– Ты очень красивая.

Моргнув на этот комплимент, я сложила на груди руки, как бы защищаясь, внезапно ощутив себя очень голой.

– Спасибо, – выдохнула я.

Ловко меняя тему, Рыцарь протянул руку и вручил мне пластиковый ящик, где лежало много маленьких пакетиков с украшениями.

– Выбирай свою отраву.

Они были прехорошенькими. Тут были простые гантельки, изогнутые гантельки, круглые бубенчики, колечки с разноцветными бусинами и такие изогнутые штуки, на концах у которых были дьяволовы рожки.

Через пару минут я сдалась.

– Знаешь, лучше ты сам что-нибудь выбери, а то мы тут всю ночь просидим. Я хочу все.

– Точно? – испытующе, как будто это был какой-то экзамен, прищурился Рыцарь.

– Да, и давай скорее! А то я тут сдохну!

Хихикнув, Рыцарь порылся в ящике, как будто точно знал, что ему нужно. Потом вынул оттуда что-то и положил на шкаф позади себя так, что я не могла увидеть, что это.

Я откинулась на кресле и прикрыла правой рукой глаза, а левой – свою девичью грудь от жестокого внешнего мира.

Я слышала, как Рыцарь где-то вдалеке говорит что-то о щипке и… не знаю о чем. Я от него отключилась. Вместо этого я наполнила голову мыслями о лице Ланса, когда он увидит мои новые, прекрасно украшенные соски. Я чувствовала, как меня касаются пальцы в перчатках, осторожно опускающие мою руку вниз. Я чувствовала, как правый сосок туго, но не больно, зажимают в металлических щипцах. Потом я услышала, как Рыцарь говорит: «Три… два…», – и тут меня всю пронзило ярко-белым всплеском боли.

Это. Было. Больно. Я закусила губу и теснее вжала лицо в сгиб локтя, а другой рукой изо всех сил вцепилась в край кресла, борясь с собой, чтобы не завыть.

– Глубоко вдохни и медленно выдохни.

«Слова. Рыцарь говорит слова. Биби, сосредоточься. Что он сказал? Дышать? Да, надо дышать».

Я глубоко вдохнула, а на выдохе Рыцарь вытащил из меня иглу и вставил украшение. Резкая боль тут же сменилась тупой и ноющей.

– Ну, вот и все, Панк. – Я потянулась взглянуть, но Рыцарь прикрыл мой сосок рукой в перчатке и сказал: – Не-не-не. Только когда закончим.

– Что, еще раз? – захныкала я, снова закрывая лицо локтем.

Спустя пять минут (и еще одно жестокое испытание) я стояла перед зеркалом, висевшим над шкафчиком с инструментами, и глядела на себя в полном восторге.

– Боже мой, Рыцарь, как мне нравится! Это крылышки?

Рыцарь все еще сидел на своей табуретке, давая мне насладиться моментом, но я чувствовала его взгляд.

– Ага. Это простые гантельки с серебряными крылышками, которые навинчиваются, а не вдеваются. Мы получили их только пару дней назад, и я почему-то отложил их к себе.

– Потому что они офигенные.

Рыцарь немного помедлил.

– Ну да. – Его голос захрипел, и мне показалось, что он говорит не об украшениях.

Ладно, стриптиз окончен.

Я хотела попросить Рыцаря передать мне майку и лифчик, но тут сообразила, что тогда он поймет, что там вода и все это весит сто тыщ кило. На один вечер вполне хватило унижений и без этого. Прикрывшись рукой, я проскользнула мимо Рыцаря и схватила свою одежду. Отвернувшись, я быстро оделась и снова боком присела на кресло.

– Сколько я тебе должна? – Это был чистый блеф. У меня не было чертовых денег. Максимум баксов двадцать.

– В подарок от заведения. Считай, это на день рождения.

– Но это твой день рождения. Это я должна была сделать тебе подарок.

– О, ты и сделала, – сказал Рыцарь, облокачиваясь о шкаф. Он посмотрел на меня, словно прикидывая, вынесу ли я то, что он собирается сказать. – Ты показала мне самую красивую пару сисек, какие я видел, и позволила пустить из них кровь. Это самый лучший чертов подарок, какой я мог получить.

– Господи, Рыцарь. – Я снова прикрыла грудь рукой, чувствуя себя такой беззащитной, что напрочь забыла, что уже одета. – Что за херня.

Рыцарь скрежетнул зубами, и я тут же поняла, что сморозила глупость.

Черт. Сигарета. Мне нужна сигарета. И воздух. И темнота, чтобы я не видела этого его взгляда.

Пытаясь скрыть свое отвращение к его последней фразе, я соскочила с кресла и схватила сумку.

– Ну, ты можешь дать мне закурить. Пошли.

Когда мы выходили, я думала: «Биби, ну просто класс. Ты тут одна, в городе, ночью, со злобным скинхедом, которому нравится пускать кровь, и ты не можешь ни защититься, ни самостоятельно добраться домой. Супер-пупер».

Рыцарь распахнул заднюю дверь и подпер ее куском бетона, который скорее всего отвалился от ступенек. Воздух снаружи был сырым, но прохладным. К моему сожалению, лето уже отпускало город из своих челюстей.

Покопавшись в своей глубокой, покрытой заклепками и пуговицами пушистой сумке в тигровую полоску, я вытащила пачку «Кэмел» и зажигалку, которую Рыцарь тут же вытащил из моих пальцев. Он вынул две сигареты, сунул их в рот и раскурил мою первой.

После долгой затяжки Рыцарь нарушил молчание:

– Когда тебе надо быть дома?

– Я сказала маме, что буду ночевать у Джульет, так что отбоя нет. Можешь просто высадить меня у Джульет… э-э…

– Что? – Рыцарь понял, что я чего-то не договариваю. Его тон стал обвиняющим, а глаза так и буравили меня насквозь, пытаясь что-то узнать.

– Да просто… Я только сообразила, что Джульет обычно по пятницам остается у Тони, так что… Ее, наверное, и дома-то не будет.

Это было вранье. На самом деле я вспомнила, что это Тони обычно ночует у Джульет по пятницам – да и во все остальные дни тоже, – и мне не хотелось, чтобы Рыцарь, приехав туда, увидел его машину. Я не знала, устроит ли он снова сцену… Вернее, нет. Знала. Рыцарь наверняка устроит мерзкую сцену.

Снова затянувшись, Рыцарь подозрительно посмотрел на меня и выпустил дым из ноздрей:

– Выходит, тебе некуда идти?

Черт. Он злится? Я идиотка. Почему я раньше обо всем этом не подумала?

– Нет… До полудня, пока не начнется моя смена? – Почему-то это прозвучало как вопрос. – Но… Знаешь что? Можешь просто отвезти меня домой. Я просто скажу папе… не знаю что. По дороге что-нибудь придумаю. Все будет в порядке.

Все в порядке не будет. У моего отца были бессонница и паранойя. Он не только не будет спать, когда я приеду, но и наверняка будет стоять на пороге с обрезом в руках, когда этот чертовски громкий грузовик Рыцаря только свернет на нашу улицу.

– Можешь снова остаться тут, Панк.

Слава богу.

Не успев подумать, я попыталась обнять его, но тут же завизжала и отскочила, потому что прижать мои свежепроткнутые соски с воткнутыми в них менее получаса назад стальными штырями к чьей-то жесткой груди было просто ужасной идеей.

Рассмеявшись, Рыцарь сказал:

– Мне-то только лучше, потому что, если тебя не надо никуда везти, я могу прикончить ту бутылку ЮУ.

– Я могу помочь? – Мне определенно нужно было выпить еще, я же собиралась провести здесь ночь… опять… Ужас.

– Сколько ты весишь? Килограммов сорок?

Пшш. Хорошо бы.

– Если ты не съешь чего-нибудь, то нет. А то тебя снова развезет.

Господи! Я же в прошлый раз тут все заблевала и вырубилась в проходе!

Я состроила смущенную гримасу, потом фыркнула и сказала:

– Ладно. А что у тебя есть?

– Ничего, но там, за углом, есть заправка. – Рыцарь оттолкнулся от перил и, схватив меня за руку, потащил за собой.

Я думала, он отпустит меня, когда мы спустимся, но нет.

Я думала, он сделает это, когда мы пройдем проход и выйдем на перекресток, но нет.

А мне даже и не хотелось.

На заправке Рыцарь стоял со сложенными на груди руками и ждал, пока я выбирала. Я медленно прошла вдоль всех полок, заполненных разной вредной едой, стараясь найти что-то, что насыщало, но при этом имело минимум калорий. И выбрала гигантскую пачку поп-корна. Рыцарь молча помотал головой. Тогда я взяла пачку чипсов. Он снова помотал.

– Нормальную еду, – сказал он.

– Посмотри вокруг, чувак, – развела я руками по сторонам. – Тут нет нормальной еды.

Рыцарь прошел мимо меня к задней стене, где стояли морозильники, и ткнул толстым пальцем в стекло. Внутри лежали всевозможные замороженные варианты еды-обернутой-в-другую-еду. Буррито, эмпанады, сосиски и кукуруза, обернутые в блины, вафли и прочее тесто и обмазанные жиром. Один взгляд на лицо Рыцаря сказал мне, что торговаться со мной он не будет, так что я вздохнула и открыла дверцу.

От морозного воздуха мои соски тут же напряглись, и я, моргнув, болезненно втянула воздух сквозь сжатые зубы. Хихикнув, Рыцарь отодвинул меня в сторону, протянул руку, взял коробку и пошел к кассе, даже не показав мне, что выбрал.

С криком: «Погоди! Что это?» – Я побежала за ним. Не оборачиваясь, Рыцарь через плечо показал мне коробку. Кармашки с ветчиной и сыром.

Черт. Это вкусно.

Кассиром был южноазиат, который приветствовал Рыцаря с таким видом, словно хотел не обслужить его, а придушить.

Ну да. Скинхед.

Я стояла и наблюдала за этим молчаливым общением. Столько неприязни между людьми, которые наверняка никогда раньше даже не встречались. Я не понимала, почему Рыцарь предпочитает идти по жизни, одеваясь так, чтобы даже незнакомцы – и даже знакомые – его ненавидели. Он даже не был расистом, что там, где мы жили, само по себе было редкостью. Так зачем? Зачем нужно, чтобы люди думали о тебе то, чего нет? Он хотел, чтобы его боялись? Или оставили в покое? Или он считал, что заслуживает ненависти?

Я пялилась на его затылок – надеясь, вдруг у меня откроется рентген во взгляде и я смогу понять, что думает Рыцарь, – когда он вдруг обернулся с гримасой на лице и хлипким пластиковым пакетом в руках. Идя за ним к выходу, я чувствовала, что кассир смотрит мне в спину так же, как я смотрела на Рыцаря. Наверняка он думал, не позвонить ли в полицию и не сообщить ли о похищении младенца.

Рыцарь открыл и придержал мне дверь, но мне казалось, он слегка раздражен. Думаю, состязание взглядами с кассиром все же достало его.

На переходе как раз загорелся зеленый, и мы, не останавливаясь, шагнули на дорогу. Не в силах сдержать любопытство, я выдала:

– Слушай, почему ты так одеваешься, если знаешь, что люди будут обращаться с тобой как с дерьмом?

Очевидно, сыворотка правды продолжала работать.

Не глядя на меня, Рыцарь ответил:

– Не знаю, Панк. А почему ты одеваешься так, если не хочешь выделяться?

Я резко остановилась прямо посреди улицы и услышала, как кто-то сказал: «Иди на фиг». Кто-то с моим голосом.

Блин. Я что, сказала это вслух?

Рыцарь резко обернулся. Его освещали фары машин, стоявших на светофоре.

– Я не прав? – спросил он, повысив голос. – Ты же хочешь всеобщего внимания, но, когда получаешь его, ни хрена не знаешь, что с ним делать.

Его слова звучали как пощечина.

– Мне на хрен не нужно ничье внимание, – отрезала я.

Только Ланса Хайтауэра.

Светофор сменился, и машина, перед которой стоял Рыцарь, загудела. Этот звук напугал меня до усрачки, мое сердце, и без того сильно бившееся, чуть не вылетело из груди, я метнулась на тротуар, как перепуганная белка, но Рыцарь повернулся и направился прямо в сторону маленькой «Хонды».

Нет, нет, нет, нет, нет!

Я снова выбежала на дорогу и схватила его за руку, но Рыцарь стряхнул меня и обрушил на капот машины оба кулака, крича на напуганного растамана за рулем:

– Погуди мне тут, сукин сын! Вот еще раз гудни! – Я тянула Рыцаря за рукав, но без толку. Наклонившись над капотом, он орал прямо в лицо водителю: – Выходи на хрен из машины! Выходи! Давай, ублюдок!

Бедолага чуть не обосрался со страху. Или обосрался. Я тянула изо всех сил, вцепившись ногтями в руку Рыцаря так, что чувствовала, как протыкаю кожу. Что с ним вечно за херня такая? Он как будто взбесился на пустом месте.

Я дергала и тянула, пока мои пальцы чуть не целиком ушли в щель между его бицепсом и трицепсом. Тогда, вцепившись покрепче, я еще сильнее дернула его здоровую ручищу, и все тело наконец подалось за ней. Вонзив ногти поглубже, чтобы движение не прерывалось, я не отпускала его, пока мы не вернулись в наш проход. Тогда я оттолкнула Рыцаря и зашагала в сторону лестницы.

Не знаю, отчего я так разозлилась. Я никогда не злилась. Вообще. Обычно, когда кто-то повышал голос или устраивал сцену, я просто заливалась слезами, но почему-то вспышка Рыцаря вызвала во мне желание напасть на него в ответ. Как будто его агрессия была такой сильной и ядовитой, что проникла мне в поры и тоже свела с ума.

Направив на него палец, я заорала:

– Что с тобой на хер не так? Тебя так однажды прибьют ко всем чертям!

Рыцарь даже не взглянул на меня. Он широкими шагами расхаживал туда-сюда между домами, сжимая руками свою бритую башку.

– Что, если бы у того парня был пистолет? – Я вскинула руки в воздух. – Ты посмотри на себя! Нельзя нападать на машины посреди ночи, если ты одет как чертов неонацист!

Шаги. Сжимание головы. Он вообще меня слышит?

– Ты что, хочешь, чтобы тебя убили? – завопила я. – Ты поэтому так одеваешься? Ведь я точно знаю, это не имеет отношения к твоим убеждениям. У тебя нет никаких сраных убеждений!

Рыцарь продолжал меня игнорировать. Фу! Чтобы как-то занять руки, я закурила и уселась на ступеньку, ведущую в тату-салон. Я втянула в легкие дым и задержала выдох на несколько секунд. Я видела, что папа делал так, когда был взволнован – что теперь, когда он был безработным, случалось не часто, – и, кажется, это вправду сработало.

С дозой никотина в крови и на расстоянии от окружающего Рыцаря облака ярости я поглядела в проход и увидела там свои слова, тяжелой тучей висящие в воздухе между нами. Казалось, я могу протянуть руку и взять их обратно. Вот просто собрать и вышвырнуть в мусорный ящик возле ночного клуба. Но вместо этого я просто уставилась на них – на свои гадкие слова, – пока Рыцарь ходил и делал вид, что не замечает их.

– Извини, – сказала я примирительно. – Рыцарь, прости, а? Я просто… Я не хотела тебя обидеть. Садись? Ну, пожалуйста?

Рыцарь не ответил, но хотя бы перестал ходить и присел рядом на ступеньку. Сунув руку в карман, он достал «Мальборо» и сунул в рот сигарету. Я протянула ему зажигалку, прежде чем он достал свою, и в свете огня его лицо казалось просто ужасным.

Я сидела рядом с тикающей бомбой, не зная, какой проводок нужно перерезать.

Тихим, спокойным голосом я позвала:

– Рыцарь?

Ответа нет.

– С тобой… случилось что-то плохое?

Глядя прямо перед собой, Рыцарь выпустил носом клуб дыма. Его челюсти сжались, а глаза прищурились.

Черт. Ладно, значит, это не красный проводок.

– Можешь не говорить мне. Это нормально, – сказала я, пробуя другой подход.

Давай на этот раз полегче. Вот, попробуй желтый.

– Прости, что спросила про одежду, – сказала я. – Я не знала, что это так болезненно. Я… я просто хотела лучше тебя понять.

Рыцарь предупреждающе зыркнул в мою сторону, но я продолжала:

– А где ты ее покупаешь?

Бинго.

Рыцарь заржал, он реально заржал, и маленький электронный таймер в моей голове прекратил свой отсчет, когда до взрыва оставалось всего 00:03 секунды.

«Мы выжили! – воскликнула я про себя. – МЫ ВСЕ ВЫЖИЛИ!»

– Где я ее покупаю? – выкашлял Рыцарь очередной приступ смеха. – Мы что теперь, чертовы подружки?

Я представила Рыцаря с белокурыми хвостиками и тоже рассмеялась.

– Ну, я осталась у тебя ночевать, а ты подобрал мне клевое украшение…

– Да, черт возьми. – Рыцарь швырнул окурок в проход. – Похоже, я и есть твоя подружка.

Я пихнула его плечом.

– Так что колись. Где ты их покупаешь? Я же вижу, что эти ботинки куплены не в «Трэше». Это мой магазин.

– Хочешь, я тебе утром покажу?

– Правда? – Мой голос поднялся чуть не до визга.

Черты лица Рыцаря смягчились настолько, что трудно было представить, что это он только что чуть не прибил растамана посреди улицы.

– Ага, – сказал Рыцарь. – Тебе на работу только к двенадцати, так что мы можем заскочить туда после завтрака. Магазин открывается в десять, а если я буду тут, когда утром придет Бобби, она заставит меня начать работу.

– Она?

Бобби – это телка?

Рыцарь хихикнул:

– Этого ты в жизни не скажешь, глядя на нее. Я все еще иногда думаю, что у нее где-то там есть член, но она сама считает, что родилась без него.

– Так это она кормит всех кошек Атланты? – указала я на блюдечки и мисочки, которыми была уставлена пожарная лестница.

– Не, это как раз я, – сказал Рыцарь, понизив голос, и между нами пробежало что-то недосказанное.

Ой.

– Так я типа, выходит, тоже теперь одна из твоих котят? Ты поэтому вечно пытаешься накормить меня? – улыбнулась я, хотя сама мысль, что Рыцарь может рассматривать меня как повод для жалости, уколола больнее, чем я готова была признаться.

– Пшшшш. Тебя в разы труднее накормить, чем кошку.

Я рассмеялась на этот изящный перевод стрелок, но тут мое лицо исказилось. Я вспомнила:

– Черт! Наша еда!

Мы с Рыцарем оба вскочили и помчались к перекрестку, откуда недавно пришли. Грязный, смятый пакет валялся на ближней к нам обочине. Рыцарь поднял его и заглянул внутрь. Его лицо сказало мне все. Горячие кармашки не пережили общения с той «Хондой».

– Они… сдохли? – спросила я неуверенно, не зная, как он воспримет плохие новости. В смысле мы, конечно, могли купить другие, но реакции Рыцаря были… непредсказуемы.

Он вытащил из пакета целую коробку, и его хмурое лицо расплылось в ухмылке. Поганец.

– Похоже, Панк, мы с тобой все-таки сегодня напьемся.

Кла-а-а-а-асс.

17

Очевидно, ежедневные подъемы в пять тридцать, школа, работа, пирсинг сосков, все эти эмоциональные карусели с Рыцарем и просто отсутствие сна двадцать часов подряд вымотали меня окончательно, потому что, едва в мой желудок попала эта сырно-ветчинная прелесть, я свернулась в клубочек на кожаном диванчике возле микроволновки и отключилась ко всем чертям.

Когда я проснулась, было темно, хоть глаз выколи, и только в коридоре в темноте слабо светился указатель на выход. Несколько ужасных секунд я вообще не понимала, где нахожусь. Я знала, что дико замерзла. И мое лицо лежит на кожаном… подлокотнике? Ну да. Это я на диване.

Я подняла голову, ища микроволновку, которой пользовалась совсем недавно. Красные циферки на табло сообщили мне, что сейчас 7:22 утра. Я попыталась переварить информацию.

Я куда-то опоздала?

Нет.

Это рано?

Черт, да. Слишком рано.

Я свернулась поплотнее, пытаясь согреться настолько, чтобы заснуть, и тут же пожалела об этом. Грудь пронзила острая боль, и на меня тут же нахлынули воспоминания о прошлом вечере.

Черт! Соски!

Я поднялась и ощупью нашла путь к двери, повернула выключатель и попыталась оценить урон. Я подняла майку до шеи и оттянула одну тяжелую чашку лифчика от груди. Сосок выглядел… потресканным, но таким крутым. Я подумала, что, наверное, вчера оттуда вытекла кровь и засохла на украшении, а когда я начала вертеться на диване, оно сдвинулось и разбередило ранку. Надо не забыть спросить Рыцаря, как все это обрабатывать.

Рыцарь.

Интересно, а он-то где? Я решила, что диван, наверное, был его кроватью, если только тут не было еще каких-то тайных подвалов, о которых я не знала. Высунув голову в коридор, я огляделась. На полу, возле пожарного выхода, носами к стене, ровненько стояли две пары черных бойцовских ботинок. Наверно, когда я отрубилась, Рыцарь снял с меня ботинки. Зачем он поставил их сюда? Рядом со своими? Это было так по-домашнему…

Наверное, он тут и живет…

По обоим сторонам коридора, где я стояла, были двери. За одной находился тот адский сортир, а на второй был здоровенный засов. Прокравшись на цыпочках мимо сортира, куда мне вообще-то было страшно нужно, я выглянула в салон. Из окон лился утренний свет, озаряющий человеческое тело на одном из дальних кресел.

Я снова прокралась в коридор, беззвучно шагая ногами в полосатых носках по черно-белым плиткам пола, и замерла возле двери в туалет. Если я спущу воду, то разбужу спящего скинхеда, а если не спущу, то Рыцарь, проснувшись, обнаружит там полный унитаз моей мочи.

На фиг все это. Пойду и пописаю на заправке. Мне все равно нужно купить зубную щетку.

Я схватила свою сумку и сунула ноги в ботинки. Когда я наклонилась зашнуровать их, то заметила, что ботинки Рыцаря наполнены его имуществом. Я увидела бумажник, ключи, сигареты и что-то, похожее на нож.

Не успев как следует подумать, я уже вытащила из ботинка железную рукоятку. Я изучала ее, как волшебную палочку, которой не умела пользоваться. Это был не выкидной нож – там не было никакой кнопки, просто две длинные черные полосы металла, по краю соединенные скобой.

Скоба! Так вот как это работает!

Схватив полоски в разные руки, я медленно развела их в стороны и обнаружила между ними сияющее лезвие. Две черные пластины провернулись по кругу и снова соединились, образуя ручку. Я вспомнила, как Рыцарь крутил и размахивал этим ножом тогда на парковке. Взяв нож в правую руку, я попыталась захлопнуть ручку одним поворотом, но все кончилось тем, что лезвие повернулось не туда и прихлопнуло мне пальцы.

Блин!

К счастью, это была тупая сторона лезвия, но и этого вполне хватило, чтобы напомнить мне, почему ножи – не игрушка.

Когда я опустила нож обратно в ботинок, он звякнул о ключи.

Ключи! Машина! Моя куртка! Йе-е-е-ес!

Я схватила кольцо с ключами, на котором было примерно двадцать семь разных ключей и открывалка для бутылок, и выскочила из задней двери, не забыв подпереть ее куском бетона, как делал Рыцарь. Черный кот, сидящий на лестнице, лениво проследил, как я бегу на парковку забрать свою, ну, в смысле Рыцареву, куртку.

К счастью, на одном из ключей было лого «Форда», иначе мне пришлось бы провести все утро, пытаясь подобрать нужный. Наверное, если жить в трех разных местах, у тебя будет куча ключей. Куртка была холодной на ощупь, потому что пролежала всю ночь в машине, но, надев и застегнув ее, я начала согреваться. Я захлопнула машину, закурила и пошла в сторону перекрестка.

В дневном свете район был прелестным. Он напоминал галерею под открытым небом. Все магазинчики и бары в Литтл Файв Пойнтс были покрыты (и до сих пор покрыты) витражами, мозаикой, смеющимися черепами и танцующими медведями. На углу центрального перекрестка пяти улиц есть небольшой дворик, в котором стоят разные скамейки под деревьями в горшках, увешанными кристаллами и эоловыми арфами, поющими на ветру.

Я обратила внимание на одну из скамеек. Она была из кованого железа, выкрашенного в ярко-бирюзовый цвет, и стояла под кустом бордовых роз, на который падал луч утреннего солнца. У меня еще оставалось полсигареты, и я – возможно, впервые в жизни – решила остановиться и понюхать розы.

Я всегда была взвинчена. Занята. Я вечно куда-то опаздывала. Но тем утром… Это было не так. Уставшая от недосыпа, чтобы куда-то бежать – и мне все равно было некуда, – я села на чертову скамейку, плотнее укуталась в Рыцареву куртку и стала наблюдать за ползущими по небу розовыми облаками.

Когда розовый посветлел до белого, а мой окурок присоединился к сотням других, лежащих на тротуаре, я перешла дорогу и вошла в магазинчик на заправке. Там уже работал другой кассир. Я купила зубную щетку, дорожный маленький дезодорант и коробку замороженных булочек, а потом отправилась в дверь с надписью «ТУАЛЕТ».

Обычно, пописав с утра, я взвешивалась, но тут в отсутствие весов мне пришлось заменить это визуальным и тактильным осмотром. Приподняв майку, я оглядела себя в зеркало со всех сторон, а потом ущипнула за складку жира на животе, как всегда. Курица-гриль и горячие кармашки, которые Рыцарь впихнул в меня вчера, как будто не принесли мне немедленного вреда, но все равно теперь на несколько дней придется завинтить гайки, чтобы их компенсировать.

Слава богу, что я сбрила большую часть волос. Мои родные пушистые, волнистые волосы очень недолго могли удерживать форму, то есть быть распрямленными или заостренными, и всегда норовили превратиться обратно в клоунский парик. А с бритой головой нужно было заботиться только об оставшихся прядях. Я вымыла руки и быстро намочила пряди под краном, а потом, согнувшись пополам, высушила их в сушилке для рук. В моей сумке было достаточно косметики, чтобы восстановить урон, нанесенный моему лицу пятью часами сна на диване, так что, когда я почищу зубы и воспользуюсь дезодорантом, я снова буду вполне презентабельна.

Когда я вернулась в тату-салон, Рыцарь был еще в отрубе, и я прокралась на цыпочках в комнату отдыха, чтобы сварить ему кофе и подогреть булочку. Я не знала точно, как варить кофе, но я сто тысяч раз видела, как это делает мама, так что я просто включила кофеварку в надежде на лучшее.

Пока кофе варился, я пошарила по шкафам в поисках кружки и молока. И нашла их, и еще нашла небольшую коробку, которая, судя по всему, принадлежала Рыцарю. Там был флакон одеколона – мужской Obsession, – бритва, крем для бритья, зубная паста, зубная нить, щетка… и презервативы.

Презервативы.

Я никогда не задумывалась, что Рыцарь может заниматься сексом, но ему уже восемнадцать. Большинство моих знакомых расстались с девственностью еще в средней школе. Я бы тоже была в их рядах, если бы не было так трудно заполучить Ланса.

Тут я подумала, не девственник ли сам Ланс. Нет, конечно. Он такой прекрасный, и веселый, и высокий. Так с кем же он спит? Может, Джульет все же была права? Может, у него таки есть подружка? А со мной он просто играет.

Я распечатала свою зубную щетку, воспользовалась пастой Рыцаря и сердито вычистила зубы, рисуя перед собой образ подружки Ланса с большими сиськами и розовыми волосами.

На стену передо мной упала тень, я взвизгнула, уронила щетку в раковину и прижала руку к полному пены рту. Рыцарь, опершийся о дверной косяк, хихикнул:

– Господи. Это я так ужасен с утра?

Вообще-то Рыцарь с утра был совсем не ужасен. Он выглядел… милым. Босой, заспанный, а джинсы снизу все еще закатаны. Подтяжки висели у него на поясе, а не были натянуты на плечи, и майка была не заправлена. Он был похож на выросшего и накачанного Гека Финна. Не хватало только удочки и соломенной шляпы. Я засмеялась и сполоснула рот.

– Вообще-то ты с утра как раз менее страшный, – сказала я, запихивая все обратно в коробку.

– Только никому не рассказывай, ладно? – Рыцарь улыбнулся и добавил: – А ты с утра выглядишь потрясающе, особенно в этой куртке. – Я отвернулась, чтобы скрыть, как я покраснела, и попыталась затолкать коробку обратно в шкаф.

– Можешь оставить, – сказал Рыцарь. – Мне тоже надо умыться.

– Извини, что взяла твою пасту. – Я передала коробку Рыцарю, чувствуя, как у меня пылают щеки.

«Вот твои презервативы, парень».

К счастью, он просто поставил коробку на полку и принюхался.

– Ты что, готовишь завтрак?

Тут же звякнула микроволновка. Я вытащила горячую, дымящуюся булочку, обернула ее в бумажное полотенце и гордо протянула ему. Рыцарь отстранил мою протянутую руку и взглянул на меня с выражением, которое говорило: «Мы оба знаем, что я заставлю тебя это съесть, так что давай обойдемся без сцен, ок?»

Я ненавидела этот взгляд.

Без единого слова Рыцарь обошел меня, достал из холодильника еще одну булку и сунул ее в микроволновку. Потом схватил с полки коробку и вышел, оставив меня с булкой в руке.

Его возвращение я почуяла, и от этого запаха мои свежепроколотые соски напряглись до боли. Это сочетание крема для бритья, зубной пасты, дезодоранта и одеколона подействовало на меня, как валерьянка на кошку. Мне хотелось засунуть голову к нему под майку и просто потереться об него.

Я положила его булку возле своей на маленький стеклянный столик посреди комнаты и налила ему чашку кофе. Когда Рыцарь увидел этот столик, накрытый к завтраку, как у взрослых, он улыбнулся. И я почувствовала себя почти королевой мира.

– Черт, Панк, сдается, мне нравится быть твоей подружкой. Надо устраивать такое на выходных. – Рыцарь сел за стол, а я изо всех сил постаралась не покраснеть. И не смогла. Совсем.

– Если ты устроишь мне кровать получше, – сказала я, садясь рядом. – Я себе всю жопу отморозила.

– Это потому что ты неженка, – ответил он с полным ртом.

Я хлопнула его по руке.

– Да ну? Станет тебе неженка прокалывать соски.

– Черт! – Рыцарь внезапно посерьезнел. – Я ж не дал тебе бактина, чтобы намазать их. Ты на них с утра смотрела?

– Хм, ну да. Ничего хорошего.

– Покажи.

Я покраснела всерьез.

– Ну… да… сейчас.

Рыцарь же был специалистом, верно? Это как пойти к врачу. Ничего такого. Вообще. Совершенно нормально.

Я сунула руку за спину, расстегнула лифчик и подняла майку вместе с этой трехкилограммовой конструкцией. Приоткрыв рот, Рыцарь наклонился вперед, завороженный, как будто увидел там двухголовую жабу.

«Добро пожаловать на наше представление! Подходите, глядите, у нас тут телка без сисек! Вместо сисек у нее потресканные соски!»

Продолжая держать майку и лифчик одной рукой, другой я прикрыла свое пунцовое лицо.

– Господи, ну все уже? Это унизительно!

Рыцарь сказал:

– Погоди, – вскочил и вышел из комнаты.

Наверное, побежал блевать.

Он вернулся с парой латексных перчаток и пластиковым мешком, полным пакетиков с гелем и ватных дисков. Я в ужасе замерла, а Рыцарь присел рядом и начал методично протирать мой пирсинг. Закончив, он объяснил, что мне надо будет наносить это дело каждое утро и потом двигать украшения из стороны в сторону, чтобы антисептик проник на всю глубину.

– Вот так, – сказал он, и я поглядела сквозь пальцы. Он накрыл мою крошечную грудь руками в перчатках и осторожно подвигал гантельки туда-сюда, зажав их между большими и указательными пальцами. Ощущение было совершенно новым для меня. Мои трусики немедленно намокли, и мне пришлось прикусить язык, чтобы не застонать вслух.

Наверное, мне не удалось совсем уж скрыть свое возбуждение, потому что Рыцарь, ухмыльнувшись, сказал:

– Ну, или это могу делать я.

Я опустила майку с лифчиком и вскочила с места. Раскрывая шкафы, я пробормотала:

– Тебе не надо, не знаю, сахару там, или молока, или еще чего-нибудь? Я ненавижу чертов кофе и не знаю, что туда кладут, но я знаю, что многие…

– Не, нормально, – ответил Рыцарь, снимая перчатки. – Я обычно пью просто черный.

– Пожалуйста, – пробормотала я.

Закончив завтрак, мы убрали со стола, как примерные домашние цыпочки. Рыцарь убедился, что на его стойке все в порядке, а я прибралась в комнате отдыха. Потом мы сели рядышком на пожарной лестнице и зашнуровали свои ботинки перед тем, как пойти в «Боты&Подтяжки» – или, как я это называла про себя, «Скинхедскую лавку».

Было еще рано, и Рыцарь предложил пойти пешком, чтобы провести время.

Я думала, что это где-то тут, в Литтл Файв Пойнтс.

Но я ошиблась.

Это было примерно в миле за пределами района, в огромном железном бараке, похожем на школьный спортзал, за забором из колючей проволоки, в промзоне, через железную дорогу, без всяких опознавательных знаков.

Когда Рыцарь открыл туда дверь, я на полном серьезе ждала, что у нас попросят документы или спросят пароль.

«Рыцарь, что за херня? Вот это все из-за пары подтяжек?»

Рыцарь держал дверь и ждал, когда я войду, но я только таращилась на него. Я ни за какие коврижки не войду туда первой. Я, может, и наивная, но не идиотка. На этом месте метровыми буквами было написано: «Изнасилуют».

Засмеявшись, Рыцарь сказал:

– А я думал, мы подружки. Так ты хочешь в магазин или нет?

Я сунула голову в дверь, и, надо же, все помещение было уставлено рядами вешалок с одеждой, как в обычном магазине. Позади высились полки, уставленные бойцовскими ботинками, а в дальнем конце виднелся трехметровый стеллаж из цепей с чем-то, похожим на распродажу.

Я бродила там, как Алиса в Стране чудес, упавшая на дно кроличьей норы. Что это за место? Оно мне снится? Эти майки правда по 8.99? И вот эта стена «гриндерсов» и «мартенсов» всех цветов и размеров?

Голос из-за спины прервал мое остолбенение:

– Ты, мелкая сучка. Иди и дай мне сахарку.

Я обернулась и увидела здорового парня, одетого, как Рыцарь, и стоящего возле стойки с кассой. Ему было к тридцатнику, может, чуть больше, и он явно часто ходил в качалку. Его шея и плечи напоминали ствол дерева, но лицо было добрее, чем у Рыцаря.

Рыцарь подошел к нему, и они исполнили весь положенный ритуал объятий и хлопанья по плечам, и этот громила обхватил Рыцаря и тискал, как сделал бы старший брат. Я улыбнулась при виде Рыцаря в семейных объятиях.

Рыцарь слегка отстранил его и большим пальцем указал на меня.

– Лео, это Панк. Панк, познакомься, это Леонард. Это его лавка. И он тут чертов хрен.

– Панк? – приподнял бровь Леонард.

– Биби, – поправила я, подходя, чтобы… Ну, не знаю… пожать ему руку? Взрослые же делают так, да?

Но Леонард решил быть менее радушным, просто пихнул Рыцаря в плечо и сказал:

– Черт, сынок! Где ты подобрал такую жопку? Решил подбирать их совсем мелкими, а? Тебе сколько, Пончик?

Рыцарь пихнул его в ответ и заорал:

– Она не чертов Пончик, старик. Панк. Она что, по-твоему, похожа на чертову пышку? – Его голос отразился эхом ото всех стен.

Лео разулыбался, как Чеширский кот, и хлопнул Рыцаря по плечу:

– О-о-о-о! Да ты ему нравишься, Пончик-пирожок! В жизни не видел, чтоб этот придурок так злился. Он обычно всегда такой Рыцарь Печального Образа.

Леонард мне определенно не нравился, но его улыбка была такой заразительной.

– Выбери себе майку за мой счет, Пончик, – указал он на вешалку 8-99, которую я уже видела. – Кажется, там у меня было что-то для панков. Больше для коллекции, но посмотри сама.

Желая как можно скорее закончить эту беседу, я пропищала: «Спасибо» – и направилась к вешалке. Рыцарь с Леонардом продолжали болтать, ржать и хлопать друг друга по плечам, как два ветерана. Я откопала на вешалке майку с убитым Кеннеди, размера XS.

Да!

Когда Рыцарь закончил трепаться с Лео, он провел меня по ангару, объясняя, откуда какая марка взялась и что означает. Мне казалось, что я смотрю в зеркало на какой-то новый мир. Большинство марок были английскими, и тут явно прослеживались два различных типа скинхедов. «Рабочие скины» носили джинсы и майки, а «продвинутые скины» – более красивую одежду, рубашки поло и куртки, но все они носили подтяжки и ботинки. Отсюда и название магазина.

Я видела на Рыцаре оба стиля. Вообще, кажется, я видела на нем все из этого магазина. Кроме вещей с одной вешалки. На ней висели только майки со словом «СПОРТ», написанным большими буквами. Рыцарь объяснил мне, что это означает: «Скинхеды Против Расовых Терок». Кажется, я рассмеялась вслух, услышав это, но он клялся, что это не шутка.

Он сказал, что вообще вся культура скинхедов в Европе возникла как движение рабочего класса и не имела отношения к превосходству белой расы. Они даже слушали ямайскую музыку и регги вместо популярной тогда европейской музыки. А в наши дни СПОРТ-скинхеды хотят вернуть себе субкультуру, отняв ее у неонаци, которые присвоили ее, чтобы придать фашизму более привлекательный вид.

– Так, значит, ты СПОРТ-скин? – с надеждой спросила я.

– Не-а. Мне насрать, если люди думают, что я каждый вечер дрочу на Гитлера. Хрен бы с ними.

Ну да. Ясное дело, он никого не пытался убедить, что он хороший. Он хотел, чтобы все считали его неонацистом. Он хотел, чтобы его ненавидели. Потому что чертов Рыцарь искал смерти.

Я вышла оттуда со своей майкой, безо всякого пакета и с полуправдивым извинением от Лео за то, что «был таким козлом». На полуденном солнце я повязала куртку Рыцаря на пояс, и мы пошли мимо полуразрушенных домиков и зарослей обратно к машине. Забираясь в нее, я ощутила укол грусти. Мне не хотелось уезжать.

Рыцарь заставил меня выбрать закусочную по пути на работу, и я выбрала «Макдональдс», потому что слышала, что в гамбургере всего сто пятьдесят калорий. Но, конечно, Рыцарь взял мне целый «Хэппи Мил» и заставил съесть все прямо там, на парковке возле «Пьер Импорт».

Поганец.

Пока я жевала, Рыцарь сказал:

– В следующий раз, когда ты окажешься в моем кресле, я проколю тебе клитор.

Я подавилась.

– Рыцарь, какого хрена? Почему я не могу просто проколоть пупок, как приличная девушка? Почему непременно клитор-то? Господи!

– Потому что ты – не приличная девушка. И потому что это должно быть там, где твои родители не увидят. Миссис Брэдли убьет меня, если узнает, что я проколол ее прекрасную дочурку.

При этой мысли я рассмеялась:

– Это точно! Когда я была маленькой, она шлепала меня метровой линейкой. Не сантиметром. А метровой деревянной планкой. – Я развела руки по сторонам, показывая длину. – Больно было ужасно.

Рассмеявшись, Рыцарь сказал:

– В общем, как захочешь в гости, дай знать. Я тоже могу побить тебя всем, чем угодно.

– Хочешь поиграть в дочки-матери? – поддразнила я в ответ. – Черт, Рыцарь, да ты и правда извращенец.

Внезапно атмосфера изменилась. Веселье умерло, челюсти Рыцаря сжались.

На заметку: не называть его «извращенцем».

– Я… Прости меня… – сказала я. – Тебе не нравится, когда я так говорю?

Рыцарь не ответил. Он просто смотрел на меня этими ледяными глазами – зрачки в солнечном свете были с булавочную головку, скулы подрагивали.

– Эй, – сказала я, кладя руку на его ладонь, лежавшую на сиденье. Рыцарь покосился на наши соприкоснувшиеся руки, и я буквально почувствовала, как моя ладонь застыла под его взглядом.

Блин. Ну и что дальше?

– Спасибо тебе за вечер, – пробормотала я. – За пирсинг и за ночевку… Я…

«Я бы хотела не ходить на работу… И гулять так целый день… И чтобы не обижать тебя… Чтобы ты опять улыбался…»

Рыцарь больно стиснул мою руку и снова посмотрел на меня, словно пронизывая лазерным лучом.

– Не хочу, чтоб ты уходила, – сказал он.

Это было прямо, честно и совсем не то, чего я ожидала.

Как и своей реакции. Потому что я просияла, как идиотка, и чмокнула его в щеку.

А потом выскочила из кабины, словно в ней был пожар.

18

Я бы хотела сказать, что после этих выходных начала перед всеми разговаривать с Рыцарем в школе. Что приняла его в друзья и что мне было плевать, что обо мне подумают. Но это было не так. Потому что я была дебильным подростком, влюбленным в другого.

Так что мы продолжали, как будто ничего не было. Как будто он не прокалывал мои сиськи. А я не целовала его в щеку. И не носила его куртку. И мы не ночевали вместе два раза. Весь следующий месяц мы встречались по утрам. Кивали друг другу на парковке и за обедом и болтали в машине по пути к Колтону. И все это время я пыталась повеситься на Ланса.

Ладно, я целиком и полностью вешалась на Ланса.

Как-то однажды, в конце октября, Ланс, Колтон, Август и я сидели и смотрели телик у Колтона на шерстяном диване, болтали ерунду, не обращая внимания на Рыцаря, который пришел со двора, покормив собаку. Колтон рассказывал трагическую историю, как его только что не взяли на работу в дом привидений.

– И тогда хозяин сказал: «Не могу тебя принять. Ты слишком красив, чтоб быть зомби!» Я сказал, что могу носить маску, а он сказал, что не может заставлять меня скрывать под маской такое прелестное лицо.

Чертов Колтон. Он не мог быть скромным, даже если от этого зависела его зарплата.

– Ну, я и подумал, – продолжал он. – Какую работу я могу получить с таким лицом? И до меня дошло – я могу быть моделью!

Мы все заржали, а Ланс всей пятерней схватил Колтона за такое прелестное лицо.

– Дураки, я серьезно! Я позвонил папе, и он нашел мне агента, как брату! Я снова еду в Вегас! Завтра!

Ланс обиженно скрестил руки на груди.

– Что за хрень? Ты только что вернулся.

Я зажала Лансу рот рукой, наклонилась через него и заверещала:

– Колтон, это офигенно!

Ладно, я, мо-о-о-ожет быть, и была рада, что Колтон уезжает, но я и за него тоже порадовалась.

– Может, мы когда-нибудь станем соседями, – добавила я. – Я всегда хотела выступать на сцене в Лас-Вегасе. Ну, знаете, такие девушки с перьями и…

– Забудь, – перебил меня Рыцарь.

– Что? – спросила я, поворачиваясь к тому, о чьем присутствии в комнате вообще не помнила.

Наклонившись в мою сторону, Рыцарь направил мне в грудь указательный палец.

– Забудь. Об этом. Придумай себе другую карьеру, Панк.

Я смотрела на этот палец, направленный на мою несуществующую грудь, и мои шею и щеки заливал яростный румянец стыда.

– Думаешь, меня не возьмут на сцену? – спросила я. – Потому что у меня нет сисек? Иди ты на фиг, Рыцарь! Они теперь умеют делать такие волшебные штуки, грудные импланты…

Рыцарь в какие-то доли секунды взлетел со своего места, пересек комнату, схватил мое лицо правой рукой и сжал мои щеки, сделав поцелуйную гримасу. Упершись коленом в диван возле моего бедра, он толкнул меня спиной на подушку и наклонился надо мной так, что его лицо почти касалось моего. Мои глаза в ужасе расширились, отчасти потому, что он напал на меня, отчасти потому, что никто за меня не заступился.

– Ты не будешь выступать на долбаной сцене, – прошипел он сквозь сжатые зубы. – Потому что я поеду за тобой в долбаный Вегас и убью к чертям любого ублюдка, который решит, что у него есть право смотреть на твои долбаные идеальные сиськи.

Туалет. Место. Воздух. Немедленно.

Оттолкнув Рыцаря, я вскочила и побежала «попудрить носик», как это называла Пег, прежде чем кто-нибудь понял, как я была польщена извращенно-комплиментарной угрозой Рыцаря.

Идеальные? Он что, правда только что сказал – идеальные сиськи? Прям перед всеми?

Я поглядела в зеркало, стараясь увидеть все, что можно, но мне удалось разглядеть только то, что мои лицо и шея покрыты темно-красными пятнами.

Черт. Лучше посижу тут пару минут.

Я села на унитаз пописать и подождать, пока кожа примет нормальный цвет. И тут до меня быстро дошло, что стены ванной слишком тонкие и почти не заглушают того, что говорится в гостиной.

Один голос был Колтона. Я прижала ухо к стенке, чтобы лучше слышать.

– Ну, фактически, – говорил Колтон, – она все еще моя подружка.

«Нет! Колтон, да заткнись ты! – телепатически закричала ему я. – Не надо подвигов! Что ты творишь?»

– Ну, фактически, – услышала я ответ Рыцаря, брошенный низким и злобным голосом, – я собираюсь трахнуть твою подружку раньше тебя.

Я никогда не была верующей, но, услышав эти слова, я перекрестилась, прямо как моя мама, ирландская католичка, когда проезжала на желтый свет, и прошептала единственную молитву, которой она меня научила:

«Господи, отец наш, иже еси на небеси. Да приидет царствие твое на земле и на небесах. Хлеб наш насущный даждь нам днесь, и прости нам прегрешения наши, как мы прощаем врагов своих. Не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого. И от чертова проклятого скинхеда. Аминь».

19

Мне так нужна была подружка. А не какой-то там парень со странностями. Мне нужна была Джульет.

Вернувшись в тот день домой, я тут же побежала к себе наверх и позвонила ей. Я понимала, что наши отношения, возможно, непоправимо испорчены – спасибо ее бандиту, наркодилеру и шантажисту и моему… кто бы он ни был, – но я по ней скучала.

Джульет ответила на первый же звонок, всхлипнув в трубку:

– Биби?

– Господи, Джульет! Что случилось?

Плач.

И еще плач.

– Котик, ты где?

– До-о-о-о-ома, – провыла она.

– С тобой что-то плохое? Хочешь, я попрошу маму забрать тебя?

Всхлип.

– Я… я только…

– Джульет! Скажи, что там с тобой за фигня!

– Я беременна! – заорала она. – Я сделала тест, и я на хер беременна, ясно?!

Беременна?

Мой мозг немедленно нарисовал картинки: Джульет с большим животом, Джульет с младенцем, меня с младенцем… Тони с младенцем (ужас).

– Биби, скажи что-нибудь, – завизжала она.

– Ты будешь самой клевой на свете беременной дамой, – выпалила я.

– Я вообще не дама! Мне, блин, только п-п-пятна-а-а-адцать, – всхлипнула она.

– Ну да, но к моменту, пока ребенок появится, тебе будет шестнадцать, а это уже почти дама. И твоя мама, конечно, тебе поможет. И я тоже помогу. Я люблю детей. И ты сможешь ходить в альтернативную школу, там есть дневные ясли, – зачастила я, выплевывая всевозможные позитивные расклады, которые только могли прийти мне в голову, в надежде, что хоть что-то ее подбодрит.

Я понятия не имела, что у нее там происходит. У меня даже секса никогда не было. Младенцы были бесконечно далеки от меня, а тут Джульет собиралась вырастить одного у себя в животе.

– Биби, только не говори никому. Я даже Тони не сказала. Я… Может, и не скажу, – всхлипнула она.

– Детка, но он же все равно рано или поздно узнает.

– Нет, в смысле… Я, может, не стану… – Джульет даже не могла это выговорить. У нее снова началась истерика, и мне пришлось убрать телефон подальше от уха, пока она не успокоилась.

Она может не оставить его. Господи. Я даже не подумала об этом.

– Ш-ш-ш-ш… Все будет хорошо. Тебе не надо ничего решать прямо сейчас…

Джульет не ответила, но я чувствовала, что она кивает на том конце.

– Джулс? – спросила я. – Можешь сделать мне одолжение?

– Какое? – прошептала она.

– Пожалуйста, ты можешь прийти завтра в школу? Меня уже просто тошнит из-за того, что Ланс с Августом за обедом обсуждают весь этот Евротрэш и панк-группы.

20

Джульет с распухшими, заплаканными глазами не только пришла назавтра в школу, но даже пошла со мной на второй перемене на церковную парковку. Я знала, что ей нельзя курить, но, блин, она, по крайней мере, курила, но не прогуливала школу.

Мы с Джульет не обсуждали того, что произошло в квартире Карлоса и Энджел. Я даже не знала, что рассказал ей Тони. Понятно, что он никак не смог бы скрыть сломанные ребра, синяки на горле, исчезнувший голос и лопнувшие сосуды в глазах, но, зная Тони, Джульет наверняка не услышала всей правды. И я точно знала, что он не сказал ей о нашем маленьком «соглашении».

Сволочь.

Сама мысль, что от такого дерьма, как он, забеременел кто-то такой умный, красивый и клевый, как Джульет, вызывала у меня тошноту. Это было просто нечестно. Но, может, это как раз то, что ей нужно, чтобы прийти в себя. Перестать прогуливать школу. Может, ребенок заставит ее подумать о собственном будущем.

Ну, если она его оставит.

Об этом мы тоже не говорили.

Почти единственное, что сказала Джульет во время нашей семиминутной встречи, это: «Там что, Ланс с Рыцарем?», когда мы возвращались по студенческой парковке.

И точно, это были они, на дальнем конце парковки, стояли в паре метров друг от друга. Наверное, я была так рада возвращению Джульет – даже такой, потрепанной, безнадежно депрессивной и почти немой ее версии, – что вообще не заметила их отсутствия.

Но, даже и заметив, я никогда в жизни не подумала бы, что они будут стоять и разговаривать. Рыцарь с Лансом терпеть друг друга не могли. Даже при том, что они уже больше месяца тусовались вместе у Колтона, они почти не разговаривали. Я не могла даже предположить, что они говорят или откуда идут. В той стороне не было ничего, кроме машин, а дальше уже начинался лес.

Машины.

Может, дело было в этом? Там обычно стоял грузовик Рыцаря. Может, Ланс что-то забыл в нем накануне? Это единственное, что имело смысл. Надеюсь, Рыцарь не вел себя как козел? Судя по языку тела и по тому, что они шли на расстоянии друг от друга, дела были не слишком хороши.

Пусть Джульет и вернулась, но я не рискнула попросить ее подвезти меня.

И она тоже не предложила.

И я, как обычно, поехала к Колтону, но в этот день в кузове было только два парня вместо трех. Колтон уже сидел в самолете на Лас-Вегас. Я хотела бы скучать по нему, но… э-э-э… Больше всего мне будет недоставать тусовок в его доме и пива его мамы.

Черт!

Я закричала Рыцарю сквозь шум мотора:

– Эй, но если Колтон улетел, то куда же мы едем?

Взглянув на меня, Рыцарь двумя пальцами щелкнул по внушительной коллекции ключей, свисающих из замка зажигания.

– Пег хочет, чтоб я все равно приходил каждый день кормить собаку и всякое такое.

По тону я поняла его настроение. Ну, то есть Рыцарь и всегда-то был в плохом настроении, а сегодня он казался еще более раздражительным. Интересно, имело ли это отношение к их с Лансом разговору? Но я не спрашивала об этом.

Ступая по яичной скорлупе, я спросила как можно осторожнее:

– А ты уверен, что нам тоже можно туда?

Даже я понимала, что тусить в доме сорока-с-чем-то-летней женщины и пить ее пиво, пока она убивается на двадцати работах, чтобы свести концы с концами, довольно хреново.

– Думаю, да.

Я велела себе не забыть оставить Пег денег за пиво, когда получу зарплату. Бедная Пег.

Едва мы зашли в дом, Ланс схватил меня за бедра и притянул к себе на коленки, усевшись посреди дивана. Я верещала и хихикала, а он щекотал меня и зарывался лицом мне в шею.

Август неловко сел рядом с нами.

Я часто сидела у Ланса на коленях, но он никогда раньше не устраивал из этого такого представления. Казалось, он хочет заставить Рыцаря ревновать. Зачем кому-то надо злить Рыцаря, было выше моего понимания, но в тот момент мне было плевать. Руки Ланса были на моем теле, дыхание – на моей груди, и я позволила блаженному легкомыслию поглотить меня.

Рыцарь, выходя в заднюю дверь, буркнул что-то на тему того, что Ланс заразит меня своим СПИДом. Подняв голову, Ланс изобразил в его сторону поцелуй, но Рыцарь уже вышел. Мне нравилась уверенность Ланса, я считала ее страшно секси, но он не понимал, с кем связывается.

Тут Август тихонько откашлялся, напоминая нам, что в комнате есть кто-то еще и этому кому-то страшно неловко.

Я соскочила с колен Ланса – он, кажется, все равно закончил свою игру – и заявила, что иду за пивом. По пути в кухню я зашла «попудрить носик», то есть пописать и удостовериться, что у меня не размазалась тушь под глазами от всей этой возни. Я слышала, как Ланс с Августом опять заговорили про диски. Эти двое говорили о музыке, как мужики о спорте. Такой нескончаемый поток фигни обо всем и ни о чем.

Я взяла пиво из холодильника и прошла в крошечную столовую, которая была между кухней и обшитой деревом гостиной, но меня отвлек громкий стук снаружи. Выглянув в окно, я увидела, как Рыцарь лупит кувалдой по старым ступеням, ведущим с террасы во двор. На его руках вздулись вены, и было неясно – чинит он эти ступени или пытается их доломать.

Заметка на память: НЕ ЗЛИТЬ Рыцаря, когда у него в руках кувалда.

Мне хотелось понаблюдать за ним, чтобы понять, что он делает, но ледяное пиво в руках требовало больше внимания, чем мое любопытство.

Ланс с Августом настолько увлеклись разговором, что едва заметили мое возвращение с напитками. С одной стороны, меня раздражало, что Август опять перешел мне дорогу, но с другой, я была рада, что у него есть друг – настоящий друг, – и это не я.

Я вскрыла банку пива и плюхнулась на другой конец дивана, возле столика с пепельницей и пультом от телевизора.

Мне было скучно. Никто меня не развлекал, и даже по телику шла какая-то ерунда. Закатив глаза, я затушила третью сигарету, как вдруг услышала знакомое металлическое позвякивание и увидела, что Ланс вытащил свою банку с леденцами и болтает ее в руках.

– Кто-нибудь хочет повеселиться? – спросил он с игривой улыбкой.

Мы с Августом переглянулись. Я видела, он хочет, чтобы я была первой, но я молчала. Я была бы не прочь «повеселиться» в том смысле, что мы с Лансом так и не закончили в том туалете два месяца назад, но в присутствии Рыцаря и Августа это было бы проблематично.

Все только мешают.

Август в конце концов поежился и спросил:

– Что это?

– Крэк, – ответил Ланс, наклоняясь и расстегивая свой рюкзак. Он сказал это так, будто «леденцы» или «попкорн». Как будто это была ерунда.

Крэк? Крэк. Я о нем слышала. Крэк такой желтый, верно? Да, и его, кажется, делают из кристаллов…

– Мет, – прошептала я, а Ланс выпрямился, держа лампочку и соломинку. И Ланс, и Август поглядели на меня, но я даже не моргнула. Я не хотела, чтобы они подумали, что я осуждаю. Я не осуждала. Я тоже пробовала разные наркотики. Я курила. Я пила. Но мет? Эта дрянь сгноит заживо.

– Не, мне сегодня еще работать, – соврала я. – А вы развлекайтесь. Я пойду, посмотрю, что за фигню там делает Рыцарь. Кажется, он там сколачивает гроб. Может, для тебя, Август.

У Августа расширились глаза, и я рассмеялась. Бедолага не понимал шуток. Уже направляясь к задней двери, я услышала, как Ланс произнес своим бархатным голосом мои самые любимые слова:

– Эй, детка…

Мое лицо расплылось в идиотской улыбке, и я обернулась к нему, спросив:

– Ну, чего?

Ланс улыбнулся в ответ, и от его ямочек на щеках у меня подогнулись колени.

– Мне так жаль, что ты уходишь, но я обожа-а-а-аю смотреть тебе вслед…

Я сморщила нос, как будто оскорбилась, и показала ему средний палец. Ланс ахнул и схватился за сердце, а я повернулась и вышла. Подальше от этой желтой дряни.

Услышав стук кувалды Рыцаря, я вспомнила, что он должен потом отвезти всех по домам. Если он узнает, что они тут принимают, он скорее всего вышвырнет их прямо на шоссе. И хорошо, если перед этим затормозит.

Уже взявшись за ручку двери, я обернулась через плечо и слишком громко крикнула:

– Эй, парни! Может, вам стоит подождать с этим, пока не окажетесь дома, потому что Рыцарь ненавидит наркотики, и…

И тут прямо передо мной открылась дверь. Я отшатнулась и, чтобы не упасть, вцепилась в то, что было под рукой – в почти пустую банку пива.

– Что я ненавижу?

Проем двери заполнило потное тело Рыцаря с ноздрями, раздувающимися, как я надеялась, от усталости, а не от злости.

– Ничего! Иди во двор! – Я попыталась вытолкнуть его из дверного проема обратно, но он даже не шелохнулся.

– Он что, пытался тебе что-то дать? – прищурил глаза Рыцарь.

Господи, только не это. Не с Лансом!

Прежде чем я успела бы крикнуть: «Беги!» – Рыцарь в три прыжка оказался в гостиной.

Дом тут же наполнился звуками ударов и крушащейся о стены мебели.

Ланс!

Я побежала за Рыцарем, но было поздно. Кофейный столик опрокинулся. Ковер был усеян окурками и осколками лампочки. Август стоял, прижимаясь к стене и пытаясь слиться с деревянной панелью. А Рыцарь с Лансом катались по полу посреди гостиной.

Я не знала, как их разнять, но надо было что-то делать. Рыцарь убил бы его к чертям. Единственное, почему Лансу удавалось держаться, это: а) потому что он был сантиметров на десять выше и килограммов на двенадцать тяжелее Рыцаря и б) он с детства дрался со своим старшим братом. Собственно, Ланс и сейчас так дрался. Рыцарь всерьез хотел убить его, но Ланс просто отбивался и боролся, как будто возился с братом.

Только Рыцарь вовсе не был ему братом. Брат не стал бы со всей силы лупить Ланса в лицо. Брат остановился бы, если бы кто-то закричал:

– Хватит! Хватит! Ты же его УБЬЕШЬ!

А Рыцарь – нет.

Рыцарь остановился тогда, когда сам счел нужным. И это было за секунду до того, как Ланс потерял сознание. Тогда Рыцарь удовлетворенно поднялся, сплюнул на пол возле обмякшего тела моего будущего мужа, прошел мимо меня, даже не взглянув, и захлопнул за собой заднюю дверь.

Что?

На фиг?

Что это было?

Я подбежала к Лансу, который начал приходить в себя, и помогла ему сесть. Его левый глаз уже заплыл и наливался лиловым, из носа шла кровь, а челюсть была свернута набок.

– Я приделал этого засранца на месте, – сказал Ланс, поднимаясь слишком быстро для того, кто только что был в нокауте. – Ты видела, Биби? Я чертов чемпион!

Тут он моргнул и схватился за челюсть.

Я потянулась к нему, но остановилась, боясь сделать больно.

– Черт, Ланс. Думаешь, она сломана?

Ланс пренебрежительно махнул рукой и сказал, покачиваясь на носках:

– Не-а. Возможно, просто ушиб. – Он был под кайфом. – БУ-У-У! Это был класс! Кто следующий? – Он хлопнул руками и начал озираться, переводя свой целый глаз с меня на Августа.

Я тоже посмотрела на Августа, который так и стоял, прижавшись к стене, скрытый за своей черной челкой, и увидела, что он лихорадочно обдирает ногти, хотя весь черный лак уже давно облез.

– Август, ты как? Нормально?

Август быстро-быстро закивал, но продолжал смотреть на свои ногти, которые уже начинали кровоточить.

О-о-о-о-о-о-о не-е-е-е-ет.

Я опоздала.

– Ланс, я понимаю, что это фиговая идея, когда ты в таком виде, но вам надо идти. Вам с Августом надо уйти отсюда.

– Бу-у! – сказал Ланс, выпятив нижнюю губу, как младенец, и привлек меня к себе. Мне хотелось залезть на него, как на дерево, и втянуть эту губу себе в рот. Я хотела этого кайфового, классного, крутого, непобедимого Ланса даже больше, чем хотела обычного Ланса, что само по себе казалось невозможным. Я хотела, чтобы он снова засунул мне в рот этот желтый кристалл и чтобы я пошла за ним в какую угодно страну волшебных тайн, покрытых безумным зефиром, туда, где он явно находился сейчас.

Но тогда Рыцарь его убьет.

А это убьет меня.

А это, в свою очередь, убьет Августа.

Так что, как бы ни было больно отправлять их, особенно в таком состоянии и особенно пешком, им надо было уйти. К счастью, трейлер Августа был всего в паре километров отсюда. Я открыла входную дверь и указала им на выход.

Август вышел первым, возможно, желая уйти отсюда как можно скорее, и я крепко обняла его.

– Иди прямо домой, хорошо?

Август кивнул, немного быстрее, чем нужно, и спустился по шатким ступеням во двор.

Ланс подхватил меня, повесил на плечо и покружил, а потом, прежде чем отпустить, хлопнул по заднице.

– Иди прямо к Августу, ладно? – взмолилась я.

Ланс расплылся в перекошенной улыбке.

– Эй, детка! – завопил он мне в лицо.

– Ну что, Ланс?

– Ты бобер?

– Нет, Лан…

– Потому что ты плотна!

Я расхохоталась, и Ланс – все его метр девяносто пять – соскочил с крыльца и приземлился на бетон возле ступенек.

Едва приземлившись, он заорал: «Бли-и-ин!» – и схватился за низ живота, отчего Август подпрыгнул и залился нервным смехом. Этот идиот опять напоролся на пряжку собственного ремня.

Когда я закрыла за ними дверь, мне стало получше. Ланс с Августом будут в порядке, если только их не сшибет какая-нибудь машина по пути домой.

Никогда не думала, что скажу это, но спасибо Боженьке за крэк.

А что теперь?

Теперь тут остались только я и этот псих, который, судя по звукам, снова взялся за кувалду.

Черт побери.

Я оглядела комнату и все разрушения, которые устроили тут эти дебилы, и моя злость на Рыцаря вернулась. Плевать, сколько он подарил мне курток или пирсингов – все равно он чертово чудовище. Мне надо было просто уйти с Августом и Лансом. Почему я еще тут?

Я схватила то, что еще осталось от моего пива, и выглянула в кухонное окно. Рыцарь перестал долбить и стоял на террасе ко мне спиной, глядя вниз на ступеньки, вернее, на то, что от них осталось, стоял без рубашки. Черные линии татуировки его доспехов составляли яркий контраст с белой кожей, которая, казалось, светилась под полуденным солнцем. Красные подтяжки свисали с талии, а мышцы были напряжены и блестели от пота. Я подавилась пивом.

Я могла злиться на него, и он мог быть полным психом, но мои ноги повели феромоны и любопытство, а не логика.

Услышав, как открывается дверь, он обернулся и буквально пронзил меня своим лазерным взглядом.

Стиснув дверную раму, я спросила:

– А зачем ты развалил Пег лестницу?

– Построю будку, – ответил Рыцарь. Его голос был резким. Расстроенным. – Для Шепа.

Услыхав свое имя, Шеп, престарелая немецкая овчарка Пег, прихромал к Рыцарю из тенистой ямки под террасой и прижался головой к его ноге. Рыцарь нагнулся и почесал его за ухом.

Неужели это тот же самый человек, который только что вырубил в гостиной двухметрового придурка с ирокезом?

Я смотрела на Рыцаря – сквозь его суровые бесцветные глаза, сквозь грубую оболочку – и видела там, внутри, человека с самым странным набором душевных качеств. С животными он был внимателен и ласков, но, когда дело доходило до людей, мне казалось, он искренне хотел поубивать их всех.

Кроме меня.

Ну, я надеюсь.

– Это… очень мило с твоей стороны, – сказала я.

– Ни хрена это не мило. Просто это надо сделать. – Рыцарь повысил голос и ткнул пальцем в сторону двора. – Нельзя же его просто оставлять тут одного на весь день. Они думают, если у него есть зубы и когти и он может убивать, значит, может позаботиться и о себе. А он не может!

Указывая на кучу потертого меха с торчащими ребрами у себя под ногами, Рыцарь заорал:

– Ты погляди на него! Ты только погляди! Что он, по-твоему, в порядке?

Нет, он не был в порядке. Если честно, Шеп выглядел так, как будто вот-вот сдохнет. Раньше я как-то этого не замечала.

Отвернувшись от меня, Рыцарь сжал кулаки и прижал их к обеим сторонам головы.

– Нельзя оставлять кого-то на весь день одного и думать, что он в порядке! Он ни хрена не в порядке!

Мы говорили не о Шепе. Мы вообще говорили не о животных.

Даже не думая, я подошла к Рыцарю и изо всех сил обхватила его руками вокруг туловища. Его сердце гулко стучало мне в ухо. Его грудь была горячей и влажной от пота, но от него все равно пахло корицей.

– Прости, – прошептала я куда-то туда.

Рыцарь приподнял руки, как будто не понимал, что с ними делать. Как будто мое поведение его смутило.

И как будто его никогда раньше не обнимали.

От такой реакции у меня сжалось сердце.

– Мне так жаль, – снова прошептала я, и по грудным мышцам Рыцаря покатилась черная слеза. Мне даже не нужно было знать, что с ним произошло, я и так понимала достаточно. Я понимала, что на него всем было наплевать и что я сама обращалась с ним ничуть не лучше. Я видела его клыки и когти и тоже бросала его одного.

Рыцарь ничего не говорил, но, по крайней мере, через минуту он опустил руки. И обхватил меня ими, сперва свободно. Его тело оставалось напряженным, но я слышала, что сердце под моей щекой и черным пятном от туши бьется уже спокойней. Постепенно его руки на моих плечах обняли меня в ответ, наконец набравшись смелости, чтобы принять мое утешение, а еще через несколько минут и все тело Рыцаря расслабилось рядом с моим.

Он прижался щекой к моей макушке и обнял меня, как будто я держала его на плаву. Я не думала, но это было здорово. Меня никогда никто так не обнимал. Никто. Так, словно я была нужна ради жизни.

Спустя несколько минут Рыцарь спросил:

– С ним все нормально?

С кем? Ах да… Ланс…

– Ага, – сказала я. – Он в порядке. Все будет в порядке.

Все, все вранье.

21

На следующий день Ланса и Рыцаря снова не было на церковной парковке. Джульет тоже не пришла, сказав, что это «плохо для ребенка». Для ребенка. Может быть, она все-таки оставит его?

Разговаривать было не с кем, и я сидела на ограде и ворошила гравий. Я не видела ни Ланса, ни Рыцаря и на первой перемене и уже начинала волноваться. Ладно, я просто психовала. Что с Лансом? Родители увидели его и вызвали полицию? Рыцаря забрали в тюрьму?

Я затушила сигарету и зарыла окурок в кучку гравия. Идя по парковке обратно, я получила ответ на один из своих вопросов. Я увидела, как Ланс несется из-за угла школы, словно за ним гонятся силы ада. Он бежал в ту же сторону, откуда они вышли вчера, и бежал так быстро, словно за ним действительно гнались.

Ланс не стал бы убегать просто так, даже от Рональда МакНайта. Единственным, что могло бы заставить его так бежать, был медведь гризли, псих с пистолетом, ну и, может, полиция.

– Ланс! – заорала я, пускаясь за ним. – Ланс! Погоди!

Но он не погодил. Он промчался по парковке, лавируя между машинами, и исчез за деревьями. Добравшись до края парковки, я поняла, что он убежал по тропе, о существовании которой я даже не подозревала. Я побежала по ней и обнаружила Ланса, который ждал меня на том конце, в чьем-то дворе. Мы были в жилом районе.

Задыхаясь, я наклонилась и уперлась руками в колени.

– Что (выдох) случилось? Куда (выдох) ты так несся?

Ланс с капюшоном на голове ходил взад-вперед. Я не видела всех разрушений на его лице, которые нанес Рыцарь, но точно знала, что правый глаз здорово заплыл.

– Кто-то настучал на меня!

– Что?

Ланс замер и обернулся ко мне:

– Помощник директора вызвала меня с первого урока и сказала, что они получили анонимный сигнал о том, что у меня наркотики. Я сказал, что они не могут обыскивать меня без ордера, и эта сука пошла звонить в полицию. Я рванул оттуда, как только она ушла!

– Черт. Ланс, что же ты будешь делать?

– Я знаю, что я не буду делать! Я не буду сидеть там и ждать, пока меня арестуют! – Повернувшись, Ланс кинулся через двор к дому.

– Кто тут живет? – не понимая, что он делает, спросила я вслед.

– Блин, я тут живу! – проорал он в ответ.

– Погоди. Что?

Я заставила себя пойти за ним в сторону дома, но голова у меня шла кругом.

Ланс живет тут? Вот тут? В двухстах метрах от школы? И все это время, когда я искала, где побыть после школы, и… и он ни разу даже не сказал. Почему? Почему он меня не позвал? Почему даже не сказал, что он тут живет, когда мы все курили на церковной парковке? Это же прямо тут!

«Потому что он не хотел, чтобы ты знала, – произнес тоненький злобный голосок у меня в голове. – Потому что он не хотел тебя».

Когда мой внутренний диалог завершился, я обнаружила, что стою в спальне Ланса. Стены от пола до потолка были завешаны плакатами, флагами и украденными дорожными знаками. Все это было разукрашено и усыпано, как и он сам, но в отличие от него комната была крохотной. Ланс едва мог в ней повернуться. Я решила, что он был вынужден оставлять свою масштабную личность за дверью.

Я смотрела с порога, как он вытряхнул свой рюкзак на пол и стал набивать его одеждой. Потом Ланс распахнул шкаф, вытащил дорожную сумку, швырнул на незастеленную постель и начал набивать и ее. Он явно паковался не на выходные – он собирался надолго.

– Ланс, – выдохнула я. – Куда ты поедешь?

Не глядя на меня, он продолжал набивать сумку.

– Ланс?

Фыркнув, он посмотрел на меня своим целым глазом, явно раздражаясь моим присутствием.

– Я не собираюсь сидеть и ждать, пока меня заберут в тюрьму! Я поеду к отцу Колтона в Вегас – ну, или не знаю!

– Но как ты собираешься…

– Вызову такси, поеду на чертов автовокзал! Тебе-то какая разница? Твой дружок наци, небось, на меня и настучал!

– Он не мой дружок! – заорала я в ответ, а в горле у меня застряла примерно тысяча других разнообразных чувств.

«Это ты должен быть моим дружком».

«Ты должен был жениться на мне, и я нарожала бы тебе кареглазых детишек!»

«Я люблю тебя!»

«Не бросай меня!»

«Возьми меня с собой!»

«Почему ты меня не любишь?»

Протиснувшись мимо меня, Ланс вбежал в ванную и одним движением руки выгреб в сумку содержимое шкафчика. Продолжая стоять между спальней и коридором, я смотрела, как смысл моей жизни собирается покинуть ее навсегда.

Потом Ланс вбежал в спальню родителей, очевидно, в поисках наличных. Последней остановкой стала кухня. Ланс вызвал по телефону такси и, разговаривая, обошел кухню, собирая в пакет всю вегетарианскую еду, которую видел.

Закончив сборы, он пошел к входной двери, а я за ним.

Он сел в плетеное кресло на террасе, и я тоже.

Он закурил, и я закурила.

Тут к дому подъехало такси, и он ушел, не сказав ни слова.

Я плакала, пока меня не вырвало.

Когда я притащилась обратно в школу, прошел и второй урок, и обед. Я сидела на третьем уроке, прокручивая в памяти последние моменты, проведенные с Лансом Хайтауэром. Я жалела, что не взяла ничего из его дома. Что-то на память.

Потому что я знала – он не вернется.

Он меня ненавидит.

И никогда нисколько меня не хотел.

Учителю принесли записку, и он прочел ее, не переставая учить нас покупать акции дешево и продавать дорого, что звучало как издевка, потому что ни у кого из нас никогда не будет столько денег, чтобы куда-то их инвестировать. Прочитав записку, он вручил ее мне. Там говорилось, что я наказана за необоснованный пропуск второго урока.

Офигенно.

Я изо всех сил заставила себя не плакать на четвертом уроке, а потом, после последнего звонка, поплелась к своему шкафчику.

Я не хотела встречаться с Рыцарем. Не хотела объяснять ему, почему я расстроена. Не хотела слышать, как он обзовет Ланса дерьмом или признается, что это он на него донес. И я не хотела случайно выпалить: «Отвали от меня! Я тебя ненавижу! Это ты разрушил мою жизнь!»

Но, естественно, он был там.

Когда я подошла, Рыцарь тут же спросил:

– Где ты была во время обеда?

Я хотела не замечать его, но после того, что он вчера сказал там, у Пег, я знала, что не замечать его – самое худшее, что можно вообразить.

– Прогуляла, – небрежно ответила я. Открыла шкаф сердитым пинком и зарылась внутри.

– С Лансом? – спросил он обвинительным тоном, который мне не понравился.

– Да, черт, с Лансом, – огрызнулась я. Мне так хотелось на него сорваться. Обвинить во всем, из-за чего моя жизнь была разрушена. Накинуться и лупить по груди кулаками. Но я знала, что всего этого делать не стоит.

Так что я просто захлопнула шкафчик и пошла прочь.

Рыцарь пошел за мной, не отставая ни на шаг.

– Куда ты на фиг идешь? – спросил он. Тон все еще был обвиняющим, как будто он думал, что я опять пойду к Лансу. И слижу с его члена длинную дорожку кокаина. Или сделаю еще что-нибудь, чего Рыцарь не одобрял.

– Наказание, – ответила я, глядя прямо перед собой.

– Я с тобой. – Это был не вопрос. Это было заявление.

– Мне на фиг не сдалась нянька, – огрызнулась я, ускоряя шаг.

– Ты ни фига не знаешь, что тебе нужно.

Распахнув дверь в комнату наказаний, я огляделась в надежде увидеть парту на одного. Ни фига. Судя по всему, из четырех тысяч учеников наказали сегодня только пятерых. Так что не важно – где бы я ни села, Рыцарь смог бы сесть рядом.

Эх.

Я выбрала заднюю парту и тут же начала делать домашку. Рыцарь сел рядом, как я и думала, но вместо учебников вынул из рюкзака рисовальный блокнот.

Минут через десять я услышала звук рвущейся бумаги, и Рыцарь подсунул мне бумажный обрывок. Я глянула на него краешком глаза, и у меня захватило дыхание.

Там была нарисована я. Сгорбившаяся за партой, голова в книжку, кусающая кончик карандаша. На лицо свисали пряди волос – одна была заткнута за ухо, – а крошечная линия на щеке обозначала шрам от укуса собаки, который был у меня с детства. Это было прекрасно, и Рыцарь сделал это с такой легкостью. Я и забыла, насколько он талантлив.

Я осторожно покосилась на него, но он уже работал над чем-то еще.

Через несколько минут послышался новый звук рвущейся бумаги, и на мой стол лег новый рисунок. На нем было мое лицо, только с клоунским носом и в клоунском гриме. Я невольно улыбнулась.

Потом я слышала еще несколько рывков, но больше рисунков не было. Радуясь возможности скорбеть над своей утраченной любовью без помех, я сделала уроки, собрала свое барахло и обернулась к Рыцарю, как раз когда нас отпустили.

Он сидел, повернувшись ко мне, и его глаза ждали встречи с моими. Обычно они были до краев полны ненависти, злости или подозрения, но сейчас эти серо-голубые глаза были… пусты. Как два открытых окна в безоблачный день.

Зато его руки пустыми не были.

Рыцарь держал букет бумажных цветов.

Он протянул их мне медленно, сантиметр за сантиметром, словно готовясь к тому, что я их отвергну.

Я не знала, от того ли, что произошло с Лансом, или потому что никто никогда раньше не дарил мне цветов, или потому что Рыцарь был настолько готов к отказу, но, когда я протянула руку и взяла его подарок, у меня на глазах выступили слезы.

– Это должно было обрадовать тебя, – сказал Рыцарь, нахмурив брови. – Я что, и это испортил?

– Нет, – ответила я, смаргивая слезы. – Нет, вовсе нет.

– Хорошо. Тогда пошли, напьемся.

22

Пока мы шли по парковке к машине Рыцаря, я стискивала свои бумажные розы и подавляла желание взять Рыцаря за руку. Так мы делали только в городе, где нас никто не видел.

Думая о возможных свидетелях на парковке, я вдруг поняла, что Августа тоже не было. Черт. Бедолага. Я отправила его домой пешком и даже не подумала отыскать и сказать, что меня сегодня наказали. Я решила потом позвонить ему.

Рыцарь подсадил меня в кабину и спросил перед тем, как захлопнуть дверь:

– Ты сегодня работаешь?

Я отрицательно помотала головой, и он слегка улыбнулся. Сев в машину, он сунул руку под сиденье и дал мне фляжку.

– Только чуть-чуть. Я же знаю, что ты ни хрена сегодня не ела.

Я послушно отхлебывала по чуть-чуть, пока мы с музыкой из открытых окон мчались по городу. И это сочетание виски в пустом желудке, букета бумажных роз на коленях, прохладного осеннего воздуха, бьющего в лицо, и панк-музыки, наполняющей воздух, улучшило мое состояние процентов на восемьдесят пять.

Когда мы вошли в дом Колтона, Рыцарь взял из холодильника банку колы, вылил немного в раковину и сделал в мою сторону жест пальцами, показывая, чтобы я отдала ему фляжку, которую я принесла в дом, даже не заметив этого. Я отдала, и он долил в банку бурбона. После чего оставил фляжку себе, но банку передал мне.

– Надо покормить Шепа, – сказал он. – Пойдешь?

Я кивнула и вышла с банкой во двор, где села на ржавую железную скамейку на террасе. Светило солнышко, напиток был вкусным. Сладким и пузырчатым. Листья на деревьях во дворе начинали желтеть и золотиться. Трава во дворе у Пег жутко разрослась, дикий виноград почти целиком заплел ржавые качели. Я представила, как маленькие Колтон и Джесс качаются на них. Была ли Пег счастлива тогда?

Увидев Рыцаря, Шеп замахал длинным тощим хвостом и вылез из будки ему навстречу. Рыцарь присел на корточки и почесал его за ушами, полностью сосредоточившись на этом занятии, после чего унес в дом собачьи миски, чтобы наполнить их.

Когда он ушел, Шеп подошел и обнюхал меня. Наверное, он решил, что я ничего, потому что лизнул мне руку и пошел к двери ждать Рыцаря. Я не могла поверить, что боялась этой собаки. Теперь он казался мне милым и безобидным.

Наверное, то же самое можно было сказать про Рыцаря, когда поблизости не было никого, чтобы разозлить его.

Закончив с Шепом, Рыцарь подошел ко мне, взял мою банку, потряс ее и сказал:

– Пошли, тебе нужна еще доза.

– Да нет, – сказала я. – Эта еще не…

Прежде чем я договорила, Рыцарь поднес почти полную банку ко рту, осушил ее в один глоток, рыгнул и протянул мне пустую банку.

– Уже все. Пошли.

Он сделал новую порцию колы и бурбона, дал ее мне, взял себе фляжку, и мы пошли в гостиную. Рыцарь сел на диван, а я – на свое обычное место, рядом с ним.

Я смотрела, как он закуривает. Он казался таким… взрослым. Серьезным и ответственным. Пьющим алкоголь после трудного дня.

Я подумала: почему он никогда не идет домой? Наверное, дом Пег был для него тоже своего рода домом, хотя они с Пег не были особо близки. И с Колтоном тоже. Вообще-то Рыцарь вполне открыто недолюбливал Колтона, но продолжал приходить сюда. Проводить время в его доме, заботиться о его собаке. Все это было очень странно.

Отпив для храбрости несколько больших глотков, я задала вопрос, болтавшийся на кончике языка:

– Рыцарь, а почему ты никогда не идешь домой?

Рыцарь отхлебнул из фляжки и уставился на входную дверь, как будто мог что-то увидеть сквозь матовое стекло.

– Муж моей мамы получил судебный запрет, чтобы я не приближался к нему.

– Почему? – удивленно спросила я и тут же, быстро сменив тон, добавила: – Что ты такого сделал?

Сглотнув, Рыцарь посмотрел на меня:

– Сукин сын думал, что может распускать руки и обижать маму. – Он пожал плечами. – Ну, и я заставил его передумать.

– Ты ее любишь? – Не знаю, откуда взялись эти слова, мне тут же захотелось взять их обратно. Гадская, дурацкая сыворотка правды.

– Все любят маму, – огрызнулся Рыцарь.

– Не все, – тихо сказала я.

Рыцарь сжал челюсти и долго молчал, потом глубоко затянулся и сказал:

– Ну, я любил.

Это было честно, очень грустно и непонятно.

– А папа?

Рыцарь не смотрел на меня. Он так и пялился на дверь, словно старался разглядеть что-то, чего там не было.

– Папа живет в Чикаго. Он – большой бизнесмен, и у него жена и пара детей, а маму он трахал на стороне. Его никогда толком и не было – просто череда мужиков, про которых мама говорила, что они мои дядюшки.

Рыцарь говорил без всяких эмоций, как будто рассказывал все это тысячу раз. Но кому?

Я так и не спросила, потому что Рыцарь перехватил инициативу.

– А ты? Почему ты никогда не идешь домой, Панк? – И он уставился на меня в упор, давая понять, что хочет услышать правду. Наверняка он предполагал, что моя история тоже будет дерьмовой. Там, откуда мы все были родом, все истории были дерьмовыми.

– Не знаю, – сказала я, делая глоток. – Я как-то об этом не думала. Ну, наверное, мне просто не нравится быть одной. Ну, в смысле родители, конечно, дома, но… их там как будто нет. Понимаешь, о чем я?

Теперь был мой черед смотреть в пустую дверь, представляя своих родителей.

– Папа очень нервный, параноик, он никогда не спит и не выходит из дома. Он сидит на диване, смотрит новости СNN и играет на гитаре. Весь день. А мою маму ты знаешь. Она, конечно, очень милая, но дома она в основном курит траву и читает. А еще мы живем совсем в жопе мира.

Я поглядела на Рыцаря, который, казалось, впитывал каждое мое слово, и продолжила:

– Наверное, я предпочитаю быть тут, в нормальном мире, и жить нормальной жизнью, а не торчать среди леса с парой немолодых наркоманов.

Рыцарь слегка улыбнулся, возможно, от облегчения, что я не была жертвой детского насилия, и сделал очередной глоток. Обведя комнату рукой с фляжкой, он спросил:

– Ты вот это считаешь нормальной жизнью?

Я улыбнулась в ответ:

– Ну, вот я пью виски в три часа дня в компании скинхеда, в доме своего бывшего приятеля, и вокруг нет никого, кто услышит мой крик, если что. Как по мне, так это жизнь на самом острие.

– Выпьем за это. – Рыцарь приподнял свою фляжку, и я подняла банку в ответ.

– За жизнь на острие, – сказала я.

Мы чокнулись и выпили. Глотая, я подумала кое о чем и тут же, как обычно, озвучила это:

– Слушай, но если у тебя судебный запрет приближаться к отчиму, то как же ты живешь в его доме?

Рыцарь завинтил фляжку и сказал:

– Он всю неделю ездит по делам, так что мне надо где-то кантоваться только по выходным.

– И ты живешь в тату-салоне.

– Ага. Бобби живет рядом и обычно пускает меня к себе принять душ по утрам, перед открытием.

– То есть ты три дня в неделю фактически бомж, и при этом ты каждый день ходишь в школу и моешься. Это дико круто, Рыцарь. Даже я не моюсь каждый день. – И я неловко хихикнула.

Чертова сыворотка правды.

Рыцарь затушил окурок в переполненной пепельнице и спросил:

– Ну, а как иначе я найду телку? Эти сучки любят, чтобы парень приятно пах.

Я так расхохоталась, что подавилась и разбрызгала колу с виски по всей комнате. Хорошо, что ковер был такого же коричневого цвета. Кашляя и хохоча, я стукнула Рыцаря по руке, внутренне согласившись, что он таки приятно пахнет. Очень приятно. Сладковато-мускусной смесью корицы и «Мальборо».

Успокоившись, я сказала:

– Не могу понять, как ты там ночуешь? Это место страшное до усрачки.

– Не очень, если привыкнуть к тамошним призракам, – ухмыльнулся Рыцарь, поднося фляжку к губам.

Я снова рассмеялась:

– Если там есть призраки, то они, наверное, сами тебя боятся.

Рыцарь поставил фляжку и повернулся ко мне:

– Я уверен, что единственный, кто настолько глуп, чтоб не бояться меня, – это ты.

– Я не глупая! – закричала я громче, чем хотела. – Я во всех продвинутых классах, и я собираюсь окончить школу экстерном! Да я самая умная из всех твоих знакомых!

Я сделала еще глоток, чтобы спрятать лицо за банкой на тот момент, пока справлюсь со своим раздражением. От смеси кофеина с бурбоном во мне бурлило слишком много энергии, чтобы просто сидеть и вести серьезные разговоры.

– Вообще-то, – продолжила я уже гораздо тише, – я достаточно умная, чтобы понимать, что мне не надо бояться тебя. Ты же не станешь меня об…

– Еще как стану, – перебил Рыцарь. – Я всегда это делаю, Панк. Обижаю людей.

«Да ну, Рыцарь. Взбодрись! Это же я потеряла сегодня любовь всей своей жизни. Ты-то чего такой серьезный?»

– Докажи, – подколола я, чтобы он поиграл со мной.

– Ты хочешь, чтоб я тебя обидел? – спросил Рыцарь.

– Ага, – икнула я.

– Как? Типа дать тебе в морду? Господи, Панк, ты, когда напьешься, ведешь себя как мужик, ты в курсе? – Тон был недовольным, но я видела, что в уголках рта у Рыцаря пряталась улыбка.

– Да что ты? – пробурчала я над почти пустой банкой. – Ну, а ты, когда напьешься, ведешь себя как настоящая сучка.

Рыцарь хихикнул и одарил меня той самой великолепной улыбкой, на которую я не могла наглядеться. Той, от которой он становился милым мальчишкой вместо холодного упыря. Той, от которой я забывала, с кем имею дело.

– Да ладно, – сказал он, наклоняясь ближе, сплошные белые зубы и голубые глаза. – И сучка делает вот так?

И поцеловал меня.

Когда его губы только коснулись моих, на них была улыбка. Я бы хотела, чтобы так и осталось. Эта часть мне нравилась. Тут мы еще были друзьями, мы пили, болтали, курили и шутили. А через секунду все переменилось. Язык Рыцаря, пахнущий виски, оказался у меня во рту. А его мозолистые ладони обхватили меня за шею.

И я поцеловала его в ответ.

Я сто раз целовалась с Колтоном на этом самом диване, но этот поцелуй был другим. Это не был поцелуй озабоченного подростка, который думает только о том, чтобы запустить руки мне под юбку. Это был поцелуй человека, который не думает ни о чем, кроме меня.

Рыцарь был сильным. Слишком сильным. Таким, что я уперлась руками в его жесткую грудь и оттолкнула его. Очевидно, алкоголь и адреналин придали мне столько сил, что я смогла повалить его в сторону, на диван. Не знаю, что напугало меня больше – сам поцелуй, то, что я его прервала, или то, что я оттолкнула поганца, но какая-то комбинация всего этого вызвала у меня приступ истерического смеха.

– Не могу поверить, что ты отлетел так далеко! – выговорила я сквозь истерику. – Ты и правда, напившись, становишься мелкой сучкой.

Лицо Рыцаря исказилось зловещей ухмылкой. Она не была мальчишеской. Она была страшной.

Оскалившись, он схватил меня за ногу и подтянул к себе, от чего я повалилась на бок. Повизгивая между приступами смеха, я изо всех сил толкнула его в бедро другой ногой, обутой в тяжелый ботинок, выдираясь и отползая на свою сторону дивана. Но, прежде чем я успела сбежать, Рыцарь снова схватил меня за щиколотку.

– Нет, – заорала я, снова брыкаясь свободной ногой, но он схватил и ее, и потянул к себе так, что обе мои ноги оказались у него на коленях. Я не могла брыкаться и начала извиваться на диване, лежа на спине, а мои ноги вырвались у него из рук.

Мое тело охватила дрожь. Я боролась со скинхедом, и я побеждала! Я никогда не считала себя особенно спортивной, я была слабой и нескоординированной, но, очевидно, я была быстрой. Это так возбуждало.

Когда Рыцарь снова попытался поймать меня за ноги, я скатилась на пол. Он обхватил меня за талию, но я завизжала и вонзила в него ногти. Он выпустил меня, и я на четвереньках убежала к креслу, но он снова схватил мои ноги. И тут, когда я уже думала, что сейчас он пригвоздит меня животом к полу, я перевернулась на спину и начала щекотать его изо всех сил.

В жизни не видела, чтобы кто-то так реагировал на щекотку. Рыцарь выпустил меня и схватился за бока, хохоча и завывая: «Чертова стерва!» – пока я по-пластунски ползла по грязному ковру. Как раз когда я почти доползла до телевизора, который в своем представлении уже хватала и обрушивала ему на голову, как в кино, Рыцарь схватил меня и оттащил на пару метров назад. От трения мои джинсы порвались на коленке.

Я извернулась и снова попыталась пощекотать его, но на сей раз он был готов к этому. Он оседлал мои ноги и стиснул колени вместе. Когда я дотянулась до чувствительных мест, он схватил меня обеими руками за запястья и прижал их к полу у меня за головой. Рыцарь навис надо мной, глаза прищурены, грудь вздымается, и тут на меня тяжкой глыбой свалилось осознание всей ситуации. Пьяная, наедине с разъяренным скинхедом, там, где никто не услышит моих криков, – вот уж действительно «жизнь на острие», как я сама назвала это, – и внезапно это показалось мне ужасно глупой идеей.

Это был не тот мальчик, который только что в шутку поцеловал меня на диване. В его движениях и взгляде было что-то хищное. Как будто он наконец поймал мышь и теперь облизывался.

Я, моргая, уставилась на него широко распахнутыми, беззащитными глазами, молча умоляя оставить меня целой и невредимой, не откусывать слишком много, но Рыцарь не встретился со мной взглядом. Его глаза были устремлены на то место, до которого я уже разрешала ему дотронуться, в которое он тыкал иглой и вдевал украшения. Он был единственным, кто его видел, и по тому, как он смотрел, я поняла, что он хочет увидеть его снова.

Не отводя ни рук, ни взгляда, Рыцарь медленно опустился на меня. Я не дышала. Не сопротивлялась. Я не могла убежать и сделала то, что получалось у меня лучше всего. Застыла.

Я приготовилась к тому, что у меня что-то отнимут, оторвут. Но вместо этого Рыцарь прижался губами, пахнущими виски, к моим губам, и поцеловал. От этого поцелуя по моим наполненным кортизолом венам пробежала искра, и мои неподвижные руки и ноги закололо мурашками. Напряжение в его теле говорило о том, что он сдерживает себя со страшной силой, и на какую-то секунду мне захотелось, чтобы он перестал сдерживаться.

Вместо того чтобы углубить поцелуй, как раньше, Рыцарь оторвался от меня и вдруг прижался своим лбом к моему в каком-то неожиданно нежном жесте. Он ослабил хватку на моих запястьях и переплел пальцы с моими. Мы слегка коснулись носами, и Рыцарь испустил долгий, прерывистый вздох.

Он тоже задерживал дыхание, подумала я.

Не знаю, подняла ли я рот к нему, или он опустил свой, но каким-то образом наши губы снова нашли друг друга.

Рыцарь начал водить языком вокруг моего неспешными, плавными движениями, а потом поймал зубами мою губу и втянул ее в себя так, что я изо всех сил захотела, чтобы мои бедра были свободны, и я смогла бы обхватить его туловище ногами.

Впрочем, я немедленно раскаялась в этой мысли, потому что Рыцарь опустился на меня всем телом, и ко мне прижалось что-то настолько ненормально длинное и твердое, что у меня захватило дыхание, а глаза в ужасе закрылись.

Кажется, оно тянулось от моего паха до самой грудной клетки, и я замерла, как будто по мне ползла гремучая змея.

«Милый боженька, ты меня слышишь? Это я, Биби».

Когда я перестала отвечать на поцелуй, Рыцарь тут же отпустил меня и приподнялся на локтях, убирая угрозу. Он смотрел на меня взволнованными светлыми глазами, стараясь понять, почему я внезапно обмякла. Смущенная своей реакцией, но радуясь внезапной свободе, я робко улыбнулась.

И тут же защекотала Рональда МакНайта насмерть.

Через долю секунды он снова пригвоздил меня к месту, но на этот раз я была этому рада. Мы оба запыхались и хохотали так, что больше не могли продолжать возню, так что Рыцарь быстро поцеловал меня, сказал: «Оставайся на месте» – и встал за сигаретами и фляжкой. Я могла бы встать чисто ему назло, но я утомилась. В самом лучшем смысле этого слова.

Когда Рыцарь вернулся, я кинула быстрый взгляд на его ширинку, чтобы убедиться, там ли чудовище. Оно никуда не делось. И было именно таким огромным, как мне показалось. Эта выпуклость достигала пояса джинсов и еще лезла выше, под майку, кончаясь примерно возле пупка. Я опустила глаза и сделала несколько больших глотков.

Это какой-то кошмар.

Я никогда не видела член. Вообще. Но я знала, что, чем бы там оно ни было, это НЕ нормально. Так не может быть. В человеческом теле просто не может быть отверстия, способного вместить вот это. Я быстро отвела взгляд, чтобы Рыцарь не заметил моего страха и не напал.

Мы с Рыцарем сидели на полу, спиной к столику под телевизором и спокойно, устало, молча курили. Ну, по крайней мере, Рыцарь был спокойным. Лично я захлебывалась в панических мыслях о том, что может случиться дальше.

Я что, теперь считаюсь подружкой Рыцаря?

Я не могу быть его подружкой. Не могу. Все будут думать, что я расистка, и будут меня ненавидеть.

Джульет будет меня ненавидеть.

А что, если я никому не скажу?

Это может сработать. У Рыцаря нет друзей. А своим я просто не скажу, что мы с ним теперь вместе.

Не могу поверить, что мы с ним вместе.

Не могу поверить, что он так целуется. Колтон никогда так не целовался.

Рыцарь целуется, как… как…

Как будто он любит меня.

Господи!

Это плохо.

Так плохо.

Что, если я его пошлю? Я видела, что бывает с теми, кто злит Рональда МакНайта. Он прикует меня на фиг цепями в подвале и сошьет мне свадебное платье из шкур своих врагов.

А если я его не пошлю? Мне придется иметь дело с его… господи… с этой штукой?

Я выхватила у Рыцаря фляжку и отхлебнула, сморщившись. Рыцарь отнял ее, сказав:

– Пока ты не поешь, хватит.

Я надулась, но он не обратил внимания. Он встал, схватил меня за руку, поднял на ноги и сказал:

– Давай, Панк. Пошли.

– Куда еще?

– Я приглашаю тебя на свидание.

Черт возьми. У нас свидание.

Рыцарь сказал, что раз он пил, то не хочет садиться за руль, и мы пошли пешком (ну, он шел, а я ковыляла) в кафе с самой жирной едой и самым крепким кофе – в «Вафельный Дом». (Ладно, значит, это не было торжественное свидание.)

Рыцарь всю дорогу держал меня за руку, что вызывало грустные воспоминания о Лансе. Я скучала по нему и чувствовала себя какой-то шлюхой, потому что спуталась с другим всего через несколько часов после его отъезда. Но почему? Не то чтобы Ланс был моим приятелем. Он даже не хотел им стать. Я сменила весь свой гардероб, выучила все, что можно, про все существующие панк-группы, выбрила голову – блин, да я даже соски проколола – и ради чего?

Я провела пятую часть своей жизни, бегая за парнем, которому на меня плевать.

Осознание было отрезвляющим. Вообще-то оно было страшно унизительным. Боль от того, что три года моей жизни пропали зря, так свела мне живот, что потемнело в глазах. Но тут я ощутила другое пожатие, и оно помогло хотя бы отчасти преодолеть эту боль.

Рука Рыцаря, держащая мою руку, помогала. Осознание, что я нужна кому-то, помогало. Я бы только хотела, чтобы этот кто-то не был бы проклятым скинхедом Скелетоном.

23

Потом Рыцарю надо было на работу, так что, когда мы поели, он отвез меня домой. Он предложил мне поехать с ним, но я сомневалась, что его начальнице понравится, если в ее салоне будет весь вечер торчать пятнадцатилетка. Еще я сомневалась, что моим родителям понравится, что их единственную дочь привез домой скинхед на жутком грузовике, но тут у меня не было особого выбора.

Рыцарь подъехал к нашему дому. Он казался грустным. Какое-то время мы глядели друг на друга, пытаясь понять, как же нам надо попрощаться. Мы уже целовались, дважды, но значило ли это, что теперь так будет всегда? Мы те, кто целуется, или мы те, кто просто поцеловались?

Наконец Рыцарь прервал молчание, сказав: «Поди сюда» – и похлопав по сиденью возле себя.

Я улыбнулась и подвинулась к нему. Я обняла его, решив, что объятие на прощание будет самое то. Тело Рыцаря на секунду напряглось у меня под руками, так же, как накануне. Очевидно, объятия и щекотка были ему непривычны. От этой мысли я обхватила его теснее.

Через несколько секунд Рыцарь снова начал дышать и притянул меня к себе. Когда мое ухо прижалось к его груди, я услышала, как дико бьется его сердце. Мне хотелось просунуть руку между ребер, и погладить его, как напуганную птичку. Успокоить и показать, что оно в безопасности. Я погладила кончиками пальцев его твердую, мускулистую грудь, за которой все было таким беззащитным.

Рыцарь приподнял пальцами мой подбородок и провел своим носом по моему. Это было предупреждение. Если я не отодвинусь, он снова меня поцелует.

Я не двинулась.

Он нашел мои губы.

И снова.

И снова.

И снова.

Наконец оторвавшись от него, я вплыла в дом в состоянии легкого головокружения. Передо мной все качалось, типа господи-что-же-я-наделала, ну, и я, наверное, вдобавок все еще была пьяна.

Я свернулась на диване возле мамы, которая лениво потрепала меня по моим суперкоротким волосам, и спросила, как прошел день. Я сказала, что Ланс уехал. Я не сказала, что вообще-то он сбежал, и не сказала, что Колтон тоже уехал. Мне могло понадобиться, чтобы она и дальше забирала меня из его дома, а тогда все это было бы очень странно, и я не была готова к этому разговору.

Про Ланса мама сказала: «Жаль». Она спросила, что я ела. Может быть, она и еще что-то спрашивала, но я не помню, потому что вырубилась к чертям.

Через несколько часов я проснулась, ни фига не понимая, где я, потому что у меня звонил телефон. Я скатилась с дивана, помчалась в кухню и стала рыться в сумке, пока не нашла его. Я нажала пальцем на нужную кнопку за секунду до того, как звонки прекратились, и выдохнула в пластиковый брусок:

– Алло?

– Ау, – сказал низкий голос. Это голос не Джульет. Не Августа. Этот голос никогда раньше мне не звонил.

Я поглядела на часы. Десять вечера.

Сколько же я проспала?

Схватив сумку и рюкзак, я побежала по лестнице в свою комнату.

– Я что, разбудил тебя? – спросил Рыцарь.

– Ага, но я просто заснула на диване.

Он кашлянул-хихикнул:

– Ну да, пьянство днем часто к такому приводит.

Я положила свои вещи и осторожно вынула из рюкзака его цветы.

– У тебя было много работы?

Слушая, как Рыцарь рассказывает о своих клиентах, я ставила хрупкие произведения искусства в стакан у себя на столе.

Я думала, что мы проболтаем максимум минут пять – Рыцарь не был особо разговорчив, – но мы наконец распрощались, только когда солнечные лучи следующего утра начали проникать сквозь щелки в жалюзи на окнах моей комнаты.

То же самое было вечером в субботу и в воскресенье. Рыцарь как-то умудрялся не обсуждать во время этих марафонов ничего серьезного, но к утру понедельника он точно знал все, что только было можно, насчет моей трепливой жопы.

Утро понедельника.

Я пыталась убедить себя, что все будет нормально. Я повторяла: «У Рыцаря нет друзей. Твой секрет никуда не денется. Никто не узнает, что вы… ну, что вы это самое».

А потом Рыцарь поцеловал меня у шкафчиков, когда надо было идти на первый урок. И держал меня за руку на церковной парковке. Казалось, он совершенно преодолел свою нелюбовь к объятиям. И везде носил за мной мой рюкзак.

Он даже сел рядом со мной за обедом. Прямо на бывшее место Ланса. Это было так неправильно. Как будто мой любовник умер и я тут же заменила его другим. Но Ланс не был моим любовником, и я уже не была уверена, был ли он хотя бы моим другом.

Джульет дико расстроилась, я это заметила, но она изящно не обращала на Рыцаря внимания и болтала с Августом, который казался еще печальней обычного.

Так что, как выяснилось, Рыцарю вовсе не надо было открывать рот, чтобы выболтать наш секрет. Я забыла, что Рыцарь был человеком действия, и его дела говорили громче всяких слов. А в тот самый день они просто орали на весь мир «Биби ТЕПЕРЬ МОЯ!» и трубили в чертов рог.

Пляски начались.

Хотела я этого или нет, но я стала подружкой скинхеда Скелетона.

24

В тот день, когда мы шли после уроков к его машине, Рыцарь нес мой рюкзак и держал меня за руку. Это было совершенно естественно и совершенно убийственно. Сперва на нас пялились больше, чем обычно, но за следующие несколько недель все к этому привыкли.

К моему огорчению, все очень быстро стали считать нас парой. Но, если честно, трудно было их осуждать. Мы оба носили черные бойцовские ботинки, узкие джинсы, майки с группами и бритые головы. Для любого постороннего мы, безусловно, выглядели чертовой идеальной парой.

К середине ноября я еще не привыкла к проявлениям привязанности Рыцаря на территории школы, но у Пег в доме, когда вокруг никого больше не было, я наслаждалась непревзойденным блаженством наших нежностей.

Рыцарь чертовски быстро преодолел свою неприязнь к объятиям. Закончив все дела по дому, он больше не пытался включать телевизор. Как правило, мы даже пиво не открывали. Вместо этого мы падали на диван, где могли обниматься, целоваться и плавать часами в этом полубессознательном состоянии.

Лучше всего было, когда мы оба засыпали, и я потом просыпалась первой. У меня не было большего удовольствия, чем лежать рядом с тяжелым телом Рыцаря, вдыхать сладковатый мускусный запах его одеколона, чувствовать у себя на щеке шелковистую щетинку его стриженых волос и слушать, как его сердце – обычно так резко стучащее в груди, – билось медленно и в такт с моим. Слушать этот четкий, ровный ритм, пульсирующий не в одном, а сразу в двух телах, было круче, чем любой кайф, любое опьянение, которые я испытывала.

Ничего не может быть лучше этого, думала я, проводя кончиками пальцев по выступам и впадинам широкой спины Рыцаря.

Но он вскоре докажет мне, что я ошибалась.

Очень, очень ошибалась.

Часть 2

25

До каникул на День благодарения оставалась неделя. Рыцарь только закончил кормить Шепа и чинить обивку на задней двери дома Пег, а я, наблюдая за ним, допила пиво и выкурила две с половиной сигареты. Мне нравилось за ним наблюдать.

Всякий раз, как Рыцарь смотрел на меня, мне казалось, что он старается запомнить расположение каждой родинки, шрама и поры кожи у меня на лице, но, когда он работал, наоборот, я следила за каждым его движением. Когда он что-то делал, то полностью сосредотачивался на этом, выполнял все тщательно и быстро и безукоризненно убирал за собой.

Но не в этот день. В этот день Рыцарь, едва закончив, отбросил инструменты в сторону. Они с бряканьем упали на землю, а он сорвал меня со ступеньки террасы с такой скоростью, что можно было подумать – чертова терраса заминирована. Протащив меня за руку по всему дому, Рыцарь, не сказав ни слова, плюхнулся на диван и усадил меня к себе на колени, верхом.

Что-то было не так. Обычно мы ложились и тискались до упора, но сейчас его язык уже был у меня во рту, руки – на моих бедрах, а быстро вздымающийся член заполнял все пространство между нами. Я напряглась, но уже через пару минут Рыцарь превратил меня в пылающий шар желаний.

Прервав поцелуй, он бросил на меня твердый взгляд из-под мягких, пушистых светлых ресниц.

– Прошло шесть недель, – сказал он.

– Шесть недель с чего? – спросила я, запыхавшись.

– Как я проколол тебе соски.

Вид этого рта, произносящего эти слова, тогда как эта штука прижималась к моим гениталиям, вызвал во мне зашкаливающий всплеск гормонов. Не зная, что с этим делать, я замерла и только молилась, чтобы Рыцарь каким-то образом научился чтению мыслей.

– А знаешь, что это значит? – Думаю, именно этим тоном Злобный Серый Волк говорил Красной Шапочке: «Подойди поближе, малютка».

Не моргая, я покачала головой из стороны в сторону, возбужденная до крайности. Мне требовалась вся сила воли, чтобы не стиснуть это пульсирующее между моих ног чудовище. Мне страшно хотелось. Нет, не хотелось. Нет, хотелось.

Рыцарь положил руки мне на колени и прищурил свои ледяные глаза. Уголки его рта приподнялись, словно он сдерживал усмешку.

– Я тебе покажу, – сказал он.

Не дожидаясь ответа, Рыцарь приподнял мою футболку и теплую майку, которую я надевала под нее. Мои руки поднялись вместе с ними, и он легко стащил одежду через голову.

Глубоко вдохнув, я протянула руки назад и расстегнула свой трехкилограммовый водяной лифчик. И пусть Рыцарь уже знал, что у меня плоская грудь, я не хотела, чтобы он касался свидетельства моих переживаний. Осторожно отправив лифчик на пол, в кучу остальной одежды, я втянула живот.

Рыцарь смотрел на мое тело, и я почувствовала, как шею и щеки привычно заливает огнем. Но и его глаза тоже вспыхнули, став из арктически-ледяных обжигающе белыми. Руки Рыцаря взлетели с моих бедер к ребрам, замерев в сантиметрах от еле заметных выпуклостей обеих грудей.

Так же, как в тот день, когда он проколол их, Рыцарь взялся за мои крылатые гантельки и осторожно прокатил их туда-сюда. На сей раз никакой боли не было, но по моим венам электрической вспышкой пронесся всплеск удовольствия. От этого ощущения я закатила глаза, выгнула спину и вцепилась пальцами в джинсы на бедрах Рыцаря.

С левой стороны ощущение сменилось на что-то горячее и влажное, и я открыла глаза. Взглянув вниз, я увидела, что Рыцарь продолжает шевелить мой правый сосок рукой, но его бритая башка склонилась к левому и слегка шевелится в такт движениям языка по поверхности затвердевшего соска.

Я смотрела, как его язык медленно, снова и снова, кругами скользит вокруг соска, прижимая и потягивая гантельку при каждом касании. Но, когда он сжал губы вокруг затвердевшего соска и начал сосать, я больше не могла оставаться наблюдателем. Я крепко зажмурилась, откинула голову назад и стиснула его огромный позабытый член.

Схватив меня за талию, Рыцарь стал направлять мои движения. Он проводил мое тело вверх и вниз по всей длине, приподнимая бедра мне навстречу, и продолжал уделять правому соску не меньше внимания, чем левому. Я схватила руками его лицо, притянула к своему и застонала, потому что мое тело охватил самый мощный из испытанных мной оргазмов.

Я мастурбировала ежедневно, начиная с восьми лет, но ничего из того, что я испытывала или видела по телевизору, не подготовило меня к такому.

Черт возьми.

Придя в себя, я обхватила Рыцаря руками и зарылась лицом в его шею. Я пока не была готова встретиться с ним глазами. Мое сознание пока не могло уложить в себе то, что я испытала.

Положив руки мне на плечи, Рыцарь мягко вернул меня в предыдущую позицию. Я опустила глаза, чтобы не встречаться с ним взглядом, что было ошибкой – я увидела его член. Он был похож на палку колбасы, скрытую у Рыцаря под одеждой. И она никуда не девалась.

– Погляди на меня.

Я покосилась на него сквозь ресницы. Его лицо было серьезным.

– Не надо этого стесняться, – сказал он, явно демонстрируя, что моя молитва о том, чтобы он научился телепатии, дошла до адресата. – Ты – самое сексуальное, что я видел в жизни.

Рыцарь снова стиснул мои бедра и прижал свой покрытый джинсами член к моим покрытым джинсами гениталиям. От этого движения мои мышцы снова непроизвольно сжались.

– Вообще-то, – руки Рыцаря переместились к моей ширинке и начали расстегивать ее, – я хочу это увидеть.

Я приподнялась на коленях, давая ему доступ к «молнии». Я не была уверена, смогу ли пережить так быстро еще один оргазм, но была готова это проверить.

Я была готова на все, чтобы испытать его снова.

Одним движением Рыцарь стянул с меня джинсы и насквозь промокшие трусики ровно настолько, чтоб обнажить мою голую киску. Я годами брила все тело, – готовясь к Лансу, конечно же, – но тут мне внезапно захотелось, чтобы там осталась хотя бы полоска волос для прикрытия.

– Бли-и-и-и-ин, – прошептал Рыцарь, проводя руками по внутренней стороне моих бедер. Я закрыла глаза и затаила дыхание, а он раздвинул пальцами мою киску. Прохладный воздух напомнил мне, какая я вся липкая и мокрая, и я покраснела еще сильнее.

Господи! Что он такое делает? Изучает меня, на фиг?

Рыцарь провел большим пальцем вокруг моего девственного входа и скользнул дальше в складки, купаясь в моей влаге. Потом он повторил то же самое вторым большим пальцем, и я сжала бедра в ответ. Правый палец, левый, внутрь, вокруг, глубже. Ощущение было потрясающим, как медленный, влажный массаж. Рыцарь не трахал меня пальцем, что, как я полагала, должно было последовать, он просто изучал меня.

Наклонившись вперед, он провел языком по моему правому соску, а его пальцы продолжали свои движения.

– Откинься назад, – выдохнул Рыцарь в меня, пока его язык продолжал совершать неспешные круги по моему телу.

Взглянув назад, я оценила дистанцию между диваном и потрепанным деревянным столиком, после чего сделала из своего тела мостик между ними, опираясь на локти. В этой позе я была совершенно обездвижена и полностью открыта.

Сделав глубокий вдох, я смотрела сквозь ресницы, как рот Рыцаря спускался все ниже. Он взметнул ледяной всполох сияющих глаз и провел прямым острым носом по всей длине моей киски. Я узнала это движение. Рыцарь предупреждал меня, что сейчас его рот окажется…

Там.

Господи, боже мой.

Я видела, как это случилось. Вот только что нос Рыцаря касался моего клитора, а через секунду на его месте оказался язык.

Его язык!

С джинсами, болтающимися у колен, я не могла развести ноги еще шире, а мне так хотелось. Я хотела бы закинуть их за его чертовы уши. Рыцарь развел мои половые губы пальцами и медленно проводил языком по самым нежным частям.

А я даже шевельнуться не могла.

Я думала, что вырублюсь от удовольствия. Я вцепилась в края столика и посмотрела вниз. Бритая светлая голова между моими ногами, язык у меня внутри – и я немедленно кончила. Мои пальцы вцепились в его голову, а мои внутренние мышцы стискивали и сжимали пустоту.

И тут Рыцарь дал им что-то для сжатия. В меня внезапно скользнул толстый палец, и мое тело жадно сжалось вокруг него, а он задвигался туда-сюда. Мне потребовались все силы, чтобы не упасть, пока я кончала, кончала, кончала – так, что руки и ноги дрожали от напряжения и расслабления.

Когда оргазм отхлынул, Рыцарь обхватил меня и прижал к груди. Я прижалась и растворилась в нем, превратившись в почти голую, полностью удовлетворенную, почти урчащую кучу костей. Он тихо целовал меня в макушку, а я тонула в его руках. Я была не в собственном теле, а где-то на залитом солнцем лугу, я собирала ромашки и обрывала с них лепестки, гадая, любит-не-любит, и последний лепесток всегда был любит.

К этому моменту я успела попробовать алкоголь, кофеин, марихуану, ЛСД, кокаин, крэк, болеутоляющие и экстази, но у меня никогда не было такого эйфорического кайфа.

Из своего далека я думала, могу ли я сделать Рыцаря таким же счастливым. Он постоянно был таким злым и нервным. Может, ему просто нужно… кончить.

Я пошевелилась, устраиваясь поудобнее, что было не так-то просто с джинсами у колен, и заметила, что эрекция Рыцаря никуда не делась.

Даже наоборот.

Я хотела сделать ему что-то приятное в ответ, правда, хотела, но хотеть и знать, как – две совершенно разные вещи. Я никогда в жизни не видела члена. Может, если бы он был маленьким и милым, я была бы готова поэкспериментировать, но с этой штуковиной? Наверное, мне сперва нужно пройти какие-то подготовительные курсы. Получить диплом. Пройти практику. Сделать прививки. Может, вызвать «Скорую помощь», чтобы стояла под окном на всякий пожарный.

Я решила притвориться, что сплю, пока эрекция не пройдет. Этот способ всегда срабатывал – почему бы и не теперь? Кроме того, вид этого члена скорее всего нарушит мой тихий кайф, а мне было слишком хорошо, чтобы заниматься чем-то еще, кроме обнимашек и притворного сна.

26

Теперь Рыцарь делал такое со мной после школы каждый день.

Повторяю.

Каждый.

Чертов.

День.

Мне стало совершенно пофиг, кто видел нас в школе вместе и что обо мне могли подумать. Этот псих ненормальный с бесцветными волосами и прозрачными глазами, который носил одежду скинхедов, привезенную из Англии, хотя даже не был расистом, и мог прибить до полусмерти любого даже без всякой провокации с его стороны, был тем же самым ненормальным психом, который сделал мне букет бумажных цветов, потому что я была грустной. Тем же, кто говорил: «Ты не ешь, я не ем». Тем же, кто отдал мне свою куртку, проколол мне соски, рисовал мне картинки, держал меня за руку, прикуривал мне сигареты, говорил, что я прекрасна, и, самое важное, устраивал мне крышесносные оргазмы каждый день безо всяких намеков на взаимность.

За какие-то четыре месяца из человека, которого я боялась больше всего на свете, Рыцарь сумел стать для меня целым миром.

К счастью, все остальные не стали относиться ко мне как-то иначе. Никто не обвинял меня в расизме. Мы с Джульет даже остались подругами – мы просто не обсуждали своих бойфрендов. Никогда. Хотя Август как-то отдалился – в смысле больше, чем обычно – и, казалось, похудел. Я переживала из-за него. Наверное, мы должны были приглашать его с собой к Колтону, но тогда там ничего бы не было, а это, черт возьми, было для меня лучшим временем дня.

Но, когда Рыцарь был рядом, все было совершенно по-другому. Его аура не-смейте-ко-мне-приближаться вдесятеро превосходила мою радостную и дружелюбную. Мне так хотелось, чтобы люди могли увидеть его с моей стороны. Хотелось понять, почему он старается разогнать их, почему хочет, чтобы его ненавидели.

Казалось, в Рыцаре и правда живут два человека. Рональд – милый, заботливый, талантливый мальчик со светлой головой, любящий животных, обнимашки и куннилингус, и Рыцарь – бессердечный, отчаянный, ненавидящий всех, татуированный, излучающий ад насилия и злобы.

А потом, в один декабрьский день, Рональд и Рыцарь совпали.

В этом году осень была теплой, и деревья достигли пика своей медной окраски только около недели назад. Еще пара недель, и они будут голыми. От этого мне было грустно. Я не любила зиму. Ненавидела холод. Я всегда дико мерзла.

По пути к дому Пег я попросила Рыцаря снова поехать к водокачке. Я хотела еще раз посмотреть на осенние листья и погреться на солнышке, прежде чем все это исчезнет. Я опустила стекло в окне и хихикала, глядя, как наш грузовик взбирается на холм, на сей раз уже будучи уверенной в том, что мы не опрокинемся и не убьемся.

Рыцарь остановился на том же самом месте, но в этот раз все было по-другому. За нами никто не гнался, благодаря моим выплатам Тони, и я больше не боялась остаться в лесу наедине со скинхедом.

Ну да, и музыка из окна нашей машины уж точно не была кантри.

Рыцарь подсадил меня в кузов, и я подобралась поближе к окну кабины, чтобы лучше слышать. Обернувшись к Рыцарю, я, не веря сама себе, заверещала:

– Как, у тебя есть диск Мэззи Стар?

Рыцарь уже вскочил в кузов с фляжкой в руке и сидел спиной к окну. Он согнул одну ногу в колене, а другую вытянул вперед, в сторону возвышающейся перед нами сине-зеленой башни. Пожав плечами, он ответил:

– Ну да, ты же любишь эту песню.

– Откуда ты знаешь? – разинув рот, спросила я.

Рыцарь вытащил из кармана нож, зажигалку и пачку сигарет «Кэмел лайт» – он стал курить мою марку.

– Потому что, когда мы были в «Вафельном Доме», она там играла, и ты обрадовалась и сказала: «Люблю эту песню». – Протянув руку, Рыцарь сунул мне в рот сигарету и подмигнул.

Я хотела хлопнуть его по плечу, но он поймал меня в воздухе за запястье и притянул к себе на колени. Охнув, я очутилась между его ног, спиной к нему.

Вздох.

Город весь был алым, медным и золотым, и среди этого, как конфетти, рассыпались белые кресты. Воздух был прохладным, но от тела Рыцаря шло тепло. Думаю, от того ада ненависти, что горел у него внутри. Он всегда был горячим на ощупь.

Вспомнив, что у меня во рту сигарета, я повернулась к Рыцарю боком, чтоб он увидел ее, и покачала ее во рту, подавая знак: «прикури». Рыцарь протянул руку за зажигалкой. Это действие привлекло мое внимание к тому, что он вытащил из кармана. Даже не задумавшись, я взяла нож и стала рассматривать его. Рыцарь не возражал.

– Покажешь, как он работает? – спросила я.

– Конечно, – сказал он, протягивая обе руки через меня и забирая у меня закрытый нож. – Такой нож называется «бабочка», потому что ручки открываются, как крылья. – Он медленно развел в стороны скрепленные металлические части, открывая злобное пятнадцатисантиметровое лезвие.

Я еще подумала, что это смешно, когда что-то такое грубое и опасное называется «бабочка», но, когда оно оказалось у меня перед лицом, смешным оно не выглядело.

Рыцарь закрыл нож и протянул его мне, но я не взяла.

– А покажи, как он на самом деле открывается.

– Как? Вот так? – Рука Рыцаря дернулась вверх и вниз, а запястье как будто описало в воздухе восьмерку. Серебряное лезвие и черные ручки превратились в один сплошной вертящийся всплеск металла, а потом стали ножом. Это было исключительно круто.

– Сделай еще, – завороженно попросила я. Рыцарь еще несколько раз открыл и закрыл нож, на сей раз помедленнее, чтобы я могла понять, как это делается, и снова протянул мне закрытый нож.

Первые несколько попыток были ужасны. Вращение не получалось, нож то бил меня острой стороной по костяшкам пальцев, то вообще не хотел открываться. Рыцарь только посмеивался над моими мучениями, но в конце концов я уловила суть движения – ну, по крайней мере, в упрощенном виде.

Мы разговаривали, курили, пили и вдыхали последние осенние всплески, а я все это время раскрывала и закрывала нож.

Я обратила внимание, что Рыцарь был каким-то рассеянным, это было на него не похоже. Когда мы бывали вместе, он обычно ловил каждое мое слово, как будто я должна была сказать ему выигрышный номер лотереи, а сейчас он больше следил за ножом у меня в руках, чем за моим лицом. Наконец, облизнув губы и сглотнув, Рыцарь сказал:

– Все, Панк, кончай.

Что-то в его тоне заставило меня тут же прервать движение. Но лезвие продолжило свой ход и, двигаясь по инерции после того, как я резко остановилась, скользнуло по костяшкам моих пальцев гораздо сильнее, чем раньше. Это было чертовски больно. Посмотрев на руку, я увидела, что на костяшках в нескольких местах появились небольшие порезы, а один, между указательным и средним пальцами, был довольно большим, и из него шла кровь.

Господи. Так вот почему он сказал мне останови…

В следующий момент нож исчез, мое запястье поднялось над головой, а моя окровавленная костяшка оказалась у Рыцаря во рту. Он лизал и посасывал ее, его хватка на моем запястье становилась все жестче, а член, упирающийся мне в спину, все больше.

Мама дорогая.

Я было думала испугаться того, что парень пьет мою кровь, но ощущение его языка у себя на коже, скользящего между пальцев, слизывающего каждую алую каплю, вызвало во мне мысли об этом языке на других частях моего тела. Боль от пореза стала меньше, так что я закрыла глаза, откинула голову ему на плечо и предоставила Рыцарю свободу действий.

Я вспомнила, как он прокалывал мне соски. Он тогда тоже сказал, что вид моей крови был для него лучшим подарком. Я еще подумала, что он выделывается. Кто же знал?

Итак, мой приятель – вампир, подумала я. О, может, он потому такой бледный?

И тут я почувствовала зубы.

– Ой!

Я отдернула руку, и тело Рыцаря позади меня напряглось и окаменело. Я медленно обернулась и уставилась в совершенно ненормальное лицо. Безумный взгляд. Мускулы так напряжены, словно он изо всех сил сдерживается, чтобы не обернуться волком. Член стоит. О, и еще у него в руках был нож.

– Рыцарь…

Он скрипнул зубами. Я знала, что это значит.

– Ты в порядке? – на всякий случай спросила я самым ласковым голосом.

Рыцарь тяжело дышал. При каждом выдохе его ноздри раздувались, а челюсть двигалась. В его голове явно происходило что-то действительно жуткое.

Я была в опасности. Рыцарь это знал, и я знала.

Но что я могла поделать? Куда бежать? Тут были только я и сдвинувшийся скинхед, который то ли хотел, то ли не хотел сожрать меня живьем среди леса.

И мне надо было придумать, как его успокоить. Быстро.

– Эй, да все нормально, – сказала я. – Даже и не больно. Я просто… удивилась. Вот и все.

Грудь вздымается. Зрачки расширены. Ответа нет.

Я повернулась к нему лицом, чтобы было проще говорить с ним, но ради этого мне пришлось сесть верхом ему на ноги и столкнуться с его неудобной-даже-на-вид-распирающей-джинсы-массивной-жаждущей-крови ситуацией.

– Рыцарь? – положила я руки ему на плечи. – Что с тобой?

Рыцарь уперся в меня взглядом, как будто хотел, чтобы я заглянула ему в душу. Чтобы увидела все его тайны и ему не пришлось бы о них говорить. Ну, и я попыталась. Я заглянула в эти две зияющие черные дыры, но все, что я там разглядела, была темнота. Темнота, отсвечивающая красным.

Кровь.

– Тебя заводит вид крови, – сказала я, стараясь, чтобы это не прозвучало осуждающе. Его челюсти оставались сжаты, так что я понимала, что он не ответит, но хотя бы кивнуть-то он мог.

Но он не кивал.

– Ты… тебе хочется пустить мне кровь?

Рыцарь смотрел на меня разъяренно, с ненавистью. Он снова не ответил, но ему и не надо было. Его мысли плавали на поверхности темноты, как в чертовом магическом шаре. Одна из них говорила «да».

Другая – «беги».

Рыцарь хотел моей боли.

Рыцарь не желал причинить мне вред.

– А если я тебе помогу? – вырвалось у меня.

Проклятое виски.

У Рыцаря распахнулись глаза, но все тело так и осталось напряженным. Он демонстрировал чудеса выдержки, а я предлагала помочь ему расслабиться. Своего рода удовольствие в противовес жизни, полной боли, которую он проживал у меня на глазах.

Взяв правую руку левой, я раздвинула края ранки, и она снова начала кровоточить. Благодаря выпитому виски, больно особо не было. Я наклонила руку вниз, и красные капли побежали по ней к кончикам пальцев. Рыцарь крепко стиснул мои бедра руками, и в одной из них все еще был зажат нож.

Когда кровь закапала у меня с кончиков пальцев, я прижала их к плотно сжатым губам Рыцаря. С измазанным красным губами он еще больше был похож на вампира. Черные зрачки, расширившись, совсем поглотили бледные радужки его глаз, он не отрывал от меня глаз, и только желваки ходили под кожей.

«Ну давай же. Давай».

Тело Рыцаря буквально сотрясалось от ярости, стыда и самоконтроля, и, если я сейчас же не сделаю что-нибудь, чтобы его успокоить, шанс, что он взорвется и убьет нас обоих, намного увеличится.

Опустив левую руку, я неловко расстегнула его джинсы. Член тут же выскочил оттуда, и резинка трусов нисколько не смогла его удержать.

Господи, боже.

Это было как с теми коробками, из которых вылетает чертик на пружинке или змея. Только тут у меня была королевская кобра. И она была настоящей.

Я помолилась про себя, сунула левую руку ему в трусы и обхватила этот зловещий отросток. Его кожа была шелковистой и нежной, и моя рука приятно скользила по ней, когда я передвигала ее по всей длине.

В этом был весь Рыцарь. Смотреть на него было страшно, но в том, что касалось остальных чувств, это был рай.

Я снова заглянула ему в лицо в поисках, не знаю, какого-то одобрения? Благодарности? Но его глаза были закрыты, и брови нахмурены, как от боли. Это огорчило меня. И придало мне сил.

Я трудилась над членом, пока губы Рыцаря не приоткрылись, признав поражение.

– Хорошо, – прошептала я.

И скользнула внутрь двумя окровавленными пальцами.

Глаза Рыцаря закатились, и он сжал мое запястье свободной рукой. Откуда-то из глубины его горла вырвался стон, и он облизал все мои кровоточащие пальцы.

От всего этого у меня запульсировал клитор.

Я могу сделать с ним такое, подумала я. Для него.

Расхрабрившись, я слегка отодвинулась назад, наклонилась и взяла эту страшную кобру в рот. Зубы, клацнув, снова сошлись на моих пальцах, но на сей раз я даже не моргнула. Я была занята.

Я не могла пользоваться правой рукой и не могла заглотить его глубоко, чтобы меня не стошнило, но я была настойчива. То, как Рыцарь прижимал язык к моей ране, высасывая из нее кровь, задало мне ритм, и я проводила по всей длине его члена, с каждым разом усиливая сосание.

Скоро Рыцарь начал следовать всем телом за движениями члена, окаменевшего в моей руке. Я видела достаточно порно, чтобы понимать, что произойдет дальше, но все равно оказалась не готова к реальным событиям. Я услышала, как нож лязгнул о дно кузова, выпав из руки за секунду до того, как первая струя горячего семени ударила в мой рот. Кончая, Рыцарь схватил меня за мои суперкороткие волосы и сжал мою голову. Я пыталась проглотить это, но он все продолжал изливаться. Его тело сотрясали судороги. Бедра дергались. А я упивалась своей властью. Я не просто заставила его кончить.

Я совершила экзорцизм.

Когда я, тщательно заправив упавший член Рыцаря обратно в трусы, села с ним рядом, было совершенно ясно – что бы ни мучило его, держа заложником собственного тела, оно исчезло. Его мускулы расслабились. Черные, злые глаза были закрыты. Грудь поднималась и опускалась в медленном, сонном ритме. А на лице, на перемазанных кровью губах, была легкая улыбка.

Я поцеловала ее, и от этого жеста она расцвела в полноценную. С зубами. Безупречными чертовыми зубами. Эта улыбка объясняла, почему этот веснушчатый подросток стал для меня причиной жизненных сил. Она и все обнимашки. И куннилингусы.

Рыцарь приподнялся, обнял меня за талию и положил голову на мое костлявое плечо.

– Ты еще тут, – пробормотал он, крепче прижимая меня.

От этих слов у меня сжалось сердце.

– Ну, конечно, – сказала я. – Где же мне быть? – Я тоже обняла его и провела своими начисто облизанными пальцами по его голове.

– С кем-то, кто не такой урод, – проговорил он куда-то в мою шею. Урод. Я сама так описывала его несколько недель назад. Он ненавидел это слово.

– Может, мне нравятся уроды, – сказала я, сама удивляясь, сколько правды было в этих словах.

Рыцарь сел и заглянул мне в лицо. Его зрачки стали почти нормального размера, и в лице больше не было ненависти. Он казался… нормальным. Нет, даже лучше – он был чертовски милым. Ну, если, конечно, забыть, как он только что наслаждался человеческой кровью.

Решив, что я не дурю ему голову, Рыцарь наклонился и поцеловал меня. Я почувствовала на его губах металлический привкус своей крови, и он наверняка почувствовал привкус своей спермы на моих губах, но нам обоим было плевать.

Прижавшись лбом к моему лбу, Рыцарь сказал:

– Панк, я тебя люблю.

– И я тебя тоже, Скин.

27

Так же, как с остальными этапами наших отношений, Рыцарь поднял эти три слова на знамя и начал с ними маршировать.

На следующей неделе в школе он засыпал меня любовными записками. Я уже привыкла, что он совал мне в руку на переменках сложенные клочки бумаги. Там обычно были рисунки, которые, я полагаю, он считал романтичными – анатомически правильные сердца, окровавленные кинжалы и слова, что он по мне скучает, написанные его шизоидным почерком, состоящим только из прямых линий и только большими буквами. Но эти записки были настоящими. Они были милыми, честными и такими откровенными, я даже не думала, что Рыцарь на такое способен.

В понедельник он вручил мне вот эту:

Дорогая бб,

Я знаю, мы уже говорили об этом, но, думаю, ты даже не понимаешь, насколько я тебя люблю.

Я никогда не был ни с кем близок, но почему-то не мог без тебя. И я позволил себе эту близость, хотя я знаю, что ты вырвешь сердце из моей груди, когда поймешь, какой я на самом деле урод. Но мне плевать. Я думал, это того стоит, лишь бы побыть с тобой еще немного.

Но в пятницу, когда я думал, что ты сейчас убежишь от меня, я понял, как это глупо. Я просто не смогу этого вынести. Если ты уйдешь, это меня уничтожит.

Я люблю тебя больше, чем себя самого.

Рыцарь.

А во вторник эту:

Дорогая бб,

Вчера вечером, когда я отвез тебя на работу, я кое-что понял.

Я на фиг счастлив.

Я счастлив впервые в своей чертовой жизни, и это из-за тебя. Возможно, тебе этого не понять, потому что ты все время счастлива. Но я даже не знал, что так бывает, пока ты не поцеловала меня тогда на парковке, на другой день после того, как я сделал тебе пирсинг. Я не мог перестать улыбаться до конца дня. Бобби думала, я спятил.

И сейчас я тоже все время улыбаюсь. Эти придурки решат, что я офигел.

Люблю.

Рыцарь.

В среду он засунул мне в карман вот это:

Дорогая бб,

Не могу поверить, что все это взаправду.

Тебе, наверное, кажется, что все слишком быстро. Но мне кажется, что я люблю тебя с самого детства. Твои рисунки висели над моей партой в классе по рисованию. Они были такие красочные. И даже солнце и луна на них улыбались. И мне хотелось жить в твоем счастливом маленьком мире вместо своего.

А теперь так и есть.

Я тебя люблю.

Рыцарь.

В четверг:

Дорогая бб,

Я никак не могу сосредоточиться. Если я завалю этот год, виновата будешь ты. Может, это даже лучше, потому что я останусь на второй год. И тогда никто из этих козлов не забудет, чья ты девушка.

Я тебя люблю.

Рыцарь.

На последнем уроке в пятницу, разворачивая последнюю записку этой недели, я вся бурлила от счастья. Никто раньше не писал мне любовных записок. Особенно каждый день. Рыцарь заставлял меня ощущать себя чертовой принцессой из волшебной сказки.

Еще я была счастлива потому, что это был последний день перед зимними каникулами. Мне так нужны были эти две недели отдыха. Школа, работа, внешкольные «занятия» с Рыцарем и полуночные разговоры с ним же утомили меня до последнего.

Я раскрыла записку – которая была сложена в форме сердечка, – медленно, растягивая удовольствие, пока наш учитель зачитывал результаты контрольной конца семестра.

Дорогая бб,

Не могу на фиг дождаться конца уроков. Я придумал кое-что, о чем думал с первого дня нашей встречи. Пожалуйста, не бойся. Я знаю, ты, наверное, думаешь, что нужна мне только для секса. Но это не так.

Я тебя люблю.

Рыцарь.

Секс?

Секс.

СЕКС?!

Сколько раз я ни перечитывала записку, все равно единственным словом, которое мог уяснить из этого мой девственный пятнадцатилетний мозг, было слово секс.

Господибожемой.

Мне пришлось вцепиться в края парты, чтобы не упасть.

Рыцарь хотел секс. Со мной. Через пару часов.

Я даже не заметила, что прозвенел звонок и большинство одноклассников уже вышли из класса. Засунув залитый потом клочок бумаги в карман Рыцаревой куртки, я вывалилась за дверь. Сегодня я была даже рада оказаться затянутой в бурлящий поток подростков, поскольку подступающая паническая атака отключила основные функции моего мозга. Типа умения ходить. И облекать мысли в слова, не говоря уж про сами мысли.

Но у меня сохранился доступ к образам, так как перед глазами так и стоял массивный член Рыцаря, вырывающийся из джинсов, как неделю назад.

Поток вынес меня из выхода в коридоре С и буквально швырнул к его ногам. Рыцарь, как всегда, стоял, опираясь на флагшток, в своем черном свитере и с ухмылкой. Он подошел ко мне и поцеловал чересчур интимно для школьного двора. Я почувствовала, что его член начинает подниматься, упираясь мне в живот, и поспешно отстранилась – наверняка с выражением ужаса на лице. Не выпуская меня, Рыцарь спросил, прочла ли я записку.

Я кивнула.

Пожалуйста, только не надо об этом говорить. Пожалуйста, только не надо об этом говорить.

– Я серьезно.

Я знаю.

Рыцарь скинул с меня рюкзак и буквально потащил меня за руку к машине. В том, что он носил мой рюкзак, не было ничего нового, но в тот конкретный день казалось, что он берет его в заложники.

Я оглядела парковку, ища хоть какой-то предлог, чтобы отсрочить свою неизбежно грядущую дефлорацию. И он появился в виде Августа Эмбри. Он шел впереди нас, срезая парковку наискосок и направляясь к лесу. Это было странно. Обычно Август ездил домой на автобусе.

Я сейчас просто позову его с нами. Вот и все!

– Август! – заорала я.

Никакой реакции.

– Август! – заорала я еще громче, поднеся ко рту свободную руку.

На сей раз он обернулся и помахал мне рукой, но не остановился. И даже, пожалуй, прибавил скорости.

Наверное, он на меня сердится. Я вроде как бросила его из-за Рыцаря. А может, он просто занялся бегом. Он выглядит похудевшим. Наверняка так и есть.

Больше идей у меня не было, я смирилась, и Рыцарь запихал меня в машину. По пути к дому Пег мы не разговаривали. Я смотрела в окно и теребила записку в кармане, а музыка пела что-то про любовь к тому, кто обитает в тени.

По приезде я на подгибающихся ногах и с трясущимися руками поплелась за Рыцарем. Мы переступали этот потрепанный, облезлый порог десятки раз, но в этот необычно теплый декабрьский день я знала, что какая-то часть меня навсегда останется тут.

Рыцарь немедленно исчез на кухне, а я нерешительно топталась на крошечном куске паркета, который Пегги любила называть фой-е. Что мне делать? Взять себе пива? Сесть на диван? Пойти на заднюю террасу? Но я просто стояла, окаменев, и не знала, куда идти и что делать.

Прежде чем я успела сочинить хоть какой-то план, Рыцарь пришел из кухни. Он казался страшно довольным собой. Подойдя ко мне босиком – когда только он успел снять ботинки? – он схватил меня за руку и, не говоря ни слова, потащил меня по прогибающимся, скрипящим ступенькам в бывшую спальню Колтона.

Я была там только однажды, но она была точно такой, как тогда – плохо обставленной, безликой и печальной. Колтон никогда не жил там так долго, чтобы как-то украсить ее, а Пегги была слишком подавленной и безразличной, чтобы об этом думать. Колтон как-то пытался завалить меня на эту кровать, но идея оказаться в постели с парнем тогда меня пугала.

И с тех пор это не изменилось.

Когда мы вошли, Рыцарь отпустил мою руку и повернулся ко мне лицом. Наверное, он учуял мой страх, потому что, наклонив голову набок, как делал, когда изучал что-то, спросил:

– Ты мне веришь?

Я тяжело сглотнула, выпрямилась и заставила себя встретиться с ним взглядом. Встречаться с ним глазами всегда было нелегко, но в этот раз я чувствовала себя так, как будто смотрела в два ружейных ствола. Когда Рыцарь наконец отвел взгляд, эти два кобальтовых прицела, я облегченно выдохнула. Его руки скользили по моему дрожащему телу, снимая куртку, майку, вынимая булавки из моей клетчатой юбки с запахом. Я сама сняла свой трехкилограммовый лифчик, но трусики Рыцарь оставил на мне.

Мне было холодно и страшно, но я была тут. И старалась быть храброй. Часть меня хотела вознаградить Рыцаря за то, что он так ко мне относился. Другая часть боялась отказать ему. А еще одна – патологически любопытная часть, которая и затаскивала меня в подобные ситуации, – на самом деле ужасно, ужасно хотела узнать, что же за штука такая этот секс.

Рыцарь потер вверх-вниз ладонями мои руки, чтобы согреть, пока он смотрит на мою почти наготу. Потом его руки скользнули к груди, где он ухватился за крылатые гантельки и осторожно покачал их туда-сюда, и мы оба смотрели на это. От этого ощущения мои трусики немедленно намокли. Интересно, я когда-нибудь привыкну к этому? Надеюсь, что нет.

Сунув руку мне между ног, Рыцарь провел ею по трусикам, от чего во мне поднялось дикое желание. Мне захотелось сорвать их. Мне хотелось, чтобы меня что-то наполнило, и хотелось этого прямо сейчас.

Я непроизвольно застонала и этим привлекла внимание Рыцаря к своему рту. Раздвинув языком мои губы, он крепко поцеловал меня, продолжая теребить мои соски и клитор. От этого поцелуя исчезли страх, холод и осознание реальности. Рыцарь доцеловал меня до того, что я захотела трахаться с ним прямо тут, сейчас, на постели своего бывшего приятеля.

Словно прочитав мои мысли, Рыцарь схватил мои лиловые трусики за края и растянул их так, что они порвались. Я испустила легкий изумленный вскрик, за которым тут же последовал еще один, более громкий, когда он поднес мои рваные трусы ко рту и медленно провел языком по неприлично большому мокрому пятну.

Большому, красному мокрому пятну.

О-о-о-о-о-о черт.

Как только язык коснулся его, Рыцарь закатил глаза, и, надо признать, это возбудило меня. Когда он снова раскрыл глаза, то выглядел так же, как тогда, когда пил мою кровь. Безумным.

Толкнув меня назад и прижав к стене, Рыцарь одной рукой схватил меня за затылок и засунул в меня палец. Впившись в мой рот, буквально вгрызаясь в него, он всунул в меня другой палец. Его ритм был резким. Желание – буквально ощутимым. В комнате стало как минимум на десять градусов теплее, и тут Рыцарь вытащил пальцы.

И стал мазать меня красным.

Он провел красные круги вокруг моих сосков и две красные полосы по животу до самого низа. Рыцарь – любитель крови и Рыцарь-художник слились воедино, и мне надо было, чтобы хоть один из них довел меня до конца прежде, чем взорвется моя голова.

Вернув в меня пальцы, Рыцарь начал водить по нарисованным линиям языком, стирая их часть за частью.

Это было самым эротичным на свете зрелищем. У меня задрожали ноги, и я стала глубже насаживаться на его пальцы.

– Рыцарь… Пожалуйста… – прошептала я, кивая на его свитер и майку.

Повинуясь моей просьбе, Рыцарь поднялся и сдернул их через голову, открыв всю головку своего огромного члена, которая торчала над поясом джинсов.

Рыцарь швырнул свою майку в центр кровати, потом швырнул на нее меня и начал вынимать все из своих карманов, выкладывая это на прикроватную тумбочку. За две секунды ровно он извлек зажигалку, пачку сигарет, ключи, нож, бумажник, а из бумажника – презерватив, не одни, а двое наручников и прозрачную бутылку с медом в форме медведя.

А это еще что за фигня?

Пока я отвлекалась на логистику и смысл различных греховных приспособлений, разложенных на пыльной тумбочке Колтона, Рыцарь снял джинсы и трусы с рисунком американского флага. Он был нагим и прекрасным. Захватывающим и пугающим. Чувствительным и жаждущим крови, и я хотела его всего.

Рыцарь улыбнулся моей любимой улыбкой, глядя на меня, лежащую на спине – кожа, кости и бойцовские ботинки, – и я распахнула ему объятия. Я и моргнуть не успела, как он схватил мою руку за запястье, надел на него наручник и прицепил его к стойке кровати. Я удивленно рассмеялась, и улыбка Рыцаря сменилась хулиганской усмешкой. Взяв вторую пару наручников, он сел на меня сверху.

Приковав мою вторую руку к другой стойке, он, торжествуя, наклонился надо мной. Он казался… счастливым. Злодейски, чертовски брутальным, наверняка ненормальным, но счастливым.

– Ты не сказала, что у тебя месячные, – сказал он, проводя членом вдоль моих складок.

– Я сама не знала, – прошептала я, стараясь не покраснеть.

Опускаясь и прижимаясь ко мне всем телом, Рыцарь прошептал мне на ухо:

– Мне страшно нравится.

– Я уж вижу, – захихикала я, натягивая свои оковы и пытаясь приподнять бедра ему навстречу.

– Можно… лизнуть тебя там?

Я кивнула, вся в предвкушении.

Рыцарь целовал мое тело, которое уже было начисто вылизано, спускаясь все ниже и ниже, и я раскинула колени в стороны. Мне так хотелось погладить его голову, но я не могла. Я могла только повиснуть на своих оковах.

Меня возбуждала и эта беспомощность, и низкое рычание Рыцаря, наполняющего меня своим языком. Мои бедра дергались в ответ, а все внутри меня трепетало. Чувствуя, что я уже близка, Рыцарь протянул руку, погладил клитор быстрыми, легкими движениями, и на меня обрушилась волна наслаждения, поглотив меня целиком. Мои руки непроизвольно дергались в оковах, а я сама провалилась в пелену стонов, проклятий, судорог и тьмы.

Пока я пыталась пережить оргазм, Рыцарь утер лицо майкой, подстеленной под меня, разорвал обертку презерватива и натянул латексный чехол почти до самого основания своего разбухшего, заброшенного члена.

Расположившись возле входа в мое отверстие, Рыцарь медлил. Его лицо было серьезным и обеспокоенным. Неуверенность в его глазах сказала мне все, что нужно. Мой бесстрашный Рыцарь боялся – боялся за меня, боялся себя самого. Он собирался причинить мне боль, худшую, чем мог бы сделать кто угодно другой.

Но я была готова.

Ну, или я так думала.

Я уверенно кивнула ему, подтверждая свое согласие, и тут же почувствовала, как мои внутренности раздираются на куски. Я крепко вцепилась в наручники и втянула воздух сквозь стиснутые зубы, стараясь подавить слезы, подступающие к глазам.

«Не реви. Не реви. Представь, что ты там, где тебе хорошо, и пережди. Ты можешь, Биби. Ты крутая».

Но я не могла оказаться там, где мне хорошо. Потому что я и так была там. Я прижималась всем телом к любимому, мне поклонялся сам дьявол, и я хотела, чтобы это не кончалось.

Я не помню, сколько это продолжалось. Не помню, что делал Рыцарь, когда кончил. Не помню, как он вынимал эту циркулярную пилу из моей вагины. Но я помню, как он обнимал меня, когда все завершилось. Как он зарывался лицом между подушкой и моей щекой. Я не понимала, ищет он утешения от того, что сделал, или предлагает его, но его руки были как гигантские пластыри, склеивающие меня обратно. Мне захотелось обнять его в ответ, но это желание немедленно натолкнулось на жесткое сопротивление и скрежет металла по дереву, едва я попыталась шевельнуть рукой.

Рыцарь поднял голову на этот звук, и, едва он осознал, откуда тот исходит, его лицо немедленно исказилось в смеси раскаяния и заботы.

– Черт! Наручники!

Он вскочил и схватил со столика ключи, помедлив только для того, чтобы скинуть презерватив в мусорную корзину, где он и останется на ближайшие лет десять-двадцать. Освободив мои руки, Рыцарь притянул меня к себе на колени, обхватил руками и сосредоточился на моих покрасневших натертых запястьях, постоянно дуя, целуя и зализывая их между потоком извинений.

– Прости меня, детка. Мне ужасно жаль, – говорил он, целуя практически незаметную ссадину и беспокойно осматривая меня с ног до головы. Обнаружив новую царапину, он целовал и ее. – Ты в порядке? Я не хотел делать тебе больно. В смысле я знаю, что это немножко больно, но я очень старался. Пожалуйста, скажи, что ты в порядке? Это на фиг убьет меня, если я покалечил тебя, Панк, ты же единственное, что я вообще когда-то любил.

После каждого поцелуя Рыцарь всматривался в мое лицо, взволнованно подняв брови. Хотя мое тело только что пережило в его руках приступ раздирающей боли, моя душа чувствовала себя могущественной, сверкающей и новой, как феникс, восставший из пепла изничтоженной девственности. Боль стерла последние следы детской невинности, слабости и наивности, которые были мне больше не нужны. На свет явилась сильная, храбрая, умудренная опытом я.

Я погладила Рыцаря по голове и поцеловала в опущенный уголок рта.

– Да я лучше, чем в порядке, – просияла я. – Я хочу сделать это еще раз.

Мой парень – мой милый, взволнованный, недолюбленный псих – одарил меня моей любимой улыбкой, а его член немедленно дернулся возле моего бедра.

– Рыцарь? – спросила я, кинув взгляд на коллекцию, разложенную на тумбочке. – А зачем мед-то?

Рыцарь закусил мою нижнюю губу оскаленными в ухмылке зубами.

– А это для следующего раунда.

28

Зимние каникулы были прекрасны. Школы не было, работали мы только по вечерам и в выходные, и это оставляло нам все дни, которые мы проводили в доме Пег, освящая все комнаты по очереди. Да что там – к концу второй недели сложно было бы найти кусок ковра, на котором мы этого не сделали.

А когда мы не трахались, мы обнимались. Господи, эти обнимашки. Все было по-настоящему. Я была дико, крепко, по-настоящему, идиотски влюблена.

И у меня все болело. Адски.

Но вот однажды – как раз перед Рождеством – возле дома Пег, когда мы туда приехали, мы увидели ее машину.

– Черт. Похоже, у Пег выходной, – сказала я. – Куда же нам пойти?

Я не предлагала пойти ко мне, потому что… скинхед. Ну, в смысле одно дело, когда тебя подвозит парень с бритой башкой. Но совсем другое – привести его в дом и познакомить с родителями, если он одет как неонацист.

– Салон сегодня закрывается рано, но все равно раньше трех они не упрутся, – сказал Рыцарь.

– А мы можем поехать к тебе домой? – спросила я.

– У меня нет дома, – резко ответил Рыцарь.

– Ну, ты же понял, о чем я. В дом твоего отчима. Он там?

Вздохнув, Рыцарь дал задний ход.

– Его не будет дома до вечера.

– О, так я наконец увижу, где ты живешь, – воскликнула я.

– Нет. Ты увидишь, где я провожу четыре ночи в неделю. Ни хрена я там не живу.

Рыцарь проехал мимо нашей школы и повернул в большой огороженный жилой массив примерно в километре выше по улице. Я знала этот район, но никогда там не была. Эти дети в нашу школу не ходили. Они все учились в частных школах.

Рыцарь приоткрыл дверь, чтобы набрать код на воротах, потому что его грузовик был слишком высоким. Все это было нелепо.

– Так ты живешь тут? – спросила я, когда мы наконец въехали в ворота.

– Нет, – снова поправил меня Рыцарь. – Я ни хрена тут не живу. Я держу здесь свое барахло. Я не богатенький мальчик.

– Ладно, ладно, господи.

Мы проезжали мимо одного мини-дворца за другим, и я едва не вылизывала стекло. Улицы были засажены безукоризненными грушевыми деревьями, на равном расстоянии друг от друга. Тут были пруды. Фонтаны. Каждый дом был выстроен в своем стиле, но все они были разукрашены к празднику.

Когда Рыцарь наконец въехал на круглую подъездную дорожку и выключил мотор, я подавила смешок. Дом был… розовым.

Не поймите меня неверно, он был роскошным. Как европейский замок – три этажа, крыша из испанской черепицы, лестница с коваными перилами в завитушках, ведущая к массивным двойным деревянным дверям, – но весь фасад был выкрашен в непростительно-лососевый цвет.

Я поняла, почему Рыцарь в большей степени чувствовал себя дома у Пег. Дом его отчима выглядел как чертов Дом Мечты Барби.

Я шла за Рыцарем по мощеной дорожке к правой стороне дома. Похоже, целое крыло было отдано под всякие транспортные средства. Там было четыре гаражные двери, но одна из них была раза в три-четыре больше остальных.

Одним из своих двадцати семи ключей Рыцарь открыл незаметную дверку возле гаража и придержал ее для меня. Оказавшись внутри, я поняла, зачем его отчиму был нужен гараж такого размера. У этого мужика была чертова яхта.

– Ни хрена себе, – вырвалось у меня.

Не обратив внимания, Рыцарь прошел через гараж мимо небольших спортивных машин, укрытых чехлами, к лестнице в дальнем конце. Дверь наверху пискнула, когда мы открыли ее, и мы оказались в Кухне Мечты Барби.

Я чувствовала себя Алисой в Стране чудес, которая выпила волшебный настой и уменьшилась. Потолки уходили куда-то в бесконечность. Все было огромным. Шкафы были в два метра шириной. Даже плитки на полу были гигантскими, а в духовке можно было зажарить свинью целиком.

По залу пронесся высокий, тонкий голос:

– Ронни?

Закатив глаза, Рыцарь отозвался:

– Ага. – При этом он открыл один из гигантских холодильников и заглянул внутрь.

В кухне появилась крошечная женщина с усталым лицом и белыми волосами до пояса. Под мышкой она, как сумочку, держала крошечную кудрявую собачку, а на лице у женщины была просто тонна косметики – возможно, чтобы скрыть тот факт, что ее глаза, похоже, не желали оставаться открытыми.

– О боже мой, – заверещала она, опуская крошечное существо на пол и кидаясь ко мне. – Ты, должно быть, Биби. – Два наших костлявых тела наверняка стукнулись бы костями друг о друга, когда она схватила меня в объятия, если бы не ее комически большие грудные импланты.

– Господи, да ты хорошенькая, как картинка. – Казалось, она – дурное воплощение классической южной мамаши.

– Кэнди, это Биби. Биби, это моя мама, Кэнди, – сказал Рыцарь, захлопывая дверцу холодильника и выходя из кухни.

Я решила, что это подсказка.

– Рада познакомиться, – сказала я, поворачиваясь, чтобы последовать за Рыцарем, иначе мне грозило навсегда заблудиться в этом лабиринте.

– Погоди. – Кэнди протянула руку и дотронулась до моей своей холодной ладошкой.

Я обернулась, а она, оглядевшись по сторонам и убедившись, что нас никто не слышит, нагнулась ко мне и прошептала:

– Детка, нельзя ли стрельнуть у тебя сигаретку?

Слегка усмехнувшись, я сказала:

– Конечно.

Пока я рылась в сумке, Кэнди оглядывалась по сторонам, как параноик, который услыхал взвод курка.

Я протянула ей пачку и спросила, нужна ли зажигалка.

– Нет-нет, детка. У меня есть. Спасибо, – прошептала она. – Мой старик ненавидит, когда я курю, но то, о чем он не знает, не повредит ему, верно?

В последней фразе она забыла включить фирменный мамочкин голос. Ее тон все равно был высоким, но она была гораздо больше похожа на женщину, которая говорит «мой старик», чем на трофейную жену-бездельницу, которой пыталась притворяться. Я готова поклясться, что у нее в шкафу – позади плащей «Берберри» и чемоданов «Луи Виттон» – лежит, засунутая в дальний угол, старая мотоциклетная куртка размера XS, которую я с удовольствием одолжила бы поносить.

Я попрощалась и повернула за угол вслед за Рыцарем. Там было фойе, на фоне которого закуток Пег мерк от стыда. Пространство было высотой в два этажа, огромная круглая лестница вела на второй этаж, а там, заполняя собой почти все, стояла рождественская елка, разукрашенная в стиле модных журналов по интерьеру. Поднявшись на второй этаж, я оказалась в коридоре с как минимум десятком закрытых дверей. Открыта была только одна, в самом дальнем конце.

Я прокралась на цыпочках и заглянула внутрь. Там была просторная комната с большим окном, выходящим на соседний пруд с фонтаном, а сама комната выглядела так, словно армейский склад проглотил небольшой зоомагазин. Стены были выкрашены в темно-зеленый и усеяны ружейными стендами, подставками для ножей и стеклянными витринами, где лежали старого вида ручные гранаты, полевые мины и еще всякое такое. И тут же, у окна, стояло несколько стеклянных аквариумов и клеток. Над двуспальной деревянной кроватью свисал потрепанный военный флаг. А на кровати сидел скинхед, сердито расшнуровывающий ботинки.

– Она выклянчила у тебя сигареты, да?

– Ага, именно так, – рассмеялась я, обходя и рассматривая весь арсенал.

Рыцарь пихнул ботинок в открытый стенной шкаф возле кровати и начал расшнуровывать второй.

– Она ни хрена не покупает их сама, потому что боится, что Чак узнает. Так что эта богатая жопа ворует их у меня.

Рыцарь казался раздраженным, но я подумала, что это смешно.

– Почему бы ей просто не давать тебе денег, чтобы ты покупал ей сигареты?

– Потому что пусть идет к черту.

Блин. Ладно. Меняем тему.

– Рыцарь, – сказала я, делая внутреннюю заметку.

– Ну чего? – Господи, да он правда зол. Ему и правда тут хреново.

– А зачем тебе в спальне тринадцать ружей, восемнадцать ножей, три сабли и четыре, нет, пять ручных гранат?

– Дедушка.

Ах ну да. Военный герой.

Рыцарь указал на стеклянную витрину, стоящую на столе у двери:

– Это все его медали. Старпер был крутым.

Я заметила, стараясь не обращать внимания на дедушкины медали, что нигде не было ни клочка скинхедской пропаганды или каких-то причиндалов. Все, кого я знала, украшали свои спальни тем, что им нравилось, тем, к чему они себя причисляли. Комната Ланса была полна всякой панк-рок-дряни. Моя комната была полна панк-рок-дряни, вырезок из журналов о супермоделях, моих рисунков аниме, рисунков Рыцаря и фотографий друзей. Комната Рыцаря была полна оружия. И зверей. И доказательств того, что когда-то в этой семье был мужчина, с которого он мог брать пример.

Я подошла к клеткам у окна.

– А это у тебя кто?

Рыцарь откинулся на кровать, приподнялся на локтях и сказал:

– Это Игор, Банана и Свити.

– О, дай угадаю. Игор – это игуана, Свити – змея, а Банана – канарейка.

– Банана – это змея, потому что она желтая, и я назвал ее так, когда мне было лет семь. Свити – это попугаиха. Она была мамина, но я забрал ее сюда, потому что Кэнди, тупица, вечно оставляла клетку открытой, и чертова кошка едва ее не съела. А Игор, да – это игуана. Она стерва.

Девочки. Они все были девочки. Маленькие беззащитные девочки, которых он посадил в клетки и защищал от опасности.

Желая развеять его настроение, я сказала:

– Слушай, у меня же твой рождественский подарок! Я подумала, может, ты захочешь открыть его заранее, потому что завтра я буду с семьей.

Это сработало. Улыбнувшись, Рыцарь сказал:

– Ладно, но тогда ты сперва откроешь мой. – Он вскочил и скрылся в шкафу. Через секунду он вытащил большую коробку.

Мы сели рядом на кровать, и Рыцарь вручил мне подарок. Конечно, вместо обертки он нарисовал черным маркером на коробке огромный, похожий на татуировку бант в натуральную величину.

Талантливый черт.

Я открыла коробку и вытащила пушистое, ужасно мягкое одеяло леопардовой расцветки. Оно было таким же мягким, как кожа на башке у Рыцаря. Почти.

Рыцарь сказал:

– Я нашел его в «Трэше». Оно напомнило мне твою сумочку. И тебе вечно холодно, так что оно будет греть тебя, когда меня нет рядом.

Оу-у-у-у-у-у.

Я поблагодарила его, громко поцеловала, одним движением развернула одеяло и накинула себе на плечи. Это было божественно.

Сунув руку в свою сумку, я вытащила гораздо меньшую коробку, которая, конечно, была разукрашена по самое некуда. «Пьер Импорт» поручил мне рождественскую упаковку покупок – возможно, потому, что это отвлекало меня от перестановки вещей в витринах, – так что подарок Рыцаря был весь обмотан краденой бумагой, лентами и бантами.

Сам подарок я заказала в интернете на следующий день после потери девственности. Когда Рыцарь наконец справился со всей упаковкой, он посмотрел на меня с непроницаемым выражением.

– Это вместо той, что я испортила, – заверещала я, еле скрывая возбуждение. – Я ее из Англии заказала.

Рыцарь поднял белую майку с лого группы, напечатанным на груди, и ухмыльнулся.

– Спасибо, – сказал он. – Но оригинал мне нравится больше.

У меня вытянулось лицо.

– Ой. Я думала, я нашла такую же. Прости.

– Ты и нашла, – сказал Рыцарь, сунув руку под подушку. – Но эту я люблю больше. – С этими словами он вытащил испачканную в крови майку, которую подстелил под меня на кровать Колтона неделю назад.

– Фу! Рыцарь! Ты что, спишь с этой пакостью? Это гадко!

Не обращая на меня внимания, Рыцарь поднес к лицу самое большое пятно цвета ржавчины и принюхался.

Я зарылась лицом в одеяло, чтобы он не заметил, как я краснею. Почему что-то такое гадкое вызывает во мне такую радость? Рыцарь отвел от моего лица пушистую ткань и сказал:

– Майка мне очень нравится. Спасибо.

– Я люблю тебя, – сказала я, укрывая одеялом нас обоих.

Мы валялись на кровати, целуясь и обнимаясь, целуясь и обнимаясь, до тех пор, пока мои ботинки не полетели в разные стороны, джинсы не оказались на щиколотках, а голова Рыцаря – у меня между ног под таким же пушистым одеялом леопардовой расцветки.

Он спросил меня, доверяю ли я ему, перед тем как войти в меня. Я еще подумала, что это странно, потому что в последний раз он задавал этот вопрос перед тем, как лишить меня девственности. И я не жалела ни секунды – хотя мне до сих пор было больно писать и подниматься по лестнице, – так что я кивнула и снова раздвинула перед ним ноги.

Конечно, к моменту оргазма я напрочь забыла про этот вопрос. Я и имя-то свое едва не забыла. Пока не услышала знакомое щелканье открывающегося ножа-бабочки, чтоб быть точной.

Бли-и-и-ин!

Я почувствовала укол ножа во внутреннюю сторону бедра, но, прежде чем я успела ощутить боль, губы Рыцаря уже были там, успокаивая, а его пальцы занялись траханьем. Все эти ощущения, собранные в бутылочное горлышко – боль, наслаждение, страх, желание – и борющиеся в моем мозгу за внимание, привели к короткому замыканию во всем теле. Я задергалась, как провод под током, и у меня из глаз посыпались искры.

Когда я пришла в себя, Рыцарь надел презерватив и вернулся в мое тело. На губах у него была кровь, к чему я уже начала привыкать, а в ледяных глазах – безумие.

Когда он вонзился в меня, градус моего наслаждения-боли только усилился. Да, было больно, но я и к этому начала привыкать. И не могла насытиться.

Я сорвала с нас майки, чтобы почувствовать его кожа к коже. Дверь его комнаты была раскрыта настежь, но мне было плевать. Мне было плевать на все, что не было Рональдом МакНайтом, поглощающим меня всю.

Рыцарь поднялся и сел на колени, подняв меня вместе с собой так, что я оказалась верхом на нем посреди кровати. Его вампирский рот вцепился в мой, и от вкуса всех дурных вещей сразу на его языке я чуть не спятила.

Просунув между нами руку, Рыцарь провел пальцем по свежему порезу и мазнул каплей крови по моему светлому, розовому соску. Я поглядела, как он слизывает ее, и тут же снова кончила.

Когда мы пришли в себя и снова натянули одежду, Рыцарь сказал:

– Обещай, что скажешь мне, если тебе будет больно. Ладно? Или если я буду пугать тебя, или если тебе будет неловко. Ты должна пообещать.

– Если честно, – сказала я, застегивая джинсы. – Раз уж ты об этом спросил, то мне было неловко, что твоя канарейка все это видела.

Рыцарь махнул на меня своей новой майкой и рассмеялся:

– Но это же попугай.

Он натянул майку и шагнул к клетке.

– Она и говорить умеет. – Постучав по решетке, он попросил птичку: – Свити, скажи «Биби, привет».

Чирик. «Иди ты на фиг». Чирик.

Рыцарь просиял от гордости.

Я хихикнула:

– Это я ей не нравлюсь, или это все, что она говорит?

– О, она всех ненавидит, – сказал Рыцарь, открывая клетку и просовывая птичке палец. – Я научил ее…

Следующее, что я увидела, был какой-то мелькнувший в воздухе шар белой шерсти и желтых перьев, и звуки, которые слышатся, когда вокруг тебя рушится мир.

Кошка Кэнди, должно быть, пробралась в комнату через раскрытую дверь, пока мы были отвлечены. Но все, что я знала, это то, что минуту назад Рыцарь был счастлив, а сейчас он стоит на коленях среди перевернутой комнаты, на кровати, засыпанной битым стеклом и медалями Второй мировой, и прижимает к лицу крошечную безжизненную птичку.

Лицо Рыцаря покрылось глубокими складками боли, он прижал колени к груди и раскачивался взад-вперед. Всхлипывая, он прижимал безжизненное тельце к лицу, как будто обнимал внезапно умершего ребенка. Звуки, которые он издавал, вызывали у меня слезы на глазах. Мне хотелось подойти к нему, успокоить, но я была уже знакома с этой тикающей бомбой и знала, что слишком поздно.

Рыцарь вскочил и понесся вниз по ступеням, а таймер у меня в голове показал 00:00.

Бум!

Мы все погибли!

Снизу донеслись вопли Рыцаря, визг Кэнди, звуки крушащейся мебели и бьющегося стекла. Все это отражалось от стен, разносилось по залу и наполняло меня ужасом. Особенно когда я вспомнила про другие часы. Те, что на стене, и они показывали почти четыре.

Мне надо было уводить его отсюда.

Я пошла по дому, следуя по пути разрушений, нанесенных Рыцарем. Сердце кулаком билось в мою грудную клетку, по мере того как звуки разрушения и крики Рыцаря становились все громче. Где я? Как я сюда попала? Когда я проснусь от этого кошмара?

Я вошла в двухэтажный зал в дальнем конце дома, который напоминал воронку от взрыва. Единственное, что осталось тут неразбитым – кроме двоих людей, – были окна от потолка до пола с обеих сторон огромного каменного камина.

Это был кошмар. Настоящий кошмар. Рыцарь размахивал железной кочергой, словно бейсбольной битой, разбивая одну за одной стеклянные створки встроенных шкафов по левой стене комнаты. Кэнди, визжа, заслоняла собой ближайшую витрину, полную фарфоровых кукол.

– Ты любишь все это? – орал он, разбивая очередную дверцу. Вышвыривая оттуда на пол какой-то фарфор, с криком: «И это тоже?» – он запустил очередную штуковину в стену над ее головой. Очевидно, это была музыкальная шкатулка, потому что, разбившись, она испустила несколько отрывочных нот.

Кэнди закрыла лицо руками и завизжала, чтобы он прекратил, своим высоким кукольным голоском. Не обращая на нее внимания, Рыцарь расколотил очередной шкаф и вытащил оттуда большое свадебное фото в хрустальной раме. Из его плеча шла кровь.

Протягивая фото матери, Рыцарь подошел к ней поближе и заорал:

– Ты хоть любишь его? Или тебе нужны только его деньги? – После чего разбил рамку об угол шкафа.

В два больших прыжка он оказался прямо возле матери, с кочергой в правой руке и окровавленной левой. Кэнди съежилась и отвернулась, продолжая заслонять маленький шкафчик, полный херни.

– Тебе насрать на все, кроме твоих таблеток и твоего барахла, – прошипел Рыцарь, наклоняясь над ней. – Ты не мать. Ты даже не человек на хрен. Ты дерьмовая потаскуха. Всегда только ею и была. Лишь бы платили.

– Рыцарь, – заорала я. – Прекрати!

Он повернулся ко мне, и в этот момент в дверном проеме с той стороны, где стояла Кэнди, появился человек, который бросился на него. Они, сцепившись, упали на пол, но Рыцарь тут же оказался сверху и начал что было сил лупить мужчину средних лет в дорогом костюме. Кэнди куда-то исчезла.

Эти двое катались по разбитому стеклу, пока Рыцарь не умудрился ухватить мужика левой рукой за галстук. Используя полосу синего шелка как удавку, он приподнял его голову с пола и изо всех сил с обеих сторон принялся бить по челюсти. Удары были такой силы, что голова несчастного буквально поворачивалась вокруг оси.

И тут я услыхала щелчок.

В дверях стояла крошечная, трясущаяся женщина, держащая крошечный пистолет с крошечным взведенным курком.

– Убирайся к чертям из моего дома, – сказала она. Все следы примерной матери куда-то исчезли.

Рыцарь медленно обернулся, тяжело дыша. Его отчим лежал под ним без сознания.

– Убирайся! – заорала она. По ее лицу стекала тушь. – Вали!

– Ты выбираешь его? – крикнул Рыцарь, все еще пытаясь отдышаться. – Он бьет тебя! Трахает других баб! И ты все равно выбираешь его?

– Я давно выбрала его! Я его жена! – завизжала Кэнди. Ее бриллиантовые кольца клацали по железу в ее трясущейся руке. – А тебя я никогда не выбирала!

Я побежала к нему.

Мне было плевать на пистолет.

Мне было плевать на стекло.

Мне было плевать на стонущего мужика, едва приходящего в сознание и ерзающего по полу.

Я побежала к своему парню.

Обхватив руками его трясущееся, бурлящее адреналином тело, я встала живым щитом между ним и этими жуткими словами, полными ненависти.

Он должен знать, что кто-то выбрал его.

Это я.

Тем же вечером, пока Кэнди и Чак были в госпитале, где Чаку вправляли нос, я помогала Рыцарю собирать вещи. Я не могла поверить, что Чак не обратился в полицию. Рыцарь пробурчал что-то насчет того, что у него тоже есть на него кое-что. Что бы это ни было, должно быть, оно было серьезным, если такой козел готов был смириться с такими побоями и помалкивать.

Я предложила убрать битое стекло, пока Рыцарь пакует вещи, но он велел мне оставить все как есть. Он сказал, что Кэнди утром прикажет горничной убрать все это. Как будто это было чем-то нормальным.

Мы сложили в рюкзак Рыцаря его оружие и одежду, взяли двух уцелевших зверей и поехали к Пег. Она улыбнулась, увидев нас, и сказала, что рада будет его принять. И я ей верила. Пег нужен был другой сын точно так же, как Рыцарю – новая мать.

«Видишь? Пег тоже выбирает тебя».

На другой день я пригласила Рыцаря провести Рождество с нами. У нас дома. С моими родителями. Он опустил донизу штанины и надел куртку с капюшоном – возможно, чтобы скрыть порезы на лице и десятисантиметровую рану на левом плече, которую, по-хорошему, надо было бы зашить, но даже при всем этом его скинхедский костюм был достаточно пугающим. Правда, родители, выпив по паре коктейлей, слегка расслабились, и сам Рыцарь тоже. Я показала маме несколько его рисунков, которые он мне нарисовал, и порадовалась, когда она хвалила их, а он смущался.

Когда я поцеловала его на прощание возле машины, он сказал, что это было лучшее Рождество в его жизни.

Я улыбалась всю дорогу по пути в свою ванную, где сунула палец в рот и выблевала обратно весь этот день.

29

Январь

– Но я хочу тату-у-у, – прохныкала я.

– Я тебе сказал – в следующий раз, как ты окажешься в моем кресле, я проколю тебе клитор. Ты сидишь в моем кресле. И я проколю твой чертов клитор.

– А и то и другое нельзя? – спросила я, хлопая ресницами.

– Панк, я не буду делать тату пятнадцатилетке. И мне плевать, сколько ты будешь ныть. Ты сама на фиг не знаешь, чего хочешь.

– Нет, знаю, – надулась я.

– Ты так думаешь, но я тебе клянусь, это пройдет. Если бы я в пятнадцать сделал тату, у меня бы сейчас на лбу было написано скинхед.

– А девочки взрослеют быстрее мальчиков. Мне, считай, сейчас по-мальчиковому восемнадцать.

– Попросишь меня, когда тебе будет восемнадцать по-девчачьи.

Хотя я терпеть не могла, когда мне говорили «нет», сам факт, что Рыцарь считал, что через два с половиной года мы все еще будем вместе, наполнил мое сердце хлопаньем маленьких крылышек.

Рыцарь выдал мне стопку Южного Успокоительного. Черт, так он всерьез с этим пирсингом. Он не разбрасывался стопками, если не хотел меня отрубить.

– Ну, можно, я хотя бы расскажу, какое хочу тату? – спросила я, беря стаканчик обеими руками.

– Угу. – Повернувшись ко мне спиной, Рыцарь стерилизовал что-то острое.

Я отхлебнула огненной воды, отдышалась и объявила:

– Я хочу рыцаря.

Это привлекло его внимание. Он обернулся и поглядел на меня, нахмурив брови, словно не был уверен, что правильно расслышал.

– Того самого рыцаря, – уточнила я. – Ну, про которого ты сказал, что это будет твоя следующая тату. Вот его я и хочу. – Сделав еще глоток для храбрости, я подняла левую руку и постучала большим пальцем по безымянному, там, где носят обручальное кольцо. – Вот тут.

Недовольная гримаса сменилась на лице Рыцаря моей любимой улыбкой. Нагнувшись, он поцеловал меня и сказал:

– Если ты все еще захочешь ее через два с половиной года, я буду самым счастливым в мире сукиным сыном.

Он снова поцеловал меня, уже крепче, и все внутри замерло в предвкушении. Теплота виски в желудке, лоток, полный иголок, пинцетов и марли, мальчик, которого я люблю, говорящий о нашем будущем. Боль и радость. Это было про нас. И одно не бывало без другого.

Когда Рыцарь оторвался от меня, у него была полноценная эрекция, которой мне так хотелось заняться.

Но у Рыцаря были другие планы. По крайней мере, сейчас.

Поглядев на меня с коварной усмешкой, он спросил:

– Ты мне доверяешь?

Это уже мои любимые слова в английском языке.

Прежде чем я закончила кивать, Рыцарь начал снимать мои драные джинсы, легинсы в тигровую полоску, которые были под ними, и кружевные трусики, которые я купила на свои рождественские деньги, чтобы порадовать его. Мне было дико холодно, а когда он протер мою промежность антисептической салфеткой, стало еще холоднее.

Господи. Так вот чем он занимается на работе все выходные? Протирает другим девушкам киски? Надо будет потом спросить у него.

Рыцарь еще чем-то позвякал на своем столике, а потом закрыл мою вагину листом прозрачного пластика. Я решила, что это часть процесса пирсинга, но тут Рыцарь потянулся и лизнул мой клитор сквозь прозрачный материал.

Что?

Замерев, я смотрела, как то, что должно было подвергнуться мукам, вместо этого тонуло в наслаждении. В моей позе при этом освещении мне было некуда деться. Черт, это было страшно секси, а Рыцарь при этом даже меня не касался. Его талантливый язык порхал и скакал по моей покрытой полиэтиленом киске, а его покрытые латексом пальцы удерживали листок на месте.

Я допила свою стопку, откинула голову назад и сжала зубы от напряжения, пока он дразнил меня. Мне хотелось большего – чего-то твердого и влажного, чего-то, что наполнило бы меня целиком.

Вдруг Рыцарь куда-то исчез. Я услышала звук расстегиваемой «молнии». Подняв голову, я увидела, как он натягивает презерватив. Поместив головку члена у самого входа, под листом прозрачной пленки, Рыцарь усмехнулся. Но не вошел в меня. Вместо этого он сорвал перчатки и заменил их новой парой.

Я ерзала под ним, ища облегчения, а он, приподняв пластик, приладил пару тонких щипчиков на левую сторону моего клитора. Зажмурившись, я вцепилась в края кресла, предвидя, как мою чувствительную, нежную плоть сейчас проткнет острая игла.

Но Рыцарь продолжил мучения. Он продвинул в меня свой член, может, на пару сантиметров, потом вынул и погладил меня сквозь пленку пальцем в перчатке. Я была агонизирующе близка к концу, но он продолжал держать меня там. Там, где ему хотелось.

Меня уже терзали в этом кресле, но это и близко не было похоже на прошлый раз. Ожидание сводило меня с ума. В любой момент меня могли оттрахать или пронзить. Что раньше? Удовольствие или боль?

Когда я уже собралась пнуть Рыцаря от раздражения, его член одним быстрым движением вошел в меня до конца, и мое тело благодарно сжалось вокруг него. Пока я отвлеклась на проклятия и судороги, Рыцарь сорвал пластик и другим быстрым, плавным движением пронзил меня. От внезапной боли мои мышцы напряглись, киска сжалась еще сильнее, и мой оргазм дошел до не испытанного прежде уровня.

Пока я стонала и ерзала, две руки в перчатках схватили меня за талию и сдернули мое тело к самому краю кресла так, что моя задница уже свешивалась с него. Потом Рыцарь перевернул меня на живот. И, как только мои ноги коснулись пола, ворвался в меня сзади.

Он стиснул руками мои бедра, а я вцепилась в края кресла. С каждым ударом Рыцарь рычал мне в шею, а мой свежепроткнутый клитор пульсировал в такт ударам моего сердца. Когда я почувствовала на своем плече зубы Рыцаря, его пальцы впились в мои бедра, а член внутри меня напрягся, я просто улетела.

Когда все кончилось, я краем глаза видела, как Рыцарь собирает все одноразовое пластиковое барахло – упаковки от игл, обертки, перчатки, презерватив и одну тонкую стальную иглу. Прежде чем выбросить в урну, он облизал ее.

– Слушай, но как же ты тут работаешь, если вокруг столько крови, а ты… Ну, понимаешь? – спросила я, прижимаясь щекой к винилу кресла. Все мое тело было расслабленным, и я была не в силах пошевельнуться.

– Не знаю. Когда я работаю, это меня даже успокаивает. Если только это не ты. Когда я прокалывал тебе соски, у меня так стояло, я думал, что сейчас кончу в чертовы штаны. Я даже слизнул кровь с перчатки, когда ты не видела. Это был ужас.

– Да ладно, – рассмеялась я, наконец найдя в себе силы подняться. – А я-то еще думала, какой ты профессионал!

– А сейчас? – ухмыльнулся он.

– Сейчас ты надо мной издевался. И, знаешь, лучше, если это не окажется обычной практикой, которая тут принята, иначе тебе придется искать другую работу.

Рыцарь рассмеялся и протянул мне небольшое зеркало, чтобы я смогла увидеть его произведение. Вот оно. Слегка изогнутая гантелька, проходящая сквозь левую сторону клитора.

О да-а-а.

Пока Рыцарь протирал меня и помогал одеться, он объяснял, как надо обращаться с пирсингом клитора. На него не должны попадать никакие телесные жидкости – от четырех до шести недель. Никакого орального секса без пластиковой защиты. Никакого секса без презерватива. А сам секс лучше в позиции сзади.

Презерватив… Что напомнило мне.

– Знаешь, я думаю, мне надо перейти на таблетки.

– Да? – спросил Рыцарь, помогая мне слезть с кресла.

– Ага, – сказала я, идя к задней двери покурить. Медленно. – От этих презервативов только больно. И они странно пахнут. А если я буду на таблетках, то, когда эта штука заживет, презервативы нам больше не понадобятся.

Рыцарь схватил с вешалки мою куртку и накинул мне на плечи.

– Я люблю тебя, – сказал он, наклоняясь и целуя меня. – Если хочешь, я могу пойти к врачу вместе с тобой.

Милый псих.

Воздух снаружи был морозным. Рыцарь прикурил мне сигарету, пока я растирала руки и собиралась с мужеством, чтобы задать ему вопрос, который мучил меня уже давно.

– Рыцарь?

– Чего? – спросил он, накидывая капюшон от майки. У Рыцаря была своя пилотская куртка, но он никогда ее не носил. Похоже, он не мерз так, как я.

Я сглотнула.

– Ну, мне просто интересно, откуда ты столько всего знаешь… ну, про секс? В смысле я никогда тебя ни с кем не видела, ну, с подружкой…

«С кем ты трахался? Сколько им было лет? Сколько их было? Можно мне узнать их имена и адреса? Ты их любил? Они были лучше меня? А где они теперь? Похоронены в лесу?»

Рыцарь затянулся и поглядел куда-то в проход, позади меня. Когда я уже решила, что он вообще предпочел не услышать моего вопроса, он сказал:

– Там, за углом, есть один бар, называется «Дух Шестидесяти Девяти». Там тусят все скины Атланты. Бармены там наши клиенты, и они обычно платили мне, чтобы я зашел прибраться после смены. Ну, и когда бы я ни зашел, там всегда были пьяные в жопу скинские телки, которые только и ждали, чтоб я отвел их домой.

От мысли о нем с другими у меня свело живот. Бабы. Скинхедские суки. На их фоне я наверняка дико неопытная. Я почувствовала, что краснею от ревности и злости, но продолжила:

– Ты с кем-нибудь из них встречался?

«Я твоя первая настоящая девушка? Я особенная?»

– После того, что я с ними делал? – фыркнул Рыцарь, выпуская из носа клуб дыма. – Ни хрена.

Мне стало страшно.

– П-почему? Что ты с ними делал?

Рыцарь покосился на меня так, что стало понятно, как ему надоели мои дурацкие вопросы, но все равно ответил:

– Я делал то, что я делаю. – Он снова выпустил носом дым. – Я пускал им кровь.

– Им это не нравилось? – Я сама ненавидела свои вопросы – такие наивные и детские. Рыцарь пускал мне кровь тысячу раз, и, конечно, сперва мне было страшно, но то, как он это делал, было так… секси. Разве это могло мне не нравиться? А если этим скинам не нравилось, значит ли это, что я урод?

Прищурившись, Рыцарь окинул меня оценивающим взглядом. Словно решал, может ли он доверить мне какой-то секрет. Мне показалось, он сейчас превратит меня в своего сообщника или в вампира, но я была согласна, если это будет значить, что я не такая, как все.

– Я не хотел, чтобы им нравилось, – сказал он.

Ох.

– Ты делал им больно, – прошептала я.

Рыцарь стиснул челюсти и кивнул, глядя прямо перед собой.

– Потому что кто-то сделал больно тебе.

Рыцарь зло поглядел на меня. Его зрачки в темноте казались огромными – черными, как то, что стояло за ними. Ему не надо было говорить мне, что там происходило. Он дал мне взглянуть и увидеть самой.

– Но мне ты не хочешь причинять боль.

Мои слова были тихими, но твердыми. Я произнесла их как утверждение, чтобы он знал, что у меня нет этого вопроса. Я была уверена в этом. Конечно, он резал меня, и кусал, и протыкал иголками, но это была его манера. Он причинял мне боль не нарочно. Он старался доставить мне удовольствие.

И у него это чертовски здорово получалось.

Рыцарь слегка кивнул головой. Как будто бы ему хотелось заткнуться, но что-то внутри его заставляло отвечать мне. Оставаться открытым.

– Потому что ты меня любишь, – сказала я.

Выражение лица Рыцаря смягчилось. Слегка приподняв брови, он снова кивнул.

Я улыбнулась и сделала шаг к нему. Обняв его руками за шею, я пропела, отчаянно стараясь поднять настроение:

– Потому что ты хочешь на мне жениться.

Руки Рыцаря легли мне на бедра, и он притянул меня к себе. Его глаза все еще были темными, а лицо суровым, и он не улыбался, когда, наклонившись к моему уху, прошептал:

– Да.

Его голос был грубым, а кожа – шершавой на ощупь.

– Ты… Да? – прошептала я в ответ.

Рыцарь кивнул и зарылся лицом в мое плечо. Я откинула капюшон с его головы и потерлась щекой по пушистым светлым волосам.

– Знаешь, – пробормотала я, – в Джорджии в пятнадцать лет можно выйти замуж, если у тебя есть записка от родителей.

Я почувствовала, как Рыцарь улыбается мне в плечо, а его руки скользят от бедер к моей заднице. Одним быстрым движением он поднял меня, а я в ответ обхватила его ногами за талию. От этого мой новый пирсинг протестующе взвизгнул, но я не слушала. Я просто не могла. Я была слишком занята – я чувствовала, как язык Рыцаря скользит по моему, я пробовала его на вкус, который был и моим, я гладила пальцами его бархатно-мягкий ежик, я восхищалась тем, как его пульс бьется в унисон с моим – так было всегда, когда наши сердца оказывались рядом.

Когда Рыцарь, откинув голову, поглядел на меня, его зрачки все еще были расширены, но за ними больше не было темноты. Там улыбалось мое отражение.

– А раз ты хочешь жениться на мне, значит, ты сейчас сделаешь мне это тату?

– Черт, ты никогда не сдаешься, да? – хихикнул Рыцарь.

Просияв, я помотала головой, и он снова поставил меня на ноги.

– Ладно, но – с одним условием. Ты дашь мне сделать его на внутренней стороне пальца.

Я кивала, хлопала в ладоши и прыгала всю дорогу до кресла.

Так что, выходит, я была права, когда думала, что обручусь до конца десятого класса. Я просто не понимала, что это будет чертов скинхед Скелетон.

30

Дорогая бб!

С Валентином тебя.

Я специально заказал это для тебя, но никогда не думал, что мы с тобой столько пробудем вместе, что я смогу подарить их тебе.

Каждый день я просыпаюсь с мыслью, что что-то испорчу, или что все это вообще был только сон. Но ты почему-то все еще здесь. Я не знаю почему. Я такой чертов козел. Я бедный. У меня нет друзей. И я даже ненавижу собственную семью. Но я люблю тебя. Я так тебя люблю, что мне страшно. Я боюсь, что причиню тебе боль. Я боюсь, что, если я это сделаю, ты меня бросишь. И я боюсь, что из-за меня ты не встретишь кого-то лучше.

Но я не могу тебя отпустить. Так что, пока ты не поймешь, какое я дерьмо, я буду самым счастливым дерьмом на свете.

С любовью.

Рыцарь.

Я потянулась через деревянный стол, каждый сантиметр которого был изрезан чьими-то именами и инициалами, и поцеловала своего парня. Своего милого, психического, ненавидящего себя самого парня. На День Валентина Рыцарь сделал мне сюрприз, пригласив меня в мой любимый ресторан «Яхт-Клуб» в Литтл Файв Пойнтс. Это был загвазданный бар с выпендрежным названием, куда мы ходили с мамой и где людям разрешалось вырезать на столах. С тех пор как мы пришли, я нашла тут уже три надписи ББ.

Сев обратно, я поглядела на свою левую руку. На ладони лежал маленький пакетик, выпавший из записки Рыцаря, а на внутренней стороне безымянного пальца темнел силуэт рыцаря на коне. От вида всего этого я разулыбалась как ненормальная.

В прозрачном пакетике было два сердечка из хирургической стали, и сквозь каждое проходила выгнутая гантелька. Другие парни дарят своим девушкам на Валентина сережки. А мой – колечки для сосков.

– Какие крутые! – сказала я, приподнимая пакетик. – Хочу поскорее их надеть! Огромное спасибо!

– Это я хочу поскорее их надеть, – сказал с ухмылкой Рыцарь.

– У меня тоже кое-что есть для тебя, – сказала я. Засунув руку в сумку, я вытащила сверток.

Рыцарь посмотрел на меня с подозрением, но взял подарок. Пока он развязывал все пятнадцать ленточек, которые я туда накрутила, я быстро скинула чипсы и жареного цыпленка со своей тарелки в салфетку на коленях. С Рыцаря легко могло статься накормить меня силком, так что я научилась выкручиваться.

Рыцарь справился со всеми моими обертками, достойными мумии фараона, открыл коробку и вынул простую рамку, которую я сперла на работе. Внутри была наша с ним фотография, где мы стояли возле искусственной елки, украшенной самодельными гирляндами. Ее сделала моя мама.

– Я заметила, что у тебя в комнате нет никаких фотографий, – сказала я.

Рыцарь смотрел на меня широко раскрытыми, затуманившимися глазами. Рот у него был приоткрыт, но он ничего не говорил.

– Рыцарь?

Он так и сидел молча, уставившись на картинку. Я только надеялась, что не задела ничего больного. Поскольку Рыцарь никогда не говорил о своем прошлом, я не знала, что могло сорвать его с катушек. Ну, я знала, что наркотики были вне вопроса. И смерть животных. И обсуждение его манеры одеваться. И все, что касалось его родителей. Я, конечно, училась, но это был непростой путь.

Наконец Рыцарь, сглотнув, выговорил:

– А можно мне… еще?

– Еще? Фотографий?

Он кивнул и поглядел на меня. Ледяные голубые глаза лучились искренностью.

– Ага. Я хочу такую для своего рабочего стола.

– Ну, конечно. Я напечатаю…

– …И еще одну мне в бумажник. И в машину. И в школьный шкафчик, – перебил он меня на полном серьезе.

Чертов псих. Милый.

Переложив салфетку с едой на соседнее сиденье, я обошла стол и села рядом с ним, обхватила за шею руками и поцеловала как минимум четыре раза – по одному за каждую фотографию, которую он попросил. Рыцарь сгреб меня в охапку и посадил к себе на колени, и я счастливо заверещала.

Он целовал меня, пока возле моего бедра не вспух здоровый бугор, а потом сказал:

– Я так тебя люблю.

– Правда, что ли? – спросила я, скользнув губами по его щеке. – А почему я тогда не вижу на этом столе надписи «Рыцарь любит ББ»?

Я и моргнуть не успела, как Рыцарь выхватил свой нож, крутанул его, выпустил лезвие и принялся за работу.

Другие парни вырезают инициалы на деревьях, а мой увековечил наши на столе в баре с названием «Яхт-Клуб».

Когда мы вышли из ресторана и отправились обратно в тату-салон, было уже совсем темно. На всех деревьях на площади висели гирлянды маленьких белых лампочек, оставшиеся после праздников, и эффект был потрясающим. Хотя было холодно, я была готова подвергнуться риску промерзнуть до костей ради хотя бы нескольких романтичных минут.

– Пошли, – сказала я и потащила Рыцаря за руку к бирюзовой скамейке под скелетом когда-то лилового миртового дерева. – Давай тут посидим.

Рыцарь не стал задавать вопросов. Он натянул капюшон, закурил сигарету и взял меня за руку.

Я тесно прижалась к нему, чтобы было теплее.

– Когда ты проколол мне соски, – сказала я, краснея при этом воспоминании, – я утром вышла, села тут и смотрела на восход солнца. Ты еще спал, и я пошла купить что-нибудь на завтрак. Увидела эту скамейку, и… Это было так странно. Я просто сидела и смотрела, как всходит солнце. Как будто я у себя дома.

– Я не спал, – мрачно заметил Рыцарь. – Я всю ночь не мог заснуть и думал о том, что ты сказала… Ну, что я не хочу сделать тебе больно. – Он отвернулся и затянулся. Я знала эту паузу. Он готовился сказать что-то трудное.

Сделав глубокий вдох, Рыцарь встретился со мной глазами и продолжил:

– Первый раз в жизни кому-то было не все равно, жив я или подох. И это была чертова Брук Брэдли, та самая девочка, в которую я влюблен еще с младшей школы.

Он говорил обо мне так, как я обычно говорила про Ланса. Мне была знакома эта тяга. У меня чуть не лопнуло сердце при мысли, что Рыцарь все эти годы любил меня, а я даже не знала, но я была рада за него. Рыцарь преуспел там, где мне не удалось. Он заставил меня полюбить его. Он сделал это.

– И я велел себе не слишком радоваться, ведь я наверняка погубил все свои шансы, потому что был такой козел. Так что, когда я утром услышал, что ты встала и уходишь, я просто решил, что ты убегаешь. И даже не попытался остановить тебя. Просто лежал и сам себя ненавидел.

Рыцарь отвернулся и сделал очередную затяжку, но я поймала его лицо в свои ледяные ладони, повернула к себе и поцеловала примерно сто раз. Наконец, оторвавшись от него, я сказала:

– Прости пожалуйста. Я же не знала.

Рыцарь слегка улыбнулся, настолько, насколько позволяли мои руки по обеим сторонам его лица, и ответил:

– Чего ты извиняешься? Когда ты вернулась, это был самый счастливый миг всей моей чертовой проклятой жизни.

Отпустив лицо Рыцаря, я увидела, как его улыбка из милой становится хитрой.

– А потом ты была такой клевой, когда готовила завтрак в моей куртке, что мне пришлось пойти в ванную и там дрочить все утро.

– Фу-у-у! – завизжала я, пихая его локтем под ребро. – Я не хочу про это слышать! Я думала, ты там чистишь зубы!

– Ну, это тоже, – ответил Рыцарь с ухмылкой. В свете белых огонечков вокруг нас она казалась мягкой.

– Как ты думаешь, сколько стоит тут аренда квартиры? – спросила я. – Если приготовление завтрака так тебя заводит, я хочу делать это каждое утро.

– До хрена, – ответил Рыцарь. – Мне точно придется искать соседа. Аренда в городе просто безумная.

– А что, если этим соседом буду я? – с надеждой спросила я.

– Панк… Я больше всего на свете хотел бы жить с тобой, но у меня нет ден…

– Ш-ш-ш, – прошептала я, касаясь пальцами его губ. – Давай просто притворимся. Ладно? Если бы мы не были такими бедными, а я не была такой малолеткой, где бы ты хотел жить?

Рыцарь выпустил струю дыма и поглядел на меня с игривым блеском в глазах.

– Честно? – спросил он, словно ему нужно было разрешение на то, чтобы сказать мне секрет. Оглядевшись вокруг, он сделал глубокий вдох и показал пальцем куда-то мне за плечо. – Вон там.

Я обернулась и поглядела в направлении его пальца. На другом краю перекрестка было темно, и я с трудом разглядела очертания старого двухэтажного викторианского здания, нуждающегося в ремонте.

– То-о-очно, – сказала я. – И мы бы чинили его по выходным. Покрасили бы в серый. Это мой любимый цвет.

– Что, как в той песне у «Считающих Ворон»? – с отвращением спросил Рыцарь.

– А ты знаешь «Считающих Ворон»? – рассмеялась я.

– Только никому не говори, – пихнул он меня локтем.

Я захихикала:

– Это было бы прекрасно. Ты бы ходил на работу пешком, а я могла бы ездить в школу на твоей маши…

Рыцарь даже не дал мне договорить, расхохотавшись:

– Да ты даже залезть сама в нее не можешь.

– Заткнись. Могу, – огрызнулась я. – Не важно. – Я окинула его предостерегающим взглядом. – И я бы возвращалась домой из школы и шла бы на работу… – Оглядевшись вокруг, я указала пальцем в направлении здания с огромным черепом на входе. – Вот туда, в «Трэш»… И мне бы там делали скидку на одежду, а после работы мы оба могли бы ходить куда-нибудь на ужин…

– Как, и ты бы не готовила мне ужин каждый вечер? – спросил Рыцарь, притворяясь возмущенным.

Теперь пришел мой черед прыснуть со смеху.

– Нет, если ты хочешь остаться в живых, – фыркнула я. – О-о, – сказала я, указывая на вход на платформу. – А отсюда, окончив школу, я могла бы ездить в город, учиться в Университете Штата Джорджия.

– А кем ты хочешь быть, когда вырастешь? – спросил Рыцарь. – Но если ты снова скажешь, что хочешь плясать в Лас-Вегасе, то я всерьез обосрусь.

– Не знаю. Может, учителем? – сказала я. – Или психологом. Я та-а-а-а-ак люблю психологию. А может, я могла бы стать арт-терапевтом? Такое вообще бывает?

– И мамой? – спросил Рыцарь, каменея лицом.

– Ага, – ответила я. – И мамой. Это уж точно. О! Я же забыла тебе сказать! У Джульет будет мальчик!

Рыцарь не ответил. Он смотрел куда-то сквозь меня.

– Я… – Его голос дрогнул, и я увидела, что он думает о чем-то своем. – А что, если они… Если они будут… как я?

– Какими? – переспросила я. – Умными? Сильными? Талантливыми?

– Ты знаешь какими. – Рыцарь взглянул на меня с неожиданным раздражением. – Такими уродами.

– Прежде всего, – сказала я, слегка повысив голос, – все, что с тобой не так, это из-за твоих родителей. А ты же не будешь таким, как твои родители. И знаешь почему?

Рыцарь снова смотрел сквозь меня. Он меня не слышал. Он ушел в свою темноту. Я переплела свои пальцы с его и слегка сжала руку, чтобы он снова поглядел на меня.

– Потому что тебе не насрать, – сказала я.

Рыцарь снова отвернулся от меня, но ответил на мое пожатие.

– Ты не знаешь, что у меня внутри, Панк. Когда я с тобой, оно уходит, но не навсегда. Оно никогда не уйдет. Я борюсь с этой жаждой каждый день, но каждую ночь она приходит ко мне во сне.

Обернувшись ко мне, он признался:

– Я всех убиваю, каждую ночь, всю ночь, Панк. Людей. Зомби. Я рублю их мачете на мелкие куски. Я чувствую запах крови и просыпаюсь от этого со стояком. Я…

– Ну и что? – перебила я, стараясь остановить раскрутку этой спирали самоуничижения. – У тебя просто живое воображение. Ты художник. Пока ты никого не убиваешь на самом деле, все хорошо. Плюс, – добавила я, подмигнув, – мамой наших детей буду я, так что они, несомненно, будут прекрасны.

Но Рыцарь не рассмеялся. Вместо этого он заправил длинную прядь мне за ухо и сказал:

– Да, ты прекрасна, Панк. Ты чертовски прекрасна. Ты не должна тратить время на меня. Не должна говорить о том, какие у нас будут дети. Ты должна найти хорошего, нормального парня и родить ему хороших, нормальных детей.

– Рыцарь, какого хрена? – огрызнулась я, отнимая у него руку, чтобы свободно размахивать ею в воздухе. – Я что, похожа на девушку, которой нужно хорошее и нормальное? На всякий случай, если ты забыл, у меня бритая голова, пирсинг, татуировка, и я ношу бойцовские ботинки. Я что, похожа на девушек, которые выходят замуж за бухгалтеров?

– Снаружи – нет, – сказал Рыцарь. – Но я же знаю тебя. Я знаю, что глубоко внутри ты хочешь белый дощатый забор. Двух с половиной детей. Все вот это вот. И ты этого заслуживаешь.

– И ты тоже, – фыркнула я. – Когда ты уже выкинешь все это из своей головы? Ты не удерживаешь меня от чего-то лучшего. Ты и есть мое самое лучшее. Погляди вокруг, Рыцарь, – сказала я, обводя своими замерзшими руками мерцающее, безумное ночное великолепие Литтл Файв Пойнтс. – Как может быть что-то прекраснее этого всего?

Часть 3

31

Март

Я засунула пять двадцаток под цементный блок у задней двери и уселась на него в ожидании, что Рыцарь приедет за мной и заберет с работы. Мы с Тони ни разу не общались со времени нашего «маленького договора», но Рыцаря не превратили в отбивную, и я продолжала платить. Уже семь сотен. Это было до фига, но я была уверена, что Рыцарю общение со мной обходилось еще дороже – бензин на мои бесконечные подвозки, вся еда, которую он в меня впихивал, алкоголь и сигареты, от которых я никогда не отказывалась. По крайней мере, я могла сохранить ему жизнь.

Я услышала рев его машины задолго до того, как она появилась из-за угла. От этого звука мое сердце забилось быстрее. Даже при том, что я научилась забираться сама, Рыцарь всегда выходил, чтобы поцеловать и подсадить меня. Ну и, конечно, слегка хватал при этом за задницу.

Засунув мешок с моим барахлом назад, он захлопнул дверцу. Моя мама так и считала, что я провожу ночь с пятницы на субботу у Джульет, и подбирала меня каждую субботу возле работы. На самом же деле я проводила ее, скорчившись на диванчике в комнате для сотрудников в тату-салоне, в компании восемнадцатилетнего скинхеда.

Как бы я ни любила, когда мы были вдвоем, в тату-салоне было особо нечем заняться. У Пег в доме хотя бы был телевизор. Думаю, мы могли бы ночевать и там, там хотя бы кровать была нормальной, но нам было как-то неловко находиться у Пег, если она была дома. Ну, я же была бывшей девушкой ее сына. Хорошо ли, чтобы она слышала, как я скриплю по ночам кроватью с другим парнем?

Я спросила, перекрикивая рев мотора и орущую музыку:

– А что ты раньше делал по вечерам, когда меня не было? Ну, в смысле как развлекался?

Рыцарь выключил музыку и сказал:

– Я ходил в «Дух Шестьдесяти Девяти», но ты же, наверное, туда не захочешь?

Ага, в бар, где он снимал скин-телок. Нет уж, спасибо.

– Но есть еще одна штука, которую я любил делать. – Рыцарь отвел глаза от дороги ровно настолько, чтобы коварно мне подмигнуть. – Я тебе покажу.

Заехав на парковку позади тату-салона, он поставил машину в дальнем конце и выскочил наружу.

Я тоже выпрыгнула, но еще не успела взять свои вещи, как Рыцарь сказал:

– Оставь их пока в машине. – После чего, засунув руку под сиденье, вытащил оттуда видавшую виды бейсбольную биту.

Захлопнув дверцу, я обошла машину, дыша на руки, чтобы согреть их.

– И что? Мы пойдем играть в бейсбол?

Рыцарь хихикнул:

– Точно, Панк. Можно и так сказать.

Вместо того чтобы пойти в проход, он повернулся и пошел с парковки в другую сторону от главного перекрестка. Улицы там были плохо освещены, а домишки на них были устрашающими. Примерно туда же мы шли, когда ходили в «Боты&Подтяжки», но в темноте этот район имел гораздо более зловещий вид.

Однако рука Рыцаря на моем плече и старая бита на его плече придавали мне храбрости. Мы прошли промзону, где находился магазин, и Рыцарь свернул налево и повел меня прямо в небольшой лесок. Я должна была бы испугаться, но мне не было страшно. Мне было интересно. Рыцарь собирался показать мне кусочек своей прежней жизни, и ради этого я готова была идти по горящим углям.

Немного пройдя по лесу, Рыцарь остановился. Оглядевшись, я поняла, что мы стоим перед двухметровым сетчатым забором, поверх которого накручено еще с метр колючей проволоки. По другую сторону несколько тусклых фонарей освещали нечто, напоминающее площадку сбора заброшенных автомобилей.

– Это… мы сюда шли? – спросила я.

– Сюда, – ответил Рыцарь, наклоняясь и приподнимая нижний край металлической сетки настолько, чтобы просунуть туда биту и сорокапятикилограммовую подружку. – Пролезай.

Я послушалась. Не задавая никаких вопросов. Я даже не спросила, где мы. Я просто пролезла под забором, стараясь не зацепить драгоценную куртку Рыцаря о торчащие края.

Когда я была внутри, Рыцарь просто перемахнул через забор, плюя на колючую проволоку. Мне было особо некогда восхищаться его ловкостью, потому что, как только он оказался рядом со мной, я услышала лай. Громкий. И он приближался прямо к нам.

Не говоря ни слова, Рыцарь подобрал биту и вручил мне, потом нашел на земле упавшую ветку и, присев рядом со мной на корточки, положил ее себе на колени.

Черт возьми. Он что, развлекается собачьими боями? Мы для этого сюда пришли? И зачем он отдал мне чертову биту? Он что, будет драться голыми руками?

Спустя пару секунд из-за горы битых машин вынырнуло лающее чудовище. Это была некая помесь питбуля с овчаркой, у которой практически шла пена изо рта. Затаив дыхание, я так стиснула биту в руке, что, казалось, у меня сейчас лопнет кожа на костяшках пальцев. Хотя мои легкие, похоже, отказались работать, сердце стучало за двоих, гоня кровь с удвоенной скоростью по оцепеневшим и неподвижным конечностям.

Едва эта адская собака увидела Рыцаря, она перестала лаять, но продолжала приближаться к нему, скаля зубы. Когда до его вытянутой руки остался десяток сантиметров, я зажмурилась, стараясь не заорать.

Но ничего не случилось. Открыв глаза, я обнаружила, что адский пес нюхает Рыцарю ладонь. Так же, как с Шепом, тот протянул собаке открытые руки и дал обнюхать их со всех сторон. Пес завилял своим обрубком хвоста и выжидательно уставился на Рыцаря. Тот предложил ему понюхать палку, лежащую у него на коленях, а потом в последний момент вырвал ее у пса изо рта.

Господи! Зачем он его дразнит? Он спятил?

Но чудищу это явно нравилось. Он подпрыгивал и пытался ухватить палку. Рыцарь поднялся, швырнул ее со всей силы, и пес унесся за ней в ночь, как летучая мышь.

Рыцарь обернулся ко мне, и я забарабанила обеими руками по его груди, крича шепотом:

– Я ДУМАЛА, ЧТО СДОХНУ СО СТРАХУ, КОЗЕЛ!

Рыцарь улыбнулся мне той самой улыбкой – обезоружив меня с той же легкостью, что и пса – и сказал, пожимая плечами:

– Я же тебе говорил, с животными я гораздо лучше, чем с людьми.

Закатив глаза, я наклонилась, стараясь пережить сердечный приступ, а Рыцарь обернулся и оглядел автомобильное кладбище. По самой его середине проходила грязная дорога, ведущая от забора к крошечному белому зданию у подножия пологого холма. На его вершине, недалеко от нас, стоял старый «Кадиллак» цвета шампанского, который, похоже, привлек внимание Рыцаря.

Указав на него, он спросил:

– Как ты относишься к «Кадиллакам»?

– Если честно, я предпочитаю скоростные машины, – ответила я. – Я ни черта не знаю про «Кадиллаки», но могу сказать, что вот эти, конца 80-х, с тряпочным верхом, просто смешные. Типа кого они хотели обмануть? Всем же ясно, что это ни хрена не кабриолет.

Рассмеявшись, Рыцарь сделал в сторону машины легкое движение головой:

– Хочешь его расфигачить?

Я взглянула на него и увидела, что его лицо светится, находясь в тени. Зубы сияли. Глаза излучали белый огонь. От исходящей от него энергии дрожал воздух. Все вибрировало. Мне захотелось захлопать в ладоши и запрыгать. Наконец-то, может, в первый раз мы с Рыцарем собрались повеселиться по-настоящему.

– Да-а-а! – ответила я, счастливо улыбаясь и закидывая биту на плечо, как делал Рыцарь по дороге сюда. Со словами: «Дамы первыми» – он протянул руку к обреченному средству передвижения, и я прицелилась в лобовое стекло. Такая уж судьба выпала этой штуке.

Разбежавшись, я размахнулась и врезала битой по стеклу со всей силы, на какую было способно мое худосочное тельце. В последний момент я отвернулась, ожидая града осколков, но бита только скользнула по стеклу и вылетела у меня из рук.

Рыцарь так ржал, что едва не откусил себе палец. Я никогда не видела, чтобы он так хохотал, и это единственное, что примирило меня с унижением. Это я его рассмешила. Никто не мог заставить его смеяться, только я. И не важно, хотела я того или нет.

– Я рада, что хоть кому-то весело, – сказала я, упирая руки в бока и притворяясь оскорбленной.

Рыцарь подобрал биту и подошел ко мне, продолжая смеяться.

– Ой, я тебя люблю, – сказал он, чмокая меня в обиженно поджатые губы. После чего одним ловким прыжком вскочил на крышу «Кадиллака».

Топнув по крыше, он поднял биту над головой, как какой-то средневековый король, готовящийся поразить дракона мечом. Замерев, я смотрела на мышцы, вздымающиеся под майкой за секунду до того, как он обрушил биту ровно в то место, куда целилась я две минуты назад. Время буквально застыло, когда лобовик взорвался миллионом крошечных кубиков стекла. Осколки, как конфетти, взлетели в ночное небо, поблескивая в свете мартовского полнолуния, и с мелодичным перезвоном осыпались на землю.

Я вскинула руки в молчаливом салюте, когда Рыцарь забил свой решающий гол. Он, сияя от уха до уха, спрыгнул с крыши и вытащил из кармана свой нож-бабочку.

– Держи, – сказал он, вручая его мне. – Почему бы тебе не оприходовать эту тряпку сверху, которая тебе так понравилась?

Да-а-а-а-а.

Ухмыляясь, я выхватила у него нож и раскрыла его, впервые даже не задев костяшки пальцев. Это было не так впечатляюще, как у Рыцаря, но я видела, что он все заметил.

Пока я кромсала и отдирала ткань от металла, Рыцарь, обходя машину вокруг, выбил все стекла. Закончив, он обменял у меня нож на биту.

– Я оставил тебе все фары, – сказал он, подмигивая.

Ну, разве не джентльмен?

Когда я вмазала по первой из задних фар, она провалилась внутрь, издав вполне правильный звук. Остолбенев, я поглядела на Рыцаря. У меня получилось! Он ухмыльнулся и беззвучно зааплодировал.

Неудивительно, что ему нравится эта херня, думала я, с легкостью разбивая остальные три фары. Я ощущала себя дико крутой и сильной.

Сунув биту Рыцарю, я забралась на багажник, пока он ходил кругами, лупя по дверям, капоту и всем прочим ровным поверхностям. Усевшись на холодном железе, я в восторге следила за ним. Агрессия выходила из него так естественно. Мне пришлось разбудить в себе что-то дикое и чуждое только для того, чтобы разбить фару, а ему, Рыцарю, явно приходилось прилагать усилия, чтобы не быть агрессивным. Зато тут он был на свободе.

Когда Рыцарь расколотил все вдребезги, он вскочил на передний бампер и стал прыгать, отчего машина подо мной задрожала и заскрипела. Захихикав, я вцепилась в багажник оледеневшими пальцами, стараясь удержаться и не соскользнуть.

Как раз когда я собралась заорать, чтоб он остановился, бампер под тяжестью ноги Рыцаря отвалился с ужасным скрежетом. Мы оба зашлись в приступе беззвучного хохота. У меня по щекам текли слезы. Рыцарь забрался на багажник и лег возле меня. Наши тела беззвучно дрожали.

Пытаясь отдышаться, я взглянула вверх и увидела, что звезды над нами тихонько подрагивают, как будто тоже хохочут. На шее я почувствовала теплое дыхание Рыцаря, а он, просунув руку под мою талию, привлек меня к себе. Его тело было большим и надежным. Я вдохнула. Выдохнула. И на какой-то краткий миг в эпицентре всего этого разрушения я обрела покой.

Когда Рыцарь игриво прикусил мне мочку уха, я услыхала вдалеке голос, который не принадлежал ему.

– Кто на хрен еще тут? – Голос был грубым, заплетающимся, и за ним последовал звук, похожий на взведение курка.

Прежде чем я успела как-то среагировать, Рыцарь уже соскользнул с багажника, таща мое застывшее тело за собой. Мы скорчились, пригнувшись, за передней шиной. Я чувствовала, как по венам бежит парализующий страх.

– Я вас прстлю на хрен. Слышьте? Вы в частной собсности. У мня тут права, сучьи дети!

Я поглядела в сторону забора. Я, может, еще и смогла бы быстро протиснуться под ним, но у Рыцаря не было никаких шансов перескочить так, чтобы его не заметили. И не пристрелили.

Мы были в чертовой ловушке.

Я поглядела на Рыцаря, который умудрился без единого звука подобрать биту. Он смотрел на меня. Игры окончились. Глаза зомби вернулись.

Никто из нас не шевельнулся. Мы оба, не сговариваясь, решили переждать, затаившись, пока горизонт не очистится. Звук шагов, ступающих по гравию, все приближался. Я почувствовала, как по спине бегут капли пота.

Взобравшись на холм, владелец автокладбища остановился как раз по другую сторону «Кадиллака». Его тень в лунном свете касалась моих коленок, а облако дыхания, вырвавшееся из открытого рта, когда он заорал: «Ну и где ты, дерьма кусок?» – затуманило воздух прямо передо мной.

Мы с Рыцарем затаили дыхание, ожидая, что он сейчас повернется и уйдет с холма. Еще пару секунд, и мы будем в порядке. Нам надо только переждать еще…

Черт.

Из пространства между машинами на меня уставились два черных сияющих глаза. Черных внимательных звериных глаза. Наклонив голову набок, чертов пес как будто решал, выдавать ли наш секрет. Он привык служить засранцу, который кормил его, но что-то в нем как будто хотело защитить и того, кто был к нему ласков.

Рыцарь вытянул руку, предлагая собаке внимание в обмен на молчание. Пес явно задумался над предложением, его глаза какое-то время перебегали с Рыцаря на человека позади нас, но потом он сделал шаг вперед, принимая предложенное.

Не успела я с облегчением перевести дух, как жетоны на собачьем ошейнике тихо звякнули, отчего тень головы – и пистолет – повернулись в нашу сторону. Все, что произошло после, случилось одновременно.

Рыцарь исчез.

Раздался выстрел.

Человек застонал.

Тело рухнуло на землю.

Земля задрожала.

Раздались приглушенные звуки борьбы.

Хруст гравия и рычание.

Громкий удар и тишина.

Еще один.

И еще.

И еще.

Мои руки на холодной земле.

Я ползу на четвереньках.

Выглядываю из-за переднего бампера.

Рыцарь, стоящий над упавшим телом.

Везде черная жижа, похожая на моторное масло.

В ней топчется пес.

Черные глаза.

Глаза зомби.

Забор.

Сперва я просунула под него ногу, оттолкнулась руками и в спешке зацепилась спиной. Прежде чем я успела пролезть, Рыцарь перемахнул через забор и вытащил меня оттуда за ноги. Взявшись за руки, мы побежали по лесу, по темным улицам. Мои легкие жгло, как огнем, ноги горели, но я продолжала бежать вровень с ним.

Когда мы свернули в наш проход, я рухнула задыхающейся, стонущей кучей рядом с пожарной лестницей. Рыцарь с рыком вмазал битой по стене рядом с лестницей, сломав биту пополам, и вышвырнул обломки в мусорный ящик в конце прохода. Эхо от лавины посыпавшихся обломков отразилось от стен.

«Биби, режь желтый провод! Быстро! Он сейчас рванет!»

Я поднялась, стараясь вести себя как ни в чем не бывало и одновременно пытаясь отдышаться, и сказала:

– Господи. Вот уж умеешь ты развлечь девушку.

Но Рыцарь не рассмеялся. Вместо этого он схватился руками за голову и заорал:

– Заткнись! Заткнись ко всем чертям!

Его крик ударил меня, как кулак, и я отпрянула.

Рыцарь повернулся и посмотрел на меня. В его глазах стояла чистая злоба. Ненависть.

– Я его убил.

– Что? – переспросила я, не осознавая его слова.

– Ты что, оглохла! Я убил его! Разбил его чертову голову! Смотри сюда! – Рыцарь раскинул руки и повернулся ко мне лицом.

Я посмотрела. По-настоящему посмотрела. Глаза Рыцаря были безумны. Грудь под надписью на майке тяжело вздымалась. Сама надпись теперь была замазана чем-то темным и ярким. На его лице ходили новые желваки, там, под кожей, которая была забрызгана тем же темным веществом.

Рыцарь выглядел как человек, который только что забил другого человека насмерть бейсбольной битой. Как монстр, пожирающий человеческое сердце и воющий на луну. Я хотела сказать ему, что он ошибается. Что он никого не убивал. Но один взгляд в его глаза подсказал мне, что лучше заткнуться. Чернота души заполняла его глаза, и он сам выглядел ожившим трупом.

– Он целился в тебя, – ткнул Рыцарь в мою сторону окровавленным пальцем. – Он направил на тебя чертов пистолет.

Рыцарь тяжело дышал от ярости и трясся от адреналина. Казалось, ему снова хочется убить кого-нибудь. Ну, или меня.

– Эй. Все кончилось. Шшшшш. Все кончилось. – Я медленно протянула руку, как он сам делал с собаками. Его лицо сморщилось, и он зажмурил глаза.

– Шшшшш… – Я переплела свои пальцы с его, наблюдая, как его дыхание становится отрывистым, словно он борется со слезами. Как будто я причиняю ему боль. Потом он вдруг резко сжал мои хрупкие пальцы, и уже мне пришлось задышать от боли.

Рыцарь заговорил, чуть громче, чем шепотом, морщась при каждом слове, как будто изо всех сил сдерживал эмоции:

– Восемнадцать лет. Я боролся с тем, что я есть, восемнадцать лет, и сегодня я все просрал. – Он стиснул мои пальцы еще сильнее, и мне пришлось закусить щеку изнутри, чтобы не захныкать от боли.

– Я чертов убийца. Я всегда это знал. Я с детства об этом думал. Мечтал. Мне это снилось. Но я научился сдерживать себя. Держаться подальше от людей. Я никого не подпускал близко. До тебя.

Его глаза широко распахнулись, и, хотя в них блестели слезы, они все равно были глазами убийцы.

– Ты сделала меня слабым. – Рыцарь дернул меня вверх и перехватил за руку повыше локтя, стиснув мой бицепс сильнее, чем, возможно, сам этого хотел.

– Сама мысль, что он целится в тебя из своего сраного пистолета… – Рыцарь потряс меня. – Я бы снова его за это убил!

– Шшшш, – снова прошептала я, пытаясь пошевелить раздавленными пальцами. Он держал меня за обе руки, прижимая их к бокам, и все, что я могла сделать, это коснуться его запястий. Но Рыцарь отшвырнул меня, как только я его коснулась, не принимая моих утешений.

Я схватилась за перила, чтобы не упасть, и инстинктивно начала растирать руки, стараясь восстановить кровообращение.

– Какого черта ты еще тут, Панк? Я же сказал, я все разрушил! Ты посмотри на себя! – Рыцарь снова наставил на меня окровавленный палец, скользя безумными глазами вверх-вниз по всему моему телу. – Ты же ребенок! Чертов младенец с веснушками! А я лишил тебя невинности, втоптал ее в землю, сжег и нассал в костер. Я натыкал в тебя иголок. Трахал тебя. Резал. Испортил тебе репутацию. А сейчас еще и сделал соучастницей убийства!

– Непредумышленного, – вырвалось у меня. – Если это не было заранее подготовлено, кажется, это называется «непредумышленное убийство».

– Какого хрена ты такая спокойная? – заорал Рыцарь. – Что с тобой не так? Ты должна была бежать отсюда со всех ног! – И он для убедительности указал на улицу за нами.

– Что ты предлагаешь? Вызвать копов? Сдать тебя? Это не вернет его обратно, Рыцарь. И ничего не исправит. Это только уничтожит наши жизни – твою и мою. – Теперь пришла моя очередь тыкать пальцем. – Я знаю, что ты всегда обвиняешь себя во всем худшем, – продолжала я. – Но ты не просто тупой убийца. Ты спасал мою жизнь, потому что ты меня любишь. И нет, я не побегу от тебя. Я люблю те…

Прежде чем я успела закончить, сказав, что мы вместе, окровавленный скинхед перескочил две ступеньки лестницы, вцепился в перила по обеим сторонам от меня и заорал мне в лицо:

– ЭТО ИЗ-ЗА МЕНЯ ТВОЮ ЖИЗНЬ НАДО БЫЛО СПАСАТЬ, ИДИОТКА!

Я отшатнулась, Рыцарь опять схватился за голову сжатыми в кулаки руками. Мне хотелось ему врезать. Встряхнуть его. Заорать. Не за то, что он орал на меня, а за то, что он так терзал человека, которого я любила, у себя внутри.

– Убирайся от меня ко всем чертям, – сказал Рыцарь уже потише, но с зажмуренными глазами и сжатой в кулаки головой.

– Никуда я не пойду без тебя. – Мои слова прозвучали громче, чем я хотела.

Рыцарь, распахнув глаза, снова схватил меня за плечи. Повернув меня лицом к спуску, он толкнул меня так, что я пролетела несколько ступенек, пока не ухватилась за перила и не затормозила в самом низу.

– ВАЛИ!

Обернувшись, я смотрела на взбешенного, разбитого, кровавого монстра, нависающего надо мной с верхних ступенек. Я должна была бояться его. Он понаставил мне синяков на руках – даже сквозь толстую куртку – и, может, даже сломал мне пару пальцев, но мне было плевать. Человек, которого я любила, распадался у меня на глазах на куски, и мне хотелось только одного – собрать его обратно.

– Рыцарь, – тихо сказала я. – Не надо так. Ну, пожалуйста. Ты убиваешь себя. Я все понимаю, но не гони меня. Я могу помочь тебе. – Я чувствовала, как он отталкивает меня. Закрывается от меня. – Ты… Я же нужна тебе.

После этих слов прежний Рыцарь с треском вернулся обратно. Не тот, которого я научилась любить. Не мальчик с пушистой башкой, который писал мне любовные записки, рисовал картинки и чье сердце билось в унисон с моим, когда мы были близки. Нет, это был Рыцарь, которого я увидела в первый школьный день. Ледяной. Методичный. Глядящий на свою жертву и рассчитывающий следующий удар.

Без всяких эмоций этот Рыцарь заявил:

– Ты права. Мне нужно, чтобы ты убралась от меня куда подальше.

– Рыцарь, перестань.

– Лучше бы я вообще тебя не встречал.

– Рыцарь.

– Все это дерьмо из-за тебя. Ты сделала меня слабым… – Рыцарь снова скользнул глазами по моему телу, задержавшись на руках, которые тоже были перемазаны кровью в местах, где он меня хватал. Когда мы снова встретились взглядами, я сморщилась, готовясь к последнему удару. – …А я сделал тебя слишком крутой.

С этими словами он развернулся и ушел в здание. Громкий скрежет захлопывающейся, тяжелой железной двери пожарного выхода долго стоял у меня в ушах, прежде чем я поняла, что он ушел и что я осталась совсем одна, тут, в проходе, в черт знает какое время, в центре Атланты.

Казалось бы, я должна была переживать, что меня чуть не убили дважды за одну ночь или что из-за меня убили другого человека, но я плакала, скорчившись и обхватив себя руками, как тряпка, которую выжимают, из-за того, что мой первый настоящий парень, моя первая любовь, только что меня бросил.

Перестав наконец всхлипывать, я сообразила, что моя сумка и все остальные вещи остались в машине Рыцаря. Мне, наверное, стоило бы дойти до заправки и попросить там телефон, чтобы позвонить Джульет, Августу или хоть собственной матери, но я просто физически не могла уйти. Я была привязана к парню по ту сторону двери, и эта невидимая веревка, связывающая нас, уже натянулась до крайности. У меня не было выбора, кроме как сидеть тут на ступеньках, спрятав руки и ноги в куртку Рыцаря, чтобы согреться, и ждать, пока он выйдет оттуда.

Когда я проснулась, я не поняла, где я. Где бы я ни была, это было не то место, где я заснула. Тут было теплее. Моя щека лежала на виниле. И над моей головой горели электронные цифры.

Комната отдыха.

В панике я вскочила и помчалась по салону в поисках Рыцаря, надеясь, что найду его спящим в кресле или курящим на пожарной лестнице. Но его не было. Единственным признаком того, что он тут был, была куча барахла на полу возле выхода. Включив свет в коридоре, я увидела свой рюкзак, свою сумку, кучку денег на ней и записку, нацарапанную на задней стороне чека тату-салона. Там было написано:

УБИРАЙСЯ К ЧЕРТУ

Невидимая веревка, которая не давала мне уйти? Очевидно, Рыцарь разрубил ее надвое, пока я спала.

32

Рыцарь вырвал себя из моей жизни с той же силой, с какой ворвался в нее. Он не отвечал на мои звонки. Не приходил к своему шкафчику. Не курил на переменах на церковной парковке. И в этом семестре у нас не совпадал обеденный перерыв.

Он исчез полностью, и первые несколько дней я даже боялась, что его арестовали за убийство. Я рылась в интернете, пролистывала родительские газеты, смотрела вечерние новости, но единственное, что я обнаружила, это то, что местный владелец автокладбища был убит в «бессмысленном акте насилия» и что никаких следов не осталось. Полиция открыла линию для анонимных звонков, на случай, если у кого-то есть информация, но я знала, что таких звонков не будет. Единственными, у кого была эта информация, были я, пес и призрак. И никто из нас не собирался говорить.

Когда я поняла, что Рыцарь не арестован, я вычислила, что единственный способ встретить его – это выбежать из двери в момент звонка с последнего урока и помчаться на парковку, к его машине. Но все, что мне удалось, – только увидеть его. Рыцарь прошел мимо меня, влез в машину и уехал. Оставив меня разбитой кучкой в зеркале заднего вида.

Но я отказывалась сдаваться. Я знала, что Рыцарь любит меня. Я знала, что он делает все это, чтобы меня защитить. И я знала, что он уничтожает себя. Мне просто надо было показать ему, что я могу любить его и таким. Что я достаточно сильная, чтобы иметь с ним дело. Он мог сколько угодно выпихивать всех на чертовы дальние планеты, но я – не все. Я – Брук Брэдли, черт возьми! Та самая стерва, которая прыгала на родительской кровати, пока она не сломалась, потому что они не хотели купить ей батут. Я всегда получаю что хочу. И я хотела, чтобы Рыцарь снова позволил мне любить его.

После нескольких недель рыданий перед сном, записок в его шкафчике, звонков в тату-салон во время его рабочей смены и попыток поймать его у машины, когда он проходил мимо меня, словно не замечая, я решила поднять ставки. Я пойду в чертов дом Пег.

Чувствуя себя последней скотиной, я попросила Августа поехать с ним из школы на автобусе. В этом семестре мы с ним вместе ходили на обед и были там двумя самыми печальными мешками с дерьмом. Даже при том, что Август, казалось, слегка приободрился от того, что я была только с ним, его черная челка и обгрызенный черный лак прекрасно оттеняли мое собственное настроение.

Я поклялась никогда больше не приходить в его трейлер, но это было так близко от дома Пег… и одного скинхеда, которого я преследовала. Август согласился, чтобы я поехала с ним, но я видела, что он обижен. Я не хотела использовать его, но понимала, что именно так это и выглядит.

Ну и черт с ним.

Выйдя из автобуса, я крепко обняла Августа, поблагодарила его изо всех сил и побежала к дому Пег. Чтобы сократить путь, я пошла прямо через лесок между трейлерами и кварталом Пег, где под высокими соснами в этот прекрасный апрельский день все еще стелились прохладные тени.

Я выбралась из лесу в тупике, которым кончалась улица Пег. Чувствуя на спине вес своего рюкзака, я ощущала себя, словно в доспехах. И, разглядев впереди монолит адской машины Рыцаря, я поняла, что они мне понадобятся.

Я поднялась по шатким ступенькам, чувствуя, как с каждым шагом кровь в жилах стынет все сильнее. На верхней я уже не чувствовала ни собственных ног, ни пальца, которым нажала на сияющую кнопку нового звонка, его Рыцарь, наверное, установил уже без меня. Пока я ждала, в моем пустом желудке булькала кислота.

Но, когда дверь открылась, кровь отхлынула у меня и от лица. Дверь открыл вовсе не Рыцарь. И не Пег.

Это была чертова Энджел Альварез.

Она не улыбнулась. Не предложила мне зайти. Приподняв брови, она наклонила голову набок и спросила:

– Какого хрена тебе надо, сучка?

Какого хрена мне надо?

– Эм… Я хочу поговорить с Рыцарем, – ответила я, даже не пытаясь скрыть свое изумление.

– Ну, а он с тобой говорить не хочет. – Презрительно сморщив нос, Энджел оглядела меня сверху донизу.

– Но мне… нам надо кое о чем поговорить. Энджел, пожалуйста. – Все это было дико нелепо. Просить человека, который ничего не знал про нас с Рыцарем, не имел представления, через что мы с ним вместе прошли, позволить мне просто войти и поговорить с моим собственным чертовым парнем. Мне хотелось отпихнуть ее с дороги и самой найти его. Если честно, мне просто хотелось выцарапать ей глаза и выдрать все ее двухцветные волосы, но Энджел была сложена, как кирпичная тумба, и сама могла бы разодрать меня пополам.

– А мне насрать, чего тебе там надо. Рыцарь больше не любит тебя и не желает тебя видеть. – Энджел выпятила вперед массивную грудь, обтянутую короткой майкой, и уперла руки в свои на зависть полные бедра. – Так что, или ты уберешься сама, или я вышвырну отсюда твою тощую задницу.

Я моргала, не в силах в это поверить. Он что, теперь трахает Энджел? Прошло всего несколько недель. Я что, что-то пропустила?

– Энджел, я не знаю, что ты подумала…

– Пока, сучка, – сказала Энджел, захлопывая дверь перед моим носом.

При том что я не слишком преуспела в попытках пообщаться с Рыцарем – ни в школе, ни где-то еще, – Энджел внезапно стала проявлять дикую активность в отношении меня. Вместе со своими друзьями-гопниками. Она и еще кучка других мерзавок в вислых джинсах и больших серьгах кольцами начали поджидать меня возле шкафчика по утрам и на переменах. Они окружали меня в коридоре и делали вид, что хотят начать драку. Энджел говорила что-то милое типа: «Рыцарь сказал мне, что ты и сосать-то толком не умеешь», а ее подружки поддакивали: «А Энджел, может, беременна».

Я чувствовала себя преданной. Загнанной. Мне было страшно, одиноко, у меня было разбито сердце, и я была на грани суицида, я не понимала, что происходит. Это девка, которая только что говорила, что ее брат с друзьями надерут Рыцарю задницу, если он будет ко мне приставать. Это девка, из друга брата которой Рыцарь сделал отбивную возле их дома. Это девка, чей брат мог убить Рыцаря, если я перестану каждый месяц платить Тони, чтобы он помалкивал. Что, что я пропустила? У них внезапно случилась любовь? Рыцарь перестал защищать меня от них и пожелал подать им меня на чертовом блюде?

Это все не имело никакого смысла. Правда, мой мозг тоже не мог работать как следует, ведь он неделями питался только страхом и горем. Ни еды. Ни сна. Ни обучения. Вся эта роскошь осталась в прошлом.

Все, что у меня осталось, – Август, редкие встречи или разговоры по телефону с Джульет, блекнущие воспоминания об отношениях, которые, возможно, существовали только у меня в голове, да выцветающая татуировка на внутренней стороне безымянного пальца.

33

Рыцарь исчез, приятель Джульет вымогал у меня деньги, к Августу было нельзя, и все это значило, что у меня не осталось больше никаких способов перекантоваться после школы. Что вообще-то совершенно меня устраивало. Я все равно не хотела ни с кем общаться. Не хотела ржать, пить дешевое пиво и пялиться на дурацкие телешоу. Вся эта фигня казалась мне теперь очень глупой. Я каждый день по два часа сидела на бордюре, делала уроки и писала стихи, которые никто никогда не прочтет. Это было фан-нафиг-тастически.

Конечно, все это было в апреле, и большую часть времени мне приходилось прятаться под козырьком у самого выхода из коридора Б, чтобы не мокнуть под проливным дождем. Я могла бы пойти в учительскую, но что я, дура, что ли, торчать там вместе со всем школьным начальством, воняя сигаретным дымом. Лучше уж мокнуть.

В один особенно дождливый день я стояла, прислонившись к стене у выхода из коридора Б, и читала «Заводной апельсин», который, как мне удалось убедить своего преподавателя литературы, был исключительно подходящим примером английской литературы для моего сочинения. И тут одна из створок двери распахнулась и едва не впечатала меня в стену, к которой я прислонялась. К счастью, удар пришелся в основном на мои ботинки со стальными носами, а не в лицо, но я все равно закричала и уронила книжку.

Человек, который распахнул дверь, обернулся, и у меня тут же захватило то, что осталось от дыхания. Это был клевый парень. По-настоящему клевый парень с короткими черными, слегка торчащими волосами. На нем были майка с крутой группой, черные джинсы с цепочкой и черные «конверсы». Он, в ужасе, что чуть кого-то не раздавил, широко распахнул глаза, и они оказались зелеными, как у меня. И как будто были обведены подводкой, тоже как у меня.

Он был стройным, стильным, красивым и крутым, и мне сразу захотелось закрутить с ним.

– Черт! Я дико извиняюсь! – сказал зеленоглазый парень, наклоняясь, чтобы поднять мою насквозь промокшую книжку. Распрямившись, он протянул ее мне, коснулся моей руки и спросил: – Ты в порядке? Я даже не заметил, что ты тут стоишь.

Не знаю, то ли от его неожиданного прикосновения, то ли от неловкости, что меня почти раздавило дверью, но у меня запылало лицо, а слова застряли в горле. Я смотрела в эти огромные, прелестные, зеленые с черным глаза, и мне казалось, что я смотрю в зеркало. Они были теплыми и знакомыми. Не ледяными. Не мертвыми. Они были очень даже живыми и с сочувствием моргали.

«Черт, Биби, заговори уже!»

– Я нормально, – выдавила я и взяла мокрую тряпку, бывшую моей книжкой. – Спасибо.

Он улыбнулся в ответ, и у меня слегка подогнулись коленки.

– За что ты благодаришь? Я чуть тебя не убил.

– Не знаю, – рассмеялась я. – За это? – Я приподняла несчастную книжку, вода с которой потекла по моей руке прямо в рукав.

Зеленоглазый мальчик с интересом приподнял бровь.

– Ты благодаришь за то, что я испортил твою книжку?

– Нет, – ухмыльнулась я. – За то, что ты поднял мою испорченную книжку.

– Не хочешь поблагодарить меня, когда я ее заменю? – сказал он, игриво улыбаясь. – Кажется, у меня дома есть такая же.

– Ты приглашаешь меня к себе? – спросила я, хлопая ресницами, на которых впервые за долгое время еще оставалась не размазанная от слез тушь.

– Я собирался сказать, что принесу ее завтра, но твоя идея мне нравится больше.

Господи!

Мои щеки пылали. Я веду себя как скотина.

– Можешь принести ее завтра, – сдала я назад. – Это ничего. Я все равно жду, когда за мной приедут.

– А когда за тобой приедут? – спросил он.

– В полпятого.

Он рассмеялся, и от этого звука у меня внутри все сжалось.

– Так это еще больше часа! Давай, поехали.

– Я даже не знаю, как тебя зовут, – поддразнила я. – С незнакомцами ездить опасно.

Он протянул мне руку преувеличенно формальным жестом и представился:

– Тревор. Тревор Уолкотт.

Я выпрямилась, стараясь подавить смех, и пожала его красивую гладкую руку.

– Рада познакомиться, Тревор. Я Биби.

– Я знаю, кто ты, – сказал Тревор, не выпуская моей руки.

Мы с Тревором подбежали под дождем к маленькой двухдверной «Хонде Цивик» на ученической парковке. Тревор открыл мне дверь и смахнул с сиденья на пол пустые стаканчики и пачки от сигарет, чтобы я могла сесть.

Какой парень.

По пути Тревор рассказал мне, что они только что переехали в Джорджию из Детройта. Он сказал, что наша школа совсем не похожа на его прежнюю. Что она раза в три больше и что сегодня его наказали за опоздание, а в старой школе это никого не волновало.

Мы подъехали к его дому. Небольшое милое ранчо серо-голубого цвета стояло в квартале таких же небольших ранчо. Тревор сказал, что это дом друга его мамы и они просто живут тут временно, пока не обустроятся. То, как при слове «друг» он поерзал на сиденье и откашлялся, заставило меня подумать, что, возможно, этот «друг» был для его мамы кем-то большим.

Тревор ни слова не сказал про своего папу и про то, почему они с мамой поехали через всю страну в конце учебного года. Я почувствовала, что у Тревора есть секреты. И мне захотелось, чтобы он рассказал мне их все. Я бы положила на руки подбородок и слушала бы весь день напролет. Он был такой хорошенький – почти женственный, особенно эти его глаза, – но держался с мужской уверенностью звездного полузащитника.

Мы с Тревором вошли в дом и услышали из дальней спальни женский голос.

– Это мама, она, хм, повредила ногу, так что… Она должна лежать в кровати, – объяснил он мне, идя по короткому коридору.

Ну, ла-а-а-а-адно.

В комнате Тревора был беспорядок, как и в машине, а на стенах висели постеры с группами. Он зашел, бросил рюкзак на пол и подошел к книжному шкафу в дальнем конце комнаты, возле незастеленной кровати. Повернувшись ко мне, Тревор взмахнул совершенно сухим экземпляром «Заводного апельсина».

Я просияла:

– Боже! Ты его нашел!

Тревор улыбнулся в ответ, теплый зеленый в черной дымке.

– Знаешь, что самое удивительное? Я даже не знал, что он у меня есть. Я нашел его во время переезда.

– Это судьба, – поддразнила я, сдвигая кучу грязной черной одежды с кровати на комод, чтобы сесть. Одежда пахла парнем. Не одеколоном. Не дезодорантом. Не сухими простынями. Просто чем-то мужским. И мне это нравилось.

– Наверное, – сказал Тревор, садясь рядом и протягивая мне книжку. Мы встретились взглядами, и я почувствовала что-то очень отличное от того, к чему так привыкла. Встречаться взглядом с Рыцарем – все равно что видеть солнце, отражающееся от айсберга. Слишком ярко. Слишком холодно. Слишком ясно и трудно. А смотреть в эти глаза было так же просто, как в собственные. Они были теплыми и дружескими, обрамленными густыми темными ресницами, на которых, как я смогла рассмотреть вблизи, не было никакой подводки – они были просто такими густыми.

И у них, как и у меня, были секреты.

Несмотря на весь мой интерес к этому загадочному мальчику, я отлично понимала, что сижу на кровати с парнем, которого встретила меньше часа назад, а в комнате даже нет телевизора. Только мы, книжка и кровать.

Пора уходить.

Я попросила Тревора подвезти меня к маминой школе, и мы всю дорогу курили и болтали про музыку и кино. Это как болтать с Лансом, Колтоном и Августом, только вкус Тревора в музыке нравился мне больше. Слегка индустриальный, но гораздо лучше, чем то, когда люди орут и швыряют предметы.

Когда Тревор подъехал к Начальной Персиковой, я, перегнувшись через рычаг коробки передач, обняла его на прощание. Я не могла удержаться. Он был единственным светлым пятном среди того, что войдет в историю как худший месяц моей жизни. Я даже не знала, увидимся ли мы с ним еще.

– Вот теперь можешь благодарить, – сказал Тревор мне на ухо, перекрывая шум бьющего по капоту дождя.

Я улыбнулась, обнимая его за шею.

– Спасибо за книжку… И за то, что подвез.

Я медленно собирала свои вещи, надеясь, что он попросит у меня телефон, что-нибудь, что угодно, прежде чем я исчезну среди дождя.

– Эй, Биби?

Мое сердце забилось в груди слишком быстро.

– Да?

Тревор, обхватив рукой спинку сиденья, повернулся ко мне.

– Как ты думаешь, а завтра тебя надо будет подвезти?

34

На следующий день я уже не так много думала о Рыцаре. И когда подруга Энджел, Тина, назвала меня шлюхой, я состроила ей рожу и показала средний палец. Я заставила Джульет поднять беременную задницу и вытащила ее на церковную парковку, чтобы рассказать про Тревора. И даже рассмешила Августа за обедом, изобразив, как один известный комик изображает одного актера.

Я почти снова почувствовала себя самой собой.

После уроков я не помчалась на парковку терзать себя зрелищем отъезжающих вместе Рыцаря и Энджел. Я побежала в туалет поправить косметику, а потом – в коридор Б, к тем самым дверям, где судьба вчера швырнула меня в объятия зеленоглазого красавца. И, хотя я примчалась туда в рекордное время, Тревор уже ждал меня.

И на нем была майка «Kiss Me Kiss Me Kiss Me».

Черт.

Подойдя к нему, я сказала:

– Мне нужна эта майка. Вот прям сейчас. Отдай.

Тревор улыбнулся.

– Ты тоже их фан?

– Да, милый, я их фан. Отдавай. – И я зашевелила пальцами, показывая, чтобы он снял майку.

– Ты первая, – сказал он, вызвав у меня румянец.

Я поглядела на свою майку. Маек с группами размера XS вообще не делали, так что я покупала просто кучу детских маек и сама наклеивала на них утюгом переводные картинки с названиями групп. На той, что была на мне сейчас, был символ «Anthrax», края которого уже начинали махриться и отходить, потому что мама высушила майку в сушилке.

– Ой, да я уверена, у тебя даже одна рука в нее не пролезет.

– Как хочешь, – пожал плечами Тревор. Он протянул мне руку, и я внезапно вспомнила, где мы находимся. Если Рыцарь увидит, как я держусь за руку с другим парнем, он взорвется ко всем чертям.

Или нет? В смысле ему-то было плевать, что я вижу его с Энджел. И что я по этому поводу чувствую.

И знаете что? К черту!

Мы с Тревором, взявшись за руки, пошли к его маленькой черной машинке, плюя на весь этот проклятый мир.

Тревор довез меня до маминой школы, но, вместо того чтобы выйти у главного входа, я попросила его объехать вокруг и встать на парковке у спортплощадки. И, пока я ждала маму с работы, он тоже сидел со мной на лавочке.

– А когда ты получаешь права? – спросил Тревор. И я заметила в его голосе тень неуверенности, ну, словно он хотел, чтобы я ответила «никогда».

– Мой день рождения второго июня, так что… Через пять или шесть недель? Я не могу дождаться.

– А ты умеешь водить?

Я только моргнула.

– Я… ну… у меня есть ученическое разрешение… И мама дает мне иногда посидеть за рулем и доехать до дома, если выпьет лишнюю «маргариту» в «Эль Бурро»… И я нас пока не угробила.

– Вот как, – рассмеялся Тревор. – Сделай одолжение, уж предупреди меня в следующий раз, как выедешь на дорогу, ладно?

Я закрыла лицо руками.

– Тревор! Я же не умею води-и-ить!

– Пошли. – Он поднялся и протянул мне руку. – Давай угробим мою коробку.

Я поглядела на него в щелку между пальцами и спросила:

– Какую коробку?

Тревор был потрясающе мил и терпелив. За следующие полтора часа я чуть не стерла ему покрышки налысо, трогаясь с места и заглушая мотор на школьной парковке. Я никогда не имела дела с ручной коробкой передач. И это оказалось сложнее, чем я себе представляла. К моменту, когда моя мама закончила работать, я поняла, как надо разгоняться на передачах, но плавное торможение мне не давалось.

– Думаю, ради спасения человечества лучше отложить тренировку до завтра, – подколол меня Тревор, когда я обнимала его на прощание.

Несколько дней прошло в том же режиме. Пока я ждала маму с работы, Тревор учил меня водить его машину. Оказалось, что ездить кругами – отличный способ познакомиться поближе. Тревор рассказал, что это папа купил ему машину и научил водить на ручной коробке. Его папа сказал: «Если ты умеешь водить ручник, ты сможешь водить что угодно». Его родители недавно развелись – вот почему они с мамой переехали сюда, а папа со старшей сестрой остались в Детройте. Я поняла, что Тревор скучает по ним, хотя он и признал, что у папы были «приступы агрессии».

Ох, как я его понимала. Уж я-то знала, каково это, любить человека с «приступами агрессии».

К концу недели я уже могла сама доехать от Старшей Персиковой до Начальной Персиковой, ни разу не заглохнув по дороге. И мы стали гораздо ближе с парнем, который, сам не зная этого, помог мне найти дорогу обратно к самой себе.

Апрель сменился маем, и солнечных дней стало больше, чем дождливых. Мы с Тревором не часто бывали у него дома. Я чувствовала, что он любил находиться у себя дома не больше, чем я у себя, так что мы проводили время на качелях позади начальной школы, болтали и курили.

Однажды Тревор сел, как всегда, на качели и, когда я проходила мимо него, чтобы сесть рядом, ухватил меня и притянул к себе на колени. Ощутив его руки на своей талии, я почувствовала, как все во мне оживает. Мне так не хватало объятий. Я прижалась головой к его плечу и провела носками ботинок по земле, так как мы слегка раскачивались. Тревор потерся щекой по моей пушистой бритой голове и теснее прижал меня к себе.

Мне хотелось поцеловать его. Поблагодарить за то, что он вообще появился, за то, что вернул меня из небытия. Я встала и повернулась к нему. Ухватившись за цепи качелей, я поставила ноги по обеим сторонам его коленей и оседлала его. Он обхватил руками мою спину, улыбнулся своими зелеными глазами и поцеловал меня. Это был просто легкий чмок, без языка, но это было самое прекрасное, что я вообще когда-либо испытывала.

Однако, открыв глаза, я увидела, что Тревор нервничает. Он быстро посмотрел по сторонам, прежде чем вернуть на место свою самоуверенную улыбку и встретиться со мной взглядом.

– Что-то не так? – спросила я. – Боишься, что нас застукает учительница?

– Извини, просто… – Тревор сделал глубокий вдох. – Я сегодня встретился с Рыцарем.

– Ой, черт. Ты в порядке? Тревор, он тебе что-то сделал? – Я пробежала взглядом по его лицу, ища следы ран. – Я должна была тебя предупредить… Прости, пожалуйста… Я, честно, думала, что ему наплевать. Он сам тоже уже с кем-то встречается.

Я впервые произнесла вслух эти слова, и они снова раскрыли в моем сердце трещины, которые Тревор уже начал было заклеивать.

Он теперь с кем-то встречается. С кем-то, у кого есть сиськи. Он больше не любит тебя.

Тревор посмотрел на меня и сказал:

– О, ему не плевать.

– Что он тебе сделал? Тревор?

– Не волнуйся, – ответил он, возвращая на место свою очаровательную улыбку. Но она не очень-то могла замаскировать страх в его зеленых глазах.

– Он тебя обидел?

– Не-а. Он просто хотел показать мускулы. Чтоб я знал, чья ты девушка.

– Я, мать его, ничья девушка, – выплюнула я.

Как он посмел? Как он, на хрен, только посмел? Сам сует свой член в Энджел Альварез, и у него хватает наглости говорить Тревору, что я его девушка??

Сглотнув, Тревор добавил:

– Биби, если вы еще… Ну, потому что я тогда отвалю. Только скажи.

– Да нет же! Между нами ничего нет! Он просто чертов псих, Тревор! Держись от него подальше, ладно? Я серьезно.

Он тебя убьет. Я видела, он может.

– Так вы с ним не вместе?

– Нет! Ни хрена!

– Значит, я могу повторить? – сказал Тревор, прижимаясь своими прекрасными губами к моим в еще одном невозможно сладком поцелуе с закрытым ртом.

– Мммм хм-м-м, – промычала я ему в губы, позволяя их теплу растопить часть моего страха. Слегка отстранившись, я добавила: – Только, наверное, в школе так не стоит, ладно?

– Ладно, – повторил он, целуя меня снова. – Но только в школе.

Я стукнула его по плечу, но Тревор прижал меня сильнее и поцеловал крепче. Его язык скользнул по моему не спеша, как будто бы у нас было все время на свете. И у него на спине не проступала чертова мишень. Рыцарю оставалось всего три недели до окончания школы, так что он, наверное, не станет устраивать драку на школьной территории, но если он встретит Тревора где-то еще… Поежившись, я открыла глаза в процессе поцелуя, чтобы убедиться, что у него нет лазерного креста на лбу.

Когда руки Тревора легли на мои бедра, а его зубы слегка прикусили мою нижнюю губу, все мои опасения разлетелись, словно пух одуванчика на легком весеннем ветерке. Я растворилась в моменте, позволив этому прекрасному, таинственному парню отвлечь меня от страданий. Это было эгоистично, вот так подставлять его. Тревор даже не понимал, во что может влипнуть, но я-то знала. Я знала, на что способен Рыцарь. Я знала, как легко он срывается. Но в тот момент мне нужны были губы Тревора больше, чем все мое возможное будущее.

Или его.

35

Это и на рыцаря-то уже не похоже, думала я, потирая свое тату на уроке литературы. Темный силуэт стерся до светло-серого цвета, а края начали размываться. Я кое-что поизучала и узнала, что татуировки на ладонях и внутренней стороне пальцев очень недолговечны. Некоторые вообще держатся только несколько месяцев. Вот почему, наверное, Рыцарь сделал ее именно там, а не на пальце снаружи, как хотела я. Поганец знал, что она долго не продержится.

Так же, как знал, что и сам долго не продержится.

Игрок школьной футбольной команды, сидевший рядом со мной и нагло списывавший у меня все контрольные, наклонился и спросил:

– У тебя там что, чернила, Панк?

Рыцарь ходил в качалку вместе с футбольной командой, так что мое прозвище было известно всем. Думаю, так им было проще запомнить. Телка с бритой головой = Панк. Ясно.

Я показала ему свою руку и прошептала:

– Раньше были.

Он – кажется, его звали Джейсон – нахмурился, пытаясь разглядеть картинку.

– Это что, бабочка, что ли?

В ужасе отпрянув, я прошептала:

– Ты что! Это был рыцарь.

– О! О! В смысле Рыцарь. Я понял.

Динь-динь. Поздравляю, дебил.

Я повернула руку ладонью вниз и уставилась на доску, притворяясь, что меня страшно интересует урок, когда этот придурок снова наклонился ко мне и спросил, на сей раз хотя бы шепотом:

– Можно, я у тебя спрошу? А он это… Поднять-то его еще может?

Чего?

Я обернулась и прищурилась:

– Какого хрена ты имеешь в виду?

Дебил Джейсон поднял руки и сказал:

– Без обид. Мне просто интересно. При том количестве роидов, что он жрет, я думал, его яйца уже должны скорчиться, как изюм.

– Роидов? В смысле – стероидов?

Идиот хихикнул и сказал:

– Ну да. Не говори, что ты не знала. Твой приятель сидит на той же дряни, что и профи. Да полкоманды на них сидит. Я тоже думал попробовать, но член жалко, он у меня красивый.

Может, он и еще что-то говорил, я уже не помню. Я была слишком занята, пытаясь хоть что-то разглядеть сквозь ослепившую меня ярость. Стероиды. Рыцарь жрал чертовы стероиды. Это отлично ложилось в картину – злоба, припадки ярости, взрывной темперамент, мускул на мускуле, – но после всего того, что он мне нес насчет наркотиков? После всех его рассказов о том, что его мама принимает наркотики, о своей истории с насилием, он вот так идет и начинает жрать вещества, которые увеличивают агрессию?

Был ли он на них, когда чуть не придушил Тони?

Был ли на них, когда разбил Лансу морду?

Был ли на них, когда почти переломал мне пальцы и скинул меня с пожарной лестницы?

Был ли на них, когда убил человека и пытался обвинить в этом меня, потому что я «сделала его слабым»?

Звонка с урока еще не было, но я собрала вещи и вышла из класса. Хватит прятаться. Хватит убегать. Хватит бояться. В моих венах бурлило, оглушая, сплошное «иди на хрен!», когда я мчалась по коридору Д в сторону класса, где был последний урок у Рыцаря.

36

Когда прозвенел звонок, я стояла под дверью его класса. В груди было тесно, по коже бегали мурашки. Рюкзак и сумку я заранее кинула на пол, на случай, если мне придется драться или бежать.

Нет, не на случай. Когда.

Едва Рыцарь вышел из класса, его глаза зомби тут же впились в мои, и из них вырывалась чистая, неприкрытая злоба. Он стал гораздо крупнее, чем раньше. Я не видела его так близко несколько недель, и изменения были выдающимися. Его шея стала просто сплошным потоком стекающих на плечи мышц, а рукава майки едва не рвались на раздувшихся бицепсах. Джейсон-футболист был прав – Рыцарь всерьез жрал чертовы стероиды.

Но при виде него из меня как будто выпустили воздух. Я ожидала, что буду в ярости. Я не думала, что мое сердце снова расколется на куски. Мозгами я понимала, что должна его ненавидеть. Этот двуличный засранец просто любил издеваться надо мной и пускать мне кровь. Но мои руки не желали этого сознавать. Им просто хотелось погладить пушистую башку. Ногам до дрожи хотелось обхватить его вокруг талии. А сердце просто умоляло меня еще раз прижаться к его сердцу.

Прежде чем я смогла собраться с духом и напасть, Рыцарь опередил меня. В долю секунды он навис надо мной с криком:

– Ты с ним трахалась? Да? Ты у него сосала, Панк?

Черт, только не это.

Меня накрыло. Заразная ярость Рыцаря окружила меня и, смешавшись с моей собственной, породила во мне что-то такое мощное и разрушительное, о существовании чего я и представления не имела. Я словно сошла с ума. Стала одержима.

Толкнув Рыцаря в грудь с такой силой, что он отшатнулся от меня на полметра, я заорала в ответ:

– Я? А как насчет тебя с Энджел?

– А что насчет Энджел?

Вокруг нас, хотя и на безопасном расстоянии, начала собираться толпа учеников, а учителя попрятались по классам и закрыли двери.

– Я уверена, ты ее трахаешь, вот что. Тревор всего лишь несколько раз подвез меня, чтобы я не торчала под дождем. А вот ты, небось, каждый вечер катаешься на своей Энджел!

Я ткнула пальцем в его каменную грудь, пытаясь выглядеть спокойной, но мои руки так тряслись, что со стороны, наверное, казалось, будто у меня припадок эпилепсии.

Рыцарь громко и злобно захохотал, а потом сказал издевательским тоном, которого я ни разу не слышала от него:

– Ага, Панк. Я трахаю Энджел. Обычно я делаю это по-собачьи, чтобы намотать на руку ее длинные светлые волосы и засунуть ей еще глубже.

Злые слезы застили мне глаза. Руки сжались в кулаки. Я думала, что уже испытала агонию. Но я даже представления о ней не имела. Слова Рыцаря пронзали меня насквозь. Вспарывали меня. Я практически услышала, как мое сердце вырывается сквозь эти раны из груди и падает с мокрым шлепаньем на пол. Все пялились на этот дрожащий, окровавленный орган у моих ног, но никто не пришел мне на помощь. Просто стояли вокруг и ждали смертельного удара.

Вместе с сердцем меня, очевидно, покинул инстинкт самосохранения. Мне надоело быть жертвой. Надоело бояться. Надоело держать язык за зубами. Если Рыцарь решил убить меня на месте, по крайней мере, я тоже нанесу свой удар.

– Да что ты? – выплюнула я в ответ. – Я удивляюсь, что у тебя вообще еще стоит. При всех-то стероидах, которые у тебя в крови?

Бум! Получи, фашист, гранату!

Шок на лице Рыцаря распалил меня. Я ранила его, и мне хотелось успеть повернуть нож в ране, прежде чем Рыцарь опомнится.

– Ты погляди на себя – принимаешь наркотики, от которых злишься, спишь со всякой дрянью и обижаешь единственного человека, которому на тебя не насрать. Да твоя мама может тобой гордиться!

Внезапно мое горло стиснула рука, спину прижало к стене, а носки ботинок оторвались от пола. Я забрыкалась, борясь за воздух, за то, чтобы сфокусировать взгляд на лице чудовища, за то, чтобы ударить его. Чтобы понять, что он говорит.

– Повтори! Повтори, сука! – орал он мне в лицо.

В моем мозгу всплыло, что, когда я впервые увидела Рыцаря, он орал эти же самые слова маленькому напуганному скейтеру на парковке.

Я попыталась заставить себя вернуться к реальности, бороться, царапаться, пинаться, но мои руки слишком отяжелели. Ноги стали словно свинцовыми. Веки больше не поднимались, а потом в какой-то момент вообще все исчезло. Вокруг меня заплясали звездочки, и я погрузилась в блаженную пустоту.

Где-то вдалеке раздался звук захлопывающейся двери, который вырвал меня из мерцающей тишины. Я медленно осознала, что лежу на холодном кафельном полу. Не открывая глаз, я попыталась установить связь с собственным телом.

Что болит? Все…

Открыв глаза, я увидела десятки ботинок, направленных носками в мою сторону.

Пара заботливых рук обхватила меня и помогла мне сесть. Моя голова, казалось, вот-вот взорвется. Или уже взорвалась. Мне было больно глотать. И дышать. Когда я села, у меня заныл копчик. А к локтю было страшно притронуться. Передо мной сгустилось лицо Августа. Он стоял, наклонившись ко мне, и осторожно прикасался к моей шее. Его брови были нахмурены, а губы плотно сжаты. Август был зол. Я никогда в жизни не видела его таким злым.

– Август? – выдавила я каким-то не своим голосом.

Август прижался лбом к моему лбу и глубоко выдохнул.

И поцеловал меня между глаз.

– Нет! – закричала я, отталкивая его.

«Август! Нет, нет, нет! Рыцарь тебя убьет!»

Я немедленно пришла в себя и оглядела лица тех, кто стоял вокруг нас, вычисляя, были ли среди них предатели, которые могли рассказать Рыцарю о том, что произошло. Толпа быстро рассеивалась, притворяясь, что никто не стоял тут, пуская слюни на весь этот дикий спектакль. Я посмотрела на своего лучшего друга со слезами на глазах.

– Прости меня, – прошептала я. – Прости меня, пожалуйста.

Август взял меня за руку.

– Не изви…

Но я вырвала у него руку и шарахнулась в сторону.

– Держись от меня подальше! Держись подальше, Август! Я не шучу!

Подняв руки, я снова в ужасе огляделась, боясь, что Рыцарь может в любую секунду возникнуть откуда-нибудь из тени.

Август выглядел таким же убитым, как и я.

– Биби. Ты же не хочешь…

– Уходи! Ну, пожалуйста! Просто уйди!

Выражение непонимания и обиды на его лице было словно удар в живот. Я не знала, от чего мне больше хочется плакать – от того, что больно Августу, или от того, что больно мне самой. Мне ничего так не хотелось, как позволить Августу утешить меня и помочь собраться с силами, но ради его безопасности я должна была прогнать его. Рыцарь умудрился отнять у меня и это.

Когда за мной приехала мама, я спрятала синяки на шее под курткой, но не смогла спрятать потоки туши, стекающие по щекам. Я сказала маме, что мы с Рыцарем поссорились. Что он накричал на меня в коридоре при всех. Сказала, что у него новая подружка и что она и ее друзья травят меня в школе. Я плакала, тряслась и задыхалась, держась за больной локоть, всю дорогу домой.

Мама просто гладила меня по ноге, утешала, как маленькую, и говорила, что я могу не ходить в школу до конца недели. Велела держаться подальше от «этого козла». Дома она пришла ко мне в комнату, дала мне таблетку ксанакса, смыла с моего лица косметику теплой влажной салфеткой и уложила меня в постель. Потом она поцеловала меня в то же место, что и Август, и через несколько минут я уже отключилась.

Я проснулась через несколько часов от звонка своего телефона. Это был Тревор. Он только что узнал, что произошло, и хотел убедиться, что я в порядке. Он извинился, что не пошел меня искать, не дождавшись у выхода. Сказал, что несколько раз позвонил, но я не отвечала, и он уехал. Ему было страшно стыдно. Он спросил, может ли он сделать для меня хоть что-то. Но мы оба знали, что делать нечего.

Никто не мог мне помочь.

Тревор сказал, что в пятницу мама разрешила ему устроить выпускную вечеринку. Я была настолько озабочена своими проблемами, что даже не понимала, что он оканчивает школу. Он спросил, хочу ли я прийти.

– Шутишь? – спросила я, не веря своим ушам. – После того, что случилось? Разве ты не боишься, что нас увидят?

– Ну, я подумал, что на самой вечеринке мы могли бы вести себя как приятели, но потом, когда все уйдут, ты, может, захочешь остаться и переночевать у меня?

Я знала, что, придя на эту вечеринку, я с хорошей долей вероятности принесу ад прямо к Тревору в дом, но мне так нужно было снова почувствовать на себе его руки – нырнуть в это сладкое забвение, которое он сулил. И это было сильнее, чем чувство самосохранения. Я лучше умру так, чем буду жить несчастной.

– Ладно, – сказала я.

– Да? Ты придешь?

Я рассмеялась над энтузиазмом в голосе Тревора, но тут же зажмурилась от боли.

– Да, – сказала я, осторожно потирая шею. – Я приду.

37

Я не выходила из дома три дня. Мама позвонила в школу и сказала, что я больна, то же самое я сказала на работе. Это не было враньем – я была больна и страшно устала. По большей части я не выходила из своей комнаты – курила, писала стихи и уничтожала или прятала все свидетельства того, что Рональд МакНайт вообще существовал в моей жизни.

Папа каждый день готовил мне обед, к которому я почти не прикасалась, но из-за него я хотя бы спускалась вниз. Папа не понимал, что вообще надо говорить по поводу всей этой ситуации, поэтому он в основном рассказывал мне обо всех ужасных вещах, которые происходят в мире. Некоторым извращенным образом это меня подбадривало. Ну, в том смысле, что все могло быть гораздо хуже. Я могла бы потерять в геноциде всю свою семью.

Все утро пятницы я провела, прихорашиваясь для вечеринки у Тревора. Для разнообразия мне захотелось выглядеть девочкой, чтобы он вспомнил, что он – парень. Я побрила все тело, постригла пряди по бокам и выкрасила всю голову в блонд. Ожидая, пока проявится перекись, я взвесилась по крайней мере три раза.

Сорок три кило. Неплохо.

Закончив с волосами, я замазала начинающие зеленеть синяки на шее и нанесла как минимум четырнадцать слоев черной жидкой подводки и туши на свои хорошо отдохнувшие глаза. Я даже хотела надеть свою единственную юбку – клетчатую, с запахом, застегивающуюся на множество булавок, – но не смогла. Когда я надевала ее в последний раз, я потеряла девственность с парнем с глазами зомби, в потоках боли, крови и меда. И мне не хотелось сегодня будить эти воспоминания. Я хотела создать себе новые. Так что вместо юбки я натянула пушистые легинсы тигровой расцветки – в них прекрасно смотрелась задница – и кружевную черную маечку поверх ярко-красного лифчика. Образ завершали ярко-красная помада и лак в тон. Поскольку я никогда не красила губы, для меня все это было очень по-девичьи.

Я сказала маме, что собираюсь провести ночь у Джульет, как всегда по пятницам (хлоп-хлоп глазами), и сказала, что Джульет с Тони заберут меня после школы. Но в три часа к нашему дому подъехал вовсе не «Корвет» Тони, а маленькая «Хонда» Тревора.

Едва увидев из окна, что он приближается к нашему дому, я побежала вниз, сунула голову в гостиную и помахала папе рукой. Он играл на своей гитаре, надев наушники, но сделал паузу, чтобы помахать мне в ответ. Я быстро обняла его и, выскочив из дому, впорхнула в машину Тревора.

– Давай, давай, поехали! – сказала я, захлопывая за собой дверь. Я не думала, что папа встанет и пойдет проверять, в чью машину я сажусь, но мне не хотелось испытывать судьбу.

Тревор сдал назад, резко развернулся и рванул по улице. Обернувшись, я смотрела, нет ли какого движения в окнах нашего дома, пока он не исчез за деревьями. И только потом выдохнула и расслабилась.

Повернувшись к Тревору, я сказала:

– Привет!

– Привет, – ответил он, окидывая меня быстрым взглядом. – Все в порядке?

– Ага, – сказала я, не желая это обсуждать. – Я соскучилась.

Остановившись на красный, Тревор обернулся ко мне.

– Я тоже по тебе соскучился. – Протянув руку, он заправил прядку мне за ухо. – Мне нравятся твои волосы. Они стали светлее.

– Спасибо, – зарделась я.

– И помада. Но она скоро вся размажется.

– Черт, – покраснела я еще сильнее. – Об этом я как-то не подумала. Вот я же знала, что почему-то никогда ею не пользуюсь.

Тревор ухмыльнулся, и тут зажегся зеленый.

– Может, я в ней буду похож на Роберта Смита?

– О-о, может, тогда я буду чаще красить губы?

Приехав к Тревору, мы провели примерно с час, болтаясь по дому и валяясь на его кровати. Он обнаружил пирсинг в моих сосках (я снова надела туда крылышки. Сердечки меня огорчали) и восхитился так, словно это была самая сексуальная вещь на свете.

Три дня после всех несчастий, три ночи крепкого сна (благодаря ксанаксу, который мама, наверное, добавляла в мою диетическую колу), и я уже чувствовала себя гораздо лучше, но Тревор сказал, что мой пирсинг страшно секси, и это сделало меня готовой ко всем вечеринкам в мире.

Как раз, когда я уже собиралась стянуть с него штаны, привезли бочку с пивом. Развозчик поставил ее на крыльце, и Тревор пошел отнести счет маме в спальню.

Как-то странно все это.

Народ начал собираться к шести, и почти все что-то приносили с собой. Пиццу, выпивку или колеса. Один парень пришел, таща под мышкой надувную куклу.

Господи, прямо как в кино, думала я.

Тревор даже не знал большинство своих гостей, но его это не волновало. Он просто курил то, что ему предлагали, и не давал пустеть своему стакану, и тусил в толпе. Я в жизни не видела, чтобы кто-то так уверенно себя чувствовал среди толпы незнакомцев. Я же не могла дождаться, чтобы они все убрались и чтобы мы закончили то, чем начали заниматься в спальне.

Выйдя наружу покурить и вдохнуть свежего воздуха, я увидела Августа, стоящего в одиночестве возле дома. Наполняя из бочонка свой стакан, я смотрела на него. Он выглядел просто ужасно. Он страшно похудел, но не купил новую одежду, и на нем все висело. Он шатался, как будто был уже сильно пьян, и курил сигарету, на конце которой висел столбик пепла сантиметра в три. И даже в темноте было видно, что у него сильно отросли светлые корни волос.

Я не разговаривала с ним с тех пор, как прогнала его от себя в школе. Я не знала, что ему сказать, но решила, что, когда подойду к нему, что-нибудь придумаю.

Но я так к нему и не подошла.

Едва я сошла с крыльца, как из двери выбежал Тревор и провозгласил:

– Вот она!

Я обернулась, и страшно радостный Тревор Уолкотт тут же подхватил меня на руки.

– Я соскучился, – прошептал он мне на ухо, прежде чем поставить меня на землю.

Я улыбнулась и ответила:

– Я тоже.

Притянув его за шею, чтобы он нагнулся, я прошептала ему на ухо:

– Не могу дождаться, когда ты уже всех их выгонишь.

Тревор тут же отступил на шаг и заорал:

– Все! Убирайтесь к черту!

Толпа захохотала и одобрительно зашумела, а потом продолжила тусить.

Тревор снова нагнулся и прошептал:

– Наверное, это придется сделать тебе. Меня тут никто не слушает.

Я расхохоталась. Господи, как же хорошо. Я уже сколько времени не смеялась – наверное, с тех пор, как перестала встречаться с Тревором. Отсмеявшись, я заметила, что Август прошел мимо нас в дом. Я решила подойти и поговорить с ним, как только докурю ту сигарету, ради которой и вышла наружу.

Я сунула ее в рот и тут услышала.

Сперва я решила, что это только у меня в голове, но звук все нарастал, и, когда из-за угла показался свет фар, я поняла. Рональд МакНайт – адское чудище на стероидах – приехал за мной, а я только и могла, что визжать про себя где-то в глубине своего парализованного ужасом тела.

«Беги! Прячься! Ты сейчас сдохнешь, тупая идиотка! И никто тебя не спасет! Беги!»

Тревор, не замечая моего внезапного оцепенения, прикурил свисающую у меня изо рта сигарету и начал хлопать себя по всем карманам, бормоча что-то о том, что потерял свои. И тут же ушел в дом на поиски, бросив меня одну. Как обычно.

Может, он не убьет меня прямо тут, на глазах у стольких свидетелей? Может, он только почти меня убьет… Может, он только почти меня убьет…

Все произошло так быстро, что, когда потом я прокручивала в голове эти события, они представали чередой быстро сменяющихся застывших кадров, как медленно прокручиваемый мультфильм.

Адский монстр Рыцаря влетел в тупик, где стоял дом Тревора. Мое сердце ударилось в ребра и забилось в них, словно пытаясь вырваться из клетки и убежать, крича: «Если хочешь, стой тут и сдыхай, а я убегаю ко всем чертям!»

Пассажирская дверь распахнулась еще до того, как это рычащее чудовище полностью затормозило, но оттуда выскочил не Рыцарь. А Энджел. Она вылетела оттуда и кинулась прямо на меня, визжа, ругаясь и размахивая руками, словно они у нее были в огне.

По мере ее приближения мой рассудок разрывался между страхом немедленной мучительной смерти и недоумением, почему Энджел собирается убивать меня, если она трахается с моим бойфрендом.

Пока мой мозг пытался судорожно соединить разорванные звенья этой логической цепи, мое тело застыло и напряглось, готовясь к удару. Энджел с красными глазами и оскаленными зубами все приближалась. И тут, как раз когда она уже готовилась к удару, Энджел исчезла. Поглядев вниз, я поняла, что она споткнулась о бордюр и шлепнулась мордой вниз прямо к моим ногам, которые, казалось, так и вросли в землю.

И, прежде чем мои тупые мозги отметили тот факт, что я все еще продолжаю стоять, визжащее, брыкающееся, плюющееся тело Энджел поднялось передо мной в воздух, на секунду зависло и поплыло назад, словно кто-то включил этот кошмар на обратную перемотку.

Какого черта?

Я просто стояла и тупо пялилась перед собой, в темноту, пока наконец мои расширенные зрачки не заметили очертаний крупной темной фигуры. На ней была черная майка с капюшоном, и она засунула извивающееся туловище обратно в машину с силой тысячи здоровых мужиков. Только тут до меня дошло, что это Рыцарь подобрал свою психопатическую подружку с асфальта задницей кверху, пока она снова не кинулась на меня. Наконец-то все его стероиды на что-то сгодились, и он сумел затолкать эту дьяволицу обратно в кабину своей монструозной машины.

Глядя, как они удаляются, я начала медленно осознавать, что, похоже, не умру. Моргая, я огляделась вокруг, понимая, что все, включая Тревора, вышли из дома и смотрели этот спектакль с безопасного расстояния.

А он даже не попытался защитить меня.

Бросил тут умирать.

Да Тревору было просто плевать на меня. Он был таким же, как все – всем было ссыкотно встать у Рыцаря на пути, но слишком любопытно, чтобы отвернуться и не смотреть.

Всем, кроме Августа. Его нигде не было.

Я подобрала с земли свой стакан – я даже не помнила, когда уронила его, – и стала проталкиваться сквозь толпу к бочонку. Когда я проходила мимо Тревора, он схватил меня за руку, но я вырвалась.

– Ты в порядке?

Я сделала вид, что не замечаю его. Я не собиралась устраивать этим засранцам два концерта за ночь. Я собиралась напиться и уснуть.

– Биби, поди сюда. – Рука сзади ухватила меня за все еще ноющий локоть.

– Ну что тебе? – огрызнулась я через плечо.

– Давай поговорим.

Фыркнув, я швырнула пустой стакан на землю – на этот раз нарочно – и дала Тревору увести меня в дом, по коридору, в крошечную ванную. Впрочем, мы там особо не разговаривали. Мы в основном сдирали друг с друга одежду.

Я была зла – на него, на Энджел, на Рыцаря, на весь чертов мир, – но в объятиях Тревора я чувствовала себя лучше, чем без них. Так что я предположила, что, сняв с него штаны, я решу многие свои проблемы.

Я расстегнула его ремень и джинсы, мечтая напороться на него, но, к своему изумлению, обнаружила, что у него даже не стоит. То есть ни капельки.

Тревор глубоко вздохнул и расстроенно откинул голову.

– Чертов литий.

Я, нахмурившись, посмотрела на него снизу вверх.

– Ты принял литий? – Даже я знала, что это не наркотик для вечеринок.

– Нет. Я принимаю литий, – сказал он, застегивая штаны. – От депрессии. И самореза.

– Господи. Ты режешься?

– Нет, с тех пор как принимаю литий, но… У него есть побочки. Особенно после алкоголя.

Мне бы пожалеть его, но я не стала. Я просто уже не могла. Я пришла, ища утешения и траханья, а вместо этого получила полный дом придурков, которые даже заступиться за меня не могли, а у этого на меня вообще даже не встало.

С меня было достаточно. Я подождала, пока Тревор смешался с толпой в гостиной, собрала свои вещи и пошла к Джульет. До нее было километров пять, но меня довело туда мое глубочайшее, душераздирающее разочарование во всем человечестве.

Я пришла к ее дому уже после полуночи, поэтому взяла ключ под вазоном, открыла дверь, на цыпочках пробралась в комнату Джульет, стянула ботинки и забралась в постель к своей, похоже, последней оставшейся подруге.

С утра Джульет, кажется, была рада меня видеть. Собираясь на работу, я рассказала ей обо всем, что случилось прошлым вечером, а она сказала, что ее дела с Тони тоже идут не наилучшим образом. Чем больше она пыталась уговорить его как-то собраться ради ребенка, тем больше он от нее прятался. Как раз прошлым вечером Тони уехал куда-то с Карлосом Альварезом и пока не возвращался.

Черт, я почувствовала себя скотиной. Я-то считала, что это у меня проблемы. А Джульет только-только исполнилось шестнадцать, и она должна была вот-вот родить чертова ребенка от наркодилера, связанного с местной бандой. Как вам такие перспективы?

Джульет отвезла меня на работу в «Корвете» Тони. Ее живот еле помещался за рулем. Она водила, как параноидальная бабушка, но, когда по радио Мадонна запела «Каникулы», мы сделали звук на полную громкость, начали подпевать во все горло и – на какой-то миг – снова стали вести себя как девчонки.

Доехав до работы, я обняла Джульет вместе с ее животом и сказала, что люблю ее. Не знаю почему. Мне просто показалось, ей это нужно. Когда она отъезжала, я готова была поклясться, что слышу где-то вдалеке рев мотора Рыцаря. Я замерла, как олень в свете фар, – прислушиваясь, приглядываясь, – но звук не приближался, а затихал.

Слава богу.

Выдохнув, я побежала на работу, мечтая для разнообразия сосредоточиться на чем-то бессмысленном.

38

Через несколько часов я выскочила на перекур и обнаружила у себя в телефоне шесть пропущенных звонков и три голосовых сообщения, и все от Тревора. Господи. Я прослушала сообщения, ожидая услышать: «Куда ты ушла? Я так волновался. Бла-бла-бла», но вместо этого Тревор спрашивал меня про Августа. Он хотел знать, не слышала ли я что-то от него и не знаю ли, где он.

В последнем сообщении Тревор просто сказал: «Позвони».

Я перезвонила ему с ощущением камня в животе. Тревор ответил на первый же звонок.

– Биби?

– Прости, что звоню только сейчас. Я на ра…

– Ты слышала про Августа? – перебил он.

– Хм, нет. А что с Августом? – спросила я. Камень в желудке начал пылать.

– Черт, Биби… Август умер.

Биби.

Август.

Умер.

– Что? – услышала я свой собственный голос.

– Мне страшно жаль. Я знаю, вы с ним дружили. Кажется, он ушел вчера с вечеринки, и потом… убил себя.

– Как? – Мне нужна была информация. Все это не имело никакого смысла.

– Он прыгнул с водокачки. Полиция утром нашла его тело.

Мир закружился вокруг меня.

– Я могу приехать?

– Я, эм-м… не думаю, что это хорошая идея. – Голос Тревора был каким-то чужим и дрожащим.

Нет. Нет, нет, нет.

– Тревор, а Рыцарь вчера больше не приходил? Когда я ушла?

Тревор долго молчал, а потом наконец сказал:

– Я… Мы просто больше не можем, да?

– Что он тебе сделал? Тревор, скажи, что случилось!

Молчание.

– Тревор?!

– Он ничего не сделал. Просто… он может. Он видел тебя в моем доме, Биби. Он теперь знает, где я живу. Если мы будем встречаться… Ну, в смысле чего ты от меня хочешь? Я не могу с ним бороться.

Я не могла поверить своим ушам. Каждое его слово было новым ударом ножа в рану.

– Так, дай я повторю, – прошипела я. – Фактически ты позвонил, чтобы сказать, что погиб мой друг детства и заодно что ты порвал со мной, потому что обосрался иметь дело с моим бывшим парнем. Я все правильно поняла? Больше ничего не хочешь добавить?

– Прости, – сказал Тревор. – Чего бы это ни стоило, но мне правда очень жаль. И, прежде чем ты бросишь трубку, я бы хотел еще кое-что сказать.

– Господи, боже мой. Ну, говори.

– Август оставил тебе записку.

39

Я предложила одной из своих сотрудниц половину зарплаты, если она одолжит мне машину. Она была матерью-одиночкой, ей надо было заплатить кучу денег за лечение ребенка, так что я знала, что ей нужны деньги. Я обещала вернуть машину через несколько часов, но сотрудница сказала, что она не нужна ей до конца смены. Я рассыпалась в благодарностях, и она вручила мне ключи от кучи ржавого мусора, «Понтиак Гран-при».

– А у тебя права-то есть, детка? – спросила Лиза, глядя на меня поверх своих перекошенных очков.

– Конечно, – соврала я. – Еще раз спасибо, Лиза.

– Не благодари. Это все боженька. Я как раз этим утром молилась, чтоб он помог мне оплатить счета за свет, и эти деньги – ответ на мою молитву. Спасибо, господи!

Лиза обняла меня.

– А ты, милочка, будь осторожнее.

Я еще раз поблагодарила ее и кинулась к машине. Поискав ручку коробки передач, я сообразила, что машина Лизы была автоматической.

Спасибо, господи!

Я поехала прямо к дому Тревора, снова и снова прокручивая в голове последние моменты с Августом. Вот я не разговариваю с ним на вечеринке. Вот я отталкиваю его в школе. Не спрашиваю, почему он так похудел. Больше не езжу с ним домой на автобусе.

Подъезжая к дому Тревора, я еле сдерживала слезы, терзаемая чувством вины. Но я не хотела плакать. Я не хотела это принимать.

Я подъехала и остановилась возле почтового ящика. Тревор сказал, что оставит записку там. Засранец побоялся даже встретиться со мной лицом к лицу.

В металлическом ящике лежал сложенный листок бумаги, приклеенный скотчем к сложенному куску ткани. Отлепив записку, я развернула мягкую ткань на пассажирском сиденье. Это была майка Тревора Kiss Me Kiss Me Kiss Me.

У меня в горле встал ком.

Поглядев на листок бумаги, я заметила, что снаружи он исписан не почерком Августа.

Дорогая Биби,

Я нашел эту записку в кухне утром, когда убирался после вечеринки. Мама позвонила в полицию, и они быстро нашли тело Августа. Я хотел сохранить для тебя оригинал, но полицейские забрали его как доказательство. Поэтому это написано моим почерком.

Что бы ты ни думала, мне очень жаль. Правда.

Тревор.

P.S. Я никому не расскажу, что тут написано. Клянусь.

Я смотрела на сложенный листок бумаги в руках, надеясь, что он развернется сам собой. Я не могла пошевелить даже пальцем. Мои руки не были готовы показать мне, что там внутри. Когда я это прочту, оно станет реальным, а я не хочу, чтобы оно стало реальным. Это не может быть реальным.

Вместо этого мои руки, двигаясь по собственной воле, завели мотор и ухватились за руль.

Я поехала прямо к водокачке. Не помню, останавливалась ли я на светофорах. Я даже не знаю, как эта развалина заехала на холм. Знаю только, что минуту назад я была у дома Тревора, а через минуту смотрела сквозь грязное ветровое стекло на желтые ленты с надписью большими буквами: ПОЛИЦИЯ. ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН.

Туман отрицания развеялся, обнажив бурлящий вулкан ярости. Эта лента взбесила меня. Она говорила мне о том, чего я не желала знать, вопила мне об этом прямо в лицо. Почему эти полицейские ленты должны быть такими агрессивными? Они что, не понимают, что тут умер чей-то ребенок? Почему нельзя повесить что-то нейтрально-серое и просто сказать: ОЧЕНЬ СОЖАЛЕЕМ О ВАШЕЙ УТРАТЕ?

И где все чертовы плюшевые мишки? Так же положено! Когда в твоей школе кто-то умирает, ты идешь на место события с друзьями, плачешь, зажигаешь такие маленькие свечки в бумажных стаканчиках и ОСТАВЛЯЕШЬ НА ЗЕМЛЕ ЧЕРТОВОГО ПЛЮШЕВОГО МИШКУ. Где все рыдающие подростки? Где команда новостников с местного телевидения? Где плюшевые мишки для Августа? Август заслужил этих проклятых мишек!

Но все, что было на вершине холма, это мутно-зеленая водокачка, чертова полицейская лента, загораживающая мне проход и то, что, я уверена, было огромным красным пятном рыжей глины там, позади. Да, и сложенная бумажка с почерком не Августа, зажатая между моей рукой и рулем.

Я опустила стекло в окне, прежде чем прочесть. Не знаю почему. Может, чтобы было легче дышать.

Дорогая Биби,

Ты единственная, кому на меня не плевать, так что я должен хотя бы попрощаться с тобой. Я не хочу, чтобы ты грустила, но я больше так не могу. Каждое утро, просыпаясь, я жалею об этом. Все болит, постоянно, и я просто хочу, чтобы это кончилось.

Я всегда думал, что мы с тобой когда-нибудь будем вместе. Я любил тебя, Биби. Ты была моим лучшим другом. Но несколько месяцев назад я понял, что это не было любовью. Потому что я – гей. Я полюбил парня, который разбил мне то, что еще не было разбито. И он использовал меня, пока во мне больше ничего не осталось. Ничего, кроме боли.

Я вижу, как ты губишь себя. Ты тоже убиваешь себя из-за парня. Просто ты пока это не поняла. Но ты сильнее меня. Ты снова будешь счастливой, как раньше. Когда я сегодня увидел, как ты смеялась с Тревором, я понял, что с тобой все будет хорошо. Это все, что мне было нужно. Я не мог уйти, не убедившись, что с тобой будет все хорошо.

Спасибо, что была со мной, когда больше никого не было вокруг. Если тебе когда-нибудь покажется, что у тебя никого нет, знай, я буду рядом. Я буду с тобой, обещаю. Мне просто больше не будет больно.

Твой друг навсегда,

Август.

Я даже не знаю, верно ли я прочла последние строки – так они расплывались из-за слез. Я смяла письмо и все пыталась осознать, что я там прочитала. Август думал, что у меня будет все хорошо? Да что в моей жизни может быть хорошо? Как я вообще смогу жить без него? Я перечла письмо три, пять, пятнадцать раз, потом порвала на мелкие кусочки и долго кричала во влажную дневную тишину.

Выйдя из машины, я захлопнула дверь и уставилась на эту проклятую ленту. Схватив большую палку с острым концом, я стала тыкать, бить, ковырять жесткую глину Джорджии прямо под этой желтой лентой боли до тех пор, пока у меня не заныли все мышцы, а злость не сменилась горем.

Я высыпала в яму обрывки письма и снова засыпала их грязью, а потом нарисовала той же палкой сердце со своими инициалами. Закончив, я села на землю рядом с закопанным признанием своего друга – примерно в десяти метрах от того места, где осталось лежать его тело после того, как он решил, что больше не может его таскать – и произнесла единственную молитву, которую знала:

Отче наш, иже еси на небеси.

Да святится имя твое. Да приидет царствие твое на земле и на небе.

Хлеб наш насущный даждь нам днесь, и прости нам прегрешения наши, как мы прощаем врагам своим.

Не введи нас во искушение и избави нас от лукавого.

Аминь.

40

Уже сидя в машине, я смотрела на свой телефон. Надо было рассказать кому-то про Августа, но кому? Ланс и Колтон дружили с ним, но у меня даже не было их номеров. Я вообще не знала, где Ланс. Единственная, кого я смогла вспомнить из тех, кому не было наплевать, была Джульет, так что, сделав глубокий вдох, я нажала на кнопку соединения.

Джульет ответила, но, прежде чем я успела сказать ей, что произошло, она начала нести что-то насчет Тони. Сказала, что, отвезя меня, вернулась домой и заснула, а когда проснулась, его машина исчезла. Должно быть, он заходил домой и снова ушел, даже не сказав ей, что происходит. И этот сукин сын не отвечал на звонки.

Мне хотелось посочувствовать ей, но было трудно волноваться за ее мерзкого приятеля, сидя возле места, где только что убил себя мой друг.

– А он сказал, куда они с Карлосом собирались вчера? – спросила я, изо всех сил выражая беспокойство. Стараясь быть ей лучшей подругой, чем была до сих пор.

– Он только сказал: «Сегодня день получки, детка». Что бы это ни значило.

Получка.

У меня в ушах зазвучал голос Тони: «С этого дня пятнадцатого у меня будет получка. Ты забудешь про старика Тони, получив деньги, я забуду про этот наш разговор».

– Джульет, какое сегодня число?

– Шестнадцатое. А что? Ты вообще меня слушаешь?

Шестнадцатое.

– Эм… Да, извини. Просто… Август вчера совершил самоубийство.

Я не помню остаток разговора.

Я пропустила выплату.

Я должна предупредить Рыцаря.

Я сама себя ненавидела за то, что была в ответе за его жизнь – за спасение его от самого себя – даже после всего, что он со мной сделал. Ненавидела, что у меня не хватало сил уйти от него так, как он сумел уйти от меня. Ненавидела, что не важно, сколько прошло времени, и как бы он меня ни обижал, мне все равно приходилось при каждой встрече с ним подавлять в себе желание кинуться к нему, погладить по пушистой башке и заставить улыбнуться той улыбкой.

Дрожащими пальцами я набрала его номер – номер, который он ввел в мой телефон в тот самый день, когда Тони пообещал убить его. Мне ответил автоответчик. Я оставила сообщение, что Тони и Карлос ищут его и чтобы он сообщил мне, что жив.

Может, он не берет трубку, думая, что я буду орать на него за то, что было вчера?

А может, он слишком занят, трахая Энджел по-собачьи.

А может, он на работе.

Наверняка так и есть. Рыцарь всегда работал по субботам. Я завела «Гран-при», съехала задом с холма, выскочила на шоссе и помчалась в город.

Въехав на парковку позади тату-салона, я тут же заметила полное и окончательное отсутствие монструозной машины. Часы на приборной доске показывали 16:42. Рыцарь должен быть тут.

Я прошла по проходу мимо мусорных баков, помятых окровавленной битой Рыцаря, мимо пожарной лестницы, на которой он говорил мне, что мы поженимся, обошла здание и вошла через парадный вход – куда входили все, кто не был подружкой тату-художника, – прошагав мимо дюжины пустых мисочек по дороге.

Пустых мисочек.

Салон был набит битком. В каждом кресле, насколько мне было видно из приемной, кто-то сидел, и еще несколько человек толкались тут же, рассматривая альбомы с образцами. Но я не видела стойки Рыцаря. Она была скрыта из виду стеной, которая отделяла приемную от собственно студии.

Сердце, казалось, хотело вырваться у меня из груди.

Что, если он тут?

Господи, а что, если его тут нет?

С трудом сглотнув, я вытерла вспотевшие ладони о джинсы.

– Мы не принимаем фальшивые удостверения личности, малышка. – Голос, раздавшийся из-за стойки, был женским, хотя принадлежал широкому человеку мужского вида, с лысой головой, покрытой татуировками.

Это, должно быть, Бобби.

– Эм, привет. Я знакомая Рыцаря – ну, в смысле Рональда… Он… он сегодня работает?

Бобби сморщилась и сказала:

– Да ни хрена. Этот кусок дерьма кинул меня. Если встретишь, можешь передать этому козлу, что он заплатит мне за все время, что я провела, переназначая его клиентов.

Мне пришлось читать ответ Бобби по губам. Все, что она сказала после слова «нет», утонуло в барабанном стуке крови в ушных раковинах. Рыцаря не было. И он даже не позвонил. Я пропустила платеж, и теперь ни Тони, ни Рыцаря нигде не было.

Я кивнула человеку, слов которого не могла расслышать, и медленно попятилась, пока не нащупала рукой дверную ручку. Вдохнув теплый, застоявшийся, почти летний воздух, я, как будто меня подбросило, помчалась вокруг здания ко входу на парковку. Но мои ноги там не остановились.

Они понесли меня по парковке, мимо баров и магазинов, сквозь окрестные кварталы, полные облезлых домишек и старых викторианских зданий. Когда мои легкие начали пылать, извлекая кислород из теплого воздуха, я перешла с бега на шаг, но не смогла воспротивиться силе, несущей меня вперед.

Наверняка я выглядела как любой беспризорный подросток на улицах Литтл Файв Пойнтс. Бледная. Изможденная. Бегущая от чего-то, с чем страшно встретиться. Преследующая нечто, от чего жаль отказаться.

Потом, так же внезапно, как побежала, я остановилась. Оглядевшись, я поняла, что стою у начала тропы, ведущей к забору автомобильного кладбища. Ноги сами принесли меня на место преступления.

Какое идиотское клише.

Опустошенная эмоционально, измотанная физически и голодная до смерти, я прислонилась к дереву рядом с забором и вспомнила ту ночь, когда все полетело к чертям.

Может, это карма, думала я. Может, мироздание забирает у меня всех, кого я люблю, чтобы наказать за то, что тут случилось?

И я это заслужила. Меня больше волновало то, что меня бросил парень, чем то, что там, по другую сторону забора, убили невинного человека, забрызгав его мозгами все вокруг. Я гораздо больше переживала из-за Августа, убившего самого себя, чем из-за того, кого убил Рыцарь в нескольких метрах от места, где я стою. Я была единственной, кто мог покарать преступника, но я, не задумавшись, отпустила его. Вина за то, что я не чувствовала себя достаточно виноватой, забурлила в моем пустом желудке.

В голове одна за одной вставали картины той ночи, как какое-то адское слайд-шоу. Забор, собака, «Кадиллак», бейсбольная бита, человек, пистолет, звуки, господи, те звуки, бег, бег, бег, проход, кровь.

Пытаясь вернуться к реальности, я замотала головой и постаралась сфокусироваться на чем-нибудь. Мои глаза скользнули по месту, где стоял «Кадиллак». Тот, который мы разнесли. Тот, на котором обнимались. Тот, за которым я пряталась, пока Рыцарь убивал человека. «Кадиллака» там не было.

Мое изумление от его исчезновения длилось всего секунду или две, прежде чем его вытеснил ледяной, парализующий ужас, когда я поняла, что именно стоит на его месте.

Нет. Да нет же. Это невозможно.

Я уставилась на свой телефон, зажатый в трясущейся руке, и ждала, пока мозг выдаст инструкции, как им пользоваться. Когда я наконец это сообразила, голос Джульет на том конце, казалось, стал нитью, связывающей меня с реальностью.

– От Тони ничего не было? – вырвалось у меня.

– Нет.

Тон Джульет был гораздо менее сердитым и гораздо более взволнованным, чем раньше. Она начала причитать что-то насчет «Что, если с ним что-то случилось?», и «Что, если он пострадал?», и «Ребенок вот-вот родится», но я не слушала. Как я могла пользоваться ушами, отсутствуя в собственном теле? Мое сознание сидело на ветке дерева над моей головой, глядя вниз, на поблекшее пятно крови на месте убийства первой жертвы Рыцаря и на выцветший красный «Корвет» 1980 года, возможно, знаменующий вторую.

– Биби?

…

– Биби!

– Что? Ой, прости… Я…

– Что, если он попал в аварию?

– Я… я не знаю. Я не знаю, что могло случиться. Можно к тебе приехать?

– Да. Приезжай, пожалуйста. А то я только и делаю, что без конца набираю его номер.

Я сказала, что скоро буду, и автоматически выключила телефон, не отводя глаз от облезлого красного «Корвета» с той стороны забора. И, пока я там стояла – не двигаясь, не моргая, не чувствуя, не веря, – я услыхала какой-то мелодичный отдаленный звук, прорывающийся ко мне сквозь густой майский воздух.

Это был звонок телефона, звучащий не громче шепота, и он шел из машины Тони.

41

Я побежала. Так быстро, как позволяли мне голодный желудок, отсутствие сна и ботинки со стальными носками. Я нашла обратную дорогу на парковку так же, как мы с Рыцарем тогда, много недель назад, и, наконец оказавшись в старом Лизином «Гран-при», я захлопнула дверь, вцепилась в руль обеими руками и закричала.

Когда я прекратила кричать, пассажирская дверца открылась, и кто-то оказался в машине. Моргнув, я попыталась отогнать подступающую панику, глядя на тысячу длинных черных косичек и огромный живот, заполнившие переднее сиденье.

Джульет? Какого хре…

Я огляделась вокруг и заметила, что я вовсе не на парковке. Я стояла возле дома Джульет. Я испытывала такую неясность, как будто приняла крэк, кислоту или экстази – словно время и пространство решили, что больше не будут играть по правилам. Можно моргнуть и потерять куда-то целый час или провести долгую беседу за одну минуту. Но я-то ничего не принимала.

Так вот как сходят с ума, подумала я. Как интересно.

Я поглядела на свою подругу глазами, как будто принадлежащими кому-то другому. Как в том кино, «Быть Джоном Малковичем», и я была в чьем-то чужом теле, наблюдая за ее жизнью с отстраненным любопытством.

«Смотри-ка. Это, наверное, лучшая подружка Биби. Хм-м… Да она здорово беременна. Интересно, почему на ней халат. И она плачет. Может, потому, что на халате кровь? Она смотрит на Биби, ее губы движутся. Наверное, она объясняет, откуда кровь. Кажется, она напугана. А сейчас она вся сморщилась и тяжело дышит, как будто ей наступили на ногу. Биби лучше было бы свезти ее в больницу. Интересно, смогу ли я заставить тело Биби сделать это?»

Внутренность машины могла бы с тем же успехом быть рубкой космического инопланетного корабля. «Так, посмотрим… Это руль. И руки Биби на нем. Хорошо. А тут, внизу, есть педали, и вот эта штука – наверное, она движется. Биби, если ты меня слышишь, подвинь ее вниз на R. Отлично! А теперь поставь ногу на ту педаль и тихонько нажми. Умница!»

Я доехала до дома Джульет практически телепортацией, зато дорога в госпиталь заняла у меня, по ощущениям, все две недели. Я старалась управлять одновременно машиной и собственным телом – и это было одинаково сложно, – а где-то в дальнем уголке своего мозга я пыталась оценивать и управлять всей ситуацией на пассажирском сиденье.

Там сидит девочка. Издает громкие звуки. Ей больно. Да. Ей нужна помощь. Я помогу ей. Я заставлю тело Биби довести машину до места, где ей помогут.

– Поверни сюда!

Слова. Я слышу ее слова.

Я поглядела на Джульет, которая показывала на переднее стекло, и мои руки сами повернули руль в нужном направлении. Я посмотрела на них с недоверием. Они снова действовали сами по себе!

Я встала на первое же свободное место на парковке и улыбнулась, когда мои руки автоматически переключили эту странную палку в положение Р и выключили мотор.

Пассажирская дверца раскрылась, но Джульет не выходила. Она поставила ноги на асфальт, но все еще сидела, схватившись за дверцу и тяжело дыша, словно ей было больно.

Я выскочила из машины и подбежала к ней. Ярко-красное пятно на ее белом халате стало больше, но это меня не волновало. Меня волновало ее лицо. Мне не нравилось, что ей так больно.

Джульет протянула руку, чтобы я помогла ей встать.

– Я могу идти. Схватки еще не такие частые. Я успею зайти внутрь, пока не начнется следующая.

Люди внутри начали задавать ей множество вопросов. Позвонили на работу ее маме. Позвонили Тони, который, естественно, не ответил. Засунули Джульет в больничную рубаху, в кровать, в комнату. Подключили к ней компьютер и кучу приборов и сказали: «Пока рано», – когда она попросила сделать что-нибудь, чтобы не было больно.

А потом они все ушли.

Я видела, что Джульет тоже уходит. Туда же, где была я сама. Туда, где все не так больно.

Наши тела оставались в той комнате, но сами мы оттуда вышли. И смотрели через окно.

Я не хотела оставлять Джульет одну. Я подумала про Августа. Когда ему было плохо на вечеринке у Тревора, меня не было с ним. Я бросила его одного. Может, если бы я не была такой эгоисткой, такой поглощенной собственными переживаниями и собственной драмой, он все еще был бы жив.

Он.

Жив.

Ребенок же!

Сознание рывком влетело обратно в мое тело, и я поглядела на Джульет, корчившуюся и хватающуюся за края кровати в очередной схватке. Я обхватила ее руками, успокаивая, и отвела прилипшие волосы с ее мокрого лица, как сделала бы моя мама.

– Биби, что-то не так. Там не должно быть столько крови. Почему никто не говорит мне, что происходит? Почему мне не сделали обезболивающее? Где доктор?

Я перегнулась через перила кровати и прижала руки к ее тугому вздутому животу. Я смотрела на него, представляя внутри маленького мальчика, который хотел выйти наружу. А потом сделала то единственное, о чем могла подумать – что делала моя мама, когда я была маленькой, чтобы успокоить меня, – я тихонько запела песню Битлов «Hey, Jude».

Когда я допела, руки Джульет уже лежали на животе рядом с моими. Взглянув на нее, я увидела в ее глазах незнакомую мне доселе мудрость. Там было что-то древнее. Женщины делали это испокон веков – задолго до курсов подготовки родов и книжек «Чего Ожидать», – и мы тоже сможем.

– Биби, у меня потуги.

Древний голос во мне закричал:

– Нет!

– Еще нет, – сказала я, хватая ее за руки и нажимая на кровати кнопку вызова. Женский голос в динамике возле кровати спросил, чем нам помочь. Как только я выдавила: «У нее потуги», – между ног Джульет возникла медсестра, которая сказала, что нужно еще два сантиметра раскрытия.

– Если ты будешь тужиться сейчас, – объяснила она, – ты можешь повредить головку ребенка. Я сейчас пришлю анестезиолога, и он сделает тебе эпидуральный наркоз. Это уменьшит потребность тужиться, пока раскрытие не закончится.

Через пятнадцать минут Джульет ничего не чувствовала ниже пояса и улыбалась, как пьяная. И тут пришла ее мама. Я надеялась на Тони, но это было все, что мы получили.

Мама Джульет была вздорной стервой, которая могла залепить пощечину своим детям, если они ей хамили (что в случае с Джульет происходило достаточно часто), но мы с ней неплохо ладили. Думаю, она считала, что я хорошо влияю на ее дочь, и, может, так оно и было, как ни трудно в это поверить. В конце концов, это Джульет познакомила меня с сигаретами, выпивкой, парнями и вот теперь… с младенцами.

Когда немного позже снова пришла сестра, она засунула в мою подругу руку по локоть и объявила, что теперь Джульет готова к потугам. Поскольку Джульет не могла шевелить ногами, сестра велела миссис Ихо и мне взять Джульет за бедра и развести их в стороны, чтобы она могла тужиться.

С этой выгодной точки я. Могла. Видеть. Все.

Это было жутко. Все телесные жидкости. Запахи. Разрывы. Бесконечный, агонизирующий цикл потуг, дыхания, сосания кусочков льда.

Когда я уже начала думать, что этому не будет конца, доктор – пожилой мужчина с белыми волосами и лицом, говорящим, что у него вообще-то есть занятия и получше, – принес нечто, похожее на огромные ножницы И РАЗРЕЗАЛ НА ФИГ и так истерзанную вагину Джульет. Оттуда одним рывком вылетел сине-лиловый младенец, и, пока сестра очищала и мыла его, Доктор Наплевать зашил все обратно иголкой с ниткой.

Ни. Хрена. Себе.

Ни за что. Никогда.

Только не я.

Не в этой жизни.

Из-за кровотечения и состояния младенца сестры сказали, что нужно что-то проверить, прежде чем дать его матери. Как только они ушли, Джульет в изнеможении забылась сном, а ее мама сказала, что ей нужно пойти позвонить.

Мы с Джульет снова остались вдвоем в палате, но сейчас все изменилось. Джульет выглядела совсем другой. Старше. Милее. Мудрее. Джульет на моих глазах стала мамой.

– Простите, – заглянула в палату одна из сестер. – О, да она спит. А ты не знаешь, как назовут ребенка? Мне надо написать имя на браслете и заполнить бумаги.

Черт.

– Джульет, – прошептала я, тихонько встряхнув ее. – Джульет, им нужно имя ребенка. – Ее лицо изменилось даже до того, как она открыла глаза, и подбородок начал дрожать.

– Тони, – прошептала она, совершенно разбитая.

О боже. Тони.

– Мы собирались назвать его Энтони Младший, но теперь… – Она посмотрела на меня глазами, полными слез. – Он не пришел, Биби. Он даже не пришел. Как он мог? Он пропустил это! Я не могу назвать ребенка в его честь! Он даже не пришел!

Но я-то знала правду. Я знала, что Тони не пришел, потому что случилось что-то плохое. Что-то очень, по-настоящему плохое. И теперь у ребенка Джульет не было имени, а может, не будет и отца. И все это моя вина.

– Я назову его за тебя. – Я сама не понимала, что говорю. Мне просто надо было исправить хоть что-нибудь. Что угодно. – Я отлично придумываю имена! Я смогу!

Джульет утерла глаза краем простыни и кивнула, слишком сердитая, изможденная и сонная, чтобы сделать что-то еще.

– Если ты не станешь называть его в честь этого козла, то давай.

Сестра, которая спрашивала имя, раскрыла дверь настежь и вкатила колыбельку на колесах.

– Не спешите с именем, мэм. В принципе нам оно не понадобится до самой выписки. Ему пришлось нелегко, но теперь все его показания пришли в норму.

Она наклонилась и вручила Джульет маленького человечка. Он был туго завернут в белое одеяльце с голубыми полосками, и у него были черные волосы.

Она сообщила нам рост и вес, время рождения и все такое, но я была слишком сосредоточена на маленьком личике, выглядывающем из одеяльца, чтобы прислушиваться. Малыш не спал. Он смотрел на свою маму.

Я не знала, что новорожденные могут быть такими внимательными. Я даже не знала, что они открывают глаза. Я думала, они, как щенята, слепые и нелепые. Но этот таким не был. Он был крошечным. И прекрасным. И, когда сестра дала его моей подруге, я увидела, как выражение ее лица изменилось с отчаянного на счастливое, и поняла, что этот малыш будет самым лучшим, что вообще когда-либо с ней случалось.

Джульет наконец получила кого-то, кто будет любить ее так, как надо – безусловно и на всю жизнь.

И тут я поняла, как его зовут.

– Как насчет Ромео?

– Ромео? – Джульет поглядела на хорошенького младенца в своих руках и улыбнулась. – Ромео Джуд. – Обхватив меня одной рукой за талию, она прижалась головой к моему бедру, и мы обе глядели на маленького Ромео Джуда Ихо. – Идеально.

Я обняла Джульет, но мне казалось, что комок в горле может меня задушить. Нет, он уже душил меня. Я не могла дышать. Комната начала вращаться вокруг меня, а стены грозили упасть на голову.

О нет. Не здесь. Не сейчас.

– Я… мне только… я выйду в туалет… – Я выпустила Джульет из рук и повернулась, чтобы пойти в туалет, но мое тоннельное зрение сошлось в одну точку раньше, чем я успела туда дойти.

Когда я пришла в себя, я лежала в кровати Джульет. Ну, по крайней мере, я решила, что это ее кровать. Я села и смущенно огляделась. А где Джульет? Где малыш? Почему, если они ушли, ты еще тут? С малышом все нормально?

Откинув одеяло, я попыталась встать и уйти, но острая боль в сгибе руки не дала мне отойти далеко. Посмотрев туда, я обнаружила капельницу, торчащую у меня из локтя, а на мне была больничная рубашка.

– Что за…

Мне на спину легла чья-то рука, и голос откуда-то сзади произнес:

– Шшшш… Ложись обратно, детка. Тебе надо еще немножко отдохнуть.

Это был мамин голос. Я повернула голову в другую сторону кровати и увидела, что мама сидит в кресле и взволнованно улыбается.

– Что случилось?

– Мне позвонила сестра и сказала, что ты упала в обморок и ударилась головой. Я тут же приехала. Они привели меня к тебе, но я пока ни с кем не разговаривала. Ты упала на работе? Как ты попала сюда, детка?

Работа! Черт! Я же должна вернуть Лизе машину!

Я застонала.

– Я ушла с работы пораньше. Я была тут с Джульет и ее мамой, потому что…

В комнату ворвалась медсестра, которую я раньше не видела. На ней был голубой халат, а на лице – мрачная гримаса. Она казалась старше мамы – ее короткие волосы были седыми, – и она разговаривала с ней, как будто мы были в кабинете директора школы, а не в больничной палате. Ни вежливых слов. Ничего такого.

– Ваша дочь, миссис Брэдли, страдает от осложнений анорексического невроза. Она весит сорок один килограмм, что примерно на пятнадцать килограммов меньше нормы при ее росте. В результате ее давление и температура опасно понижены. Мы крайне рекомендуем вам назначить встречу с нашим диетологом и психиатром, прежде чем вы покинете госпиталь. Брук крайне недокормлена и обезвожена, и ее не выпишут до тех пор, пока уровень жидкости в ее теле не приведет к мочеиспусканию.

Что эта тетка о себе воображает? Она меня впервые видит. Она не имеет права вот так прийти и говорить моей маме все эти гадости. Я уставилась на Сестру Стервозу, но она вела себя так, словно меня тут вообще не было. Она была слишком занята тем, что смотрела на маму, как на пыль под ногами, и мне это страшно не нравилось.

– Нет у меня никакой анорексии, – заявила я, глядя на Сестру С. – Я ем. Я каждый день ем.

Ну, может, и не каждый, но…

Сестра Стервоза обратила на меня свой осуждающий взор.

– Мисс Брэдли, – прошипела она, и звук «с-с-с» как будто подчеркивал, что я все еще ребенок. – Анорексия – это когда кто-то сознательно поддерживает состояние недостаточного веса. Если у вас нет смертельного заболевания или глиста солитера, которых у вас нет, единственным способом сохранить вес настолько ниже нормы является умышленное недополучение калорий. – И она уставилась на меня, ожидая, посмею ли я возразить.

– Анорексия? – Мама выговорила это слово и, судя по выражению ее лица, оно ей не понравилось.

– Миссис Брэдли, вы должны убрать из дома все весы и заставить Брук вести дневник питания. Ее диетолог будет его проверять. Пожалуйста, сообщите на сестринский пост, когда Брук сможет помочиться, и озаботьтесь назначением визитов перед уходом.

Сестра Стервоза ушла, и в комнате внезапно стало очень тихо.

Мне не нужна была никакая «помощь». Я совершенно не хотела идти ни к каким их «специалистам». Я наконец-то избавилась от своего брюха, и не собиралась отращивать его обратно. И они меня не заставят! Раньше у меня было тело, как у какого-то инопланетянина – сплошной живот и отсутствие сисек. И я не хочу его обратно.

Мне надо было быстро сменить тему, прежде чем мама начнет обсуждать со мной все это. Хотя тишина в комнате говорила, что она тоже не особо хочет это обсуждать.

– Так вот, как я тебе говорила, – сказала я. – Джульет тоже здесь. Я ушла с работы, потому что Джульет родила ребенка. Мальчика. Она разрешила мне назвать его Ромео. А второе имя у него Джуд, как в песне Битлов…

Я болтала все, что угодно, только чтобы не замечать повисшего в комнате слона.

– Мам, я все это видела. Это было ужасно. Мне пришлось держать ее за ногу, когда она тужилась, и там было столько крови. И этот мешок – ну, то, в чем был ребенок, похож на вытекшие мозги, и размером как еще один ребенок. Это было отвратительно. У меня никогда не будет детей!

Мама радостно повелась на мою нескрываемую тактику избегания неприятной темы и даже смеялась над моими описаниями. Это была одна из бесконечных вещей, которые я так в ней любила, – если надо было выбрать между смеяться или плакать, мама выбирала смех в девяноста девяти случаях из ста.

– Если бы я в твоем возрасте увидела что-то подобное, я бы, наверное, сейчас тут не сидела, – сказала она с понимающей улыбкой. – Нет лучшего способа предохранения, чем увидеть, что бывает, если не пользоваться им.

Мама легла ко мне в кровать – что, наверное, было против всех правил, – обняла меня и прижала мою голову к своему плечу. Я даже не знала, что мне так ее не хватало.

Через пару минут она спросила меня, что там с Джульет. Я сказала, что с ней уже все в порядке, но что она очень расстроена из-за того, что ее бойфренд не пришел в больницу. Чего я не сказала, так это того, что его тело с долей вероятности лежит в багажнике его машины на автокладбище в центре Атланты.

Мама, вздохнув, покачала головой:

– Некоторые мужики просто козлы, детка. Когда твоя бабушка рожала, ей пришлось самой ехать в больницу на такси и рожать папу, потому что дедушка был пьян в стельку и не мог шевельнуться.

Я уже слышала эту историю, от папы. Я подумала про его бедную маму, которой пришлось рожать своего первенца в одиночестве, без семьи рядом, не зная, чего ожидать. Мне было ее страшно жалко. С Джульет хотя бы были ее мама и я. Я не была отцом ребенка, но я, возможно, сделала для нее больше, чем смог бы чертов Тони.

Мама сжала мне руку и сказала:

– У папы, может, и есть свои недостатки, но, когда я рожала, он был со мной все время. Я держала его за руку, когда тужилась, и он даже сам перерезал пуповину, когда ты пришла в этот мир. А знаешь, что он сделал, когда увидел тебя?

– Заплакал, да?

Мама рассмеялась:

– Твой папа плакал, как ребенок, и сквозь слезы пел тебе песню Джимми Хендрикса. Это было самое трогательное, что я видела в жизни. Он даже мне не давал тебя подержать.

Слезы потекли у меня из глаз на мамину сине-белую майку. Перед глазами всплыло лицо Августа. Он всегда чем-то напоминал мне моего папу. Добрый, чувствительный и очень, очень печальный. Август точно пришел бы со мной в больницу, и не важно, его бы это был ребенок или нет.

– Это так несправедливо.

Я даже не осознавала, что произнесла это вслух, пока мама не провела пальцем по моему затылку и не переспросила:

– Что несправедливо, детка?

Я поглядела на нее:

– Август убил себя прошлой ночью.

Мама стиснула меня крепче:

– Господи. Какой ужас, детка. Он был такой хороший мальчик.

– Он был ужасно хороший! Это несправедливо!

Я расплакалась. Мама утешала меня, гладила по голове, а когда все это не помогло, она запела.

Моя мама была простой женщиной. Она любила своего мужа, каким бы невротичным, беспокойным и обсессивным он ни был. Она любила своего ребенка, не важно, как она одевалась, с кем трахалась, сколько ругалась и в какие неприятности попадала. Она любила свои растения, своих животных, свою траву и свое вино. Она любила «Битлз». И, когда она молилась, она молилась женщине, а не мужчине.

Но какой бы доброй и понимающей ни была моя мама, она была самым сильным человеком из всех, кого я знала. Она была такой сильной, что смогла с улыбкой обнять своего тощего, разбитого на куски ребенка, спеть ему песню о том, как можно взять что-то и сделать лучше и собрать его обратно.

42

Когда мама пошла подписывать бумаги на выписку, я быстро позвонила своей сотруднице Лизе, чтобы сказать ей, что я в больнице. Она, естественно, велела мне не волноваться о машине. Она со своим приятелем приедет позже и заберет ее. Я облегченно выдохнула. Мама была классной, но я бы не хотела объяснять ей, как в моем распоряжении оказалась чужая машина, когда у меня и прав-то еще не было.

Прежде чем повесить трубку, Лиза сказала, что молится за меня. Судя по всему, этим сегодня занимались многие.

По дороге домой мама проехала через «Макдоналдс» и скупила там половину меню. Я ела до тех пор, пока меня не затошнило. После ужина я поцеловала маму, обняла безразличного папу, пошла и легла спать и не просыпалась до следующего вечера. А после ужина снова отправилась спать.

В понедельник я проснулась в ужасе. Поглядев на часы возле кровати, чтобы понять, сколько времени, я поняла, что электронных цифр не видно, потому что к ним прислонена записка.

Я позвонила в школу и сказала, что ты еще больна.

Отдыхай.

С любовью,

Мама.

Господи, как же я люблю мамочку.

Я села в постели, чувствуя себя родившейся заново. Как будто все это было просто плохим сном. Тут, среди леса, с моими добрыми, спокойными родителями, я была оторвана от реального мира. Защищена. В безопасности.

Я приняла долгий, горячий душ, и, редкий случай, я не мечтала о Лансе и не плакала из-за Рыцаря. Не волновалась из-за Тони и не скорбела об Августе. Я просто наслаждалась ощущением льющейся по телу горячей воды.

Не каждому так везет, думала я. Я счастливая.

Потом я съела большую миску хлопьев, и мне показалось, я впервые в жизни чувствую вкус еды. Когда я красилась, я слышала пение птиц за окном. А когда папа вез меня на работу, мне казалось, что краски за окном машины стали более яркими.

Может быть, Август прав, думала я. Может, со мной все будет хорошо.

Я погрузилась в работу. Я построила такую пирамиду из бокалов для мартини, что мне пришлось залезть на барный стул, чтобы ее закончить. Я перевернула все ярлычки на всех свечках так, чтобы они были идеально ровными и нужной стороной. Я разложила подушки по цветам, размерам и материалам. В конце рабочего дня, отряхивая пыль со штанов, я помогла менеджеру запереть магазин и вдохнула густой, теплый воздух улицы, как будто это был карибский бриз.

И тут меня чуть не стошнило, потому что я увидела Рыцаря, опирающегося на решетку радиатора своей машины, которая стояла на парковке для работников.

Мой новообретенный оптимизм вытек сквозь поры кожи холодным потом и собрался лужицами в ботинках.

Я снова как будто чувствовала его руки у себя на шее, несущие меня туда, где не чувствуешь боли. Туда, куда ушел Август. Там было лучше, чем тут, где у меня болели пальцы, потому что я не могла коснуться ими бритой башки. Где сердце безответно билось в груди. Где выцветающее тату на моем пальце болело сильнее, чем в тот момент, когда его там выбивали иглой.

Я не боялась, что Рыцарь снова сделает мне больно. Я боялась, что он не тронет меня.

Менеджер поглядела на меня, потом на скинхеда, торчащего на краю парковки, потом снова на меня.

Она наклонилась ко мне и спросила, понизив голос:

– Биби, это нормально?

Не в силах оторваться от Рыцаря, я пробормотала:

– Да. Похоже, меня не надо подвозить. Тогда до завтра?

Она явно была в сомнении, и я заставила себя повернуться к ней лицом. Изобразив улыбку, я сказала:

– Но все равно спасибо, Лакшми.

– Ну, ладно. Если ты уверена. Тогда до завтра.

Она окинула Рыцаря последним подозрительным взглядом, села в свою новехонькую машину и уехала, оставив меня. Одну. На парковке. С вот этим наедине.

Холодные, мертвые глаза были на месте, только вот монстр, которому они принадлежали, стал вдвое больше, чем тот, которого я боялась раньше. Он выглядел как чудище из ужастика. Рукава рвались от мускулов, которые торчали над другими мускулами. А шея вообще почти исчезла.

Это его доспехи, прошептал голос внутри меня.

И внезапно я увидела это ясно как день. Рыцарь надевал доспехи, слой за слоем, одни на другие. Каждый раз, когда кто-либо прорывался сквозь его оборону, Рыцарь усиливал стену между Рональдом и внешним миром. Его настроение, его агрессия, его ботинки со стальными носами, одежда скинхеда, нож, бита, комната, полная ружей, жуткая машина, мускулы, еще мускулы и еще мускулы – за каждым слоем скрывалась своя история. Травма, обида или разочарование, которым он клялся, что больше такого не повторится.

Судя по количеству мышечной массы, которую он набрал за два коротких месяца, то, что случилось тогда ночью – и после, – далось ему тяжелее, чем я думала.

Я вспомнила его рисунки, висящие у мамы в классе рядом с моими. Рыцари, оружие, кровь и драконы. Рональд в конце концов стал Рыцарем, но сражается он не с теми драконами.

Мое тело по собственной воле начало приближаться к нему, как притягиваемое магнитом. Я пыталась сопротивляться, искать пути отступления, сглатывать, дышать, заставить свои предательские ноги остановиться, но все было бесполезно.

Остановившись на расстоянии вытянутой руки, я глубоко вдохнула и приготовилась к ожидавшей меня новой порции ада.

Рыцарь выдохнул, раздувая ноздри. Его челюсти были сжаты, и я поняла, что то, что он скажет, будет больно. Он уже весь закрылся, хотя еще не сказал мне ни слова. Обычно в такой ситуации я старалась рассмешить его, но мне хотелось еще немного побыть в тишине. В тишине было безопаснее.

Рыцарь отвел взгляд и сделал несколько глубоких вздохов, а затем шумно сглотнул. Снова поглядев на меня, он выдавил:

– Ты в порядке?

Я не знала, что ответить. Я думала, что в порядке, ну или на пути к этому, но боль, исходящая от него, снова начала окутывать мою сияющую, прозрачную душу серой пеленой.

– Бывало и лучше, – только и смогла сказать я.

Он снова глубоко вдохнул, подыскивая слова. А может, слова у него были, и он искал мужество их сказать.

Схватившись обеими руками за бампер, Рыцарь наконец произнес:

– Я видел тебя.

– Я знаю. Я тоже тебя видела. И твою чертову подруж…

– Нет, – перебил он. – Тут. Я видел тебя тут. Ты вышла из его машины. – Челюсть Рыцаря дернулась, а глаза вспыхнули так, что во мне застыла кровь.

– Рыцарь…

– Я тебя видел! Вот прямо тут! – Рыцарь ткнул пальцем вниз, на плохо освещенный асфальт у нас под ногами. – Выходящей из его проклятой машины!

– Рыцарь…

– Я что говорил? Что я на хрен говорил? Я говорил этому засранцу, что если он еще хоть раз тебя подвезет, то я его убью! Говорил?

Господи. Он таки убил Тони.

– Рыцарь. – Я подняла вверх руки жестом жертвы, загнанной в угол бешеной собакой. – Я тебе богом клянусь, я не была в машине Тони с того самого дня. Я вообще не видела Тони.

– Херня! – Рыцарь долбанул кулаком по капоту. – Не смей мне врать! Тони тебя подвез, прямо сюда, наутро после чертовой вечеринки у твоего дружка!

От сочетания иррациональной ярости Рыцаря и упоминания вечеринки у Тревора мои руки сами собой сжались в кулаки, а глаза заволокло красной пеленой. Как будто само слово вечеринка было психологическим триггером, запустившим во мне тикающую бомбу, о наличии которой не знала даже я сама.

Баба-а-а-ах!

– ИДИ НА ХРЕН! – заорала я, и мой голос сорвался на пронзительный визг, отразившийся от стен магазина. – Какого хрена ты приперся сюда и устраиваешь тут сцены ревности, спрашивая, кто подвез меня на работу, когда ты сам привез свою шлюху на вечер к моему другу, чтобы она меня там прибила?! Тебе что, так понравилось душить меня перед всей школой, что ты решил дать своей подружке тоже поразвлечься?

Я вся тряслась. Мне только хотелось, чтобы от света полной луны над головой у меня выросли клыки и когти, и я смогла бы разодрать его горообразное тело на клочки, как дикий зверь. Как он посмел прийти сюда и ревновать? Пытаться оправдать этим то, что сделал с Тони, когда сам трахал другую и тыкал мне этим в лицо.

Мне хотелось, чтобы он сдох. Нет, больше того. Мне хотелось убить его. Очевидно, его жажда крови была заразной, потому что мне страшно хотелось убивать.

– Я ни хрена не привозил ее прибить тебя! Я же ее и оттащил, помнишь?

– Да ни хрена! Меня спас бордюр! И если ты не привозил ее прибить меня, на хрена ты вообще ее привез? Похвастаться своей хорошенькой блондинкой с сиськами? Надеюсь, ты хотя бы предохраняешься, а то…

Рыцарь схватил меня за руку, дернул к себе, обхватил рукой мою шею и прижал ко рту толстую ладонь.

– Панк, заткнись на фиг!

Я схватила его руку, но вместо того чтобы отрывать ее от своего лица, прижала ее плотнее. И укусила изо всех сил. Я ощутила на языке медный привкус крови, а Рыцарь заорал: «Черт!» – и отпихнул меня.

Быстро оглядев руку, он смерил меня своим лазерным взглядом.

Адреналин бежал по моим венам со скоростью света. Швырнув сумку на землю, я подняла руки, сжав крошечные кулаки и мечтая, чтоб этот поганец только подошел. Я ему врежу на хрен. Я в жизни не знала ярости до встречи с Рыцарем. И жестокости. И мстительности. Но, познакомившись с ним, я прошла курс с погружением по всем трем предметам. И быстро обучилась.

Рыцарь шагнул ко мне, схватил за плечи и стукнул лбом в лоб, прежде чем я успела среагировать.

Я увидела звезды в глазах и взвыла от боли, но Рыцарь продолжал давить на меня своим лбом. Мне пришлось отталкиваться от него изо всех сил, только чтобы удержать голову прямо.

– А теперь ты меня послушай, – прошипел он. – Ты ни хрена не знаешь, Биби. Ты ни хренашечки не знаешь.

– Я знаю, что ты убил Тони, – прорычала я.

Ну, давай. Я готова.

Рыцарь быстро огляделся, чтобы убедиться, что вокруг никого нет, и прорычал:

– Садись в машину.

– Я никуда с тобой не поеду.

Лицо Рыцаря исказилось в убойной гримасе. Глаза сузились до щелей. Рот ощерился, а на шее надулась вена.

– Садись в машину, блин.

Я резко рванулась в сторону, надеясь поймать его врасплох и вырваться из захвата, но бесполезно. Прежде чем я успела заорать, Рыцарь одной рукой зажал мне рот, а другой прижал руки к бокам. Я начала брыкаться, но он подтащил мое сорокадвухкилограммовое тело к пассажирской двери машины с такой легкостью, как будто я была просто капризничающим младенцем.

Которым я и была.

Едва Рыцарь засунул меня в машину, я схватилась за ручку двери, надеясь, что успею распахнуть ее и выскочить, пока он обходит машину. Но, едва мои пальцы коснулись металлической ручки, клешня стиснула мою ногу и утащила обратно.

Черт!

Я отпихнула его руку со своей ноги другим ботинком со стальным носом, одновременно пытаясь за что-то ухватиться. Рыцарь в ответ схватил меня рукой за обе щиколотки и связал их боковым водительским ремнем. Я верещала и брыкалась, из глаз у меня катились злые слезы, я махала руками, стараясь расцарапать все, до чего могла дотянуться, но все напрасно.

Связав мне ноги, Рыцарь поймал в воздухе мои руки. Подняв их над моей головой, он связал их пассажирским ремнем, накручивая его вокруг них, пока не осталось свободного места. И никакой надежды освободиться.

Я извивалась, билась и пыталась вырваться из своих пут, от чего они только затягивались сильнее. Мне пришлось прекратить борьбу, иначе циркуляция крови совсем бы остановилась, и это поражение убило меня. Я перекатилась на бок, с руками, вытянутыми над головой, зарылась лицом в виниловое сиденье и расплакалась.

В голове пронесся какой-то прилив разных мыслей, каждая из которых претендовала на последнюю. Мысли о Джульет и Ромео. Сожаление, что я никому не сказала, где видела машину Тони. Сожаление, что не сдала Рыцаря в полицию, когда у меня был шанс. Мысли об Августе. Увижу ли я его там, рядом со звездами? Воспоминания про Ланса и его кадрежные фразочки, и даже про Тревора, улыбающегося, с прелестным лицом, измазанным красной помадой.

Но в основном я думала про своих родителей. Как жаль, что они никогда не смогут увидеть, как я оканчиваю школу, или выхожу замуж, или рожаю ребенка. Как сильно я их подвела. Как я их люблю. Как мне повезло иметь в жизни двух безусловно любящих меня людей, когда у большинства моих друзей не было и одного. Как бы я хотела сказать им об этом.

Внезапно Рыцарь ударил кулаком по спинке своего сиденья, отчего вся машина затряслась, и заорал:

– Ну, теперь-то ты будешь меня слушать?

Я перестала всхлипывать и постаралась прикрыть лицо плечом, чтобы защититься от того эмоционального или физического удара, который он собирался нанести.

– Смотри на меня.

Ни хрена.

– Открой свои чертовы глаза, а то, клянусь богом, я тебя заставлю их открыть.

Я подчинилась и заморгала в лицо человека, от которого зависела моя судьба.

– Хорошо. Теперь я буду говорить, а ты на хрен слушать. Понятно?

Я, затаив дыхание, слегка кивнула.

– Прежде всего я не сплю с Энджел.

– Херня, – вырвалось у меня.

Рыцарь снова зажал мне рот своей ручищей и заорал:

– Заткнись же ты наконец! Просто слушай, черт побери! Моргни, если поняла.

Моргание.

– Я. Не. Сплю. С. Энджел.

Я прищурилась и не стала моргать, хотя глаза страшно щипало от потекшей туши.

– Когда мы расстались, она начала повсюду таскаться за мной, как чертов потерянный щенок. Я знал, что она не хочет меня. Она просто хотела, чтоб я защитил ее от компашки ее чертова брата. Она говорила, что они вечно пристают к ней и ей страшно дома, и я разрешил ей приходить к Пег, чтобы избавиться от них. Вот и все. Моргни, если поняла.

Еще одна его чертова сиротка. Я тоже была такой сироткой.

– Моргай! – заорал он.

Моргание.

– Но, когда я увидел, как ты ревнуешь, когда видишь нас вместе, я позволил этому зайти еще дальше. Я хотел, чтобы ты меня возненавидела, чтобы ты перестала каждый день рвать на хрен мне сердце этими своими глазищами возле моей машины. Это меня убивало, Панк. Разрушало на хер. Когда Энджел начала ездить со мной домой, ты перестала приходить к машине. А мне только этого и надо было – прожить день, не видя твоих чертовых слез. Моргай.

Я моргнула, и по моей щеке, как нарочно, потекла черная от туши слеза.

– И я не привозил ее к твоему дружку, чтобы напасть на тебя, ясно? Я даже не знал, что ты будешь там. Она позвонила мне тем вечером с заправки, крича и рыдая, и сказала, что убежала из дома. Я, блин, ушел с работы, чтобы забрать ее задницу, и она попросила отвезти ее вот туда. Моргай.

Сука.

– Моргай, черт возьми!

Моргание.

– Я туда подъехал, а там этот красавчик увивается вокруг тебя, я не мог этого видеть. Мне хотелось швырнуть его мордой в асфальт и выбить все его ровные зубы на хрен и врезать ногой по башке. Я сказал этому засранцу, что если он еще дотронется до моей девушки, то так оно и будет.

Господи, боже.

– И тут я увидел, что Энджел мчится к тебе, и я… Я чуть с ума не сошел. Я был так зол, у меня в голове помутилось, Панк. Такого никогда не было. Не знаю, что я сделал и куда ее отвез, но, когда я очнулся, я был в машине, вот тут. – Рыцарь ткнул рукой в окно, как бы обводя парковку. – А все сиденье было в ее волосах.

Рыцарь посмотрел на меня, и в его нахмуренных бровях проглядывалось раскаяние.

– Моргни, пожалуйста.

Я моргнула.

– Я решил подождать, когда ты придешь на работу. Я хотел своими глазами увидеть, как тебя привезет этот дерьмовый красавчик. Я хотел знать, осталась ли ты у него ночевать, как оставалась со мной. Спишь ли ты с ним. Но это был не он, да? – Голос Рыцаря задрожал от злости.

Я задергалась в своих путах и промямлила в его руку что-то неразборчивое. Рыцарь отпустил мой рот, позволив наконец говорить. Полная луна и отдаленный фонарь освещали его измученное лицо.

От долгого зажима мои челюсти затекли и теперь ныли. Я медленно, осторожно раскрыла рот и наконец сказала:

– Я не спала с Тревором. И с Тони. Они просто друзья. Мне что, нельзя иметь друзей?

– Такого не бывает, Панк.

– Друзей не бывает? Как ты можешь так говорить? Вот ты же был моим другом.

– Я не был твоим другом. Я был парнем, который хотел с тобой спать. И Тревор тоже.

– Август был моим другом.

– Август умер.

– Ланс был моим другом.

– Потому что он чертов педик.

– Почему ты все время так говоришь?

– Потому что он любит сосать член.

Рыцарь, иди на хрен.

– Тони был моим другом. – В воздухе повис намек.

– Я ни хрена не убивал его. – Даже сморщившись, Рыцарь не смог скрыть обиду, исходящую из его прозрачных глаз. Он не врал. Я была единственным человеком, которому Рыцарь позволял заглядывать под свою броню, и даже я думала о нем плохо. Нет, я ждала от него плохого.

Я сбилась и зачастила, стараясь пояснить свои обвинения:

– Прости, я не должна была… Просто… Я тебе не говорила, но я платила Тони за то, чтобы банда тебя не трогала…

– Что ты делала??? – перебил Рыцарь.

– Я пыталась спасти тебя! Тони сказал, если я пропущу платеж, дело накроется, а я пропустила платеж в пятницу и думала, что он пришел к тебе с бандой Карлоса. Я пыталась тебя предупредить, но ты не отвечал на телефон и не пришел на работу, и я побежала на автокладбище и увидала там машину Тони, прямо на том же месте… ну, понимаешь…

– И ты решила, что я его убил? Ты что, не читаешь вывески, Панк? Власти забрали это кладбище и превратили в полицейскую стоянку. Если машина Тони там, это значит, что его тупую жопу арестовали.

Слава тебе, господи.

– Но, если он в тюрьме, почему он не позвонил Джульет и не сказал ей? Прошло два дня. Она так переживала, что начала на фиг рожать.

– Это не мои проблемы. Моя проблема в том, что человек пропал, а ты сразу решила, что это я его убил.

– Рыцарь, ну, прос…

– Не смей извиняться. Ты права. Я хотел убить Тони, а теперь еще больше хочу. Я хотел придушить Тревора голыми руками посреди улицы за то, что он дал тебе прикурить. Я хотел убить Энджел и так и не знаю, может, я это и сделал. Ты знаешь, кто я. Ты знаешь, что это случится снова. Вот поэтому я сегодня к тебе и пришел.

Я хотела поспорить с ним, сказать, что он не прав, что он не чудовище, но мы уже прекратили друг другу врать.

– Я пришел проститься, Панк. Я записался в Корпус морского десанта. Я уезжаю в четверг, сразу после выпуска.

Я расслышала только «проститься», «десант» и «после выпуска».

Я не могла произнести ни слова. И, понятно, не могла пошевелиться. Мне пришлось просто лежать и осознавать все значение этих слов.

– Когда я на той неделе ударил тебя, я хотел умереть. Той ночью я выпил бутылку виски, уехал в лес и всю ночь просидел с заряженным пистолетом у головы. Но не смог спустить чертов курок. Я хотел, правда, но во мне слишком много злости, чтобы пристрелить себя.

Рыцарь смотрел сквозь лобовое стекло на стену здания. Лунный свет отбрасывал на его лицо резкие тени.

– Во мне только это и осталось. Я больше не могу убегать от себя. Я – убийца, киллер, как мой дед. Разница только в том, что он убивал ради своей страны, чтобы защищать тех, кого любил. Я думаю, я тоже должен воевать.

Мне удалось вытолкнуть сквозь ком в горле несколько тоненьких, пищащих звуков:

– Куда? Куда ты уезжаешь?

– Сперва на тренировочную базу в Северной Каролине, потом – в Ирак. Я хочу уехать от тебя как можно дальше.

Его слова обрушились на меня, как удары, и я никак не могла от них защититься.

– Но почему? – заплакала я. – Почему ты должен ехать в зону военного конфликта? Почему ты должен уезжать от меня? Почему мы не можем быть вместе, как раньше?

– Да потому что посмотри на себя! – заорал Рыцарь, задирая подол моей майки до самого подбородка. Он обхватил мою грудную клетку руками и сжал так, что его пальцы провалились в пространство между ребрами. – Потому что ты на хер умираешь, и это я убиваю тебя!

У него задрожал подбородок, и злые, сердитые слезы заблестели в затуманившихся глазах. Мне страшно хотелось убедить его, что со мной все в порядке. Что, если он останется, мы будем жить долго и счастливо. Я пойду в колледж, а он откроет тату-салон, и у нас будет мальчик, и мы назовем его Дизель или Аксель, и он будет умным, как я, и сильным, как его папа, но я не могла. Потому что это было неправдой.

А правда была в том, что Рыцарь уже нанес мне больше вреда, чем кто угодно за всю оставшуюся жизнь, и я знала, что он сделает это снова. Он будет отталкивать меня. Мучить, чтобы я его возненавидела. Убеждать в том, что он – чудовище, каким его считают все остальные. Но, даже зная, на что он способен и каким жутким могло бы быть наше будущее, я не могла удержаться от потока черных слез, бегущих у меня по щекам.

– Рыцарь, – прошептала я. – Развяжи меня. Ну, пожалуйста!

Он отпустил мои голые ребра и размотал нейлоновые ремни с моих запястий и щиколоток. Как только мои руки стали свободны, я развела их в стороны и сказала:

– Иди сюда.

Я никогда не видела такой разбитой души. Блестящие глаза и выражение боли на лице Рыцаря принадлежали совсем не Рыцарю. Это был Рональд – веснушчатый мальчик с мягкой, пушистой башкой, который любил зверей, хорошо рисовал и делал то, что надо. Я прижала его к своей впалой груди и стала утешать, как никогда не делала его мать.

Шшшш-шшшш-шшшшш….

Поглаживая широкую, жесткую спину Рыцаря одной рукой, другой я гладила Рональда по бархатной голове. Руки пуленепробиваемого мужика обхватили мое тело и прижимали меня к нему, а душа мальчика тихо покачивалась в моих объятиях. Из-за Рыцаря Рональд должен был исчезнуть. Он не хотел уходить. Он хотел остаться и позволить мне любить его.

И я тоже этого хотела.

Я притянула к себе его нахмуренное лицо и поцеловала его впервые за, казалось, многие годы. Его губы были такими родными. Его коричный запах казался раем. И я тут же перенеслась в своей голове на колючий коричневый диван в гостиной своего бывшего бойфренда, где мы с Рональдом вместе учили Рыцаря любви.

Может быть, целовал меня именно Рональд, но это Рыцарь сорвал с меня штаны, спустив их до щиколоток, и вошел в меня отчаянным рывком. За которым последовал другой. И еще один. Я не была готова. Все было слишком резко, слишком быстро. И он это знал. Словно Рыцарь снова отнимал контроль у Рональда. Может, Рональд и хотел трогательного прощания, но Рыцарь предпочитал спалить все, что у нас было, дотла.

Я обхватила руками его бедра и оттолкнула от себя, чтобы следующий рывок не был таким глубоким. А потом, подняв взгляд, заглянула в его мятущиеся глаза и сказала:

– Эй, Рональд.

Его тело застыло. Дыхание замерло. И мне ответил голос мальчика, чьи рисунки все эти годы висели рядом с моими:

– Эй, Брук.

Улыбнувшись, я сказала:

– Знаешь что?

Рыцарь непонимающе нахмурил брови, но Рональд знал, в какую игру я играю.

– Что? – спросил он.

– Я люблю тебя.

Улыбнувшись в ответ, Рональд ответил:

– И я тебя люблю, Панк.

Я приподнялась и поцеловала его, отклоняя все ниже назад, пока не смогла сесть на него верхом. Мои джинсы так и болтались где-то над ботинками. В такой позиции ни Рыцарь, ни Рональд не имели никакого контроля. Контроль был у меня. И я хотела любить их обоих. В последний раз.

Мы кончили вместе – все трое, – и на какой-то щедрый момент время застыло. Мы замерли – единые во всех смыслах, прижавшись лбами, синхронизировав сердца – и только дышали, пока тишину не разорвал звонок моего телефона откуда-то снаружи.

– Это, наверное, мама меня ищет, – прошептала я. Неизбежность нашего расставания начала проникать между нами.

– Что ты ей скажешь?

– Скажу, что просто встретила друга, – сказала я.

– Ты ни хрена мне не друг, Панк. Ты мое все. Ты всегда будешь мое все. Я только надеюсь, ты сможешь найти себе кого-нибудь лучше меня.

43

Я больше не увидела Рыцаря до его отъезда. На следующий день я пришла в школу в первый раз за неделю, надеясь встретить его, но его не было. И Энджел не было, и я задумалась, все ли с ней в порядке.

Джульет с Ромео были дома. Я позвонила Джульет после того, как Рыцарь отвез меня домой, и предложила справиться о Тони в городской тюрьме. Именно там она его и обнаружила – целым и невредимым.

Джульет узнала, что Тони арестовали за продажу крэка, но полиции удалось связать его с целым рядом других поставок наркотиков – в том числе Августу Эмбри, и они сочли это доказательством его участия в гибели несовершеннолетнего. Тони задержали без права освобождения под залог, и ему грозил серьезный срок заключения. А Джульет он не звонил, потому что выронил телефон в машине, когда его арестовывали, а на память этот тупица не помнил ни единого номера. И в этом весь Тони.

В среду были выпускные экзамены. Я пропустила всю неделю подготовки к ним и была не в том состоянии души, чтобы выучить все за оставшуюся ночь, так что я использовала ксерокс на работе и ужала все свои записи до размера колоды карт. На время экзамена я прикрепила их себе на бедра, и когда чего-то не знала, то просто раздвигала ноги и смотрела вниз. Сработало просто чудесно. Мой средний балл выше четырех был в безопасности.

Четверг был последним школьным днем. Я пошла только для того, чтобы забрать свой аттестат и карточку посещений. И то и другое было нужно для получения водительских прав, а до моего шестнадцатого дня рождения оставалось меньше двух недель.

А еще я пошла потому, что в этот день была выпускная церемония.

Я сидела в одиночестве на трибуне школьного стадиона, жарясь под лучами позднемайского солнца и потирая почти совсем выцветшую татуировку. Интересно, думала я, где сейчас Ланс? Я по нему соскучилась. Укол этой ненужной, невостребованной любви сейчас казался забавным развлечением на фоне боли от конца любви настоящей.

Все мои друзья уехали, умерли или сидели дома с младенцем. Но насчет Ланса оставался большой вопрос. Был ли он в Лас-Вегасе? Ходил ли с Колтоном в школу? Хватит ли мне денег на автобус, чтобы приехать к ним?

Я ничего не слышала ни от кого из них с самого их отъезда. Они даже не приехали на поминки к Августу – как, впрочем, и все остальные. Впрочем, поминки были очень скромные. Там было штук десять пластиковых стульев, расставленных в разросшейся траве вокруг трейлера его мамы, на них сидели несколько дядек и теток, которые пили колу из банок и спорили о какой-то ерунде.

Август был прав.

Всем было плевать.

Я смотрела на море выпускников вдалеке, ища там одного конкретного, но, даже не глядя, я знала, что его там нет. Я это чувствовала. Вернее, не чувствовала. В воздухе не было трепета. И запаха корицы. Только оглушающая, тяжкая, влажная летняя жара.

Мне нужно было в тень, выкурить сигарету и как следует выплакаться. Я проскользнула по парковке в лес и не останавливалась, пока не почувствовала под ногами знакомый шорох гравия. Я вытащила из сумки пачку «Кэмел» и закурила, затягиваясь глубже обычного. Когда я выдохнула и подняла глаза, то, что я увидела, заставило меня выронить сигарету. Ее горящий кончик, падая, обжег мне ногу.

Всю стену старой часовни теперь занимал черный силуэт рыцаря на коне – такой же, как когда-то был на внутренней стороне моего левого безымянного пальца. Земля внизу была усеяна банками черной краски-спрея. Я даже не стала его искать – я знала, что он давно ушел.

Сев на ограду парковки, я смотрела на рисунок, пытаясь понять, брежу я или нет. Хотя я ощущала себя гораздо более нормальной, чем, скажем, в тот день, когда везла Джульет в больницу, у меня каждый день случались моменты, когда я сомневалась, в себе ли я. Ускоряется ли сейчас время для всех или только для меня? Нормально ли смотреть на себя сверху, как кукловод-любитель, или же это мой личный, специфический психоз?

И сейчас у меня определенно был один из таких «В себе ли я?» моментов, потому что я видела не только рисунок своей татуировки размером во всю церковную стену, но и ровную струю дыма, выходящую из разбитого окна прямо под ним.

Надеюсь, это на самом деле, подумала я, подбирая с земли тлеющую сигарету.

Когда температура начала подниматься, я решила, что не сошла с ума. А когда старое строение начало стонать и потрескивать, горя изнутри, оно словно заговорило со мной.

«Слышу тебя, старуха. Скоро все закончится. Просто отпусти».

Мое внимание привлек шорох в лесу около заднего крыльца церкви. Я поглядела туда, ожидая увидеть очередного соскучившегося выпускника, удравшего покурить, но это был не он.

Это был Ланс сукин сын Хайтауэр.

Черт побери. Все-таки я точно брежу.

Я была бы страшно рада его видеть, если бы это действительно был он, но я была абсолютно уверена, что эта версия – всего лишь продукт аберрации моего зрения, вызванной пережитым стрессом. Что-то в нем было не таким. Другим. И я этому явлению не верила.

Во-первых, на нем была нормальная одежда. Нет, не нормальная. Модная. Он выглядел так, как будто сошел со страниц журнала GQ. Выкрашенная часть его ирокеза была сострижена – осталась только коротенькая, безупречно оформленная, темно-русая полоса, – и на голове красовались дорогого вида темные очки. Он был все еще одет в черное, но брюки и майка были отглажены и, казалось, сшиты прямо по мерке. А самой большой переменой была пара кожаных сандалет там, где должны были быть его ботинки.

Он выглядел как стильный, злобный близнец Ланса.

Кто или что бы это ни было, оно приближалось ко мне, так что я, поднявшись, пошла ему навстречу – с распростертыми руками, на случай если это и вправду была моя утраченная любовь.

Заметив меня, Ланс улыбнулся и сказал:

– Привет, детка, – а потом обнял меня, но это объятие было холодным и быстрым.

Я автоматически ответила:

– Как дела? – но у Ланса не оказалось для меня обычной примочки. Он был больше заинтересован в источнике дыма. Сделав несколько шагов за меня, чтобы оценить ситуацию, он остановился и закурил свою сигарету.

Указав на горящее здание у нас за спиной, Ланс спросил:

– Это ты сделала, гадкая девчонка?

Я помотала головой.

– Я только пришла. Я была на выпускной церемонии, и мне надоело. А когда ты вернулся? Господи, я же сто лет тебя не видела.

– Ой, я не помню. Уже порядочно. – В голосе Ланса было легкое поддразнивание, как будто он нарочно играл со мной.

– Правда? А почему я не видела тебя в школе?

– Я учился заочно.

Ну да. Потому что тебя наверняка исключили из Старшей Персиковой за наркотики.

– Круто, – сказала я, пытаясь скрыть обиду в голосе. Все это время, что я торчала тут, куря в одиночестве после того, как мы расстались с Рыцарем, Ланс был здесь, всего в нескольких сотнях метров. Почему он ко мне не подходил?

– Как дела в Лас-Вегасе? – спросила я. – Ты нашел Колтона? Ну, пожалуйста, скажи, что он попал в то шоу?

Ланс снова затянулся, держа сигарету так, чтобы пепел не попал на его одежду.

– Да, было весело, но потом там случилась… драма, так что я через пару недель вернулся домой.

В нем все было другим. Манеры, даже то, как он говорил. Он говорил, как…

Этого не может быть.

Выходит, Рыцарь все это время был прав? Я перебрала в памяти пропущенные знаки. Ну, в смысле голос Ланса всегда был слишком типа жеманным для такого здоровенного парня, но он же меня целовал! Если бы он был геем, зачем бы он стал это делать?

Потом я вспомнила Августа. Он тоже поцеловал меня, а потом оказался геем. Господи, да он даже говорил о женитьбе и что мы с ним заведем детей.

Август.

Ланс.

Господи, боже мой.

Слова: «Ланс, вы с Августом встречались?» – вылетели у меня изо рта, точно выстрел.

Делая очередную затяжку, Ланс фыркнул. Он даже сигарету держал по-другому. Отставив мизинчик в сторону, как чашку чая.

– Ну, наверное, можно и так это назвать.

– А как это называешь ты? – отрезала я, чувствуя, что у меня начинают дрожать руки.

Вот этот? Вот этот вот засранец так обидел моего Августа? Заставил его возненавидеть себя? Оставить меня?

Я не могла поверить. Но вот он. Выставлялся передо мной в своих двухсотдолларовых шлепанцах от Армани.

– Я никак это не называю, – сказал Ланс, закатывая глаза.

– Что это должно означать? – прошипела я.

– Это должно было быть забавно. Господи! – Ланс выпустил изящную струйку дыма. – С этими мальчишками столько возни. Ты делаешь им визит, и они вдруг хотят лететь в Вермонт и жениться на тебе.

С мальчишками?

– Ланс, ты что, изменял ему? Он поэтому так… переживал?

Он поэтому бросился с чертовой водокачки?

Ланс испустил утомленный вздох и поставил свободную руку на бедро.

– Черт возьми. Я просто пришел сюда поглядеть, что горит. Я не знал, что меня будут подвергать допросу третьей степени.

Вечно он такой умный.

Раздражаясь на меня и тщательно подбирая слова, Ланс сказал:

– Ты не можешь изменять тому, с кем просто трахаешься, Би. Но, говоря об изменах, ты, может, захочешь присесть, потому что у меня есть для тебя новости, мисс Совершенство.

Я выжидательно взглянула на него, но мое нутро уже сжималось от опасения.

– Твой сердитый мальчик Рыцарь тоже тебе изменял.

Что?

– С кем?

– Со мной.

Я расхохоталась. Я просто не могла сдержаться. Напряжение было таким сильным, что шутка Ланса застала меня врасплох. Рыцарь был самым гетеросексуальным из всех, кого я знала.

– Я серьезно, детка. Рыцарь путался со мной еще тогда, когда вы с ним были вместе.

Сделав очередную артистическую затяжку, Ланс продолжил как бы между прочим:

– Самые большие гомофобы всегда на самом деле скрытые геи.

«Рыцарь не был гомофобом, – подумала я. – Он просто ненавидел тебя».

После всего произошедшего я уже просто не знала, кому верить, но нутро подсказывало мне, что только не этому человеку. За полгода, что я его не видела, он сменил весь свой гардероб, личность, сексуальную ориентацию и довел моего милого, печального Августа до самоубийства. Этот человек был чертовым незнакомцем.

– Когда это было? – спросила я для проверки.

– Накануне моего отъезда в Лас-Вегас. Я отсосал ему в его машине на перемене.

Черт возьми. Я же видела их в тот день идущими по парковке вместе. Я еще подумала, что это суперстранно. А потом Рыцарь после школы был в дерьмовом настроении, и…

– В тот день он тебя побил, – сказала я.

– Ага, и на следующий день заложил меня. – Ланс швырнул окурок в сторону горящего здания. – Рыцарь хотел, чтобы я убрался, чтобы ему не пришлось видеть свидетельство того, что он гей.

– Херня собачья, – выплюнула я. Позади нас раздался треск пламени, пожирающего оконную раму. – У нас с Рыцарем был секс, Ланс. Потрясающий, дикий, безумный секс. Все время. Как бы он мог быть с девушкой, если бы был геем?

Ланс оглядел меня и ухмыльнулся:

– Ну, мне жаль, что я вынужден сказать тебе это, Би, но… Ты посмотри на себя. Фактически ты же суперкрутой мальчик, только с вагиной. Ты же как замещающий наркотик для каждого мужика-гея.

Я не могла сказать, раскраснелось ли мое лицо от жара, который шел со стороны церкви, уже полностью охваченной пламенем, или от стыда и неловкости.

Рядом раздался новый треск, и на сей раз я обернулась. Вид горящего рисунка Рыцаря разъярил меня, и я обеими руками толкнула Ланса в грудь. И заорала, перекрикивая треск пламени, восторженные крики друзей и родственников на стадионе по другую сторону леса и стук своего бьющегося сердца.

– А ты хочешь знать, почему мое тело выглядит как у парня, Ланс? Это из-за ТЕБЯ!

Я снова пихнула его, вынудив отступить на шаг, но он не казался встревоженным. Он просто ухмыльнулся в ответ.

– Это потому, что я старалась похудеть с того момента, как встретила ТЕБЯ!

Толчок.

– И чем дольше ты дразнил меня, тем больше я старалась понравиться ТЕБЕ. Тощая – для ТЕБЯ!

Толчок.

– Я начала носить заклепки, заплатки и панк-рок-майки из-за ТЕБЯ.

Толчок.

– Тебе нравятся такие ботинки? Я копила все лето, чтобы купить их и впечатлить ТЕБЯ, когда вернусь в школу.

Толчок.

– Я сбрила для ТЕБЯ чертовы волосы.

Толчок.

– Так что, если я выгляжу как мальчик, так это потому, что в глубине души я всегда подозревала, что это то, что ТЫ хочешь на самом деле.

Я в очередной раз толкнула его, на сей раз сильнее. На его губах все еще была эта жестокая кривая улыбочка, и он, поддаваясь мне, сделал очередной шаг назад. Только на сей раз его ноге было некуда наступить. Он прошел, отступая, весь путь до конца засыпанной гравием парковки, хотя мы оба этого не осознавали. И теперь подошва его шлепанца зацепилась за полосу ограды, а остальное тело продолжало отступать.

Я смотрела, как в замедленной съемке, как все большое тело Ланса опрокинулось вниз, повернувшись и протягивая руку в попытке в последний момент зацепиться и удержаться.

Потом я услышала удар.

И крик.

Ланс, перекатившись на бок, лежал на толстом слое сосновых игл, стонал, визжал и прижимал левую руку к груди. Она казалась какой-то неправильной. Над кожей выше локтя торчала большая опухоль, а вся остальная рука была выгнута под неестественным углом.

– Чертова сука! – выл он. – Ты мне руку сломала!

Я встала над его извивающимся телом – ноги по сторонам его нарядного костюмчика от Армани, присела на корточки и направила свой окурок ему в лицо.

– Я все время думала, что Рыцарь – чудовище, но я была не права. – Я швырнула окурок за спину, добавляя его к куче сгоревших, забытых мною вещей из прошлого, и направила в грудь Ланса указательный палец: – Это был ТЫ! Все это чертово время. Это ты – чудовище!

Сквозь треск огня и крики толпы я каким-то чудом уловила отдаленный вой пожарных сирен. Обернувшись через плечо на пустую улицу позади нас, я краем глаза заметила зияющую дыру на месте боковой стены, где минуту назад был рисунок Рыцаря. Он исчез. Так же, как моя татуировка. И как он сам.

Я поглядела вниз на скорчившегося, беззащитного парня у своих ног. Он лежал, свернувшись в позе эмбриона, и хныкал, как мелкая сволочь, и я вспомнила, как впервые увидела Рыцаря, прямо тут, на этой же парковке. И, помнится, он тоже стоял над другой хнычущей, дрожащей, мелкой дрянью, которая не следила за своим ртом.

«А знаешь, что? Может, тот засранец и заслужил это… И, может, этот тоже».

С этой мыслью я отвела свою ногу, покрытую кожей и сталью так далеко, как только могла, и пнула Ланса Хайтауэра чуть ниже спины, в нескольких сантиметрах от позвоночника, прямо по его чертовой почке.

А потом рванула прочь изо всех сил.

44

Держась подальше от больших улиц, я пробежала квартал Ланса и выскочила на шоссе. Я остановилась только однажды, на светофоре, на большом перекрестке четырехполосной дороги, проходящей через наш город. Но к тому моменту я уже так устала, что все равно не могла бежать. На другой стороне дороги я прошла через парковку торгового центра, жилой комплекс и автокладбище и погрузилась в лес.

И взобралась на холм.

Туда, где я выпила первый в жизни глоток виски и потеряла своего первого друга.

Задыхаясь и обливаясь потом, я добралась до вершины. Я уже слишком устала, чтобы даже думать, что могу там увидеть. Наверное, если бы я задумалась об этом, то ожидала бы увидеть все то же – ярко-желтую полицейскую ленту, возможно, сердечко с моими инициалами на земле, и ничего больше, – но от того, что я увидела, у меня захватило дыхание. Вернее, все, что осталось от него после подъема.

Плюшевые мишки – десятки плюшевых мишек всех цветов и размеров – покрывали землю. Из земли торчали белые деревянные кресты, увешанные шелковыми ленточками. К стволам деревьев были прислонены фото Августа в рамках – на некоторых были ребята, которых я знала, обнимающие его и улыбающиеся в камеру. И крошечные белые свечи в намокших бумажных стаканчиках выглядывали там и тут из-под тонкого слоя свежей сосновой хвои.

Злость и усталость, которые я несла на себе на этот холм, улетучились, как воздушный шарик на ветру, и я, чуть ли не в первый раз за неделю, улыбнулась. Слезы защипали глаза, а все тело словно наполнилось тысячей маленьких пузырьков, рвущихся изо рта. Я засмеялась вслух, так громко, что мой смех спугнул птиц на деревьях вокруг меня, и я с изумлением смотрела, как стая взмыла в небо через просвет в деревьях вокруг водокачки. Птицы были прекрасны. Быстрые, изящные и свободные.

Пока я, щурясь, смотрела в белесое, жаркое полуденное небо, я заметила что-то еще более белое. Оно парило, спускаясь на землю, и мягко опустилось прямо к моим ногам. Это было перо. Длинное и густое. Перо ангела, подумала я. Я знала это, хотя вовсе не верила в ангелов. Август был тут, со мной, как и обещал.

Я подняла перо, поцеловала его, смаргивая сладко-горькие слезы, и прошептала в его пушистые веточки:

– Посмотри на своих мишек…

Поднырнув под желтую ленту, я подошла к водокачке, туда, где была площадка. Поглаживая себя пером по подбородку, я вспомнила наш с Рыцарем разговор тут, много месяцев назад. О том, почему его машина и карманы полны сувениров времен Второй мировой. Может быть, ему будет хорошо в морском десанте. Это даст ему цель в жизни. Продуктивный выход всей его ярости. Ну, по крайней мере, я на это надеялась.

Еще я подумала о том, что сказал Ланс про них с Рыцарем. Может, он сказал это нарочно, чтобы отвлечь меня от того, что я узнала про него с Августом? А может, он ревновал, что я стала уделять все свое внимание кому-то другому после того, как оно столько лет принадлежало ему. Но, глядя на столб дыма, поднимающегося с места, где я впервые встретила Рыцаря, я поняла, что это вообще неважно. Потому что настоящим было то, что было у нас с Рыцарем.

Со мной Рыцарь позволил себе быть уязвимым. Только со мной. Он впустил меня, показал мне то, что было сломано, и смотрел, как я порхала вокруг, не особенно пытаясь это чинить. Он пришел ко мне сломанным и ушел сломанным, и я тогда поклялась себе, что больше такого не случится.

Впервые в жизни у меня появилась цель.

Я решила стать психологом.

Я уже двигалась в сторону окончания школы экстерном, но не особо старалась, потому что не хотела расставаться со своими друзьями. Больше этой проблемы у меня не было. Все мои друзья стали призраками. Даже те, кто был еще жив. Никто из них не вернется на будущий год в Старшую Персиковую. И тогда я решила – я тоже не вернусь.

Я слабо улыбнулась, глядя вниз, в дымящийся кратер, на место, где случилось столько плохого, и мне стало легко.

– Я никогда туда не вернусь, – прошептала я своему перу.

Я была свободна.

Со своими отметками я могу записаться на первый курс в городской колледж, вместо того чтобы учиться в обычной школе, и если я буду рвать жопу, то смогу одновременно сдать экзамены за старший школьный класс. К тому моменту, как мне исполнится семнадцать, я смогу подать документы в университет, имея за плечами несколько курсов колледжа.

Я расслабилась.

Закурила.

Погладила себя по подбородку ангельским пером.

И мы с Августом вместе стали смотреть, как горит старая жизнь.

Все мои друзья стали призраками, но я?

Я была еще живее, чем раньше.

Эпилог

Я уже не верила, что это случится, но тем летом мне наконец исполнилось шестнадцать чертовых лет. Мне все еще не хватало денег на машину, но мама согласилась одолжить мне недостающее. Я была девушкой со страстью к мощным машинам и бюджетом на крошку-мини, но я умудрилась найти себе «Мустанг»-пикап 1993 года с пятилитровым двигателем и, к своему ужасу, с ручной коробкой передач, но довольно дешево. Он не был совсем уж древним, и, по крайней мере, мне не придется никого просить, чтобы меня подвезли.

На свой день рождения в этом году я хотела всевозможные причиндалы для «Мустанга». У меня был брелок с пони, и коврики с вышивкой пони, и блестящая обложка на права с пони. А вишенкой на торте стал набор из пяти новехоньких колес с пони, которые мне подарили родители на замену тому дерьму, что шло вместе с машиной.

Понятно, что A&J АВТО был самым дешевым гаражом в городе – и не без причин. Место было мрачным, и его, казалось, декорировал слепец где-то в 70-х годах. Низенький, лохматый, похожий на тролля мужик поприветствовал меня глухим фырканьем, взял у меня ключи и исчез, оставив меня у стойки.

Не зная, чем заняться, я прошла в дверь, которая, как я думала, вела в прокуренную комнату ожидания, но вместо этого обнаружила, что попала в основной гараж. Я тут же развернулась бы и ушла, но машина, стоящая на ближайшем подъемнике, приковала мое внимание.

Это была любовь с первого взгляда. «Мустанг» конца 60-х, с гоночным корпусом, матово-черного цвета, затемненными окнами и большим окном на крыше. Он выглядел так, словно попал сюда прямо из кино.

– Я могу вам помочь?

Обернувшись, я встретила заинтересованный взгляд широкоплечего, голубоглазого механика с детским лицом. Его светло-русые волосы были связаны сзади в большой пучок. Руки выше локтя покрыты густой сетью татуировок. В нижней губе было колечко. А на рабочей майке с эмблемой гаража, обтягивающей мощную грудь, было вышито его имя.

«Приве-е-е-ет, Харли».

– Простите, – начала запинаться я. – Я знаю, что мне, наверное, сюда нельзя, но я… – Я обернулась на зверюгу, стоящую на подъемнике, и мою грудь стиснула тоска. – Я не могла от нее уйти.

Харли – если это вообще было его имя – хихикнул и сказал:

– Так вам нравятся девочки?

– Что? Нет! – воскликнула я.

– Хорошо, – улыбнулся механик, и лукавый блеск в его глазах напомнил мне, как мне нравились мальчики.

Стараясь вернуться от обсуждения моей сексуальной ориентации к машинам, я огляделась и указала на свой выцветший черный пикап на дальнем подъемнике.

– Я вожу детскую версию вот этой.

Харли глянул на мое самое ценное имущество и одобрительно кивнул:

– Пятерка? Неплохо. Ручник или автомат?

– Ручник, – простонала я.

– Че, правда? Твой парень научил тебя водить эту штуку?

– Нет, – сказала я, приоткрыв рот в притворной обиде.

– А-а, – кивнул Харли. – Ты встретила его уже после покупки машины.

– У меня вообще нет парня, – сказала я, закатив глаза.

Он был симпатичным. У него было лицо как у Джеймса Дина, а тело как у Дина Кейна. И этот выговор. На юге южный выговор слышен на каждом шагу, но у Харли он был настолько легким, что это было ужасно мило. Мило, мило, мило.

Ухмыльнувшись, Харли спросил:

– Значит, это твой старик разбирается в тачках?

– Угадал, – улыбнулась я. – Я с детства смотрела все его журналы про старые машины. И всегда вырезала картинки с «Мустангами» и вешала на стенки, но скотч их портил, и тогда мама купила мне такую прозрачную занавеску для душа с кармашками, и я…

Харли поднял руку, чтобы я замолчала.

– Я должен остановить тебя, – просиял он. – Потому что сейчас не могу думать ни о чем другом, кроме как о тебе в душе, и поэтому все равно не воспринимаю ни единого твоего слова.

Боже мой!

Я почувствовала, как у меня краснеет шея. Я прикусила изнутри обе щеки, чтобы мое лицо не расплывалось в улыбке до ушей, которую вызвал этот небольшой, но секси-комплимент. Этому парню, Харли, должно быть, лет двадцать с небольшим, он кле-е-е-евый, и он со мной кокетничает.

Не имея представления, что ответить, я снова попыталась сменить тему:

– Ну, а ты что водишь?

– Хм-м-м-м. – Харли склонил голову набок и улыбнулся. – Попробуй угадать.

О, так он играет в эти игры… Ла-а-адно…

Я побарабанила пальцами по губам и смерила его взглядом.

– Ты кажешься мне… парнем с «Фольксваген»-«жук».

Харли рассмеялся, но потом скорчил гримасу, изображая обиду.

– Что, нет? О, я знаю. «Крайслер PT Крузер».

Харли поджал пухлые губы, усиливая гримасу.

– «Пинто» с деревянной панелью?

Он в ужасе сморщил нос.

– Знаю, знаю! Это был вопрос на засыпку! У тебя мотороллер!

Фырканье.

У меня кончились идеи, я огляделась вокруг и увидела «Импалу» 1964 года с откидным верхом.

– О-о-о, я нашла. Вот она, тут, – сказала я, указывая на нее. – И такая клевая золотая каемочка. И можно поставить гидравлический подъемник.

Харли больше не мог удерживать смех. Он оказался низким и хрипловатым, и у меня все сжалось внутри.

– Уже теплее, – сказал Харли. – И в ней есть гидравлика. – Подняв испачканный машинным маслом палец, Харли указал на черную секс-машину возле меня.

– Нет! – завизжала я, хлопая его рукой по груди. – Не может быть!

– Да. Это моя старушка, – просиял Харли.

– Боже мой! Господи! Она твоя! Вот прямо твоя? И ты на ней ездишь? Черт возьми! Какой это год? 69-й? А какой там мотор? Она вся родная?

Харли склонил голову набок и сказал:

– Говоришь, ты девушка мощных машин? Вот сама и скажи.

– Черт! – Я потерла руки, принимая вызов. – Так, посмотрим… Если это 69-й, а я думаю, это он, тогда это должна быть GT, «мач» или «босс». Или Е, но они страшно редкие. У GT слегка другой капот, и я уверена, что «мач» делали с другими спицами на колесах. Значит, это «босс», да? Но это «босс 302» или «босс 429»? Фух!

Харли тихо присвистнул и несколько раз хлопнул перемазанными ладонями.

– Черт, девочка. Если б ты не была такой молодой, я б на тебе женился.

Внешне я рассмеялась, но внутренне не могла понять, в чем тут подвох. Владелец такой машины, с таким лицом и таким телом флиртовал со мной!

Не в силах сдержаться, я сказала:

– А знаешь, в шестнадцать лет в штате Джорджия можно жениться, если у тебя есть разрешение от родителей.

Рассмеявшись, Харли ответил:

– Ни фига себе. Знаешь, я лучше пойду прикуплю кольцо, потому что мне не хочется тебя потерять.

Мой желудок сделал двойное сальто с переворотом и приземлился обратно.

Я снова решила сменить тему с нашей предстоящей помолвки обратно к машинам, хотя бы для того, чтобы прийти в себя.

– Так это 302 или 429? – спросила я, кивая на матово-черный оргазм на колесах позади нас.

– Думаю, тебе придется подождать, пока ты не выяснишь это сама.

– Ну-у, – заныла я. – Это сколько ж придется ждать?

– До вечера. – Харли ухмыльнулся, словно сам дьявол, собирающийся завлечь очередную грешницу. – Я приглашаю вас на трек, леди!

Продолжение истории Рыцаря, Харли и Биби – в следующей книге.

Благодарности

Эта книга едва не убила меня. Я перестала спать. Перестала есть. Я не мылась. Не выходила из дома и уже подумывала, не начать ли снова курить, потому что мои герои считали это чертовски крутым. Я питалась яростью на завтрак, похотью – на обед и лишениями – на ужин, перемежая их крепким чаем и вином. Я сама превратилась в урода с глазами зомби, но есть люди, которые любят меня и такой.

Кен — Этот год дался тебе труднее, чем кому-либо. Я бросила свою хорошо оплачиваемую работу школьного психолога, ради которой ты содержал меня семь лет обучения, чтобы сидеть дома с детьми и писать романы о тебе и своих бывших бойфрендах. Ты, естественно, не был счастлив. Ты делал таблицы расчетов – множество таблиц. Ты отказался читать мои книги (слава богу). Но ты все равно ходил со мной на все мероприятия. Ты изучал мои продажи и отслеживал бюджет. И помогал мне с детьми, когда я настолько не высыпалась, что не помнила, как надевать штаны. Ты – подлинное определение партнера. Нет, я беру это назад. Партнер предполагает только жизнь. А вы, сэр, моя родственная душа. Спасибо за то, что у меня это есть.

Рыцарь — Писать эту книгу было все равно что эксгумировать тело. Это была адская работа, происходящая под покровом ночи, и в ней принимали участие призраки. Я чувствовала, как ты подбадриваешь меня, словно сержант на плацу, и наполняешь мою голову безумными, дикими мыслями. Надеюсь, я отдала тебе должное. И надеюсь, где бы ты ни был, ты обретешь покой.

Мама — Если я кого-нибудь убью, то, уверена, ты поможешь мне спрятать тело, правда, споткнувшись о камень, уронив свою часть трупа в лужу и хохоча над этим все пятнадцать минут, что я буду сама копать яму. Ты – воплощение безусловной любви. Ты всегда поддерживаешь меня, не задавая вопросов. Ты никогда не принимаешь жизнь всерьез. И никогда не требуешь ни признаний, ни благодарности. Ты такая мама, которой я только мечтаю быть.

Мама Кена — Миссис Истон, спасибо за то, что смотрели за моими детьми, пока я моталась по всей стране, рекламируя книги, которые вы никогда, никогда не сможете прочесть. Я вас люблю.

Мой редактор, Элли МакЛав — Спасибо от всего сердца за то, что всегда была готова со мной встретиться, справлялась со всеми сроками, которые я срывала, всегда была доступна для ответов на мои вопросы и поддерживала меня. Ты – волшебный единорог, и ты избаловала меня вусмерть.

Мой верстальщик, Джована Ширли — Вам, моя леди, всегда это удается. Ваши профессионализм и внимательность несравненны. Спасибо, что вы в моей команде.

Мой агент, Сюзанна Эйнштейн — Спасибо, что рискнули взять странного автора с одной ни на что не похожей книгой. Вы взяли ее и превратили в настоящую книгу, и за это я буду благодарна вам вечно.

Мой менеджер, Ларри Робинс — Ты с самого начала мой чемпион. Спасибо за то, что спорил со мной, когда я сказала: «Это книга, а не кино». Надеюсь, ты докажешь, что я не права.

Мои бета-ридеры и корректоры (Эйприл, Бекс, Шанте, Джейми, Келли, Мери, Мег, Лея, Санни и, конечно же, Сара Сноу).

Вы все: Эй! Мы слышали, ты написала еще книгу! Мы хотим прочесть ее прямо сейчас и найти все твои ошибки!

Я: Ну ладно…

Девки, вы – мое все. То, что история Рыцаря вообще кому-то сдалась, не перестает меня изумлять, как и то, что вы продолжаете поддерживать меня. У меня лучшие в мире друзья. Люблю!

Колин Хувер — Спасибо, что не осудила, когда я заявилась на твою крутую автограф-сессию все еще пьяной, в рождественском свитере. Спасибо, что вдохновляешь меня каждый день быть дурацкой собой, мечтать о большем, отдавать, поддерживать других и всегда быть храброй и честной. Дорогая, ты прекрасна.

Эйс Грей — Или надо сказать, Эйс Крей? Как хорошо, что мы живем в разных концах страны, потому что вместе мы – источник тату на лице, любительского порно и пересадок печени. Спасибо, что ты мой фанат и герольд. Кен мог бы кое-чему поучиться у тебя.

Мои друзья и музы — Е.К.Блейр, Тилли Код, Джей Кроновер, ДЖ. Дениелс, Мери Элизабет, Т.М. Фрейзер, Эйс Грей, Ледди Харпер, Ким Холден, Колин Хувер, А.М. Джонсон, Дж. Р. Рог, Чарли Роуз, Джеми Шо, Л.Дж. Шен, К. Вебстер, Алессандра Тор, А.Уилдинг Уэллс и многие, многие другие – В обществе, которое учит нас соревноваться, соревноваться, соревноваться, вы предпочитаете делиться. Вы делили со мной свое время, свои советы, свою поддержку, ресурсы и зачастую платформы, чтобы помочь мне преуспеть на переполненном рынке, что удается немногим. Спасибо, что пустили этого младенца с розовыми волосами посидеть рядом с вами. Спасибо за прекрасное все!

БиБиКоманда — Девки, вы мои королевы. Я валяюсь у ваших коллективных ног. Вы смешите меня. Вы размножаете мои объявления. Вы делаете постеры. Столько постеров. Я иногда краснею от некоторых картинок (Ив, Микс, Эйс – я смотрю на вас). И вы держите меня на плаву. Спасибо за все! Если кому-то из вас понадобится почка, я с вами!

Вы можете найти меня…

Email: authorbbeaston@gmail.com

Website: www.authorbbeaston.com

Facebook: www.facebook.com/bbeaston

Instagram: www.instagram.com/author.bb.easton

Twitter: www.twitter.com/bb_easton

Pinterest: www.pinterest.com/artbyeaston

Goodreads: https://goo.gl/4hiwiR

Amazon US: http://amzn.to/2q5UPU7

Spotify: https://open.spotify.com/user/bbeaston

Я продаю подписанные книги и картины на Etsy:

www.etsy.com/shop/artbyeaston

Раздаю всякое в группе на Facebook:

www.facebook.com/groups/BBEaston

И отдаю две книги своих друзей БЕСПЛАТНО каждый месяц в своей рассылке:

Newsletter: http://eepurl.com/c4OCOH

Примечания

1

Knight – Найт – по-английски рыцарь. – Прим. перев.

Content

Биби Истон
Рыцарь

Предисловие

Часть 1

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Часть 2

25

26

27

28

29

30

Часть 3

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Эпилог

Благодарности

Примечания