Иван Юрьевич Ланков

Красные камзолы

Автор благодарит Михаила Андреева и Дмитрия Богуцкого за помощь в работе над книгой.

Автор благодарит Эльдара Сафина, Светлану Самченко, Мурата Багжанова и Игоря Будаловского. Без вас я бы так и не начал писать.

© Иван Ланков, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Пролог

Взрослые, рассказывая о своих приключениях, частенько дают такое объяснение своим поступкам: в то время, мол, я был молод и глуп. С высоты прожитых лет хочется дать такую же оценку многим эпизодам своей жизни. Но они, эти эпизоды, сделали меня таким, какой я сейчас. Каким бы я был, если бы обладал тогда послезнанием? И, главное, стало бы все лучше или хотя бы иначе? Может быть, стало бы. Может быть, я был бы лучше, чем сейчас. Может быть, меньше взял бы греха на душу… Но я даже рад, что у меня не было послезнания. Ведь тогда могло сложиться так, что не я бы пришел в этот мир и в это время, а наоборот, Вселенная прислала бы Стабилизатора по мою душу. Глядя на то, как закончил свои дни Фриц, и сравнивая с тем, как живу сейчас я – нет, пожалуй, не стану гневить Бога. Я прожил так, как прожил. Все мои успехи, равно как и мои ошибки, – это то, что создало меня. Положа руку на сердце – ошибок больше, чем успехов. Но то, что есть, – все мое. Впрочем, обо всем по порядку.

Родился я во вполне благополучной семье. Мать, отец, братья. Трехкомнатная квартира в пяти минутах от метро. Дача, летом отдых на Черном море на целых два месяца – сначала весь отпуск матери, потом отпуск отца. Школа, спортивные секции – футбол, карате, шахматы. Сенсорный телефон с видосиками на ютубе. Обычная жизнь обычного ребенка, как казалось тогда.

Мне, как и многим подросткам в таком возрасте, до одури хотелось быть особенным, не таким, как все. Хотелось приключений да ярких событий. Таких, знаете, где я на лихом коне, весь в орденах и медалях, с мечом или шпагой, и красавицы чтобы вздыхали и вешались на шею. Но при этом искал способы откосить от армии. Через универ или еще как. Потому что приключения в плаще и на лихом коне – это здорово и благородно, а приключения в камуфляже и на лихом бэтээре – это почему-то не подходило под шаблон героя.

В кругу таких же, как я, длинноволосых юношей, отчаянно старавшихся выглядеть крутыми рокерами, мы рассказывали друг другу страшилки. Про то, что солдаты, мол, в армии плац ломом подметают, и тысячи других отмазок, почему мы туда не хотим. И про то, что год – это много, и что я, мол, за этот год заработаю много денег, и что это даром потерянное время. Хотя в глубине души я прекрасно понимал, что не год, два или три меня пугают, а физические нагрузки. Там же, в армии, бегать придется каждый день – зарядка, физкультура и спорт. Там не дадут спать до полудня и зависать в интернете. Да и просто поиграть в онлайн-игры не дадут. А у меня клан, рейды и тысяча других очень важных дел, связанных с расстановкой пикселей на экране. Потому армия – это плохо. Хотя с чего бы мне бояться физических нагрузок? На спортивных сборах с футбольным клубом нас два раза в год гоняли так, что семь потов сходило. Но сборы – это что-то понятное и обыденное, на них я ездил, сколько себя помню. Лет, наверное, с семи.

Как и все ребята, с которыми я тренировался, мечтал стать великим футболистом. Зарабатывать много денег. Бегал, иногда даже забивал голы. Но вмешался человеческий фактор: не повезло с тренерами. Они раз за разом ставили меня то в защиту, то на позицию опорного полузащитника. Так-то отобрать мяч и отдать обостряющую передачу для меня в то время не было проблемой. Но где же вы видели знаменитых защитников, зарабатывающих много денег? Отец таким моим заявлениям изумлялся и называл имена кумиров его молодости. Эрик Хаген, Николас Ломбертс, Александр Анюков…

Короче говоря, не сложилось у меня с футболом. Сейчас-то я понимаю, что основная проблема была не в тренерах и не в отце. Просто после нескольких лет занятий я дошел до того уровня, когда для прогресса необходимо заниматься самостоятельно, помимо тренировок. Раз за разом самому повторять упражнения на технику и координацию, повторять финты и трюки с мячом, которым меня учили все эти пять лет. Потому что штатной тренировки по времени хватает только на тактику и сыгранность. А техникой, как и собственной физической формой, надо уже заниматься самому. Бегать по утрам, к примеру. Потому что дворовых ребят на школьном поле я обыгрывал и накручивал легко, с ребятами из клубов третьей лиги городского первенства играл на равных, а вот против парней из высшей лиги, и даже не из Академии, а из обычных клубов вроде «Локомотива» или «Звезды» чувствовал себя бревном и неумехой. Тут уже, чтобы чего-то добиться, надо было жить футболом. С утра и до вечера. К такому я был не готов.

Отец мне говорил, что моя проблема в другом. В том, что для мастерства нужны усердие и самостоятельная работа. Разумеется, я считал, что отец глупый и не понимает мою уникальную и неповторимую личность. Все ищет каких-то простых ответов на сложные вопросы самовыражения. Как же иначе-то?

Да и откуда отцу знать про душевные метания и творческое самовыражение личности? Чего он в жизни добился? Работает на заводе фрезеровщиком. А мать – медсестрой в поликлинике. С чего бы мне прислушиваться к их мнению, ведь у них нет своего бизнеса, нет высшего образования и сверкающей иномарки. Да и айфонов у них нет. И мне пожлобились подарить. Хожу, как дурак, с «Самсунгом»… стыдобища какая. Отец, правда, так и не понял, почему вдруг «Самсунг» – стыдобища. Да и вообще, когда я цитировал что-нибудь с курсов личностного роста или из тестов по психологии, он ржал в голос.

Пытался заниматься музыкой. Выклянчил у родителей электрогитару, собрались с ребятами в группу… года два ковырялись. Даже записали на комп пяток мелодий. Одну из них до сих пор люблю слушать, удачная вещь получилась. А потом встала та же проблема, что и с футболом. В какой-то момент я понял, что для того, чтобы просто оставаться на уровне и не деградировать в плане техники игры, гитару в руках надо держать не меньше двух часов в день, иначе сложные соло уже не вытащить. То есть опять та же проблема: чтобы чего-то добиться в музыке, надо ею жить. Каждый день несколько часов на гитару вынь да положь. И репетиции хотя бы три раза в неделю, а перед концертом и вовсе каждый день. Потому мое увлечение музыкой быстро переросло из игры на гитаре в распитие пива в околомузыкальной тусовке. Во дворе лабать песни Цоя или «Черного Обелиска» вполне достаточно. И не надо стирать пальцы в кровь, пытаясь достигнуть уровня Стива Вая.

Однако эти занятия дали мне умение работать в команде и какую-никакую практику в организации коллектива. Правда, понял я это лишь через несколько лет.

В универе было легко и просто. После школы первый курс показался халявой. Потому ко второму я уже подошел спустя рукава. Что там эти матан да аналитическая геометрия, все понятно и скучно. Потому можно задвигать пары и приятно проводить время в тусовке. Тем более универ был такой, средненький. Не политех и не физтех, не топовый ни разу.

А жизнь тем временем начала задвигать меня с позиций теоретического супергероя куда-то на галерку. Мой младший брат – не шибко умный, между нами говоря, – после девятого класса ушел в колледж и выучился на электрика. Пока я летом пил пиво и тусовался, он работал на стройке высотником, заработал некую сумму, которую, по слухам, через знакомых заслал военкому, и в осенний призыв ушел в морскую пехоту. Ага, именно так. Дал денег, чтобы уйти в армию именно в ту часть, в какую хотел. Подробностей не знаю, не расспрашивал.

Психанул, сразу скажу. Особенно на отвальной, когда он мне сказал о своих дальнейших планах. Год в армии, потом в политех по армейской льготе: досдать разницу с колледжем – и сразу на третий курс. А ведь сдаст. Он не такой умный, как я, зато упертости ему не занимать. Кого угодно переупрямит. Конечно, у меня закрадывалась в голову мыслишка: а почему вдруг я считаю, что он не такой умный, как я? Но я гнал ее прочь. Ответ и так очевиден. Я гений, а остальные – идиоты. Разве может быть иначе? Однако существовал немалый риск, что в следующем году брат меня догонит и тоже будет на третьем курсе. Серьезный такой удар по самолюбию, знаете ли.

Дело шло к зимней сессии, и вдруг выяснилось, что на втором курсе дифференциальная геометрия – это уже не такая халява, как аналитическая с первого курса. Уже требовались усидчивость и, опять же, самостоятельная работа дома. А я и в школе-то домашку особо не делал, все легко давалось. Но самой большой проблемой оказалась история. Зачет по ней я не сдал вообще, показав феноменальный результат на тесте – двадцать неправильных ответов из двадцати. Препод еще отдельно выделил меня. Я тогда взвился, мол, зачем нам, будущим математикам, эта ваша история? Она вообще не нужна никому! Короче, зачетную неделю я завалил и не получил допуск к экзаменам.

И мог бы подготовиться нормально, но тусовка… Праздники, дни рождения, концерты знакомых… Себя я оправдывал тем, что историк ко мне относится предвзято. Мне так было удобнее.

Моя группа к тому времени благополучно распалась. Ударник и басист ушли в армию, а ритмач – в другую группу, где было серьезное отношение к репетициям. Помню, я еще обиделся на вот это заявление – серьезное отношение, ишь ты. А мы что – так, вторая лига? Эх!

На новогодние праздники знакомые зазывали под Приозерск. Так как к экзаменам я все равно не был допущен, то – почему бы и нет? Все равно пересдача зачетов с десятого января, есть время оттянуться. Мысль о том, что я могу быть отчислен со второго курса, в голову почему-то не пришла. В своих мечтах я уже представлял, как буду на третьем курсе свысока смотреть на брата, который обязательно не сможет сам досдать разницу и станет просить меня помочь с учебой. Я ведь всегда ему помогал домашние задания делать. Ну как сказать – всегда? Последний раз было, когда он был в третьем классе, а я в пятом. Но зачем заострять внимание на таких мелочах, правда?

Пошел к матери просить денег. Услышал отповедь, мол, в моем возрасте на свои развлечения должен зарабатывать сам. И поучительную историю о том, как она с десяти лет ходила на конюшню и уже в двенадцать зарабатывала деньги не только себе на вкусняшки, но и в семью приносила. Привела в пример младшего брата, как он летом работал, пока я…

Попытался наврать, будто с зачетами проблема, потому что препод вымогает взятку. Деньги, мол, нужны не на пьянку, а на учебу. Зря. Так мать узнала, что я не допущен к сессии.

Вот тогда я психанул и брякнул в сердцах:

– А ты-то сама чего? Сама-то даже в институт поступить не смогла, мозгов не хватило!

Мать не стала скандалить, ответила спокойным голосом:

– Думаешь, что ты уже умнее и меня, и отца? – И так это она произнесла, будто я кот нашкодивший.

А меня от такого понесло еще больше.

– Да! Вы оба – низший класс общества, без перспектив, и даже не понимаете, чем живут люди моего уровня!

Ого! Заявочка на успех, скажете вы? Обычно в интернете с таких комментариев начинается срач с переходом на личности. Но тут что-то пошло не так.

– Здорово-то как! – сказала мама с улыбкой. – Это надо отметить. Я соберу на стол.

Позвонила отцу, попросила взять торт и что-нибудь к празднику. Какому?

– Отвальную будем праздновать. Жорик наш совсем взрослый стал, съезжает, будет жить отдельно и самостоятельно. Последний день дома. Надо отметить по-человечески.

Я тогда думал, что она не всерьез. Думал, что это какой-то их обычный родительский воспитательный прием.

Ужин и правда был праздничный. Я почувствовал себя виноватым, попытался извиниться, но… Мать лишь пододвигала блюдце с куском торта.

– Ты кушай, кушай. Людям твоего уровня нужно больше глюкозы.

Слово взял отец.

– Чего ты извиняешься? Так-то ты все правильно сказал. Мы дураки, ты умный. Настолько умный, что тебе и учиться не надо, да и работу какую попало ты брать не будешь. Не, ты не подумай, что я тебя упрекаю. Чего уж упрекать-то умного такого. Тут, видишь, какая штука. Упертости у тебя не хватает. Цели нет. А почему? Потому что в жизни беды не знал и нужды. Вот и не стремишься ни к чему. Легко добиваешься успеха на начальных стадиях любого дела и не видишь стимула развивать этот самый успех, выходить из подающих надежды в профессионалы. Так оно у тебя со всем было – и с футболом твоим, и с карате, и с информатикой… Теперь вот с универом то же. Дальше под нашей опекой тебе находиться смысла нет – деградировать начнешь. Так что – лети, голубь сизокрылый. А мы с матерью будем лишь надеяться, что не упадешь. Чему смогли – тому научили. Дальше – сам.

– Эээ… но… мне же надо где-то жить. Опять же, деньги на первое время…

Отец ухмыльнулся.

– От общежития при универе ты сам отказался. Твой выбор был. Взрослый, сознательный, свободный. А деньги… Когда я приехал в этот город, у меня в кармане было меньше, чем у тебя сейчас. Справишься. Ты же не глупее меня, сам говорил.

Да уж. Молодой был, глупый. Жаль, что родители так и не узнали, сколько раз в жизни я говорил спасибо им за то, чему они меня научили в мое так стремительно промелькнувшее детство…

Родителей жалко. Самый тяжелый грех на моей душе. Даже потяжелее того, что я натворил в Пелопонесе и Померании. Я надеюсь, что тот дядька, который отправил меня сюда, не наврал и мама получала от меня письма. Хочется верить, что это так. Лучше сын в далекой командировке, чем пропавший без вести.

Впрочем, это уже не относится к тому, о чем я хочу рассказать. Начнем, пожалуй.

Я обмакнул перо в чернильницу и на листе бумаги аккуратно вывел:

«Сей мемуар я пишу для потомков своих, дабы они доподлинно знали, что нету в мире такого, отчего в отчаяние приходить следует, даже ежели обстоятельства оных жизненных событий совсем безнадежными выглядят. А также чтобы осознание было, отчего к наукам стремление иметь надо да усердие в постижении оных проявлять».

Глава 1

Я копал могилу. В мерзлой земле, деревянной лопатой. Холодный ветер закручивал вихри мелкого снега вокруг моих ног, а я продолжал копать. Лопату, которой я долбил землю, тут называют словом «заступ». Это не мотыга и не кирка, как я думал раньше, когда встречал это слово на уроках русского языка. Это толстое деревянное весло, обитое по краю толстой полосой грубо обработанного железа. Тяжелая штука, несколько килограмм весит. А заступ – потому что есть полочки, на которые можно наступать ногой. Старинный предок нашей садовой штыковой лопаты.

Кстати, о русском языке. Тот язык, которому меня учили в школе, сильно отличается от того, на каком говорят здесь. Другая дикция, другие слова, другое построение фраз. Например, лейтенанта здесь называют «порутчик». Не поручик, как в кино «Белое солнце пустыни», а именно порутчик. Буква «т» артикулируется особо, как будто разбивает слово пополам и прям требует, чтобы ты вытянулся по стойке «смирно». Или как тут говорят – «во фрунт».

Сегодня утром умер рекрут. Тот самый, что вчера еле ноги волочил и надсадно кашлял. И вроде немолодой уже был для призывника. На вид так лет за тридцать. Потому, наверное, его староста в солдаты и сдал. Чувствовал, что тот зиму не переживет. Ну он и не пережил.

Странное дело этот рекрутский набор. Бардак полный, контроля, считай, почти что нет никакого. Какие военкоматы, о чем вы? О военкоматах тут и не слышали никогда. Здесь все проще. Выдали землевладельцам указ, сколько нужно рекрутов набрать. Те сбагрили выбор на управляющих, а те – на старост. Старосты же в солдаты сдавали самых негодных – либо бездельников и горьких пьяниц, от которых общине одни неприятности, либо откровенных гопников. Их тут называют словом «забияка». Забияки, ага. Я почему-то думал, что забияка – это нечто вроде клоуна. Оказалось, ничего подобного. Забияка – от слова «бить». Хулиган, задира.

А еще у них тут с рекрутским набором целый специальный бизнес существует. Ловят чужаков и сдают в солдаты. Чтобы, значит, своих не трогали. Целые банды промышляют отловом чужих, а с деревенских потом мзду берут. Откупные за того парня, что в рекруты пошел. Казалось бы, должен быть какой-то учет, списки, печати землевладельца… Говорят, в былые годы оно обычно так и бывало. А в этом году все с бухты-барахты, впопыхах. Пришел высочайший рескрипт – вынь да положь столько-то душ в солдаты. А коли не наберете – недостачу компенсируйте из гарнизонного полка или из прошлогодних рекрутов размещенного неподалеку Владимирского полка. Ага, сейчас командир владимирцев, барон фон Альбедиль, прям все бросит и станет своих людей отдавать, разбежался. Да и сам набор по новому закону должен проходить раз в пять лет в каждой полосе. Но, разумеется, недавняя реформа буксовала и нуждалась в костылях. Вроде разового срочного донабора и тому подобного. Но эти тонкости я уже узнал потом. После того, как попал под раздачу.

А чего? Я не местный, никого не знаю, никто не знает меня. По внешним параметрам подхожу – рослый, статный… здоровый опять же. По местным меркам, конечно. Вот и попал. Вообще, все как-то сумбурно получилось. Так обрадовался, что встретил людей, когда вышел к деревне. Сразу подошел и начал нести какую-то чушь. С точки зрения местных, конечно. Ну и по моему говору они сразу определили, что я нездешний.

Зато теперь я знаю, откуда взялась у наших гопников манера спрашивать, кто ты, чьих будешь и кого знаешь. Наверняка от этих самых рекрутских наборов. По крайней мере те, что меня встретили, именно эти классические вопросы и задавали. Кто, откуда, кого знаю, чьих буду… Я тогда растерялся. Прямо какой-то ступор напал. Стоят трое ребят, вроде бы меньше меня ростом, не шибко крепкие, и только смотрят исподлобья да двигаются как-то своеобразно. А мне руки девать некуда вдруг стало. То я их на груди скрестить хочу, то вдруг в карманы сунуть. То вдруг боком встать. А они еще суетятся так, один говорит, а другие в глаза не смотрят… Сильно растерялся я, одним словом. Что-то мямлил, потом с какого-то перепугу взялся оправдываться. А как оправдываться начал – так они сразу начали бить. Несильно. Так, слегка, но очень обидно. То в живот несильно ткнут, то в плечо толкнут, то по ноге стукнут. Да еще вопросы начали задавать, из которых выходило, что я еще им должен остался за какое-то оскорбление, которое я им умышленно нанес. Почему не дал отпор? Вроде же из кино знаю, что в таких случаях бить надо. А я как… Боялся, наверное. Чего боялся? А того, что потом будет. Если какую-то границу перейти, то потом же точно драка начнется и уже никак по-хорошему не закончить. Тем более в школе так учили – драться, мол, нехорошо. Последнее дело. Вдруг кто заявление напишет, или еще чего. Куча глупых мыслей и самооправданий в голове. Таких, знаете – «да я бы, если бы с ними драться начал, – я бы их покалечил, эх какой я». Вот только все это молча, про себя, а не вслух.

Загнали они меня в сарай какой-то, где сено хранится. Пригрозили, что если попробую сбежать – прибьют. А уже через час вывели, посадили на сани с еще несколькими людьми и повезли в город.

Помню, в детстве недоумевал, как десяток конвоиров может сопровождать колонну в тысячу пленных. В кино как-то это странно выглядело. Мне с дивана тогда казалось, что можно же кинуться на конвой, накостылять им… Потом я понял, как это делается. На своей шкуре. И даже научился сам такому мастерству контроля толпы. Но это было потом. А тогда я просто сидел на санях и думал: может, все обойдется. Или это не я думал, а бормотал кто-то из тех, с кем вместе меня везли? Я, кстати, так и не узнал их имен.

Одежда странная на них была. Собственно, тогда я и начал подозревать, что все это всерьез. Например, пальто, в которые были одеты мужики, оказались без пуговиц. Это называлось словом «армяк». Такое пальто запахивалось на манер халата и завязывалось поясом. Длинным, вроде того, какой на кимоно в карате повязывают, в два оборота. Странно, я почему-то думал, что армяк – это шапка такая. Впрочем, мое представление об истории наш препод охарактеризовал очень емко и едко, по-молодежному: «дно».

Следующие сутки помню как в тумане, эпизодами.

Нас привезли в город Кексгольм, как его называли местные. Говорят, там еще крепость была, только я ее почему-то не заметил в тот раз. Вроде домики как домики, ничего особенного. И маленькие избушки, и несколько больших коттеджей с мансардами. А где там крепость – непонятно.

Высадили из саней и передали человеку, которого представили как старшего команды рекрутов. Высокий, с меня ростом, мужчина. Собственно, его и звали «порутчик». Господин порутчик. Имя он назвал вскользь и скороговоркой, поэтому я его не запомнил. Обратил лишь внимание на то, что он был одет в белый мундир. Белые штаны, белая куртка, на голове шапка вязаная, поверх нее – треуголка. Только воротник и отвороты рукавов красные. Он построил нас по линии и с сильным нерусским акцентом объявил, что мы теперь рекруты Ее Величества матушки-императрицы и душами принадлежим ей, как и всякие государевы люди. Потому за побег – лютая казнь. Ну и все такое прочее. Стращал по-всякому, значит. Парни в строю еще шептались – куда бежать, зимой-то? Зимой ведь по домам сидят, все же как на ладони видны.

На ночлег нас определили в большой серый ангар, который господин порутчик по какому-то недоразумению назвал казармой. Хотя мужики эту казарму именовали словом «овин». Тоже непонятное слово. Пустое длинное одноэтажное здание, без окон и отопления, с неровными кучками соломы на земляном полу. В ту ночь я мысленно благодарил мать, которая заставила перед выходом надеть термобелье. Без него, думаю, я бы околел.

В тот вечер нас не кормили. Позже я узнал, что собранные с окрестных деревень рекруты делились на две части. Кто-то оставался в местной ландмилиции, а остальных отправляли в полк. Ландмилиция финансировалась из местного бюджета, полк – из государственного. Потому пока было неясно, кто из нас куда распределен – ни те, ни другие не собирались тратить деньги на нашу кормежку. А может быть, выделенную на нас еду постовые сперли или кто-то из их начальников. Такое тут, говорят, сплошь и рядом. Опять же, ночью выяснилось, что попадание в ландмилицию – платное. По крайней мере, некоторые из рекрутов где-то ближе к полуночи о чем-то шушукались с охранявшим выход часовым в белом мундире. Звенели монетами. Солдатчина в ландмилиции не строгая, далеко не угонят. А вот те, кого в полк определят, – они, считай, своего дома больше не увидят никогда.

Утром нас, голодных и замерзших, вывели из ангара на построение. Проснулись не все. Двое так и остались лежать на соломе. Может, крепко спали, а может, замерзли насмерть. Обычное дело, как я узнал потом. В тот момент же я ничего не чувствовал, кроме озноба и какого-то странного отупения.

Рекрутов собралось около сотни. Выстроились кое-как более-менее ровной толпой на площадке перед ангаром. Напротив нас стояло десять мужиков в белых мундирах и светло-серых кожаных плащах поверх. С ружьями, за спиной – ранцы, через грудь перекинута перевязь со шпагой. На поясе сзади видна какая-то квадратная кожаная сумка типа барсетки.

– Кто это? – спросил я вслух.

– Ну ты темнота! – ответил какой-то бородатый мужичонка, стоявший рядом. – Это из ландмилиции, вроде сопровождения, получается. Те, кому повезло. А вон та группа рядом с ними, как оборванцы одетые, – это тоже из ландмилиции, но которых с нами в полк отправят. Будут нашими дядьками на первое время. Не откупились, получается. Или забияки какие, что их в полк ссылают. Оно кто ж по доброй воле из ландмилиции в армию-то пойдет?

– А ты-то откуда это знаешь?

– Пф! Скажешь тоже! – мужичонка аж обиделся. – Я ж городской! Не первый раз уже рекрутские наборы вижу. Я тута кожевенником работал, батя у меня кожевенную мастерскую держит. И в полку тоже по коже работать буду. По конской сбруе али сапожником. Я все могу!

– А разве городских призывают? – это спросил парень слева от мужичка, щуплый да нескладный.

– В рекрутский набор всех призывают, кто к какому-то делу не приписан. Я вот приписан был, да в семье нужда большая. Братьев и сестер много. А за рекрута, коли вместо кого служить пойдешь, можно и сто рублев получить. Они, чай, в семье не лишние будут. А там я все одно к делу прибьюсь. Не вечно же у бати в подмастерьях ходить, он-то у меня еще крепкий!

Понял я из его объяснений не много, но уточнять не стал. Зуб на зуб не попадал после ночевки в ангаре, и живот сводило от голода. Считай сутки не ел к тому моменту. Любопытства не было как факт.

Вскоре подошел господин порутчик и еще какой-то военный, одетый совсем иначе. На голове треуголка, как и у всех здешних военных, но плащ темно-серый, мундир из-под него виднеется зеленый, а штаны – красные. Они о чем-то переговорили с господином порутчиком, после чего зеленый произнес речь:

– Здравствуйте, будущие государевы люди. Вы зачислены, значитца, рекрутами в наш достославный Кексгольмский пехотный полк. С чем вас и поздравляю, получается.

Интересно так это прозвучало, он произнес слова «Кексгольмский пехотный полк» с каким-то внутренним наслаждением, как бы смакуя.

Зеленый провел перчаткой по своим черным с сединой усам, кхекнул, после чего продолжил:

– Будете служить у нас, значит, бравыми мушкетерами. Так как вышел приказ нашей матушки-императрицы и самодержицы Всероссийской о подготовке к войне скорой, то обучаться ремеслу воинскому вы будете не в ландмилиции али гарнизоне, как ранее заведено было, а сразу у нас в полку. Командир наш для учебы выделил третий баталион полка, в расположение которого мы с вами и направимся. Там обучитесь ратному делу, там и к присяге под полковое знамя вас приведем. Именовать меня вам следует «господин начальник партии Фомин». Как присягу примете – сможете по званию обращаться, значит. Видите вот этот галун червленый на обшлаге? Это значит, что я ундер-офицер. Тех, у кого галуны, слушаться, как отца родного. За непослушание, али побег кто удумает… ну да вы люди взрослые, сами все понимаете. Времени зазря тянуть не будем, сегодня и отправимся.

И мы отправились. Двое саней с провиантом и около сотни мужиков. Пешком. Зимой. По снегу. В город Луга. Который находился, как выяснилось, в трехстах верст от Кексгольма.

Каких-либо списков рекрутов не составлялось. Писарь, что крутился около господина порутчика, бегло пересчитал нас по головам, чирканул что-то на листке, закрепленном на деревянной планшетке, – и все на том. Никакого медосмотра или еще чего подобного. Даже зубы не смотрели. Уверен, что писарь при подсчете наверняка ошибся, потому как толпились мы густо, а усердствовать ему было откровенно лень.

Так началась моя служба. В мое время считалось, что служба начинается после принятия присяги, но здесь, кажется, такими условностями не заморачивались. Все, после того как в партию попал, ты уже не крестьянского сословия. Для деревенской общины ты отныне отрезанный ломоть.

Я тогда еще не осознавал, что это и правда на всю жизнь. Впрочем, как я уже говорил, для меня первые дни были как в тумане. Может быть, от голода, а может быть, это и был тот самый футур-шок, о котором так много писали в книжках про попаданцев.

Вел себя как робот. Сказали идти – шел. Сказали собирать валежник – собирал. Сказали есть – ел. Посуда здесь, кстати, вся была деревянная. Деревянные миски, деревянные ложки. На весь отряд – десять комплектов. Казенные. Потому как рекруты с собой из дома не брали ничего. Обреченный на солдатчину навсегда покидал родную деревню, у него теперь все государево будет, потому все более-менее ценное оставалось дома, общине. Теплая одежда у деревенских тоже в цене. Кто ж ценную одежку отдаст тому, кто в солдаты уходит? Это ж считай что выкинуть! Вот и замерзали рекруты на ночевках. Бывало, что и насмерть. А из тех, кто живой, уже на третий день пути половина кашляет. И это, кажется, никого не волновало. Ни начальника отряда, ни собратьев по несчастью. Умер и умер, пусть его. Копай могилу, потом пойдем.

Вот я и копал могилу. В мерзлой земле, деревянной лопатой. И это только начало пути. Долгого пути рекрутов из Кексгольма в Лугу. Огромная дорога, которую мы будем идти неделю, если не больше. Хотя местные говорят, что неделя пути – это немного. Ну, по их меркам. Скорости другие, расстояния тоже.

Подошел мужик из второй артели. Один из тех ландмилиционеров, что отправились в полк вместе с нами.

– Сменись, братец. Иди в дом, там ваша очередь трапезничать подходит.

Оставляю заступ в яме, выбираюсь, уступая место другому рекруту.

* * *

Дом, где остановилась наша партия, местные называли станцией. Иногда – просто станом. Трехэтажное деревянное строение с комнатами для постояльцев, кухней, столовой на первом этаже и обширными конюшнями. Все достаточно хорошо отапливалось, к нашей радости. В комнаты нас, конечно же, не пустили, ночевали мы в конюшне. Зато ужинали и вот теперь завтракали в столовой. Партию офицер в зеленом разделил на артели по десять человек, за старших артелей поставил ландмилиционеров, что шли с нами из Кексгольма.

В столовой было тепло. Я расстегнул куртку и быстро прошел к длинному столу, за которым расселась моя артель. Старший, Ефим, из общего котла набухал миску обжигающей пшенной каши на шкварках и пододвинул ко мне вместе краюхой свежевыпеченного ржаного хлеба.

Как мало нужно для счастья! Всего лишь теплое помещение и горячая еда. Впервые за несколько дней я почувствовал себя человеком. Странно, да? Вроде только что копал могилу для умершего попутчика, можно ж было хоть для приличия не жмуриться от удовольствия за столом. Что-то казалось в этом неправильным. Но еда была действительно вкусная. И она вот, на столе, горячая, с одуряющим запахом. А могила – там, на улице, за дверью. Считай, что вообще в другой вселенной.

– Ешьте, братцы, ешьте. Ближайшие к столице станции – они все такие. Уютные да сытные. Как дальше отойдем – опять будет такая же голытьба, как третьего дня. Там уже так из отдельных мисок покушать не получится. Будем по-походному, из одного котла хлебать.

Умяв половину миски, я немножечко замедлил темп и начал смаковать каждую ложку. Мы с ребятами уже усвоили простую местную хитрость: пока едим, мы как бы чем-то заняты и ничем другим нас не загрузят. Кто доел – тут же будет озадачен какой-нибудь работой. Скорее всего, на улице, на холоде. Потому большая часть порции съедается быстро, а последние ложки растягиваются до бесконечности, пока не погонят из-за стола.

Я наконец-то собрался с мыслями и первый раз за все это время попробовал обдумать все произошедшее.

Итак. Где же я? Вероятнее всего – на почтовой станции, как сказал бы Капитан Очевидность. Так написано у входа в комплекс зданий, в котором мы остановились на постой. Кириллицей, на русском языке, но старорежимно, с ятями, твердыми знаками и прочими дореволюционными буквами. Там же, у входа, изображен герб – черный двуглавый орел на желтом фоне. Только крылышки не как у герба России из моего времени – распахнутые во весь рост, а махонькие, в половину корпуса. Рядом – еще какой-то непонятный герб. На красном поле две руки в латных рукавицах с мечами, над ними – царская корона. О чем это мне говорит? Ни о чем, вообще-то. В истории я совсем слаб. Одно понятно: я сейчас где-то в Российской империи. Иду от некоего населенного пункта Кексгольм. Название какое-то нерусское. Впрочем, если империя, так мода на нерусское уже вовсю идет. Например, Санкт-Петербург – тоже название не совсем в русской традиции. Попал я в рекруты Кексгольмского пехотного полка, а служить там буду – внезапно – мушкетером. Хм… Мушкетеры – это же вроде бы д’Артаньян, шпаги, белые кресты на синих накидках… И вроде бы все дворяне. Однако мы с остальными рекрутами на дворян никак не похожи. Хотя у солдат ландмилиции шпаги есть. И у офицера есть. Кстати, и у офицера, и у ландмилиционеров под куртками – их тут называют словом «кафтан» – оказались красные мундиры. Красные – это что, от англичан, что ли? Непонятно. Ладно, потом все расскажут.

Правит сейчас ее величество императрица и самодержица. Это кто? Помню, в России была императрица Екатерина Вторая. Она еще Медного Всадника поставила в Питере. Хм, раз она вторая – значит, была и первая? А может, еще какие? Интересно, а сколько вообще в России было императриц? Минимум две, это точно.

Размышляем дальше. Как я здесь оказался? С этим вообще ничего не понятно. Вроде ехал на электричке в Приозерск, отмечать Новый год. Встретил там знакомых. Дорога дальняя – два часа с лишним. Потому распивать начали по-быдляцки, прямо в поезде. Спорили о чем-то… Знакомый как раз читал «Розу Мира» Даниила Андреева и взахлеб о ней рассказывал. Про каких-то духов, про коллективное бессознательное… Потом знакомые вышли в Петяярви, а я продолжил беседу с толстым мужиком зрелого возраста, подсевшим в Сосново поучаствовать в беседе. Андреева он очень уважал. Мол, хорошо пишет.

– Жрун! Называй меня так! – и почему-то засмеялся.

Он был и правда толстый – килограмм так сто двадцать, если не больше.

Я эту их книгу не читал, потому шутки фанатов эзотерики были мне непонятны. Все эти андреевцы, ошевцы и прочие сектанты – какой-то совсем наркоманский вывих мозга. Однако коньяк уже дал о себе знать, и я зачем-то взялся этому Жруну рассказывать о своих детских мечтах. Ну а чего б не поведать сокровенное хорошему человеку? Собутыльник – он ведь плохим быть не может, верно? Ну уж к середине второй бутылки точно. А он мне в ответ рассказывал что-то нравоучительное. Про то, как важно вовремя помочь ребенку, защитить от дурного влияния и конкурентов, и тогда он вырастет… а дальше опять какая-то эзотерическая дичь.

К концу бутылки мужик взял меня за руку и сказал:

– Поможешь мне? Очень надо.

О чем вопрос? Конечно же, помогу! Кто же по пьяни откажется помогать такому замечательному человеку, как нынешний собутыльник!

– Тут один знакомый – Бартрад – решил мне немножечко детство испохабить. Ты уж будь любезен, объясни ему, что он это все зря затеял. Лады?

– Лады! Обязательно объясню. Только кто это?

Мужик некрасиво засмеялся, обнажив желтые кривые зубы.

– Узнаешь. Очень хорошо, кстати, что ты в школе французский учил. С английским там далеко не уедешь. Ну а я буду письма твоим родным слать, чтобы они за тебя не переживали! Договорились?

Затем толстый дядька позвал меня курить в тамбур, потом что-то произошло, и… я оказался на перроне без рюкзака, без документов, смотреть в хвост уходящей последней электричке. Помню, в тот момент мне это показалось очень смешным.

– А вот возьму и потеряюсь! И ищите меня потом! – хихикая от такой оригинальной мысли, я пошел прочь от станции Синево. В ночь, в метель.

Ну а протрезвел я уже в том сарае, куда меня загнали трое деревенских. Момент перехода не запомнил или не заметил. Понятно, что ничего не понятно.

– Все, закончили трапезу! Встаем, православные! Айда строиться!

Постояли всей толпой у могилы, священник со станции прочитал короткую молитву, и наша партия пошла дальше. Прочь от безымянной почтовой станции, вперед, в неизвестность.

Глава 2

Интересное дело – местные дороги. Телеграфных столбов еще нет, железной дороги – тоже. Асфальта и подавно. Как здесь люди узнают зимой, куда идти, чтобы не заблудиться? Все натоптанные-накатанные колеи заносит снегом, все приметные места одинаково белые. Тем более рельеф местности такой, что потеряться-то проще простого. Кругом леса, озера, дорога петляет, как в песне из фильма про гардемаринов: «Бездорожье одолеть не штука, а вот как дорогу одолеть?» И правда, тут семь загибов на версту будет.

Так вот местные нашли выход: вешки! После каждого снегопада старосты деревень и постоялых дворов говорят домочадцам: «Надо вешить!» После чего народ берет вешки – это такие прутья или тонкие шесты в метр-полтора длиной – и идет втыкать их вдоль дороги в сугроб.

Вот наша колонна и идет по чьим-то заботливо расставленным вешкам. От деревни к деревне, по почтовому тракту. Топаем помаленьку, под ногами скрипит снег, и под его скрип между рекрутами идут неспешные беседы обо всем подряд. Эти походные байки для меня – бесценный источник информации о нынешнем времени.

Вот, например, почтовый тракт – это такое направление, вдоль которого расставлены почтовые станции. Направление, потому как дорогой это назвать язык не поворачивается. Почтовая станция – это дом, где курьер может покормить или поменять лошадей. Дома эти бывают разные. Где-то просто конюшня да изба, где-то целый трактир, а то и целый постоялый двор вроде того, в котором мы ночевали недавно. Но крыша над головой на ночевках есть, и то дело. С отоплением тут у них, конечно, трудности. Батареей отопления является задняя стенка печки. И все, в общем-то. Не говоря уж о том, что никаких стеклопакетов не предусмотрено, а из щелей нещадно сквозит. Потому окна в домах делают как можно меньше. Больше окно – больше потеря тепла. А освещение через окна… В помещениях тут всегда полумрак. Местные привыкли, а я только-только начал осознавать, как много значили в нашей жизни уличные фонари. Да и вообще электричество.

А еще тут очень много разнообразной живности. На подворье почтовой станции – куры, гуси, утки, коровы, лошади. Быки. Здоровые такие, мохнатые. Они тут выполняют роль трактора «Беларусь». И выглядят в чем-то похоже. Если коровы – лоснящиеся, ухоженные – гуляют недалеко от яслей с сеном или поилки и смотрят на всех свысока, по-королевски, то быки – это такие суровые монструозные звери с грязной свалявшейся шерстью. Прогуливаются неподалеку от распряженных серых деревянных телег и всяких сельскохозяйственных приспособ да смотрят на всех исподлобья. Я, признаться, как первый раз такого быка увидел, – не удивился бы, если бы у него изо рта торчала папироса «Беломор», а на рога была бы надета ушанка. Уж очень характерное выражение морды у зверюги было, хоть сейчас на карикатуру или в комикс про Бэтмена.

Ушанки здесь есть, только их называют словом «треух» и в основном носят с развязанными ушами. Шапка и шапка, ничего особенного. Версий и модификаций – множество, но самая популярная больше напоминает бурятский малахай, чем привычные мне ушанки. Видно, что каждый умелец творит шапку не по какому-то единому стандарту, а по настроению. Ну или в зависимости от материала, который на эту самую шапку идёт.

За пределами постоялых дворов много дикого зверя. Зайцы, лисы, птицы всякие… Волки? Волков поблизости от селений нет. Повыбили. Говорят, как только в округе замечают стаю волков – сразу поднимают охотников и идут бить. Волк здесь – не принт с майки байкера и не символ брутального сурового мачо, а враг номер один. Люди с волками враждуют всерьез, на истребление. Да и само слово «волк» произносят с теми же интонациями, с какими в наше время произносили слово «шакал» или «бандит». Как что-то плохое. Волк – враг человека, однозначно и без вариантов.

Но, что удивительно, фамилия Волков звучит гордо. Потому что Волков – это не от слова «волк», а от словосочетания «волков охотник». Круто и солидно. У нас в отряде был один рекрут с фамилией Волков. В рекруты пришел со своим ружьем, даже договаривался с начальником отряда, чтобы с этим ружьем пойти служить. Но офицер в зеленом о чем-то переговорил с Волковым с глазу на глаз и, видимо, уговорил. Ружье отдали родственникам. А Волков всю дорогу рассказывал в отряде охотничьи байки, которые слушали все с неизменным удовольствием. Кстати, ундер-офицера в зеленом звали Фоминым. Ундер-офицер Александр Степанович Фомин. Интересный мужик. Лет под сорок, с проседью. Крепкие жилистые руки, злой взгляд карих глаз, но говорит корректно и вежливо. Чувствуется, что подбирает слова так, чтобы обойтись без брани. Видимо, так он воспринимает свою обязанность быть командиром и говорить как командир. Интересно, когда прибудем в полк, он наконец-то перестанет сдерживаться и начнет разговаривать матом? Шутка. Нет, не интересно. Совсем не хочу знать, что может сделать человек с такими злыми глазами, если перестанет сдерживать себя. Тем более он и так постоянно в руках вертит длинный стек черного дерева и иногда многозначительно похлопывает им себя по перчатке. С намеком, значит.

Язык тут своеобразный. Что касается терминов и званий, в бытовой речи чувствуется сильное влияние немцев. Примерно как в мое время язык был насквозь пропитан англицизмами – всякие там «сервер», «компьютер», «пиар», «менеджер»… А тут сплошные германизмы и что-то от шведского. Ну или голландского. Петр Великий вроде бы фанатом Голландии был? Ну вот потому здесь говорят не «унтер», как привычно в моем русском языке, а «ундер». С таким легким рокотом немецкого акцента. Ундеррр! Афициер! Раммштайн! Ой, это уже музыкой навеяло.

А еще в здешнем русском языке немного непривычные формы окончаний. К примеру, наш полк – он не Кексгольмский, а Кексгольмской. И дорога, по которой мы идем, это Кексгольмской тракт. Именно «ой» на конце, а не «ий». Надо будет потом у какого-нибудь писаря узнать, почему так. Я же со своей манерой речи уже с головой выдал, что нездешний. Ребята шепчутся между собой, строят догадки на тему, откуда я родом. Но напрямую не спрашивают. Не знаю почему.

Говорят, Кексгольмский тракт был оборудован еще шведами. Это бывшая их дорога к бывшей же их крепости Ниеншанц. На этих словах я начал задумываться о том, что местность-то мне должна быть знакома. Это же где-то под Питером, получается? Совсем недалеко от дома! Но как я ни всматривался в округу, ничего знакомого не увидел. Деревья да снег. Впрочем, какое приметное место я хотел увидеть? Вышку сотовой связи? Градирню ТЭС? Или железнодорожную станцию? Я и озера-то не найду без помощи навигатора. Хотя в свое время я думал, что хорошо знаю Ленинградскую область. Благо объездил ее всю во время различных детско-юношеских турниров со своей футбольной командой. Так что повидал стадионы в Гатчине, Выборге, Сосново… Это, конечно, мне сильно поможет, ага.

Опять же, скажу я вам, местность, по которой мы идем, совсем не выглядит заморским автобаном. Что вы себе представляете при словах «Свейский королевский Кексгольмский тракт»? Ага, вот теперь забудьте. Просто холмы, низины, лес, пустые проплешины занесенных снегом замерзших озер и редкая пунктирная линия вешек. Чтоб никто не сомневался, что это именно дорога и ведет она куда надо. И что вас тут не водит леший кругами.

Справедливости ради надо сказать, что на тракте создана целая система постоялых дворов на расстоянии дневного перехода. А между станциями оборудованы стоянки для телег и путников. Зимой, правда, они занесены снегом, но крыши и навесы вполне угадываются. И встречаются каждые десять-пятнадцать километров пути. Тьфу, блин. Не километров, а верст. Пора привыкать к местным мерительным системам. Километры, граммы и прочие ньютоны появятся только после Французской революции. Которой здесь еще не было. В этом я точно уверен, так как несколько раз слышал в беседах словосочетание «король хранцузский».

Да, да. Болтать о политике – это развлечение не только нашего времени. Местные тоже страсть как любят почесать языки на эту тему. И примерно в том же формате. «А наша-то матушка-императрица чай не лыком шита. Ей цесарка главная грит, иди, мол, для нас, саксонца побей, ганноверца побей, датчанина побей. И король хранцузский тоже – мол, иди воюй, а мы тебе денег дадим. А канцлер – давай, мол, с аглицким королем дружбу дружить. А наша им в ответ: не дам, говорит, солдат православных воевать за ваш интерес басурманский. Ей-ей, так и сказала! О том мне проезжий гвардеец сказывал, а он сам в Измайловском полку служит. Сам знаешь, все эти послы-шмослы – вот они, как на ладони!» – «Да ну? Побожись!» – «Вот еще я за пьяного гвардейца божиться буду! Скажешь тоже! Но сказывал он так, точно говорю!»

Вот еще момент. Православие. К религиям в столице вроде бы толерантность. Немецких наемников – лютеран всяких да протестантов с католиками – никто силком в православие не тащит. Магометане тоже служат, говорят. Ландмилиционеры рассказывают, что у татарской легкой кавалерии мулла числится в штате полка с таким же довольствием, как в нашем полку поп. Да и у калмыков, что вместе с казаками чугуевскими близ столицы квартируют, тоже какой-то свой церковник есть. Смешной такой, с лысой башкой и в простыни желтые закутанный. Однако русским же следует быть православными. А то косятся с неодобрением: не из свеев ли ты, часом? Шведов здесь не любят. Оно и понятно – последняя война со Швецией была совсем недавно, лет десять-пятнадцать назад. И Кексгольмский полк принимал в ней самое деятельное участие. Может, потому и не любят.

Да, с православием надо что-то решать. Я-то некрещеный. И это сразу заметят, как только в баню пойдем. Нет, я не в том смысле, что я обрезанный иудей. Просто у меня нет нательного креста. А это здесь обязательный атрибут христианина. Носят его не напоказ, прячут под нательную рубаху, но, судя по всему, есть он у всех, кроме меня.

Дорога давалась тяжело. Погода стояла скверная – температура была, по ощущениям, где-то минус пять, но снег мокрый, тяжелый. Можно было легко вспотеть в зимней одежде, а потом, выходя из леса на открытое пространство, мерзнуть под холодным ветром. Многие в отряде простудились и надсадно кашляли. Некоторых больных оставили по дороге на одном из постоялых дворов. Да, вот так запросто и оставили. Ундер-офицер Фомин – тот самый мужик в зеленом, наш начальник отряда – так и сказал: лежи, рекрут, выздоравливай. Как выздоровеешь – добирайся сам до Луги. Бумажку подорожную выписал да и оставил.

А на следующий день у деревни Левашово двое дезертировали. Просто с утра на построении не появились. Спросили местных – они и сказали, да, мол, ночью вышли двое и ушли. Куда? А вон туда и ушли.

Я еще по глупости тогда ляпнул:

– А что, так можно было? – и тут же был сбит с ног могучим ударом кулака Ефима, нашего старшего артели.

От неожиданности упал на снег, попытался встать и пропустил удар под дых.

Ефим схватил меня за волосы, рывком повернул лицом к себе и тихо, без всякой злобы произнес:

– Думай, что говоришь. Да зенками-то не вращай так бешено.

Наклонился поближе и, глядя прямо в глаза, процедил:

– Не дури, рекрут. Усек?

Усек. Кивнул, попробовал что-то прохрипеть отбитыми легкими. Ефим резко разжал руку, но мне не дали упасть, подхватили под руки и втащили обратно в строй.

Оказавшийся вдруг рядом Фомин требовательно похлопал стеком по ладони. Ефим повернулся к нему и развел руками:

– Разобрались ужо, господин ундер-офицер.

Фомин посмотрел на меня слегка разочарованно, хлопнул еще пару раз стеком по перчатке, повернулся через плечо и ушел в начало колонны.

Было очень обидно. А еще не по себе от того, как все быстро произошло. Никаких предупреждений, никаких предварительных угроз. Раз! И сразу кулаком. Да еще так спокойно… А я не то что сдачи не дал, но даже не успел подумать об этом. Ведь я помню, в наше время отслужившие ребята говорили, что надо в первые же дни себя поставить. Иначе туго придется. Неужели я лох какой и меня теперь все гнобить будут? Вот же засада!

Дали команду на выдвижение. Я вместе со всеми скрипел сапогами по притоптанным сугробам и цедил ругательства сквозь сжатые зубы. Ну Ефим, ну гад! И представлял, как я ему отомщу, как я его… Видимо, соседи по колонне заметили это по моему лицу. Мужик справа слегка толкнул меня рукавицей в плечо:

– Брось дуться. Они твои начальники. И спуску тебе не дадут, даже не думай. И ты, ежели, даст Бог, в начальники выбьешься, – тоже спуску не давай. И я давать спуску не буду, если капралом стану. А знаешь почему?

Я прошипел сквозь зубы:

– Потому что им нужны невольники бессловесные, вот почему!

– Э нет, братец. Так ты говоришь, да не так.

Мужик явно был рад поводу поболтать. Или просто хотел утешить да успокоить.

– Вольница – она губит, вот что. Ты, как я вижу, из городских, а то и вовсе барчук. А у нас, у крестьян, вольница до добра не доводит. Сегодня староста спустил с рук, завтра дозволил дурака повалять, а в страду уже и не собрать общину на жатву да молотьбу. И потом зимой вся деревня с голоду раз – и вымрет. Так и тут. Главное – вовремя одернуть. Сейчас тебе Ефим в лоб засветил, одернул, значит. А не одернул бы – завтра тебе господин ундер-офицер палок выписал бы, али вообще плетей. Ты ему не сват, не брат и не друг-товарищ.

– Да что я такого сказал? Просто же пошутил!

– Нашел время шутки шутить. Да еще с кем! Тут еще рекрутов недосчитались, отряд уменьшился – а ты такой шутки шутишь, как будто и одобряешь дезертиров. И будто начальник тебе – ровня. Так нельзя, знаешь ли. Мотай на ус. И в побег подаваться не думай, парень. Не выйдет из тебя дезертира, не той ты породы человек.

Тут я было улыбнулся. Ну как же, комплимент сделали, честным человеком назвали, но мужик продолжил:

– Ты ж как телок неразумный, головой вертишь, все тебе в диковинку, все будто первый раз видишь. Ты ж пропадешь ни за грош. Куда тебе дезертировать? Этим-то двоим – оно понятно зачем. Оне землепашцы справные, в армии сгинут ни за грош, а в Левашово тамошний помещик их от рекрутского набора скроет да заново в крепостные обратит, но уже в свои. И будут они снова на земле сидеть да землю эту, значит, пахать. А тебе это зачем? Тебе какой резон убегать да ворованным крепостным становиться? Не дури, целее будешь. Осознал?

Осознал. Права человека тут не в чести, даже слов таких не слыхали. А еще осознал, что я не знаю, как его зовут. И как зовут многих моих товарищей по отряду. Они же, в свою очередь, все замечают и все подмечают. Но о серьезных вещах молчат, в разговорах травят лишь пустые байки да про политику чепуху всякую. Глаза цепкие, острые, если на них украдкой взглянуть. А прямо взглянешь – так сразу дурака валять начинают. Как тот боксер из анекдота: «А еще я в нее ем». Хитрят мужики, стараются казаться глупее, чем они есть на самом деле. Да и мужики ли? Вот этому, что справа от меня идет, на вид лет тридцать. А если бороду сбрить? Наверняка станет выглядеть как старшеклассник нашего времени. Но глаза уже взрослые. Ловлю себя на мысли, что хочется их на «вы» называть, как старших. Хотя вряд ли они сильно старше меня, а то как бы и не помладше были. Если по возрасту, конечно.

Кстати, о бороде и моде. У меня с растительностью на лице пока плохо. Так, подростковый пушок еще. Хотя, казалось бы, девятнадцать лет, пора бы уже. Ундер-офицер бороды не носит, только усы. Да не щеточкой, а полноценные, почти как у Буденного. Командиры артелей из бывших ландмилиционеров – тоже без бород, с усами. А чем они бреются? И, главное, когда успевают? А как здесь принято по моде? Сколько же еще всего надо узнать!

* * *

Мосты. Вот где чувствуется большая проблема этого времени. Переправы здесь – без слез не взглянешь. Через мелкие речушки поставлены деревянные мостики. Сейчас, зимой, их опоры уже сильно побило льдом и запорошило снегом. По весне явно снесет, и надо будет строить новый. А через большие реки переправа идет лодками.

Неву мы пересекли пешком по льду. Переправа была обозначена все теми же вешками и хорошо накатана. По обеим сторонам реки – небольшие поселки, домов на двадцать, с большим количеством лодок под навесами. Собственно, то, что это именно Нева, я узнал только из разговора ундер-офицера с местным старшим. Когда Фомин выяснял, выдержит ли лед наши телеги.

Переправа, кстати, охранялась. На берегу были оборудованы деревянные причалы, вокруг которых расчистили и утрамбовали снег. И стоял постовой в белом мундире и серой накидке ландмилиционера. Разбились на артели и за полчаса перешли реку пешком, небольшими группами. Летом, думаю, переправа растянулась бы на несколько часов, судя по виду здешних махоньких лодочек.

Интересно, а как тут у армии с мостами дела обстоят? Небось, инженерные части вообще зашиваются. Без всякой техники, топорами, деревянными лопатами да голыми руками обеспечивать переправу армии – нет, спасибо. Я как-то с классом был на экскурсии в Кронштадте, так там экскурсовод рассказывал, сколько людей погибло при постройке Петровского дока. Самый большой сухой док в Европе, строили сорок девять лет. И количество погибших на строительстве поражало воображение. Нет уж, в инженерные войска – ни ногой. А кто у нас военные инженеры? Как правило, нестроевые. И, судя по разговорам, нестроевые здесь в основном – нехристи. Литва, чухонь и прочие, кто в этом времени исполнял обязанности таджиков в оранжевых жилетках моего времени. Получается, если я не решу вопрос с крещением, попаду в нестроевые. Профессии у меня, как у того кожевенника, нет, а попадать в саперы… Хотя, казалось бы, будучи в инженерных войсках, можно будет прогрессорствовать и подавать всякие идеи из будущего… Но много ли я их знаю, этих идей-то? А вот мостов здешних видел уже изрядно, примерно с десяток.

Петербург наш отряд обошел стороной, Неву мы переходили где-то в среднем течении, на полпути между Шлиссельбургом и столицей. От переправы до Луги планировали идти еще три дня. В один из вечеров остановились на очередной почтовой станции, и после ужина, когда всех распустили отдыхать, я набрался духу поговорить с Фоминым.

– Господин ундер-офицер, разрешите обратиться!

Рекруты расположились на ночлег в обширной станционной конюшне, а Фомин воспользовался своей привилегией командира и снял комнату в трактире. А сейчас он сидел в столовой на первом этаже и пил чай. Да, чай! В это время он уже был. Стоил недешево, насколько я разобрался в местных ценах – дороже медовухи и пива, в одной ценовой категории с красным вином. Но – вот, пожалуйста. Сидит ундер-офицер и пьет горячий чай из большой глиняной пивной кружки. На столе – масляная лампа и какие-то бумаги, которые Фомин при моем появлении перевернул текстом вниз. Прямо как в кино про Жеглова и Шарапова, надо же!

– Ну, обращайся. В кого обращаться будешь? В ворона али мышь летучую?

О, у господина ундер-офицера хорошее настроение. Шутить изволит, да вон бровь изогнул в ехидной усмешке.

– В православного, господин ундер-офицер!

– Вот как? – Фомин нахмурился.

– Тут такое дело… Мы же как в полк прибудем – нас к присяге приведут. А я некрещеный.

– Ты что, из жидов, что ли? Ну так это дело поправимое. Свидетеля тебе назначим да раввина найдем.

– Да нет! Не жид я!

– М-да? А может, с прожидью? Или чухонец? Для чухонца больно складно по-нашему брешешь. Ну так сие тоже не проблема. Найдем тебе поручителя из чухони, да дашь торжественный обет.

Фомин всем своим видом показывал, что не понимает, в чем проблема. Ну или недоволен, что я его отвлек от важных дел. Может, зря я накручиваю? Может, и нет проблемы-то?

– Не так все… Извините, господин ундер-официер… Как бы так сказать…

– Да как есть и говори. Представься, кто ты есть, да доложи, чего хочешь. Чего рассусоливаешь-то?

Я на миг растерялся, но собрался с духом и выпалил по шаблону, любезно предоставленному мне Фоминым:

– Я, рекрут Ее Императорского Величества Серов Георгий Иванович, желаю принять православное крещение, дабы принять присягу воинскую по православному обряду.

Выпалил как на духу.

Фомин отставил в сторону кружку с чаем и с явным удивлением посмотрел на меня.

– Давай на всякий случай уточним, чтобы ничего не перепутать. Ты хочешь перейти в веру православную, так?

– Так точно!

– И хочешь принести присягу как новообращенный православный и стать солдатом. Все верно?

Я слегка растерялся.

– Ну да. А что-то не так?

Фомин неопределенно помахал рукой в воздухе, хмыкнул и ответил:

– Да нет, все нормально. Сделаем. Завтра будем проходить через Вырицу, там в церквушке и покрестим. Молитвы-то знаешь?

Я стушевался.

– Ну… выучу. Прочитаю да выучу.

Фомин еще раз хмыкнул.

– Грамоте обучен? Но не крещеный и не жид?

Я совсем растерялся.

– Ну так, учился немножко… Да что не так-то?

– Да все так. Ступай отдыхать.

Я повернулся и нетвердым шагом направился к выходу из трактира. Открывая дверь на улицу, быстро оглянулся – у Фомина было все такое же удивленное выражение лица. Поймав мой взгляд, он махнул рукой – иди, мол, и склонился над разложенными на столе бумагами, закрыв глаза ладонью в классическом жесте «фейспалм».

Не понимаю. Такое ощущение, что я опять что-то сделал не так и сотворил очередную глупость.

Глава 3

С крещением оказалось не так просто. Процедура оказалась не одноходовая. Это в мое время – приходишь в храм, платишь «пожертвование», тяп-ляп и готово. Здесь же какое-то время надо походить «оглашенным». Это вроде как кандидат в члены партии. Утром, пока отряд завтракал, Фомин отвел меня и Ефима в деревенскую церквушку. Крестить сразу священнослужитель отказался наотрез. Говорит – без подготовки нельзя. Ефим пробовал уговорить, мол, служивые люди, под Богом ходим, а вдруг чего случится… На что священник ответил, что по канону в случае смертельной опасности обряд крещения и мирянин провести может, так же как и исповедовать, провожая в последний путь. А раз пока никакой прямой угрозы жизни новообращенного нет, то надо, чтобы было оглашение. Да и Фомин как-то быстро с батюшкой согласился, на чем спор тут же угас.

Ритуал был для меня в новинку. Так-то я религиозные службы раньше только по телевизору видел. Да и то – те храмы, откуда велась трансляция на Пасху и Рождество, и близко не были похожи на эту маленькую деревенскую церквушку. Теремок, сложенный из бревен, с одной маковкой-куполом, не знаю, как они там называются. Звонница с небольшим колоколом да деревянный крест на куполе. Вот и вся церковь. Что там внутри, я особо не разглядел. Священнослужитель туда меня не пустил и весь ритуал провел в маленькой тесной прихожей перед входом в главный зал церкви. Не знаю, может, у них там ремонт или еще что? Ну да ладно, им виднее, как традиции правильно соблюдать. Как-никак это их хлеб.

Батюшка велел снять шапку, перекрестил меня несколько раз, потребовал, чтобы я преклонил колени. Я встал было на одно, но Фомин шлепком стека подрубил второе. Мол, я не дворянин, чтобы на одном колене стоять. Людям подлого сословия полагается преклонять оба. Подлое сословие, о как! Прямо так и сказал, между прочим.

Священник раскурил кадило с какими-то желтыми кусками то ли пластмассы, то ли смолы и затянул долгую молитву. Потом коснулся моего левого плеча и спросил:

– Отрекаешься ли ты от сатаны?

– Отрекаюсь, – я отвечаю, как учили.

Батюшка продолжает молитву, потом снова:

– Отрекаешься ли ты от сатаны?

И опять. Дым из кадила уже разошелся по всему тесному помещению махонькой церкви. У ме-ня закружилась голова, и все поплыло перед глазами.

Почему-то в памяти всплыл образ того толстого мужика из электрички. Он громко смеялся, вытирал жирными ладонями толстые губы с тараканьими усами и, довольный, хлопал себя по объемистому пузу. Потом он вдруг приблизил свое лицо к моему и заорал прямо в ухо, стараясь перекричать неожиданно громкий грохот электрички:

– Письмо я твоим родным отправил! Они за тебя не волнуются, для них у тебя все хорошо! А отсрочкой тебе не дадут воспользоваться, чай не ты первый такой умный. Так что даже не поднимай этот вопрос, понял? Знаю, что потом худо тебе с того будет, но так надо. Зацепка такая, понимаешь?

Я затряс головой. Ничего не понимаю.

– Надо так, вот что говорю! Слышишь?

– Не понял… не понял, говорю!

Тут мне на лоб с ощутимым шлепком опустился деревянный крест священника, и видение мужика из электрички рассеялось.

– Отрекаешься ли ты от сатаны?

– А? Уф… – я замотал головой. – Да, конечно отрекаюсь! На фиг он мне сдался!

Священник недовольно поморщился и побрызгал мне чем-то в лицо из небольшой миски. На удивление стало легче. Головокружение ушло, и вроде в помещении стало уже как-то не так душно, как в начале ритуала.

– Вставай, отрок, – батюшка был явно чем-то недоволен, – ступай. А я с твоим восприемником побеседую.

Ефим перекрестился. Он, оказывается, все это время стоял за моим правым плечом.

– Эта, святой отец… мне бы…

Священник недовольно поморщился:

– Ты что, латинской веры был, что ли? У нас на Руси говорят – батюшка. А святые отцы – они у латинян да лютеран всяких. Не наше это. И не твое, коли хочешь веру православную принять. Усек?

– Виноват! – блин, опять я глупость сморозил. Что ж у них тут все не как по телевизору показывали? Помню же, Аль Пачино в фильме «Крестный отец» говорил… или в другом каком-то? Запутался…

– Что хотел-то, отрок? – батюшка сделал нетерпеливый жест.

– Ничего, извините.

Он махнул рукой, крутанул меня за плечо и слегка подтолкнул в спину в сторону выхода.

Фомин стоял на улице и неспешно раскуривал трубку. Интересно, когда он выйти успел?

Через некоторое появился Ефим с задумчивым лицом. Фомин подал нам знак идти за ним, развернулся и широким шагом направился к станции, в отряд.

Мы чуть приотстали от ундер-офицера, и Ефим заговорил. Тихо, лишь чуть громче, чем скрип снега под нашими башмаками.

– Батюшка сказал, что в церковь тебе надо ходить каждую неделю. А то рискуешь одержимым стать. Что-то нехорошее имеет к тебе интерес, – произнес Ефим и быстро, размашисто перекрестился. Пару шагов прошли в молчании, после чего он продолжил: – Раз уж я стал твоим восприемником, ты теперь для меня особенный. Потому уж не обессудь – бить тебя буду чаще, чем остальных. Ведь если буду тебе поблажки давать, ундер тебя сам на лоскуты распустит, только повод дай. Так что смотри у меня. Если вдруг в артели нашей какая незадача будет – сначала буду бить тебя, потом разбираться. Ежели какая тяжелая работа – ты первый, кого пошлю. Сам напросился, теперь не жалуйся.

Он, наверное, так шутит. Какой вдруг – бить? За всю дорогу от Кексгольма никого из рекрутов не били. Ну так, разве что пару раз. Меня вон после той неудачной шутки да еще пару остолопов, когда сани из ямы вытаскивали. Так их же за дело, у них же руки из задницы…

– Это, как бишь его… Ефим! А скажи, сколько меня оглашенным держать будут и почему сразу крестить нельзя? Когда крещение-то?

– А крещение, брат, примешь после присяги. Потому как матушка-императрица указ такой издала: всякий иноверец, переходящий в веру православную, получает отсрочку от рекрутской повинности али вовсе очередь свою другому передает. Ну там еще есть всякое, по мелочи, вроде как податей нет на тот же срок и еще какие поблажки, но в том я не шибко разбираюсь. Но суть такова, что после той твоей шутки Фомин думает, что ты просто от службы государевой уклониться хочешь.

Вот это да! Отсрочка от армии? Ну и создал я себе репутацию! Сначала в драке сдачи не дал, теперь вот за уклониста считают… Отлично себя поставил, прям герой! Теперь, небось, всю службу буду выгребные ямы чистить! Кстати, а они тут у них есть, ямы-то? Мы-то всю дорогу по-большому все как-то в сугробы ходим да снегом подтираемся, уж извините за такую интимную подробность.

Ефим тем временем продолжил:

– Присягу примешь под мое поручительство. После крещения примешь повторно. Да и я повторно присягать буду, когда мне галуны капральские в полку дадут. Положено так – присягаешь заново тому роду войск, в какой идешь служить, потом при каждой смене чина на чин присягаешь, ну ты понял. Пока ты оглашенный, я твой восприемник. Вроде крестного получаюсь. Буду учить тебя молитвам и всему прочему, что православный знать должен. Осознал?

Я молча кивнул. Ефим одобрительно крякнул.

– Далее, смотри, какая штука выходит. С происхождением твоим, значит. Ребята шепчутся, что ты байстрюк. От кого-то из дворян нагулян да пристроен жить в теплое место. Потому и воспитание у тебя не крестьянское, и говор нездешний да чудной. Но потом что-то пошло не так, и вот ты в солдатах. Не вздумай подтверждать эту догадку ни словом, ни еще как. Понял? Потому как, опять же, Фомин решит, что поблажек требуешь или еще как уклониться хочешь. Служи как все, служи лучше всех. А если ты и правда от кого из благородных, если вдруг тебя родитель твой в гвардейцы приедет забирать – ты к его приезду должен быть справным солдатом. А не забитым замухрышкой каким. Усек?

– Так это, Ефим! Ты ж говорил, бить меня будешь! Как я смогу не быть забитым, если сам говорил, что бить будешь?

– А ты смоги. Надо смочь.

Да ну, он просто стращает, небось. Нормальный же мужик, и говорит спокойно. Хотя… с таким же спокойным выражением лица он мне тогда в лоб засветил. Вообще в лице не переменился…

За таким вот разговором у меня напрочь вылетело из головы видение мужика из электрички.

* * *

Этот бесконечный зимний поход по заснеженным просторам наконец-то закончился. Мы шли около двух недель. Все это время какой-либо бани не было, умывались снегом или холодной водой на постоялых дворах. Многие рекруты заболели. Человек двадцать оставили по дороге. Из тех, кто дошел до Луги, около половины надсадно кашляли.

Нас определили в часть города, которую можно было бы назвать военным городком. Длинные ряды деревянных ангаров, очень похожих на конюшни. Сейчас их использовали как казармы для рекрутов. Большая площадь – ее называли «плац» – для всяких торжественных построений и шагистики. Экзерции, если по-местному. А еще тут есть баня. Ну как – баня? Большое помещение, слегка теплое от одной печки, зато с кучей теплой воды, согретой в большом медном чане. Попариться в такой бане нельзя, но помыться теплой водой – можно.

Фомин огласил распорядок: сначала баня, бороды и усы сбрить, исподнее постирать. После бани нас осмотрит батальонный врач – лекарь, как его тут называют, – и цирюльники – это, наверное, по поводу внешнего вида. После осмотра распределят кого куда и сразу же приведут к присяге. Потому как пока не присягнул – ты посторонний человек для полка. А зачем оно надо – на посторонних еду тратить да спальные места предоставлять? Живут тут небогато, каждую крошку считают.

Помыться после такой дороги – это, скажу я вам, большое удовольствие. Праздник для тела. Парилки тут нет, конечно, о чем ребята из отряда изрядно ворчат, но вода согрелась хорошо, по ощущениям – градусов семьдесят. А вне помывочной – прохладно. Но если сразу насухо вытереться, то даже и терпимо. Мыла нет, есть зола, песок и какой-то странный порошок, который посыпают на вихорку, чтобы оттереться. Мылится плохо, но зато можно хорошо себя почесать. Грязи с себя смывалось много. Казалось, что «кусками отваливается» – это совсем не аллегория.

Пока мылись да отпаривались в теплой воде, обратил внимание на тела других ребят. М-да… щуплые, тощие, ребра торчат. Руки жилистые, ноги у кого-то уже с вздутыми варикозными венами. На спинах у многих шрамы, следы давнишней порки. Ладони напоминают лопаты. Пальцы толстые, мозолистые. Такие я в нашем времени в основном у сварщиков видел. И едят они, видимо, весьма плохо. Лишнего веса и каких-либо мышц нет ни у кого. Исключение – Ефим. Вот он похож на качка, очень развитая мускулатура. Плечи, предплечья, бицепсы, трицепсы – как там оно называется, не знаю. Ну вылитый Шварценеггер в молодости. Только ноги обычные, да ряха рязанская – круглая, и нос картошкой. Ну да у меня тоже есть чем похвастаться. В парилке выяснилось, что у меня самые развитые и мускулистые ноги из всего отряда. Прям аж гордость взяла. Все-таки футбол дал о себе знать.

На бритье пришли два армейских цирюльника. Ну и тот парень, что в Кексгольме кожевенником работал, достал откуда-то из своего мешка опасную бритву. «Аглицкая!» – гордо так похвастался. Интересное дело – затачивали бритву об ремень. Прям так брали кожаный пояс, натягивали в струну и правили лезвие, потом брились. Так быстрее и удобнее. Побрили и меня. Повезло – и меня, и Ефима брил кожевенник из Кексгольма. Спокойно, аккуратно, я даже и не думал, что какие-то проблемы могут возникнуть. А вот тем ребятам, которых брили цирюльники, было тяжко. Лица красные, все в ссадинах и порезах, как будто наждаком выскобленные. М-да, бритье тут, оказывается, та еще процедура. А что делать? За бороды налог берут. Солдатам же бороды и вовсе не положены. Одна радость – щетина до трех дней тут считается побритостью. Так что морды к следующему бритью зарастут. Ну а мне надо срочно придумать какой-нибудь магарыч кожевеннику, чтобы бриться только у него. А в идеале – самому бы раздобыть опасную бритву. Аглицкую, ага.

Брили, кстати, только лицо и шею. Волосы трогать не стали. Здесь солдаты носят длинные волосы ниже плеч, забранные в хвост или в косу. А потом присыпают золой и какой-то пудрой.

– Зачем? – спросил я и показал вопросительно на одного из артельщиков, который на свои свежевымытые и расчесанные вихры деревянной расческой аккуратно наносил смесь пудры и золы.

– От вшей помогает.

– А налысо побриться?

Ефим изумленно посмотрел на меня, а потом вдруг хлопнул себя по лбу.

– А-а, ты ж еще не стрелял из мушкета. Тогда ясно. Вот когда прижжет тебе кожу порохом горелым пару раз – поймешь. А пока смотри да мотай на ус.

Медосмотр был короткий. Выстроили нас нагишом в ряд, врач лет сорока от роду прошел вдоль строя, посмотрел на руки, колени, постучал по груди. Послушал дыхание через деревянную трубку. Где-то половину из тех, кто кашлял, вывел из строя. И еще одного парня из другой артели – его сразу выставили в сторону от всех. Доктор поставил диагноз как приговор – сифилис. Я вздрогнул, аж мороз по коже. Это как так?

– А вот так. Все, закончилась для парня служба. Да и жизнь, наверное, тоже.

Ефим был категоричен.

Да уж. Вот так вот запросто – сифилис. В одном строю с остальными. А мы с ним из одного котла ели, да и мылись вместе. А сколько тут еще разных болезней? Я украдкой осмотрел строй голых мужиков заново. И новым взглядом отмечал следы от когда-то перенесенной оспы, зарубцевавшиеся язвы от лишая на поясницах… Интересно, от скольких болячек я привит? Вроде мама постоянно в поликлинику таскала, все эти БЦЖ и прочее у меня сделаны.

После медосмотра нас осталось около сорока человек. И это от всей той толпы, что вышла из Кексгольма. Не знаю точно, сколько нас тогда насчитывалось, но колонна большая была, иногда растягивалась метров на двести.

С помощью нагретых камней и печки быстро сушили исподнее. Я и тут оказался не как все. Трусов здесь нет. Используют нательные рубахи и панталоны. Белого и серого цветов, в зависимости от исходного материала и степени застиранности. А у меня мало того что трусы семейные – это полбеды, за короткие панталоны сойдут, так еще и термобелье фирменное, черного цвета. Хорошее, качественное. Только вот в нем я заметно выделяюсь на общем фоне. Впрочем, я и так вряд ли остался бы незаметным.

Отдохнули, оделись. Очень хотелось есть, но еда – только после присяги. Жадные тут слишком, на чужаков еду переводить. А до присяги мы – чужаки. Интересно, а тех, кого по болезни отстранили и увели отдельно, их-то кормить будут? Они же тоже вроде как чужаки. Но их судьбой никто больше не интересовался. Увели и увели. С глаз долой, из сердца вон. Как-то это все не похоже на дружную общину. Или всему виной наш неопределенный пока статус? Не знаю.

* * *

Вечерело. Закатное солнце подсвечивало красным низкие зимние тучи, легкий ветерок морозил свежевыбритые щеки. Я стоял в строю на небольшой площади около церкви, подняв правую руку. На мое правое плечо положил свою левую ладонь Ефим, как мой восприемник, правую же тоже поднял, как и все остальные. Перед нашим строем стоял рослый бородатый поп в черных одеждах, а сразу за ним – ряд солдат и офицеров в военных мундирах. Колыхалось знамя. Полка, наверное. Хотя откуда тут, здесь же учебный батальон, а сам полк в другом месте. И знамя полка наверняка там. Блин, опять отвлекаюсь. Ну знамя и знамя, мне-то какое дело? Слушать надо, что поп говорит, и повторять за ним слово в слово.

– Аз нижеименованный обещаюсь и клянуся Всемогущим Богом пред Святым Его Евангелием, что хощу и должен… – на слове «хощу» я споткнулся. Что это? «Хочу» или что-то другое? Пофиг, продолжаем повторять за раскатистым голосом попа: – …моей природной и истинной Всепресветлейшей, Державнейшей, Великой Государыне, Императрице Елисавете Петровне, Самодержице Всероссийской, и прочая, и прочая, и прочая…

Фух! Слава богу, не стали все регионы перечислять. А то, помню, попадался мне на глаза полный титул Николая Второго… Блин, опять отвлекся.

– …и Ея Императорского Величества Высокому Законному Наследнику, Его Императорскому Высочеству, Благоверному Государю, Великому Князю, Петру Феодоровичу, который по изволению и Самодержавный Ея Императорского Величества власти определенным и к восприятию престола удостоенным Высоким Наследникам верным, добрым и послушным рабом и подданным быть, и все к Высокому Ея Императорского Величества Самодержавству, силе и власти принадлежащие права и прерогативы узаконенные и впредь узаконяемые по крайнему разумению, силе и возможностям предостерегать и оборонять, и в том во всем живота своего в потребном случае не щадить…

Еле-еле хватило дыхания все это выговорить без запинок. Даже на слове «прерогатива» не споткнулся. А поп нормальный такой! Он, похоже, на выдохе весь этот текст своим речитативом еще полчаса без единого вдоха читать может. Так, стоп, кого он там назвал? Елизавета Петровна и Петр Федорович? Кто это? Блин, ничего не говорит. Что за Петр Федорович такой? Не помню такого царя в России. Был Петр Алексеевич и Петр Петрович… Продолжаем, не отвлекаемся мыслями!

– …и при том по крайней мере старатися споспешествовать к Ея Императорского Величества верной службе и пользе Государственной во всяких случаях касатися может, об ущербе же Ея Величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благоверно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать тщатися буду…

Как они тут любят всякие сисястые окончания. Старатися, касатися, тщатися… Определенно, по здешнему русскому языку я экзамен не сдам.

– …когда ж к службе и пользе Ея Величества какое тайное дело, или какое б оно ни было, которое мне приказано будет тайно содержать, и то содержать в совершенной тайне и никому не объявлять, кому о том ведать не надлежит, и не будет повелено объявлять, и поверенный и положенный на мне чин, как по сей определенный от времени до времени Ея Императорского Величества именем определяемым инструкциями и Регламентам и указам надлежащим образом по совести своей исправлять, и для своей корысти, свойства и дружбы, ни вражды противно должности своей и присяги не поступать, и таким образом себя весть и поступать, как доброму и верному Ея Императорского Величества рабу и поданному благопристойно есть…

Блин, а ведь весь текст присяги – это одно-единственное предложение, без точек! И произносить это надо на одном дыхании! Елки-палки, да Лев Толстой просто гений кратких предложений, если со здешними сравнить!

– …и надлежит, и как я пред Богом и судом Его страшным в том всегда ответ дать могу, как суще мне Господь Бог душевно и телесно да поможет. В заключение же сей моей клятвы целую слова и крест Спасителя моего. Аминь!

Уф! Закончили. Аминь! Все ребята достали нательные кресты и поцеловали. Один я как дурак. Ефим поцеловал два раза. Один раз сказал «Аминь» и поцеловал, потом добавил: «За крестного моего Георгия – аминь!» и еще раз поцеловал, после чего снял руку с моего плеча.

Потом по одному, с левого края строя начиная, начали выходить к знамени. Фомин нам загодя объяснил, что делать надо: подошел, опустился на одно колено, поцеловал угол знамени, потом прошел дальше, к столику писаря. Там надо расписаться в присяжном листе. Я иду вторым, сразу за Ефимом, по ранжиру. Ну то есть по росту нас так построили. Ранжир, ага. Это от английского «range», что ли? Тогда почему рост? Блин, да что ж столько посторонних мыслей в голову лезет, торжественный же момент! Вон у ребят какие лица одухотворенные. Для них это явно целое событие. Новая жизнь начинается. Они теперь более не крестьяне, они теперь солдатского сословия. Другие права, другие обязанности, другие правила игры. Да что там игры? Всей жизни!

Так, бумага. Большой лист, формата на глаз эдак А3. Озаглавлен «Присяжной лист», чуть ниже четыре строчки мелким почерком неразборчивой вязи букв. Список имен. Писарь указывает мне мое, под номером два: «Георгий Серов». Ага, а выше под номером один – «Ефим Иванов». Оригинальная у моего крестного фамилия. А напротив фамилии даже красивая подпись. А не крестик, как у многих. То есть у нас в команде столько неграмотных? Хм… Беру у писаря перо, ставлю подпись, как в паспорте. С завитушками всякими. Стараюсь, чтобы вышло красиво. Смотрю в низ листа. Ага, а там дата стоит: 26 марта 1756 года от Р. Х. Запомним и подумаем на досуге, о чем мне это может говорить.

Дальше часть людей Фомин увел в казармы, а для остальных процедура продолжилась. Построенных в одну шеренгу бывших Кексгольмских ландмилиционеров выстроили в одну шеренгу, офицер прочитал им торжественную речь о производстве их в капралы, вручил какие-то желтые ленточки, и они начали приносить присягу заново. Традиция здесь такая – после изменения чина присягать по новой. Ну да, Ефим мне о том еще в Вырице рассказывал на той неделе. На этот раз каждый из новоявленных капралов читал присягу вслед за попом по очереди, а не все хором, как мы. Потом снова целование знамен. Сначала имперского, белого с черным двуглавым орлом и черными же уголками, потом второго, желтенького такого с красными уголками и крепостными воротами в центре полотнища. Непривычные такие знамена. Никаких тебе ровных чередующихся полос, сплошные узоры и рюшечки.

После присяги новоявленные капралы отправились в казарму, ну а мы с Ефимом потопали вслед за попом. Принимать крещение. Снова молитвы, снова «отрекаешься ли ты от сатаны», только на этот раз без видений. А затем – снова присяга, только я на этот раз один, без поручителя с восприемником. И на моей груди, под термобельем, на обычной тесемке висит маленький, аккуратный деревянный крест.

Солнце уже давно село, а мы все без обеда. Очень хотелось есть и наконец-то отдохнуть, потому в казарму мы шли очень быстрым шагом, почти бегом. Правда, казарма – это я слишком пафосно назвал. На самом деле это двухэтажный деревянный амбар с большой кирпичной печью по центру. С земляными полами, деревянными нарами и без каких-либо перегородок. По сути – большой такой шалаш. Делали его явно на скорую руку и не особо заморачивались качеством да архитектурными изысками. Второй этаж – для старослужащих, потому как там теплее. Первый – для всех остальных.

То, что нам в котле оставили ребята из нашей артели, мы с Ефимом смолотили за минуту. Да, да, артель наша сохранилась, хоть и было нас тут теперь всего восемь человек вместо двенадцати, вышедших из Кексгольма. А потом – сюрприз! В честь принятия присяги каждому – чарку водки. Прямо там, в казарме. Два бойца в мундирах выкатили бочку в прихожую и прямо там налили. А мне – две, вторую в честь крещения. Новоявленным капралам – три. За звание и вторую присягу.

Местная водка мерзкая на вкус, кстати. Сильно отдает сивухой. И не то чтобы сильно крепкая, сорока градусов явно нету. Но на фоне усталости и весьма скромного ужина меня быстро разморило. Уже на автопилоте добрел до деревянной лежанки, которую мне указали ребята как мое место, и рухнул спать, наскоро укрывшись курткой. Отбой!

Глава 4

– Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – Синево!

Электричка мерно загудела, набирая ход. Толстый пожилой мужик сидел напротив меня и чему-то улыбался в усы. Я быстро оглядел вагон. Странно. Люди были какие-то… ненастоящие, что ли. Больше похожие на растровые текстуры из старых компьютерных игр. Окно было покрыто узорами изморози, за которым – темнота.

Мужик явно чего-то хотел от меня. Вон как нетерпеливо вытирает о серый растянутый свитер свои жирные ладони, перепачканные в беляше, который он купил у разносчика, еще когда проезжали Сосново.

Ладно, раз он так хочет – то начнем разговор.

– Привет!

Оригинальное начало, не правда ли? Мужик будто этого и ждал. Заржал в голос на весь вагон, запрокинув голову и обнажив желтые некрасивые зубы с кариозными дырками. Ну вот, теперь все нормально. В том видении в Вырице он тоже так ржал. И в новогоднюю ночь тоже.

– Смешно тебе, да? Ну так расскажи мне шутку, толстый. Я тоже посмеюсь.

Почему-то захотелось спровоцировать конфликт. Странно. Вроде бы мы пили тогда, а я по пьяни веселый и добрый, в драки не лезу. Тут же почему-то взялся провоцировать. Что это со мной? Как-то он ненормально на меня влияет.

Мужик еще несколько раз всхохотнул – напоказ, нарочно. Будто в телевизионном ситкоме. Потом вдруг резко успокоился и серьезным голосом произнес:

– А ты хорош, малец. В истерике не бьешься, не кричишь, мол, верни меня обратно. Не спрашиваешь, как жить дальше. Указаний не требуешь, наград всяких-разных тоже. Молодец! Из тебя выйдет справный рекрут. Отслужишь до седины в забытом Богом гарнизоне, а потом сморит тебя лихоманка и закопают в солдатской могиле. И никто потом даже не вспомнит, кто ты такой был и зачем жил. Прекрасный план. Изумительный, можно сказать.

Хех! Конфликт, походу, все-таки будет. Вон он уже к оскорблениям переходит. Скандалы – это я люблю.

– Тебе-то какая печаль, толстый? Живу себе и живу. Просто надо меньше бухать с незнакомыми, вот и вся мораль.

Давай, мужик, скажи мне какое-нибудь прямое оскорбление – и сразу получишь в рыло. В свое толстое, жирное мурло. Дай же повод, ну!

Мужик вытер жирной ладошкой свои грязные усы и продолжил таким же спокойным голосом:

– Все нормально, малец. Вживайся, адаптируйся, лишних вопросов не задавай. Не время нам с тобой сейчас о себе заявлять. Прогрессорством не занимайся, слышишь? Хотя какой из тебя прогрессор, чего это я… Но если внимание ненужное привлечешь – ничего хорошего не выйдет. Ты сначала узнай, как там оно все устроено, да научись всему. Учись справно, инициативу проявляй, не бойся устать, не бойся показаться дураком. Пока все идет хорошо, ты там, где и должен был оказаться. Где-то годик надо будет тебе прожить без приключений, понял? Слабы мы еще слишком, не хочу, чтобы соперник тебя раньше времени выстегнул. Ну а я твоим родителям буду письма слать, все как уговаривались. За это не волнуйся.

Хм, кажется, не будет конфликта. Вон какой добродушный сразу стал. Блин, и про родителей моих помнит. А я, если честно, за эти две недели о них и не вспомнил ни разу.

– А зачем это все? Что за игра, что за правила? Во что я играю, если, говоришь, мне предстоит сгинуть в гарнизоне от старости простым солдатом?

Мужик ухмыльнулся и провел ладонью по усам.

– Игра простая. Попаданцы, слышал такое? Ну так вот. В тот мир пришел попаданец, начал прогрессорствовать и менять историю. И, в общем, даже вполне удачно. Тот мир, в котором ты живешь, уже сильно отличается от того, из которого пришел попаданец. Только вот по правилам каждый из нас получил право ввести по своему игроку. Кто знает, может, кому и выпадет шанс создать свою империю. Вон, взгляни в окно.

Я послушно повернул голову и начал рассматривать узоры из инея на стекле. Снаружи темно, ничего не видно, да еще слепят глаза отражения вагонных лампочек. Кажется, электричка не по рельсам идет, а летит где-то в пустом грязно-сером пространстве. Вдруг что-то замелькало. Присмотрелся… Да ну, что за бред! Рядом летели то ли вихри снега, то ли полупрозрачные бледные привидения, будто из фильма ужасов. И скалили свои призрачные пасти, точно пытаясь откусить от вагона кусок обшивки.

Тяжелая ладонь стальной хваткой легла мне на затылок и прижала к стеклу. Я дернулся было – да куда там! Мужик был явно недюжинной силы, я не смог пошевелиться даже на миллиметр.

– Смотри-смотри. Вот они, мои родственнички. Демоны, чьи игроки уже погибли. Вот они, духи не родившихся империй. Новгородская империя, Кишиневский султанат, королевство Выборгское… Да там наверняка есть и забытый дух первого «А» класса девяностой школы, который так и не смог захватить всю планету. И уже не захватит. Мне такой участи не надо, малец. Так что затаись до времени. Как там у вас говорят? Усек?

Он резко отпустил мою голову, и я отпрянул от окна.

– Усек, – я с облегчением выдохнул. – Кстати, а почему так говорят? Усек – странное какое-то слово.

– Вот высекут тебя разок плетьми – перестанет слово странным казаться.

Мужик сбросил серьезное выражение с лица и снова заулыбался во весь рот:

– Но ты интересный малый, однако. Я тебе о судьбах мира рассказываю, другой бы сейчас попробовал все секреты бытия выпытать да выведать что-нибудь эдакое, а у тебя в голове только лингвистика. Ты что, гуманитарий, что ли?

И снова заржал. Да противно так. Втащить бы ему… Да не по себе как-то, уж больно у него рука тяжелая.

Электричку начало заволакивать серым туманом. Или зрение портится? Нет, и правда видимость пропадает. Дальний тамбур уже растворился, поглощенный серостью. Лицо мужика поплыло, будто нагревали восковую маску. Его голос доносился как сквозь тазик с водой, гулко и нечетко.

– В мире, откуда явился тот попаданец, Россия была уничтожена в 1799 году. Французами. Потому тот игрок и не помнит ее в своей истории. И не воспринимает всерьез. Ну как и ты не воспринимаешь всерьез государства адыгов или, к примеру, кабардинцев во время больших войн России с Персией или османами. Я не хочу сгинуть через полвека. Потому затаись до времени, если выживешь – я свой шанс не упущу. Доживу до следующей большой игры.

При слове «игра» все перед глазами окончательно расплылось, и мужик тот уже казался не мужиком, а каким-то багровым осьминогом с торчащими из самых неожиданных мест клыками. Не очень приятное зрелище, надо сказать. Хорошо хоть, что все это быстро пропало в каком-то черно-красном водовороте.

* * *

Я проснулся от подступающей к горлу тошноты. Ни фига ж себе сны! Или мы вчера закусывали чем-то несвежим? Надо встать да выйти из барака наружу, попробовать вывернуться в снег.

– Встаем, встаем, православные! – громкий, слегка осипший голос заставил шевелиться кучи тряпья, грудами разбросанные по казарме. А, нет, это не груды, это люди на деревянных нарах сбились кучами по три-четыре человека и спят, укрывшись несколькими армяками. Так теплее.

Где-то за стеной барака гулко частой дробью забили барабаны.

* * *

Система обучения здесь интересная. К каждому рекруту приставляется старый солдат, который и обучает всему. Экзерциям – это маневры такие, вроде строевой подготовки, – командам, сигналам, в перспективе – стрельбе… По идее, обучение должно происходить прямо в полках, и рекрут первого года службы долгое время таджичит в должности принеси-подай. Но в этом году армия готовилась к войне. А война – это что? Война – это в первую очередь марши и походы. Потому командир нашего полка, как, наверное, и командиры других полков, судя по численности народа в военном городке, принял решение всех старых и немощных солдат вывести в отдельный батальон, а сам батальон отправить в более-менее оборудованный населенный пункт. Рекрутов же усиленно гонять, чтобы к началу кампании они были готовы заменить старых солдат непосредственно в полку – в Риге или куда он там утопает к тому моменту.

Вроде ничего необычного, да? Ну армия, ну учебка, ну курс молодого бойца… Ага, щаз! Это в мое время было нормой. В этом времени отдельная учебка для масс рекрутов – это чуть ли не революционное решение для армии! По крайней мере, эта учебка в Луге и учебка в Великих Луках – первые в России. Ну так говорят, по крайней мере. Мне даже интересно стало, а почему так? Ведь вроде царь Петр потешные полки – будущие гвардейские Семеновский и Преображенский – сам обучал, значит, идея учебки не нова. Впрочем, это уже не моего ума дело. Факт есть факт: нас учили уже в некоем прообразе учебки, а тех рекрутов, что были до нас, подготавливали еще по старой системе. То есть чисто теоретически мы уже в ближайшее время сможем обогнать прошлогодних рекрутов по навыкам. Если не тупить, конечно.

По навыкам, ага. Я, кажется, слишком высокого мнения о себе в плане освоения местных военно-учетных специальностей. Но обо всем по порядку.

Наша рота – четыре десятка старых солдат и восемь десятков рекрутов. Из старых солдат десяток стоит в караулах, десяток – отдыхает, два десятка возятся с нами. С особо тупыми старый солдат возится отдельно.

Я умудрился попасть в число особо тупых в первый же момент. Меня пару раз стеганули прутом с криком «что ты копаешься, как червяк в навозе!», после чего приставили ко мне персонального старого солдата. Который будет учить меня, тупицу эдакого, пользоваться одеждой. Ага, вот так. Одеждой.

Да, кстати, когда я говорю «старый солдат», я имею в виду, что солдат действительно старый. На вид Семену Петровичу было глубоко за полтинник. В армии он уже более тридцати лет, последние пять лет был при обозе ввиду совсем уж немощи. Ну или злоупотребления алкоголем. Потому как вид у солдата был откровенно пропитой. Ну, по крайней мере у меня сложилось впечатление, что пьянству он посвятил лучшие годы своей службы.

Так вот, одежда. Из своего мне разрешили оставить только исподнее. Остальное должно быть казенное, форменное, согласно артикулу. Артикул – это не наименование товара по ГОСТу. Я сначала не понял, что за слова такие – артикул воинский. Оказалось, все просто: устав.

Казенное, форменное – это что, собственно? А вот что. Нательное белье – рубаха и панталоны из какой-то не очень мягкой ткани, белого или светло-серого цвета. Выдали один комплект про запас. Должны были два, но второй отняли, так как я пожелал сохранить свое фирменное термобелье. Далее – чулки. По сути – обычные футбольные гетры выше колена, только без резинок на голеностопе. Связаны из шерсти, явно машинным способом, на ткацком станке. На удивление удобные. Пожалуй, единственная удобная одежда здесь. Обувь. Дальний предок армейских берцев. Грубые башмаки с небольшим каблуком и очень жесткой подметкой, невысокое голенище, слегка прикрывающее щиколотку. Голенище застегивается на пуговицы. Стопу стягивают ремешком на пряжке. Ну это понятно, чтобы с размером не париться. Между чулком и башмаком повязывают портянки.

Поверх голенища этих недосапог до самого колена идут штиблеты. Я думал, что штиблеты – это такие желтые сандалии Остапа Бендера, а оказалось, что ничего подобного. Тут это такая штука, которую используют вместо голенища сапога. От ботинка до колена кусок грубой ткани оборачивается вокруг ноги и застегивается опять же на пуговицы. Грубая ткань здесь называется словом «сукно». Хотя, по мне, это тонкий войлок, сильно свалянный с внешней стороны и чем-то пропитанный. Пуговицами на внешнюю сторону – на этом Семен Петрович особенно заострил внимание, многозначительно подняв вверх свой заскорузлый указательный палец. Не, ну так-то логично, зачем мне пуговицы с внутренней стороны бедра? Ан нет, оказалось, внешняя сторона – это вбок, а некоторые умники пуговицами вперед штиблеты застегивают. Что недопустимо. Не знаю, зачем он этому посвятил целых пять минут своих наставлений. Видимо, у него с этим связано что-то личное.

Далее. Штаны. Их тут тоже называют словом «панталоны». Как различают панталоны, которые штаны, и панталоны, которые исподнее, я без понятия. Наверное, интонацией. Это такие длинные шорты, чуть ниже колена. На поясе крепятся пуговицами, а штанины, чтоб не болтались, закрываются чулками-гетрами.

Я уже запутался в этих названиях и пуговицах, но это было только самое начало. Дальше – камзол. Ну с этим просто – это такой китель. Для рубашки ткань слишком толстая, для куртки – слишком тонкая. Нечто среднее. Красного цвета, ниже колен, с рукавами до самого запястья. В штаны не заправляется, естественно. Здесь вообще в штаны ничего не заправляют, кроме нательного белья. Камзол тоже на пуговицах. По бокам разрешается нашить карманы, но этим я должен заморочиться сам. На шею повязывают черный платок, который должен скрывать ворот камзола. Заодно шейный платок используют здесь как знаки различия. У нижних чинов он черный, у офицеров – разноцветные. Если у кого желтый шейный платок – беги от него как от огня, это очень высокое начальство. Платок нужен для того, чтобы шею не натирал воротник. Эдакая более простая версия белой подшивы моих современников.

Кафтан – это вроде шинели. Зеленая суконная куртка с кучей пуговиц и подвернутыми рукавами. Подвернутые рукава тут называют «обшлаги». Они для чего-то нужны, но я не очень понял зачем, а переспрашивать побоялся. Кафтан – зимняя форма одежды, летом его не носят. В камзоле и нательном белье достаточно тепло. Теоретически кафтан длиннополый, до пяток. Но по здешней моде полы кафтана подворачивают и застегивают сзади на пуговицы. Так и носить удобнее, и внешний вид получается экзотический.

Погон один, на плече. Что на камзоле, что на кафтане. Используется не как знак различия, а как хлястик, чтобы перевязь со шпагой или сумкой с плеча не соскользнула.

Лядунка. Это такая патронная сумка. Квадратная кожаная коробка для ношения на ремне, куда вкладывается деревянная плашка с дырками. Туда вставляют патроны, которые берут из патронного ящика по команде ундер-офицера или каптенармуса. Это тоже какой-то личный момент для Семена Петровича, потому что его указательный палец не только был воздет к потолку, но даже гулко постучал меня по лбу. Хорошо, запомним. Заодно отметим, что тут есть патроны! Ура, не такое уж и дикое время! А то мне сначала показалось, что здесь ружья как в древние времена – которые со ствола заряжают раздельно. Патрон – это же магазин, обойма, лента, пулеметы? Ага, щаз. Семен Петрович показал мне патрон. Это просто бумажный кулечек, внутри которого порох и пуля.

На крышке лядунки – герб полка. У нас это овальная бляха, на которой выдавлена змейка кирпичной стены и решетка ворот в овале. То же самое я видел на втором знамени вчера на присяге. Хорошо, запомним.

Ремня нет, вместо него – пояс. В чем разница? Ремень – из кожи, а пояс – из ткани. Длинная такая полоса, на конце – кисточки. Кисточки – это тоже вроде знаков различия. Увидел золотые – в смысле, желтые – снова прячься, это начальник. Завязывается это все хитрым образом с помощью пряжки. Пряжка тут вроде хитрого зажима. Круглая железная бляха с перекладиной посередине. Пояс туда надо как-то продеть, потом поддеть, потом зажать… бррр! Пока начало получаться, Семен Петрович мне раз двадцать по пальцам прутом стукнул. Уф!

Треуголка. Ничего так, нормальный головной убор. Обычная круглая шляпа, но у нее с трех концов поля подогнуты к середине. Получается красиво. Теоретически эту штуку можно расстегнуть в случае дождя и использовать как капюшон… но нельзя. Потому что по краю треуголки нашита белая тесьма. Это тоже здесь знак различия, должен быть на треуголке всегда. А будешь расстегивать-застегивать – порвешь, потеряешь и получишь плетей.

На случай дождя здесь есть… та-дам!.. Епанча! Ух, какое слово! Епанча, ага! Прям ругаться можно этим словом, такое оно сочное, зычное, прям ого-го, а не слово! Епанча!

Тьфу, раскатал губу, экзотики мне подавай. Епанча – это обыкновенная плащ-палатка. Все как у нас – плотная ткань вроде брезента, пропитанная чем-то вроде олифы или лака, прорези для рук и два капюшона. Один просто на голову, а другой – большой, его можно накидывать поверх треуголки. Если нет дождя – большой капюшон просто аккуратно раскладывается по спине и плечам как длинный воротник. Ах да. Цвет у форменной епанчи васильково-синий, как фуражка энкавэдэшников из кино про войну. Если нет дождя, епанча сворачивается в рулон – его тут называют словом «скатка» – и носится через плечо.

Рюкзаков нет. Есть две сумки. Одна на правом бедре, другая на левом. Для всякого хлама – шило, сухари на перекус, кожаная фляжка емкостью в один стакан – ее тут называют словом «манерка». Ложка, еще всякие полезные мелочи. Все остальные личные вещи – в мешок и в телегу обоза. Нефиг с собой таскать такие вещи. Хм, то есть, получается, солдаты тут от телеги ни на шаг? Странно, ну ладно, замнем для ясности.

Перевязь для шпаги. Через плечо, под погон. Ах да. Шпаги тут выдаются не только дворянам, а вообще всем. Шпага – признак солдата. Но Семен Петрович сказал, что шпага – штука ненужная и бесполезная, потому ее носят только при парадных экзерциях, а в обычное время она лежит в обозе вместе с зимней одеждой, мешком с вещами и всем таким прочим. Но я, как рекрут, обязан ее таскать с собой всегда, молодой еще от лишней нагрузки избавляться. Шпагу мне, кстати, еще не выдали, только перевязь от нее. Ну да ладно.

Также на перевязь крепится штык от ружья. Его мне выдадут вместе с ружьем, но это попозже, когда я, олух царя небесного, смогу мундир надеть нормально, Господи, ну дадут же в обучение такого недоумка, даже одеться сам не может! Привыкай, барчук, тут у тебя слуг не будет! Давай сам, ручками, ручками!

Я упоминал шило? Мундир надо подогнать под себя. И камзол, и кафтан, и штаны-панталоны. А как? Подшить, ясное дело. Чем? Нет, не швейной машинкой. И не в ателье. Шьют тут шилом. Какая там на фиг иголка с ушком, о чем вы? Шило и наперсток. На конце шила небольшой крючок. С другой стороны ставишь наперсток, прокалываешь аккуратно ткань, продеваешь крючком нитку, вытягиваешь с той стороны, переворачиваешь. Повторить до бесконечности. Очень долго, муторно и неудобно. Особенно моими руками, заточенными под компьютерную мышку.

Весь наш рекрутский коллектив уже оделся, ушел на обед, потом на занятия шагистикой, потом на всякие работы, а я все осваивал шило. Пока Семен Петрович обедал, его сменил другой старик, хмурый и неразговорчивый. Зато любитель отвешивать затрещины, когда я в очередной раз ошибался. Кстати, делал он это на редкость ловко. Я пытался уворачиваться, но он молниеносным движением успевал меня достать. Пару раз я все-таки смог уклониться, не отрываясь от шитья, и даже краем глаза уловил в его взгляде уважение. Но затрещину все равно получал, пусть и парой секунд позже. Потом снова пришел Семен Петрович, и вместо мастера затрещин меня снова взялся поучать гуру заскорузлого указательного пальца. Хоть какое-то облегчение.

Голова гудела, исколотые шилом пальцы болели – я не сразу освоил дао наперстка. В животе бурлило, глаза слипались. Что-то мне как-то не очень нравится в армии, знаете ли. Тяжело в учении, легко в бою? Так я до учений еще не дожил. Я еще с мундиром воюю. Что там толстяк из электрички говорил? Большая игра, игроки, спрятаться, судьбы мира? Да легко. Пока враги ищут попаданцев, я тут спокойно в уголочке буду мундир тыкать шилом. На Армагеддон опоздаю немножко, зато буду выглядеть как справный солдат, ага. Потому что главное для солдата – это мундир. Спасать страну, мир и всю вселенную в неподшитом по фигуре мундире никак нельзя. Семен Петрович ерунды не скажет!

Глава 5

Экзерции – здесь так строевую подготовку называют. Я это уже говорил, да? Вот и мне этим словом все уши прожужжали. Видимо, оно очень нравилось наставникам. Солидно так звучит, по-взрослому! Так вот с этими самыми экзерциями у меня получалось на удивление хорошо. Все-таки годы занятия футболом сильно повлияли на мою координацию вообще и на умение правильно двигаться в частности.

Сначала учат поодиночке. Встает Семен Петрович рядом и начинает, кряхтя, показывать. А ты знай не зевай, повторяй. Да осанку держи, голову прямо, спину ровно. Ну, как и во всяком начальном обучении, ничего нового. Основных финтов немного. Поворот направо, поворот налево, прямо, стой. Шаг назад. Шаг вбок. Ну и все, в общем-то. Тянуть ножку, как на параде на Красной площади, не надо. Да и обуви еще нет для того, чтобы маршировать, печатая шаг. Зато самих шагов – целых три типа. Гусиный шаг – это когда шагаешь на расстояние собственной стопы. Потом нормальный шаг – аршин. Это чуть меньше метра. Длинный шаг – полтора метра, то есть два аршина. Для чего нужен длинный шаг, не объяснили. Я так думаю, это для перехода на бег или для выпада при ударе штыком.

Основные боевые единицы тут – шестерки и дюжины. Отделение – дюжина. Она же артель, она же шеренга. Взвод, он же капральство, – три шеренги, то есть тридцать шесть человек. Ну или двадцать четыре, потому как всем пофиг, две дюжины у тебя во взводе или три. Взвод, кстати, называют то взводом, то словом «команда». Говорю же – бардак!

Рота. Я-то думал, что это от тюркского слова «орта», эхо войны с татарами. Ага, щаз. Это очередной германизм. Немецкое «ротте» или «ротта». Отряд, толпа, группа. И произносится все в той же манере – когда буква «т» как бы разламывает слово пополам. «Рот-та!» Страсть как они любят в этом времени букву «т». Пихают ее где ни попадя. Ну прямо как мы в своем времени везде суем американизмы и англицизмы со всякими окончаниями «инг» и прочий там «ресепшн». Оказывается, английский язык не первый, который был зверски изувечен в России.

Ах да, еще про букву «т». Все старые солдаты во время обучения экзерциям взяли в руки длинные прутья. Гражданских здесь бьют обыкновенными прутами, а военных бьют военными прутами. Что такое военный прут? Это гражданский прут, но с солидным немецким произношением – «шпицруттен». Видимо, обычный прут имеет слишком скучно звучащую букву «т», потому к военной службе не пригоден. Так что – шпицруттен! Так! Между прочим, это очень неприятно получить таким шпицруттеном по спине, да еще с оттяжечкой, да с размаху… Даже сквозь камзол чувствуется. Для того и придумано, да-с… Вот еще, кстати. Эта манера добавлять букву «с» в конце слова – «да-с», «извольте-с» и прочее «прикольно-с, чувак-с!» – оно даже на слух напоминает немецкое «das», только произносится менее резко. Тоже заразное словечко. Да-с!

Одиночные экзерции я достаточно быстро сдал Семену Петровичу и Ефиму. А что там сдавать-то? Ничего особенного, чай не финт Мэтьюза с уходом влево да пасом на фланг в недодачу под инсайда. Вот там я да, помучился в свое время. Здесь же все просто, шагай себе и шагай.

Одному – да, просто. А теперь задачка посложнее: делать то же самое, но в строю. Когда меня посчитали «справным солдатом», нас, таких «справных», собрали в шестерки и начали учить делать те же шаги, но выдерживая линии. И вот тут-то ошибки поперли одна за другой! Ребята откровенно путались в ногах, сталкивались друг с другом и жестко тупили. После каждой ошибки «старики» лупили по спинам и ногам шпицрутенами. С размаху да со свистом. До самого ужина. И я получал. Потому что если сбился с шага один из шестерки – получают все. Хотя положа руку на сердце – когда один сбился, то другим тяжело удержать линию. То есть получается, что все сбиваются.

М-да… так дело не пойдет. После обеда офицеры и ундеры уходят по своим делам. Старые солдаты тоже разбегаются по квартирам, в наших эрзац-казармах за старших остается дежурная группа старослужащих, которая посвящает вечер пьянству, и наши капралы из бывших ландмилиционеров. Так что вечер у нас – свободное время. А значит что? Значит, мы с ребятами, пожалуй, перед ужином еще поработаем. И если получится – то и после ужина немножко. Чтобы побыстрее закончить эту экзекуцию со строевыми экзерциями.

С едой в этот день мне повезло. Завтракали все вместе, на обед я успел пораньше, потому как быстро сдал одиночные экзерции, да и с ужином все нормально было. Кашу слопал с удовольствием, заценил на второе местный заменитель картошки – репу. Своеобразный овощ, но с голодухи пойдет. Зато хлеб какой, ух! Настоящий, из муки сделанный, без всякой пластмассы и разрыхлителя.

Ладно, с обедом закончили. Наскоро вытер деревянную ложку тряпочкой, засунул ее в сумку на боку и решил-таки поднять вопрос о факультативном занятии с той шестеркой, с которой меня сегодня гоняли по перестроениям.

– Слушайте, мужики, как спины, гудят? – решил я взять быка за рога в тот момент, когда еды в общем котле осталось на пару ложек.

Мужики хмуро кивнули. Хотя какие мужики? Как бороды с усами сбрили – так молодые парни, больше похожие на старшеклассников. Ладони только взрослые, а лица – откровенно подростковые. Не мужики еще – так, ребятня. Пацаны дворовые.

– Есть у меня мысль, как вас быстро научить строевым экзерциям. Готовы попробовать?

Ребята посмотрели заинтересованно. Один из них, Сашка, рябой блондин из ладожских рыбаков, хлопнул своего соседа по плечу.

– Ну? Я тебе говорил? Вот видишь, барчук-то наш соображает кой-чего. И сам вон как лихо шагистику умеет, и, небось, офицерской какой премудрости от родичей нахватался. Давай, Георгий, говори, что делать надо!

Я аж засмущался слегка. С такой надеждой на меня посмотрели все пятеро, будто я им сейчас какую сокровенную истину скажу. Блин, надо как-то сбить градус пафоса.

– Сашка, полегче! Какой я тебе барчук Георгий? Я такой же, как и ты, рядовой рекрут первого года службы, пока еще никто и звать меня скромно. Это Ефим у нас поднялся по карьерной лестнице, и теперь его именовать следует не иначе как «господин капрал». А я пока еще просто Жора. Для тебя же и вовсе – Жорик. Чай не забыл, как ты меня учил костер на снегу разжигать сырой берестой. Впрок наука пошла.

– Да ну, – засмущался Сашка, – чего там… Какая наука? Так, игра детская!

– Вот! – я со значением поднял указательный палец. – Детская игра! Дети – они же все через игру постигают. Что, как да зачем. И мы с вами, значит, тоже сейчас в игру поиграем. Как насчет «собачки»? Играли? Правила знаете?

Игра! Казалось бы, обычное дело. Все дети играют в игры. В игрушки, в конструкторы, в планшет, телефон… Да еще в садике играют в прятки и догонялки. Ничего особенного вроде как, да? Ага, размечтался. В этом мире дети не играют. Здесь все всерьез, с самого рождения. Тут – работают. Всегда есть хлопоты по хозяйству. Ухаживать за живностью, ворочать сено, чтоб не сопрело, собирать хворост, перебирать зерно, собирать грибы и ягоды, драить домашнюю утварь… Здесь дети уже с трех лет заняты делом. И ставки запредельно высоки – каждую весну в деревнях голод, и в каждой деревне есть те, кто не пережил зиму. Старшие, если увидят, что дети балуются хотя бы теми же догонялками-салочками, тут же хлестанут их прутьями и погонят заниматься чем-нибудь полезным. В деревне работа никогда не кончается. Так что, по сути, детей-то здесь и нет вовсе. Есть такие же взрослые, только маленькие и пока еще немощные.

Собачка – замечательное упражнение в футболе. Четверо встают по углам квадрата, двое – в центр. Те, кто снаружи, перекидывают друг другу мяч. Те, кто в центре, – перехватывают. Перехватил – встал на край, потерял мяч – встал в центр. Эта игра быстро учит находить свое место на поле и взаимодействовать с партнерами. Собственно, весь футбол – это умение быстро найти тройки и четверки, с которыми ты будешь раскатывать мяч на данном участке поля в текущей игровой ситуации. Тактическое обучение начинающих футболистов всегда начинается с игры в квадрат. Ну вот я и подумал, что это упражнение может помочь нашим дуболомам-рекрутам быстро просчитывать ситуацию и находить свое место в строю. Как учить таким перестроениям, если не игрой?

Ага, наивный. Не учел менталитета здешних. Как я уже говорил, здесь не играют.

Правила парни поняли быстро. Вышли во двор, я скрутил тряпку узлом, сделав этакий шарик. Вот, мол, сейчас будем перекидывать из рук в руки, а вы, мол, перехватывайте.

И что вы думаете? После первого же броска началась драка. Я бросаю Сашке, тот не успел перекинуть тряпку дальше, как его плечом сбил с ног налетевший Ерема. Тудух! Сашка катится кубарем, Ерема торжествующе поднимает тряпку… На него тут же летит парень из другого угла, бьет обеими руками в спину и отбирает тряпку. В итоге свалка, двое из центра против троих из квадрата, уже через полминуты на ногах не стоит никто, все большой куча-мала катаются по земле.

М-да. Разнимаю, успокаиваю, поднимаю на ноги, объясняю правила еще раз. Это игра, ребята. Здесь надо перехитрить и грамотно сманеврировать. Успокоились. Вроде все поняли. Начинаем еще раз, на этот раз я выхожу в центр. Перехватываю летящую тряпку, и на меня тут же бросаются все четверо из квадрата, хватают за плечи, подсекают ноги и валят на землю. Ерема с удовлетворенным видом поднимает тряпку. И я бы понял, если бы у них на лицах была бы хотя бы радость – ура, мол, выиграли. Но нет. Все предельно серьезны, побледневшие губы плотно сомкнуты в ниточку, руки сжаты в кулаки, в глазах огонь. Они не играют, они как в последний бой – победить или умереть.

Твою мать… Поиграли в квадрат, блин. Встаю, отряхиваюсь, нахлобучиваю слетевшую с головы треуголку. Меняю состав и вижу в лицах то же самое – те, кто в центре, и те, кто в квадрате, смотрят друг на друга с яростью, чуть ли не копытом землю роют, готовятся к последней схватке.

– Парни, что с вами такое? Вы в игры никогда не играли, что ли?

Не играли. И батюшка деревенский им говорил: не играйте в игры, игры – от сатаны, а работа – от Бога. Азарт есть грех, ага. В кости да в карты проигрывают целые судьбы. Игры – зло. Есть работа, которую надо сделать, а не сделал – будут жестоко пороть. Потому как если не наказать нерадивого отрока – то весной голод…

Ладно, давай попробуем по-другому. Нас шестеро. Ставлю пять фишек на площадке, по команде выбегаем из линии, занимаем свободную. Кто остался последним – тот проиграл, в знак поражения кукарекает. Итог вполне предсказуем – снова слэм, прямо как на рок-концерте. Последний, которому не досталось фишки, летит плечом сбивать с ног того, кто уже занял место.

Разнимаю, получив в свалке от кого-то мощную затрещину. Успокаиваю. Нет, они не понимают, что не так. Для них вполне нормально – выполнить задачу любой ценой. Хотя… Я вдруг задумался. За те полчаса, что мы тут толкаемся да сбиваем друг друга с ног, никто из них не ударил другого кулаком. Идет либо толчок плечом в плечо, либо оплеуха раскрытой ладонью. А ведь кулачный бой здесь известен. Они умеют биться на кулачках. Вон как тогда Ефим бил – сжатым кулаком, накоротке. А здесь и сейчас – нет, никто из них кулаком не лупит. То есть… они все-таки играют? Просто у них такие правила? Ну-ка, проверим предположение…

– Так, парни! Кажется, для этой игры еще рановато. Может, давайте попробуем сыграть в «царя горы»?

Да! Такую игру они знают! И неплохо знают, однако. У них, оказывается, эта игра не простая кутерьма, как у нас, а целые тактические игрища. С хитрыми тактическими схемами и своим игровым жаргоном.

Горой у нас послужил небольшой стожок соломы. И вот тут-то я увидел у них нормальное командное взаимодействие. Оказывается, если на «царя горы» лезть одному – то он легко отобьет твою атаку, лишь на полшага уклонившись да поддав ногой в нужный момент. И полетишь ты кубарем мордой в грязь, весь облепленный соломой. Чтобы сбить «царя», нужна одновременная атака с трех сторон. И тогда тройка вместе с «царем» укатывается вниз, а четвертый свободно занимает «гору». Мы в свое время в эту игру играли бестолковее. Так что мне даже пришлось у них поучиться. В основном – тому, как именно команда выбирает, кто будет тем четвертым, что без боя заберется на гору. Тут оно идет не совсем по очереди. Ерема попытался было мне объяснить достаточно сложную систему, как подсчитываются заслуги в предыдущих атаках, да еще скорость… Но и он оратор так себе, да и я не сильно понял. Ладно, разберемся как-нибудь потом.

Но главное было сделано – мы смогли хотя бы начать разговор о том, в каком порядке перестраиваться своей шестеркой на экзерциях. Появились какие-никакие аналогии, мысли, идеи… Ну и фингал под глазом. Нет, это не от оплеухи. Это я когда со стожка сена кубарем летел – нашел скулой солидную каменюку под слоем мусора. Ну бывает, что уж тут. Сашка вон за бок держится. Как бы трещины в ребрах не было. Все-таки молодняк здесь весьма хилого телосложения.

А на ужин нам Ефим собственноручно сварил похлебку с мясом и капустой. И называлась эта похлебка – шти! Да, да! Не щи, как в моем времени, а именно – шти! Я уже говорил, что местные просто обожают букву «т»? Вот у нас умные люди всякие домыслы строили на тему, что означает герб России. Двуглавый орел, одна голова на восток, другая на запад, это символизирует… это означает… подтекст, смысл, геральдика… Может, там, в будущем, оно и так. А здесь наверняка все проще. Тут, я так думаю, наш герб – это просто буква «т» с крылышками. Обязательно с крылышками, потому как надо успеть запрыгнуть буквально в каждое слово, что произносят от Камчатки до Петербурга. Шти! Это надо же! Но ничего так, вкусно. И очень даже сытно, с голодухи-то да после целого дня физических упражнений… Сметаны в этих штях много. Сначала говядина тушится в сметанном соусе, а потом, когда уже варится бульон с капустой, все это опять заправляют сметаной. Ну и едят вприкуску с сухариками, которые тоже макают в сметану. Конечно, можно и с корочками, но с сухариками гораздо вкуснее. Свежего хлеба на ужин нет, потому как пекут его только поутру. Зато к ужину капрал расщедрился на штоф местной слабой водки. На шестерых здоровых парней вышло немного, чисто для аппетита, по чарке. И, как выяснилось, это очень хороший аперитив к щам. Штям. Блин, запутался уже. Пусть будет по-местному, к штям. Надо привыкать к здешнему диалекту.

Ах да, я тут так говорю – к ужину подали… Тут такое дело… Здесь нет столовой. И централизованного снабжения тоже нет. Как выяснилось, солдатам просто платят жалованье, и с этого жалованья они сами покупают себе еду и готовят ее. Как, где, в каких условиях – начальство это не волнует. Не маленькие, мол, разберетесь. Денег я местных не видел, все, что положено, в том числе и премия за принятие присяги, находится у нашего капрала, старшего артели Ефима. Он же по утрам бегает за покупками и закупается на завтрак, обед и ужин для всего капральства. Кашеварят вместе с одним из старых солдат в одном большом казане по очереди. Сначала на их капральство, потом – на наше. Давешний кожевенник из Кексгольма с еще несколькими молодыми соорудили в одном углу нашего сарая длинные столы и придумали скамейки из бревен. Вот, в общем-то, и вся столовая. Отдельные миски на каждого – это, походу, ноу-хау нашей партии рекрутов. Уж больно понравилось нам на той почтовой станции, где каждому своя тарелка была положена, потому при случае Ефим тут же обзавелся деревянными мисками на все капральство. Как и другие команды из тех, с кем мы вместе одним отрядом шли в Лугу. Остальные, насколько я понял, пользовались столовой-лайт – один котел, две-три ложки, ходящие по кругу, кто успел – тот поел. На обитателей других казарм мы косились с неодобрением. Впрочем, я думаю, это наставники сделали специально, для поддержания духа конкуренции. Вряд ли это особенности местного деревенского воспитания – когда наши всегда молодцы, а соседи уже не наши, а значит, и шляпы они носят неправильно, и куры у них несутся неверно, и козы у них тоже дуры. Просто во время ужина основная тема для разговора была позубоскалить над соседями. Какие они тупые и как у них все не так.

Последнюю пару ложек штей мы с ребятами по уже усвоенной нами солдатской традиции растягивали как можно дольше. Шкрябали по пустой миске хлебушком да неспешно обсуждали игру и завтрашнюю шагистику. Подсел Ефим:

– Ну что, братцы, рассказывайте, чего задумали да чего придумали. Вижу же, не просто так вы решили детские забавы вспомнить. Вон, все в соломе извалялись.

Парни переглянулись и дружно опустили глаза, будто устыдившись. Да, похоже, и правда тут взрослым в игры играть не принято. Ну ладно, возьму слово, раз все мне уступают.

– Господин капрал, мы тут днем в экзерциях тупили нещадно. В ногах путались, все такое… Вот я и подумал, как бы нам слаженность побыстрее освоить. Там, где я рос, игры очень помогали. Ну и это…

Ефим кивнул одобрительно.

– Это хорошо, крестник, что думаешь, как бы учебу справнее освоить. Семен Петрович, тебя, кстати, очень хвалил. Говорит, схватываешь все на лету.

Я смущенно улыбнулся, а Ефим продолжил:

– Тут такое дело… Слушайте, мужики, что я за сегодня узнать смог. Армию спешно готовят к войне. Не позже мая мы должны выступить в Ригу, в полк. К этому времени вы должны научиться как можно большему. Там, в полку, с вами сюсюкаться не будут. Обычно рекрутов старые солдаты гоняют где-то год-два, прежде чем в строй поставят. А до того они все больше в обозе да на хозработах, как нестроевые да молодые. Сейчас будет не так. У нас в полку, как вы знаете, стариков очень много. Заслуженные люди, побывавшие на свейской войне, что, считай, два десятка лет назад была. Да вот беда, возраст у них уже – сами видите. Потому они в нашем полку на обозе сидеть будут. А вас – в линию, как обученных. Кроме того, сейчас к войне в Петтербурхе спешно офицеров из немцев на службу берут. Полковник наш чужакам вроде противится, но все больше на словах. В обществе думают, что недолго ему осталось у нас в полковниках ходить. Умные люди поговаривают, что он хочет во Владимирский полк перевестись, который в Кексгольме остался. Дела у него там, в Кексгольме. Земля, мануфактуры… Некогда ему по войнам шляться. Да-с… Значит, офицеров нам все-таки навяжут. Немцев всяких или вовсе свеев. А у них, на Неметчине, так учеба поставлена: десять запори, а одного выучи. Потому в полку, ежели ротным нам иностранец достанется, пощады не жди. Это понятно?

Мы кивнули. Сашка даже крякнул:

– Да как тут не понять. Как на войну ходить – так из благородных у половины болезни всякие делаются. Вот в мирное время они хозяева, а как война – так сразу…

Ефим резко выпрямился и хлопнул ладонью по столу:

– Цыц! Ты, Сашок, с разговорами-то потише. Тут тебе не Кексгольм. Это там свейская граница рядом, лихого люда навалом, потому человека по делам судят, а не по разговорам. Здесь же другие нравы. Ежели нужно будет виноватого назначить да плетей ему всыпать, то болтун есть первый кандидат. Для отчету, значит. Это ясно? Хорошо. Что касается линейных всяких экзерций, тут я вам особо не помощник. У нас в ландмилиции мы линиями воевать не учились. Нас учили конвойной, караульной службе и как войну воевать в городе да среди домов. Этому я вас научу, как меня учили, но что касается линейной войны – тут внимательно учитесь у тех, кто со свеями воевал пятнадцать лет тому назад, да мне подсказывайте по мере сил. Потому как мне, капралу, вашими линиями командовать придется. Эту неделю еще шагистикой позанимаетесь, а как сырость сойдет, начнем стрельбе учиться да с клинками танцевать. Мушкеты у нас будут новые, австрийские, аккурат на следующей неделе обещали из Тулы привезти. Еще раз повторяю: на все про все у вас месяц. В мае уже на войну.

Ерема поднял руку в знак того, что хочет что-то сказать. Ну ей-ей, как в школе. Интересно, а у них тут школы вообще есть?

– Ефим, а с монетами как? На руки нам будут давать? И сколько?

– Солдат Кривич, на людях называй меня «господин капрал», усек? Особенно в полку. Мне не надо, чтоб ты палок получал. Я тебя лучше сам отлуплю, мне не трудно. Будет больнее, да целее останешься. По деньгам… тут не все так просто. Я обществу занес, считай, десять рублев, без этого никак. Да еще разных трат немало. До следующего жалованья и не жди. Твое дело – учиться, жратвой да тряпками я тебя обеспечу. А как станешь линейным солдатом, тогда я тебе по всему твоему жалованью персональный отчет дам, что, сколько да куда потратил. Уговор?

Ерема почесал подбородок.

– Бритвы бы аглицкие прикупить. А то как-то страшно местным цирюльникам доверять харю свою скоблить. А ты, господин капрал, на местное обсчество быстро выходы нашел. Может, поспрашиваешь, что да как?

Ефим довольно ухмыльнулся.

– Так я в ландмилиции, знаешь ли, не груши околачивал. Мы и на контрабандистов ходили, и на ушкуйников, и на иных каких лихих людей… Есть опыт. Но, конечно, про бритвы ты хорошую мыслю подал. Потому как глянул я, как соседнюю казарму цирюльники сегодня выбрили, так я лучше поленом щетину соскоблю, чище буду!

Ребята дружно засмеялись. Посмеялся и я. Говорю же, всего второй день здесь, а соседняя казарма уже как эталон чего-то плохого. Отсмеявшись, я решил ковать железо пока горячо.

– Крестный, предложение есть. Как еду закупать будешь – надо мяса побольше, или птицы, или яиц. Всего, от чего сил прибавляется. Хочу завтра с утра с ребятами еще утреннюю зарядку делать начать. Ну и найти какой-никакой недостроенный сарай или амбар ненужный, чтобы там потешный городок сделать.

– Потешный?

– Ну да, как у императора Петра Алексеевича. Учебу там проводить. Ты нас заодно штурмовать здания научишь, и вообще.

– Хорошая мысль, я подумаю. Но ты пока не беги впереди лошади. Сначала вникни, как тебя заслуженные кексгольмцы учить будут, а потом уже дополнительную нагрузку придумывай. Чтобы, значит, брать ношу по себе. Да-с… – Ефим сделал паузу. Видно было, что собрался что-то еще сказать, но передумал и быстро завершил разговор. Как это принято у командиров – озадачив чем-нибудь личный состав:

– Жора, тебе, кстати, рукав подшить надо, – заскорузлый палец капрала указал мне на лопнувший шов на камзоле. Ох ты ж блин! Когда это я успел и как не заметил?

– Ступай. И вы, хлопцы, тоже ко сну готовьтесь.

Им спать, а мне опять с шилом возиться! Бедные мои пальцы!

Глава 6

Говорят, когда прибудем в полк, жить будем на квартирах. Нет, не в том смысле, что у каждого будет по двухкомнатной «хрущевке», а в том, что интенданты расквартируют нас в нормальном жилом фонде, а не в этих самодельных сараях. По крестьянским хатам распределят или к горожанам в дома на постой. Это хороший стимул побыстрее закончить обучение и стать справным солдатом. Не, ну правда. Ведь вряд ли во дворе у какого-нибудь крестьянина или купца под окном притаится коварный барабанщик, чтобы в раннее утро прервать красочный эротический сон грохотом барабана. Дррра-дадада-дада-дада! Скотина, а? Нет чтобы раздать каждому по мобиле, где в качестве будильника будет стоять какая-нибудь приятная мелодия…

Проблему учета и контроля времени в военном городке решили просто. В небольшом двухэтажном здании, которое здесь исполняет обязанности комендатуры, штаба, а заодно гостиницы для присутствующих в учебке офицеров, есть часы. Большие такие, со шкаф размером. На улице у входа в здание висит небольшой колокол, под колоколом – солдат. Когда часы бьют сколько-нибудь часов, солдат у крыльца дублирует сигнал колоколом. Ну а когда колокол пробьет шесть раз, во всех уголках военного городка – у казарм, квартир старослужащих и просто на перекрестках – начинают бить дробь барабанщики. Дешево и сердито.

Подъем, православные. Начинается новый день. Такой же промозглый и сырой, как и вчерашний. Казалось бы, уже апрель, а все равно по утрам зябко. Хотя при чем тут апрель, если в нашей недоказарме-сарае не предусмотрено никакого отопления, кроме печки, на которой готовят еду. А я, кажется, начал простывать. На фоне усталости и недоедания поймать простуду – легче легкого. Особенно если за день пропотеешь как следует, а потом продует холодным весенним сквозняком.

С едой беда. У них какой-то очередной пост, и все православные снова не едят мясо. Сметану, которую раньше использовали как первое, второе, соус и десерт, теперь не покупают. Да и не продают. Мясо тоже не купить. Какой смысл забивать скотину и птицу, если ее никто не купит? Молоко, яйца, даже банальный творог – все харам. То есть некошерное. Тьфу, блин. Скоромное то есть. Тут же все ревностные христиане, пост блюдут, молитвы читают, на службы ходят. А холодильников не предусмотрено. Ну то есть, конечно, существует такое изобретение, как ледник. Это когда зимой заготовят льда и присыплют опилками и соломой для термоизоляции. Говорят, такой лед может в подполе храниться до конца августа. Но поди узнай у местных, есть ли что полезное в леднике. Пост. Нельзя. Грешно. Иди отсюда, солдатик.

Потому на ранний завтрак и поздний обед – пустая каша без масла и сметаны. Зато эту самую кашу обильно, чуть ли не на четверть, заправляют луком и чесноком. Иногда бывает рыба. Мелкая, костлявая, но рыба. Тут у христиан разночтения. Какие-то батюшки говорят, что рыбу в пост можно, а какие-то – что нельзя. Хотя, может, от поста зависит. Тут постов много всяких разных, я еще не разобрался в них как следует.

От Ефима я уже прохватился за попытки шуткануть на религиозную тему. Он как раз учил меня молитвенному правилу и рассказывал о скоромной и постной пище. А я возьми и ляпни некстати вспомнившийся афоризм:

– Если бы в соблюдении поста еда была бы главным, то святыми были бы коровы.

Ударил он все так же не меняясь в лице, без предупреждения и сразу в лоб. Скотина все-таки крестный. Надо будет как-нибудь, после поста, когда сил станет побольше, попросить его научить меня этому удару. Такой короткий прямой в голову очень полезно иметь в своем арсенале. Бокса в этой России еще не знают, однако это совсем не мешает кулачным бойцам наносить эффективные удары. Им, ударам, без разницы, изобрели уже бокс или нет. Бац! И с копыт долой, лежи, разглядывай небо да считай звездочки. Очень хороший удар. Мне бы так. Эм… в смысле, я тоже такое уметь хочу. Нет, добавки не надо, крестный, я все понял.

– Ловкий ты, Жора. – Ефим протянул свою огромную ладонь и помог подняться.

– В смысле? Падаю уже не как мешок с навозом? – в голове звенит, а я все пытаюсь шутковать.

– Ты почти увернулся. Сноровка у тебя есть. Немцы это называют словом «реакция». Вот она, реакция, у тебя хорошая. Будет толк.

И все, инцидент исчерпан. Я продолжаю размечать место под яму, которую мне же предстоит копать. Ну а он стоит рядом, подбоченясь, и учит молитвенному правилу. Иногда кидает в меня камушки. Это значит – я должен повторить, что он сказал. Ну, после того, как среагирую и увернусь, конечно же. Вот я и повторяю. Память у меня хорошая, получается повторять почти дословно, не сильно вдумываясь в смысл. Молитвы надо знать наизусть, не только «Отче наш», но и кучу других, по списку. Учу потихоньку.

Пока пост – в церковь надо ходить каждый день. Наша артель ходит вечером, перед отбоем. А в воскресенье еще и утром, на большую воскресную службу, не помню, как она правильно называется.

А яму я копаю потому, что кто-то из великих сказал: «Инициатива чревата исполнением». Потому что на без малого полсотни здоровых мужиков, проживающих в нашем сарае, нужен нормальный сортир. Тем более снег уже несколько дней как сошел и весна показала, как местные относятся к санитарным нормам.

Сортир – это проблема. Тут как таковых отхожих мест не придумано. Есть широкая канава в дальнем углу двора – туда ведра с нечистотами выливают. Можно ходить в ведро – деревянная вонючая бадья такая. Но многие не утруждают себя таким и ходят на улицу. Недалеко, прямо около казармы. Обоссать дом, насрать за углом – в порядке вещей. Пол нашего сарая земляной, закиданный соломой. Так вот сегодня утром один особо умный рекрут ничтоже сумняшеся решил помочиться на стену прямо рядом со столом. Встал такой, сыто рыгнул, отошел от стола пару шагов и зажурчал. Ну, тут я и психанул. Подбежал, мордой в стену приложил, потом локтем по затылку – бац! Выволок за шкирку наружу и еще пару раз втащил. Из казармы выбежал капрал второго капральства, а с ним Семен Петрович и еще несколько старых солдат. И тут втащили уже мне. Не очень умело, надо сказать. Бойцов уровня Ефима среди них не было, потому я ушел в глухую защиту, закрыв лицо руками, в основном все удары принял на блок. Пока суть да дело – Сашка сбегал за ундер-офицером Фоминым, благо тот прохаживался где-то неподалеку.

Явление Фомина коллектив воспринял с облегчением. Капрал со товарищи свалить меня с ног не смогли, я прижался спиной к стене и достаточно уверенно отбивал их удары. Отступить им честь не позволяет, а пробить блок руками – не получается. Удары ногой – не удары вовсе, а так, лягаются. Увернуться проблем не составляет. То есть для победы над дерзким рекрутом им явно нужно что-то посерьезнее. Палка военная «шпицрутен» или даже холодное оружие «шпага». А это уже чревато травмой, наказание никак не соразмерно проступку. Так что Фомин пришел вовремя – я весь в грязи и соломе от ботинок и кулаков противника, и они такие меня как будто пощадили. А то, что я в порядке, а у них уже дыхание сбилось на почве похмелья после вчерашнего, так оно со стороны особо и не видно!

В общем, разбор полетов. Что, как, почему. Побитый мною солдат в непонятках.

– А что такого-то? Оно ж все равно в землю впитается!

Я говорю, мол, мы ж не свиньи так жить. Гигиена там, санитарные нормы…

Фомин недоуменно поднимает бровь.

– Воду же не из луж берете, а здоровую, колодезную? Умываетесь по утрам? Ну вот. Что еще надо?

Перевожу дух, считаю в уме до полутора… до десяти терпежу не хватило.

– Гадить где попало нельзя. Нужно специальное отхожее место, огороженное. Чтобы, значит, и не воняло, и болезни не шли всякие. Сейчас как погода теплая пойдет – здесь же шмон будет, как в свинарнике! Мы ж не кошки да собаки, чтобы где хочу пописаю, где хочу это самое…

Фомин задает наводящий вопрос:

– Чем канава не устраивает?

– Тем, что до нее многим солдатам лень дойти. Можно, конечно, приказать да заставить, но нас тут полсотни душ, по-любому кто-нибудь да не дойдет. А так будет удобное специальное место рядом. Ну и опять же, если поход, если целая армия из многих полков пойдет? У головных-то солдат все нормально будет, они по чистому маршируют да место для лагеря небось сами себе первыми выбирают. А те, кто в хвосте колонны идут – они как? Так что это… надо сразу приучаться, и если вдруг что – так пресекать… Вот.

Ундер кивает, соглашаясь.

– Да уж. Оно так всегда было. Место во главе колонны – самым заслуженным. Ну а чушкам – пыль глотать да грязь месить в хвосте колонны. Так что какой-никакой, а резон в твоих словах есть. Нужно отхожее место. Значит – обеспечь. К вечеру проверю. Будет удобно солдатам – так уж я сделаю, чтобы все до него ходили, а не как утки – где хожу, там и гажу.

Фомин оглядел собрание нашего творческого коллектива, кивнул каким-то своим мыслям и отрывисто бросил:

– Исполнять.

После чего развернулся и ушел по своим ундер-офицерским делам.

Ну а я копаю. Добротно, на совесть. Чтобы по длине хватило хотя бы на четыре… эм… скажем так – посадочных места. А подмостки оборудовать – дело нехитрое.

Ничего так, кстати, руки-то неплохо прокачиваются на местной лопате да сырой весенней земле. Еще бы жратвы калорийной… сметаны там крынку, свинины жареной, сальца шматок… Так ведь пост, будь он неладен.

Ефим прибежал с рынка с продуктами на всю нашу артель, прознал о происшествии – и вот уже все утро около меня бдит. Якобы поучает нерадивого крестника. Сам же по сторонам зыркает. Кажется, ему досадно от того, что он в драке не поучаствовал. Переживает за меня, что ли?

Кашеварит сегодня Сашка. Посмотрим, какое оно будет, блюдо от нового шеф-повара. Каша с луком али лук с кашей? Другого-то ничего нет…

* * *

За две недели мы неплохо прибавили в экзерциях. Наша шестерка, или «шестак» на местном жаргоне, – Сашка, Ерема и еще трое – на следующий день после тренировочных игр показала хорошие результаты в шагистике. И нас тут же раскидали по другим шестакам. Временно за старших в линии. Два дня – и уже вся наша команда перешла отрабатывать маневры дюжинами, а потом в две и три шеренги. Все то же – поворот направо, поворот налево, назад, вперед, наискосок. Перестроиться под барабанный бой, перестроиться под сигналы трубы, перестроиться по сигналу руками. Работали уже всей командой, в одном строю со старыми солдатами. А руководил групповыми экзерциями сам ундер-офицер Фомин. Снизошел-таки до нас. Если работаем в несколько шеренг, старые солдаты всегда встают в последнюю линию. Во-первых, чтобы не убежали с поля боя – ха-ха. А во-вторых и в самых главных, чтобы вовремя подсказать: Сашка, держи строй, Ерема, прими правее, Жора, не шустри, помедленней. Если работаем в одну шеренгу, старые солдаты распределяются таким образом, чтобы по обе стороны от каждого стояли новобранцы. Так обучение маневрам в строю пошло значительно быстрее.

Ученье и труд все перетрут, так что уже через неделю четыре дюжины обитателей нашей казармы могли построиться в произвольном порядке быстрее других команд. И нас раньше других команд отправили осваивать следующий инструмент солдата – шпагу.

Шпага тут совсем не тот прутик с чашкой, с каким прыгал актер Боярский в кино про мушкетеров. Здесь это, скорее, узкий меч. Или очень длинный нож. Лезвие шириной в два пальца, длина почти по пояс. Гарды чашкой, как в кино, тоже нет. Кисть защищена скобой вроде дверной ручки, а сверху – небольшое блюдце, еле-еле закрывающее кулак. И весит около килограмма.

Ох, мать моя женщина! Кажется, те ребята, что дуркуют, сбиваются с ноги и делают вид, будто не умеют ходить строем, вовсе не тупые, а очень даже хитрые. Учиться шпаге физически гораздо тяжелее. Как учат солдата? Взять шпагу в руку, сделать длинный выпад ногой, вытянуть руку со шпагой вперед и – замри! Так и стоишь, растянувшись в полуприседе, выставив руку вперед. Минута, две… шпага кажется все тяжелее и тяжелее, ноги затекают… Кажется, это длится бесконечно. Еще через четверть бесконечности можно поменять ногу – и все сначала. Замри! Держи осанку! Держи руку! Да что ты дрожишь, как баба в первую брачную ночь! Держи руку, немощный! Держать! Еще! Встать, смирно! С другой ноги. Длинный шаг! Замри! Это какое-то издевательство.

Мне еще нормально, у меня ноги сильные. Хотя руки и плечи, конечно, после таких упражнений болели нещадно. А вот другим рекрутам пришлось очень тяжело. Целая неделя сплошной статики – это пытка, скажу я вам. Но – надо. Ундер-офицер Фомин даже как-то интонации сменил с холодных и сухих на заботливые. Почти уговаривает постоять в выпаде еще чуть-чуть, еще капельку… Стоим, что делать. Старые солдаты выполняют упражнение наравне со всеми. И, кажется, им это не стоит вообще никаких усилий. Семен Петрович говорит, что через полгода-год таких упражнений руки будут как железные, что для солдата – первейшее дело.

– Год?! Да я же сдохну раньше! – не помню, у кого вырвался этот крик души. Может, у Сашки. А может, и у меня.

– Не, на шпаге не сдохнешь, – улыбается в усы Семен Петрович. – Сдохнешь ты на мушкете. С ним точно такие же экзерции делать будешь. Штыком коли – и замри, хе-хе!

Умеет он подбодрить, едрить его…

* * *

В субботу ходили в баню и на бритье к цирюльникам. Да уж, цирюльник – это все-таки не парикмахер. Это скорее таксидермист. Крайне неприятный опыт бритья. Впрочем, цирюльник по совместительству еще и лекарь. Потому порезы щек и шеи он быстро смазывал какой-то белесой мазью. Ну да ладно. Зато в бане пропарились от души. Наконец-то я увидел настоящую баню с настоящей парилкой, это не та помывочная, что была в военном городке. Заодно ребята прожарили нательное белье на камнях. От вшей. Странно, а у меня почему-то вшей не было. Ни на исподнем, ни на термобелье, ни в волосах. Скорее всего, просто повезло.

А в воскресенье, сразу после утреннего посещения церкви, Ефим уведомил нас, что выдали жалованье. На руки, конечно же, он нам раздавать ничего не стал, зато в нашей артели появилась первая аглицкая опасная бритва. Он и другие старики ходили в город за покупками. А мы, рекруты, никуда не ходили. Нам и в воскресенье нашли работу. Как всегда – таскать тяжести.

* * *

Весна вступила в свои права. Распускались зеленые листья, по краям тропинок пробивалась зеленая травка… А еще повсюду воняло нечистотами. Скученность и теснота наспех построенных бараков учебного городка сделали свое дело. В лагере началась дизентерия. Рекруты, ослабленные постом, муштрой и весенним авитаминозом, стали дристать кровавым поносом. Все, кроме нашей команды. Я все-таки добился своего – наши все ходили в яму, которую я выкопал и оборудовал мостками. Пытался еще сделать домик, обозначенный на плане буквами «Мэ» и «Жо», но его уже на следующий день ушлые соседи разобрали на дрова. Семен Петрович, правда, пошел к ним разбираться, что-то порешал по местным понятиям, и в качестве извинений нам подогнали целый стог соломы и тюк опилок. Так что пол в нашей казарме был относительно чистый. Парня, которому я набил морду, обязали следить за тем, чтобы на полу каждый день была свежая солома. А старую, истоптанную грязными ботинками, чтобы каждый день вычищал наружу. Он, кажется, меня невзлюбил. Гадости про меня бурчал под нос. Надо же! Он помнит, как меня зовут. А я его имя не помню. Впрочем, и не знал никогда. Как-то неинтересно было.

Так как в нашем бараке никто животом не маялся, нас запрягли на разгрузку прибывшего из Тулы обоза. Ундер-офицер Фомин радостно потирал руки. Кто разгружает – тот и получает преимущество при выборе привезенных полезностей. А обоз привез не что-нибудь, а мушкеты. Новенькие, только что с завода, аккуратно упакованные в ящики. Бочки с порохом, свинцовые пруты, ветошь, пачки листов просаленной бумаги, патронные ящики… Целое богатство, одним словом. С понедельника начнем учебу. Первыми, как самая здоровая команда.

Ну вот, кажется, я наконец-то заработал плюсик к репутации. А ведь когда копал в грязи яму под сортир да мостки городил, они только смеялись. Ну как – смеялись? Так, украдкой хихикали в ладошку. Потому как крестный, Ефим, решил напомнить пересмешникам, что он немножко капрал Иванов и умеет владеть не только шпицрутеном, но и кулаком. А теперь вот как оно вышло. Наша команда записана к слесарям и оружейникам первыми. Будем получать оружие и в первой же команде проходить обучение. Наконец-то! А то какие же мы мушкетеры без мушкетов?

* * *

Утром нас построили перед казармой и подвергли медицинскому осмотру. Целых два полковых лекаря и один городской ходили вдоль строя, трогали лоб, смотрели горло, оттягивали веки. Перед строем стоял целый офицер – тоже немолодой, кстати, лет эдак под сорок будет, и о чем-то вполголоса беседовал с ундер-офицером Фоминым.

– Слушай сюда, православные. – Фомин, видимо проинструктированный офицером, обратился к колонне. – В лагере гнилая горячка. Заболевших уже под сотню. Да животом мается чуть ли не треть всех рекрутов и старослужащих. В связи с чем командованием принято решение – расформировать учебный лагерь, вывести батальоны в расположение своих полков и завершать обучение уже там. Командовать возвращающейся в полк учебной командой будет порутчик Нироннен, прошу любить и жаловать. Имущество третьего батальона будет вывезено обозной командой господина майора, так что это не наша печаль. Капралы, ко мне, пошепчемся слегка. Остальным – собирайте пожитки, выступить приказано уже сегодня.

Гнилая горячка – это, походу, тиф. Мне мама рассказывала, что его раньше так называли. М-да, вот и допрыгались с антисанитарией… Вроде тиф от вшей появляется? Инкубационный период – неделя. Мать рассказывала, что оттуда и взялась традиция не реже раза в неделю мыться в бане. Профилактика тифа. Похоже, у нас самая чистоплотная команда в учебке. Была. Теперь предстоит хлопотная процедура – сложить добро всех артелей нашей команды в повозки да при этом ничего не забыть. И проследить, чтобы соседи ничего не подрезали. Эхма! Ну, пойду участвовать в сборах, что ж теперь. Хотя, если честно, я доволен. Даже мне, не шибко разбирающемуся в местных реалиях, было совершенно очевидно, что учебный лагерь оборудовался по приказу человека, который даже не собирался здесь появляться. Некто написал на бумажке тяп-ляп, а другие так же тяп-ляп исполнили. Так что наши офицеры совершенно правы. Валить надо из такого лагеря поскорее, пока не передохли все.

Глава 7

– Главное – обращайте внимание на вот этот вот винт. Сильно затянешь – курок перестанет ходить. Слабо затянешь – и курок, и замок, и пружина, все отвалится к чертовой матери. Ищи-свищи потом в траве. Сам курок, может, и найдешь, а винт – дохлый номер. Бывали уже случаи.

Ундер-офицер Фомин аккуратно положил ружье на импровизированный стенд из борта телеги.

– Вот эта штука называется – курковый винт. Он держит кремень. Дальше – верхняя губка курка. Кремень. Крышка. Полка. Подогнивная пружина. Затравочное отверстие. Все ясно? Тогда повторим еще раз, чтоб запомнилось лучше.

Наш шестак снова объединили вместе как самых успевающих рекрутов. И устройству мушкета нас учит лично ундер-офицер Фомин. Большая честь, между прочим. Я стараюсь запомнить всю последовательность действий с этой вундервафлей. Ритуал «на двенадцать счетов». Да еще и счет идет на изувеченной версии французского языка. Ну прямо как на карате тренер постоянно что-то на как бы японском считает.

По команде «К бою!» с ружья снимается ремень и прячется куда подальше. (Это для тех, конечно, у кого есть ремень. То есть кто вооружен австрийской моделью, а не тульской или коломенской. Мне повезло, у меня ружье с ремнем.) Потом надо достать штык из ножен на поясе и примкнуть к ружью, загнав втулку в специальный паз. Весь бой штык должен быть примкнут. Далее ружье ставится прикладом на правую ладонь, ствол на плечо. Капрал командует: «Заряжай!» Или, если тренировка: «Делай раз!» По этой команде плечом толкаешь ружье, чтобы оно упало на сгиб левой руки. Зажимаешь. Все, правая рука свободна, ружье расположено горизонтально. «Делай два!» Большим пальцем правой руки поднимаешь крышку, открывая полку. Затем правую руку к поясу, открыть лядунку. «Три!» Достаешь из лядунки патрон. «Четыре! Скуси патрон!» Эта команда меня первое время откровенно вымораживала. Привык, понимаешь ли, что патрон – это суровая железная лакированная блестящая хреновина. А не кулек из просаленной бумаги. В общем, «скуси патрон» – это значит зубами вскрыть кулек. Пуля внизу, зажата мизинцем. Указательным и большим придерживаешь горловину кулька, контролируя засыпание пороха.

«Делай пять!» Аккуратно засыпаешь порох на полку, от затравочного отверстия и до самого края. «Шесть!» Большим и указательным пальцем зажимаешь бумажный кулек патрона, чтобы не рассыпать порох. Плотно опускаешь крышку на полку. «Семь!», оно же «Оружие налево!». Тоже тупил первое время от этой команды. А так-то – ружье ставишь прикладом на землю, левой рукой отодвигаешь чуть-чуть от себя. Чтобы ствол смотрел в небо, а не тебе в лицо и не в затылок или висок товарища по линии. Приклад чуть отставлен назад, ствол касается левой ноги. «Восемь! Патрон в ствол!» Поднести патрон к стволу и вытряхнуть внутрь порох, затем пулю с бумагой притопить в стволе пальцем. «Девять!» Вытащить шомпол из паза в цевье ружья под стволом, быстро развернуть шомпол расширенной частью вниз и направить его в канал ствола. «Десять!» Держа шомпол между большим и указательным пальцами, два раза прибить патрон, то есть до отказа загнать пулю с бумагой в канал ствола. Важно держать шомпол именно пальцами. Шомпол сейчас уже железный, а не деревянный, как раньше. Потому может дать искру, что может привести к внезапному выстрелу. Некоторые уникумы для удобства шомпол в ствол забивали открытой ладонью. Ну и получали свое, если вдруг случался выстрел. Потому по уставу штык примкнут. Не потому, что «штыком коли, прикладом бей», нет. Мушкет – дорогая и высокотехнологичная штука, потому орудовать им как копьем или дубиной не одобряется. Однако примкнутый штык мешает неправильно держать шомпол при заряжании.

«Одиннадцать!» Вытаскиваешь шомпол из ствола, разворачиваешь как было, засовываешь на свое место под стволом. «Двенадцать! На плечо!» Все, мушкет готов к стрельбе. Вскидываешь его прикладом к плечу, целишься с помощью широкой массивной мушки, приваренной к концу ствола.

По команде «товсь!» поставить курок на боевой взвод – оттянуть его еще дальше назад до второго щелчка. По команде «пали» – потянуть спусковой крючок, одновременно отворачивая лицо в сторону. Собственно, треуголка для того и нужна, чтобы, когда отворачиваешься от замка, поля шляпы не закрывали механизм. Во время выстрела из запального отверстия вырывается пламя и дым, не до конца прогоревшие гранулы пороха на полке взлетают вверх и в стороны, отскакивают от щитка на замке, и если не успел отвернуться, то горящие частицы прилетят в лицо. Потому норма техники безопасности: бороды брить, к чертям собачьим. Усы – это пижонство опытных стрелков. Молодым же, пока навык не наработан, усы носить не рекомендуется. Волосы обязательно присыпать пудрой. Если жалко пудры – допускается смешивать ее с золой. Если нет своих волос – ну мало ли лысый от возраста, или после тифа повылазили – следует носить парик из конского волоса.

С буклями только аккуратнее надо быть. Насколько я понял, букли – это такие завитушки по бокам парика. Вроде еврейских пейсов, только горизонтальные. Букли – признак статуса. Чем выше ранг, тем больше буклей. Что-то вроде звездочек на погонах. Официально это вроде бы нигде не прописано, но если завить много буклей, то по шее настучат как настоящему. Хотя кто его знает, может, это меня так разыграли. Рассказывал мне про них Семен Петрович. А он сам-то лысый, зато париков имеет целых три. На разные случаи жизни, как он говорит.

Пороха пока нам не дают. До одурения отрабатываем движения на двенадцать счетов. Кусаем пустые бумажные кульки, потом долго выковыриваем бумагу из ствола – и все сначала. Как это на ломаном солдатском французском? «Шер возарм! Увре базине! Прене картуз! Дезире картуз! Аморче! Ферме базине! Да быстрее, что ты вошкаешься! Картуз в канон! Буррез! Партез возарм! Товсь! Отставить. Оружие в исходное, повторяем».

Мы должны добиться плавного слитного движения от одного до двенадцати. Два выстрела в минуту, не меньше.

Еще важно. Патроны самим снаряжать запрещается. При том что в обозе у нас есть и порох, и бумага, и свинец, и пулелейка, и ветошь разнообразная. Но – нельзя. Порох тут практически самопальный. Каждая партия отличается друг от друга по своим качествам. Бывает порох крупными черными гранулами, бывает мелкими. Бывает даже сероватыми хлопьями. Соответственно, у каждого вида пороха свои взрывные качества. Потому бочонки присланной с порохового завода партии проверяет полковой офицер-артиллерист. Делает с порохом какие-то контрольные испытания, потом долго что-то высчитывает на счетах, делая записи в специальный блокнот. После чего самостоятельно изготавливает мерку, по которой отмерять порох. Делает контрольный выстрел, проверяя навеску пороха, затем отдает готовую мерку своим бойцам-артиллеристам. Ну а те уже по этой мерке крутят всю партию патронов, пока порох не кончится. Патроны складывают в патронные ящики, специально промаркированные. Какие под тульские ружья, какие под английские фузеи, ну а какие под австрийские мушкеты, типа того, который у меня. У каждой модели мушкета свой калибр и своя пулелейка. И, соответственно, свои нормы навески пороха и вес пули. То есть в этом отношении тут не совсем дикость, а даже видны какие-никакие зачатки системы.

Будешь снаряжать сам, когда еще не чувствуешь пороха и не понимаешь, какую дозу отмерять, – может разорвать ствол. Ну или случится осечка, что тоже неприятно. Впрочем, осечки здесь норма. Каждый десятый выстрел – сбой. Как разряжать ружье после осечки, нам расскажут позже. Там винт специальный нужен, чтобы пулю из ствола вытащить, ну и еще какие-то тонкости. Мушкет после стрельбы надо почистить. Особое внимание уделять затравочному отверстию, чтобы там не было ни нагара, ни клочьев пыжа, ничего лишнего. Первое время проверять износ ствола будет сам Фомин или капралы. Тут, опять же, опыт нужен. Чтобы по внешнему осмотру понять, когда мушкет уже выработал свой ресурс и вот-вот пойдет на разрыв.

Сколько выстрелов можно сделать, пока ствол полностью не прогорит? По-разному. Бывает, сотню раз пальнул, и амба, а бывает, что ружье служит десятилетиями. Вон у Семена Петровича мушкет еще прошлую войну со свеями помнит. Считай, полтора десятка лет уже живет. А вот был пару лет тому молодой офицерик в роте, так у него ружье в руках на втором выстреле взорвалось. Глаз офицерику выбило, и комиссовали его из армии. Даже года не отслужил. Тоже барчук был. «Но ты на свой счет не принимай, ты вроде толковый, а он так себе был, слишком много про лишнее всякое думал».

Впрочем, все эти знания пока – теоретические. Стрелять по-настоящему мы будем еще не скоро. Сначала теория. Все, что говорил и показывал Фомин, надо будет суметь ему пересказать и показать. Затем – экзерции с ружьем и маневры линией. Все так же – шестаками, дюжинами и всей командой. Стрельба отрабатывается знаками, то есть по команде мы просто щелкаем курками и крутим-вертим мушкет на двенадцать счетов. Отрабатываем заряжание без пороха. Жечь порох – это расходы. А народ тут прижимистый и сильно экономный.

Прицельные приспособления на мушкете примитивные. Просто приварена длинная узкая пластина к концу ствола, и все. То есть точность прицеливания весьма относительная. Впрочем, и кучность стрельбы оставляет желать лучшего. Круглые пули да из гладкого ствола вообще швыряет не пойми куда. Пуля, конечно, круглая. Но свинец – металл мягкий, пальцами промять можно. Соответственно, летят пули с большим разбросом. На который также влияют и порох, и пыж, и все на свете. Дальше ста шагов стрелять не рекомендуется. Впрочем, есть мастера-охотники, которые умудряются из мушкета в птицу попадать. Опыт – великая штука. Ружье – его ведь чувствовать надо. Другое дело, что охотники сами себе пули льют и патроны снаряжают. Нам до такого еще учиться и учиться.

Потому, специально для таких неучей, как мы, придумана линейная тактика. Чем больше людей поставил плечом к плечу – тем плотнее залп. Чем плотнее залп – тем больше врагов убьешь с одного раза. Чем больше убьешь – тем слабее будет залп у них, а значит, вас больше выживет ко второму залпу. А всякая точность и снайперство – это оставьте писателю Фенимору Куперу и его могиканам, которые в книжках стреляли круче, чем снайпер двадцать первого века из тюнингованного «Барретта». Впрочем, залпы батальоном уже давно отменили. Потому как полный батальонный залп всеми тремя шеренгами можно дать лишь два раза, реже – три. А потом пороховой дым встает густой стеной и видимость падает до нуля. Потому уже в свейской войне было принято решение вести стрельбу вразнобой, полуротами. Причем цель для каждого залпа указывает либо офицер шпагой, либо ундер-офицер манерным копьем-протазаном. Когда батальонная линия дает малые залпы полуротами и капральствами, дым не встает стеной, а порхает редкими клубами. И тогда полк может дать до десяти-пятнадцати выстрелов на каждый ствол. По новому уставу графа Шувалова стрельбу следует вести… впрочем, об этом не будем. Это нехай сам граф Шувалов так стреляет, раз такой умный.

Само ружье достаточно простое. Запаянная с одного конца труба уложена в деревянное ложе и прихвачена тремя железными скобами. Сбоку просверлена дырочка – затравочное отверстие. Курок с полкой и замком в одном корпусе просто прикручивается сбоку. Одним винтом – курок, другим винтом – полка с крышкой. Крышка – это такая штука… планка, к которой приделан небольшой щиток, внешне напоминающий ложку. Щиток – это огниво, в него бьет кремень и высекает искру. Когда крышка закрыта, планка полностью ложится на полку с порохом. Курок бьет кремнем по ложке, ударом ее сдвигает, планка замка приподнимается, и высеченные искры сами падают на полку. Пшшш-быдыщь! И все в дыму. Конус дыма метра полтора перед стволом, и облачко диаметром сантиметров тридцать сбоку – это то, что вылетело из затравочного отверстия и прогорело на полке. Интересно было бы посмотреть, что будет, когда целая рота или полк палить станут. Фомин, конечно, рассказывал, но одно дело услышать, а другое дело увидеть своими глазами. Думаю, дымовая завеса должна быть побольше, чем на стадионе после гола в матче «Зенит» – «Спартак».

Самая высокотехнологичная деталь мушкета – подогнивная пружина. Не подгнившая, не подогнутая, а именно подогнивная. В нашем шестаке все парни чуть челюсть не вывихнули, пока это слово выучили. И так, и сяк коверкали слово, пока Ефим не подсказал, что «подогнивная» – это от слов «под огнивом». Такая упругая стальная скоба, похожая на букву «л», положенную на бок. Собственно, это она и щелкает, когда курок ставится на полувзвод и боевой взвод. Все остальное в мушкете – откровенный хенд-мейд, сделать такое можно тяп-ляп на коленке в любых условиях, не такое уж оно и сложное. А вот без пружины курок не работает. И в поле такое не изготовишь, тут нужен металл особый, кузнецом знающим сваренный.

Горит черный порох дымно, но неравномерно. И сгорает не полностью, потому грязи после себя в стволе оставляет много. Фомин сразу нас предупредил, что чистить мушкет придется каждый день. А то и два раза в день. И не только после каждой стрельбы, но и после дождя, снега, пыльной бури, падения метеоритов… Ну, про метеориты я уже сам додумал. Уж очень строгое лицо было у Фомина, когда он перечислял все невзгоды, от которого надо защитить свое оружие. В общем, у кого будет грязное и неухоженное ружье, тот будет бит палками. Все предупреждены, так что без обид. Можно ходить с засратыми штанами, но с грязным ружьем – нельзя. Все понятно? Все понятно. Вопросы есть?

Вроде нет. А, не, вон Сашка снова проявляет свое неугомонное любопытство.

– Господин ундер-офицер, а когда нам дадут пострелять? Ведь стрелять – это же основное умение солдата, мы же должны это освоить!

Фомин слегка покачал головой и ответил:

– Стрельба – это не самое главное умение солдата. Если хочешь знать, у нас в полку есть солдаты, которые прошли всю войну со свеями и ни разу не выстрелили. Солдат на войне большую часть времени ходит пешком, вытаскивает из грязи телеги и – правильно ухмыляешься, Жора, – копает. Копать вам придется много и часто. А стрельба – это уже если генеральная баталия случится. Только до нее, баталии, надо еще дойти. И обоз дотащить. И ретраншмент подготовить. А это значит – что? Это значит – хорош болтать, собирайтесь.

* * *

Был конец апреля, когда наш учебный батальон покинул загибающийся от эпидемии военный лагерь в Луге. И направились мы на соединение с остальным полком, в Ригу. Это в полтора раза дальше, чем от Луги до Кексгольма. Батальон, конечно… Без слез не взглянешь. Около двухсот рекрутов и примерно столько же старослужащих. Тощие, не особо чистые. На рекрутах мундиры вроде новые, а уже замызганные от постоянных экзерций. До полного штата не хватает еще трех с лишним сотен солдат. Они были, эти сотни пополнения, но очень много народу слегло с тифом и дизентерией. На глаз – так гораздо больше половины лагеря. Приехавший из Риги майор, командир батальона, с кем-то договорился из начальства учебки и забрал в наш Кексгольмский полк всех здоровых рекрутов. Так и набралось две сотни. Из них собственно кексгольмских – не более пяти десятков. М-да… Все-таки самое главное в армии – не ружья и не пушки. Главное в армии – это баня и сортир. И нормальный котел, в котором можно воду кипятить. И мясо варить. Мясо! Как же жрать охота, а? Но хрен нам. Пасха будет где-то в мае, а пока постимся. Кашей с луком и чесноком. И с хреном, ага.

Батальонное имущество было погружено чуть ли не на сотню телег. Колонна растянулась от горизонта до горизонта. На глаз – где-то километра два, а может, и побольше. Весенняя распутица уже закончилась, пробилась молодая травка. Большинство солдат шли босиком, повесив связанные между собой ботинки через плечо. Почему бы и нет? Земля теплая, осколков стекла, гвоздей и прочих радостей двадцать первого века на дороге не валяется, да и сама дорога грунтовая, даже без гравийной подушки. Оно даже приятно, босиком по земле походить после долгой зимовки. Тем более местным не привыкать. Я еще в бане обратил внимание – кожа на стопе у большинства как бы не крепче подметки сапога.

Правда, двигались мы небыстро. Если первые телеги шли ходко, по сухой дороге, то уже где-то двадцатая повозка шла по разбитому грунту. А уж сотая тащилась по взбитой сотнями ног и колес грязевой чаче. Потому каждый километр или два был привал, чтобы дождаться отстающих. Помочь из грязи вытащить завязший транспорт, накосить серпом травы или нарубить шпагой веток, чтобы забросать особо неприятные лужи… Неприятно идти в хвосте колонны. Но то не наша печаль.

Наша печаль другая. Мы, как образцово-показательные рекруты, шли во главе колонны. При полном параде. В застегнутом на все пуговицы камзоле, в ботинках, штиблетах, с ранцем, со скатанной епанчей через плечо, с мушкетом на плече и перевязью со шпагой через другое плечо, с напудренными белыми волосами под суровой армейской треуголкой. Единственное послабление, которое позволил нам Фомин, это по случаю теплой погоды оставить кафтаны на телеге и идти в одних легких камзолах. А так – все идут по-простому, по-походному, свалив шпаги, ружья и вещмешки на телеги, да босиком по весенней травке, а мы вшестером маршируем, как это назвал ундер-офицер, – головным дозором. Чтобы, значит, глядя на нас, всякий встречный-мимохожий видел: идет армия, а не голытьба какая.

Кажется, это он так издевался над нами. Ефим ухмылялся в усы и комментировал:

– Шагай-шагай, солдат. Большую честь вам оказали – сам Фомин обучать взялся. Значит, и спрос с вас выше.

Вот злыдень. Ему-то хорошо, он-то вообще возничим на телеге едет, свои ноги не сбивает. А ежели телега застрянет, так у него еще полдюжины ребят из капральства есть, которые ему транспорт вытаскивают.

Повозки здесь с большими колесами, диаметром метра полтора. Подшипников-то еще не знают. Оси деревянные, втулки и ступицы – тоже. В качестве смазки – животный жир. Потому, чтобы уменьшить количество оборотов оси, увеличили размер колеса. Ну и опять же, рессоры если где и есть, то ременные. Большое колесо же уменьшает тряску. Но телеги у нас – дрянь, по сравнению с теми, что попадались на пути. У купцов и прочих частников повозки выглядят гораздо солиднее, чем наш армейский хлам. Видимо, кто-то нехило сэкономил на закупках транспорта. Зимой идти было легче. Когда мы шли из Кексгольма, у нас были сани. Они не ломались.

Кстати, майор, который командир батальона, укатил вперед на карете. А за ним верхами ускакали все офицеры со своими денщиками да ординарцами, кроме порутчика Нироннена. Хорошо им. Они часа два-три едут до станции и постоялого двора, потом до вечера отдыхают, ждут, когда мы дойдем до места ночлега. Впрочем, вряд ли есть такая армия, где офицеры будут телеги толкать. Не царское это дело. Разве что порутчик Нироннен… Но про него говорят, что он лишь год назад произведен из унтеров. Заслуженный человек. И сейчас на марше идет в хвосте колонны. Контролирует, чтобы никто не отстал и не потерялся. Вроде и офицер, но сословием не вышел. Потому для тех, кто из дворян, марш суть увеселительная прогулка, а для порутчика Нироннена – тяжелая работа: быть в этом цыганском таборе за старшего.

* * *

Вечером у костра после ужина у нашего капральства продолжаются занятия. Теоретические, в форме «вопрос-ответ».

– Александр Степанович, а мушкет – он вообще сильно бьет?

Фомин раскурил трубку угольком от костра, затянулся и немного задумался.

– Вообще сильно, Жора. Но уж больно неточно. И пулю сильно вверх задирает. Если палишь со ста шагов – наводи ствол где-то на уровне колена человеку, а то пуля совсем над головой перелетит. Но это в строю когда. А так – больше на рикошет полагайся. Вот у нас в прошлую войну свеи любили за камнями прятаться и из-за них стрелять. Очень удобно – мушкет на камни положил, как на штатив, и лупит. А мы, значит, такую штуку делали – били прямо в камень. Его, свея, из-за камня-то не выкурить, но если в камни попадешь, то можешь крошкой каменной посечь.

Ефим поднял руку, дождался кивка Фомина и сказал:

– Пуля из дерева щепу здорово выбивает. Когда дом брать приступом приходилось, мы так делали: вставали штурмовой командой, и целый шестак дает залп в дверь. Те, кто в обороне – они ж за дверью спрятались и ждут, когда мы ее высадим. И, значит, целятся в дверной проем. Пуля, может, дверь-то и не пробьет, но щепу выбьет – будь здоров как. Так и делали – давали залп, а потом сразу выбивать дверь. Где-то три-пять стуков сердца у тебя есть на все про все. Потому как те, кто за дверью, они от грохота слегка осоловели, да щепа им в лицо и руки прилетела, внимание отвлекла. Ну а внутрь когда входишь, то мушкет уже как щит используешь. Штыком колоть – в доме не развернуться как следует, тесно очень. Потому мушкет в левую руку берешь, им толкаешься, а в правой – шпага, ею уже колешь. А еще лучше – заведи себе для таких случаев нож. Вот так примерно, – Ефим вытянул ногу и показал подшитые к штиблетам ножны для небольшого ножа.

– Мне бы тоже нож добыть не помешало бы. Свой-то я побратиму подарил, когда из ландмилиции в полк переводили. На память, значит. Так что, рекруты, вам указание: ежели где сломанную шпагу умыкнуть получится – тащите мне или Александру Степановичу. Переточим на ножи. У каждого должен быть. Большого не надо, в ладонь размером вполне хватит. Незаменимая вещь, на все случаи жизни сгодится.

– А гренады? Гренады как в бою себя ведут? – снова подал голос Сашка со своим фирменным любопытством.

Фомин поморщился.

– Баловство одно эти гренады. Осечек много. При броске фитиль или вылетает, или гаснет. Да и взрывается плохо. По замыслу, гренада рваться должна в клочья и осколками всех вокруг посечь. А на деле получается – отрывает фитиль, и весь огонь через запальное отверстие выходит. Или лопнет пополам – одна часть в землю, другая в небо, и никаких больше осколков. Редко бывает, что гренада как положено рвется.

– А зачем тогда целые гренадерские роты и полки создают, если это баловство одно?

– Думаешь, гренадеры гренадами в бою швыряться будут? Это вряд ли. Просто так уж заведено, что самых рослых и умелых солдат в гренадеры определяют. А раз самые умелые, то они в дозорах ходят, колонну с флангов охраняют, ну и все такое прочее. Гренадеры в полку – это как гвардия в столице. Ну не нынешняя гвардия, конечно, а вообще. Особые солдаты для особых поручений. А гренадами они и сами не пользуются, вот увидишь. Просто лишнюю тяжесть в сумках таскают, и все. Самые хитрые так и вовсе не таскают, а оставляют в обозе.

– А если все же что-то подорвать надо? Стену там или дом каменный?

– Дом или стену ты гренадой не подорвешь. Моща не та. Если такая потребность возникла – зови инженеров. А они уже мину подведут. Возьмут любимое оружие Жоры – лопату, значит, и выкопают яму. Ну или Жоре прикажут, а он им все выкопает. Туда, в эту яму, заложат порох. Да не жменьку, а несколько бочонков. Вот тогда да, тогда стена рухнет. А гренады… Разве что дыма от них много и шумят сильно. Если в нужное время ее употребить, супостат растеряться может. А ты знай не зевай, растерянностью его воспользуйся да в атаку переходи.

– А пушки? Пушки как воюют?

– Пушки? Крепко воюют. Я тебе так скажу. Только пушки как следует и воюют. Я тут себе разумею, что наши потомки в линиях пехотных вообще стоять не будут, а станут из пушек палить. Отольют их много-много, чтобы всем хватило. И будут ядра кидать от горизонта к горизонту. Чтоб ты знал, солдат, пушка – это самое главное в армии. Она бьет далеко, сильно. Может и стену снести, и дом. И ядро может закинуть, и бомбу. И картечью один выстрел дает такой, что целому ротному залпу равен. Одна беда – пушки медленные, тяжелые и неповоротливые. Потому основная наша работа – это охранять пушкарей. В баталии это самое важное – держать строй и не давать супостату твоих пушкарей обидеть. Если заглохли пушки – все, считай, баталия проиграна. Так что пушкарям помогать везде и всегда. В быту, на дороге, а если в кабаке кто пушкаря обидит, ты за него заступись. Без пушек мы не армия. Береги их, и тогда они сберегут тебя.

– Так это… а если пушкари не нашего полка? Вы ж сами говорили, полк – он как семья, а это чужие, пришлые, значит.

– Вот с таких мыслей баталии и проигрывают. Береги пушкарей, говорю. А уж семья там, не семья – это ты разбирайся с таким же братом-пехотинцем. Благо нас, пехотинцев, много. А пушкари все наперечет.

Парни крепко задумались. А Фомин докурил, неспешно выбил трубку и объявил отбой.

Глава 8

К Пасхе обоз и личный состав сводного маршевого батальона наконец-то доплелся до Риги, где нас ждало известие об отмене мобилизации. Отменили войну. Российская империя более не собирается воевать с Пруссией, а потому полкам следует свернуть все военные приготовления и готовиться к возвращению на зимние квартиры. Прибывшие в полк иностранные наемники-офицеры не успели даже принять под командование роты и батальоны, как получили расчет и разъехались кто куда. Наша команда рекрутов была объявлена полностью прошедшей обучение, нас поставили на жалованье как полноценных солдат и зачислили в роты. Старые солдаты по этому поводу сильно ворчали – мол, в старые времена рекруты молодыми числились год, а то и больше. Мы же три месяца – и все, на тех же правах, что и настоящие. Фу!

Старый командир десятой роты, куда нас распределили, так и не приехал из Кексгольма. Якобы заболел. Ну так оно всегда бывает. Как война, так большинство офицеров из дворян срочно начинают болеть, и командование их заменяет европейскими наемниками. Нового ротного нам даже не успели представить, как он уехал обратно в Швецию. Временно исполняющим обязанности командира полковник Макшеев назначил порутчика Нироннена.

Легко сказать – войну отменили. Полковник и командиры батальонов разместили роты на постой, а сами уехали в штаб дивизии в Ригу – готовить бумаги в связи с изменившейся диспозицией.

На время подготовки новых приказов рота разместилась в двух рядом стоящих деревеньках на берегу Западной Двины, верстах эдак в десяти от собственно Риги. Специально приехавший по этому поводу из Риги батальонный квартирмейстер распределил капральства по хатам, составил какие-то бумаги со старостами деревень, накрутил хвоста ротному фуриеру, оформил документы как положено и выполнил кучу других бюрократических процедур, мне не сильно понятных. Ну а нас, пока не дали «настоящего офицера», и. о. командира роты порутчик Нироннен взялся гонять. Чуть меньше полутора сотен человек, разделенных на шесть капральств по четыре шестака каждое, плюс пяток денщиков, положенных по штату офицерам, которых в роте не было, – все вместе на небольшой лужайке учились строить редуты, копать ретраншменты, штурмовать редут, оборонять редут. Учились строем пересекать лужайку, вытянувшись в три линии. Ундер-офицер Фомин и сам порутчик Нироннен иногда ходили вдоль шеренги и случайным образом назначали «погибших», чья задача была тут же упасть и не шевелиться. Задача всех остальных – сомкнуть строй и продолжить движение.

Кроме всего прочего, кромсали шпагами и штыками чучела. Как выяснилось, штыковой бой здесь – целая наука. Укол вниз, укол вверх, укол на выпаде, отбив… Причем после каждого занятия с чучелами Нироннен, который лично все это контролировал, не забывал напоминать, что штык – это крайнее средство. Потому как после драки на штыках мушкет может быть серьезно поврежден и его придется отдавать на ремонт в слесарку. А это – лишние расходы. Но продолжал гонять. Выпад! Укол! Выпад!

Шпагой почти не занимались. Здешние солдаты шпагу не уважали. Ну или просто не умели владеть ею на уровне мастеров. Потому таких маньяков-самоучек, кто по вечерам стоял в длинном выпаде со шпагой, было всего ничего. Если быть точным – только мой шестак. Я, Сашка, Ерема, Алешка, Никита и Степан. Под присмотром нашего бессменного «дядьки» – Семена Петровича.

И еще общество расщедрилось. Кто-то удачно сыграл в кости со снабженцами, и рота разжилась нештатным бочонком пороха. Хватило на целых два дня стрельб. Сделали по два десятка настоящих выстрелов. Поодиночке, целой линией, с ротацией линий… Чистый восторг. По осечкам статистика Фомина подтвердилась. У меня из двадцати выстрелов была одна осечка и один раз ружье «профукало» – это когда порох прогорает, а не взрывается. Пшик вместо выстрела, короче. Да и чистить ружье оказалось совсем несложно. Ну как – несложно? У меня все сразу получилось, а вот тот же Сашка умудрился подогнивную пружину уронить в сено. Полчаса всем шестаком искали. Он как-то неудачно подцепил курок при снимании замка, и пружина со звонким «бзямм» улетела под ноги.

Впрочем, косячили все. То с разборкой и чисткой непорядок, то на редуте упадут куча-мала при попытке подсадить повыше товарища, а уж что касается ровной линии строя, так вообще беда. Первое время не получалось ни у кого, даже у тех, кто в роте еще со старого состава. Думаю, за эти две недели Фомин и Нироннен сломали не один десяток шпицрутенов о наши спины. Солдаты ворчали, конечно. Некоторые даже пытались огрызаться. Но вечером, за ужином, даже старики нехотя соглашались, что боевое слаживание – это важно. Особенно когда рота, считай, заново сформирована. Одних только рекрутов новых семь десятков, шутка ли! Да солдат, переведенных из других полков, еще две дюжины.

Ну и бег по утрам. Началось все с меня и моего шестака – мы перед завтраком босиком по росе в одном исподнем бегали по бережку Двины, проводили разминочный комплекс и купались в прохладной майской воде. Фомин это дело увидел, кивнул каким-то своим мыслям, и на следующее утро бегали уже все стрелки роты, кроме ундер-офицера и порутчика. И всю разминку на берегу стояли четверо ротных барабанщиков и отбивали ритм. Меня, помню, старики даже поколотить хотели за неуместную инициативу и ненужный напряг. Но не догнали. В итоге свели все в шутку и стали бегать. Тем более деревенские бабы начали по утрам выходить белье стирать на речку да на нас глазеть. Ну а кто из мужиков не захочет выпендриться перед барышнями? В общем, пошло дело.

Пожалуй, эти три недели до начала июня были первыми в этом мире, где наша толпа занималась чем-то похожим на военное дело из кинофильмов.

* * *

– Семен Петрович, а скажи, почему все это мы здесь делаем? Почему мы таким не занимались там, в Луге?

Старый солдат вынул ложку из деревянной миски, слизал с нее остатки каши и задумался.

– А пес его знает, Жора. Я так думаю, это все его сиятельство граф Шувалов со своими реформами завиральными. Там у себя во дворце придумает какую-нибудь ерунду, бумажку напишет да слугам своим отдаст. А что, как, зачем – то уже не его ума дело. Пока начальство сообразит, что да как, пока до капитанов доведет, а те до капралов – глядь, а его сиятельство уже новую выдумку свою на бумагу записывает. Да-с… Не, ну так-то оно, конечно, дело годное. Ежели одно за год и всем одинаково. А когда по десятку в месяц, да одно другому перечит, да еще и одним то, другим сё, потом перемешать – получается бардак-с. И сами отцы-командиры начинают все указы его сиятельства под сукно класть. В итоге полковник – царь и бог в своем полку. Ему решать, как полк снаряжать, ему и ответ держать за его работу, случись война. А тут целое сиятельство с кучей идей. И что получается, Жора?

– Эпидемия?

– Чаво? – недоумевающе поднял бровь Семен Петрович. – Ты, барчук, слова такие своему гувернанту говорить будешь, хорошо? А мне давай попроще растолковывай. Оно так правильнее будет. У кого голова как надо работает, тот все может простыми словами рассказать. А умничают лишь дураки, чтобы дурость свою скрыть за специально придуманными для этого словами. Так-то!

Я сделал виноватое лицо:

– Да не, Семен Петрович. Я к тому, что уж больно много офицеров спешно как бы заболели. Прямо как моровое поветрие.

Семен Петрович благодушно улыбнулся.

– Ну так я тебе про то и толкую. Бумажками из Петтербурха совсем их замучили, вот они и решили по-тихому все бросить. А там оно, глядишь, само утрясется. Вот, к примеру, новый артикул воинский в прошлом году вышел. Обязали его учить да на новое переучиваться. А в марте, когда мобилизацию объявили, сказали, что рекрутов учить по старому артикулу, потому как нового еще не знают. Я так думаю – потому что его еще на другие языки не перевели, для офицеров из немцев. А теперь, гляди, опять все заново отменяют. Как тут ответственному офицеру не заболеть, а? Вот ведь! А те, кто не заболел скоропостижно, те офицеры сейчас в Риге сидят в офицерском клубе, вино пьют да в карты играют и ничего делать не желают. Как говорится, не спеши выполнять приказ, все равно отменят. Такие вот дела, Жора.

– Дядька, а еще скажи. Нироннену-то это зачем? Он почему с утра до вечера с Фоминым нас гоняет да учит?

Семен Петрович хитро прищурился.

– А это потому, Жора, что он сам из низов, наш брат-солдат. В свейскую войну десять лет назад он капралом был. Его рота сильно хлебнула лиха в тот день, когда наши Кексгольм приступом брали. Вот и учит на совесть. Опять же, кто роту в бой вести будет? Не барчуки же из дворцов, верно? Эти-то все будут поближе к штабу или у прапора на лихом коне гарцевать… эхма!

– А вот еще скажи…

Но Семен Петрович хлопнул ладонью по столу.

– Все, хватит языком молоть. Закончили вечерять, прибираемся, готовимся ко сну. Время позднее.

* * *

– Осторожно, двери закрываются! Следующая станция – Синево!

Я устало прислонился головой к толстому стеклу и без всяких мыслей в голове смотрел на мельтешение зеленого леса и кустарников за окном. Толстый мужик напротив открыл очередную банку пива и протянул мне.

– Будешь?

Я оторвался от окна, глянул на банку. Ну да, вроде ничего так, нормальное.

– Давай.

– Держи, – мужик довольно ухмыльнулся и протянул мне открытую банку. – Что не весел сегодня, студент? Аль приключения не приключаются?

Я хмыкнул, сделал несколько больших глотков и вернул банку.

– Достало. Глупо как-то все. То, видишь, экстренный рекрутский набор, куда берут всех без разбора, и пихают в учебки, которые никто толком организовывать не умеет. В итоге рекруты мрут как мухи, из остатков собирают сводные команды, а тут – оп! – и мобилизацию отменили. Мол, войны не будет, всем спасибо, все свободны. И на фига тогда все это было?

Мужик сочувственно покачал головой.

– Ну да, ну да. Это еще что. Тут же армейские магазины – ну это склады у вас там так называются – к летней кампании организовали по всей дороге от Питера до Варшавы. Теперь вот, как войну отменили, все эти магазины взад сворачивать будут.

– Да знаю. Нас уже на это дело припахали. Таскать, возить, охранять.

– Верно мыслишь. А знаешь, сколько всего разворуют по дороге?

Я хмыкнул.

– Да не так-то и много. Если бы просто разворовали – не так обидно было бы. А то ж оно вовсе без пользы пропадает. Тухнет, плесневеет, мокнет, тонет… Похоже, убытки от несостоявшейся войны у нас сопоставимы с войной состоявшейся.

Мужик с довольным видом цыкнул зубом и вытер ладонью пышные седоватые усы.

– Ага, есть такое. Не, ну так-то в масштабах государства ущерб невелик. Но мыслишь правильно. А сам чего не участвуешь в этом всем?

Я оторопело уставился на толстяка.

– Чего? Ты че, старый? За кого меня держишь?

Мужик примирительно выставил вперед ладони.

– Харэ, харэ. Верно мыслишь, не по чину тебе таким заниматься. Спалишься – вмиг запорют до смерти. Сквозь строй пропустят – и амба. У солдат этим всем занимается так называемое «общество». А ты с ним знаком? Нет, не знаком. Дела с обществом у вас Ефим ведет. Потому он скоро сержантом станет. А ты?

– А что я?

– Вот и я говорю – а что ты? Ты – ничто!

И снова заржал. Некрасивым голосом, да так обидно! Эх, втащить бы ему с ноги в самую улыбку! Но, блин… О, кажется, подъезжаем.

– Да ну тебя, толстый. Пойду покурю.

И я выдвинулся в тамбур. Сейчас выйду на платформе Синево и проснусь. Интересно. Та электричка же зимой была, а тут за окном лето…

Мужик вывалился вслед за мной в тамбур и положил руку на плечо.

– Да ладно, мелкий, ты что, обиделся, что ли? А хочешь, я тебе шпиёна французского сдам? Ну или немецкого, тут уж как Тайная канцелярия его раскрутит. А? Хочешь?

Я гадливо уставился на его жирную руку, после чего перевел взгляд на щербатый рот с кариозными желтыми зубами.

– Ну, допустим.

– Гляди. Завтра-послезавтра в патруле увидишь всадника на пегой кобыле. Бери его тепленьким – точно шпиён. Сдашь его куда следует – и тебя заметят. А там сверху тебя выдвинут, а ты с Ефимом пошепчешься – и снизу выдвинут. Глядишь, и начнешь потихоньку двигаться. А? Как тебе идея?

– Хм… Пегая, говоришь? А пегая – это что за порода такая? Пегая – это как?

Толстяк снова заржал в голос.

– Ну ты дурак-человек, студент! Точно говорю – лингвист! Я тебе предлагаю карьеру сделать да прибыль получить – а ты все за слова цепляешься! Даль и Ожегов пригородной электрички, прошу любить и жаловать!

И снова заржал в голос.

– Станция Синево! – объявила девичьим голосом электричка и начала сбавлять ход.

Тамбур наполнился туманом, лица людей расплылись…

* * *

Утро началось с барабанного боя. Побудка, построение. По избам сновали денщики, исполняющие обязанности вестовых, поднимали солдат срочно строиться на оборудованном месяц назад импровизированном плацу. То есть на той самой лужайке между двух деревень, где мы и шагистикой занимались, и прочей боевой учебой.

– Шустрее, шустрее, православные! Сам командир батальона приехал, господин майор Небогатов со свитой, смотр устраивать будут! – тараторил Федька, щуплый денщик порутчика Нироннена.

Убедившись, что мы с ребятами зашевелились и начали одеваться, он быстро убежал к следующей хате.

Я глянул за окно – время совсем раннее. Солнце только-только встало. По нынешним июньским меркам это, выходит, где-то пять часов утра. Получается, командование из Риги ночью выехало. Впрочем, чувствую себя вполне выспавшимся. Здесь у нас комфортно. В хате нам выделили достаточно просторную комнату, Сашка подсуетился и соорудил из сена и тряпок уютные матрасы, только называл их почему-то словом «тюфяк». Да и Великий пост окончился, так что питались мы хорошо. В общем, гостиничные условия, грех не выспаться.

Быстро одеваемся, парами помогая друг другу. Нательное белье, панталоны, рубаха, камзол. По случаю смотра – ботинки со штиблетами, пояс с лядункой и штыком, перевязь со шпагой. Наспех расчесать гребнем волосы и перехватить ремешком – на плетение косы времени нет, как и на возню с пудрой. Собрались быстро, минут за пять. Вдвоем, когда одеваешь друг друга – оно получается быстрее, чем одеваться самому.

– Жора, кафтаны брать? – спросил Сашка.

Я задумался на минуту. Блин, вот ведь упущение. По форме одежды уговора-то в роте не было. Вроде время летнее, теплый войлочный кафтан можно и в обозе оставлять. А с другой стороны – построение же, надо при параде быть…

А, пес с ним!

– Все брать. Упаковываемся как в поход, со всем фаршем. Перед построением скинем вместе с ранцами куда-нибудь неподалеку, если остальные без них.

Ребята понятливо кивнули, похватали мушкеты из пирамиды у стены, закинули на спину собранные с вечера ранцы и по одному вышли из комнаты. Ерема чуть задержался – быстро скатывал все шесть матрасов, на которых мы ночевали. У нас тут все как на спортивных сборах – дежурный по комнате меняется каждый день, вещи с вечера всегда упакованы и собраны в ранец. На всякий случай. Это Фомин дал совет такой – каждый день ранец держать в таком виде, будто с утра в поход. Это помогает не обрасти лишним барахлом на долгом постое.

На улице нас уже ждал хозяин дома с ведром воды и что-то по привычке ворчал на латышском. Степан ему что-то на латышском же ответил. Тоже лыко в строку – за счет Степиного знания языка у нашего капральства с местными отношения получше, чем у соседей.

Мы наскоро умылись из ведра и колонной по одному выдвинулись по единственной улице из деревеньки к месту сбора.

Кажется, мы первые из всей полуроты. В карауле сегодня второе капральство, капрала Смирнова, тоже из ефимовских ландмилиционеров. Вот не знаю, пойдут они на построение или останутся сторожить ротное имущество, оставленное в деревне? Впрочем, то не моя печаль.

Прошагав метров двести, оглядываюсь. Мои ребята идут в ногу, стараются ступать след в след, как на зарядке. Справные, одеты по форме, с мушкетами на ремне за спиной, с ранцами, в чистых ярко-красных камзолах, освещенных красным же рассветным солнцем. Метрах в двадцати позади нас догоняет второй шестак нашего капральства, с самим Ефимом во главе. Тоже одетые по форме и со всеми вещами. А в деревне только-только начали выползать на центральную улицу остальные. Кто уже одет по форме, кто еще только в исподнем. Потихоньку поднимался шум-гам, барабанщики там, суетящиеся вестовые… Вот что значит – Фомин и Нироннен живут в другой деревне. Там небось бардака поменьше.

На учебной лужайке стояла знакомая карета, запряженная четверкой лошадей, невдалеке гарцевали штук десять верховых. Явно оглядывались и рассматривали, что тут и как, да разглядывали прибывающих солдат. Господину майору уже поставили походный столик со стульями, прямо перед дверцей кареты, и теперь он спокойно восседал на стуле и пыхтел трубкой. Рядом стоял порутчик Нироннен, чуть поодаль – трое наших ротных капралов вместе с ундер-офицером Фоминым. Или уже сержантом? Пес его разберет, как их теперь величать, по новому артикулу или по старому.

Чуть сбавили шаг, соединились с шестаком Ефима, пропустили капрала вперед и ровной колонной по одному пошли к расчищенной площадке для построений. Так, капралы наши все без кафтанов, в одних только камзолах. Очень хорошо, значит, нам не придется по такой погоде париться в этой зеленой недошинели. Пусть так и висят скаткой на ранце, вместе с епанчей.

Фомин делает какой-то знак Ефиму, и мы проходим на место для первой линии. Нироннен тем временем говорит майору:

– Шестое капральство роты, старший – капрал Иванов.

Майор кивает, смотрит на ручной хронометр и делает какую-то пометку в разложенной на столе бумаге. Мы встаем в строй, Ефим отходит к карете, где стоят остальные капралы.

Рота собиралась еще около часа, хотя от лужайки до обеих деревень было минут десять быстрым шагом. Причем были уникумы, которые приходили, как на зарядку, в одном исподнем, а потом бегом бежали обратно в деревню одеваться по форме. Некоторым приходилось возвращаться за оружием. Были люди с перегаром и следами вчерашнего порока на лице. Порутчик Нироннен стоял красный как рак, на скулах играли желваки, глаза метали молнии. А вот майор, напротив, пребывал в благодушном настроении.

– Четыре капральства прибыли через полчаса после объявления тревоги. Плюс еще два капральства у тебя в караулах стоят в деревнях, верно? Итого – вся боевая часть роты в сборе. Это гораздо лучше, чем в тех ротах, что я смотрел вчера и третьего дня.

Майор отложил перо и, окруженный свитой молодых и не очень офицеров, прошелся вдоль строя.

– Значит, так, Мартин Карлович. Вот это капральство, – майор показал на нас и выстроившихся за нашими спинами второй и третьей шеренгой так же быстро собравшихся ребят, – готовь к выступлению. Капрала ко мне на постановку задач. Дай над всей этой командой толкового унтера за старшего. А сам возьми вот этих моих птенчиков, – жест рукой в сторону свиты, – и обучи строевому смотру, пусть немного погоняют разгильдяев.

Порутчик вытянулся в струнку и щелкнул каблуками.

Интересный жест, кстати, – щелкнуть каблуками. Приподнимаешься на носках, разводишь пятки в стороны и с гулким шлепком бьешь их друг о друга. После чего снова встаешь на всю стопу. Здесь это считается жуть как круто. Эдакий аналог воинского приветствия. Хотя, конечно, ни о каком «щелкнуть» речи не идет. Вернее назвать было бы – шлепнуть голенищами. Но оно не так благозвучно. Да и опять же, может, это оно так в поле, на грунте и траве получается – шлепнуть голенищами. А где-нибудь в столице, на лакированном паркете да в лакированных же сапогах – кто знает? Может, там и получается именно щелкнуть и именно каблуками.

Толковым ундером назначили, разумеется, Фомина. Ну, оно понятно почему. Других ундеров у нас в роте попросту не было. Кадровый голод-с… Фомин объяснил нам задачу: выставить четыре заставы вдоль дороги вверх по течению Двины до встречи с заставами Вологоцкого полка. Обеспечить проход армейского обоза. Сопровождать обоз будут драгуны Каргопольского полка. Надо будет с умным видом посмотреть их подорожные грамоты и прочие важные бумаги, посверкать штыками и вообще создать видимость, что дорога контролируется армией Ее Императорского Величества. Особенно форсить надо перед местными, чтобы отвадить лихих людей от ненужных мыслей. Ну и всяких проезжих, кто не похож на крестьянина, тоже постращать немножко. То есть мы сегодня работаем чем-то вроде поста ГИБДД. Ну, хоть какое-то разнообразие.

Так как выход считается боевым, то ружья должны быть заряжены. По счету Фомина, под взглядом одобрительно улыбающегося в усы майора Небогатова, сотни раз отработанными движениями цепляем штыки, заряжаем мушкеты и в колонну по трое выдвигаемся в сторону Рижского тракта, оставляя за спиной суету начинающейся муштры. Я бросил взгляд за спину – ну да, кого-то особо похмельного уже приготовились учить – вон тело в одной нательной рубахе по бревну распластали, а рядом суетятся понаехавшие офицерики со шпицрутенами.

Пожалуй, это хорошо, что мы выпендрились явиться с полным снаряжением да в числе первых. Муштра солнечным июньским днем, да еще и под присмотром стаи посторонних старших офицеров – сомнительное развлечение.

– Ерема, вопрос есть. А пегая масть – это как?

Ерема удивленно на меня покосился.

– А это по умному так коровью масть называют. У вас по-другому разве?

М-да. Понятнее не стало. Жирный дядька из электрички говорил – кобыла. А Ерема говорит – корова такая. Где ж мне ловить шпиона верхом на корове? Или я опять что-то не так понял?

Глава 9

Спина горела огнем при каждом вдохе. Рубцы, намазанные какой-то вонючей мазью и прикрытые повязкой, дико чесались. А еще, похоже, от воспалившихся рубцов у меня поднялась температура. Кружилась голова, очень хотелось пить. Сильно мутило. То ли от ран, то ли от накатывающих волнами приступов обжигающей ненависти.

Я прожил здесь полгода, но так и не понял, куда попал. Для меня все это было как приключение. Ну армия, ну присяга, ну восемнадцатый век. Подумаешь! В кино-то мы такие приключения каждый день видим, что такого-то? Опять же, есть реконструкторы и ролевики, которые в такое играют, есть тысячи книг про попаданцев, где такое норма жизни. Обычное, в общем-то, приключение.

Я не понял, не ощутил, не осознал самого главного отличия. Люди здесь считаются разных сортов, как колбаса. Есть имеющие права – и есть остальные, к которым отношение даже хуже, чем к гастарбайтерам в оранжевых жилетках из моего времени. Тут ведь как? Всю мою жизнь меня воспитывали в том ключе, что есть Родина, есть страна, есть народ, есть некие безусловные наши, за которых мы все и всегда горой. Фильмы и книги про Великую Отечественную войну с обязательным рефреном «за Родину!». Патриотическое воспитание, флаг, гимн, герб, вот это вот все. Книги про приключенцев были всегда об одном: главное – это Родина, своя страна. И все интересы всех людей в первую очередь направлены на благо Родины. Так меня воспитывали, и я считал это нормальным, само собой разумеющимся.

Потому что я родился и вырос в бессословном обществе. И дворянство для меня было… ну там балы, красавицы, лакеи, юнкера, хруст французской булки… Слово «благородный» в мое время означало «вежливый», «воспитанный», «образованный», «умный»… что угодно, только не саму суть. Благородный – это слово носило в себе все положительные качества, какие только мог присвоить язык. Поступать благородно – это значит поступать хорошо, красиво, культурно, на благо Родине и обществу.

Помню, на памятнике Петру Первому подпись была: «А о Петре ведайте, что жизнь ему не дорога, только жила бы Россия». И все они – правители тех времен – в учебниках преподносились именно так. Мол, ночами не спят, все о России думают. Ага.

Одна маленькая мелочь. Совсем маленькая. Люди «подлого сословия» – крестьяне, работяги, солдатня, – к ним вся эта забота о Родине не относилась никак.

В мое время даже в школах учили, что государство – это аппарат насилия. Но кто это – государство? В мое время так вышло, что государство – это нечто обезличенное. Пятно на карте, к которому прикручен флаг, герб и гимн. Государство – это вроде бы никто. Нечто неодушевленное. Аппарат, система. Потому и люди относились к государству как к компьютерной программе. Если соблюдать правила – будет удобно и приятно. При должном мастерстве и знаниях можно немножечко хакерствовать и чуть-чуть подламывать систему. Если система глючит – можно написать жалобу в техподдержку, пнуть комп сапогом, а те, кто побогаче, так и вовсе могут поменять комп вместе со всем софтом. Государство для нас – это некая машина. Да, там за рулем есть человек-водитель. Да, эту машину обслуживает целая ремонтная бригада, а по салону снуют кондукторы и собирают со всех тринадцать процентов за проезд. Да, эта штука может мимоходом раздавить, если вдруг вздумаешь встать на ее пути. Но в целом удобно. Сел и поехал. И водитель – он точно такой же человек на этой машине. Он тоже не государство. Он лишь дергает рычаги да топчет педали. И при должном усердии ты и сам можешь выучиться на водителя да сесть за рычаги. И это не домыслы, это официальная доктрина государства, именно так учат в государственных школах.

В этом времени все совсем иначе. «Государство – это я!» – эту фразу англичане приписывали французскому королю Людовику IV, а французы – английской королеве Виктории. Это та самая шутка, в которой лишь доля шутки.

Государство – это они. В этом времени государство – это вполне конкретные люди. Монарх и его дворяне. Здесь нет никакой бездушной машины, здесь нет никакого водителя с кондукторами. Да и мягких кресел нет. И билет никак не купить. Государство, самая суть аппарата насилия – это они. Вполне конкретные люди.

Власть дворян построена на насилии. Насилии над низшим сословием, над всеми, до кого можно дотянуться. Потому что люди «подлого сословия», низшие касты – это ресурс, а не люди. Дворянин, благородный, аристократ – его власть построена на безусловном навыке убивать и карать всех, кто не имеет родового герба или еще какого символа принадлежности к банде. И даже если простой смертный носит на мундире герб полка или целой страны, и даже если он находится под присягой и при исполнении, – все равно дворянин может, должен и даже обязан убить человека подлого сословия при первом же намеке на угрозу своему статусу.

В тот день угрозой статусу стал я. Ну как сказать – угрозой? Сторожевой пес, который облаял вашего друга, пришедшего в гости, – он ведь делал свою работу, верно? Его, пса, за это кормят. И надо бы похвалить… но он кидался на друга, потому ему, псу, – по мордасам и в будку.

В моем мире за то, что я захватил шпиона, мне была бы как минимум благодарность. Устная ли, в приказе ли, а то, глядишь, и медаль с премией и наградными часами. Потому что в моем мире есть наше государство – и есть вражеское. И если наши дали по шапке не нашим – наши молодцы. Без вариантов. Здесь же все иначе. Есть те, кто права имеет, – бандиты с влиянием, ресурсами и деньгами. И есть эти самые ресурсы, расходный материал. Людишки. Если вдруг ресурс атакует власть имеющего – расправа неминуема. Как у рэкетиров с рынка девяностых годов. С другим бандитом можно пойти на стрелку, можно тереть терки и так далее. С «лохом», «барыгой» и прочим ресурсом бандит договариваться не будет.

И весь этот сословно-бандитский уклад соседствовал с патриархальном укладом населения. Там, где слово старшего – закон. Перечишь старшему – получаешь как минимум подзатыльник. Или в лоб, фирменным ударом Ефима. Или плетей. Здесь много разных способов насилия. Старший всегда прав. И тут еще благородные, которые точно так же гнут через колено старших в деревнях.

Не знаю, наверное, деревенское патриархальное население было не шибко радо такому укладу. Откуда-то же брались все эти крестьянские восстания Стеньки Разина и Емельяна Пугачева, о которых писали в учебниках? «Людишки», как их называли благородные, уходили в партизаны. Становились такими же разбойниками, как и первые в роду благородных. Разбойников, ушедших в леса да степи, подальше от государства, успешно отбивавшихся от полицейских операций государевых людей, в России нарекали казаками. С ними пытались договариваться, как с власть имеющими. Хотя все равно рано или поздно все казачьи анклавы уничтожались государством, потому что главный грабитель должен быть один. А на тех, кто не смог выиграть свое локальное восстание, свою маленькую крестьянскую войну, ложилось наказание. Крепостничество. Эдакий странный аналог то ли рабства, то ли сервитута. Кривой перевод европейского феодализма на российскую юридическую почву.

Крестьянство платило бандитам дань. Всем бандитам. И лесным, и городским, и тем, которые с плюмажем, и тем, которые в рясах, и много кому еще. Притаившись до поры до времени. Профессионально ломая комедию и притворяясь тупым, ограниченным и забитым скотом. Выжидая момента, когда можно будет снова попытать счастья в крестьянском восстании. И, если повезет, стать казачеством – восставшими крестьянами, которые смогли отбиться от атак благородных.

Из-за этого, собственно, здесь вместо всеобщей воинской повинности – рекрутские наборы на пожизненную службу. Во-первых, потому что на судьбы плебеев бандитам наплевать. Ну а во-вторых… Благородные ни за что и никогда не отпустят человека, обученного воинскому искусству, жить среди крестьян. Среди своего потенциального врага. Солдат будет служить, пока не умрет. Ну а если служить более не сможет, уйдет в горожане. Потому что горожане тоже враждебное крестьянству общество.

На том и стоит феодальный строй. Никакой Родины, никакого «народ». Понятия «наши» – «не наши» здесь определяются сословием. «Подлое сословие» можно грабить, убивать, требовать, заставлять. Просить и договариваться – никогда. А с благородными – как со своими. Потому на войне тут пленных солдат запросто могут переодеть в свои мундиры и заставить воевать в своей армии. А что? Какая разница-то, людишки везде одинаковые. Можно равно запороть до смерти и своего, и чужого. Плетей дал да к присяге привел. Попал в плен свейский сержант Мартин Нироннен – стал русский ундер-офицер Мартын Нироннен. И что интересно, служит такой солдат новой Родине, бывшим врагам, так же, как и своей старой Швеции, в которой родился. Да хорошо служит. Вон в офицеры выбился, стал первым в своем роду благородным. А с благородным, с офицером, – честь по чести, переговоры, вино, уважение, честное слово. И не важно, чьей страны будет этот офицер – Германии, Франции, Австрии, Швеции, России… Он – с титулом, он – свой.

Таков здесь уклад. И тут появляюсь я, весь такой красивый. Со своим самоваром, за Родину, за Сталина, за Русь-матушку, против немчуры окаянной. Все как учили.

Ох, опять спину прострелило! Когда корка от рубцов начинает подсыхать, она как бы стягивает кожу. А опухоль раздувается, отекает, и корка лопается. Или шелохнешься невзначай, или вздохнешь… Это больно. А потом еще и ужасно щиплет там, где треснула короста.

А где опухоль чуть-чуть спадает – там начинает жутко чесаться. Рукой не дотянуться, потому как шевельнешься – натягивается кожа на спине и дергает рубцы. Остается лишь терпеть, скрипеть зубами от ненависти и крутить в голове мысли планетарных масштабов. О судьбах мира, никак не меньше. О чем-нибудь таком, что максимально далеко от этой жесткой деревянной лежанки, тюфяка из затхлого сена, подгнивших засаленных тряпок и назойливых мух. Например, об устройстве государства и благородных дворянах. Ненавижу!

Не такого я ожидал вчера, совсем не такого…

* * *

Пегая – это значит черная в крупных белых пятнах. Или белая в черных пятнах. Ее еще называют «коровья масть». Потому что коровы такой черно-белой пятнистой окраски встречаются гораздо чаще. Обычно пегий окрас у тягловых лошадей. Верховые с такой окраской встречаются реже. Не знаю почему. Просто обратил внимание. Благо всяких лошадей для разглядывания было в достатке.

Мы стояли постом на небольшом перекрестке, где к Рижскому тракту присоединялась маленькая дорога от каких-то лесных деревенек. Я, Ерема и Сашка маячили на обочине во весь рост, сверкая примкнутыми штыками, а другие трое из нашего шестака сооружали неподалеку шалаш из лапника да кипятили воду на небольшом костерке. Ефим и другой шестак капральства были чуть подальше в лесу, отдыхали. А мимо нас одна за одной скрипели деревянными осями вереницы разнообразных телег и упряжек в сопровождении драгун.

Ритуал простой. Когда головная телега приближается, я делаю шаг в сторону дороги, ко мне выдвигается какой-нибудь конный, и мы обмениваемся положенными по артикулу фразами. Они – сопровождение, Каргопольский драгунский, следуют по своим делам. Мы – Кексгольмский, охранение, ничего против не имеем, происшествия были? А, ну раз своими силами обойдетесь, так счастливого пути. Ага, и мне не хворать, понял, чего ж не понять.

Телег много, но состав обозов разный. В каком-то три-четыре телеги, в каком-то ажно штук двадцать. Кто-то везет пузатые деревянные бочки, кто-то – деревянные ящики, а некоторые и вовсе в бортовых фургонах какую-то рассыпуху, затянутую сверху брезентом. Ездовые, кстати, тоже все в мундирах. Правда, в основном либо в белых ландмилицейских, либо в коричневых бесформенных армяках иррегуляров. Если на козлах сидит армейский в красном камзоле – значит, точно везут бочки с порохом, к гадалке не ходи. Артиллеристы редко доверяют посторонним какую-либо возню с огневым припасом. В остальных же может быть все что угодно. Зерно, ткань, кожа, разнообразные деревяшки и железяки для слесарей и инженеров, сено и даже дрова. Да-да, я и сам удивился. Едет деревянная телега по лесной дороге и везет аккуратно нарезанные чурбачки дров. И ладно бы там доски обработанные или иной какой пиломатериал, но нет – обыкновенные дрова. В составе колонны армейского снабжения. Ну ладно, не жалко. Раз уж положено по лесу дрова с собой возить – пусть возят, мне-то что!

Ерема по ходу дела объясняет мне про расцветки лошадей. Вот саврасая, вон та – соловая, эта – мышастая, эта – игреневая, не путай с буланой. Они же разные, чего, не видишь, что ли? Нет, эта не пегая. Да, в пятнах, но там крупнее пятна должны быть. Такая в маленьких овальных пятнах – это чубарая. А в круглых – это в яблоках. У пегой должны быть пятна как у коровы – большие и неровные.

– Ерема, глянь!

Парень посмотрел, куда я указываю – на одинокого приближающегося по дороге всадника.

– Ага, оно самое, Жора. Вот таких пятнистых лошадок и называют – пегие.

Одиночный всадник…

– Ну-ка, братцы, в ружье! Приготовьтесь на всякий случай. Такие обычно очень резкие бывают. Как даст шпору – так и поминай как звали, не догонишь.

– Тебе какая печаль, Жора? Едет себе благородный и едет. Пусть его.

– Откуда знаешь, что благородный? На нем написано?

– Так всадник же. Разночинцы да мещане все как-то в колясках да повозках ездят.

– Мож, и не благородный, мож, слуга чей или военный. Все равно надо спросить. Работа такая.

Мы выстроились в линию вдоль дороги и вскинули ружья на плечо. Когда всадник приблизился, мы с Сашкой вышли на середину дороги, заступив ему путь.

– Стой, кто таков?

– Sors! – гневно окрикнул всадник на французском и сжал ногами бока лошади.

– Стоять! – закричал Сашка и попробовал схватить лошадь за уздечку. Всадник резко выбрал повод на себя, лошадь истошно заржала, встала на дыбы и замолотила копытами в воздухе.

Сашка кубарем покатился по земле, а я на какой-то миг растерялся. После спокойного общения с бесчисленными драгунами-каргопольцами такая резкость выбила меня из колеи.

Всадник же тем временем развернулся и бросил коня в галоп, уходя в ту сторону, откуда и приехал.

Твою мать! Чего я стою-то? Я стряхнул с себя оцепенение и вскинул ружье.

– Шестак, по конному целься!

Ружье горизонтально в левой руке, аккуратно открываю крышку, быстро достаю из расстегнутой лядунки надорванный бумажный пакет с остатками пороха и подсыпаю на полку. В голове мелькнула мысль, что для таких случаев надо завести себе натруску. Удобнее будет.

Защелкиваю крышку, вскидываю ружье, целюсь в копыта удаляющейся лошади. Сердце бьется как собачий хвост, в висках гулко стучит.

– Товсь!

Кажется, что ствол мушкета ходит ходуном, прицельная планка расплывается в каком-то мареве, круп лошади частично сливается с поднятой копытами пылью. На глазок всадник ускакал уже шагов на полста.

– Пли!

Ружье ощутимо толкает в плечо, щеку опалило горячим воздухом. В уши бьет звук нескольких, слившихся в один, выстрелов. Над дорогой на уровне лица распластались длинные конусы дыма.

– Попали! – восторженный вопль Никиты, чернявого бойца нашего капральства.

– Что встали? Вперед, бегом, бегом!

Бух-бух-бух – гулко зашлепали солдатские башмаки по накатанной колее тракта. Выбежав из облака дыма, вижу, как лошадь, припадая на задние ноги, продолжает пытаться шагать передними. Всадник отчаянно хлещет плетью по крупу, но лошадь уже явно не в силах подчиняться. Шаг, еще шаг – и она заваливается на бок. Всадник ловко спрыгивает, на ходу выхватывая шпагу, и поворачивается к нам.

– En garde, les chiens!

Щаз, будет тебе ан-гард, разбежался! Мы не собирались устраивать с ним поединок. Раз! И практически летящий Ерема ружьем смахивает его шпагу в сторону, увлекая руку вместе со своим телом. Два! Никита бросается ему в ноги. Три! Я всем весом впечатываюсь ему в левое плечо. И неожиданное четыре – появившийся откуда-то окровавленный Сашка в длинном прыжке бьет ему обеими ногами в грудь и сбивает с ног. Степан же перескочил нашу куча-мала, топнул по слетевшей с всадника треуголке и разгоряченно выдохнул:

– Я царь горы!

Уф!

Шпагу француза отбрасываю ногой в сторону.

– Сашка, хорош уже пленного лупцевать! Слезь с него!

Быстрый осмотр. Что тут у нас? Ага, кошель, портмоне с какими-то бумагами, кисет, кинжал, пистолет, карманные часы. Экспресс-допрос:

– Имя?

– Шевалье д’Арс, – отвечает по-французски. Ну ладно, я вроде кое-как по-ихнему паралекаю. Поспрашиваем.

– Должность, род занятий? Дата рождения? – Какая-то дичь в голову лезет. Хреновый из меня дознаватель. Но продолжаю уверенным тоном говорить, чтобы не дать ему перехватить инициативу или просто прийти в себя. Пока он занят моими вопросами, свои мысли у него на втором плане, а мне того и надо. Попутно ощупываю его одежду. Что-то полы его камзола подозрительно плотные. Может, вшил туда что-то важное, как Боярский в кино про гардемаринов? Ну-ка… Краем глаза отмечаю, что Степан и Никита перезаряжают ружья. Ерема стоит за спиной француза и держит его за связанные руки. А Семен Петрович деловито осматривает седельные сумки, навьюченные на жалобно стенающую лошадь. Она все еще пытается подняться на передние ноги, а задние безвольно волочит по земле. От этого зрелища меня передергивает, и я поспешно поворачиваю голову обратно к задержанному. Не молчи, пленный, отвечай. Все подряд, что в голову придет.

Кинжалом француза распарываю подкладку. Ну да, точно. Плотная пачка листов бумаги. Колонки букв и цифр, какие-то пометки. Неужели шифроблокнот? Кажись, он, родимый!

– Твое? Точно твое. Теперь не отвертишься.

Француз на выдохе пробормотал какое-то ругательство. Да и пес с ним. Убираю бумаги в сумку на боку.

На шум выстрелов от соседнего поста к нам выдвинулся Фомин с шестаком солдат. Вон они показались вдалеке. А вот и Ефим со своими из леса выбегает, у ребят ружья наперевес.

Дал знак Ереме. Тот понятливо кивнул и толкнул француза в спину.

– Пшел! Давай-давай, шевелись!

* * *

– Пять выстрелов – три попадания. Одна пуля в круп и одна в тазовую кость ударила. И еще одна чиркнула по ноге у колена. Видимо, повредила жилу какую. От этих вот попаданий у лошади начали отниматься ноги, и она упала. Хороший залп получился, далеко нарушитель не ушел. Ну а там его хлопцы бегом настигли да отмутузили как следует.

Фомин кивнул на доклад Степана Петровича и спросил:

– Пять? Почему шестой не стрелял?

– Так Сашку-то конь копытом в лоб стукнул, Александр Степанович. Тот и рухнул. Я уж думал – все, амба. А он только рассердился крепко. Вскочил, ружье откинул, треуголку тоже в сторону, рожа кровью залита, а сам догонять и в куча-мала с размаху бросился. Маленький, рыжий, а смотри-ка – злой!

– Кхм. Ясно. Капрал Иванов! Бери с собой Жорика и Ерему. Пойдем доставлять трофей начальству. Сашка, тебя не возьмем, уж не обессудь, видок у тебя, кхм, не самый нарядный.

* * *

А дальше… Я поморщился от воспоминаний.

Доставили вчетвером француза обратно к нашей полянке, где майор Небогатов и выводок офицериков продолжали гонять нашу роту. Подход Фомина, доклад:

– Во время патрулирования рижского тракта был задержан соглядатай. При попытке остановить оказал сопротивление и попытался сбежать. Силами капральства задержан. При опросе назвал себя шевалье д’Арс. Вот его шпага. При себе также имел бумаги со шпионским шифром и список наших военных грузов. Вот, пожалуйте, – Фомин протягивает майору шпагу француза, а я, повинуясь его жесту, достаю бумаги, найденные мной в подкладке, и большую папку, что Семен Петрович обнаружил в седельных сумках.

Майор кивнул, чтобы я передал бумаги рядом стоящему блондинистому офицерику. Потом оглядел пленного с головы до ног и повернулся ко мне.

– А скажи-ка, солдат, кто его так измордовал?

Я недоуменно пожал плечами.

– А чего с ним церемониться? Шпион же!

Шевалье дернулся вперед, собираясь что-то сказать, но я слегка поддел его ногу и подтолкнул плечом. Француз потерял равновесие и шлепнулся в пыль прямо под ноги Небогатову.

Красиво получилось. Я невольно улыбнулся:

– Ишь какой неуклюжий!

Офицерик уже было открыл рот, но его опередил стоящий по другую руку от майора порутчик Нироннен.

– Взять! Фомин! Плетей, немедленно!

Это, наверное, какая-то ошибка. Почему-то взяли не валяющегося в пыли шпиона, а меня. Ага, Ефим лично и взял. Технично так заломал руки за спину. И Ерема ему с другого бока помогал. Хоп – и я даже дернуться никуда не могу. А они, с кем я из одного котла ел, тащат меня к бревну на краю нашей учебной полянки.

Плетью бил тоже Ефим. Добровольцем, небось, вызвался. Крестный, м-мать его…

Глава 10

Скрипнула дверь. Неловко шаркая ногами, прошел старый лекарь. Я его помню по тому медосмотру, что нам весной устраивали. Подошел, наклонился, посмотрел мне в глаза. Кивнул каким-то своим мыслям. Откинул простыню, которой я был накрыт, ощупал своей холодной рукой от шеи до копчика. Спина отозвалась на прикосновения ноющей болью и острыми прострелами, когда он отклеивал повязки, лежащие на ранах.

– Неплохо… хм, даже хорошо, – пробубнил себе под нос лекарь. А потом в полный голос: – Семен! Иди, навещай своего парубка. Оклемался солдат. Заодно накормишь, раз пришел.

По полу затопали тяжелыми солдатскими башмаками, и раздалось знакомое ворчание Семена Петровича:

– Вот и хорошо. Вот и славно. А мы сейчас бульончика куриного покушаем, да? Давай-ка вот на тюфяк сядем, голову приподнимем аккуратненько, ага?

Я пытался зыркать на него с ненавистью и изображать своим видом разъяренного Стивена Сигала, но получалось лишь нечто вроде писка мокрой мыши. Да и запах бульона отвлекал от мыслей об уничтожении мира.

– Кипятишься, да? – спросил меня старый солдат через четверть часа.

Бульон закончился, я расслабленно повалился грудью на большой скомканный тюфяк, а «дядька» нашего шестака степенно раскуривал только что набитую махоркой трубку.

– Ну, кипятись, кипятись. Ненавидишь всех, небось. Как же так, ты ж герой, а тебя вот так вот, да? – глянул из-под седых бровей Семен Петрович, кивнул своим мыслям и продолжил: – А оно вот так, Жора. Ты вот скажи, зачем тебе вообще энтот шпиён дался? Это твоя печаль? Ты что, самый умный, тебе больше всех надо? Пусть бы им занимались те, кому следует. А твое дело маленькое – подальше от начальства, поближе к обозу. Так ведь?

Я помолчал немного. После еды казалось, располосованная спина уже не так чешется. Наступило некоторое умиротворение. На какой-то момент закралась мысль: и правда, зачем оно мне все? Кормят, поят, жить есть где… пока не закопают. Вспомнил лицо этого дворянчика, и ненависть нахлынула снова. Какого черта?

Я выпрямился, насколько позволяла поза, глянул в глаза старому солдату и как мог уверенно ответил:

– Да, Семен Петрович. Я самый умный и мне больше всех надо.

– Хех! Горячий какой, норовистый! Думаешь, далеко пойдешь? Не приходит в голову, что обломают тебя, а? И не таких обламывали, знаешь ли. А коли не обломают, так запорют до смерти – и вся недолга. Не думал об этом?

– А пусть и запорют! – снова начал закипать я.

– А ты хитрей будь, вот что! – голос Семена Петровича вдруг стал строгим. – Это ты просто байстрюк молодой, ни кола ни двора, вот и не боишься ничего. Потому что за тобой ничего и нету. А вот если бы у тебя братьев да сестер семеро по лавкам, да хозяйство, да за хатой следить, да жрать каждую весну нечего – тогда бы и норов свой ненужный прятал! Когда надо – шапку ломал бы, когда надо – спину гнул, да не по чину себе проблем не брал! Потому как иначе – убьют тебя и как звать не спросят. Те же и убьют, которые себя защитниками нашими да покровителями величают. Хитрей будь, говорю. Кукиш в кармане спрячь да камень за пазухой, а сам придурковато улыбайся и делай ровно то, что тебе по чину положено. И не сверх того. Тогда жить будешь. А жить будешь – ума-разума наберешься да вес в обществе приобретешь. А там, глядишь, с весом и помощью общества правда на кривду управу найдет. Смекаешь? Не нужен тут твой норов никому. Совсем не нужен, понимаешь?

Где-то я уже это слышал… Ох, тоска зеленая!

– Нет, Семен Петрович. Не понимаю. Все эти слова – мол, потом, как-нибудь, правда на кривду, само собой, без труда и без науки… Все в это верят, но никто такого не видел. А насчет хитрее будь… Вот ты бы как сделал?

Семен Петрович довольно крякнул.

– Молодец! Только что гордый был, а уже подлизываешься. Так и надо! – похоже, старый солдат и правда был доволен. – А как бы я сделал, коли уж выпало несчастье шпиёна поймать да на глаза большому начальству попасться? А все просто бы сделал. Оне такие спрашивають – кто, мол, измордовал? А я в ответ лицо дурацкое делаю и говорю: так, мол, и так, не могу знать, ваше высокоблагородие, оно само как-то получилось, уж больно оне резво побежали, а потом брыкаться изволили. Вот примерно в таком виде. А ты чего удумал? А?

– И чего я удумал? Шпион же вражеский. Ты пойми, Семен Петрович! Я ж не со зла. Оно же так надо, чтобы шпион себя униженным чувствовал, чтобы растерялся и понял, что пропал, что жизни его конец пришел! Оно так надо – унижать. Да, понимаю, что это подло и низко, но пока он не в себе – с него можно много чего вытащить! Потом он в себя придет, придумает, как вывернуться, где соврать, как притвориться. В шпионы же абы кого не берут!

– А ну, цыц! Нашелся тут умник! Тоже мне, дознаватель Тайной канцелярии нашелся!

Старый солдат аж привстал в порыве гнева.

– Вроде уже полгода служишь, соображать должен, где просто вопрос, а где начальство с подковыркой заходит. И вот когда тебе офицер вопрос задает – ты уже должен понимать, что неспроста это. Ты глазки в пол воткни да покрасней. Тогда начальник для вида тебе по морде раз-два, а опосля, тайком от всех, похвалит чем. И служба своим чередом пойдет. А оно как вышло? Ты им не подчиненное положение показал, что ты солдат, а они офицеры. Ты им оскал волчий показал. Они, благородия, что увидели? Что не солдат ты справный, а зверь лютый, в грош их благородство не ставящий. А с волками что делают – знаешь? Вот то-то и оно. Каким бы он ни был, волк, – красивый, шкура лоснящаяся, нрав крутой, бег с такой грацией, что залюбуешься, – а все одно. Увидел волка – убей. Потому как не место волку рядом с людьми. Волку ты – еда. И мальцы, что в хате мал мала меньше мамкину сиську просят – они тоже волку еда. Усек, солдат?

– Нету у меня никаких мал мала меньше да семеро по лавкам. А если по-твоему делать, так и не будет никогда. У тебя-то через общество есть возможность семье чего-нибудь передать. А мне что? У меня только Россия и есть, а больше никого. Вон крестный до вчерашнего дня был. Я его уж за родню почитать начал. А теперь не знаю. Думаю, враг он мне. Как на ноги встану, я способ найду, я его урою, предателя!

Пыхнула трубка, клубы табачного дыма медленно поплыли к низкому потолку.

– Дурак ты, Жора. Как есть дурак. Ефиму ты теперь жизнью обязан. И водкой поить должен до конца своих дней. Потому как спас он тебя вчера.

Я аж задохнулся от возмущения.

– Спас? Да что ты несешь такое, старый! Ты глянь на это! – и потянул тряпку с исполосованной распухшей спины.

На Семена рубцы не произвели впечатления. Он спокойно поправил тряпку, сложил мои руки перед лицом и помог аккуратно улечься на тюфяке.

Что-то я как-то неловко вспылил. Дернулся резко, аж в пятки боль отдалась…

– А я тебе говорю – спас. Столько плетей, солдатик, – это верная смерть. Это на двадцатом ударе уже кости должны показаться, а через полста все мясо с костей слезть должно. Ты меня слушай, я знаю. И меня пороли, и я сам, бывало, порол. И бывало, что не выживал потом солдатик после порки, сносили вечером в холодную да поутру в землю. А вчера рядом офицерик пришлый стоял да счет вел. Тут надо секрет особый знать. Распустить кончик плетки да завязать узлом хитрым, что после пары ударов распустится сам. Первые два раза бить сильно да с оттяжкой, чтобы кожу вспороть и кровь пустить. А потом узелок распустится, и надо бить, слегка кисть подворачивая, чтобы плеть слегка вдоль летела, и тогда кровавые капли на плетке будут видны, словно узелок концевой. А с десятого удара все вокруг в крови будет, и юнец, сути дела не понимающий, только одно и увидит – везде кровь и клочья кожи, и, кроме брызг крови, не увидит он, что все понарошку. Что плетка лишь мокрую пыль по воздуху гоняет, а вреда особо не наносит. Понял теперь? Тут умеючи надо. Чувствовать плеть как свои собственные пальцы. Пори кто другой – тебя бы с бревна уже мертвым сняли. А ты вон на второй день уже горазд мстю городить идти. Жив-здоров, лишь на спинке вавка.

– Ничего себе вавка. Вдохнуть не могу! – но мой голос уже звучал не так уверенно.

– Не могет он, ишь ты! Не могешь – это когда грудина насквозь пробита и вдыхать попросту некуда! А ты вон как ругаешься! У тебя просто кожа посечена, и все. Даже жилы не перебиты.

Старый солдат докурил и взялся чистить трубку.

– А насчет нет никого… Это не совсем так, братец. Полк – он как бы твоя семья. Обчество, – Семен Петрович со значением воздел палец к потолку, – оно, значит, оценило, что лагерь в Луге загибается от гнилой горячки, а твои придумки помогли всем нашим избежать болезней. Обчество считает, что если ты завтра не помрешь, то можешь быть сильно полезен полку. Потому обчество может для тебя кое-что сделать. Но ты перед ним уже в долгу. За то, что порутчик Нироннен тебя спас, успев назначить наказание раньше пришлых. Он сказал «плетей» – и пришлые не успели сказать «повесить». А перебивать наказание можно, только если оно недостаточно. Вот тебе первый должок. А тут за ним сразу и второй. Ефим порол так, что вся поляна в кровавой юшке, куда же сомневаться в недостаточности наказания? Отож! И значит – что?

– Что?

– Чтобы долг с тебя взыскать надо, чтобы было что взыскивать. Потому будет тебе еще и третья помощь.

Вот же лихие люди. Раз-раз – и ты уже у них в должниках. Хотя вроде и не просил ни о чем. Вот же жулики! Хотя, с другой стороны, жулики и есть. Это самое «общество» – это такая полковая мафия. Криминальная подпольная группировка. Разумеется, среди них есть и свои картежники, и свои карманники, все как положено у мафии. И должников создавать на ровном месте – это их специальный мафиозный навык.

Спина прострелила болью. Да нет, не так уж и на ровном месте. Только Ефиму я все равно в лоб заряжу. Скотина все-таки у меня крестный!

– Слушаешь меня, Жора? – Семен Петрович уже встал, убрал миску в сторону и быстрыми движениями оправил камзол, стряхивая с него невидимые крошки. – В общем, ты пока нестроевой. Потому пойдешь к порутчику Нироннену в денщики. А Федька Синельников, его нынешний денщик, – вместо тебя в строй, в капральство. Он научит тебя, как обихаживать порутчика, как ему сапоги чистить, пищу готовить да сбрую в порядке содержать. А ты его научишь ружью и месту в строю. Хотя бы так, на пальцах. А там Ерема с Сашкой его быстро подтянут до уровня.

Чистить сапоги? Я? Вы охренели, что ли?

И как можно более язвительно осведомляюсь:

– А больше ничего не надо?

Семен Петрович пригладил усы и, будто не заметив яда в моем голосе, степенно ответил:

– Отчего ж не надо? Надо. Научишь господина порутчика хранцузскому языку. Оне теперь дворянского сословия. А у них, дворян, без хранцузского никак нельзя. Мне тут Сашка сказывал, будто ты со шпиёном бойко по-ихнему трепался. Значит, и научить смогешь. А как станет наш порутчик полноправным дворянином да будет уметь хранцузским языком разговаривать – обчество тебе часть долга за то и спишет.

Скрипнула дверь, Семен Петрович ушел. М-да. Дела! Научить французскому! Да я ж его сам-то знаю через пень-колоду. Ну, могу понимать, о чем Джо Дассен поет. Ну, смеюсь над шутками Луи де Фюнеса без перевода. А вот Вольтера в оригинале прочитать – это уже извините. И что Матерацци сказал Зидану – тоже не понимаю.

Но, как говорится, это уже никого не волнует. Общество сказало надо – Жора ответил «есть!». В конце концов, это тоже шанс.

* * *

К вечеру пришел Федька Синельников, денщик Нироннена. Снова пошла учеба. Он крутил-вертел ружье на двенадцать счетов, а я учился смешивать сапожную ваксу из куриного яйца, печной сажи и прокисшего пива, править английскую бритву о кожаный ремень, и мое любимое занятие – колоть пальцы шилом в попытке попасть хотя бы в наперсток. Слушал лекцию про лошадиную сбрую, как чистить коня, как седлать и расседлывать, проверять подпруги. И надо все запомнить теоретически, учитывая, что Федька рассказчик не ахти. Но и он тоже замучился – за три часа запомнить все строевые экзерции в тесной комнате. Поменялись, блин, на свою голову. Два теоретика. Как там один из признаков интеллигента? «Теоретически вы умеете колоть дрова». Так вот теперь я теоретически умею седлать коня, ага. Ну ладно, прорвемся.

На следующий день Федька принес мне листы бумаги, карандаши и перья с чернильницей. Я начал готовить учебно-методическое пособие по французскому языку, каким его помнил со школы, а Федька жаловался на то, что после стойки на длинном шаге у него с непривычки ноги болят.

Так, потихоньку-помаленьку, готовились к замене целых два дня. Потом лекарь решил, что спина моя зажила достаточно и хватит бездельничать. Пора чистить сапоги их благородию.

Что ж за служба у меня такая – то ямы копай, то сапоги чисти! А если вдруг доведется подвиг совершить – так сразу плетей. Не, я все-таки попробую дать по рогам Ефиму. И Ереме заодно. Как вспомню, с какой готовностью они мне руки заломали…

* * *

Жить мне теперь предстояло в том же дворе, где остановился на постой порутчик Нироннен. Только он обитал в доме, ну а мне досталась хозяйственная постройка, называемая словом «рига». Это такая северная модификация овина – помещение для просушки и обмолота зерна. Там есть какая-никакая печь, сухой пол, утепление. С прошлого года осталась солома и мешки с мякиной и отрубями – тоже побочные продукты хлеборобного производства, бета-версия нашего комбикорма. То есть спальное место у меня достаточно теплое и удобное, до поры до времени. Когда начнется уборочная, придется переместиться в другое место. А пока так. Да и хозяева довольны. Раз в риге солдат живет – это все-таки какая-никакая гарантия, что ничего оттуда не растащат другие солдаты. А то наши же много на что горазды. Вон как в Луге мой сортир на дрова разобрали, так и здесь могут жерди для колосников стырить да утащить себе на дрова. Солдаты – они народ простой, без комплексов. Ежели чего спереть можно, будь уверен, обязательно сопрут. Как вот я, например, пока в лазарете лежал, разжился мотком тонкой бечевы из пеньки. Вещь нужная, в хозяйстве пригодится. Тем более узлы всевозможные я вязать умею. Батя частенько высотными работами на стройке подхалтуривал, потому одно время любил нас с братом учить всяким премудростям верхолазных работ. А уж как эта бечевка в лазарете оказалась – то не моя печаль. Может, штатно лекарь откуда-то выписал, а может, и хозяйская, у кого лазарет на постой разместился. В общем, свои пожитки мне Федька из «нашей» деревни притащил. Мундир, шпагу, пояс с лядункой и сумками, ранец со сменным исподним. Ружье, разумеется, теперь у него. Оно на капральстве числится, а не на солдате. А лядунка с двадцатью патронами – она, получается, моя личная, а не к ружью приписанная? Ну да ладно, пусть будет. Запас карман не тянет. А Синельников пусть свою из обоза добывает.

В соседнем доме, кстати, квартировал ундер-офицер Фомин. Да и Федька говорил, что они частенько вечеряют вместе. Видимо, у них с давних пор дружба. Так вот. Денщики должны просыпаться раньше своих офицеров, чтобы к побудке офицеру был готов легкий горячий завтрак, нагрета вода для утреннего туалета, почищена и подготовлена одежда. А как проснуться раньше? Будильников-то нет! Это в Луге были часы и солдатская передача времени. Здесь как?

А вот так. Ночью в обеих деревнях, где расположилась наша рота, стоят посменно часовые, вот с ними и надо договариваться. Тогда пара патрульных в шестом часу утра дойдет до тебя и разбудит. Так-то оно им не надо, у них другая работа. Будь любезен, заинтересуй, ага.

Федька мне простодушно так и объяснил, что надо, мол, тырить со стола господ офицеров всякие ништяки, чтобы отблагодарить «будильник». М-да… Что-то надо решать с часами. Пока был в капральстве, отсчет времени был не моей проблемой. И что теперь с этим делать? Может, с местными договориться? Так я латышского не знаю. Хотя, может, с рыбаками поговорить? Эти маньяки на Двину с утра ходят вообще за час до рассвета. А летом в этих местах светает как раз часа в четыре-пять утра. Или таки намекнуть Нироннену, что надо бы ему приобрести часы с кукушкой, чтобы все было как у настоящих офицеров? Да ну! Инициатива чревата. Скажет, мол, давай, солдат, роди мне такие часы, и крутись как хочешь. Ладно, об этом подумаем вечером. А на первый раз меня разбудил Федька.

Премудростей немного. Растопил плиту на улице под навесом, что к сеням пристроен, поставил греться чан воды и небольшой медный чайник. Нироннен, как и Фомин, страстный любитель чая. Где его только добывать умудряются? Федька приказал беречь чай как зеницу ока. Его в запасах Нироннена не так много осталось – небольшой кулек, чуть больше полкило. Вроде и немало, а непонятно, на сколько это количество растянуть требуется.

Потом аккуратно собрать одежду, сапоги, стряхнуть налипший на сукно мусор, начистить самодельной ваксой обувь. Если зима или дождь – постараться подогреть одежду на кухне или еще где. Мелочь, а боярину приятно.

Да, кстати. В этом времени говорят «боярин». Слово пока еще не сократили до привычного в моем времени «барин».

Вот и шесть утра. Может быть, конечно, и не шесть. Но караул в деревне сменился, а значит, эту точку времени мы объявим утром.

Федька убежал в деревню к капральству, а я отправился будить порутчика и помогать ему одеться.

Тот сделал вид, будто и не заметил, что у него денщик сменился. Молча поднялся, принял стакан воды, пошел во двор в уборную. Так же молча умывался, а я поливал ему на руки из ковшика. Потом легкий завтрак – хлеб, нарезанное тонкими ломтями холодное вареное мясо. Это я пытался бутерброды с колбасой изобразить, только из говядины. И горячий чай с парой кусков сахара вприкуску. Потом помог облачиться в камзол со всеми его пуговицами – и дальше до самого вечера превратился в тень командира роты.

Признаться, основной проблемой этого дня было держаться строго в паре шагов за господином офицером. Чтоб было не скучно, я пытался добиться полной синхронности в движениях с Ниронненом. Сказано – будь тенью, я и пытаюсь. Потому рабочий день командира роты у меня в голове особо не отложился. Все старался уследить за движениями и за своей выправкой. А так командир занимался проверкой провианта, смотрел за шагистикой, беседовал о чем-то с унтерами и капралами. Пару раз давал мне таскать свою папку с исписанными крупным почерком листами бумаги. Так и день прошел. Но на будущее, как пообвыкнусь с ролью денщика, надо мотать на ус все, что увижу. Чертовски интересно, знаете ли, быть в курсе административной работы командира, вот так вот подглядывая через плечо.

По возвращении на квартиру вечером я уж думал, что все, отбой. Ага. Про главное-то я и забыл! А Нироннен впервые за весь день дал понять, что он вообще-то в курсе, что у него уже не просто новый денщик, но и что денщик – именно я, со всей своей предысторией. Вот же характер, а? Нордический! Целый день так держать покерфейс, что я уж было и поверил, будто он не заметил разницы между мной и Федькой Синельниковым.

– Как соберешь все, подавай ужин в залу, а я по-ка подготовлюсь, – сказал он мне.

Я сначала даже не понял, о чем он. Подготовлюсь – к чему? А потом, сообразив, побежал в ригу за методическими пособиями, что несколько дней готовил в лазарете.

Хозяйка-латышка была уже привычная к распорядку дня господина порутчика, потому ужин мне осталось лишь собрать на поднос и сервировать в мисках. На две персоны, как подсказала мне хозяйка. Пока я копошился, к Нироннену на ужин пожаловал Фомин.

Подал на стол. Ундер с порутчиком сидели расслабленно, не выражая на лице никаких эмоций. Потом Нироннен взял ложку, пододвинул к себе миску, а мне сделал жест рукой – начинай, мол.

И что интересно – про его обучение мы же с ним вообще ни слова не говорили. Только та вводная, что была дана в лазарете Семеном Петровичем, и все. Ага, вот сейчас начну самодельный урок, а они такие: «А-ха-ха, повелся, придурок! Кто тебе сказал, идиоту, что нам нужны твои поучения? А-ха-ха!» Ну или что-то вроде того. Мандраж, знаете ли. Никогда в жизни никого не учил. А уж тем более языку, который и сам-то не шибко знаю.

Как-то с утра особо не задумывался, где уроки буду проводить. А порутчик уже решил все за меня. Он, значит, будет кушать, а учеба пойдет сама собой, в довесок к трапезе. Ну-ну! Я огляделся. Так, вот эту лавку мы будем использовать как подставку. Здесь размещу подготовленные в лазарете листы с наглядными пособиями. Затем аккуратно отодвигаю миски Нироннена и Фомина в сторону и кладу перед ними на стол по листу бумаги и карандашу. Кстати, карандаши тут не такие, как в мое время. Нынешние карандаши – они как бутерброд. Грифельная пластина зажата между двумя деревяшками. Новомодная штука, совсем недавно появилась. Лет двадцать-тридцать назад, говорят. Достаю из папки листы, что подготовил в лазарете, прислоняю к стене.

Делаю глубокий вдох и… да чего там? Сколько можно оттягивать неизбежное?

– Бонжур, месье! – очень хотелось крепко зажмуриться и убежать. Ощущения даже хуже, чем на экзамене.

Но, как говорится, будь что будет. Погнали! Алфавит, правила чтения, транскрипция… Всякая начальная информация, чтобы вскипятить мозги.

* * *

Уф! Первый урок занял около двух часов. Нироннен и Фомин, все так же держа покерфейс, слушали меня не перебивая, иногда делая пометки на выданных мной листах. Ну и потихоньку жевали свой ужин. Блин, они что, роботы, что ли? Ну хоть бы какие-нибудь эмоции. Ну там, язык высунь от усердия, или лоб наморщи, а? Нет. Сидят, слушают с мимикой каменного истукана. Разве что Фомин иногда одобрительно подмигнет левым глазом. Или это я уже выискиваю то, чего нет?

К концу второго часа Нироннен жестом меня останавливает.

– На сегодня достаточно, спасибо.

Вот так просто. Спасибо, ага. Ему тут урок или театр? Назавтра вот назло спрошу домашнее задание. Надо же себя как-то поставить по-учительски? И он пусть себя школотой почувствует. Домашка – это, знаете ли, такой изощренный вид пыток. Элемент обязательного школьного насилия, хе-хе!

– Завтра постарайтесь повторить алфавит. Повторение пройденного – обязательный элемент обучения, который вы должны уметь выполнять самостоятельно, – говорю строгим тоном, пытаясь скопировать интонации своей школьной учительницы. Эх, жаль, что они не учились в школе двадцать первого века! Нет у них рефлекса на специальный учительский тембр голоса!

Хотя, признаться, я сильно устал за эту лекцию. Никогда не думал, что знаю столько о правилах французского языка. И что мой первый в жизни урок окажется таким психологически выматывающим. Так что да, и правда пора сворачиваться.

– Оревуар, месье, – делаю почти уставной кивок и собираю плакаты со своими картинками.

Перед самым выходом порутчик жестом остановил меня.

– Да, кстати, Серов! Шпион-то настоящий оказался. Тайная канцелярия довольна нашей ротой, – скупо улыбнулся Нироннен и отрывисто бросил: – Ступай.

Глава 11

Нет, мне не пришлось стирать портки и кальсоны за Ниронненом. Этим занималась фрау Марта, жена хозяина дома, где квартировал подпорутчик. И с его лошадью мне не пришлось возиться – этим занимался Герман, хозяин дома. Он, конечно, номинально был помещик и владетель ажно двух крепостных семей в деревне, но тем не менее своими лошадьми и лошадью Мартина Карловича занимался сам, лично. Детей у них в доме не было: обе дочери вышли замуж и проживали в соседних деревнях, а единственный сын по достижении семнадцати лет ушел служить в Рижский драгунский полк. И Герман старательно, как заправский берейтор, обучал для сына коней. Да и вообще лошади были его страстью, потому он с первого взгляда опознал во мне дилетанта и близко к конюшне не подпускал. А я, в общем-то, особо и не настаивал.

Короче говоря, номинальные обязанности денщика с меня сняли хозяева дома. А я целую неделю был при Нироннене чем-то вроде писаря и адъютанта. Ходил за ним тенью да записывал в планшетку все, что он прикажет. Кстати, местный русский письменный язык – это ужас какой-то. Так что по вечерам я учил господина порутчика вместе с Фоминым французскому, а на завтрак и обед Мартин Карлович учил меня местным правилам письма. Ну как – учил? Сам-то Нироннен русскую грамоту выучил не так давно с помощью ротного писаря. Потому он мне просто давал на вычитку документы, которые я брал за образцы. И, честно говоря, я чуть не свихнулся от обилия всяких буков «i», твердых знаков и ятей с ижицами. Пытался уловить закономерность, понять, по каким правилам их ставят – и не осилил. Похоже, все эти буквы писари тут ставили наугад. За орфографические ошибки ни с кого не спрашивали, писали кто во что горазд. Мол, как слышу – так и пишу. А так как в России говоров много, то и различных написаний слов тоже изрядно. Москвичи пишут так, вологодцы – эдак, астраханцы – сяк, курляндцы и эстляндцы вообще заполняют речь германизмами, а питерцы щедро сдабривают всю эту кашу своими любимыми буквами «т» в самых неожиданных местах. Питтербурх, Петербурк, Питерсбург, Сан-Петербур, Санткт-Питтерсбурх… Как только ни коверкали название столицы. При этом за ошибки в написании Мартин Карлович запросто мог отвесить затрещину. И попробуй докажи, что я-то пишу правильно, как меня учили в школе, а вот автор образца – олень. На документе, что взят за образец, подпись офицера. Настоящая, с вензелем. А на моих школьных правилах печати и подписи нету. И то – где ж я им учебник две тысячи пятого года выпуска возьму?

В основном бумаги, которые мне приходилось писать, касались материально-технического обеспечения роты. Казалось бы, что такое рота? Ан нет, все-таки полтораста человек – это уже целая структура. По утвержденным и спущенным сверху нормам, на которые полку по идее выделяются деньги на жалованье, в роте должно быть: шесть капральств по двадцать четыре человека – это шесть капралов и сто тридцать восемь солдат, всего сто сорок четыре нижних чина; плюс два барабанщика и прапорщик – это знаменосец, от слова «прапор» – знамя. Только сейчас по факту были лишь барабанщики, по одному на деревню. Прапорщик вместе со знаменем роты находился в штабе батальона при майоре Небогатове. А сам майор со штабом батальона находился при штабе полка. В Риге.

Еще по штату положено три ундер-офицера. Их по новому уставу от весны 1756 года надо было бы переименовать в сержантов, но в мае пришло распоряжение не переучивать на новые уставы, ибо есть риск не успеть это сделать. Потому конкретно в нашем полку нет ни ефрейторов, ни сержантов, одни только ундер-офицеры. По факту же в роте комплект был только капралов. Их было как раз шесть. Солдат было сто десять вместо ста тридцати восьми. Вместо трех ундер-офицеров – один, Александр Степанович Фомин. И я за неделю так и не понял, какие у него обязанности. Капральствами командуют капралы, ротой – капитан, полуротами – подпорутчики, вместо и тех и других сейчас отлично справлялся подпорутчик Нироннен… Где будет место сержантов при полной штатной комплектации роты?

Офицеров должно было быть четверо – капитан, порутчик, два подпорутчика. В наличии же был только один Мартин Карлович. Остальные – либо тоже в Риге, либо их и вовсе не было по штату. Насколько я понял, весь офицерский корпус лето проводил при штабе дивизии генерала Лопухина, участвуя в балах, приемах и прочих важных для молодого дворянина делах. А распределить этих офицеров по батальонам и ротам у полковника Макшеева то ли времени не было, то ли желания. Впрочем, такая же ерунда была в Шведскую кампанию пятнадцать лет назад. Там тоже офицеры прибыли в батальоны и роты непосредственно перед выступлением в поход.

Также к роте были приписаны несколько нестроевых должностей. Например, ротный писарь, чьи обязанности сейчас частично выполнял я, потому что сам писарь находился вместе с прапорщиком при штабе батальона. Цирюльник, он же ротный лекарь, – тот самый благообразный старик, что выхаживал меня в лазарете. Цирюльник, надо же! Здесь это, оказывается, медицинская должность. В его обязанности входило все, связанное с санитарным обеспечением роты. То есть особенно ничего. Солдатики, чай, не дети малые, сами справятся. Вот заболеют – тогда будет работа у лекаря, ага. Справедливости ради, его припарки неплохо помогли моей истерзанной спине тогда. То есть именно как лекарь он весьма даже неплох. Повезло.

Еще были к роте приписаны плотник и фуриер. Штатный плотник был, по сути, чем-то вроде главного инженера роты. Потомственный горожанин, из купеческого сословия. Сам никогда ничего руками не делал, но при этом весьма неплохо руководил. Это я узнал на постройке учебных редутов, когда мы забабахали себе полигончик. Так-то грамотный мужик, голова варит. Да и схемы палочкой на земле может нарисовать такие, что даже совсем неграмотному солдату понятно, что делать, где копать и куда втыкать бревна. Ну а фуриер – это от слова «фураж». Снабженец. По идее, через него должно проходить жалованье, он должен закупать провиант на роту и все такое прочее. Разумеется, наш ротный фуриер тоже находился в Риге. Вместе с ротным каптенармусом. Вот еще радости – снабженцам в деревне глухоманской квартировать! Хотя, справедливости ради, свою работу они делали. В глаза я никого из них не видел, однако по две повозки с мукой, крупой и солониной в роту приезжали через день. Причем все уже было оплачено, ни подпорутчик, ни старосты артелей возничим за провиант не платили ни копейки. Сам видел.

Ну, и денщики. Они тоже числились нестроевыми, они должны быть у каждого ундер-офицера и офицера. Из семерых денщиков, положенных нашей роте, в наличии было трое. Денщик Фомина, денщик нашего лекаря и Федька Синельников. Тоже, кстати, элемент бардака. Мартин Карлович его так-то не должен был в строевые определять своей властью. Но кому какое дело, что у нас тут на земле происходит? Из Риги все равно не увидят.

Извозчики, слесари-ремонтники, скорняки, кожевенники и прочие нестроевые мастера были сведены в отдельную команду при штабе полка и в ротах отсутствовали. Что тоже понятно. Группа технического обеспечения сильна, когда работает одной командой, а не раздергана по разным ротным или батальонным стоянкам.

Вот, собственно, и вся рота, как она должна быть на бумаге. В реальности же… Сто пятьдесят три нижних чина по штату – сто семнадцать в наличии. Четыре офицера по штату – один в наличии. Нестроевых – шестеро из дюжины. Да и сам личный состав… Очень много мужиков возрастом под сорок лет. А то и за сорок. Откровенных стариков, с полностью седой головой, вроде нашего Семена Петровича, – почти два десятка. По сути, тут две трети роты той команде рекрутов, с которой я прибыл, в отцы годятся, мягко выражаясь.

Короче говоря, я всю неделю ходил тенью за Ниронненом и все записывал. Количество – отдельно, имена – отдельно, всевозможные расписки, что давал Мартин Карлович местным, – тоже. Составлял таблицы, заполнял табели, ведомости, отчеты каптенармуса для рапорта в батальон и такие же отчеты для рапорта полковому квартирмейстеру. Раз по пять все исправлял. Оно тут положено писать «репорт» – и хоть ты тресни. Э-м… ну, вышло не «ты тресни», а мне треснули, но все одно – репорт. Ну ладно, пусть будет репорт, мне не жалко. Правда, я так понимаю, что экзамена по русскому языку я не только здесь не сдам. Я теперь и в своем времени его тоже не сдал бы. Да и говорок у меня уже более-менее местный стал. Неужели адаптируюсь потихоньку? Хорошо еще, хоть курить в этом времени так и не начал, чем выгодно отличаюсь от всех остальных чинов роты. Ну как – выгодно? Одни считают, что я выпендриваюсь. Другие – что это меня так Мартин Карлович наказывает за нерадивость.

И вот, к концу недели, после хлопот по обеспечению банного дня для всей роты Мартин Карлович с Александром Степановичем изволят принять баню, которую натопил хозяин-латыш. Ну а я, на правах денщика, обязан их барские спины веничком отходить да посиделки ихние обеспечить.

Там и состоялся этот разговор. Странно, да? «Жучков» и прочих звукозаписывающих устройств еще нет, а все равно все тайные и просто не для чужих ушей разговоры здесь тоже ведут в бане.

* * *

Баня у хозяина получилась очень даже справная. То, что в мое время называли «русская баня», даром что Герман – латыш. Деревянная, с хорошей печкой и хорошими же камнями. Жаркая, с густым паром. Веники Фомин притащил с собой. Два дубовых и два березовых. Целый жбан кваса литров эдак на пять я еще с утра поставил остывать в подпол. И – погнали!

Парить – это я и умею, и люблю. Как-никак всю свою короткую жизнь спортом занимался. А после игры, особенно когда играешь уже во вторых или первых юношах, баня есть первейшее средство для восстановления мышц. Да и батя у меня был любителем этого дела – ну, в том смысле, что любил, чтобы я его пропарил хорошенько. Он и научил, как лучше.

Потому разложил я его благородие со знанием дела. В пар всяких присадок вроде эвкалипта и прочей фигни добавлять не стал. Даже если они были бы – все равно не стал бы. В мое время это модно, но не люблю, знаете ли. Так, немножко кваса на камни плеснул – и хватит. Фомина посадил греться до ста капель с носа и прошелся с двух рук по господину порутчику. Хорошо так, до костей. Затем окатил ледяной водой, отправил в предбанник отдыхать и принялся за Фомина. Четверть часа его мурыжил, отправил наружу и снова загнал порутчика на полку. Уф! А ничего так у меня с выносливостью – считай, почти час безвылазно в парилке! Расту, кажись! Или просто на природе здоровее стал? Люблю я баню. Здесь даже как-то забылось это шокирующее «Взять его!» двухнедельной давности. Хотя вроде бы и снилось кошмаром каждую ночь все это время.

А потом… Я тут на той неделе размышлял о сословиях, высших и низших, не? Да и на господина порутчика волком глядел за ту порку, что бы там ни говорил Семен Петрович. Ну так вот солдаты – это отдельное сословие, знаете ли. Это отсюда, из солдат, пошла поговорка «В бане генералов нет». Короче, Фомин скомандовал мне лечь на полку и взял в руки веник. А Мартин Карлович вышел в предбанник и вернулся с горшочком какой-то густой холодной мази, которая начала немилосердно щипать мои распаренные рубцы на спине…

… И ушат холодной воды после всего, аж в глазах потемнело. Волшебство! Как есть волшебство.

Продышался. Квас – отменный. После такого пара – то, что надо.

Фомин забил трубку себе и Нироннену, раскурил обе и подал одну Мартину Карловичу.

Оба посмотрели на меня, и порутчик своим фирменным холодным голосом бросил:

– Без чинов.

Фомин улыбнулся в свои мокрые усы и хлопнул меня по плечу.

– Ты не думай, что Мартын у нас бука какая. Это у него еще в свейскую войну челюсть сломана была, вот до сих пор и говорит как сквозь зубы.

Нироннен изобразил усмешку половиной рта:

– Ну так за ту челюсть мы с тобой вроде уже сквитались, а, Сашка?

Фомин рассмеялся и хлопнул по плечу уже Мартина Карловича.

– Да уж! Помню, как же!

Вот те на! Впервые у этих двоих на лице я увидел человеческие эмоции. Все-таки правду говорят – баня творит чудеса! Однако, пожалуй, не приму я их предложения общаться на равных. Попью холодного кваса да помолчу. Старшие любят так выпендриться, мол, давай на равных. Только вот равного общения все равно не примут, раздражаться будут. Но, конечно, начало разговора хорошее. И мазь явно с каким-то согревающим эффектом. Кожу на спине уже не щиплет, а так, знаете… как пояс из собачьей шерсти для ревматика, если понимаете, о чем я.

Нироннен перестал улыбаться, залпом допил квас и обратился ко мне:

– Завтра возвращаешься в свое капральство, к Иванову. Федьку вернешь ко мне.

Ну вот и посидели, блин, без чинов. Я встал и вытянулся в струнку. М-да, голышом это выглядело слегка комично, потому я немножко замешкался, прежде чем сказать нечто вроде «Разрешите идти?».

Нироннен досадливо махнул рукой:

– Да сядь ты. Мы только начали. Расслабься, пей да слушай. Не праздный разговор будет.

Я сел. Потянул кружку с квасом к себе. Фомин докурил, выбил трубку о край стола и начал:

– Ну вот, Жора. Роту ты видел. Из кого состоит, как живет. Чем дышит – тоже слегка прочувствовал. Верно?

Я растерянно кивнул.

– А теперь вот смотри, какая штука выходит. Служба у нас, как ты знаешь, навсегда. Отставки никакой для нижних чинов не придумано. Для офицеров – там есть возможности, а солдатам – ни-ни. Рекрутский набор по новому уставу его сиятельства графа Шувалова, – тут Фомин скривил губы, будто чертыхаясь, – м-да… в общем, раз в пять лет в каждой полосе. То есть у нас в Кексгольме весной набор уже был и следующий по закону будет нескоро. То, что набор провалился, всем плевать. Если вдруг будет новый добор, то отправят в него рекрутов по принципу «на тебе, Боже, что нам негоже». И никакой лекарь не сможет завернуть рекрута как негодного. Будь он хоть вовсе беззубый да хромой – никаких претензий, ведь не готовился боярин к сдаче рекрутов. Предыдущий же набор, который до этой весны был, отменили, потому как полки и так после свейской войны вполне по штату укомплектованы. На бумаге.

– А те бумаги ты видел и сам же писал, – вставил реплику Нироннен.

Фомин почтительно кивнул и продолжил:

– Наш полк сильно постарел, Жора. Сам видел, небось.

Фомин затянулся и махнул рукой. Мартин Карлович же откинул рукой свои непослушные мокрые рыжие волосы и произнес:

– Да и то. Не пошла у графа Шувалова его задумка с учебным лагерем. Но мы с того поимели какую-никакую выгоду. Потому что у нас подсуетился некий солдат Серов, и рекрутов мы хоть сколько-нибудь, да получили. Затем этот же солдат Серов, напомню, устроил пробежки в своем капральстве, утреннюю гимнастику и прочие забавы. Убедил создать потешный редут для тренировок. Сам учился истово и молодых рекрутов рвением своим увлек. Да и я что-то сначала не подумал и распространил эту гимнастику и обучение на всю роту. М-да… И что из этого вышло?

Нироннен затянулся, выпустил дым и досадливо крякнул:

– А то вышло, солдат, что рота наша быстрее другой дюжины рот поднялась по учебной тревоге. И это на глазах у господина майора, что с хронометром смотрел да господину полковнику о том доложил. И так-то, может быть, отделался бы господин полковник благодарностью и спустил бы дело на тормозах, но… тут снова появился солдат Серов. И что он учудил?

Я уже ничего не понимал. Это меня так ругают или хвалят?

– Что учудил-то, Мартин Карлович?

Нироннен скривился и махнул рукой. Фомин же продолжил вместо него:

– А такую штуку учудил солдат Серов, что Тайная канцелярия про нас узнала и прислала бумагу на имя полковника, в которой высказала свое удовольствие нами. Понимаешь?

Я растерянно потряс головой.

Нироннен почти речитативом, постукивая ладонью по столу, проговорил:

– Гренадерские роты из каждого батальона забрали на формирование отдельных гренадерских полков. Лучших солдат и офицеров, что были в шуваловских учебных лагерях или на излечении в тылу, граф Шувалов забрал к себе. Скорее всего, по осени он объявит матушке-императрице о каком-нибудь своем очередном прожекте. И этот прожект, разумеется, одобрят с превеликой радостью. То есть не дождемся мы ни новых рекрутов, ни излечившихся, что от полка отстали. Да и гренадер нам не вернут. А это что значит? Это значит, что охранением, патрулем, головной колонной, арьергардом, боковым охранением и прочая и прочая, чем ранее занимались гренадеры, теперь будут заниматься роты. А так как брать по чуть-чуть от каждой роты господин полковник у нас не пожелает – к чему ему лишняя путаница? – значит, заниматься этим будет лучшая рота полка. Вместо убывших гренадерских рот. А кто у нас лучшая рота полка, да еще с похвалой от другого, не армейского ведомства?

Вопрос был мне, и я ответил очевидное:

– Мы.

– Верно, Жора. Мы. Так вышло, что на бумаге наша рота лучшая в полку. Потому что остальные ротные оказались умнее меня и вовремя смогли притвориться дураками. А у нас нашелся один шибко умный солдат, который… Ну, ты понял, да?

Это он что, про меня? Да еще как-то мрачно так все рисует…

Мартин Карлович тем временем продолжил.

– Вдоль Двины сейчас стоит два десятка полков. Войну в мае отменили, и все приготовленное по весне к войне – магазины там, стада и прочая – вывозят. И вывозят в никуда. Не в распоряжение армии, а в распоряжение Конференции. Не бери в голову, это такое совсем высокое начальство, перед которым наши рижские генералы – как мальчики на побегушках. И армии с тех магазинов – шиш с маслом. Но! Если бы войну и правда отменили, все полки еще летом ушли бы в свои города. А они медленно так, неспешно отходят вниз по течению Двины. И, скорее всего, на зимние квартиры встанут где-нибудь в Лифляндии. Где к зимовке ничего не готово.

– Почему не готово? – спросил я.

– А кто будет готовить? К зиме, братец, армию готовит солдат. И готовятся к зиме солдаты летом. А это лето, как ты мог заметить, солдаты провели не там, где будут зимовать. И зимовать они будут не там, где зимовали в прошлую зиму. То есть ничего готового нету, и заготовок тоже шиш. Но это еще полбеды. – Нироннен прервался и начал заново набивать трубку.

Мысль его подхватил Фомин:

– Но то дела полка и батальона. У нас же дела еще веселее. Если другие могут спохватиться и начать готовиться к зимовке, то мы вместо подготовки будем все время патрулировать и выполнять иные парадные функции. То есть некому у нас будет зимовьем заниматься.

– А купить? Ну там, провиант, дрова…

Нироннен грустно усмехнулся.

– Купить, говоришь. Я даже не упоминаю о том, что Лифляндия – нищая губерния и покупать тут особо не у кого. Я о другом скажу. На какие средства? Роте на зиму нужно никак не меньше восьмисот рублев серебром. А с жалованьем будут перебои. Потому как полковник наш, Максим Михайлович, сейчас пороги в штабе дивизии обивает и всячески пытается уговорить генерала Лопухина его со службы отпустить. И будь уверен, он своего добьется. Только вот пока добиваться будет, в никуда пропадет большая часть полковой казны. Оно как-то при смене командира полка всегда так случается. Как командир сменился – так солдаты пару месяцев постятся. А вместо Максима Михайловича назначат какого-нибудь немца, это уж как пить дать. Потому что наши владетельные бояре будут всячески открещиваться от должности командира полка. А немцу-то что? Он сюда деньги зарабатывать приедет, а не о зимовке нижних чинов размышлять.

Мартин Карлович хлебнул кваса, утер пену с рыжих усов и закончил:

– Вот такая рисуется картина. Мы будем остаток лета и всю осень на побегушках, в парадных маршах в патрулях. При этом бегать будете в основном вы, молодые. Потому как старики попросту по здоровью не потянут. Теперь понимаешь, почему я эту беседу именно с тобой веду?

Я растерянно покачал головой. Не, и правда, я-то тут чего? Я ж молодой, салага или как это тут называют.

– Вот тебе забота, Жора. Смекай, думай, ищи возможности. Восемьсот рублев серебром или едой да дровами. Разбойничать никак нельзя, мы на примете у Тайной канцелярии. Сами не отбрешемся, да и майор нас не прикроет. А вот ежели наоборот… В нашей роте, к слову, все шестеро капралов из ландмилиции, они много лет разбойников ловили. И тот же капрал Иванов не последний из тех ландмилиционеров был. Я про него много слышал еще там, в Кексгольме. Смекаешь? Поймать разбойников – вполне допустимо для армейского патруля. Тем более тут дело ему знакомое. Что граница со свеями, что граница с пруссаками – лихой люд приграничный везде одинаковый. Это первое.

Мартин Карлович ненадолго прервался и пыхнул пару раз трубкой. Пустил к потолку плотное кольцо дыма и продолжил:

– Второе, значит. Ты вроде как башковитый. Грамоту разумеешь, языкам заморским обучен. Сообрази что-нибудь по этой части. Или родителю своему напиши, или иным каким образом шефа найди, если не всему полку, так хотя бы нашей роте. Так и так зима будет тяжелой для всей армии, но хоть бы нашу роту весенний мор стороной обошел.

– Так это… я ж рекрут первого года службы, кто меня слушать будет?

Фомин усмехнулся:

– Раньше надо было дураком прикидываться, Жора. Теперь поздно уже. Думай, решай, ищи возможности. И для себя, и для всей роты. Крестного своего подключай, он тоже мужик непростой. Придумай, как нам без разбоя и мародерства до весны дожить.

М-да, задачка. Ну ладно, раз уж они сказали «без чинов» и разговор идет в бане, то спрошу напрямик про одну мысль, на которую навел меня Семен Петрович:

– Насколько я понимаю, такая деятельность – это по профилю так называемого «общества». Не получится так, что я их работу делаю? Не перебегу ли где дорожку по незнанию?

Порутчик переглянулся с ундером.

– Не получится. В этом случае они нам не помощники. «Общество» хочет лежать на печи да жевать калачи. А мы с тобой, Жора, хотим побольше двигаться. Потому как под лежачий камень, ну ты сам понимаешь.

– А если я не смогу? – спросил я.

Все показное добродушие враз слетело с лица порутчика Нироннена. Он в упор посмотрел на меня своими холодными синими глазами.

– Ну ведь пинать ногами пленного дворянина смог же. А тут дело куда как проще. Всего-то восемьсот рублей серебром.

Что-то засиделся я в бане. Дело уже к вечеру, собираться пора, мне еще в соседнюю деревню топать.

Глава 12

Движение колонн по Рижскому тракту и не думало утихать. Караваны с фуражом и военным имуществом уже прошли, но вслед за ними потянулись полки. Рота за ротой, батальон за батальоном на север отходила вся та армада, что была сосредоточена на берегах Двины весной. Если судить по тем бумагам, что попадались мне в руки, когда я был и. о. писаря порутчика Нироннена, то картина получалась такая. Двадцать пять полков пехоты, четырнадцать – кавалерии, плюс иррегуляры. Но кавалерия уже ушла на Украину, в район Чернигова. Ну как – кавалерия? Насколько я понял, с конями у драгунских и гусарских полков были большие трудности. Я сам писал под диктовку Нироннена письмо о том, почему никак не можно в деревне отнять лошадок в пользу армии. Из чего сделал вывод, что явно не от хорошей жизни драгунские снабженцы пытаются по деревням побираться. Деревня – она все-таки не конезавод, откуда тут хорошие скакуны? Ну а про квартирного хозяина Нироннена, Германа, посторонним армейцам лучше не знать. Зачем подставлять хорошего человека? Да и сам Герман мимоходом как-то рассказывал, что в Рижском драгунском, где служит его сын, очень сильная нехватка лошадей. Именно поэтому он, Герман, взялся активно заниматься коневодством, имея целью как минимум обеспечить сыну хорошего скакуна. А как максимум… ну, понятно. На данный же момент регулярная кавалерия чуть ли не наполовину пешая. А кто конный, ездит на таких клячах, которых даже не всякий крестьянин в хозяйство возьмет.

По идее, контролем территории должны заниматься иррегулярные части – чугуевские и слобожанские казаки, калмыки, башкирские тысячи. У этих с конями было вроде как все нормально. Они также должны были взять на себя функции военной полиции – контролировать передвижения солдат по дорогам, ловить дезертиров и прочая комендантская работа. Но у иррегуляров случилась проблема. Казаки умудрились на территории Королевства Польша сцепиться с местными шляхетскими ополченцами. Хорошо так сцепиться, счет убитым шел на десятки, а то и больше. И Конференция приняла решение отвести иррегуляров подальше на восток. Лишние потери армии не нужны. Да и грабежи с мародерствами на территории формально нейтральной, а по сути вассальной страны – это как-то не очень хорошая идея. Короче, так себе из казаков получилась военная полиция. Доверять таким охранять тылы армии даже граф Шувалов не решился. И это был тот редкий случай, когда решение графа Шувалова в войсках не стали называть блажью и дуростью.

В общем, Каргопольский драгунский скоро закончит охранять наш участок Рижского тракта и уйдет на юг, вслед за всей остальной конницей. И дороги надо будет охранять нам, до тех пор пока на север не пройдет последний из расквартированных вверх по Двине полков. А затем снимемся и мы, передав контроль над дорогой Азовскому полку, который стоял следующим после нас на дороге к Риге. Так что надо готовиться и к перебазированию, которое должно уже случиться вот-вот, и к активному патрулированию все время, что осталось до отбытия.

А зачем, собственно, патрулировать? Так понятно зачем. Что такое марш полка? Это поломанные телеги и солдаты, оставленные эти телеги ремонтировать. Это и просто отставшие бойцы, которые заболели, обессилили или просто получили травму в пути – ну мало ли, ноги сбили или о телегу неудачно приложился кто, когда ее из очередной ямы выталкивал. Дизентерия опять же – вечный спутник марширующего войска. Больных, истощенных и отстающих хватало у каждого полка. Несколько таких бедолаг, например, сейчас отдыхали и приводили себя в порядок в тех двух деревнях, в которых квартировала наша рота. Это была часть моей работы в качестве и. о. писаря – записать имя-фамилию такого отставшего, чтобы сообщить о нем в его полк. Ну и при случае сопроводить к своим или передать патрульным каргопольцам, авось те подсобят.

А еще армия на марше – это неплохая мишень для разного рода лихих людей. Не то чтобы куш сорвать, но руки погреть можно. Казенное – значит, ничье. У государства много, оно не обеднеет, ага. Так что можно попробовать наложить лапу на госимущество. Где-то сторговаться с дельцами из «общества», где-то тайком стырить с ночного бивуака, а где-то можно и просто налет устроить на тех несчастных, что пытаются воскресить сломанную телегу с армейским хозяйством. А телеги на этих дорогах ломаются часто. Особенно армейские. Я уже упоминал, что военные повозки, купленные интендантами у мастеровых с большим дисконтом, зачастую отвратительного качества. Ну вот. Короче говоря, вокруг марширующей армии постоянно крутится большая свора шакалов, норовящая отщипнуть себе кусочек или просто прибрать к рукам все, что плохо лежит. А в армии очень много чего плохо лежит. И с чего б ему лежать хорошо, если офицеры в большинстве своем уехали на каретах да верхами в Ригу, кутить и радоваться жизни? Зачем идти вместе со своими солдатами, когда весь многодневный марш можно переждать в уюте и теплоте какого-нибудь дворянского собрания, салона или как там нынче тусовки для власть имущих называются. В общем, глотать пыль и месить грязь вместе с пехотой дураков нет. Потому роты идут под управлением унтеров, капралов и редких младших офицеров. Причем офицеры эти, как правило, остаются с войсками не потому, что такие прям сильно ответственные и переживают за службу, а потому что у них попросту нет денег на кутеж в большом городе. А значит, они тоже имеют какой-никакой интерес в том, чтобы часть армейского имущества была на марше «утрачена» за долю малую.

На эти обстоятельства у меня был некий предварительный расчет. А ну как получится словить пару-тройку таких банд и, как завещали герои-революционеры, «грабь награбленное!»? Насчет восьмисот рублей не знаю, но что-то с них приподнять можно. А с миру по нитке – роте зимовка. Рубль – это много или мало? Так-то не знаю, закупками на рынке занимался либо Ефим, как старший артели, либо Семен Петрович, как просто старший. Но если вспомнить табель ротного жалованья, с которого я делал несколько копий у Нироннена, то простому мушкетеру положено семь рублей в год на пропитание и сорок рублей в год на амуницию. Причем простым солдатам деньги на амуницию на руки не выдают, ими распоряжается или старший артели, или ротный фуриер. То есть, получается, восемь сотен – это совсем не маленькая сумма.

В общем, обо всем этом надо бы потолковать с Ефимом. Крестный у меня, конечно, скотина, и вообще я на него до сих пор обиду затаил, но что касается оперативно-розыскных мероприятий, тут он соображает больше меня. Да мне в любом случае надо сразу к нему идти, потому как еще же приказы Нироннена передавать. Ведь завтра с самого утра одно из трех стоящих в деревне капральств должно выйти в патруль на Рижский тракт. Ну и подумать, в каком режиме выводить остальных. Чтобы и пожилые солдаты не сильно уставали, и чтобы в группах было достаточное количество «дядек». Во избежание, так сказать.

Прокручивая в голове такие мысли, я дошел до деревни. Стояла теплая июльская ночь, громко стрекотали цикады. В заводях на берегу Двины квакали лягушки. Благодать! В такую погоду на шашлыки выехать за город – самое то. Ну или просто посиделки у костра устроить.

По идее, сейчас тут должно быть две пары часовых. Одни в центре, другие патрулируют улицы. Остальные же солдаты должны бы уже спать и видеть сны. Но… вон, слышу, то тут, то там голоса раздаются. В том числе и во дворе того дома, где квартировал Ефим со своим шестаком. Походу, не один я подумал про посиделки у костра. Ну так-то все правильно. Лето – оно короткое, его надо успеть прожить как следует. Зимой здесь, говорят, не то что с развлечениями, а вообще с нормальной жизнью туго.

Во дворе Ефима горит небольшой костер, у которого сидят шестеро мужчин. Временами в темноте загораются красным угольки от раскуренных трубок. Неподалеку стоит небольшой столик на коротких ножках – больше похожий на лавочку, чем на столик, – а на нем квадратные зеленые штофы. Ну, это местные бутылки такие, емкостью почти в литр. Гляди-ка! Бухают. Хотя это и не удивительно. Старые солдаты и капралы с унтерами – они и в Луге были любителями вечерних посиделок с водкой.

Четверо – наши, в том числе и Ефим с Семеном Петровичем. И вон еще капрал Смирнов сидит. Двое – местные, деревенские. Солидные такие мужики, в возрасте. Застолье у них идет, по всей видимости, уже давно. Потому как и разговаривают они громко, и голоса уже достаточно пьяные. Слышу, кто-то кому-то бубнит успокаивающим голосом. И резкий пьяный возглас Ефима:

– Да ты не понимаешь! Я ж к нему… а потом, вот этими самыми руками… И что толку, что ты ему объяснял? Оне такие, оне барчуки, понимаешь? У них там… – и слегка подрагивающий указательный палец вверх, выше головы, а потом резкий взмах. – Эх, да что тебе говорить, темнота!

У-у-у… походу, они уже дошли до стадии «Ты меня уважаешь?». И пьяных рассказов про отчаянную обиду на судьбу вообще и кого-нибудь другого в частности.

Подхожу поближе. Блин, надо бы поздороваться, но у меня будто ком в горле. Вижу лицо Ефима и вспоминаю, как он мне руки крутил да на бревне раскладывал. Вместо приветственных слов получается какой-то невнятный хрип.

Ефим поднимает взгляд, осоловевший от спиртного.

– О, крестничек. Явился. Ну рассказывай, чего явился? – и рукой так повел, как бы показывая остальным – вон, глядите, кто пришел.

Я прокашлялся, прогоняя предательский ком, и слегка сиплым голосом сказал:

– Поговорить бы.

– Поговорить? Это хорошо, это правильно. Ну давай, поговорим. Здесь, али выйдем куда? – Ефим встал и немного повел плечами, будто разминая.

Я еще не очень понял, о чем он.

– Да мне без разницы. Где тебе удобно.

Ефим пьяно воскликнул:

– Да мне везде удобно! Заруби себе на носу, понял? Я всегда и ко всему! Хочешь здесь? Давай здесь, я согласен. – Ефим нетвердой походкой сделал пару шагов в сторону, расправил плечи и завел руки за спину. Смотрит мне прямо в лицо помутневшими глазами, в которых пляшут отблески костра. – Я готов!

К чему готов? К чему ты можешь быть готов, пьянь гидролизная? Ты ж на ногах-то не стоишь! А мужики у костра подвинулись, уселись полукругом и одобрительно загудели.

– Ну? Чего стоишь? Давай, бей! – и Ефим чуть подался вперед, выпятив грудь.

В смысле – бей?

– Ну ты же сам предложил поговорить, – сказал кто-то со стороны костра. Походу, Семен Петрович. Тоже пьяный, судя по голосу. – Ну говори. Вот он стоит, всем твоим претензиям внемлет.

А Ефим стоит, широко расставив ноги, руки сцеплены за спиной. Нательная рубаха белеет в темноте и ритмично вздымается от частого дыхания.

– Бей, говорю! – и глаза зажмурил.

Перед глазами опять мелькнуло воспоминание: «Взять его!» и эти… Бей, говоришь? Я стиснул зубы. Да запросто! Делаю подшаг вперед и с размаху впечатываю кулак ему куда-то в область скулы. Н-на! Ефим с ног так – брык – и шлепнулся навзничь. Кажется, получился удар. Тот самый, фирменный Ефимовский прямой. А я стою над ним со сжатыми кулаками и дышу сквозь зубы. Скотина все-таки крестный, а?

Ефим неловко встал, пошатываясь, провел ладонью по лицу, сплюнул и на выдохе сказал:

– Теперь я.

Я успел заметить только самое начало движения плечом.

* * *

– Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – Синево.

Ну здравствуй, родная электричка. Давненько тебя не видно было. И век бы тебя еще не видеть. Ох-ох-о…

Толстый мужик напротив сочувственно на меня посмотрел.

– Ты как?

Я поморщился. Нет, голова не болела. Но левая часть лица онемела, будто стоматолог новокаином обколол.

Мужик сочувственно покивал и протянул закрытую банку пива.

– Держи. Холодненькое. Приложи к лицу – быстрее пройдет. Да прикладывай, прикладывай, не сомневайся! Я плохого не посоветую! Да и пиво у меня хорошее, тебе ли не знать!

И улыбнулся. Надо же. В прошлые разы мужик над своими шутками ржал так неприятно, некрасиво. А тут гляди-ка – лишь слегка улыбается. И выглядеть он начал вроде как опрятнее. Причесался, усы подровнял. Вместо серого свитера на нем сейчас белая футболка. О которую он тут же вытер жирную после беляша ладонь, оставив на ней следы своей пятерни. М-да. Рано я взялся про него хорошо думать. Какой он был, такой и есть.

– Привет, – одной половиной рта пробормотал я. – Давно не виделись. Ты вон в прошлый раз тоже плохого не советовал. А у меня только-только спина зажила.

Мужик всхохотнул:

– Ну так зажила же!

Я криво ухмыльнулся.

– Следующие твои хорошие советы такие же будут, да?

Мужик снова улыбнулся, будто с заботой. Зашебуршил в полиэтиленовом пакете и через мгновенье вытащил оттуда еще одну банку пива. Открыл, махнул мне рукой и жадно забулькал. Оторвавшись от банки, шумно выдохнул, провел тыльной стороной ладони по мокрым усам и обратился ко мне:

– Почему вдруг подсказки? Это, малец, не подсказки. Это, можно сказать, прямые указания. Хотя вот сейчас, например, могу тебе просто подсказку дать. Надо?

Я покатал холодную банку по онемевшей половине лица. Елки-палки, щека вообще ничего не чувствует. Как бы перелома не было. Такое онемение – оно обычно при травме, пока шок не отойдет. Потом будет ой как больно. Ну и если мне кости лица сломали – это как-то совсем не радует. Но вслух я сказал совсем другое, разумеется.

– Просто подсказку? А чем я за нее расплачиваться буду?

Против обыкновения мужик не стал хохотать, а, напротив, серьезно посмотрел мне в глаза.

– Верно мыслишь, малец. Пока тебе и банки пива хватит. А то цена может стать уж совсем неподъемной. Даже для меня.

Мужик невесело усмехнулся и продолжил:

– Зашиб тебя тот громила, вот ведь какая штука, – и развел руками. Мол, так вышло. – Ты банку-то держи, держи. Пиво с утра хорошо головную боль снимает, уж я-то знаю.

Зашиб… Почему-то стало очень страшно. Начала подступать тошнота. В голове забегали табуны панических мыслей. Бежать? Ползти? Просить пощады? Звать маму? Усилием воли попытался абстрагироваться. Самым краешком сознания понимаю: это отошел шок и идет это, как бишь его… Ну что-то вроде отравления адреналином. Я не медик, не знаю, но у меня оно всегда так. Помню, на одном матче мне нападающий соперника накладку сделал. Он шел по флангу, я оттеснил его плечом, забрал мяч, развернулся, увидел открытых своих в центре поля, попытался вынести… а нападающий все так и висел у меня на пятках. И в момент удара поставил колено мне на бьющую ногу. Щиток в хлам, перелом большой берцовой кости, пять недель в гипсе. Так вот в тот раз примерно такие же ощущения были. Нога первое время онемела, и вроде бы даже с поля ушел сам. Хромая, подпрыгивая, но сам. А потом, через несколько минут, накатило. Паника, тошнота и головокружение. Врач тогда говорил, что это обычное дело при травмах. Может, так оно и есть. А может – просто утешал. Не знаю.

– И что теперь будет?

Мужик отхлебнул пива и пожал плечами.

– Да ничего. Я вот тебя пивом угостил. А другой игрок свою пешку теперь тоже чем-нибудь угостить сможет. Такие дела. – Мужик допил пиво, резко смял пустую банку в руке и перешел на серьезный тон: – Ты давай это, пошустрее. Больше спрашивай, больше слушай, смотри по сторонам. А то тут дело такое. Я тебе какую-нибудь подсказку дам пустяковую – ну там, найти в лесу мешок с серебряными рублями или спасти кого-нибудь из власть имущих. А соперник такой же ход сделает. Или вообще сольет своей пешке твои координаты. И все, приехала наша с тобой электричка в депо.

Холодная банка, кажись, протекает. Или это конденсат? А еще кажется, будто она тает в руках. Да ну, вряд ли. Это ж алюминиевая банка, с чего бы ей таять? Да слышу я, слышу, мужик. Смотреть, запоминать, разговаривать. Все, что мне нужно, о том сейчас люди вслух говорят. Все понял. Блин, что ж так сыро-то? И под майкой сыро, и вроде даже в ботинках. Воздух в электричке вдруг подернулся рябью, появилось ощущение, будто я смотрю в вагон из наполненной водой ванны, куда я погрузился с головой…

* * *

Уф! Вода ударила по лицу, попала в нос и рот. Я судорожно вдохнул и закашлялся. Рывком перевернулся на бок, оперся на локоть и начал яростно отплевываться.

– Ну слава тебе, Господи! Живой! – раздался голос Семена Петровича. – Я ж тебе говорил – он крепкий парень! А ты все причитаешь: насмерть зашиб, насмерть зашиб! – ответил ему Ефим вроде и насмешливо, но с явным облегчением в голосе.

Я поднял голову. Вокруг меня столпились все участники ночных посиделок. У Семена Петровича и старика-латыша в руках были объемистые деревянные ведра. Ну а я сидел весь мокрый в грязной луже. М-да.

– Скотина ты, крестный, все-таки! Встать помоги, что ли! – и протянул ему руку.

Ефим рассмеялся, схватил меня за предплечье, рывком поднял на ноги и обнял за плечи своими перекачанными медвежьими лапищами.

– Живой! Ну вот! А эти все пужали – не дышит, мол!

От Ефима заметно разило перегаром и чесноком, но голос был уже трезвый. Кажется, они тут и правда перепугались.

– Крестный, я вообще-то к тебе по другому вопросу, – и попытался отстраниться.

– Да? – удивленно спросил Ефим. – А я подумал, что все по той истории. Я ж места себе не находил. А ты, зараза, со мной даже словом не обмолвился, даже когда в свите порутчика к нам в деревню забегал. Сколько там, раз пять за неделю? Думал – все. На принцип пошел барчук. Был мне как сын крестный, а стал словно враг смертный. И кто еще скотина после этого, а?

Ну да, было дело. Только мне ж не до того было, я ж не просто гулял. Мне же надо было записывать, считать и вообще… А он вон чего себе придумал.

Семен Петрович поднял с земли мою треуголку, наскоро отряхнул и подал мне.

– Волнуется за тебя Ефим! Я тебе о том еще в лазарете сказывал. Переживает! – и так наставительно покачал своим заскорузлым указательным пальцем.

Я рассмеялся:

– Ага, и зашиб до смерти!

– Так уж и до смерти! Да тебя оглоблей не перешибешь! Вон, даже отметины никакой не осталось!

Я ощупал левую часть лица. Странно. В электричке вроде было впечатление, что все плохо, а сейчас нормально щека чувствует. Ничего не болит и даже не опухло. Надо же! Неужели даже синяка не будет?

– А вот у меня, кажется, к утру глаз заплывет, как пить дать! – рассмеялся Ефим.

Удивительное дело. Вроде бы у нас тут только что нечто вроде драки было, а вот уже обнимаемся, смеемся, шутки шутим. Гнев и приступы испепеляющей ненависти, которые накатывали на меня все эти две с гаком недели после порки, сейчас будто испарились. Нет, в мое время такого бы не поняли. У нас там прям как Священное Писание читали – мол, насилие нельзя, драться нельзя, все нужно решать словами, ай-ай. И словами бросались злыми, никаких границ не чувствуя. А тут вместо тысячи слов бац – с копыт долой, а потом все болтают как ни в чем не бывало!

Хотя это у меня, скорее всего, отходняк с адреналина. А крестный все-таки злыдень!

Через несколько минут на тлеющий костер водрузили треногу с чугунком, хозяин-латыш сообразил на стол немудреные закуски из хлеба, лука и еще каких-то овощей. Мне насыпали в деревянную миску каши и силком заставили поужинать, хоть я говорил, что не особо голоден. От водки я отказался. Ну ее. А то мало ли.

Ну а пока то да се, я быстро ввел Ефима в курс дела. Мол, так и так. Завтра с утра следует снарядить команду. Шестаками ли, дюжинами ли – на наше усмотрение. И пройти по тракту в сторону Риги. Задача – посмотреть дорогу, наметить места стоянок и так далее. Генерал Лопухин планирует устроить смотр всей дивизии, потому собирает свои полки в один лагерь. После чего надо будет выдвигаться на север, прочь от границы. А мы, соответственно, всей ротой должны пройти ножками да посмотреть глазками весь маршрут следования. Так-то вроде тут идти всего ничего, полтора десятка верст, а все равно. Порядок есть порядок.

– Вот тебе, Ефим, цыдулка с приказом от порутчика Нироннена.

Цыдулка – это здесь так именуют небольшие записки, свернутые в маленький рулончик. Собственно, в такой форме здесь отдают письменные приказы в масштабах батальона в тех случаях, когда он требуется. На выход с квартир в поле – да, приказ офицера требуется. Ну вот Нироннен и написал мне три таких цыдулки – по одному на каждое капральство, квартирующее в этой деревне. И заверил их малой печатью с изображением герба полка.

– Времени на все про все – пара дней от силы. Пройдет Нарвский полк, потом Астраханский, потом мы. За нами Азовский – и сразу смотр.

Когда я закончил с ужином, мужики начали сворачивать посиделки. Убрали стол, пустые бутылки, да и стали потихоньку расходиться кто куда.

– И еще, крестный. Тут такое дело… Я пока писарчуком при господине порутчике состоял, бумаги всякие читал. Там про всякие происшествия в полосе движения полков и так далее. Ну и сведения интересные вычитал.

Ефим заинтересованно поднял бровь.

– Ты давай поближе к делу. Будем считать, что оправдания своей очередной идее ты придумал.

Ну да. Если коротко…

– Ну, в общем, где-то тут разбойники шалят. Говорят, будто наемники шведские, которых уволили в мае, – так вот потихоньку-помаленьку двигаются к себе в Швецию, на север, значит. Ну и по пути прибирают к рукам все, что плохо лежит. Ну, вроде как слухи такие. Ты бы не мог там как-то… Ну, это… Вроде ваша ланд-милиция как раз по таким вопросам работала? Опыт у тебя есть…

Ефим встал с небольшого чурбачка, на котором сидел у костра и ответил:

– Спать иди. Завтра с утра подниматься рано.

– Так а…

Ефим изогнул бровь:

– Споришь с капралом, Жора? Недельку почистил сапоги начальнику и теперь сам начальником себя считаешь?

И правда, что-то мне как-то сразу спать захотелось…

Глава 13

Погода не задалась. С самого утра было пасмурно и временами моросил мелкий неприятный дождик. Зато не жарко.

Вообще-то идти прямо по дороге, занятой другим полком, была не самая лучшая идея. Ощущение… как бы так объяснить. Со мной что-то подобное было в те времена, когда мы всей нашей футбольной командой ездили на выезды. И если где-нибудь во Пскове или Краснодаре к питерским командам относились достаточно дружелюбно, как к экзотике, то выезд в Гатчину, Красное Село или Купчино для нас превращался в целое приключение. Конечно, можно было ездить на выезды в обычной цивильной одежде, спрятав тренировочный костюм с цветами клуба глубоко в недра сумки. Или вообще попросить родителей довезти до стадиона на машине. Но нам казалось такое поведение недостойным. Как говорилось у нас в раздевалке – «не по-пацански». Потому прелестей прорыва к стадиону от метро или станции электрички через враждебную территорию я в свое время хлебнул сполна. Особенно в том сезоне, когда мы осенью играли стыковые матчи с «Невским фронтом», и об этом событии знали все пацаны и их Фрунзенского района, и нашего Выборгского.

В общем, напряжение повисло в воздухе с того самого момента, как мы вышли на Рижский тракт. Потому что они были Нарвский полк, а мы на сумках носили бляхи с гербом Кексгольмского. Они были усталые и грязные от бесконечного выталкивания завязших телег – а мы в чистых мундирах и с начищенными до блеска башмаками. Да-да, я сделал по рецепту Федьки Синельникова сапожной ваксы, и мы начистили наши солдатские башмаки. А еще я по методике того же Федьки приготовил полировальную пасту из кирпичной муки, и ею мы надраили все пряжки, бляхи и пуговицы.

Грязные усталые нарвцы, кто в нательных рубахах, кто с голым торсом, вразнобой таскают из леса лапник и валежник, чтобы закидывать грязевые ямы на разбитой тележными колесами дороге и поддерживать редкие костерки, а мы такие красивые, в ярко-красных чистых камзолах бодро шагаем вшестером ровной колонной по двое. Они питались уже не первый день абы как, чем бог послал, приготовленным на костерке в поле или вовсе всухомятку, а мы сегодня плотно позавтракали домашней кухней. А еще мы вчера мылись в бане – я у офицеров, ребята у нас в деревне – и были чисто выбриты дорогой английской бритвой, важным достоянием нашей артели. И еще в моем шестаке не было ни одного человека с золотым галуном на рукавах, белым или тем более желтым шейным платком. То есть издалека видно, что мы тут обычные люди, свой брат-солдат. А то, что Ефим меня назначил мелд-ефрейтором – то есть временным командиром группы, согласно здешнему артикулу, – так этого по мундиру не видно, о том только в цыдулке написано. Которая пригодится, разве что если по дороге какой-нибудь старший офицер попадется.

Ага, брат-солдат, как же. Мы шли, а на нас косились десятки недобрых взглядов. Потихоньку мы сбились в достаточно плотный строй и перешли на совсем уж парадный шаг, будто на экзерциях. А со стороны нарвцев потихоньку начали раздаваться смешки, свист и ругань. Вот кто-то сзади крикнул что-то обидное, но мы никак не отреагировали, продолжая вышагивать, будто деревянные солдатики. Блин, это неправильно. Надо обязательно чего-нибудь в отмах сказать. А то сейчас начнется…

– Вот черти! Да с чего они решили, что мы чужаки? – сквозь зубы пробормотал Никита. – Они что, весь полк в лицо знают, что ли?

– Кушаки и платки, – ответил ему Сашка. – Глянь, у них пояса немножко другие. И шейные платки они по-другому повязывают.

Ого! Ну надо же, какие тонкости! И как это Сашка разглядеть успел? Хотя с его неугомонным любопытством… А еще я вспомнил, что всех нас Семен Петрович учил повязывать шейные платки особым узлом, подушечкой и левый хвостик узла выпустить чуть длиннее правого. Так, чтобы платок в отвороте камзола не шарфиком выглядел, а эдакой стрелкой к сердцу. Я уж думал, тут так по уставу положено. А это, оказывается, особый форс нашего полка. Который соблюдал даже командир батальона майор Небогатов. И без разницы, что у него шейный платок был желтого цвета. Он хоть и майор, но тоже часть Кексгольмского полка, а у нас принято носить вот так.

– Разговорчики! – зло бросаю я через плечо.

Мне было откровенно не по себе. И от недобрых взглядов нарвских, и вообще. Я заметил, что мои ребята непроизвольно втягивают голову в плечи. Да и у меня чего-то мышцы шеи напряглись. Подсознательно ожидал, что сейчас кто-то громко свистнет и крикнет: «Слышь, э! Сюда иди! Ты с какого района?»

Команду Ефим сформировал немножко странную. Мой шестак в полном составе, с которым мы вот уже полгода практически неразлучны, и три пары более опытных солдат, куда вошли все три капрала тех капральств, что были расквартированы в нашей деревне: Ефим с кожевенником из Кексгольма, капрал Смирнов с солдатом своего капральства – пожившим мужиком лет под сорок, и третий капрал из нашей деревни – Максим Годарев. Из дворян, между прочим. У него под Кексгольмом целая деревня во владении, почти двадцать душ народу. Что характерно, все мужики из его деревни – охотники-промысловики. При барине-ландмилиционере у них промысел шел, наверное, особенно хорошо. Интересно, а кто же у него тогда на земле работал, если все его крепостные были охотниками? Вроде ж крепостной должен быть к земле прикреплен… Впрочем, то не мое дело.

Так вот и порешили. Я иду шестаком по самому большаку, а пары во главе с капралами, бывшими ландмилиционерами, идут краями да перелесками, подходя с расспросами к каждой стоянке и костерку, что стихийно образовались вдоль тракта. Опыт подобных дел у них есть, что да как спрашивать они знают по своему приграничному прошлому. Затем собираемся у приметного верстового столба, что неподалеку от круглого озера, устраиваем совещание, после чего вновь разбегаемся. И так до самых предместий Риги, чуть больше десяти верст. Достаточно простенький план. Вот только что-то мне подсказывает, что наши капралы специально придумали себе повод не идти сквозь чужой полк, а обойти его краешком. Впрочем, нам выбора особо никто не предоставил. Сказали идти прямиком – мы и идем.

Тракт здесь еще называют прямоезжей дорогой. Она отличается от просто дороги тем, что с помощью просек и засыпания мелких овражков ее попробовали сделать максимально прямой. Хотя получился далеко не автобан. Да и подушки из щебня и гравия здесь еще не делали. К примеру, первый раз словосочетание «прямоезжая дорога» я услышал аккурат на повороте. Но это еще весной, когда мы из Луги шли. Сейчас же Рижский тракт выглядел совсем плачевно. Грунтовка была разбита до состояния грязи усилиями многих полков, прошедших здесь за последние недели. Потому возницы все время пытались найти место получше, чтобы катиться не по замешенной грязи, а хотя бы по связанному дерном грунту. В итоге все пространство, не занятое лесом, было раскатано до состояния «добыча глины карьерным способом». Так и шла дорога – то в местах просек сужалась, то, выбиваясь на опушке, расширялась до сотен метров. Прокатив телеги по более-менее целому грунту – если повезло и не попал в скрытую травой яму, – возницы снова собирались в пробку у очередной узкой просеки. В итоге средняя скорость движения телег с учетом всех остановок была хорошо если километр в час. Потому солдаты, сопровождающие свое добро и подталкивающие телеги, успевали меняться, отходя по очереди на отдых. Не менялись только злые возницы да чахлые лошадки, запряженные в телеги.

И не только лошадки, кстати. Через пару верст мы нагнали артиллерийскую команду, где пушки тащили в упряжке монструозного размера быки. Ну то есть волы. Холощеного быка так называют – вол. Здесь принято четко различать, кто нормальный, а кто холощеный. Для местных это важно – жеребец это или мерин, хряк или боров, бык или вол. Так что – волы. Серьезные такие звери. Крупные, мощные, с огромными рогами. И запряжены попарно в каждый артиллерийский передок. Это пушкари свои специальные двухколесные тележки для буксировки пушек так называют – передок. Ну так-то и обоз у них не как у людей называется – обоз, а пафосно, по-заграничному, – фурштадт. Пижоны эти пушкари, одним словом. Ребята говорят, что больше чем пушкари выпендриваются только матросы. У тех так непонятных словечек вообще до черта. «Даже больше, чем у тебя, Жора». Ну не знаю, с матросами не сталкивался еще.

Волы – они вообще-то послушные. Скажут идти – идут. И мощи у них хватает. Даже если телега за что-нибудь цепляется колесами – ну там за грязевой отвал по краю колеи или за камень – волам по фигу. Прут себе и прут всей своей бычьей мощью. Прямо на наших глазах у очередной просеки волы потянули упряжь с поля на дорогу, колеса пушки набрали грязи и перестали крутиться, сцепка пушки с передком завиляла из стороны в сторону. А волы знай себе тащат по грязи всю эту колесно-грязевую сцепку, будто сани.

– Стой! Да стой же ты!

То ли возница забыл, где у этих монстров кнопка «выкл», то ли еще что, но они продолжали тянуть, упрямо мотая головами. Передок подпрыгнул на пересекаемой поперек колее, встал боком и юзом потащился по грязи. Затем накренился, что-то громко треснуло, и этот самый артиллерийский передок медленно завалился набок. А пара волов спокойно шла дальше, волоча за собой отломанное тележное дышло.

Раздался многоголосый гвалт, среди ругани пушкарей у телеги мое ухо уловило знакомое словечко:

– Merde!

От заднего колеса отошел голый по пояс мужик с выражением полного отчаянья на лице и закрутил головой, оглядываясь. Потом он посмотрел в нашу сторону и крикнул:

– Слышьте, чумазики! Сюда идите! – и сам пошел в нашу сторону.

Я оглянулся. Ого! А у нас за спиной немаленькая толпа собралась. Человек десять нарвских шли за нами на небольшом расстоянии, метров в пять, рассыпавшись полукругом. Значит, пушкарь это им кричал?

Обходивший сбоку один из нарвцев потянул Сашку за локоть и зло сказал:

– Вам что, черти, особое приглашение? Быстро пошли!

– Отвали, у нас рунд! – ответил Сашка ему в тон, перехватил мушкет обеими руками и резко толкнул им нарвца, сбивая с ног.

Рунд – это он, конечно, железную отмазку придумал. Рунд вообще-то это здесь так называется обход постов офицером или начальником караула, а не вот такие прогулки по дорогам. Сашка дерзкий, конечно. И почему маленькие такие наглые и безбашенные? Может, и правда потому что голова близко к заднице?

Мужик брякнулся задницей в грязь. Обходившие нас вокруг нарвцы повернулись, загудели… Сейчас кто-то крикнет «Наших бьют!» – и все, каюк кролику. Ну Сашка, ну отморозок, а?

Надо успеть крикнуть что-нибудь первым. Желательно, чтобы с резкой сменой темы, чтобы был разрыв шаблона. Авось и… Там кто-то сказал «merde»? Наверное, вон тот, который полностью облачен в мундир.

Путь мне заступил один из нарвских, а я спокойно шагаю вперед, гляжу ему прямо в переносицу и отрывисто бросаю:

– Va t’en! – это то же «отвали», только на французском. И потом сразу кричу в сторону опрокинувшегося передка: – Monsieur, puis-je vous dire quelques mots? – типа «Можно вас на пару слов?»

Двинувшиеся было в нашу сторону с недобрыми намерениями нарвские настороженно замерли, услышав нерусскую речь. Не, ну мало ли. Раз лопочет не по-нашему, может, из дворян или еще какая важная птица?

А я продолжал выстреливать скороговоркой французские слова, пытаясь придать голосу уверенный тон. И наш шестак, даже не сбившись с ноги, выходил из полукольца нарвских. Вроде пока пронесло.

– Месье, мы ищем бродячую шайку разбойных людей, что проходила этой дорогой недавно. Вы не могли бы нам помочь?

Мужик в полном мундире с белым шейным платком, поливавший французской бранью орудие и развалившийся передок, повернулся ко мне и спешно изобразил высокомерное выражение лица. На ломаном русском отрывисто бросил столпившимся пушкарям:

– Волов отцепить! Тащить бревна, делай рычаг, делай вот тут палка! Давай-давай! Вы! – и жест рукой в сторону толпы нарвских, что собрались вокруг нас: – Помогай!

После чего повернулся ко мне и перешел на французский:

– Фенимор Ландер, старший на этой батарее, – и после формального приветствия пушкарь перешел на более грубую, простонародную версию французского: – Чего надо, солдат?

Слышу, сзади Степан обратился на латышском к одному из артиллеристов. Ну вот теперь вообще хорошо. Кажется, прямо сейчас нас бить не будут. Вон сколько мы всяких непонятных слов говорим! Сейчас, еще буквально пару фраз, чтобы иноземец мне чего-нибудь ответил – неважно что, – и можно будет идти дальше. Нарвские отвлекутся на свои дела и нас проигнорируют. Наверное.

– Георгий Серов, к вашим услугам, месье. Мы ищем группу иноземцев, предположительно наемный вооруженный отряд, что шли этой дорогой пару дней назад в направлении на Ригу. Можете нам чем-нибудь помочь?

Иноземец на мгновение задумался и ответил:

– А, это та шайка наемников, которые в Польше с казаками сцепились? Да, я вчера имел с ними беседу.

– И если не секрет…

– Не секрет. Они по дороге пару раз пытались поговорить с солдатами из нашего полка. Но по-русски они все говорят плохо, потому при случае обратились ко мне. – Артиллерист обернулся, глянул, как суетятся солдаты вокруг опрокинувшейся тележки, и снова повернулся обратно: – Они спрашивали про обходную дорогу через деревни, чтобы не идти по одной дороге с войсками.

– А сколько их было?

– Меньше десятка. При трех вьючных лошадях.

– Благодарю вас, месье. Вы нам очень помогли.

– Уводи отсюда своих побыстрее, солдат, – ответил иноземец и отвернулся.

Ф-фух. Вроде пронесло. Потопали!

Ушедшие вперед пушкари уже остановили свои упряжки и потянулись к потерпевшей аварию сцепке, захватив с собой всякий разный плотницкий инструмент. Видимо, процедура полевого ремонта подвижного состава у них была хорошо отработана. Ну а мы, загребая грязь ботинками, просочились сквозь них дальше вперед.

Когда мы обошли артиллерийский обоз, растянувшийся метров на пятьсот, я все-таки спросил у Сашки:

– Слушай, а ты чего такой не по размерам борзый? Чего пихаться-то начал? А ну как они бы на нас всей толпой бросились?

Сашка изумленно посмотрел на меня:

– Они? Да ни в жисть! Кишка тонка у них супротив наших!

Да уж. Походу, он и правда отморозок.

– Ну а если все же?

– И чего? У нас вон Никита со Степаном таких по десятку запросто раскидают своими кулачищами! Чего бояться-то?

О как. То есть себя как бойца Сашка не воспринимал? Видимо, Никита подумал о том же и потянулся отвесить Сашке затрещину. Тот резво отскочил и затараторил:

– А что, не так, да? Что, испугался нарвских? Испугался, да?

Мы с парнями переглянулись и покачали головами. Вот заноза мелкая!

* * *

Пробка у просеки из-за артиллерийского обоза перекрыла движение на некоторое время, потому следующие полверсты мы шли по практически пустой дороге. А там и приметное круглое озеро показалось, а рядом тот самый верстовой столб, неподалеку от которого наши капралы уже грели руки у костерка.

Ефим издалека махнул нам рукой. Сюда, мол.

– Подходите, подкрепитесь, чем бог послал.

– Ого, а вы уже и костер развести успели?

– Да нет, нам его любезно оставили наши добрые друзья из Нарвского полка. И даже с угощениями, – ответил нам капрал Смирнов и ехидно ухмыльнулся.

– Прям вот взяли и оставили?

– Конечно, Жора! Ведь мы их вежливо попросили. А вежливую просьбу всякий уважит, – и со значением потер ладонью кулак.

М-да. Я так смотрю, солдатское братство тут в полный рост, ага. Впрочем, костер и горячий перекус – вот они, так что нас долго упрашивать не надо. Составили мушкеты пирамидой и расселись у костра.

– Ну как, узнал что-нибудь про твоих этих разбойников? – спросил меня Ефим, когда я наскоро прожевал кусок лепешки.

Я кивнул.

– Ага. Нарвские их видели недавно. Меньше десятка человек, при трех вьючных лошадях. Спрашивали про обходную дорогу, чтобы с войсками разминуться. Нарвские пушкари считают, что это именно те, которых заметили разбойничавшими в Польше.

Капрал Годарев удивленно взглянул на Ефима, а тот довольно улыбнулся. Мол, знай наших.

– Так думаю, что должна быть какая-то более-менее нормальная дорога через деревни на Новгород, – продолжил я. – Гражданские ведь явно не будут ходить по одной дороге с войсками.

– Слово-то какое мудреное – гражданские! Но мыслишь верно, – ответил мне капрал Смирнов. – Мы тут порасспросили проезжих да мимохожих и пришли к такому же выводу. Селяне ходить рядом с полковой колонной не любят. Солдатики – они такие. Вопросами всякими замучают. Мол, помогите служивому люду чем можете. Едой али копеечкой. А потом так лихо – а если найду, мол? Хе-хе! Потому простые люди стараются в сторонке переждать, пока войска пройдут. Да и благородные тоже не очень любят повдоль войск раскатывать. То карета завязнет на разбитой дороге, а пока выталкиваешь – глядишь, служивый люд чего-нибудь с нее открутит. Чтобы, значит, карета полегче стала и ее проще было с колдобины вытолкнуть. Ха!

– Вторая мысль, – продолжаю я. – Раз генерал Лопухин смотр назначил, то туда, наверное, офицерские семьи могут приехать? Ну смотр же, парад, красиво. А потом еще небось бал какой-нибудь устроят, верно?

– И это верно, Жора. Соображаешь!

– Так вот и получается. Если кто из благородных поедет с Новгорода или еще откуда, то они попробуют пробираться не по прямоезжей дороге, а как-нибудь окольными путями. Чтобы, значит, разминуться с полковыми колоннами. Которые тут все большаки заняли уже две недели как. И наши иноземные друзья про то знают. Могут ведь где-нибудь засаду устроить да попробовать подловить богатеньких? Запросто могут.

В разговор вступил капрал Годарев.

– Я для этого случая солдата взял. Вон, Сила Серафимович, – кивнул капрал на мужика лет сорока. – Он сам с псковской родом, да с полком здесь ходил несколько раз. Многие дороги знает.

– Годится, Максим Нилыч! Значит, вот как поступим… – начал было Ефим.

Поднимаю руку. Ефим взглянул на меня, и я сказал:

– Извини, что перебил. Тут такое дело. Нам ведь не просто надо шайку прищучить. Нам желательно именно спасти кого-нибудь. Хорошо бы если из родственников какого-нибудь генерала.

– Продолжай. – Ефим изобразил на лице заинтересованность.

– Мартин Карлович говорит, что зимовка в Лифляндии будет неприятной. Надо бы уже сейчас начинать соломку стелить.

– Ясно. Тогда так. Сила Серафимович, расскажи-ка нам…

План капралы выработали достаточно простой. В этой местности есть несколько вариантов, как выйти к Риге со стороны Новгорода, но не по Новгородскому большаку. И самый ближний к нам вариант так или иначе упирался в переправу через речушку Югла. Сила Серафимович на пальцах объяснил, что там есть достаточно удобная дорога с не шибко удобным бродом. Карета, конечно, проедет, но медленно, не на скорости. Короче, нашли господа капралы место, где банде наемников удобнее всего будет сделать засаду. Теперь дело за малым. Они находят засаду, а мы шестаком все так же прем по дороге. По сигналу кого-нибудь из капралов выходим строем к переправе, делаем пару залпов на виду у всех и красиво спасаем. После чего капралы занимаются своими делами – а именно, пытаются добыть вьючных лошадей шайки, посмотреть, что там с добычей. А наш шестак торжественно сопровождает спасенных до Риги. Я же по пути пытаюсь навешать лапши на уши спасенным, выбивая в награду за спасение преференции для нашей роты, а то и вовсе всего полка.

– Где вам встать – вон, Максим Нилыч вам покажет. Чтобы и недалеко от этой – как ты сказал? Контрзасады? Ну вот. И чтобы не сильно близко. Сигналом будет крик птицы, Сашка его узнает. Да, Сашка? Как увидим, что шайка начинает действовать, – так и мы начнем.

– А как увидим-то?

– Ты что, Жора, думаешь, что они вот так ветками закидались и стерегут переправу без сна и отдыха? Это вряд ли. У них наверняка там один дозорный, а остальные в леске лагерем расположились. А по команде выдвинутся и разбегутся по номерам. Не бывает так, чтобы засада подолгу дежурила. Это же не охота на дикого зверя. У людей слух не такой чуткий, так что с ними можно и попроще. Так что выдвижение шайки от лагеря к засаде мы никак не пропустим.

Прям вот так просто? А есть что предложить умнее? Нет? Ну все, строй шестак и топай, Жора. А мы так же в три пары краями пойдем, опушками да прогалинами.

– Ах да, еще один момент. Тут дождик моросит весь день. Ну-ка мушкеты свои проверьте. Давайте-ка перезарядитесь под присмотром Максима Нилыча, чтобы мушкет не подвел в самый ответственный момент. Да про пыжи из просаленной бумаги не забудьте.

Несколько минут капралы проверяют наше оружие и снаряжение, осматривают все ремни, пояса, удобно ли выходит шпага и прочие только им понятные мелочи. Вроде их все устроило. Все, двинули.

Я еще подумал – неужели так просто? Сейчас вот раз – и запросто настигнем на огромных лесных просторах маленькую банду?

Глава 14

Сколько я за эти полгода с мужиками разговаривал – никто не может в точности вспомнить свой первый бой. Второй, третий, десятый – сколько угодно, и с подробностями. Ну и приукрашивают, как же без этого. А первый – ни-ни. Только какое-то стеснительное «да растерялся я, глупостей понаделал!». И ладно бы они рассказывали о шведской войне. Там за давностью лет и правда многое забыться могло. Но вот тот же Ефим в шведской кампании не участвовал по молодости лет, его первый бой был с шайкой лихих людей на границе всего-то три года назад. Ан нет, все равно. Не получается в подробностях вспомнить. Может быть, потому что стыдно? Вон, в кино старшина Васков говорил: «Трусость – она только во втором бою видна. А в первом – это так, растерянность». Не знаю, как там насчет растерянности, но то, что я был сам не свой, – это да.

У своротки с большака на обходную дорогу нас дожидался Ефим. Они шли напрямки, лесом, потому успели раньше нас. А мы на прямоезжей дороге немножко задержались из-за еще одной перепалки с нарвскими. К счастью, и в этот раз обошлось без драки.

В общем, Ефим сказал, что Сила Серафимович нашел ту переправу через Юглу. И неподалеку от него примерно вычислили место, где встали лагерем разбойничающие наемники. Примерно – это потому что близко подходить не стали. Ярко-красные камзолы в смешанном лесу плохо маскируют. Если на фоне сосен еще хоть как-то, то среди осин и прочих лиственных значительно хуже. Обрисовал нам диспозицию, довел до места, где мы должны дожидаться сигнала, и скрылся в лесу.

Дорожка была не сильно широкая, если встать втроем плечом к плечу да с интервалом в локоть – так она и перекрывается вся поперек. Это хорошо. Так как работать мой шестак будет линией. Потому что этот маневр мы муштровали более полугода, в стрессовой ситуации в виде воздействия шпицрутенами. Ну, то есть держать линию и палить в ту степь мы умеем хорошо. А ничего другого по плану боя от нас и не требовалось.

Дорога была, кстати говоря, ни разу не заброшенная. На ней были и следы колес, и даже какое-никакое движение. Мы стояли на позиции около полутора часов, и за это время мимо нас проехало две крестьянских телеги с грузом сена и одна открытая бричка с тремя импозантного вида гражданскими.

– Чего стоите, солдатики? – спросил нас возница одной из крестьянских телег. Он остановился спросить закурить и почесать лясы. Оно и понятно – дорога дело скучное. А солдаты на дороге могут быть и угрозой, если не сыграть на опережение и не начать беседу первым, предложив дружелюбный тон.

Да чего, поставили, вот и стоим. А там дальше по дороге есть кто? А, нет никого, только речка, и все? Ну ладно. Сколько стоять будем? Да пес его знает! Пусть начальство думает, у него голова большая. А ты, отец, в Ригу? Не в Ригу, в Юглу? Так это ж речка такая! А, не только речка? Еще и мыза есть с таким же названием? Там, значит, господ видимо-невидимо собирается, да все верхом. Вот им сено и везем, по случаю. Ясно, понятно. Ну бывай, божий человек. Ага, и нам, значит, служивым, не хворать. Спасибо!

Ждем дальше. Можно даже и присесть на травку, в ногах правды нет…

– Сигнал! – вдруг как-то растерянно сказал Сашка и посмотрел на меня.

Где сигнал? Это вон тот стук дятла – сигнал? А как же крик птицы?

– Точно? – спросил Никита почему-то осипшим голосом.

– Он. Дятел, три по три стука.

Сердце вдруг забилось как собачий хвост, кровь ударила в голову. Мгновенно вспотели ладони. Сигнал! А ребята тупят, как бычки обоссанные, и на меня уставились. Вот тебе и муштра, вот тебе и палки. Ой! А я-то чего сижу? Я же над ними командир!

Резко вскакиваю на ноги. Командую отрывисто, невольно подражая ундер-офицеру Фомину:

– К оружию! Примкнуть штыки!

Вскакиваем на ноги, хватаем мушкеты из пирамиды. Левая рука уже сама тянется к поясу, вынимает штык из ножен и отточенным движением сует втулку штыка в паз на стволе. Бросаю мушкет на сгиб локтя левой руки, достаю из лядунки надорванный загодя патрон, который нужен для досыпания пороха на полку. Елки-палки, надо все же завести себе натруску. И карман на камзол нашить под это дело.

Так, надо еще ремень снять, чтобы не мешался, и в сумку его. Вроде все, готов.

Ну, с Богом!

– Становись!

Ребята встают как договаривались, в две шеренги по три человека. Мы еще загодя решили, что палить будем тройками. Цели заявляет старший тройки – я для первого ряда, то есть для Степана и Никиты. Сашка – для второго ряда из Еремы и молчуна Алешки. Но лучше, конечно, слушать меня. Осталось теперь мне самому разобраться, куда стрелять, кто враги и прочее. После залпа старший тройки начинает отсчет перезарядки. На счет «семь» – это которое на армейском «ларме гоше», в смысле что «оружие налево», как раз середина цикла заряжания на двенадцать счетов – дает залп вторая тройка. И так далее.

Идем быстро. Барабанщиков нет, потому задаю ритм вслух, стараясь выдержать темп в сто двадцать бит.

– Раз! Раз! Раз, два, три! – бросаю быстрый взгляд через плечо. Ребята молодцы, держат строй.

Наша коротенькая красная стенка заняла собой всю колею узкой лесной дорожки. Капрал назначил нам позицию буквально в полусотне метров от места предполагаемой засады. Там очень удобная елка росла, и дорога делала небольшую петлю, чтобы эту самую разлапистую ель обогнуть. То есть можно за лапами этой елки укрыться от прямого взгляда со стороны брода. Так что сейчас еще несколько шагов – и мы все увидим. А там, соответственно, все увидят нас.

Вот еще особенность моего организма. Как случается какой-нибудь критический момент, когда адреналин зашкаливает – так мозг начинает всякую ерунду в сознание вбрасывать. Помню, когда играли в четвертьфинале кубка города против василеостровской «Звезды», я перехватил мяч у самой штрафной, который неаккуратно вынес их защитник прямо мне на ногу, сместился вправо, и уже когда замахивался, чтобы пробить в дальний угол – в голове крутилась глупая песенка из интернетовского мультика – «я веселый таракан, я бегу, бегу, бегу». Вот и сейчас… Елки-палки, да что такое! Соберись, Жора! У нас тут сейчас немножко война будет, если ты забыл!

Вот и та самая ель. Я чуть-чуть прибавил шаг, а Никита, соответственно, слегка шаг сбавил, чтобы не сломать строй в этом небольшом поворотике. Ну здравствуйте, а вот и мы! Картина Репина «Не ждали».

На что я рассчитывал? В основном – на визуальный эффект. Все-таки после первого залпа особо не разберешь, сколько нас там. А мы даже вшестером на узкой лесной дорожке можем создать впечатление плотной стены. Да и вообще. В синхронно двигающихся солдатах есть что-то такое, завораживающее. Некий элемент психической атаки.

Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре. Со стороны брода раздались выстрелы. Сначала два, затем одиночный. Что там? Очень хочется побежать со всех ног, но нельзя. Держим строй. Раз-два, раз-два. Вывернули из-за елки. Быстро оглядываю всю картину, которая была до поры скрыта от моего взора низкими густыми еловыми лапами. Мозг вышел на режим мышления образами. То, что наш тренер называл «думать спинным мозгом». Слишком быстро происходят события, никак не успеть осмыслить их словами. Тем более та часть сознания, в которой происходит озвучка собственных мыслей, сейчас забита ерундой. Внутренний голос вовсю горланит «ни фига ты не попал, все равно я убежал, я веселый таракан, снова-снова убежал». Ну и еще образ на краю сознания висит – мой первый тренер, у которого я в подготовишках занимался, и его вечный крик: «Голову подними! Ты должен знать, куда отдашь пас, еще до приема мяча! Голову подними!»

У меня это хорошо получается. В смысле, вот это вот «голову подними». Я вижу всю картинку целиком. Четверка лошадей, карета, спиной ко мне двое в синих кафтанах и треуголках, один справа чуть выше, на кочке, спиной к дереву. С кремневым пистолетом в руках. Что-то в нем цепляет глаз, что-то с ним не так. Карета стоит. Одна дверца открыта. Та, которая справа. На козлах кучер, выражение лица типа «меня здесь нет». Будто он здесь не при делах и никакого отношения не имеет к разговору, который там ведется. Дальше, за каретой, видна еще одна повозка. Пара лошадей. Открытая, без крыши. Бричка, мы такой тип повозок уже сегодня видели. В ней мужик с внешностью Пьера Безухова из фильма Бондарчука, пухлая бабища под центнер и мелкий шкет. У открытой двери ближней к нам кареты стоит высокий мужчина с обнаженной шпагой. В сером парике с буклями, черный бант на хвостике. Белая сорочка с кружевами выбивается из-под короткого черного камзола без рукавов. Высокие сапоги. Огнестрела у него не вижу. Красных камзолов Ефима со товарищи тоже не вижу. Видать, на замене сидят, где-то за деревьями разминаются. Итого. Заявляем переменные. Кучера объявляем нейтралом, левую часть дороги бровкой, карету с открытой дверью – своими воротами. Мужик со шпагой – он, похоже, единственный защитник этой группы гражданских. Двое спиной ко мне в синем – враги. Тот, что у дерева, – враг. Там чуть дальше в кустах еще двое. Итого пятеро. Где остальные? Нет ответа. Да и не нужен мне ответ, если что не так – или судья свистнет, или тренер заменит. Все эти образы вспыхивают у меня в голове в один миг, внутренний голос успел проорать только два слога из «веселого таракана», а мои губы уже шевелятся, руки двигают мушкет.

– Право верх одиночка у дерева целься! – вот тоже ляп. Мы же не отрабатывали целеуказания! И я не знаю, как правильно указывать цель, и ребята о том не думали. Поймут ли они, что я сейчас ляпнул?

Прижимаю приклад к плечу. На краю сознания вспыхивает образ Фомина и его фраза про то, что пулю сильно вверх задирает. Совмещаю пластину прицела с ногами типа у дерева. Расстояние – метров двадцать. Краем глаза замечаю, как синхронно со мной поворачиваются ружья Степана и Никиты. Напрочь свихнувшийся внутренний голос радостно горланит: «Мы башня линкора “Бисмарк”, пыщь-пыщь!» И какая-то щенячья радость от того, что ребята меня поняли. Двигаемся как один человек, размноженный мастером спецэффектов!

– Пали!

Спускаю курок, отворачиваю лицо. Чик-пшш-быдыщ!

Бросаю мушкет на сгиб локтя левой руки, тяну правую к лядунке, веду отсчет перезарядки.

– Полку! Вынь патрон!

Слышу краем уха крик Сашки:

– Право дальний куст двое целься! – Ого! Это он мне подражает? Нет, надо обязательно потом отработать пометку цели. Должны же быть какие-то уставные команды на это дело?

Продолжаю считать:

– Скуси! Аморче!

Яростный крик на каком-то гортанном языке вроде того немецкого, на котором в кино злодеи разговаривают. Звон шпаги. Странно тихий звук одиночного выстрела.

– Ларме гоше!

– Пали!

Во, а это уже солидный, взрослый, слитный «быдыщ» армейских мушкетов.

– Шомпол! Прибей!

На счет «одиннадцать», уже возвращая шомпол в свое место под стволом, мы двигаемся вперед, проходя сквозь линию Сашкиной тройки. Краем уха слышу Сашкино «вынь патрон!», оно же «делай три!».

– Товсь!

Запах сгоревшего пороха бьет в нос. Проходим еще два шага, одновременно вскидывая приклад мушкета к плечу. Внутренний голос горланит: «Снова-снова убежал, все равно ты не попал!»

Глаз выхватывает картину: мужчина со шпагой спиной закрыл дверцу кареты, полусидя на ступеньке, шпагу выставил перед собой. Лошади ржут, кучер уже не на козлах сидит, а стоит у передних лошадей и держит их под уздцы. Как он так быстро там оказался?

Перед ним никого нет. Один из синих кафтанов на четвереньках улепетывает вверх по склону. Того, что был с пистолетом у дерева, тоже нигде не видно, на дереве, у которого он стоял, ясно светлеет пятно, где мушкетная пуля содрала кусок коры. Двое у дальнего куста стреляют из положения лежа. Судя по клубу дыма перед одним – стреляют в нас. Вижу, как второй смотрит прямо мне в глаза и тянет спусковой крючок своего мушкета. До него метров двадцать. Это, считай, КамАЗ с прицепом между нами поставить можно. А кажется, будто он стреляет практически в упор. И вот прямо сейчас меня убьет. Насмерть убьет! Командую:

– Облако дыма целься!

Второй мушкет разбойников выстрелил, явив то самое облако дыма, которое я заявил целью. Мы башня линкора «Бисмарк»! Пли!

Сашкина тройка выходит вперед. С удивлением замечаю, что речевой аппарат у меня включен и рот сам произносит: «Открой полку! Вынь патрон!» А руки на автопилоте сыплют порох на полку, переворачивают мушкет, закидывают патрон в ствол, тянутся к шомполу… Внутренний голос внезапно заткнулся, и в голове образовалась удивительная тишина. Я ли это вообще?

Где-то у брода грохнул еще один выстрел. Ружейный, но не наш. Наши австрийские мушкеты не с таким звуком бьют. Ба-бах! Ага, а вот это уже наши! И еще. Итого три выстрела.

– Прибей! – говорят мои губы. – В ложу!

Руки сами засовывают шомпол на место. Сашкина тройка не стреляла. Стоят, примкнув мушкеты к плечу, и что-то выцеливают. Взяв ружья наизготовку, выдвигаемся тройкой в первую линию. Вижу тех двоих у дерева. Один сидит, прислонившись спиной к дереву, другой стоит на коленях, руки подняты вверх и таращится на меня ошалелым взглядом. Мужчина у кареты все так же сидит на ступеньке, шпага прислонена к ноге, а сам он деловито шурует коротким шомполом в пистолетном стволе. И откуда только у него пистолет взялся? А если был пистолет – чего он за шпагу хватался? Тишину в голове нарушает робкое хрипение внутреннего голоса: «Я веселый таракан, я бегу-бегу-бегу». Вижу краем глаза движение справа.

– Право верх цельсь! – кричу, одновременно припадая на правое колено, заношу вбок левую ногу и поворачиваю ружье направо. Степан и Никита повторяют мой маневр. Над головой вижу штык. Краем глаза отмечаю, что Сашкина тройка встала у нас за спинами вторым рядом.

Там, впереди, между деревьями, виден мужик в синем кафтане, несется к нам со шпагой в руке. Метров десять, вряд ли больше. Быстро бежит, ишь ты.

– Пли!

Попали? Ни черта не видно! К черту стрельбу, пойдем в клинч!

Командую:

– В штыки, вперед!

Вскакиваю и бегу, держа мушкет наперевес. Краем сознания отмечаю, что вперед бежит только моя тройка, а Сашкина остается сзади, на перезарядке. Не, ну это правильно, конечно. Только в следующий раз надо будет как-то договориться, когда по тройкам работаем, а когда надо и всем вместе.

Мужик в синем лежит на спине, руки задрал вверх, в глазах ужас. Рукоять его шпаги лежит у дерева. Лезвия нигде не видно. Может, во мху где-то? То, что шпага сломалась, – это хорошо. Клинок нам пригодится, Ефим просил такие ему приносить, на ножи распускать. Быстро оглядываю поле боя. Так, у кареты все спокойно. Кучер держит передних лошадей, Сашкина тройка ощетинилась штыками во все стороны. У второй повозки – которая бричка – тоже все нормально. Тип с внешностью Пьера Безухова так же стоит у лошадей и держит их, тучная женщина тихо скулит, с силой прижимая к своему рту ладони. Малец встал в бричке в полный рост с суровым выражением на детской мордашке, отважно закрывая своей спиной колени женщины.

Смотрю на двоих, которые были у кочки. Один лежит лицом вниз. Ему сзади связывает руки кушаком Сила Серафимович. Откуда он взялся? Второй сидит, привалившись спиной к дереву, держится за плечо и рычит сквозь зубы. Рядом стоит капрал Годарев и смотрит куда-то в сторону брода.

Вот, собственно, и весь бой.

Кручу головой, пытаясь понять, что делать дальше.

Из глубины леса идет капрал Смирнов с напарником и тащат на импровизированной волокуше из двух жердин тело. В красном камзоле. Кто?

Ефима нигде не видно.

Так же тройкой возвращаемся к карете. Я иду впереди, с ружьем наперевес, Степан и Никита ведут пленного, заломав ему руки и нагнув головой к земле. Вот черти, а когда они успели ремни на мушкеты нацепить? Опять какой-то провал в памяти!

Героический защитник кареты в белой сорочке, который все так же и стоял с пистолетом наизготовку, обращается ко мне:

– Слава богу, вовремя вы подоспели! Как тебя зовут, братец?

А меня озноб по коже пробил. А как, собственно, меня зовут? Я веселый таракан? «Я бегу, бегу, бегу», – с готовностью отозвался внутренний голос. А мушкет уже вскинут «на караул» к правому плечу, рот же сам, не спросив моего разрешения, издает какие-то звуки. С удивлением слышу:

– Патрульная группа Кексгольмского пехотного полка, честь имею!

По-хорошему, надо бы еще каблуками щелкнуть, но под ногами влажный грунт и мох. Ну его.

Из леса по ту сторону от дороги робко крадется бородатый мужичонка в серой мятой рубахе. Делаю движение в его сторону, но мужчина с лицом Пьера Безухова делает успокаивающий жест.

– Это свои. Это Васька, паскудник, кучер мой. Удрал, да? А ну-ка иди сюда, уши тебе оторву!

Понятно.

Из кареты – а я уже стою рядом с ней – раздается женский голос:

– Кексгольмцы? Я верно услышала? Счастье-то какое! Кексгольмцы, родненькие вы мои!

Женщина? Ага, а вот и она. Мужчина в белой сорочке подает ей руку, помогая сойти со ступенек кареты.

– Как же здорово, что это именно вы! Дядюшка будет особенно этому рад! Я всегда знала, что мой дядюшка – отличный учитель! Вон каких орлов выпестовал! Какие же вы молодцы, солдатики! – Странная какая-то женщина. Вроде бы улыбается, но голос такой… будто она говорит не то, что думает на самом деле.

Смирнов с напарником дотащили волокушу, и я увидел, кто там. Фух! Не Ефим. От сердца отлегло. На волокуше лежал тот кожевенник из Кексгольма, чье имя я так и не узнал, а спросить стеснялся. Ведь по идее мы уже полгода как были знакомы. Как-то неприлично будет сказать, что я не знаю, как его зовут. Обидится же. Ведь он тогда со своей английской бритвой спас нас от пыток цирюльней…

В книгах про войну я в свое время подметил одну закономерность. Когда бой движется к победе – главный герой всегда теряет сознание. И неважно, Фродо это из «Властелина колец» или капитан Артемьев из «Товарищей по оружию». Правило одно: главный герой теряет сознание и не участвует в тех делах, что творятся между победой и торжеством.

Потому что после боя творится некрасивая проза жизни. Пленных пинками и ударами прикладов сгоняют в одну кучу у дерева. Собирают и раскладывают на траве трофеи – оружие побежденных. Притаскивают из леса убитого наемника. Раздевают его, потому что убитых здесь хоронят в чем мать родила. Одежда – очень дорогое удовольствие. Особенно такая, как у этого покойника. Капрал Годарев носится вперед-назад, раздавая указания и опрашивая каждого участника перестрелки, пытаясь составить общую картину скоротечной стычки. Смирнов с задумчивым видом рассматривает деревья и что-то считает, шевеля губами и загибая пальцы. На шипящего от боли пленного наемника, который держится за плечо, всем плевать. Хотя вон, с пленными Сила Серафимович о чем-то беседует на лающем гортанном языке, чем-то похожем на немецкий. А кожевенник из Кексгольма вон лежит на земле с наспех сделанной повязкой на голове, с которой уже натекла приличная лужа крови. Дышит тяжело, глаза закрыты. Видимо, в отключке. Рядом с ним стоят Степан и Никита и оторопело таращатся на кровь. И я… Чего я опять пешком встал, башкой кручу и ничего не делаю? Заняться нечем, что ли?

– У вас не найдется кусочка сахару? – спрашиваю я у женщины. Капрал Годарев оборачивается и обжигает меня гневным взглядом. Нашел время, мол. Да плевать.

Сахар здесь есть. И стоит он… К примеру, пуд муки Ефим покупал за пять копеек. Фунт сахара стоил в пять раз дороже. Фунт – это небольшой кусок в кулак размером. Сахарная голова, как ее тут называют. То есть сахар здесь – это экзотическое боярское лакомство, но мне он нужен было для другого.

Боярыня растерянно переглянулась с мужчиной в сорочке, после чего тот залез в карету и достал оттуда круглую бумажную коробку. В которой лежали уже наколотые небольшие кусочки сахара. Интересно, они это лакомство для детей готовили или для лошадей?

– Вот, пожалуйста, угощайтесь, – кажется, у них тоже разрыв шаблона. Вон как растерянно говорят. Что, не знают, для чего нужен сахар в полевых условиях? Так сейчас покажу!

Хватаю кусок, вытаскиваю из лядунки надорванный патрон, высыпаю порох вместе с пулей на землю, раскатываю бумагу в лист, кладу на ближайший камень и начинаю массивной рукоятью шпаги толочь на нем сахар в пудру.

– Степан, роди нитки. Прямо сейчас! Небольшими отрезками, в палец длиной. Никита, с тебя чистые тряпки. Бегом!

А то ж так и будут пялиться на раненого, пока он совсем не отойдет. Штатного лекаря в нашей группе нет, потому на оказание первой помощи никто даже не дернулся. Хорошо хоть сюда дотащили, а не в лесу бросили, черти! Хотя, если по правде – что им оставалось делать? Звонить в «скорую» с мобилы, что ли? Хоть тряпкой башку замотали, и то дело.

Так что первой помощью займусь я. Не умею, но видел, как поступала бабушка с открытыми ранами. Хуже точно не станет.

– Держи! – командую Степану, и тот приподнимает кожевенника и укладывает его голову себе на колени. Панталоны в крови будут… хоть бы подстелил что-нибудь. Ну да это его проблемы.

Развязываю повязку. Бегло осматриваю длинный глубокий порез на голове. Его парик, походу, остался где-то в лесу, повязку мужики накладывали уже на обнаженную голову. А вот ворсинки от разбитого парика густо торчат в ране. Наскоро протираю порез мокрой от крови тряпкой и густо сыплю прямо в рану сахарную пудру. Достаю шило, свожу края кожи, прокалываю, продеваю нитку и делаю узелок. И еще один. И еще. Получается, конечно, криво. Но всяко лучше, чем если так оставить.

Краем глаза замечаю, как барышня из кареты о чем-то беседует с Силой Серафимовичем. И обращается к нему «дядя Сила». Хм, а она что, в обморок от ужаса падать не собирается? Тут же как бы кровь, и вон там убитый валяется. А она как ни в чем не бывало светскую беседу ведет. И говорит так, будто Сила Серафимович ее давний знакомый. Хотя по лицу старого солдата видно, что он слегка растерян от такого напора женщины. Кто она такая? Впрочем, это не мое дело.

А Ефима нигде не видно.

Когда я закончил шить рану кожевеннику, капрал Годарев приказал мне заняться раненным в плечо пленным. Ну да, ну да. Инициатива чревата исполнением. Взялся оказывать медицинскую помощь – оказывай всем. А потом на очереди еще один, с пулей в ноге. Есть чем заняться. Учитывая, что хирург из меня такой же, как и из любого телезрителя, насмотревшегося «Доктора Хауса»… С другой стороны, хуже не сделаю. А если сделаю – так этих басурман и не жалко. Тем более что у меня начался отходняк после адреналинового выброса и появилась сильная нервная дрожь. Руки ходуном ходили. Ну уж извините, граждане пленные. Лечу как умею. А умею я лишь перевязки. Ну и вот швы накладывать сейчас первый раз попробовал. Если хотите, могу попробовать вынуть пулю из раны разрядником. Будет больно, предупреждаю сразу. А, ты ж по-русски не понимаешь, басурманин! Тогда просто так терпи, без предупреждений.

Наконец-то появился запыхавшийся Ефим. Жив, курилка!

– Ушел, гад! – едва отдышавшись, сообщил он капралу Годареву. – Но так-то он не самый главный в этой команде, так что пусть его.

– А почему не самый?

– Так он, небось, отрядный кузнец был. А где это видано, чтобы кузнец в шайке за старшего был?

– Кузнец, говоришь? – Максим Нилыч вскидывает бровь. Не, это не его жест. Это он подражает Фомину, зуб даю. Уж очень неестественно на его лице такая мимика смотрится.

– Ну да. Кто ж еще с собой будет слитки железа таскать? Точно кузнец. Вон, гляди, что он уронил там, у дерева. Свезло ему. В кармане камзола слиток лежал, вот в него пуля и угодила. Чудной такой камзол, с кучей кармашков, да покрой будто фартук у мастерового…

С этими словами Ефим вынул из сумки и протянул Годареву какой-то предмет, похожий на слиток.

Максим Нилыч повертел его в руке, хмыкнул и отбросил в сторону. Прямо к моим ногам.

Вот что мне резануло глаз в том типе у дерева. Он пистолет держал не так, как принято держать кремневые пистолеты с изогнутой рукоятью. А так, как обычно держат пистолеты герои кинобоевиков моего времени. Двумя руками, левая поддерживает правую…

А Ефим показал не железную пластину, а титановую. Маленькую такую, в ладонь величиной. С надписью на английском «Front» с одной стороны и «Back» с другой.

Покореженную пулей титановую пластину от бронежилета двадцать первого века.

Глава 15

А про ход боя в подробностях мне так никто и не рассказал. Как только я управился с ранеными, так сразу мой шестак построили и отправили сопровождать кареты с благородными пассажирами. Так и сказали господа капралы: мол, вот вам полдюжины солдат, ваше сиятельство, они проводят вас до Юглы. Во избежание, так сказать.

И все. Кто где стоял, кто откуда стрелял, каков был замысел, как все развивалось – это капралы обсудили меж собой, а мне сообщать не стали. Так, какие-то куски да эпизоды в разговорах слегка промелькнули. Посмеялись над тем наемником, который умудрился попасть под залп шести мушкетов и уцелеть. Пули сбили с него треуголку, перебили шпагу и пробили сумку на боку, а сам целехонек. Только перепуган до ужаса, непрерывно крестится да читает молитвы на латыни. Удивились везучести «кузнеца», которого сбило с ног нашим залпом, а он смог удрать. Сначала на четвереньках улепетывал, а потом продышался и бросился бежать со всех ног. Посетовали по поводу Никона – так, оказывается, звали кожевенника из Кексгольма. Он получил саблей по голове от наемника, который остался сторожить лагерь. Ефим смог взять его живым, лупанув своим фирменным прямым в голову, пока тот отвлекся на Никона. Ну и все, в общем-то. Большего мы узнать не успели. Построились, перезарядили ружья, забили поплотнее пыж из просаленной бумаги, сняли штыки, чтобы не мешались, и отправились в путь. А сортировка трофеев, похороны единственного убитого нападавшего и даже доставка раненого в лазарет – это уже без нас. Причем Лука Исаакович Симанский – тот самый дворянин с внешностью киношного Пьера Безухова – предлагал подвезти несчастного Никона до ближайшего полкового лазарета или иного какого врача. Но Ефим почему-то отказался. Сами управимся, мол. Не смеем вам досаждать.

Мы теперь изображаем из себя мобильную пехоту, хе-хе. Двое едут на бричке, с мальцом и тучной женщиной, двое на подножках кареты княжича, и Сашка на запятках. Доволен, небось, как слон. Ведь ему оттуда видно больше, и не собьют те, до кого он задираться будет. А он будет, он такой.

Меня же боярыня взяла в оборот и вынудила сесть внутрь кареты.

Так и сказала:

– Ну что же вы, милый мальчик! Садитесь к нам в дормез! Будете нас охранять прямо отсюда. Не все же моему супругу с обнаженной шпагой сидеть да сторожить! Тем более он будет занят беседой вон с Лукой Исааковичем, – и кивнула в сторону мужчины с внешностью Пьера Безухова, которому княжич тоже предлагал сесть в карету.

Я попробовал несмело возразить, что, мол, да я и так как-нибудь управлюсь, но княжич покровительственно хлопнул меня по плечу и сказал:

– Да не теряйся, солдат! Садись. Будешь потом всем рассказывать, что ехал с князьями в одной карете! – и подмигнул так покровительственно.

А я и не теряюсь. Ну, то есть мне не по себе, конечно. Но не от близко стоящих высокородных князей, а просто… Отходняк колотит. Дрожу как осиновый лист, несмотря на летнюю июльскую жару и плотный камзол. А еще нательная рубаха пропотела так, что чувствую запах собственного пота. И вот таким дрожащим вонючкой в карету к ним лезть? Что-то так себе идея. Вдруг это какое-нибудь вопиющее нарушение этикета? И они сейчас улыбаются, а потом с такими же улыбками спину на лоскуты распустят? Хотя, с другой стороны, мне же все равно надо как-то пробовать с ними разговор завести. Да и барышня вроде бы словоохотливая. Погреть уши не помешает.

На вид ей лет двадцать пять, не больше. Ненамного старше меня. Но держится так, будто я мелочь пузатая, а она седая, мудрая и опытная бабка. Да и одета она не так, как другие дамы. Обычные женщины здесь как одеваются? Примерно как в моем мире одеваются мусульманки с Кавказа или из Средней Азии. Никакой косметики, минимум украшений, строгое платье в пол, длинные рукава и обязательно платок на голове. Такой, чтобы полностью закрывал волосы, лоб и щеки. Причем так выглядят все – от крестьянок до зажиточных мещанок и прочих продавщиц на рынке. Я прям даже первое время думал, что попал в какой-то параллельный мир, где в России повсеместно внедрили ислам. Это уже потом выяснилось, когда Ефим взялся меня учить молитвенным правилам, что так положено ходить женщинам во всех авраамических религиях. Не только в магометанстве, но и в иудаизме, и в христианстве.

И имена тут… Исаак и Абрам – это вполне христиане, а не евреи, как в моем времени. Потому Лука Исаакович – это обычный русский человек православного вероисповедания. Да и боярыня, Мария Абрамовна Черкасская, – тоже вполне православная. Как и ее отец, Абрам Федорович Лопухин, – православный и ни разу не иудей. Непривычно как-то. Так вот Мария Абрамовна одета совсем не так, как другие женщины этого времени. Во-первых, никакого головного платка. Светлые волосы уложены в прическу, лоб, щеки и шея открыты. На голове кокетливая шляпка, закрывающая лишь макушку. Платье по местным меркам весьма открытое и фривольное. Потому как я запросто могу разглядеть ее обнаженные ключицы. Рукава платья не доходят даже до локтей, а тонкие светлые перчатки – до середины предплечья. То есть между перчаткой и рукавом виден обнаженный дамский локоток. Да и на лице еле заметно угадываются румяна. И глаза слегка подведены какой-то хитрой косметикой. Это очень… непривычно, скажем так. Ощущения были, как если бы на урок математики вместо нашей школьной Елены Петровны пришла бы молодая практикантка из педучилища в мини-юбке и открывающем живот топике. Какой там Лопиталь с Тейлором, я вас умоляю!

В общем, я судорожно сглотнул и попытался отвести взгляд от ключиц боярыни. То есть начал крутить головой и глазеть по сторонам.

Карета внутри оказалась достаточно просторная, с длинными мягкими диванами. Считай, полноценные спальные места, прям как в железнодорожном вагоне повышенной комфортности. Такой тип карет назывался словом «дормез». Они были предназначены для дальних путешествий. В них и правда можно было спать, есть, работать с бумагами. Жутко дорогая и статусная штука, работы французских мастеров. Переводя на понятные мне мерки, это прям целый лимузин премиум-класса. Длинный, габаритный, с рессорами из кожаных ремней и высокими колесами, обитыми чем-то вроде покрышки. То ли железом, то ли сыромятной кожей… Или это просто грязь налипла и потому так выглядит?

Уф. Разглядывание интерьера и устройства этой люксовой повозки меня немножко успокоило. Сердце перестало биться как собачий хвост, а нервная дрожь отходняка то ли поутихла, то ли не так заметна на фоне тряски. Так, небольшой холодок остался, и все.

По местным меркам дормез идет мягко. Хотя как по мне – трясет будто в старом трамвае, что катится по разбитым рельсам где-нибудь в заброшенной промзоне. Но для здешних, наверное, такой трамвай и вовсе считался бы запредельным комфортом.

Делаю морду кирпичом и прислушиваюсь к разговору.

Их звали Петр Петрович и Мария Абрамовна Черкасские. Он – сын «того самого» Петра Борисовича Черкасского, князя. По лицу Луки Исааковича видно, что Петр Борисович для него тоже «тот самый», и он выказывает всяческое почтение к отцу Петра Петровича. Боярыня тоже не из простых. Хотя говорит Луке Исааковичу, что она не из «тех самых» Лопухиных, а боковая ветвь. Но тем не менее все же княжна. По ее словам, генерал Василий Абрамович Лопухин, командир Рижской дивизии, к которой был приписан наш полк, – ее дядя. Сам же Лука Исаакович Симанский трудится на должности «предводителя дворянства Псковского уезда». Пес его знает, что за работа такая. Вроде бы не самая топовая. Судя по тому, как с ним беседует Петр Петрович, предводитель дворянства – это что-то вроде управдома. Какая-то административная работа, на уровне завхоза.

Лука Исаакович едет в Юглу на бал с сыном Сашенькой и его мамкой. Я как-то даже слегка дернулся, когда услышал это снисходительное «мамка», будто речь о прислуге. Но после пары осторожных вопросов выяснилось, что мама – это кормилица, по совместительству няня. А мать здесь так и будет – мать. Ну или матушка, если вежливо. То есть мать и мама здесь часто два разных человека. И да, мама – это должность прислуги. Эк у них тут все наворочено…

Сначала они, разумеется, обсуждали происшествие с нападением. Пальба, бой, все дела. Так выяснилось, одному наемнику Петр Петрович лично пробил плечо шпагой. А я-то все гадал во время перевязки, почему у того колотая рана, вроде же мы в них с мушкетов стреляли… Еще они с Лукой Исааковичем обсуждали странность нападения. Будто целью была бричка Симанских. Хотя вроде дормез с гербами князей Черкасских должен быть более знатной добычей. А как по мне – все так и должно быть. Показали серьезность намерений и готовность убивать на менее значительной жертве, чтобы сделать богатую жертву немножко сговорчивее.

Впрочем, надолго заострять внимание на этом событии не стали. Ну разбойники и разбойники, напали и напали. Судя по всему, это не такая уж и редкость для путешественников этого мира. А почему охрану с собой не взяли? Ну как? Вообще-то взяли. Просто их буквально сегодня утром выслали вперед, чтобы они в Югле подготовили все к прибытию. Так вот и вышло, что во время налета из серьезной силы – только княжич Черкасский со шпагой и парой дуэльных пистолетов. Которые, кстати, сноровисто заряжала Мария Абрамовна, пока Петр Петрович со шпагой в руке отгонял разбойников. Какая необычная дама. Судя по реакции Луки Исааковича, умение обращаться с оружием совсем не характерно для здешних женщин.

Да и то, кто бы мог подумать, что разбойники решатся на такое дерзкое нападение? Тут же неподалеку дорога войсками битком набита, на что они рассчитывали? Вот и нарвались. Жертвам нападения на подмогу пришел патруль солдат, и все, каюк шайке. Досадно, правда, что казнить их не станут. Матушка-императрица Елисавета Петровна запретила смертную казнь. Так что сошлют разбойничков в ссылку али на каторгу. А куда сошлют? В Сибирь? Пф! Да Господь с тобой, солдатик! Где она, та Сибирь! Куда-нибудь сюда недалеко сошлют. Вон, по весне известного московского разбойника Ваньку-Каина палач клеймом заклеймил и отправил в ссылку как раз в Эстляндию. Болота осушать. Вот и этих туда же, наверное.

В общем, обсуждать разбойников аристократам быстро надоело, и беседа у них перешла на морские дела. У Луки Исааковича кто-то из родственников был связан с морем. Петр Петрович когда-то учился на гардемарина, да и его отец, «тот самый» Петр Борисович, – тоже. И, насколько я понял, отец Марии Абрамовны также был морским офицером, дослужился до капитана и вышел в отставку, перейдя на статскую – то есть гражданскую – службу. Он рано умер, оставив дочь незамужней сиротой, после чего ее дядя, Василий Абрамович Лопухин, взялся подобрать партию далекой подмосковной племяннице. Где-то в этой байке проскользнула неискренность, но разве ж то мое дело? Хотят травить мореманские байки – пусть травят.

В какой-то момент Мария Абрамовна решила, что не стоит мне сидеть мебелью, и приплела к беседе.

– Скажите, Гоша, а откуда вы так хорошо разбираетесь в лекарском деле? Вы где-то этому учились?

Я аж опешил.

– Э-э-э… Прошу прощенья, но я не лекарь. Лекарское дело – это сложная и комплексная дисциплина. А я просто промыл и заштопал раны. Это даже не военно-полевая хирургия. Просто обычная доврачебная помощь.

Княжна взглянула на мужа и улыбнулась, будто привела аргумент в каком-то только им двоим известном споре.

– А вот еще скажите, зачем вы сыпали в рану сахар? Я же видела, вы растолкли сахар в порошок и засыпали.

Интересно, какого ответа она от меня хочет добиться?

– Ну так это… сахар хорошо рану сушит. Если рана тщательно промыта от грязи и ее потом высушить вот таким способом, то нагноения не будет и рана легко зарастет, без осложнений.

– Ну вот видите. Притворяетесь простым солдатом, но при этом с легкостью употребляете ученые слова, – и ехидно так пальчиком покачала. И еще подмигивает, ишь ты!

Я упрямо помотал головой. Нет уж, не надо из меня тут врача делать. Маловато желания заниматься оспой, тифом и сифилисом, извините. Но княжна не отставала:

– А скажите, можно ли сахаром лихорадку вылечить?

Блин. Вот сейчас еще бы медицинские консультации давать, когда у самого знаний на уровне уроков ОБЖ в школе. Ну и немножко маминых рассказов. То есть материнских. Тьфу, запутали совсем!

– Сахаром – нет. Тут надо общие силы больного поднимать. Лучше, конечно, натуральным медом. Вылечить не вылечит, но сил телу прибавит, поможет с болезнью бороться.

– Вот как, значит. Общие силы больного поднять, – и снова со значением посмотрела на Петра Петровича.

Ну ладно. Хотят, чтобы я умничал, – сейчас выдам какой-нибудь шибко умный афоризм из популярных сетевых пабликов.

– Знаете, ни один врач никогда не лечил, не лечит и не будет лечить человека. Врач лишь помогает выздороветь. Ну и советует, как не заболеть. Остальное – в руках Божьих.

О, вроде нормально зашла мудрость из интернета. Благородные охотно взялись обсуждать Божье провидение. Зато от меня отстали.

Через некоторое время мужчинам захотелось покурить. Петр Петрович стукнул кулаком в стену кареты, давая кучеру сигнал остановиться.

Судя по холодному взгляду голубых глаз Марии Абрамовны – ей того и надо было. Как только мужчины вышли, она сменила тон:

– А расскажи-ка, братец, кто у вас нынче в полку командует и что про него солдаты в быту говорят?

Кто командует? Ясно кто. Его высокоблагородие Максим Иванович Макшеев. А что про него говорят? Понятно что. Тяготится полковник своей службой и упрашивает генерала отпустить его в отставку. Ходят слухи, что он даже денег копит откупных.

Женщина кивнула каким-то своим мыслям.

– А есть кто из офицеров в полку, кого прочат на его место?

Ну и вопросики!

– Не могу знать! Но в обществе поговаривают, будто пришлого назначат. Может, даже из немцев.

Мария Абрамовна кивнула каким-то своим мыслям. Княжна… В мое время девчонки такого возраста вовсю по дискотекам отплясывают, особенно кто из «золотой молодежи», одни тусовки на уме и ветер в голове. А эта вроде и выглядит неплохо, а уже чувствуется, что взрослая и пожившая, с немалым опытом. Недобрым таким опытом. Впрочем, как я уже говорил, это не моя печаль. А уж раз со мной разговаривают, то надо и в свою пользу похлопотать.

– Мария Абрамовна, а вы сможете замолвить за нас словечко?

Женщина с легким прищуром взглянула на меня.

– За вашу дюжину? Отблагодарим, не сомневайся.

Я потряс головой.

– Да нет, нам-то чего, у нас жалованье есть. Солдату лишнего не надо. А вот… Вы же наверняка расскажете об этом происшествии вашему дядюшке? Может, и за весь наш полк словечко замолвите?

Княжна заинтересованно кивнула:

– Продолжай.

– Тут такое дело. Все войска на зимовку на север уйдут, в Дерпт и Нарву, закрывать дорогу на Петербург. Но ведь наверняка кого-нибудь с юга Чудского озера поставят, стеречь дорогу через Псков и Новгород. Хорошо бы нас поставили, а? Вы шепните словечко его превосходительству. Уж очень нам неохота в Лифляндии зимовать. Еще с прошлой зимы наелись. А?

Мария Абрамовна слегка улыбнулась:

– Вот, значит, как. Мало того что лекарь, так еще и в географии смышлен.

Я прикусил язык. Видимо, досада отразилась на моем лице, потому как женщина мне задорно подмигнула и рассмеялась.

– Хорошо, хорошо, замолвлю словечко дядюшке. Тем более раз уж тут такая оказия случилась…

Мужчины закончили с перекуром и погрузились в дормез, расселись на диванах, и карета тронулась. Мария Абрамовна изобразила обворожительную улыбку, захлопала глазками и обратилась к Луке Исааковичу:

– Скажите, пожалуйста, господин Симанский. Вы ведь на Псковщине предводитель дворянства? А ежели вдруг какие армейцы на зимние квартиры вставать будут – то полковые квартирмейстеры с вами же разговаривать станут, верно? Не мотаться же в Новгород к Петру Борисовичу по каждому чиху?

* * *

Мыза. Странное такое слово. Вообще-то это большая помещичья усадьба, как на картинке в учебнике. Лужайки, дорожки, деревца, беседки в парке, большой дом, в котором можно разместить штук десять коммунальных квартир, несколько хозяйственных построек – конюшни там, кузни, обслуга всякая. Гостевые домики, хорошо оборудованный выход к озеру, лодочки… В общем, усадьба такая, что многие «новые русские» из закрытых коттеджных поселков обзавидовались бы роскоши и размаху. А называют все это великолепие – мыза. Прям диссонанс какой-то. Чем им не нравятся слово «усадьба» или «поместье»? Надо ж взять слово из языка здешних народов – то ли латышей, то ли литовцев – и переделать на местный манер. Получается мыза. Ну да пусть, раз им так хочется. Мне-то тут не жить. Мы свое дело сделали, сопроводили почетным караулом княжича с княжной и Симанского с сыном и прислугой. Сдали с рук на руки княжеской охране, и – «можете быть свободны». И княжна Мария Абрамовна, которая вроде так охотно со мной болтала в дороге, – даже взглядом не удостоила. Будто мы с ребятами мебель какая. Интересно, она хоть просьбу-то мою вспомнит? Впрочем, так или иначе ассоциативный ряд всплывет. Кексгольмский полк – предводитель псковского дворянства Симанский… Ну а вдруг?

Охрана у княжича Черкасского, кстати, так себе. Два человека всего. Не, конечно, серьезные такие дядьки. Лет под сорок, с пистолетами, шпагами, все дела. Но – двое. Они что, действительно бы смогли отбиться от более-менее крупной шайки разбойников? Впрочем, то не мое дело. Зато у них, охранников Черкасского, свои собственные слуги имеются. Так и приехали – четверо слуг четы Черкасских и пара слуг их охранников. Красиво жить не запретишь! Интересно, а слуги могут себе своих слуг нанять?

Кстати об охране… Дерзкое нападение наемников – оно же явно преследовало какую-то конкретную цель. Тот тип в бронежилете наверняка рисковал не просто ради добычи. И цель его здесь, в усадьбе, тьфу, блин, то есть мызе. И вопрос об охране в свете последних событий – он ведь совсем не праздный.

Так-то сама мыза охранялась весьма неплохо. Оно и понятно – сюда перед смотром дивизии соберется весь генералитет со чады и домочадцы. Потому округу патрулировали конные и пешие драгуны из Тобольского полка. Из любой точки приусадебного парка можно было увидеть минимум одну патрулирующую пару драгун. Так что, думаю, даже если этот убежавший «кузнец» решит догнать наших клиентов и сделать им что-нибудь плохое, то вряд ли у него что-нибудь получится. Хотя все равно, охрану надо слегка взбудоражить. Привести в тонус, так сказать. Чтобы активнее чужаков искали. А для приведения в тонус чужих военнослужащих у меня есть специально обученный, шебутной и не по размерам борзый солдат Сашка. Ну а его долго упрашивать не надо. Характер такой, что уж теперь.

Когда уже приблизились к Рижскому тракту, по которому растянулись подводы Нарвского полка, Сашка сцепился с пешими патрульными тобольцами.

– Эй, ссыльные каторжане! Что за внешний вид расхристанный, вы на службе или на прогулке?

– Че? Ты что несешь, бесноватый! – тобольцев долго упрашивать не надо. Видимо, шутка про то, что в Сибири живут только каторжники, они слышат не в первый и даже не в сотый раз. И шутка эта их изрядно бесит.

Наверное, нехорошо так поступать. Но, глядя на злорадные ухмылки Никиты и Степана, я подумал, что драка с чужаками здесь очень популярная и уважаемая забава.

Слово за слово – и завязалась потасовка. Недолгая. Все-таки шестеро на двоих – итог немного предсказуем. Обоих драгун уложили в траву, обложили бранью и довольные собой трусцой побежали к перелеску. А сзади раздался давно ожидаемый крик: «Наших бьют!»

Ну вот и хорошо. Вот и славно. Теперь драгуны будут рыскать по округе и искать обидчиков. А если еще с нарвцами сцепятся – так вообще замечательно будет. Драгуны-то все в синих драгунских мундирах, а мы в красных пехотных камзолах. И нарвцы тоже. Станут ли тобольские разбираться, кто их обидел? Пехота ведь вся на одно лицо! А уж шведу с его бронежилетом прорваться через патрули оскорбленных и разозленных тобольцев… Причем по нему видно, что за него на крик «наших бьют» никто не впишется… Ну пусть рискнет, я не против.

* * *

Когда совсем стало вечереть, я завел свой шестак в первую попавшуюся на пути деревенскую церквушку на вечернюю молитву. Они здесь есть, православные церкви. В Лифляндии не только лютеране с протестантами живут. Один из наших остался у церкви с мушкетами и шпагами, потому как в церковь с оружием не пускают. И менялись по очереди. Ребята свечки ставили за то, что сегодня Господь уберег их от пули, за здравие раба божьего Никона и за все хорошее против всего плохого. Молился и я. Истово молился, вспоминая все тексты, которым учил Ефим. Вдыхал полной грудью курящийся ладан, гундел себе под нос то же самое, что нараспев читал зычным голосом деревенский батюшка, размашисто крестился… Мне очень нужно было видение, как тогда, зимой, в Вырице. Увидеть бы этого толстого мужика из электрички и спросить про пластину от бронежилета… Раз тогда получилось с ним связаться – вдруг и сейчас сработает?

Но нет. Вот уже и вечерний молебен закончился, и деревенские разошлись, и мои все вышли, а я все жгу свечки у образов и бормочу молитвы.

– …Ты и ныне владыко Господи, услыши нас, молящихся Тебе. Пошли, Господи, невидимо десницу Твою, рабы Твоя заступающую во всех, а имже судил еси положити на брани души своя за веру, царицу и Отечество, тем прости согрешения их, и в день праведнаго воздания Твоего воздай венцы нетления…

Не сработало. Не пришло видение. Однако же случилось другое. Через полчаса чтения молитв я вдруг понял, что мне больше не страшно. А еще я понял, что все это время от того момента, как Сашка сказал про сигнал, и всю перестрелку, и всю дорогу до Юглы, а от Юглы до этой безвестной деревушки краем от колонны нарвских – все это время мне было страшно. Где-то между почками и селезенкой сидел страх и морозил, морозил, морозил…

А сейчас – отпустило. Ушла дрожь, пропал холод. Расслабились мышцы плеч и шеи. А они, оказывается, все это время были чуть ли ни судорогой сведены. От страха. А думал – ружье с ранцем тяжелые…

Я просто боялся.

А теперь не боюсь.

Перекрестился еще раз, поклонился образам и вышел на улицу. Нахлобучил парик, надел треуголку, закинул мушкет на плечо, бросил шпагу в ножны. Улыбнулся и приобнял за плечи братьев из моего шестака. На душе было легко и хорошо.

Пора домой. В полк.

Глава 16

– А ты что, казак, что ли? О какой доле в добыче речь, Жора? Ты, братец, на службе у государыни. И сам ты есть государственный человек. Потому трофей, что в бою берешь, – он не твой, он государыне принадлежит. Да тем, кто государыней поставлен службу служить как ее полномочный представитель. Соображаешь? А там уже на их усмотрение. Ежели вдруг решат тебя как-нибудь отблагодарить – то будет тебе награда какая пожалована. А не будет – так не будет, и не смей роптать. – Ефим говорил зло и яростно, разрубая ладонью воздух в такт словам. – Ишь чего удумал – долю ему подавай! За долей сейчас тебе одна дорога: в шайку к разбойникам. По которым давно уже каторга плачет. И которых наш брат-солдат стрелять будет по всем дорогам, где ни встретит.

Вот так вот. У писателя Филатова его Федоту-стрельцу хотя бы пятак на водку давали. А мне с той добычи – шиш без масла.

Три вьючных лошади со всяким награбленным барахлом, вещи и оружие шведских наемников, куча другой мелочи – все было доставлено порутчику Нироннену. Часть трофеев прибрал к рукам приехавший из Риги полковой квартирмейстер, другую часть отправили командиру батальона майору Небогатову. Разве что лошадьми порутчик Нироннен сам распорядился. Пошептался о чем-то с Германом и решил, что еще одна упряжка для ротного хозяйства лишней не будет. Потому пара лошадей нам, а Герман за третью лошадку отдаст более-менее нормальный возок. Всем с нашего рейда хорошо. Только вот мне как-то… Хотя с крестным скандалить – дурное дело. Если он так решил – значит, на то есть причины.

Я раздосадованно махнул рукой и тяжело опустился на лавку.

– Плохо дело, Ефим. Плохо.

Чтобы как-то отвлечься и успокоиться – кручу в руках треуголку. Надо бы ее как-то почистить, что ли. Изнутри весь фетр пудрой перепачкан. Может, какую-нибудь сменную подкладку придумать да менять почаще? А то ж скоро вонять будет, как кроссовки после летних сборов…

Ефим понял, что я не намерен продолжать конфликт, потому сменил выражение лица со старшинского «я не брал, поэтому не отдам» на заботливое, из серии «добрый дяденька поможет несмышленышу». Оно и понятно. Выразить участие да сочувствие – это бесплатно, потому можно в любое время и в любых количествах. Даже оптом и без расписки. Моральная поддержка – отличная замена серебряным рублям.

– Да разве ж плохо? Ты, Жора, сам подумай. Мундир у тебя есть, кашу ешь с мясом, бритвы аглицкие в капральстве целых две, банька – все как положено. Да и за артелью уже какой-никакой запасец имеется. Немного, но все же. Сегодня вот вечером ножик тебе смастерю из того обломка шпаги, что ваш шестак пулей разбил. Вот тебе еще прибыток. И зачем связываться с монетами? Вина пить? Так ты только скажи, все равно свою часть всю не выбираешь. Хоть сейчас ведро тебе поставлю, а то и два. В карты или кости сыграть? Ну это нет, не позволю, плохо ты разбираешься в этих играх. Тем более вы с ребятами вон поинтереснее штуки придумали. Или, может, в веселый дом сходить? Так это я тоже организовать могу. Тебя-то с твоим лицом барчука несмышленого как липку обдерут. А я нормально сторгуюсь. А? Ну сам посуди, зачем оно тебе – деньга? Только хлопоты лишние от них.

Веселый дом – это цирк, что ли? С медведями и дрессированными обезьянами? Вот интересно, а как здешний цирк выглядит? Хотя о чем это я. Судя по тому, как этот жук меня разводит – все-таки какая-то доля мне полагалась. Вон, Ефим жалованье всей артели себе забирает и всячески им крутит-вертит. Так что запросто мог и мою долю прикарманить. Не, ну, конечно, капральство у нас всем обеспечено справно, тут не отнять. Все при всем… Но…

– Ну раз так… – понуро киваю я. – Ты мне другое скажи, крестный. С того барахла, что у разбойников трофеем взяли, смог бы я долг в восемьсот рублей закрыть?

Ефим аж взвился:

– Сколько??? Ты это… кхе… Что ж такое учудил, на восемьсот рублей? Да на эти деньжищи вся рота полгода столоваться может! Да мне позументы в двести встали, а ты!

Тут Ефим вдруг закашлялся. Или взаправду от возмущения, или чтобы еще чего-нибудь не сболтнуть. Да ладно? Позументы, говоришь?

Позумент – это расшитый манерным шитьем и всякими узорами капральский нарукавный галун. Ну то есть желтая лента с ткацким выпендрежем. Двести рублей, значит. А рекрута у охотников за головами взять – сто. Интересно получается. А кому он деньги заносил? Уже здесь, в полку или еще там, в ландмилиции? Так-то, с одной стороны, в полку кадровый голод. А с другой стороны, вакансий свободных крайне мало. По крайней мере в бытность мою и. о. ротного писаря я узнал, что к ротам приписано и получают жалованье немало «мертвых душ». В том числе и совсем малолетние дети. Жалованье на них начисляют, выслуга лет им в зачет идет, а в полку они не появляются по причине того, что еще и ходить-то толком не умеют. А как война – так их срочно отправляют в отпуск по состоянию здоровья или переводят куда-нибудь в гарнизон. На бумаге, естественно. Отправляют ли жалованье этим «мертвым душам» – про то я не знаю. Вряд ли. Скорее всего, тот, кто хлопотал за то, чтобы этих в полк приписать, еще и сам приплатил. Вероятно, с этих денег формируется ротная, батальонная и полковая «черная касса» для всевозможных финансовых операций, которые идут в обход официальной полковой бухгалтерии.

И вот какая закавыка получается. Чтобы солдат перевелся из вполне комфортной службы в ландмилиции на не очень комфортную службу в полк, он должен был быть как-то замотивирован. Или получить более прибыльную должность, или чтобы избежать наказания. У солдата жалованье семь рублей в год, у капрала – десять, а ундер-офицер уже тридцать получает. Так-то разница невелика, но должность дает какие-никакие возможности. Все-таки капрал – это уже не рядовой солдат, это уже какая-никакая, а ступенька. Но стоит ли эта ступенька того, чтобы Ефим заносил ажно двести рублей?

И заносил ли? Хм, а не пора ли мне узнать, как тут дела делаются?

– Значит, говоришь, позументы?

Ефим перестал кашлять, глянул на меня искоса… Знаю я этот его взгляд. Будто он вообще ни о чем таком не думает и в лице как бы совсем не меняется. Я резко отклонился назад, и тяжелая ладонь Ефима пролетела мимо. Все так же сидя на лавке обозначаю ему удар ногой в бедро. Просто обозначаю, дав понять, что я его могу одним движением на землю сбить.

Крестный досадливо крякнул, чертыхнулся, отодвинул локтем мою ногу и полез в кисет за табаком.

– Растешь, малец.

– Просто ты повторяешься, крестный. Предсказуемый стал, – я скромно пожал плечами.

– Так а что мне с тобой хитрить-то, Жора? Чай, не чужие люди. Хоть во Христе, а все равно родня.

– Угу. Но ты от темы-то не уходи. Что там про позументы?

– Ну а что позументы… Знаешь ли ты, Жора, кто в полку лучше всех играет в карты? Ну или в кости? – и хитро так взглянул из-под бровей.

Я задумался.

– Ну, наверное, Семен Петрович… Или вон у капрала Смирнова видел, что его солдаты с утра и до утра стаканчик трясут… Но я вроде про другое спросил.

– А я тебе по делу и отвечаю. Не гадай, не угадаешь. Лучше всех в полку играет на деньги, если хочешь знать, его благородие господин секунд-майор Генрих Стродс.

– Полковой квартирмейстер? Картежник? – ошарашенно переспросил я. – Так это… и часто он играет? А господин полковник знает? Картежники – они же азартные. Весь полк по миру пустить могут…

В голове у меня закрутилась картина, как наш главный полковой завхоз в образе Кощея, над златом чахнущего, проигрывает в карты все наше жалованье, снабжение, переплавляет на монеты бронзовые полковые пушки… брр!

Ефим ухмыльнулся.

– Не волнуйся. Господин Стродс очень хорошо играет. Просто великолепно. Ему иной раз даже за стол садиться не надо, чтобы выиграть. Соображаешь?

– Э… не очень. Это как так?

– А вот так. Как столкуются между собой вельможные люди – так квартирмейстеру сразу карта прет. И в тот же вечер или через день глядишь – он и в выигрыше остается. То двести рублей выиграет, то пятьсот… Но иногда бывает, что и проигрывает. Причем тоже не абы кому, а тем, кто вчера в офицерском салоне собутыльничал. А ежели вдруг не майоры да полковники вечеряли, а лишь порутчики и ротмистры, да не в салоне, а в кабаке – то назавтра карта прет его подчиненным, ротным каптенармусам. А иногда и фуриеры с унтерами в кости садятся играть. И непременно выигрывают. Понимаешь?

О как.

– То есть… Но зачем такие хитрости? Разве нельзя напрямую передать из рук в руки то, о чем уговорились?

– Ну тут две причины. Первая – это что если все как положено на бумаге через казну оформлять, то эта самая бумага пойдет через все штабы и управления ажно в Петербург. И застрянет там надолго. Бывает, что даже на год, а то и на два… Причем чтобы не застряла бумага, опять же надо поехать туда, в столицу, в самую канцелярию графа Шувалова и с кем-нибудь важным сыграть в карты.

– То есть дать взятку? – кажется, я начал понимать, о чем он.

Ефим недовольно поморщился.

– Фу, какие ты плохие слова говоришь. И где только нахватался такого? Запомни, Жора. Мздоимство – это плохо. Взятки – преступление, а взяточники – государственные преступники. Их надо бить батогами и отправлять на каторгу. Но при этом коротать досуг за карточной игрой – вполне обыденное занятие служивого сословия. Да и карточный долг – это, как говорят, дело чести. Долговые расписки по карточному долгу – они даже надежнее долговых векселей, что на гербовой бумаге писаны да печатями скреплены. Другое дело, что азарт – грех смертный есмь, потому после карточного стола следует зайти в церковь, поставить свечку, исповедоваться да покаяться батюшке в своем грехе. А он на тебя епитимью наложит, чтобы, значит, не грешил больше. Небольшую. Не знаю, как их благородия Богу молятся, а нам, нижним чинам, епитимья обычно скромная – пожертвовать на церковные нужды десятину от выигрыша, а то и поменьше. Можно даже распиской. Понимаешь?

Я покачал головой.

– Не очень. Зачем расписки? Почему нельзя сразу монетами?

– А где ты их столько наберешь, монет-то? Они что у тебя, на деревьях растут, что ли? Это в Петербурге монетный двор есть, где любую монету чеканят. И в столице ее, монеты этой, навалом. Золотой рубль, серебряный, медная копейка да грошики на размен… А чуть в глубинку отъехал – так и все. Раз в год скатается боярин с товаром в столицу, расторгуется, вернется обратно в свое поместье, да по разным распискам монету людям раздаст. А люди эту монету или в церковь снесут, или вовсе в кувшин запрячут да закопают где-нибудь на черный день, в запас. А дальше опять до следующего большого торжища по памяти живут, как встарь повелось, – ты мне, я тебе.

Ага, ясно. Бартер, взаимозачет и своего рода черный безнал.

Ефим докурил, выбил трубку о подошву башмака и принялся чистить мундштук тонкой щепкой.

– Вот ты думаешь, чего я в артели монеты жалованья не раздаю? Ведь вроде каждому из вас по полтиннику в месяц жаловать должны, верно?

Ну, тут-то все даже мне понятно.

– Так ведь с общего котла столоваться – оно дешевле выходит. То ли каждый на себя будет готовить – розница, дорого. А оптом, на всех, – так на круг с каждого по чуть-чуть, а едим сытно.

Ефим согласно кивнул.

– Так-то оно верно, Жора, но не совсем. Как думаешь, сколько раз с весны полковой казначей звонкую монету на жалованье привозил?

В смысле? Ефим жалованье не раздавал потому, что его не было, что ли? Как такое может быть? А капрал тем временем продолжил:

– Вижу, начинаешь понимать. При этом и котел у вас сытный был, с мясом. А как постные дни наступали – так лука и чеснока в каше было в достатке. И бритвы всякие аглицкие удачно сменял, и сукно на камзолах доброе, не выцветает да не расползается после первого дождя. А?

– То есть получается, что все снабжение нашей артели, а то и роты, ты по безналичному расчету делал? А остальные артельные старшины так же делают? А господа офицеры? Это они придумали такие схемы? Но ведь это все запросто может…

На этот раз Ефим решил отойти от шаблона. Он придавил башмаком мою ногу и резко толкнул плечом. Я попробовал было вывернуться, но куда там! Крестный просто сбил меня с лавки и прижал к земле всей своей массивной тушей, выдавливая воздух из легких, пока я не захрипел. А потом он немножко ослабил хватку и проговорил менторским тоном:

– Вот тебе сразу два урока, Жора. Первый – есть вещи, о которых нельзя говорить вслух. И которые даже думать надо только шепотом. Особенно тебе. Ты своим языком себе уже на пять суровых приговоров наболтал. Не будь ты в солдатах – вмиг в каторжане определили бы.

С этими словами он слез с меня, и я с придушенным сипением втянул теплый летний воздух. Блин, все-таки как чудовищно силен крестный! Прямо медведь!

Я отдышался и вопросительно посмотрел на Ефима.

– А… А второй урок какой?

Крестный грустно усмехнулся.

– А второй урок простой. Ты можешь считать себя сколь угодно шустрым и проворным, и даже можешь радоваться, когда увернешься от неприятностей, – и Ефим покачал в воздухе своей огромной ладонью, – только вот сильный не станет с тобой в салочки играть. Сильный попросту задавит. Причем задавит походя, даже не обратив внимание, какой ты быстрый, ловкий и сноровистый. Понял?

Понял. Чего ж не понять? Про черные и серые схемы много кто знает, но вслух не говорит. Потому как это теневая, криминальная сторона жизни местного общества. И эти теневые правила игры уже сложились, окутались традицией и круговой порукой. Нарушать или ломать их – вредно для здоровья. И то, что крестный в курсе этих схем, говорит лишь о том, что он сам как-то связан с теневой жизнью. Может, потому что приграничье, ландмилиция, все дела. А может, еще какая причина есть.

Елки-палки! Вот он мне голову морочит, а на главный вопрос так и не ответил.

– Ефим, так ты от темы-то не уходи. Что там с позументом?

– А с позументом все просто. Играешь в кости с уважаемыми людьми из общества. Те, в свою очередь, играют в карты уже с более уважаемыми людьми. Потом командир роты или батальона пишут на тебя представление, а полковой батюшка к присяге приводит. Затем ротный каптернамус приглашает в кабак, вина испить да в кости сыграть. Можно, конечно, и не соглашаться. Только вот есть тьма-тьмущая способов службу невыносимой сделать. Или вовсе в рядовые разжаловать. Так что идешь и играешь. Все просто.

– Но сначала все-таки представление.

– Разумеется. Сначала тебя представят к званию, а потом ты идешь играть. Считай, что это проверка такая. Справишься – значит, соображаешь, что к чему, и можно тебя ставить на хозяйство. Сбережешь, не растранжиришь и солдат своих по миру не пустишь. Ну а не найдешь, чем с каптернамусом сыграть, или вдруг на принцип пойдешь – то и нечего тебе делать в управляющих. Не твое это.

– Так то в управляющих. А капрал – он разве ж управляющий?

– А кто же еще? У капрала в хозяйстве две дюжины взрослых мужиков. Считай, как средних размеров деревенька, разве что без чад и домочадцев. А капрал – он здесь как деревенский староста выходит. И на правах старосты тебе командует: иди, Жора, готовь свой шестак к выступлению.

И правда. Пора собираться. Наша рота выходит на соединение с батальоном и дальше со всем полком двигается к Риге. На дивизионный смотр. Нам же, как лучшей роте, выпадает доля бегать взад-вперед вдоль полковой колонны и быть в каждой бочке затычкой. А мне еще вечером очередной урок французского Мартину Карловичу давать, так что дел действительно невпроворот.

* * *

Помню, когда в свое время ходил на игру топовых команд премьер-лиги, вместе со мной на стадион шла огромная толпа болельщиков. Битком набитые вагоны метро, два километра от станции до стадиона полностью заполнены массами людей. И они все идут, идут, втягиваются через многочисленные входы в чашу стадиона и… как будто пропадают. Сидя на трибуне как-то не ощущаешь, что вот это море людей в клубных цветах – это те самые пятьдесят тысяч человек, которые больше часа тянулись по дорогам парка на Крестовском острове. И вроде бы все оно само по себе организовалось. Небольшие группки патрульных солдат «голубой дивизии» в своих скафандрах особо не замечаешь, желтые жилетки стюардов и волонтеров, регулирующих движение толпы болельщиков, тоже как-то в глаза не бросаются. Как-то оно вроде бы само получалось – раз-два, и многокилометровая густая толпа людей уже аккуратно сидит каждый на своем месте на огромном многоярусном стадионе. И как-то даже в голову не приходило, какой труд за этим стоит – быстро и без конфликтов разместить по своим местам такую массу людей.

Вот, казалось бы, наша батальонная колонна. Более километра пеших солдат, повозок с непонятно откуда взявшимся и непонятно зачем нужным имуществом, снующие туда-сюда всадники, большая группа измученных мужиков, сопровождающих многострадальные полковые пушки, рев волов и ржание лошадей, скрип, лязг, чавканье грязи, стук топоров и бранные словечки. Полк же и вовсе большая такая человеческая многоножка от горизонта до горизонта. Но если весь хлам, именуемым словом «обоз», аккуратно составить в полевой лагерь, а солдат построить в ровные парадные шеренги – то получается не так уж и много народу. Не хватит даже, чтобы сектор на стадионе заполнить. Всего-то две с небольшим тысячи человек. Пригородная электричка в выходной день больше дачников за раз перевозит, чем людей в полку.

Сначала идем кто во что горазд, но появляется всадник, что-то говорит порутчику, тот пару слов капралам – и батальонные колонны неуловимо меняются, приобретают какой-то более упорядоченный вид. Потом еще словечко, и еще, и вот уже к месту лагеря подходит не толпа чумазых оборванцев, а вполне приличная полковая колонна. Хотя, в отличие от стадиона, у нас на руках нет билетов и мы понятия не имеем, куда идем. Правда, мы выгодно отличаемся от обычных зрителей со стадиона тем, что каждый из нас много часов занимался строевыми экзерциями. И если стюарда болельщики могут и проигнорировать, то к словам капрала солдаты относятся с большим вниманием. Муштра – она все-таки не просто так придумана. Да и шпицрутен – неприятная шутка, что уж там.

Полевой лагерь дивизии был оборудован между Ригой и той самой мызой Югла, на которой мы с ребятами уже были. Вроде бы обычное заросшее травой поле, а на раскисшей дороге стоит группа всадников. Дивизионный генерал-квартирмейстер и полковые квартирмейстеры – его подчиненные. Все с большими кожаными планшетками, какими-то бумагами и сворой посыльных. Тут словечко, там словечко, несколько энергичных движений карандашом по бумаге, сорвавшийся в галоп всадник-посыльный – и вот на поляне как по мановению волшебной палочки появляются ровные ряды повозок, организованно разбиваются палатки, будто из ниоткуда на другой стороне дороги формируется загон из жердей, куда возничие уводят распряженную тягловую скотину. И вроде бы сам по себе, из ниоткуда возникает военный городок, чем-то похожий на те римские палаточные лагеря, что я видел на картинках в учебниках истории.

И только посыльные летают по раскисшей дороге туда-сюда. Да и у нашей марширующей колонны вдруг появились все те офицеры, что были записаны по штату. И каждый из них знал, что делать, куда вести свою роту, где размещать повозки, откуда брать дрова и воду. А кто не знал – тот доставал из сумки шпаргалку и подглядывал. А если вдруг и в шпаргалке ничего не понятно – тут же возникал посыльный от квартирмейстера с подсказкой.

Чудеса, да и только. Похоже, я был несправедлив, когда считал, что местные офицерики только пьянствовать в Риге горазды. Утрамбовать несколько километров солдатско-тележной массы в компактный палаточно-жердевой квадратик у них получилось достаточно быстро и без каких-либо заметных накладок.

Полковые лагеря располагались веером на равном удалении от большого поля близ озера Югла. Квартирмейстеры старались выдерживать примерно полверсты между лагерями и версту до мызы. Наша рота была отряжена в посты по периметру лагеря и в патрулирование своего участка дороги. Со строгим наказом – не позволять разбредаться личному составу. Полковник Макшеев собственной персоной присутствовал в лагере, раздавая последние указания офицерам перед завтрашним смотром. А те уже, соответственно, доведут порядок выдвижения до капралов ближе к ночи. А пока же капралы с деревянным аргументом в руках смотрят, как солдаты приводят мундиры в порядок после марша. Подшивают, поправляют, чистят ружья и бесчисленные пуговицы, подпудривают и укладывают парики…

Рижская дивизия генерала Лопухина – это оказалась очень даже крупная группа войск. Целых девять полков пехоты: Второй гренадерский, Санкт-Петербургский, Второй Московский, Киевский, Выборгский, Казанский, Нарвский, Ростовский и наш Кексгольмский полки. Еще к дивизии были приданы один гусарский, два кирасирских, два драгунских полка и несколько тысяч донских казаков, но вся кавалерия ушла еще две недели назад под Чернигов. При дивизии остался только один драгунский полк, Тобольский. С этими драгунами мы уже были знакомы. Сашка всей роте растрезвонил, как он лихо накостылял дюжине тобольцев при незначительной нашей помощи. И что удивительно, некоторые ему даже поверили. Ну-ну. Ох, довыпендривается он когда-нибудь…

Вскоре после заката прошел рундом ундер-офицер Фомин и сменил караульных. На посты заступило капральство Смирнова, уже нарядное, опрятное и со сверкающими в лунном свете пуговицами. А мы пошли быстренько ужинать, приводить себя в порядок и слушать наказ Ефима про то, что и как будем делать завтра на смотре. Причем все надо сделать быстро, потому что в четыре часа утра мы снова в караул. То есть на приведение себя в парадный вид и сон у нас чуть меньше шести часов.

За те два дня, что мы толкали полковые телеги десять верст от деревни до Риги, усталость накопилась изрядная. Хотелось спать и есть. Но кроме того, был и какой-то мандраж. Как-никак, завтра мой первый парад. И выглядеть на нем я должен молодцом. А это значит что? Ага, правильно, Жора. Доставай шило, готовь пальцы.

Глава 17

В шесть утра еще темно. Только-только наступили утренние сумерки, а Ефим уже рассылает ребят будить денщиков господ-офицеров по разным уголкам нашего палаточного лагеря. Семен Петрович с другими старыми солдатами разводит костры, а мы, молодые, вышагиваем по периметру, создавая бравый вид. Ну и, конечно, бдим на всякий случай. Скученность народа большая, всякие происшествия нужно гасить в зародыше. И если в плане драк и конфликтов особых проблем не случалось – у бойцов нет ни сил, ни свободного времени на глупости – то вот конфликты из-за отхожих мест уже бывали. Все-таки без малого две тысячи взрослых мужиков собрались на достаточно тесном пространстве. И некоторым, которые ленились слишком далеко отходить «до ветра», приходилось давать дополнительную мотивацию. Ну, в общем-то и все. Ничего более полезного нашим караулам за ночь делать не пришлось.

День сегодня предстоит трудный. Верно говорит солдатская присказка, что смотры и парады для солдата будто свадьба для лошади. Голова в цветах, а… хм… вспотеешь, короче. Нашей же роте, назначенной считаться лучшей ротой всего Кексгольмского полка, предстоит весь день провести в караулах и патрулях. Сначала одна часть роты охраняет лагерь, другая же выстраивается цепочкой до самой поляны смотра, чтобы исполнять обязанности регулировщиков. Подсказывать выдвигающимся ротам полка куда кому вставать. С рассветом порутчик Нироннен возьмет несколько ребят и пойдет на поле. Размечать места расположения рот на нашем участке специальными пронумерованными дощечками, чтобы избежать толкучки и путаницы. Ну прямо как на школьной линейке. Только вместо табличек «первый а» и прочий «пятый гэ» будут выступать флаги рот и батальонов. Ундер-офицер Фомин, словно тень, возникает из ниоткуда то у одного капрала, то у другого, вполголоса раздавая ценные указания.

На сам смотр мы не идем, будем наблюдать со стороны. Наша лучшая рота отправится на мызу, сменять тобольских драгун в карауле. Сами тобольцы после мероприятия отправятся на Украину, догонять остальную кавалерию. Мы же будем стоять истуканами с блестящими штыками, охраняя покой и безопасность всего высшего света дивизии со чады и домочадцы, кои изволят устроить эту, как ее там… То ли бал, то ли прием… Не знаю, как аристократия называет здесь свои грандиозные пьянки.

Утром нас сменит следующая рота. То есть те несколько часов сна, что я урвал этой ночью, мне должно хватить на сутки. Так что силы следует экономить. Ну, раз надо – значит, надо.

Адъютант майора Небогатова одолжил Мартину Карловичу свои карманные часы. И раз в полчаса порутчик дает знак своему денщику Федьке, а тот уже на маленькой походной рынде отбивает время. Это – для нас. Чтобы примерно понимали, что сейчас должно по графику происходить, куда идти и что делать.

Семь утра. Барабаны пробили зорю. Солдаты споро выползают из палаток, начинают приводить себя в порядок и помогают друг другу облачиться в мундиры. Завтрак уже готовится в котлах на множестве костров. Занимается рассвет. Эх, жаль… если бы светало чуть попозже, то это море костров от горизонта до горизонта выглядело бы гораздо красивее. Завтрак не только у нас, но и вообще во всех полковых лагерях, что раскинулись вдоль дороги на сколько хватает глаз и даже дальше.

Восемь утра. Завтрак окончен, барабаны бьют построение. Мы с ребятами снимаем с рогаток длинные жердины, которыми еще вчера обозначили вход в лагерь и споро растаскиваем их в стороны. Ундер-офицер Фомин стоит у дороги с двумя солдатами и готовится направлять выходящие на построение капральства, одно за одним. Почему так? Потому что полковник Макшеев – большой фанат всевозможных крепостей и укреплений. И его полк, что на зимних квартирах в Кексгольме, что в прошлых летних лагерях, всегда занимался построениями внутри крепостей, острогов и редутов. Вот и сейчас мы имитируем ворота, через которые полк должен выйти и быстро развернуться.

А в руках у Фомина – копье! Вот это номер! Ундер-офицер мушкетеров – и вдруг с копьем! Чего это он? Что за архаизм?

– Сам ты копье, дурень! – ругает меня Ефим. – Это называется «протазан». По артикулу ундер-офицерам мушкеты не положены, они должны с протазанами быть. Потому как их задача не стрелять, а этим самым протазаном указывать цели. Да и вообще чтобы по ним определять, где заканчивается одна команда и начинается другая. Полуротам и капральствам свои прапоры не положены. Потому протазан – он как бы вместо него.

Ого! А я и не знал. Кстати, насчет целеуказания…

– Господин капрал! – мы стояли у ворот вдвоем, рядом никого не было, но я на всякий случай решил обращаться по артикулу. Все-таки смотр, мало ли что. – Я ж все хотел спросить еще тогда, после боя с разбойниками. А как при залповой стрельбе линиям цели указывают? Нам этого никто не говорил…

Ефим поморщился.

– Говорили. Подробно рассказывали и показывали. Еще там, в Луге. Я думал – ты знаешь. Вон как справно ваш шестак палил.

Я замялся.

– Не, мне лично не говорили. Как-то мимо прошло. Может, всем говорили, а я в это время копал?

Ефим посмотрел вдоль дороги и рассеянно ответил:

– Может, и так. В общем, им, протазаном, и указывают. Напомни мне завтра, поэкзерцируем дюжинами. Оно всегда полезно.

Разговор окончен. Что-то там Ефим такое увидел и отошел от меня.

Профессиональный жаргон – удивительная штука. Еще год назад слово «экзерция» вводило меня в ступор. Экзотика, нагромождение непонятных букв и вообще непонятно что такое. А сейчас вон – «поэкзерцируем», легко и без запинок. Это слово вскользь бросает мне человек с внешностью, далекой от образа профессора лингвистики. И я воспринимаю его как должное. И даже мышцы ног начинают предательски ныть в ожидании пытки шагистикой. Хм. Нет. Шагистика – не то слово. Слишком гражданское, слишком неправильное. Все равно что футбольный матч назвать словосочетанием «поиграли в мяч». Не звучит. Так что – экзерция.

– Уснул, солдат?

Ундер-офицер Фомин вытаскивает меня из лингвистических грез. Половина девятого. Солнце уже довольно высоко над горизонтом. Полк более-менее построен в колонну и начинает движение. Барабанщики – впереди. Полковые знамена развернуты, командир полка со своими штаб-офицерами верхами гарцуют в голове колонны. Фомин снимает нашу полуроту с караулов у палаточного лагеря и посылает к поляне, где будет проходить смотр. Угрюмый порутчик Нироннен остался сзади, пинать и подгонять самых нерасторопных солдат.

Девять утра. Полк прополз мимо меня и начал втягиваться в размеченные для него сектора на поляне для смотра. На удивление легко прокатились все четыре пушки артиллерийской команды нашего полка. Полверсты без единой поломки. Молодцы пушкари! Залатали колеса своим шайтан-трубам. А то страшно вспомнить, как они с ними мучились на марше!

Половина десятого. Со стороны мызы инженерные службы дивизии успели соорудить нечто вроде ограждения из жердей, вдоль которого начинают собираться зрители. Барышни в нарядных платьях с пышными юбками, детишки, солидные мужчины в штатской одежде. Или, как тут принято говорить, в партикулярном платье. Нас расставили редкой цепью вдоль этого самого ограждения. Штыки примкнуты. Задачи следующие. Во-первых, разумеется, следить, чтобы никто не выбежал на поле во время всего смотра. Болтаться под ногами марширующего батальона – вредно для здоровья, знаете ли. Во-вторых, защитить гражданских, если вдруг какая лошадь понесет и полетит прямо в толпу. На этот случай начальство дало прямое указание – встречать бешеных коней в штыки. Без малейших сомнений. Хм, а что, у нас тут будет что-то, что может напугать коней? Хотя да, пушки же… Наверняка салютовать будут, или еще чего.

Без четверти десять. Мимо нас верхами прошла кавалькада совсем высокого, дивизионного начальства. Тут я немножечко опешил, если честно. Начальство – это ажно семь штук генералов. Семь! На девять полков пехоты – семь генералов! Да все такие красивые, с плюмажами, с золотыми кистями на всех перевязях и ремнях, золотыми шарфами… Что-то я не очень понимаю, в чем тогда ценность генералов, если их здесь почти столько же, сколько полковников? Плюс за генералами ехала еще свита офицеров чином поменьше, но тоже достоинства не ниже майорского. М-да…

Но, с другой стороны, это внушает некоторый оптимизм. Если тут столько генеральских должностей – то, может, и правда есть возможность дослужиться до такого звания простому солдату? Не такое уж оно и высокое, получается? Ага… Мечтать не вредно. Плох тот солдат, который не мечтает. В эти времена сказано, нет? Вроде Суворов говорил, а вот когда…

Пройтись пешочком от палаточных лагерей до смотрового поля у полковых колонн получилось быстро. А вот дальше дело застопорилось. Выстраивание полков в линии заняло более часа. Причем не обошлось без накладок: при развертывании линии порядки Выборгского полка наехали на место для строя Санкт-Петербургского полка, создалась толкучка, суета и неразбериха. Один из генералов даже вынужден был лично подъехать к полкам и что-то объяснять полковникам, активно жестикулируя. Унтеры постоянно выбегали из строя, указывали куда-то в толпу своими протазанами, кричали капралы… кое-где даже пускали в ход стеки, шпицрутены и обычные затрещины. Лишь к полудню огромная толпа людей в красном кое-как выстроилась в аккуратные батальонные коробки.

Да уж. А я так торопился занять свое место в оцеплении. Боялся пропустить зрелище. Зря. Все действия на смотре происходили очень, очень неспешно. И, кажется, основной фишкой смотра было многократное дублирование команд от старшего начальника к младшим. «Начать движение!» – говорил утром полковник Макшеев. Но не полку, а своему адъютанту. Тот поворачивался к начштаба и говорил: «Приказ его высокоблагородия начать движение!» Начштаба кивал и говорил уже своим адъютантам: «Начать движение!», те поворачивались к стоящим рядом майорам, те – к капитанам, и уже от капитанов ехали люди к ротам, чтобы там порутчики передавали унтерам все то же «начать движение!». И только когда во всей этой цепочке «начать движение» прозвучит из уст капрала – в колонне начиналось хоть какое-то шевеление.

На дивизионном смотре в эту цепочку добавили еще огромное такое звено в виде семерых генералов с толпой адъютантов и офицеров штаба дивизии. Причем ведь каждый участник слышал команду генерала. Но нет, даже не шевелился, пока не получит приказ по цепочке от своего непосредственного начальника. Так и должно быть, что ли?

Потом было приветствие полков. Такое же замедленное и заторможенное. Генералы неспешно подъезжали к полку, говорили ему что-то, что с такого расстояния я слышал как:

– А? А?

Потом пауза, еле различимые крики капралов:

– А! А! А-а!

И, после ощутимой паузы, многоголосый лай нескольких тысяч болельщиков, тьфу, то есть солдат:

– Ава-ава-ава-авава!

После чего генералы ехали к следующему полку и все повторялось.

– А? А?

– А! А! Ага!

– Ава! Ава, ава ав-Ааа!

А зрители ничего так, смотрят не отрываясь. Хотя этому действу до динамики парадов моего времени очень и очень далеко. Одно радует – мой полк выглядит лучше других. Все линии ровненькие, отвечают слаженно, знамена нарядные, желто-красные. У других все хуже. Потому что и сами они бестолковые, и вообще.

Какой-то малец поскреб пальцем жестянку на моей патронной сумке. Я резко повернул голову.

– Дяденька, а это у вас герб какого полка? – робко спрашивает пацаненок лет четырех-пяти.

Строгим менторским тоном отвечаю:

– Видишь вон в центре значка решетка и воротца? Кексгольмцы мы.

– Да? – глаза ребенка расширились.

– Да, – и улыбаюсь в ответ. – Наш полк – во-он там стоит. Видишь, желтые знамена с красными фламами? Это мы.

Я его узнал. Это был тот самый Сашенька, сын предводителя дворянства Симанского, которого мы встретили в лесу. Маленький мужчина, который, стиснув детские кулачки, своей спиной старался закрыть дородную кормилицу, хотя роста хватало лишь прикрыть ее колени. А он узнал нас. И с детской непосредственностью стал рассказывать всем зрителям про то, как мы спасли его от свеев в ближайшем лесу.

Смотр еще только начинался, а по группам зрителей уже пополз шепоток, в котором словосочетание «Кексгольмский полк» встречалось в разных вариациях. Зрители с удовольствием обсуждали происшествие и всевозможные слухи вокруг него. Благо медленное действо на поле не мешало вести сторонние разговоры. Да уж, связи с общественностью – великое дело. Вон, рекламу полку сделал. Глядишь, и поможет чем-нибудь. Кстати о разговорах. Надо бы мне не столько на поле глазеть, сколько погреть уши на беседах местного бомонда. Я тут все равно навроде мебели стою, и на меня внимания никто не обращает…

Смотр продолжался где-то часов до четырех дня. Приветствия, прочтение какой-то пафосной речи перед полками, затем большой молебен где-то на полчаса. Маневры батальонами и перестроения дивизии в одну и в две линии. М-да… Вот перестроения меня откровенно не порадовали. Если мы так медленно и печально будем выстраиваться в зоне действия артиллерии противника – добром это не кончится. Все делается очень, очень неспешно. В среднем уходит где-то полчаса на маневр. За такое время можно было бы легким бегом метнуться до горизонта и обратно. Хотя, конечно, почти что километровая линия злых мужиков в красных камзолах со сверкающими на солнце штыками внушает, знаете ли. Так что зрители ничего, вроде довольные.

Под конец программы было торжественное марширование полков мимо группы генералов и громогласный быдыщ из всей дивизионной артиллерии. А это почти три десятка жутко громких орудий. Да, устроить салют в конце парада – хорошая идея. После орудийных залпов не знаю кто как, а я лично проснулся и даже взбодрился. И публика вон, улыбается, все довольны. Да и я, чего греха таить, под впечатлением. Это, конечно, не показательные выступления ВДВ, но ощущение сопричастности к тем парням, что маршируют в поле, грело душу. И все восторженные дамские охи я спокойно воспринимал и на свой счет тоже.

Смотр наконец-то закончился, зрители потянулись обратно к мызе. Уф. Передышка. Честно говоря, стоять истуканом по стойке «смирно» столько часов подряд меня изрядно утомило. Радует лишь, что никаких происшествий не было. Лошади не кидались, дети куда попало не выбегали, все прошло хорошо.

* * *

На небольшой полянке у хоздвора мы наскоро перекусили тем, что принес нам из лагеря Семен Петрович – пресные лепешки с молоком и по паре яблок. После чего меня на инструктаж отозвал к ундер-офицеру Фомину Ефим.

– Слушай внимательно, Жора. Рота сейчас будет патрулировать мызу снаружи. Но для караулов внутри генеральская охрана выберет в помощь к своим еще несколько солдат из наших. Ты, скорее всего, попадешь в число выбранных. Потому как тебя приметил и княжич Черкасский, и его охранники. Ясно? Так вот. Твоя задача – молчать и не отсвечивать. Никаких лишних вопросов, никаких уточнений, никаких косых взглядов. Усек?

– Так точно! – послушно делаю тупое лицо.

Фомин усмехнулся.

– Ну-ну. Давай поясню. Ты в одной карете с Черкасскими ехал. А это такие люди… Слышал, что это за фамилия такая – Лопухины?

– Слышал, как не слышать. Сегодня в толпе, считай, только эта фамилия и звучала.

Чем-то они таким знамениты. Не, ну и дивизией нашей Лопухин командует, так что вполне понятно, что здесь эта фамилия что-то да значит.

– Так вот. Сила Серафимович семь лет назад был охранником при молодой княжне, тогда еще Лопухиной. Когда она после смерти батюшки своего в Кексгольм приехала из Москвы. И то там такое завертелось, что чудом его жерновами княжьих интриг не задавило. И это он, молчун, который на рожон зазря не лезет. А тут ты, недотепа.

– Понял. Так, может, на меня никто и внимания не обратит. Буду стоять как мебель, и все.

– Может, и не обратит. А если обратит – ты воды в рот набери и помалкивай. Княжич Черкасский будет в карты играть – а ты молчи. А как узнаешь, что княжна Черкасская семь лет замужем, а детей ей Господь не даровал, – тоже молчи. Если она с другим кем танцевать пойдет – молчи. И вообще молчи обо всем, что вдруг увидишь с ними да вокруг них. Тогда, глядишь, и цел останешься.

– Так какое мне дело до чужой личной жизни? Конечно, молчать буду! Я ж не баба, чтобы сплетничать!

Фомин с Ефимом переглянулись. И Александр Степанович тихо проговорил:

– Вот так и считай. Но на всякий случай имей в виду. Что у княжны Черкасской с ее танцами, у княжича Черкасского и его карточных игр не столько личная жизнь, сколько государственная.

Вот теперь совсем ясно стало. Конечно, буду молчать. Я себе не враг.

* * *

А музыка на балах у них полный отстой. Вроде же Бах в это время свои шедевры писал? Так вот то, что играли местные лабухи, – ни разу не Бах. Есть разница между тем, что мне исполняли сто двадцать профессионалов симфонического оркестра Мариинского театра на инструментах премиум-класса, и тем, что исполняют здешние шестеро лабухов на своих скрипках, небрежно сляпанных в ближайшем сарае. Брр! А местным ничего, нравится. Вон, танцуют. И даже что-то сложное, вычурное, с кучей разных движений и перестроений.

Хмурый мордоворот из генеральской охраны расставил нас по парам на первом этаже главного особняка. И это хорошо, потому как мы были в теньке, прохладе и могли дышать свежим воздухом. А внутри особняка было душно, накурено и громко. Приглашенное дворянство по-русски старалось вообще не говорить. Звучала французская, польская и – изредка – немецкая речь. Обсуждали всякую ерунду, но с каким пафосом! Славословили генералов Загрязского и Вильбоа, Долгорукова и фон Вертена. А одного генерала звали – я не удержался и хихикнул – Федор Хомяков. Генерал Федор Хомяков!

– О, вот ты где, милый мальчик!

Упс! Зря я перестал быть истуканом и подал признак жизни. Из темноты веранды ко мне выплыла в своем невозможном голубом платье княжна Мария Абрамовна Черкасская.

– Я тебя по голосу узнала.

Делаю каменное лицо.

– Виноват! Не удержался.

Она понимающе кивает. Ее глаза пьяненько блестят в лунном свете.

– Ну да. Ваш брат-солдат всегда к Федору Тимофеевичу с почтением относился. Как-никак под Полтавой у императора Петра Алексеевича был простой солдат-пехотинец, в линии стоял. А вон, вышел в генералы. – Мария Абрамовна лукаво улыбнулась. – И ты так можешь. Хочешь, замолвлю словечко?

Усердно делаю то, что от меня требовал Фомин. Молчу, как воды в рот набрал, только что щеки не надуваю. Княжна, судя по голосу, в хлам. Завтра вряд ли чего вспомнит.

– Ну, чего молчишь?

Из особняка на веранду нетвердой походкой вышел старый офицер. Сфокусировал на мне свой тяжелый взгляд и проревел:

– Солдат! Представься, когда с тобой говорит… ик… милейшая Мария Абрамовна!

Вытягиваюсь в струнку, бью прикладом мушкета о доски пола и щелкаю каблуками.

– Солдат Георгий Серов, десятая рота Кексгольмского пехотного полка! – И рожу, рожу тупее! А то что-то по спине холодный пот катится. Как там у поэта? Да ну их на фиг пуще всех печалей и барский гнев, и барскую любовь!

Мария Абрамовная оборачивается, легко скользит к офицеру, повисает на его руке и мило щебечет:

– Вот, Федор Тимофеевич, об этих солдатиках сегодня столько разговоров было. Это они там у брода так здорово палили. Бах-бах! И все свеи лежат!

Старик, названный Федором Тимофеевичем, таким же суровым голосом с капральскими интонациями гаркнул:

– Солдат! Оружие к осмотру!

Рефлекторно вскидываю ружье и бросаю его на сгиб локтя.

Генерал приблизился, взял мушкет, уверенными твердыми движениями открыл крышку замка, посмотрел, закрыл обратно. Вдруг вскинул мушкет к плечу, быстро прицелился куда-то в сторону озера и спустил курок. Вспышка… Выстрел!

Княжна Черкасская притворно взвизгнула и присела. По-любому притворно, уж я-то помню, какая у нее отменная выдержка. Изображавший истукана у соседнего столба Степан вскидывает мушкет наизготовку. Где-то на втором этаже тяжело затопали сапогами мордовороты генеральской охраны.

Федор Тимофеевич брезгливо вертит мушкет в руках.

– Цесарский! Мои лучше. Хочешь, солдат, с моих тульских стрелять, а? По опыту тебе скажу – с туляка свея бить лучше! – и возвращает мне ружье.

Мария Абрамовна увлекает генерала в особняк. Тот идет нехотя и ворчит:

– Вот что за страна, а? Мои лучше! А они цесарские закупают! Вот чем его светлость…

– Тсс! – Мария Абрамовна со смехом закрывает ему рот пальчиком. – Не горячитесь, милый Федор Тимофеевич!

Один из генеральских мордоворотов пристально смотрит на меня. А я что? Не обращаю на него внимания, спокойно достаю из лядунки патрон и деловито заряжаю, отбивая ногой двенадцать счетов. А Степан как бы невзначай делает четверть шага назад, оказываясь сбоку от мордоворота. Как раз на расстоянии выпада штыком.

По двору мызы, громко переговариваясь, забегали пары генеральских мордоворотов с факелами. А чуть дальше, в парке, тенями скользят пары наших. Без факелов, разумеется. Кексгольмцы из старых имеют немалый опыт ночных действий. Ну, если это они мне хоть сколько-то правды говорили в полуночных байках у костра.

Мордоворот еще пару минут молча на меня пялился, не дождался никаких комментариев, после чего все-таки ушел.

Блин, неприятное же это дело – стоять в охране на пьянке мажоров! Вот у мужа Марии Абрамовны выдержка железная. Жена пьяная в хлам, вешается на всяких, а Петр Петрович знай себе в карты дуется. То с Симанским, то с каким-то генералом, то… нашим полковым квартирмейстером, Генрихом Стродсом. Этот-то как на генеральскую пьянку пролез, он же всего лишь майор?

Глава 18

Меня сегодня весь день хвалили. Каждый, кто заходил под наш навес, сделанный из развешанных на шестах епанчах, считал своим долгом меня разбудить, потрясти за плечо, сказать очередную похвальбу, после чего, убедившись, что я окончательно проснулся, – спокойно уйти. Наверняка у ближайшего дерева караулил следующий хвалитель и ждал, когда я после бессонных суток прилягу. Затем выжидал для верности минут пять и шел будить и хвалить.

Поводы не давать мне поспать были один другого чудеснее. То я, видите ли, написал письмо своему родичу и он сговорился с Черкасскими. То я написал письмо своему родичу и он упросил Лопухина. То этот мой неведомый родич подкинул мысль самому графу Шувалову, что, мол, не мешало бы хотя бы одним полком перекрыть направление на Новгород, а не уводить всю армию на Нарвскую дорогу. Сам господин порутчик, Мартин Карлович, зачем-то решил меня похвалить за то, что его, Нироннена, пригласили в Ригу, играть в карты в офицерском салоне. И что он даже начал на слух различать некоторые куски французской речи. А теперь вот Фомин пришел хвалить меня за то, что я, мол, шпиона или соглядатая ночью спугнул выстрелом.

– И как ты его углядел только? Наши не углядели, генеральские волкодавы не заметили, а ты не просто увидел, но и понял, что чужак. И даже пальнуть успел! Молодец!

Вот так вот. То есть меня не будут наказывать за то, что с моего мушкета пьяный генерал стрелял в белый свет как в копеечку. Ну и то хорошо. Или это у них такой хитрый план – мол, наш часовой не растяпа, который, стоя в карауле, дает с ружья пострелять всем подряд? Наоборот ведь, смотрите, наш солдат – бдительный и справный, мышь не проскользнет! Может, это такая местечковая ротная политика?

Фомин хлопнул меня по плечу и ушел. Ну теперь-то я смогу поспать? Вроде уже все прошли, и Ефим, и Семен Петрович, и офицеры… Ан нет, еще Сила Серафимович идет. Интересно, он будет ждать, пока я усну, чтобы разбудить, или у него все-таки совесть есть?

Сила Серафимович, оказывается, при свете дня вместе со следопытами капрала Годарева обошли весь парк и прочитали по следам много всякого разного. Интересно так прозвучало – «прочитали по следам». Я вот, к примеру, не умею читать следы. Разве что колею КамАЗа от велосипедной отличу.

А вот Сила… Он меня озадачил. Некто посторонний на мызе действительно был, это не политика партии и не очередные местечковые интриги. Следы остались четкие и узнаваемые. Точно такой же рисунок протектора был у того шведа, что смог убежать от нас после боя у переправы. Его трудно с чем-то спутать. Потому как в этом времени на всех башмаках и сапогах подошвы плоские, без всяких там резиновых узоров.

Вот, кстати, мои-то зимние ботинки сгинули еще в Луге. Ну, те, в которых я из электрички вышел. Не выдержала китайская поделка трехсоткилометрового перехода от Кексгольма. И я ничего лучше не придумал, как их, ботинки-то, просто взять и выкинуть. Это ж надо же было, а? Сейчас бы ни за что так не поступил. Взял бы шило, треугольный сапожный нож, распустил по швам… Подметку полимерную – ту бы на разнообразные пробки и заглушки отправил. А из самого ботинка можно было бы наделать различных накладок, заплаток, карманов всяких… да хоть ту же натруску смастерить. Здесь ничего не выкидывают. Плюшкин – он только у Гоголя комичный персонаж. Да и то, потому что дворянского сословия. У простолюдинов же – и в особенности у солдат – наблюдается лютый товарный дефицит. Всякий кусок кожи, железа или даже доски идет на изготовление разнообразных полезных мелочей. В свободное время солдаты постоянно что-то мастерят. Ну, которые нормальные. Ненормальные-то просто пьют, а потом побираются у рукоделов. Дай, мол, дай… Я как-то с рукоделами быстро сошелся. Мне местные умельцы рассказали и показали кучу различных секретов мастерства. Сначала просто пожалели мои исколотые шилом пальцы и посмеялись над портняжными потугами. А потом и сами с удовольствием рассказывали, когда я к ним прилипал с кучей вопросов. М-да… В общем, дурень я. Подошва ведь даже не отвалилась, а всего лишь треснула – а я взял и выкинул. Эх! Да что уж теперь-то.

Однако вся эта рукодельная история сильно повлияла на мое, скажем так, возвышение. Ведь кто я был зимой? Растяпа, недотепа, барчук. Помню, все переживал. Мол, не так себя поставил, позволял себя бить, копал отхожие места… В общем, выставил себя омегой в стае. Ведь как себя поставишь, так к тебе и относиться будут. Меня так учил телевизор с сериалами про бандитов. А там, в сериалах, брутального вида актеры вещали «мудрость жизни» – мол, люди делятся на волков и овец, ага. И либо ты крутой Шварценеггер, либо тебя все будут бить и обижать.

Ну-ну. Может быть, где-нибудь в тюрьме или на каторге оно и так. Здесь же, среди вчерашних крестьян, система определения «свой-чужой» работает иначе. У крестьянского сословия люди делятся на две категории: пахари и лодыри. И все, третьего не дано. Если ты лодырь – то, по принципу «подобное к подобному», будешь пить водку, играть в кости и распевать пьяным голосом песенки о тяжелой солдатской судьбе. Таких у нас в роте хватает. Да что там в роте! В полку их тоже немерено. И, глядя на небритые похмельные рожи, я понимаю, почему старосты их в рекруты сдали. Кому нужен лоботряс и горький пьяница в деревне?

А вторая категория – «пахари» – все время чем-то заняты. Постоянно что-то чистят, шьют, латают, собирают, а если уж вообще делать нечего – просто сидят и сапожным ножом вырезают различные узоры на деревянных чурбачках. Причем тот же Семен Петрович может неделю разукрашивать полешко затейливой резьбой, а потом поморщиться – мол, не получилось – и спокойно бросить это самое полешко в костер.

Так вот я, ничего специально не придумывая и не притворяясь, умудрился попасть в категорию пахарей. И началось все это именно тогда, зимой, на той почтовой станции, когда один из наших рекрутов не проснулся поутру. Я тогда первый взял лопату и пошел копать. Сейчас вспоминаю – вроде же ничего такого особенного не думал. Просто был шок от того, что нахожусь в одном помещении с мертвецом. Не знал, как реагировать, куда податься, какие слова говорить. Потому просто слинял под благовидным предлогом. Авось, пока я чем-нибудь занимаюсь, умные люди придумают, куда покойника деть.

А коллектив это воспринял совсем иначе. И занес меня в категорию «не лодырь». Дальше – больше. Каждый вечер меня видели с шилом в руках, починяющим одежду. Нет, они не дураки, они сообразили, что руки у меня кривые и делать этого я совсем не умею. Но – мне в голову не пришло начать с кем-то договариваться, чтобы мне зашили. И я не умел, протыкал себе кожу на пальцах, шипел от боли, но раз за разом продевал нить в отверстие. Получалось плохо, за день расползалось, и вечером я штопал опять. И опять. И снова. Каста пахарей посылала одного старого солдата с умным советом, потом другого, потом мимоходом кто-то заводил разговоры между собой, а я мотал на ус. И вот я уже соорудил себе наперсток из куска подметки, зажимы из хитро выструганных щепок, научился размечать выкройку… И однажды, когда мы уже маршировали к Риге, у меня шов на рукаве камзола целых три дня не просил ремонта. Победа!

И это был только первый взнос в репутацию фракции «пахарей». Второй был, когда мы начали по вечерам сами экзерцировать с моим – да, теперь уже моим – шестаком. Я учился сам и щедро делился знаниями с другими. Что у меня получалось – то как мог объяснял ребятам. И ничего за это не просил взамен. Хотя, казалось бы, должен. Есть такие люди – их в роте называют смешным словом «скареда», – которые постоянно за все мзду просят. А что мне за это будет, мол? Мне же такое в голову не приходило. Наверное, это неправильно, но, блин, я ни разу не бизнесмен. Не был никогда и даже не пробовал.

Как-то уж так повелось еще со времен детского футбола. Батя ж меня постоянно таскал к разным тренерам на индивидуальные тренировки. Тогда я еще не знал, что все это было платно. Мне казалось, что это в порядке вещей: вот вспомогательный тренер, он усердно меня учит какому-то финту целых полтора часа. А потом, на командной трене, я делаю этот финт – и ребята спрашивают, а это, мол, ты чего сейчас учудил? И я оставался после тренировки и показывал. А иногда и мне показывали, когда я у кого-нибудь что-то интересное подмечал. Помню, как-то после игры с «Невой», где мы их раскатали пять – два, ко мне подошел их вингер и с какой-то обидой спросил, зачем я его дурачком перед пацанами выставил. А я взял мячик, отвел его в сторону и объяснил, как именно надо игроком соперника перекрывать обзор вратарю и бить из-под защитника. Только через пару лет до меня дошло, что тот парень вообще-то ко мне драться шел. Наказывать, так сказать, обидчика. А я с ним полчаса мяч гонял, показывал, объяснял… Кстати, классный пацан оказался. Мы с ним потом еще несколько раз пересекались на играх… ну да не о том речь.

В общем, где-то в июне в глазах клана рукоделов я окончательно перешел из ранга блаженного барчука в ранг честного пахаря. Это когда мы в той деревеньке начали утренние пробежки делать. Проверили меня просто. С утра подошел один из старых солдат и сказал – вот, мол, Жора, что-то спину тянет, прям беда. Я спросил, где болит, как именно болит, а потом показал простенький разминочный комплекс на поясницу. Научил растягивать и греть мышцы, как меня учила в свое время тренерша, которая нам физуху ставила. Все, знаниями делюсь не только со своим шестаком, но и с любым из роты, да еще и не скареда – значит, свой. Я только потом обратил внимание, что каста «лодырей» с того дня ко мне даже не приближалась.

В Луге, когда я в драку полез с «лодырем», который справлял нужду прямо у обеденного стола, меня пытались бить все, кто оказался рядом. Сейчас же все по-другому. Будто некая стена отгородила меня от всех этих неряшливых пьяниц и пропойц. Мы живем в своем мирке. Там, где разминки, шитье, резьба по дереву, фехтование, рассказы старых солдат о стрельбе и гренадах, о том, как быстрее и проще складывать бревна на редуте, как копать ретраншмент… В мире, где солдат – это специальность, где на солдата надо учиться, где стать солдатом – это значит много работать. А они где-то там, на темной стороне планеты. Где водка, кости, мелкое воровство всего, что плохо лежит, и постоянные побои от злых нелюдей-капралов.

А вот, например, тот же Федька Синельников, денщик Мартина Карловича, в касту «пахарей» не попал. Хотя в роте на моем месте провел больше недели. На него смотрели снисходительно, как на дурачка. И еще он умудрился получить пару зуботычин даже от такого вечно спокойного старика, как Семен Петрович. Почему? Потому что хитрован и недотепа. Ну и воришка, опять же. Для него ж было в порядке вещей спереть что-нибудь с барского стола и снести это «лодырям», чтобы те его разбудили вовремя. К «пахарям» он со мздой даже не совался. Я же ту неделю никому ничего не носил. Договорился с женой Германа, хозяина дома, что вечером или с утра либо с дровами помогу, либо по скотнику с лопатой пройдусь да вычищу, а она, в свою очередь, не даст мне проспать побудку. Полчаса ежедневного труда – и не надо ничего воровать. Федьке такой вариант даже в голову не пришел. Не того образа мысли человек. И столовался он не с нашей артелью, а с теми, кто больше по водке и песенкам. Причем они его посылали к деревенским за выпивкой, а он – бегал. И приносил. И очень радовался, когда я вернулся в строй и он снова вернулся в денщики.

И еще. В тот же день, когда меня назначили к Нироннену денщиком, жена Германа приходила в наше капральство и долго расспрашивала Семена Петровича о том, что я за человек и с чем меня едят. Ну а он и рассказал все по-свойски. Поэтому ту неделю мне и не пришлось стирать портки за господином порутчиком. Федька же – стирал. А жена Германа, да и сам Герман, Федьку частенько лупили за то, что недотепа. И Федька это воспринимал как должное, и Мартин Карлович смотрел сквозь пальцы на то, что гражданские лупцуют его солдата. Хотя какой он солдат? Нестроевой же!

М-да… Рота – она как большая деревня. Все про всех знают, все обо всех судачат, мнение составляют да друг другу пересказывают. И все эти пересуды каким-то волшебным образом проходили мимо меня. И даже Сашка, который активно во всей этой болтальне участвовал, ни сном ни духом не обмолвился.

Такая вот у меня сама по себе сложилась репутация. Я даже не прикладывал к этому каких-то специальных усилий. Все думал, что это меня Ефим опекает, поэтому и служба идет не так, как поется в заунывных песенках горьких пьяниц. Ан нет. Если бы настроил против себя «пахарей» – то никакой Ефим бы не защитил, быть бы мне битым каждый день. Как тот лопух, которого я отметелил в Луге. И то, что я не помню, как его звали – это тоже плюсик мне в репутацию. У нас его никто не помнит. Этого ухаря «обсчество» быстро сплавило не просто в другую роту, а даже в другой батальон. Где он осел в нестроевых, поближе к возничим. Таскать, копать и выгребать навоз за волами.

Короче говоря, один из поздравителей, который пришел с Семеном Петровичем – еще один весьма старый солдат глубоко за сорок лет – уведомил меня, что если вдруг бояре решат выдвинуть меня на капрала, то «обсчество» поддержит. Потому как я славный малый, ага. И этот солдат приглашает меня и Семена Петровича посидеть в кабаке, сыграть пару партий в кости и просто хорошо провести время. Ну чтобы так, с размахом, рублев эдак на пятьдесят. Ясен пень, все это не прямо сейчас, а когда будет свободное время. А зимой оно наверняка у нас будет. Во Пскове же есть хорошие кабаки, верно?

Да, во Пскове! Вся наша дивизия отходит на зимние квартиры на север, в Дерпт, в нищую и голодную Лифляндию. А Кексгольмский полк будет зимовать на богатой и сытой земле Новгородской губернии, в уютном городе Псков. Вчера на генеральском банкете старшие офицеры так и порешили – мол, негоже, что армия только дорогу на Петтербурх перекрывает. Надо еще с юга Чудского озера полк поставить, закрыть дорогу на Новгород.

И – пятьдесят рублей. А не двести, как Ефиму. Но я молчу, чего уж теперь. До Пскова еще дойти надо, будет еще время узнать, что да как. Тем более пятьдесят рублей – это, конечно, не восемьсот, но у меня-то даже алтына нет. Так что переживать на эту тему буду потом. Когда высплюсь. Если, конечно, дадут.

* * *

– Такие дела, Ефим. Потому я считаю, что этот швед никакой не кузнец, а весьма даже крученый мужик. Если уж решил в одиночку на мызу напасть.

Ефим пыхнул трубкой и переспросил:

– А точно он? Я, конечно, лесовикам Годарева доверяю, но мало ли? Вон у тебя тоже были необычные ботинки, с росписью на подметке.

Я усмехнулся. Так-то да, сапожник у нас с этим шведом один был. Какой-нибудь прилежный китаец Лао Цзы или усердный пакистанец… какие там у пакистанцев имена бывают?

– Точно, Ефим. Боты шведской работы. Мне из-за моря привозили, и там не каждый в таких ходит. А только совсем уж непростые ребята.

Ну да, вру. Но не рассказывать же крестному про иновременные берцы? При этом позарез надо, чтобы он ко мне прислушался.

Потому что дюжину, которая будет сопровождать Черкасских, поведет он, Ефим. А я буду во главе другой половины капральства. Поеду с Симанским и нашим полковым квартирмейстером, секунд-майором Стродсом. Ефим княжичей сопровождает до самого Новгорода. Нам же чуть попроще, всего лишь до Пскова. И в плане рисков… У нас, конечно, немалая сумма полковой казны с Генрихом Филипповичем едет, но с группой Ефима – те самые, на кого охотился мой конкурент-попаданец. Если я, конечно, ничего не путаю.

– Понял тебя, Жора. Будем держать ухо востро.

Мы обменялись рукопожатиями, после чего этот медведь сграбастал меня в охапку и прошептал на ухо:

– Не оплошай, малец. Считай, первое твое самостоятельное дело. Знал бы ты, как неохота тебя одного отпускать!

Я рассмеялся. Надеюсь, он не заметил, что смех мой натянутый и вымученный.

– Дети растут, крестный. Ты в свои годы всего чуть-чуть как отец, а сын глядь – уже и бриться сам начал. А? – и отпихиваю его кулаком в плечо.

Ефим усмехнулся.

– Все тебе шутки шутить, Жора. Ладно, бывай. В конце концов, если не справишься – туда тебе и дорога.

– До встречи, крестный. И помни, что я тебе говорил. Такие люди в основном по ночам любят свои делишки обстряпывать, – и уворачиваюсь от затрещины. Ну да, не по чину мне Ефима поучать. Эхма, треуголку он мне все-таки сбил. Ловчее надо быть!

– Иди, командуй, малец.

Поднимаю треуголку. Иду, командую. И не оглядываюсь. Примета плохая – оглядываться.

– Команда, стройсь! На плечо!

Солдаты встают в две шеренги по пять человек, вскидывают мушкеты. Лука Исаакович Симанский кивает своему сыну, тот кричит тонким голосом кучеру:

– Поехали!

Коляска Симанских и карета квартирмейстера медленно покатили по дороге на восток. Мы быстрым шагом за ними.

– А Ефим оглянулся, – сказал Сашка.

И зачем мне это знать? Кто тебя за язык тянул, шельма? И так на душе кошки скребут…

* * *

Я говорил, что нам всего лишь до Пскова? Ну так это «всего лишь» – без малого триста верст. Нам с двумя каретами добираться дней десять. А полку этот маршрут проходить никак не меньше месяца. И это с учетом прямоезжей дороги неплохого по местным меркам качества. Хорошо, если полк к октябрю доберется, до холодов. И к моменту их прибытия наше капральство должно обустроить в городе квартиры, решить вопрос с дровами, провиантом и многое другое. Нет, конечно, не только моей дюжине. Ефим с ребятами должен подтянуться из Новгорода где-то через пару недель после нас. Как-никак все же он капрал всей нашей команды.

Но, чувствую я, загрузит нас господин секунд-майор по полной. Почему он? Да потому что больше некому. Полковник Макшеев все-таки добился своего. Его отпустили с военной службы, и он, радостный, едет в Петербург. Получать гражданское назначение. Собственно, сам полковник – уже в отставке – едет одной группой с княжичами Черкасскими, в сопровождении Ефима. А новый полковник приедет к нам уже сразу во Псков. Генерал Лопухин такие вопросы не решает, назначать на полк будет столица. Так что согласовывать свои действия квартирмейстеру попросту не с кем. Есть перед ним задача – разместить полк, а начальства над головой – нету. Ну не считать же за начальство начальника штаба полка, подполковника с каким-то вычурным именем, которое и запомнить-то никто не может?

Мое дело простое. Обеспечить охрану квартирмейстера, полковых денег и предводителя дворянства от разбойников, непогоды и прочих непредвиденных обстоятельств. То есть привычное – бегать, вытаскивать коляски из грязи, на стоянках помогать кучеру чистить оси и менять тележный жир в ступицах колес, выставлять караулы во время стоянок и все такое прочее, предусмотренное артикулом, здравым смыслом и наставлениями Ефима и ундер-офицера Фомина.

* * *

Неприятность случилась через неделю, под Изборском. Мы не успели доехать затемно до города или хотя бы почтовой станции. Под вечер накрылась задняя ось у кареты квартирмейстера. Оба кучера посовещались между собой и сказали, что ремонта тут на полдня. Потому ночевать придется прямо на дороге.

Распрягли и почистили коней, разожгли костер, заготовили дров. Сварганили немудреный ужин в двух котлах-чугунках. Один нам, солдатне, один боярам. Никита с тремя солдатами активно помогал кучерам чего-то там шаманить с колесом и задней осью.

Так-то ничего особенного, такое часто случается. Дорога есть дорога. Но… Что-то мне было не по себе. Предыдущие ночевки были в домах, их охранять проще. И три-четыре человека в карауле – это даже с избытком. Здесь же, посреди лесной дороги… Да тут хоть целую роту в караул поставь – все равно мало будет. Никаких стен, никаких заборов…

Симанские и Генрих Филиппович разместились спать в каретах, отдыхающие – на лапнике у костра, укрывшись кафтаном да епанчей. В карауле – Сашка и Степан, потом их сменят. Караульных сегодня три пары. Второй шестак отдыхает, им завтра первые полдня пешком сопровождать, а те, кто ночью караулил, будут отдыхать на запятках карет. Вроде все нормально, что же кошки на душе скребут?

А, ладно. Утро вечера мудренее.

Проснулся я от гудка электрички. Ту-ту! И так тихо, словно звук издалека доносится, из-за леса. Приподнялся на локте и затряс головой. Что за черт? Приснилось, что ли, из прошлой жизни?

От костра света почти нет, еле-еле тлеют два толстых бревна. На небе ни облачка. Много звезд, высоко стоит убывающая луна. А я вон, в камзоле и панталонах. Откуда здесь электричке взяться? Точно приснилось. На всякий случай оглядываюсь. Как там мои караульные?

Ага, Степан вон, около стреноженных лошадей прохаживается. Все как я учил, нечетное количество шагов в каждую сторону. Так, а у карет Сашка… стоит, смотрит куда-то в ночь, аж шею вытянул. Что-то увидел? Нет, видимо, ничего. Вот он разворачивается, делает шаг в сторону костра… и за его спиной вырастает тень. Рука в черной перчатке закрывает Сашке рот, в лунном свете блеснул нож… Сашка судорожно замычал в перчатку, потом вдруг резко вздрогнул и обмяк.

– Тревога!

Глава 19

Помню, когда я учился водить машину, батя все время заставлял меня «чувствовать». Габариты машины, мотор, колеса, ощущать, хватает ли рывка или машина идет внатяг и пора переключаться на другую передачу. Со временем у меня начало получаться. Помню, еще удивлялся, что даже особо не замечал, где находятся границы тела – по джинсам и кроссовкам или по брызговикам и бамперу. Хотя, казалось бы, как это так? Ведь ни в колесах, ни в двигателе нет нервных окончаний. Да и глаз у человека всего два. Каким образом вдруг получается смотреть и вперед, и назад одновременно? Водитель автомобиля не задумывается над такими вещами. Просто в какой-то момент часть мозга начинает думать, что ты не водитель, ты и есть автомобиль.

Всю эту неделю нашего похода у меня было подобное ощущение. Так же, как когда-то я учился чувствовать машину, сейчас я учился чувствовать своих солдат. Постоянно следил за бойцами, как за тахометром, спидометром и зеркалами заднего вида. Кому-то командовал, кому-то подсказывал, разбивал на группы, кому отдыхать, кому в авангард, кому в арьегард. Вертел головой, стараясь видеть все вокруг: и своих ребят, и кареты подопечных… в общем, пытался чувствовать себя командиром, а своих солдат – продолжением себя. Ну, это я так думал. Ребята же ворчали – мол, почувствовал себя большим начальником и строит тут из себя. Придирается, зараза. Ну да, есть такое. Иногда я повышал голос на ребят, а Сашке даже порывался пару раз вломить. Частенько доставал мужиков своей гиперопекой. Квохтал над ними, как мамаша-наседка над выводком цыплят, будто они несмышленыши какие. И получал неодобрительные взгляды сослуживцев. Мол, чего ты очевидное талдычишь, мы ж не совсем тупые. Уж ложку-то мимо рта не пронесем и задницу подтереть без твоих наставлений сможем.

День на пятый все как-то устаканилось, и походно-караульная служба пошла по накатанной. Я незаметно для себя начал постоянно держать в памяти, где сейчас Сашка со Степаном, где Никита с Еремой, а где Алешка с мужиками из второго шестака капральства. «Чувствовать», так сказать. Все действия выполнял на автопилоте и уже особо не замечал, в какой момент я бросаю взгляд вперед, назад, вбок, сканируя подробности жизни моего невеликого воинства.

Когда Сашка дернулся и обмяк в руках нападавшего – было ощущение, как если на скорости влететь колесом в открытый канализационный люк. Мозг еще ничего не успел понять, а глаза уже пробежались по всем трем зеркалам, оценивая дорожную обстановку, ноги играют педалями, руки сбрасывают передачу, выправляют машину и бросают ее к обочине.

– Тревога!

Кричу, а тело уже само выпрыгивает из-под кафтана, исполнявшего роль одеяла. В руке оказывается шпага. Подсознание верно решило, что никто не даст мне времени добраться до мушкета, потом найти в сумерках лядунку, достать патрон… Ружья заряжены только у тех, кто в карауле. У остальных – разряжены, вычищены, стволы закрыты пыжами из просаленной бумаги и на ночь составлены в пирамиды. Мушкет – оружие линейного боя и совершенно не предназначен для неожиданной стычки накоротке.

То, что из меня фехтовальщик аховый, – подсознанию пофигу. Я так думаю, если бы не было под рукой шпаги – руки схватили бы палку, ремень или даже ранец. У нас аварийная ситуация, рефлексировать мозг будет потом.

На слегка согнутых ногах бегу широкими скользящими шагами, выставив перед собой шпагу параллельно земле. Напавший отпихивает от себя тело Сашки и встает в боевую стойку.

– Тревога! – громко повторяет мою команду Степан. Чувствую, как у костра начинают ворочаться остальные парни моей дюжины.

Я уже близко. Скользнул к человеку в черном и с оттягом махнул шпагой в сторону ноги. Противник отпрянул назад и потянул пистолет из кобуры на поясе. Делаю ногами финт Мэтьюза – показал ложный уход вправо, шагнул влево и прыгнул вперед, выбрасывая правую руку со шпагой в длинном выпаде. Собственно, выпад – это все, что я умею в фехтовании. Полгода только это движение и делаю – короткий выпад, длинный выпад…

Человек в черном отскочил еще на шаг назад и попробовал закрыться от шпаги ножом. Чувствую, клинок что-то чиркнул самым кончиком. Кажется, я его зацепил. Переставляю ноги и еще прыжок с выпадом. Надо теснить, пока он пятится!

Ночь, темнота, правая нога скользнула по сырой траве, и я падаю лицом вперед. Встречаю землю левой рукой, ловлю ботинками опору. Слышу сзади чирканье кремня. Осечка. Щелчок курка, оттянутого на боевой взвод. Краем глаза замечаю, как три пары рук моих бойцов выхватывают мушкеты из ближней к костру пирамиды.

Противник тянет спусковой крючок пистолета. Одновременно раздается еще одно чирканье кремня, и ночь озаряет вспышка. Это у Степана полыхнул порох на полке, но выстрела нет. Вот же непруха! Мушкет в среднем дает одну осечку на десять выстрелов. И судьбе было угодно, чтобы этот десятый выстрел случился именно сейчас. Бах! А это выстрел из пистолета. Не здешнего, кремневого, а вполне себе моего времени. Хорошо, что в этот миг я был лицом вниз, пламя из ствола меня не ослепило. Бах! Одновременно со вторым выстрелом я отталкиваюсь от земли левой рукой, толкаюсь левой ногой и ухожу в еще один длинный выпад. Достал гада! На этот раз куда-то в район плеча.

Только вот я провалился в выпаде, и человек в черном этим воспользовался. Увел корпус и толкнул меня правой ногой в бок. Шпага вырывалась из рук, я отлетаю в сторону и падаю на спину. Перекатываюсь, вскакиваю. Вижу, как соперник развернулся и бросился наутек. Тусклые угли костра освещают силуэт упавшего солдата. Моего солдата. Еще одного. Собака! Не уйдешь! Рычу что-то нечленораздельное и бросаюсь в погоню.

Быстро бежит, зараза. Но и я не лыком шит. В шестнадцать лет спокойно мог пробежать десять-двенадцать километров за игру, а это вам не размеренный бег атлетов по прямой. Это постоянные рывки из стороны в сторону, ускорения, развороты… Нет, мужик, твои петляния меж деревьев тебе не помогут. Я как-то раз играл персонального опекуна по плэймейкеру «Звезды». Так вот тот парень такие кружева плел, что тебе и не снилось! Но я сожрал его с потрохами. И тебя сожру. Тем более я все-таки зацепил тебя шпагой. Не мог не зацепить, клинок плотно входил. Не в железо и не в ткань, я чувствовал. Сейчас, пара минут, шок пройдет – и ты мой.

Света хватает. Луна и звезды хорошо очерчивают силуэты деревьев, потому бежим мы быстро, загодя различая препятствия. Только мой соперник частенько спотыкается и громко топает ногами. Не такой уж он и опытный бегун. Мне тоже неудобно, но у меня в биографии были учебно-тренировочные сборы в лагере в Шапках. Где так разрекламированный администрацией натуральный газон футбольного поля был весь изрыт кротовыми норами, ямками, кочками и промоинами. Я на том поле смог ноги не переломать, так что и сейчас смогу. Врешь, не уйдешь!

А вот с маршрутом мужик не угадал. Тропинка сделала резкий поворот, и перед ним блеснуло в лунном свете небольшое лесное озеро. Он на какой-то миг сбавил скорость, его силуэт четко выделялся на фоне звездного неба, которое больше не закрывали деревья.

Я сделал рывок и прыгнул. Коленом в район поясницы, локтем в затылок. Каким-то звериным чутьем противник успел среагировать и дернулся в сторону. Локтем я не попал, но смог в прыжке зацепиться за него рукой. Ну и нога шмякнула куда-то там по корпусу. Масса у мужика оказалась больше, чем у меня, я прокрутился на его куртке как на карусели и улетел в кусты, а он, потеряв равновесие, кубарем покатился с тропинки вниз, к озеру. Чавкнула грязь, что-то плюхнуло, и ночь разрезал его дикий вопль. Что, мужик, неприятно приложиться раненым плечом… обо что ты там приложился? Ну иди сюда, пожалею!

– Иди сюда, э! Сюда, я сказал!

Глупая фраза, конечно. Потому что это я к нему иду, сжимая кулаки. А он не идет, он лежит, примяв своим телом камыши. Но особо не задумываюсь над тем, что говорю. Главное – интонация. Ненависть. Много ненависти. Убью гада. Лицо хорошо освещено луной. Так вот ты какой, северный олень!

У него не было никакого прибора ночного видения, как мне показалось сначала. Просто он хорошо умел двигаться в ночи. Опытный дядька, не отнять. Мне-то проще, я ориентировался по его силуэту. Где он пройдет – там и я пройду. А ему приходилось выбирать маршрут. И при этом догонять мне его пришлось… думаю, пробежали мы почти километр. По ощущениям – погоня заняла минут пять. А может, и побольше.

Только вот правая рука у него не работает. И левая, которой он держится за плечо, – тоже изрядно поцарапана. Вон, что-то капает с распоротого рукава. Ножа уже нет, пистолет где-то уронил. Каюк тебе, болезный. Зря ты на Сашку полез.

– Vem fan är du? – яростно шипит незнакомец.

Перевожу дыхание и отвечаю:

– Че ты там лопочешь, скотина? Parles-tu, bâtard, français?

Незнакомец поморщился и тоже перешел на французский.

– Ты кто такой, черт побери?

– Твой большой облом, ублюдок. Чего сегодня без бронежилета, а? В прошлый раз ты был упакован лучше!

Глаза чужака расширились в изумлении.

– Откуда ты знаешь такие слова, дикарь?

Я зло рассмеялся:

– Что, думал, ты тут самый крутой, Рэмбо? Пистолет, бронежилет, обувь – и не найдется на тебя управы? А вот, выкуси! – и показываю ему кукиш. Ишь ты, дикаря нашел, европеец хренов!

Лицо незнакомца изобразило понимание.

– Ах, вот оно что. Значит, правду говорил Юнас. Ваше КГБ тоже пытается менять историю.

– Чего? Что ты несешь, чучело? Какой такой Юнас?

Чужак попытался изобразить ухмылку, но захрипел от боли. Слишком картинно, на мой взгляд. Скрючился, начал подтягивать к себе ноги. Ага, щаз! У тебя, парень, просто плечо проколото. Чего ты тут из себя умирающего лебедя изображаешь? Совсем лоха нашел? И я смачно, с оттяжкой, отфутболиваю ему с ноги в лицо. Не шали, дружок.

– Что за Юнас? Говори! – и немножечко рычу.

Незнакомец даже не пытается вытирать кровь, стекающую по разбитому носу.

– Ну, Юнас. Инвалид-колясочник. Бывший военный. Говорит, воевал где-то в Конго, там и ноги потерял. Он первое время смотрел за тем, как я пробежку делаю в парке. А потом как-то раз, когда я работал на уличных тренажерах… Знаешь, что это такое, недоумок?

Я угрожающе занес ногу. Чужак в примирительном жесте выставил вперед перепачканную левую руку.

– Спокойно! Уличные тренажеры, говорю.

Я поставил ногу на землю, и чужак, успокоившись, положил ладонь себе на живот.

– Так вот он подкатил ко мне, и мы заговорили о войне. Нам было о чем поговорить. Он воевал в Конго, я – в Югославии… Быстро нашли общий язык, в общем. Он, как и я, любил в свободное время изучать историю. И ему, и мне всегда было интересно, что же пошло не так? Как Швеция вдруг докатилась до такого… такого…

– Дальше! – обрываю я его.

– В общем, Юнас сказал, что КГБ меняет историю. А значит, мы тоже должны, и даже обязаны.

– КГБ, говоришь, – усмехнулся я. Что-то как-то не похож мой толстяк из электрички на сурового агента КГБ. Его Юнас – инвалид безногий, мой Жрун – страдающий от ожирения пивной алкоголик… Неужели в демоны только таких каличей набирают? У ларьков по объявлению?

Меня начинает разбирать нервный смех. Плохой признак. Кажется, начинается отходняк.

– …и вот я здесь. Упаковался по высшему разряду, все дела. Сориентировался на местности, ассимилировался. Было непросто, но Юнас мне частенько подсказывал.

– Ты с ним встречался еще?

Незнакомец кивнул.

– Да, он часто приходит во сне. Причем сон всегда один и тот же: я занимаюсь на площадке, а он раскатывает на коляске рядом. Руководит, рассказывает, подсказывает, обеспечивает разведывательной информацией и выводит на цель. Пока ни разу еще не обманул.

– И что же у тебя за цель, болезный?

Чужак зашелся в кашле, зашипел от боли и, засунув руку под куртку, начал хлопать себя по груди.

Продышался и продолжил:

– Моя цель – Симанский.

– Симанский? Чем же не угодил предводитель захолустного удельного дворянства великой Шведской империи?

Чужак усмехнулся.

– Толстый очкарик нам не нужен. Его сын. Будущий адмирал Александр Симанский. Он – ключевая фигура. Все можно было бы поправить, если бы мы выиграли тогда битву за Кронштадт. Убрать Симанского – и вам крышка. Вы не удержитесь, посыплетесь как карточный домик.

Битва за Кронштадт? Адмирал Симанский? Первый раз слышу. Неужели у этого ублюдка все получилось и он смог изменить историю? Стоп. Сын? Цель этого гада – вон тот малыш четырех лет от роду, что сейчас должен мирно спать в карете в обнимку со своей пухлой няней?

Откуда-то издалека донесся гудок электрички. На самой границе слышимости. Ту-ту!

Шведский попаданец криво улыбнулся разбитыми губами.

– Юнас говорит, что от каждой фракции может быть только один пришелец. Я ему верю. А значит, от России ты тут один такой. И знаешь что, парень? – швед издал нервный смешок. – Я, наверное, не смог изменить ход истории. Вот только и тебе не дам.

С коротким лязгом улетел в озеро предохранительный рычаг ручной гранаты, которую он держал на раскрытой ладони. Громкий хлопок, шипение… а я уже в длинном прыжке лечу за дерево. Обвел меня вокруг пальца, поганец. Типа он кашлял, и руку так за пазуху… Блин, какая же ерунда в голову лезет в тот миг, когда тело отчаянно пытается добраться до укрытия! А говорили – вся жизнь перед глазами должна пролететь…

Приземлился лицом в мох, вжался в землю. Буммм! Ох ни хрена себе! По ушам будто кувалдой шандарахнуло! Сверху посыпалась какая-то шелуха, сбитая взрывной волной с дерева.

* * *

Потом я долго сидел, прислонившись спиной к дереву. Дышал полной грудью, смотрел на звезды и слушал звон в своей голове. Из носа капала кровь, я машинально вытирал ее рукавом. Подумал – хорошо, что камзол красный. Не видно будет крови. А потом подумал – да не. Следы забуреют, будут выделяться темными пятнами на красном сукне камзола. Все равно придется чистить и отстирывать. И еще подумал – вообще-то нормальный капрал должен солдата сразу по рукам бить, чтобы мундир зазря не пачкал. Что ж я нарушаю-то, а?

Спасибо тебе, толстяк из электрички. Выручил. Причем дважды. Если бы не ты – все бы у этого шведа получилось. Сашку зарезал, гад!

Меня начала бить крупная дрожь. То ли от сентябрьской ночной прохлады, то ли нервное.

Значит, хватит сидеть. Давай посмотрим, что ли, что там от него осталось. Герой хренов.

В этом времени не принято ничего выкидывать, это верно. Всякая мелочь в хозяйстве пригодится. Вот только… почему-то я не хочу, чтобы в хозяйстве пригодились вещи из будущего. Этот гад ребенка убить собирался, несмышленыша. Тоже мне, нашел Джона Коннора, Терминатор недоделанный, жертва голливудских боевиков! Вдруг все шмотки тоже его погаными мыслями пропитались? Да и всякие иновременные вещи… Мне мой дедок из электрички что-то там про штрафы намекал. Не буду рисковать. Я с его шмоток не разбогатею, а вот проблем схватить – оно мне надо?

В воздухе пахло требухой, прокисшей кровью, мясокомбинатом и сгоревшей взрывчаткой. Но мне казалось, что это запах разорванной души шведа. Вот же блин. Швеция вроде приличная, культурная страна, в какой помойке этот Юнас смог там детоубийцу найти?

Потому я недрогнувшей рукой стаскивал останки в озеро. Сначала оторванную нижнюю часть туловища, вместе с берцами и штанами. Потом притопил верхнюю часть, с раскуроченной грудной клеткой и торчащими наружу переломанными ребрами. Потом пытался найти оторванную взрывом нижнюю челюсть, но не преуспел. Да и хрен с ней, с челюстью. Пусть с этим лесные падальщики справляются. Как и со всякой требухой. Не буду я возиться, ошметки его внутренностей собирать.

Никакой брезгливости не было. Вообще ничего не чувствовал. Или это потому, что отходняк после боя, или меня контузило. Вроде в книжках про войну пишут, что когда рядом что-то взрывается, то человек контуженый ходит. А контуженые – они вроде ведут себя… ну, как пришибленные, что ли. А вот интересно, когда солдаты похоронных команд павших с поля боя к могилам таскают – они то же самое, как и я сейчас, ничего не чувствуют? Впрочем, нет. Не хочу этого знать.

Вот и его разодранная сумка. Что там у нас? Ух ты, пижон. Фонарик, зажигалка… В воду. Компас… безумно жалко, но тоже в воду. Аптечка в черной пластмассовой коробке… Блин, и надо бы в воду, но у меня там кто-то из бойцов упал. Может, пригодится? Открываю, перегружаю себе в накладные карманы камзола бинты, шприц-тюбики и пару прямоугольных пенальчиков с таблетками. Это ненадолго. Вот своего бойца вылечу – и выкину. Обещаю.

Так, а это что? Оп-па! Золото. Небольшие стограммовые слитки, с печатями и выбитыми на поверхности какими-то цифрами. Спасибо тебе, неудачник Юнаса. Мне пригодится. Деньги не пахнут.

Сколько их тут? Раз, два, три, это не то, это тоже… А, вот еще, и вот. Пять. Полкило золота. Интересно, это много или мало? Пусть будет, у меня и того нет.

Все. Рваную сумку тоже в воду. Пора возвращаться. Меня там, небось, уже заждались. Еще шпагу найти надо, что у кареты уронил. А по-хорошему – так и пистолет шведа. Где он его обронил только, у кареты или уже тут? А, пусть его.

Возвращаюсь обратно по звериной тропке. Вскоре лес расступается, и я угадываю в лунном свете нашу прямоезжую дорогу. Вдалеке виднеется отблеск костра. Ого! А далеко мы убежали, оказывается!

* * *

– Стой, кто идет? – О, это Никита. Хорошо, что посты выставлены. Значит, в лагере порядок.

У ярко разгоревшегося костра собралась вся компания, вместе с Генрихом Филипповичем, Лукой Исааковичем, кучерами и всей моей дюжиной. Уже неполной.

– Серов! Живой! Ну слава богу! – это майор Стродс. Молодец старик, принял командование в мое отсутствие. Впрочем, о чем я? Так и должно быть. Стродс хоть и интендант, а все равно офицер. И в армии не первый десяток лет. Разумеется, он взялся рулить растерявшимися солдатиками. – Чего весь в крови? Ранен?

– Никак нет, ваше высокоблагородие. Это не моя кровь.

– Настиг все-таки налетчика? Молодец! И что с ним?

– Он пытался от меня гренадой отбиться. Ну сам на ней же и подорвался. Прав был ундер-офицер Фомин – баловство эти гренады. Все время взрываются не так, как надо.

Вся наша братия с облегчением рассмеялась.

– А тело где?

– В озеро останки покидал. Нечего его по-христиански хоронить, Генрих Филиппович. Он Сашку убил. Так что пусть его раки хоронят.

Генрих Филиппович поморщился, покачал головой с неодобрением. Затем указал в сторону костра:

– Живой твой Сашка. У разбойника нож в шейном платке завяз. А Сашка просто перепугался и в обморок упал.

Живой? Сашка? Я неверяще посмотрел в сторону костра. И точно! Вон, сидит, бледный как полотно и обреченно смотрит на огонь. Без камзола, в одной нательной рубахе, прижимает к шее какую-то тряпку…

– А вот Ереме худо пришлось, – продолжил Стродс. – Схватил пулю в ногу. Солдаты говорят – налетчик из допельфастера палил?

Допельфастер?

– Это такой двуствольный пистолет, которыми раньше конные рейтары воевали. Редкое старое оружие, странно его видеть в руках обычного разбойника. Так что поторопился ты с телом, Серов. Надо бы подробнее с ним разобраться, как рассветет. Или он убежал, а ты мне тут сказки рассказываешь, а?

Это хорошо, что люди сами смогли себе объяснить, почему вдруг швед с одной руки два раза подряд выстрелил. Только вот местным шмонать тело моего современника… не надо им этого.

Я насупился и наклонил голову.

– Не вру, ваше высокоблагородие. Виноват, ваше высокоблагородие. Только вот у нас же вроде другая задача. Может, в ближайшем городе какого-нибудь полицеймейстера озадачим? Нехай ковыряются, это их работа.

Майор Стродс гневно сверкнул глазами, но вслух сказал другое:

– Ступай пока. Ребята говорят, ты в лекарском деле смыслишь. Попробуй помочь солдату.

* * *

До рассвета никто из моей дюжины так и не заснул. Две пары ходили караулом вокруг карет со спящими боярами. Степан остервенело чистил свой мушкет. Запальное отверстие, полка, ствол внутри и снаружи – все уже было отдраено до зеркального блеска, а он все тер и тер ружье ветошью. Никита кипятил воду в одном чугунке, а во втором взялся варить кашу на утро. Я возился с Еремой.

Пуля попала ему в ногу чуть ниже таза. Нехорошо так попала, выворотила кусок мяса. После укола промедола Ерема перестал стонать. После второго – поплыл. Я заставил его слопать антибактериальную таблетку и на всякий случай вколол в задницу какую-то хрень, про которую было написано, что она от сепсиса. Какая-то современная версия пенициллина. Если, конечно, я правильно понял смысл этих иностранных закорючек в инструкции. Пуля прошла бедро ногу насквозь, выдрав изрядный кусок мяса на выходе. Крови натекло немало, хотя ребята достаточно быстро перетянули рану повязкой. Что-то не нравится мне, с каким напором кровь вытекает. Как бы там артерия не была повреждена. И что я могу сделать в такой ситуации? Я, конечно, зашью раны и наложу повязку, но поможет ли? Я ж не знаю, что там пуля внутри ноги натворила… Другое дело, что до ближайшего хирурга, умеющего сшивать сосуды, отсюда расстояние лет в двести. Так что делаем умный вид, притворяемся, что умеем лечить, и молимся. Авось эффект плацебо сработает и оно само все заживет.

С пыхтением ковыряюсь в ноге Еремы. Алешка помогает с повязками, прижимает, держит, где скажу. Сашка с горящей веткой в руке обеспечивает освещение. И жалуется на жизнь. Жертва, блин!

– Я трус, Жора! – причитает надрывом в голосе Сашка. – Я в бою в обморок упал!

Я продолжаю шить. Буркнул в ответ:

– Ну трус и трус. Что теперь, обосраться, что ли?

– Ты не понимаешь, – с отчаяньем прошептал Сашка, а в глазах его застыли слезы.

Ну блин, нашел время для рефлексий.

– Не о том думаешь, Сашка. Ты сегодня важный опыт получил.

– Да какой опыт? Что я трус?

– Такой опыт. Когда тебе судьба выпадет ночью караульного в ножи брать – шею ему не режь. Мало ли какой он себе шарф там намотал? Вдруг такой же, как ты, – тощий мерзляка? Просто рот ему закрой так же, как этот тать тебя схватил, а другой рукой снизу в бочину коли, под ребра. В почки там или в печень. Понял? Тогда и сам задачу выполнишь, и часовой ныть не будет поутру. Мертвецам без разницы, знаешь ли, струсили они или нет.

На измученном лице Еремы появляется робкая улыбка. Раз я во время операции шучу про мертвецов – значит, не боюсь плохих примет. Теперь Ерема верит, что выживет.

Глава 20

Когда я закончил возиться с Еремой, меня вызвал к себе на беседу господин секунд-майор Стродс. Прямо вот так вот взял и официально вызвал. То есть он мог бы просто от кареты крикнуть: эй, мол, поди сюда. Но нет. Подозвал солдата и приказал, чтобы этот солдат вызвал меня. Никита, конечно, немного удивился, но приказ выполнил. Прошел целых четыре шага в сторону костра, встал по стойке «смирно» и по всей форме доложил, что меня, мол, вызывает к себе его высокоблагородие господин секунд-майор.

Интересный человек наш полковой квартирмейстер. Высокий, тощий и полностью седой пожилой мужчина лет пятидесяти. Прослужил два десятка лет на интендантской должности – а у самого телосложение как у Кощея Бессмертного, кожа да кости. И пронзительный взгляд выцветших серых глаз, слегка прищуренных от близорукости. Ему бы в кино гестаповцев играть. Одеть в форму от Хуго Босса, дать в руки плетку или стек… Как-то не вязалась его внешность с должностью бухгалтера и снабженца. Ведь те по стереотипам должны быть жирными, с жадными маслеными глазками… Но при этом у него, как и у всякого уважающего себя счетовода, феноменальная память и компьютер с бесконечными базами данных в голове. Много раз слышал про него от разных людей, что наш квартирмейстер помнит каждую пуговицу, отпущенную на полк, и никогда ничего не забывает. А еще иногда на него что-то находит, и он начинает изображать из себя немца-педанта. Вот как сейчас, например.

Ну, подхожу, что ж делать. Встаю навытяжку перед распахнутой дверью кареты, смотрю на сидящего внутри секунд-майора, изображаю пожирание глазами начальства.

– Рассказывай. Все в подробностях. Как шел бой, чем закончился, что делал напавший, что делал ты.

Я слегка замялся.

– Ну, нападавший был один. Я, значит, проснулся… ну, до ветра сходить, а он тут полез. Ну…

Генрих Филиппович шлепнул ладонью по дивану кареты.

– Не так. Давай подробно. Где ты лежал? Где стояли караульные? Что видел? Какое решение принял и почему?

В общем, начал бомбить меня наводящими вопросами. Я аж вспотел, пытаясь объяснить свое это «чувствую», и при этом не упоминать гудок электрички с прочей мистикой. Допрашивал майор Стродс умело, чувствовался большой опыт. Да уж, несладко приходится полковым каптенармусам и фуриерам при таком-то начальнике! Очень уж дотошный и въедливый.

Где-то через четверть часа расспросов майор подвел итог:

– Итак, он был один. При этом напал на обоз, охраняемый дюжиной солдат. И, по твоим утверждениям, атака была проведена так, что, если бы не толстый шарф на шее солдата, он мог бы добиться успеха. Вопрос: что было целью его атаки? Не думаю, что он бы смог зарезать всю дюжину, а потом забрать сундук с казной. Второй вопрос: где его лошадь? Где его слуга, если таковой был? Где его опорный лагерь, если таковой был?

– Ваше высокоблагородие, прошу прощения… но мне кажется…

Раздраженный хлопок Стродса.

– Если кажется – креститься надо. Ты солдат или мнительная барышня?

Поправляюсь:

– Виноват! Я считаю, что целью были вы.

Стродс одобрительно кивает.

– Продолжай! Откуда такие выводы?

– Ну так. Казну один не унес бы. Да и вряд ли он нуждался в деньгах. Вот, посмотрите, какой я у него трофей взял, – достаю один золотой слиточек и протягиваю его секунд-майору.

Тот отреагировал спокойно. Ну золото и золото. Покрутил в руках, рассмотрел и положил рядом с собой на диван.

– Казну можно унести и на лошади, а золота много не бывает. Но ладно. Давай дальше.

– Ну вот. В общем, я так подозреваю, что он был шпион.

– Опять шпион? Не слишком ли много шпионов в твоей жизни, Серов? Летом уже был один. Куда еще одного лепишь?

– А что? Это вполне нормально. Время предвоенное, вся наша армия стоит в одном месте. Ясно, что все шпионы будут крутиться или в столице, при дворе, или тут, при армии. А в других местах им и шпионить-то особо нечего.

– Годится, – подбодрил меня секунд-майор. – Дальше. Почему ты считаешь, что цель – я?

– Тут такое дело… Полковник-то наш, Максим Иванович, с полка уволен, и оне уехали в Петербург. Нового полковника назначат потом, когда встанем на зимние квартиры. Полк сейчас отделяется от основных сил армии и уходит в другую губернию. Вы, получается, ключевая фигура на данный момент. Если устранить вас – то постановка на зимние квартиры завязнет, пойдут проблемы с провиантом и фуражом, для вашей замены потребуется активная переписка начальника штаба с Дерптом, Ригой и Петербургом, а это недели и недели. Солдатики с голодухи понесут снаряжение и обмундирование на продажу, а самые ушлые, небось, и ружья станут продавать. А то и вовсе пойдут разбойничать. А кто-то даже побежит. В итоге к весне полк станет небоеготовым и будет сильно нуждаться в пополнении. То есть один лихой налет на дороге может к весне вывести из строя целый полк. Заманчивая диверсия, как по мне.

Стродс пристально посмотрел мне в глаза и прохладно сказал:

– Сам придумал или подсказал кто?

– Так чего ж тут придумывать, Генрих Филиппович! Вот совсем рядом же пример Шлиссельбургского полка. Ребята бают, что по весне там лихоманка свалила одновременно и полковника, и квартирмейстера. В итоге полк развалился по дороге и за лето так и не дошел до Риги.

– Хорошо, Серов. Принимается. Шлиссельбургский полк и правда сейчас на плохом счету. Нам оттуда переведут всех более-менее здоровых солдат, а сам полк следующие летние лагеря будет учебным. Думаешь, и там поработали шпионы?

– Никак нет! Не думаю. Но пример Шлиссельбургского полка мог навести шпиона на дельные мысли про эффективный точечный удар.

Секунд-майор прищурил свои близорукие глаза и медленно проговорил, будто пробуя слова на вкус:

– Эффективный точечный удар… – Задумчиво кивнул каким-то своим мыслям, помолчал, затем снова повернулся ко мне: – Ты утверждаешь, что этот ночной налетчик – не тать лесной, а шпион и офицер. К тому же отважный и рисковый сорвиголова, который попробовал в одиночку если не уничтожить, то сильно потрепать целый полк. Ты считаешь, что он мог добиться успеха. Такого успеха, который не всякой армии под силу. Так?

– Точно так, ваше высокоблагородие.

Генрих Филиппович посмотрел на меня пристально и размеренно, с расстановкой сказал:

– Какая замечательная ложь.

Я похолодел.

– Но, ваше высоко…

Секунд-майор прервал меня взмахом руки.

– Ложь. Но ладная, кружевная. В твоей лжи есть и интрига, и стратегия. Ну и лесть, как же без этого. Прекрасно подано! Если вдруг возникнут вопросы по этому происшествию – именно твоя версия про шпиона будет отражена в репорте.

Генрих Филиппович с холодным прищуром посмотрел мне в глаза. Да может ли быть у обычного квартирмейстера такой взгляд? Или я чего-то не знаю и в этом мире самые отморозки работают в бухгалтерии?

– А теперь слушай, как я это вижу. Этот ночной тать приходил не за мной, Серов. Он приходил за тобой. И ты ждал его нападения. Ждал и готовился. Его атака не была для тебя неожиданностью. Также ты был знаком с нападавшим, и у тебя с ним что-то личное. А в озере тело ты утопил для того, чтобы мы не увидели одежды нападавшего.

По спине пробежал холодный пот, кожа покрылась мурашками. Как там у О’Генри? Успею ли я добежать до канадской границы?

Майор Стродс тем временем продолжил:

– Да-да, одежды. Я тут наводил справки. Так вот те солдаты, что из одной с тобой команды рекрутов, в один голос утверждают, что та одежда, в которой ты попал на сборный пункт в Кексгольме, очень похожа на ту, что была на ночном нападавшем. Башмаки не на пуговицах, а на веревочных завязках. Следы резной подметки башмака. Короткий кафтан, до пояса. Широкие панталоны в пол, до самых башмаков. Говорят, ты от своей одежды избавился при первой же возможности. Причем даже не старьевщику продал, а попросту выкинул, да так, чтобы никто не нашел. От прошлой жизни оставил себе лишь исподнее. Необычное такое, черного цвета. Также солдаты отметили то, как ты бросился на нападавшего. Говорят – будто столкнулись две дикие кошки. Никто даже ничего заметить еще не успел, а вы уже сошлись в схватке, да так прытко, что и подробностей не разглядеть, лишь звериный рык у обоих. Ты знал нападавшего. Или по крайней мере сталкивался раньше с такими, как он. Все верно?

Я завороженно кивнул, будто бандерлог перед удавом Каа. Стродс удовлетворенно продолжил:

– Весной ты принял православие. Значит, там, откуда ты родом, – другое вероисповедание. Но ты не желаешь говорить об этом. Потому ты дал нападавшему убежать от лагеря как можно дальше, хотя был способен одолеть его прямо здесь. Почему? Потому что тебе надо было, чтобы никто из нас не узнал подробностей о нем. И гренадой ты его сам подорвал. Где только взять умудрился?

– Позвольте, но гренада-то… – пытаюсь возразить я.

Стродс оборвал меня взмахом руки.

– Возможно, гренада и вправду была его. Но одной рукой укоротить фитиль до мгновенного действия и одной же рукой сработать кресалом по огниву, да еще держа руку под курткой… Это какая-то совсем невероятная гимнастика. Я предпочитаю не усложнять там, где есть более простые ответы. Ты подорвал его гренадой, чтобы разметать в клочья те его вещи, что молва могла бы связать с тобой и твоим происхождением. Я прав?

Я отвел взгляд. О, кстати, на ботинке пряжка ослабла. Надо бы поправить. И пуговицы на штиблетах потускнели, почистить бы…

– Я обязан отвечать, ваше высокоблагородие? – стараюсь, чтобы голос звучал ровно. Хотя сердце билось как собачий хвост.

Генрих Филиппович откинулся на диван кареты. Взял золотой слиточек, покрутил его в руке, после чего щелчком большого пальца бросил его мне. Я дернулся было увернуться, слиток ударился мне в плечо и шлепнулся в грязь. Нагнуться поднять? Блин. Как-то… А, ладно, успеется. Выпрямил спину, пытаюсь имитировать пожирание взглядом начальства. Майор слегка улыбнулся своими тонкими губами.

– За тебя тут похлопотали сразу три человека. Двое прямо заявили, что желают видеть тебя с капральским позументом, а один просто намекнул, что надо бы тебя как-то отметить и возвысить сообразно твоей смекалке и радению. Так что быть тебе капралом, Серов.

– Рад стараться, ваше высокоблагородие!

Майор поморщился.

– Конечно же рад. Как иначе-то? Только вот с солдата спросу никакого. За него начальники отвечают. А коли уж ты станешь начальником – пусть даже маленьким, лишь над своим капральством, – то тебе следует знать кое-что важное. Кое-что, что тебе не объяснили там, где вас воспитывали с этим твоим ночным нападавшим. Понимаешь, о чем я?

Я недоуменно пожал плечами.

– Не могу знать, Генрих Филиппович.

Майор помолчал, будто собираясь с мыслями. Потом заговорил, медленно расставляя слова:

– Сейчас ты словно зверь, Серов. И ведешь себя как зверь, и думаешь как зверь. И повадки у тебя звериные. Что в голову взбредет – то и делаешь. Это не страшно, когда ты всего лишь солдат. Грамотный капрал завсегда сможет зверя выдрессировать да приручить. Но вот если ты станешь капралом, тебе следует знать, что человек – не зверь. Армия – не стая. Если твое капральство озвереет – оно завсегда проиграет армии. А оно озвереет, если ты сам будешь зверем. И если воспитаешь их как стаю, а не как армию. Потому что армия, в отличие от стаи, делает то, что должно, а не то, что вдруг восхотелось вожаку. Грядет война, Серов. И на войне, уж поверь моему опыту, люди звереют. Я во времена оны и с Минихом на осман ходил, и с Лопухиным на свеев. Знаю, о чем говорю. Так вот озверевшие солдаты становятся стаей. И если для каких-нибудь там казаков или гусар это нормально, то для линейной пехоты верная смерть. – Стродс чуть-чуть пересел поближе к двери, приблизившись ко мне, и продолжил: – Что спасает нас от зверя внутри? Не только тебя, но и меня, и много кого еще? Традиция. Ритуал. Вера, если угодно. Думаешь, присягать знамени – это просто прихоть, для красоты? Молитвы, артикул, муштра и мундир? Нет, Серов. Это веками опробованный метод, как уберечь себя от своего зверя на войне. Понятно ли?

Я неуверенно кивнул.

Майор Стродс пристально посмотрел на меня и продолжил:

– А раз понятно – ступай. Возьми лопату и похорони своего врага по-христиански. Да молитву над могилой прочитай. Потому что ты не зверь. И он не зверь. Он офицер и солдат, пусть я и не знаю, какой вы с ним были страны и веры. И погиб он с оружием в руках, как солдат. Потому и похоронен должен быть как солдат. Это нужно не ему, Серов. Это нужно тебе. Запомни накрепко. Все то, как заповедано хоронить мертвых, – это нужно живым. Чтобы не превратиться в волков диких. Тем более, если ты не во всем соврал и твой враг действительно подорвал гренаду, силясь и тебя прихватить с собой, – это, знаешь ли, поступок. И солдат – настоящий солдат, а не пес дрессированный – обязан воздать почести такому поступку.

Я коротко кивнул, сделал шаг назад.

– Разрешите идти?

Генрих Филиппович указал глазами мне под ноги:

– А золотишко-то подбери. Оно тебе пригодится.

Быстро нагибаюсь, поднимаю слиточек и, разогнувшись, с легкой заминкой говорю:

– Так а что я с ним делать буду? Тем более у меня еще есть, – и с этими словами достаю из кармана остальные четыре слитка и на раскрытой ладони протягиваю их секунд-майору. – Вот кабы монеты были!

Тот вскидывает бровь.

– Вообще-то это золото, Серов.

– Это для вас золото, господин квартирмейстер. А для меня с моим положением – всего лишь фунт мертвого груза в ранце. Будто их мало на меня навьючено, этих фунтов! Кстати, не подскажете – вот это все много или мало?

Стродс усмехается. Протягивает руку, забирает слитки, взвешивает в руке.

– Ну, где-то рублей триста в золоте. Учитывая, что с живым золотом в провинции беда, то можно попробовать сменять на четыреста-пятьсот рублей в серебре. А уж если с умом к делу подойти – то это вся тысяча. Но с умом – это надо в канцелярии соображать. А ты ж вроде в писари переходить отказался, если я правильно помню?

Триста? Вот же елки-палки. Я думал – побольше выйдет. Ну да ладно.

– Разрешите идти?

– Ступай, Серов. Пока мы соберемся – ты должен уже обернуться. А нет – так догонишь. И вот еще что. Возьми с собой пару солдат из тех, с кем в одной команде рекрутов был и кто твою старую одежу видел. От греха подальше – вдруг слуга налетчика его раньше найдет?

* * *

Небо с утра затянуло тучами, потому копал я уже в сырой, раскисшей от дождя земле. Сашку со Степаном я оставил на дороге и к лесному озеру пошел один.

М-да. Ночью-то, на кураже, я особо ничего такого не чувствовал. А сейчас, при свете дня, место последнего боя шведа выглядело страшно. Да и его останки… Лучше бы я этого не видел. Такое было замечательное решение – сбросить в озеро и свалить, а? Глядишь, так бы и остался в памяти этот ночной бой как азартное приключение.

Но – надо. И майор приказал, да я и сам чувствовал, что так – правильно. Видеть все неприглядные последствия решения, принятого в горячке, – это как-то… мотивирует, что ли. Да и вообще, урок мне на всю жизнь. У всего на свете есть и свои следы, и свои последствия. Так устроена жизнь: само событие происходит за минуту, а последствий да пересудов о событии – на месяц, а то и на год. Говорят, у полицейских такая работа. Задержание преступника – момент, написание отчетов о задержании – тонна бумаги и вечность времени.

Я вытаскивал из озера останки погибшего и думал, что так и не спросил его имени. Теперь уже и не узнаю. И никто не узнает. А еще подумал, что мне очень не хочется умирать. Вот вообще никак. И уж тем более – самому. Ну вот так если подумать – что бы я с ним сделал, если бы он не достал гренаду? Убил бы? Вряд ли. Чувствую – рука бы не поднялась после разговора. Да и не умею я этого. Взял бы в плен? Ага, оно мне надо, такие пленные? Опять же, из плена можно бежать. У живых всегда есть шансы. А у мертвых… Другое дело, что если бы не толстяк с его электричкой – не было бы сейчас никакой могилы. Лежали бы мы вот так бы оба, облепленные муравьями… брр!

Формирую лопатой аккуратный холмик. Ставлю в изголовье большой круглый валун, что нашел у озера. Надо бы какую-то молитву прочитать, что ли. Хотя вроде бы за самоубийц нельзя молиться, но считать ли этого шведа самоубийцей? Не силен в теологии, так что…

– Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежде живота вечного преставившегося раба Твоего, врага нашего имени мне неведомого, и как благ и человеколюбец, отпусти грехи, и потребляй неправды, ослаби, остави и прости вся вольная его согрешения и невольная, избави его вечные муки и огня геенского, и даруй ему причастие и наслаждение вечных Твоих благих…

* * *

Раненого Ерему решили оставить в Печорском монастыре на излечение. Тем более и у майора Стродса, и у Луки Исааковича Симанского были какие-то дела к настоятелю и туда мы бы заехали в любом случае. А раненая нога Еремы делала его полностью неходячим, и тащить его до Пскова представлялось совсем неудобным и для нас, и для него.

Печорский монастырь меня удивил. Даже не так. Ошеломил. Я-то себе представлял монастырь как некие деревянные избушки при церкви, и все. А на деле оказалось – крепость. Настоящая каменная крепость. С высокими каменными стенами, башнями, рвом, все как положено. Причем стены явно не декоративные. На них виднелись выбоины совершенно не природного происхождения. Лука Исаакович с интонациями заправского гида рассказал нам, что в Великую войну эту крепость несколько раз осаждали свеи, но взять так и не смогли.

По размаху Печорская крепость была заметно больше, чем питерская Петропавловская крепость. А может, даже побольше московского Кремля. Ну, мне так показалось. Ничего себе скромная монашеская обитель!

А еще и сам городок Печоры, и окрестные деревни – все они располагались на монастырских землях. И крестьяне этих земель были не государственные, а монастырские. Сашка просветил меня, что монастырские крестьяне не платят налог государству, не несут рекрутской повинности и все такое прочее. По сути – государство в государстве. Хотя судя по внешнему виду деревенских домишек – живут тут совсем небогато. При этом на стенах монастыря стоят вполне себе настоящие пушки, а по стенам прохаживаются вооруженные солдаты в светло-серых кафтанах. Вроде бы на бумаге они числятся как ландмилиция, но на деле… Вряд ли кто сможет им отдавать приказы, кроме смиренного настоятеля скромного Спасо-Печерского монастыря, его высокопреподобия архимандрита Иосифа.

Кареты загнали внутрь крепости, моих солдат и кучера с коляски Луки Исааковича сразу погнали на молитву в одну из многочисленных церквей, стоящих внутри крепости-монастыря. Ереме я вколол последний шприц-тюбик противовоспалительного и сдал на руки монастырским монахам. Они посмотрели его ногу и авторитетно заявили, что рана, конечно, тяжелая, но вроде все обойдется и отнимать ногу не будут. К весне, мол, Ерема будет прыгать как молодой. Ну и слава богу.

Пока весь коллектив был на молитве, господин секунд-майор вручил мне небольшой деревянный сундучок и велел следовать за ним на прием к настоятелю. Мы спокойно пересекли весь двор крепости и зашли в одну из башен. Видно было, что Генрих Филиппович здесь не в первый раз. И, кажется, местным православным служителям не было никакого дела до того, что Генрих Филиппович вообще-то лютеранского вероисповедания. И крестится он слева направо, а не как православные – справа налево. Может, это потому, что здесь нигде не было бабулек, которые постоянно тусуются у входа в церковь и ворчат на всех, кто делает что-то не по канону? Или потому что военный? Что-то вроде мне Ефим рассказывал про то, что военным церковный канон делает послабления какие-то.

Дюжий монах с повадками дворецкого пригласил господина квартирмейстера Кексгольмского полка на аудиенцию к настоятелю, а меня оставили торчать в приемной, с сундуком и ни разу не смиренного вида монахом.

Ну ладно. Мы люди опытные. Стою навытяжку у двери, изображаю мебель. Через некоторое время мы с монахом даже соревноваться взялись, кто из нас более статуя. Дышали через раз, моргали пореже. Хотя, может, и не соревновались, может, он и правда по жизни такой. Интересно, про меня он подумал то же самое?

Где-то через час дверь открылась, и мне велели войти.

Канцелярия архимандрита внутри выглядела подчеркнуто аскетично. Каменные стены без отделки, зарешеченные окна, простой деревянный пол и – контрастом ко всему – большой роскошный стол из красного дерева. Лакированный, с резными ножками и золотыми узорами. На котором стояла шахматная доска с расставленными фигурами и ничего больше. Генрих Филиппович жестом подозвал меня и велел подать сундучок.

Скрип ключа, щелчок замка, и на столе появились пухлая пачку разнообразных бумаг, перевязанных тесьмой, мои пять слитков золота и небольшой серебряный кубок с какими-то вычурными узорами. Архимандрит бегло просмотрел бумаги, отодвинул в сторону кубок, затем вытащил из сундука под столом и отдал Стродсу другую пачку бумаг, потоньше. Один из монахов принес два небольших мешочка монет. Генрих Филиппович развязал тесемки и быстро, за пять минут, пересчитал все, составляя небольшие золотые и крупные серебряные монеты в аккуратные столбики. После чего загрузил все в сундучок, и мы двинулись обратно.

По ощущениям, сундучок потяжелел килограмм на двадцать. Я аж крякнул, взваливая эту тяжесть на плечо. Интересно, двадцать килограмм серебряной монеты – это много или мало? Уф, неудобный какой, зараза! И плечо острыми углами режет… Ничего! Дотащу как-нибудь.

Выйдя во двор, я сдавленно прохрипел:

– Большая здесь крепость, ваше высокоблагородие. А мы тут на зимние квартиры встанем?

Генрих Филиппович усмехнулся.

– Если все по закону делать, то пока с Синодом переписку вести будем – зима успеет закончиться. А если так договариваться – без штанов останемся.

Я покосился на сундучок.

– А здесь мало разве?

Секунд-майор снисходительно фыркнул.

– Здесь только на текущие расходы. На зимовку полка таких сундучков штук десять надо. А уж если здесь зимовать – так еще и должен останешься. Мы лучше в Изборске в крепости артиллерию полковую и одну роту оставим, а остальных в сам Псков отведем. Если Лука Исаакович с настоятелем сторгуется – так полк зимой в городе еще и подзаработать сможет.

– Ну да, мне говорили, что на одну только зимовку роты восемьсот рублей надо.

Стродс поднял бровь.

– Это кто такое говорил? Этот рыжий? Мартин?

Э-э-э… Как он так быстро вычислил? Или я что-то не то сказал?

– Не помню. Просто кто-то сказал.

– А вот сейчас ты неуклюже лжешь, Серов. Это порутчик Нироннен тебе сказал. Наивный он. Слишком уж прямой, без выдумки и изящества. Так он себе капитанский патент не добудет, никакие восемьсот рублей не помогут.

Блин. Неужели все-таки подставил ротного?

– Да что вы, Генрих Филиппович! Господин порутчик – толковый командир, и…

Стродс жестом оборвал мое сдавленное сипение. Ну так-то оно тяжело разглагольствовать, когда тащишь неудобный тяжелый сундук на плече.

– Я очень хорошо отношусь к порутчику Нироннену, Серов. Справный служака, ответственный. Случись беда – без сомнений доверю ему даже батальон. Знаю, что сбережет, накормит и сохранит. Но вот в капитаны с его характером ему рановато. Или сожрут, или облапошат и виноватым выставят. Маловато у него хитрости да изворотливости.

– Угу…

– Ты вот что. Передай Нироннену, что с зимовкой роты все разрешилось удачно, полк роту на пансион поставит и всем нужным обеспечит, чтобы не волновался. И никаких своих ресурсов изыскивать нет нужды. Только вот…

– А?

Стродс обернулся на меня через плечо и с усмешкой закончил:

– Только ты при этом рожу тупую скорчи и улыбайся во весь рот, словно блаженный. И скажи ему это до того, как пойдешь в кабак с Архиповым в кости играть. Потому как если порутчик обычному солдату по зубам съездит – это одно. А капралу – уже совсем другое. Усек?

Получить по зубам за восемьсот рублей? Почти килограмм золота! А ничего так, выгодная сделка!

Глава 21

Рижский тракт упирается в реку Великая и в хиленький наплавной деревянный мостик. Подходы к мосту были укреплены древоземляными редутами, выход с моста на той стороне реки защищался огромной квадратной башней, укрытой высоким деревянным шатром. А там, на восточной стороне, – крепостные стены. Огромные, в трехэтажный дом размером, они укрывали весь берег, насколько хватало глаз. Какой там московский Кремль, какой Печорский монастырь, о чем вы? По сравнению с Псковом это так, мелочь.

Псков – город-крепость, город-воин. Город, который воевал всю свою длинную историю, от момента основания и до закончившейся четверть века назад Великой войны со шведами. С каждой войной стены росли и ширились, превратившись в пять колец укреплений, вырастали каменные башни, коих в городе было уже более сорока, повреждения от былых войн и осад заделывались, или строились все новые и новые башни. Так было до недавнего времени.

Сейчас же Псков переживал явно не лучшие времена. После того, как граница ушла на Запад, в Курляндию, и линия обороны перешла с реки Великой на реку Западная Двина – Псков впал в депрессию. Он утратил звание третьего по величине города России и даже перестал быть губернским центром. Нынче Псков – всего лишь уездный город Новгородской губернии. Шутка ли – город не воевал целых тридцать лет, когда такое было? И, видимо, воевать не будет еще долго. Ведь граница там, далеко на западе…

Наверное, поэтому Лука Исаакович так ухватился за возможность разместить в городе полк. Что ж за город-крепость без солдат? Тем более кто-то же должен ухаживать за многочисленными городскими укреплениями. Где-то подштукатурить известью, где-то побелить… Опять же, заказы для мастеровых и прочее. Если в других городах получить на постой войска – это стихийное бедствие и сплошные расходы, то для Пскова наоборот – сплошной прибыток. Особенности местной градообразующей промышленности, так сказать. Да и местные жители воспринимают солдат совсем не так, как в других регионах. Шутка ли – из уроженцев Пскова и окрестных деревень в Империи набрано ажно четыре полка. Больше, чем из Петербурга, и столько же, сколько из Москвы.

Ну а для нас встать в Псков на зимние квартиры – это как выиграть в лотерею. Здесь для постоя войск есть все: обширные плацы для экзерций, разнообразные крепостные стены, башни для хранения оружия и пороха, клети для провианта… На крепостной стене есть оборудованный раскат для размещения артиллерии. Есть даже большие дома, всю свою жизнь принимавшие солдат на постой. Это, конечно, не классические казармы, какими они будут в будущем, но уже близко к этому. Двух- и трехэтажные дома могли вмешать артели, капральства и даже полуроты. Продумано отопление, отхожие места, бочки для воды. Урожай собрали недавно и еще не успели весь распродать, потому с закупкой еды на зиму тоже проблем не возникло, только успевай торговаться и стаскивать мешки в клети, расположенные в самом Кроме – центре городских укреплений.

В городе-воине для солдат – все условия. Последние три десятка лет без войны тут все начало было приходить в упадок, но сейчас город на глазах оживал. Не только от нас. Чего там – дюжина солдат да невнятные слухи, будто на постой встанет целый полк. Нет, город гудел о другом.

Война! В августе пруссаки напали на союзную цесарцам Саксонию, и уже в начале сентября цесарцы выступили против Пруссии. Россия, согласно союзному договору, также вступила в войну.

Интересное кино получается. Мы объявили войну Пруссии в тот момент, когда все наши полки двигаются прочь от границы на зимние квартиры, а всю весеннюю подготовку к войне армия за лето тщательно похерила. Такой вот хитрый план. Ну а виновного народная молва нашла быстро. Кто у нас виноват во всякой государственной глупости и стратегической оплошности? Разумеется, граф Шувалов! Я так думаю, склонять его по-всячески будут всю зиму и всю весну. Впрочем, то не мое дело. В политику я не лезу, разговоры о ней не поддерживаю, в провокационные споры не вступаю. Спасибо интернету, есть у меня какой-никакой иммунитет к тому, что в мое время называлось «информационный вброс», если мягко. Всевозможные набросы на вентилятор, создающие срач ради срача, научился распознавать еще в школьные годы. Потому на здешние наивные попытки вовлечь меня в дурно пахнущую полемику я смотрел снисходительно.

Тем более что с прибытием во Псков дел у меня стало выше крыши. Господин майор развил бурную деятельность и везде меня таскал с собой, как писаря, порученца, охранника и носильщика его сундучков. Хорошо хоть обязанности слуги при нем исполнял его кучер, пожилой молчаливый немец, чьего имени я так и не узнал. Ребята несколько раз пытались с ним познакомиться – но безрезультатно. Такое впечатление, будто он не говорил по-русски. И даже тогда, когда на дороге чинили ось многострадальной коляски, кучер Стродса все как-то больше жестами общался. А сам Генрих Филиппович общался с ним на каком-то другом языке, смутно похожем на латышский.

Никиту и Степана я отдал в распоряжение Луке Исааковичу, который также развил бурную деятельность по размещению полка во Пскове. Предводитель дворянства – должность новая, недавно придуманная, и никто из самих дворян толком еще не понимал, как она должна выглядеть. Было пожелание графа Шувалова, чтобы в каждом уезде каждой губернии дворяне-землевладельцы выбирали себе старосту, который от имени всех будет вести переписку с губернатором, а то и с Петербургом. Чтобы уменьшить количество волокиты, так сказать. Вот Лука Исаакович и вызвался на эту должность. Теперь на него легла обязанность самостоятельно договариваться с домовладельцами и землевладельцами о размещении и снабжении артелей, капральств, команд и рот нашего полка всем необходимым. А именно – водой, провиантом, дровами, соломой, брусом, тканью, сукном, гвоздями, скобами, бочками… Список закупочных позиций впечатлял. Я, если честно, ни разу не смог дочитать его до конца. Так, лишь заострил внимание на странной формулировке «ведро деревянное емкостью полведра и ведро». После чего решил, что канцелярия – это не мое. Тут нужно некое особенное мышление. А я на канцелярите разговариваю еле-еле, да и то со словарем. Приходилось потихоньку вникать в особенности хозяйственной деятельности, с которой мне придется столкнуться на должности капрала. Какие ведомости заполнять и в каком виде подавать их каптернамусу, где артелям закупать еду для котлов, где брать дрова… Так что пусть ведрами емкостью в полведра занимаются другие, кому это по должности положено.

Первые два дня мы ночевали на постоялом дворе, а днем оборудовали цейхгауз в одной из башен Крома. Цейхгауз – это арсенал, если по-голландски. Ну или армерия, на новомодный французский манер, от слова l’arme – оружие. По идее, находясь на постое в городе, мы должны были бы мушкеты держать на закрытом складе, а не ходить везде вооруженными, как в летних лагерях. Но сейчас официально время считается военным, потому оружными должно ходить не менее четверти личного состава. Как раз одна тройка моего невеликого воинства. Из которых двое – у Симанского, а один – в карауле у армерии. Сторожит то место, где когда-нибудь будут храниться порох, пули и бумага местного, псковского производства.

Целыми днями я мотался хвостиком за господином квартирмейстером по местным мануфактурам, оформляя заказы на все это имущество. Со сроками поставок от нынешней недели до самой весны. И расчеты оформлялись иногда звонкой монетой, но все чаще разнообразными расписками и бумагами, украшенными печатями да вензелями.

Вскоре прибыли офицеры полка. Как и летом, капитаны и майоры скинули свои роты на порутчиков и на каретах укатили в город. Пока мы были всего два командира нашего полка – и пусть я ненастоящий командир, а всего лишь временно назначенный мелд-ефрейтор, – то общались с Генрихом Филипповичем нормально. Не на равных, конечно, но как староста класса с классным руководителем. Однако по мере прибытия командного состава дистанция между мной и секунд-майором стремительно увеличивалась. Сначала до уровня школьник – директор, а потом, когда утром за плечом секунд-майора появился старший батальонный каптернамус с парой писарей, Генрих Филиппович обратился ко мне:

– Эй, солдат!

И, наверное, это хорошо. Пора возвращаться к родному капральству. Сопровождая выданные моей роте две телеги бруса, которые я, «эй солдат», должен «справно и немедля употребить на» чего-то там.

Так что уже через неделю после прибытия я освободился от писарских и адъютантских обязанностей и начал прилежно учиться у мужиков плотницкому делу. Наша артель вовсю работала, оживляла старую прогнившую казарму. Смолили и застилали соломой крышу, конопатили паклей деревянные стены, отскребали вездесущую плесень. Готовили нары, столы, скамейки…

А деньгами меня господин Стродс снабдил с запасом. Пятьдесят рублей серебряными монетами, два рубля медью и несколько расписок в конверте. С пояснениями, какому из каптернамусов с какой бумагой подходить. Но это уже на будущее, после того, как меня произведут в капралы и дадут капральство.

Еще через неделю из Новгорода прибыл Ефим. А на следующий день по Рижской дороге притопала наша рота, вместе с Ниронненом, Фоминым, Годаревым и всеми остальными. Первая из всего полка. Раз уж нас назначили лучшей ротой – надо держать марку! Тем более я своим старанием выбил в качестве награды для всей роты право первого выбора домов под квартиры. А остальным распределять будет Стродс, что останется. Видимо, совершая оное распределение за карточной партией с капитаном роты каким-нибудь тоскливым осенним вечером.

* * *

Снег в этом году выпал рано, в конце октября. Ну как – рано? Мужики говорят, что обыкновенно. Ноябрь – это уже нормальная зима. А сходит снег в конце марта. Здесь зимы холоднее, чем в мое время, и более снежные. Нет такого, чтобы дождь на Новый год и первый снег в феврале, как это было там.

Вот так вот. Было там. Я и сам не заметил, в какой момент это время для меня стало «здесь», а мой двадцать первый век стал «там». Уже привык и к местным сортирам, и к тому, что горячую воду надо кипятить, к отсутствию холодильников и полиэтиленовых пакетов, к регулярным церковным постам. Еженедельные походы в церковь на молитву уже воспринимал так же, как раньше с друзьями выбирался в кино или на еще какие воскресные мероприятия. И да, вместе со всеми к воскресной молитве начищал камзол, приводил в нарядный вид кафтан. На церковные службы здесь ходят словно в Мариинский театр. В максимально нарядной парадной одежде и с очень серьезным выражением лица.

Ефим гонял меня по различным формулярам капральских ведомостей, Семен Петрович таскал с собой на рынок и учил премудростям закупок на ежедневный котел в условиях, когда нет на товаре ценника, никто не выбивает чек, да и звонкой монеты явный дефицит, многое закупается бартером или по расписке от фуриера. Фомин строго спрашивал с меня воинские артикулы, строевые команды и экзерции, ну а я по вечерам гонял господина порутчика и самого Фомина по французскому языку. Кстати, тут во Пскове жила семья помещиков, приехавших из Франции, у чьих дворовых мы закупали сыр. Так что практики в разговорном французском местного образца у меня прибавилось. И мои начальники-ученики уже потихоньку сами стали лопотать с носителями языка. Коряво, с акцентом, но уже начали понимать друг друга.

По зубам мне Нироннен так и не съездил, зря Стродс пугал. Просто когда я выдал с максимально счастливой улыбкой одну из расписок секунд-майора, по которой получать у местных дрова и зерно вплоть до весеннего солнцестояния, – лишь печально вздохнул, и все. Ну и похвалил, конечно. Формально, даже без улыбки, но похвалил. Выслушал мое обязательное «рад стараться!» и отпустил с Богом.

А вот малец Симанских, Александр, зачастил к нам. Сначала вился вокруг солдат и даже смастерил себе игрушечное деревянное ружье. А потом нашел себе увлечение на всю жизнь – пушки. Когда мы по сходням затащили все четыре полковых орудия на раскат – это такая башня с плоской крышей для размещения на ней артиллерии – Александр, что называется, залип. До самого заката он крутился у пушкарей и заваливал их вопросами. Дошло до того, что за ним пришла по вечерней темноте его няня, а он ни в какую не хотел уходить. С тех пор младший Симанский стал завсегдатаем у артиллерийской команды. С утра и до вечера проводил время на батарее, елозил ветошью по орудиям и доставал канониров вопросами, как и положено маленькому почемучке такого возраста. При этом и пушкари, и солдаты называли его не иначе как Александр, без всяких там «Сашенька» и прочих сокращений. Видимо, кто-то из моего шестака рассказал мужикам, как повел себя малец в том бою у брода.

Ну и славно. Глядишь, науки зубрить будет. Тем более он дворянин, ему служить обязательно. Так пусть лучше в артиллерии где-нибудь. Всяко лучше, чем в линии стоять. Если, конечно, есть рядом команда дюжих мужиков, чтобы пушку из грязи на марше вытаскивать. Хотя швед вроде говорил, что Александр Лукич адмиралом будет? Тем лучше. По морю пушки сами бегают, их там не надо постоянно толкать.

Степан, кстати, тоже зачастил к артиллеристам. Благо раскат, на котором разместили полковые пушки, был расположен совсем недалеко от того дома, что был назначен под квартиры нашему капральству. Я сначала не придал значения. Ну ходит и ходит. Если ему мало по капральству работ и он помогает пушкарям драить их орудия и таскать ящики с картузами – так пусть, чего уж. Главное, чтобы утреннюю зарядку не пропускал. А потом как-то вечером Степан подошел ко мне и, смущаясь, попросил обучить его арифметике. Вот так вот. Не грамоте, не всяким там хранцузским языкам, а именно арифметике.

– Зачем? Не, ты не подумай. Мне несложно, если что знаю – научу, конечно. Но арифметика – очень большая наука, всей жизни не хватит ее всю изучить. Скажи конкретно, для чего тебе? Так проще будет учебную программу составить.

Степан потупил взгляд, помолчал и потом так глухо сказал:

– Мне надо научиться самому заряд считать. Чтобы… ну… Чтоб не было как тогда. Это ты потом сказал, что поскользнулся. А ведь я сначала подумал, что тот, в черном, убил тебя насмерть. А у меня мушкет… – потом поднял голову и с вызовом посмотрел мне в глаза: – Сам все делать буду. Пушкари говорят – навеску пороха там какими-то дробями обсчитывать надо, ты, мол, не сможешь. А я смочь хочу, Жора! Никогда такого не было, чтобы я чего-то не смог! Кроме той ночи…

В глазах предательски защипало.

– Будут тебе дроби, Степа. Там, на самом деле, ничего сложного нет.

Кроме местных мер веса разве что. Я себе весь мозг вывихнул, разбираясь в этих пудах, фунтах, четвертях, золотниках, полугривенках и прочих там либрах. Табличных данных нет, справочников нет, «Википедия» тоже не под рукой, вайфай не берет… Но зима длинная, справился потихоньку.

А как научить считать, да еще и с дробями, человека, который и грамоте-то не обучен? Не так уж и сложно, как выяснилось. Тут на помощь пришел древний компьютер – абак. В доработанном виде абак – это наши классические деревянные счеты, какие я часто видел у писарей из хозяйства майора Стродса. Но когда их нет под рукой, то можно создать абак прямо на земле, палкой начертив линии и разместив на них камешки, как на счетах. А на снегу даже удобнее получается. Хотя, конечно, эти артиллерийские коэффициенты на каждый тип пороха я так и не освоил. А Степан – разобрался. И даже сам пороха смешивать научился. Упертый парень, ничего не скажешь. Надо будет с тех денег, что мне Генрих Филиппович выделил, заказать парню счеты у местных мастеровых. Пригодится. И почему я в школе не разобрался с логарифмической линейкой? Нам же математичка показывала, как она работает! А мы, глупые недоросли, тогда все в телефоны пялились и напрочь игнорировали этот архаизм. Так бы сейчас пригодилось, эх!

Сашку я однажды нашел на вершине шатра одной из крепостных башен. Он сидел, обняв шпиль, дрожал как осиновый лист и, как завороженный, смотрел вниз.

– Ты чего там?

Оказалось – это он так смелости учится. Наверху скользко от снега, неудобно держаться и с непривычки страшно. А раз страшно – значит ему, Сашке, туда и надо. Бояться и превозмогать. Пришлось прикупить кусок веревки и научить Сашку вязать испанскую беседку. Пусть хоть какая-то страховка будет. А тот еще и возмущался – мол, когда веревкой пристрахован – не так страшно, а значит, пользы не будет. Угу. А мне вот прям большая польза, когда он навернется по скользкой кровле. Шатер на башне, конечно, деревянный. Только дерево это старое, местами покрытое мхом. А нога по сырому мху скользит ого-го как. А еще если и со снегом, да еще учесть, что подошвы здесь плоские… Нет уж. Первая и главная заповедь верхолаза – страховка должна быть непрерывной. Так что хочешь ползать по верхотуре – учись вязать страховку. Из двух трехметровых кусков веревки. Уж извини, других нет. Покупать больше – разориться можно. А прикупить пеньки и сплести веревку самому – это только летом. Там какие-то свои особенности производства, связанные с вымачиванием посконного волокна, сушением и прочие премудрости, которыми по зиме никто заниматься не будет.

Тем более что я и веревки-то делать не умею. Пользоваться – умею, делать – нет. А то, что они вьются из конопли, так и вовсе для меня было открытием. Я-то думал, что всякая посконь и матерка, из которой делается пенька, – это что-то экзотическое и неведомое. Угу. Ну да, экзотическое. В моем времени никто уже и не помнит, небось, что конопля нужна для изготовления веревок и мешковины. Что грубее и прочнее – то посконь. Что мягче и эластичнее – то матерка. А конопляное масло так и вовсе используют на кухнях вместо подсолнечного. Ну и синяки смазывать, чтобы быстрее прошли. А уж синяков на морде за зиму Сашка притащил много. Дня не проходило, чтобы он не сцепился с кем-нибудь из соседних рот. И ведь сам первый задирается, а потом летает по всему Среднему городу, по причине превосходства соперника в массе. Ну да ладно, чем бы дитя ни тешилось… Пока никого не покалечили – и то ладно.

Ну а мы с Алешкой и Никитой продолжали осваивать плотницкое мастерство под мудрым руководством Ефима и там, куда Фомин пошлет. То есть по всей крепости. А она тут очень, очень большая. Я уже говорил, что Псков – город-крепость? Ну так вот за эту зиму я, наверное, облазил ее всю. Эдакий промышленный туризм получился. Сползать на историческую достопримечательность, постучать по ней молотком и получить за это что-нибудь хорошее для капральства или роты.

Стены и башни Пскова были без ухода несколько лет, так что работы у нас было много. Зато не было никаких проблем с питанием. То ли Ефим с кем-то договорился, то ли ротный каптернамус, но еду на все артели нашей роты теперь готовили женщины из местных. Видимо, это была какая-то договоренность нашего квартирмейстера с местным градоначальником. Так и пролетело время до самого Рождества. Которое я, к слову сказать, чуть не пропустил. И пропустил бы, если бы порутчик Нироннен не напомнил бы. Почему-то я был уверен, что оно седьмого января, а не двадцать пятого декабря. Россия-то еще жила по юлианскому календарю, по старому стилю. Так что – двадцать пятое декабря по-нашему. Новый год здесь так же, первого января. Тот самый Старый Новый год. Надо же. Целый год тут прожил и только-только осознал, что здесь все живут в том самом «по старому стилю» и никакого «нового стиля» знать не знают.

Рождество – большой праздник. Только вот в полку его не праздновали. Потому как гулял весь город, а солдаты полка были назначены на патрулирование улиц и поддержание порядка. Причем наша рота, как лучшая, охраняла дома, занятые полком. А остальные роты патрулировали город, потому все приключения достались им. Ну и ладно. Зато мы посмотрели пальбу пушкарей из первых рядов, так сказать. Потому как именно полковые артиллеристы делали салют для всех горожан.

А еще пускали фейерверки и ракеты. Да-да, самые настоящие сигнальные ракеты. Зеленого и красного цветов. Оказывается, в это время они были не только известны, но даже являлись штатным средством сигнализации в армии. Вот тебе и дикий восемнадцатый век!

После Рождества пошел вал чинопроизводств. Из Петербурга прибыл новый командир полка Вильгельм Лебель и привез с собой десяток своих офицеров, список нового штата полка по очередной реформе графа Шувалова и разрешение на кучу назначений по своему разумению.

* * *

– Аз, Георгий Серов, Иванов сын, обещаюсь и клянуся Всемогущим Богом пред Святым Его Евангелием, что хощу и должен моей природной и истинной Всепресветлейшей, Державнейшей, Великой Государыне, Императрице Елисавете Петровне, Самодержице Всероссийской…

В Троицком соборе псковского Крома собралось почти два десятка человек. И присягу у нас принимал лично настоятель храма, по совместительству главный священник города Пскова. Десять человек, включая меня, становились капралами. Ефим, Максим Годарев и еще четверо капралов других рот производились в ундер-офицеры. Мартин Карлович Нироннен из подпорутчика производился в полные порутчики, плюс еще один порутчик производился в капитаны. Какой-то незнакомый. Видимо, из тех, кого перевели к нам из Шлиссельбургского полка.

Полковник Вильгельм Лебель ожидал нас на Вечевой площади перед собором. Сам он со своей командой был приведен к присяге еще в Петербурге. Они, датчане, лютеранского вероисповедания, у них другие ритуалы. И в православный храм им то ли ходу нет, то ли просто неприлично заходить, но, в общем, иноверцы на церемонии не присутствовали. Хотя того же майора Стродса такие мелочи вроде не смущали и он спокойно заходил в православный монастырь… Но, как я уже говорил, то не мое дело.

Короткая приветственная речь ко всем произведенным в новый чин, и нам дают сутки отдыха. На празднование.

– Чего не весел, Мартин Карлович? – заботливо спросил новоиспеченный ундер-офицер Годарев. – Или думаешь, Федька плохо баньку истопил?

– А я его знаю, – вдруг сказал Нироннен после некоторой паузы. И явно не про Федьку. – Пятнадцать лет назад этот датчанин был у меня командиром роты. Еще там, в свейской армии.

– И какой он? – озабоченно спросил Максим Годарев.

Нироннен усмехнулся.

– Маневры любит. Так что, господа капралы, готовьте запасные башмаки всем солдатам. Если он за эти годы не поменялся – будут у нас марши с перестроениями с утра до ночи. Муштровать станет так, что вам и не снилось.

Новоявленные капралы и ундер-офицеры еще постояли немножко, покурили и начали расходиться. Пора и нам.

– Ну что, капрал Серов? Пошли? – ундер-офицер Ефим хлопнул меня по плечу и лукаво подмигнул: – К Архипу заглянем, в кости сыграем да вина выпьем?

Пойдем, конечно. Чувствую я, в следующий раз возможность расслабиться мне выпадет нескоро. Да и пятьдесят рублей сами себя не проиграют.

Капрал Серов. А ничего так, звучит! Не так, как генерал Серов, но лиха беда начало!

Эпилог

– Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – Синево!

Мерный гул набирающей ход электрички. Изморозь на стекле, мелькание редких огней в ночи за окном.

Толстый мужик напротив сегодня выглядит нарядно. Синий пиджак, белая рубашка, красный галстук. Дубленка образца девяностых, бобровая шапка как в семидесятых. Прям модник, смотри-ка.

– Ну что, малец, отпразднуем? – и подмигивает так.

Ну надо же! Сегодня он первым разговор начал. Впрочем, я, наверное, рад его видеть. Потому поблагодарю, с меня не убудет.

– Спасибо, старый. За те два гудка большое тебе спасибо. Очень выручил!

Мужик в нарочитом смущении потупил глазки.

– Пустое. Давай, что ли, пивка хряпнем! – и вытащил из модной черной сумки пластиковую полторашку пива. И – это что-то новенькое! – два высоких стеклянных пивных бокала. В каком-то кабаке спер, что ли? – За твои капральские галуны сейчас набулькаем. И за наши с тобой будущие великие свершения. Великие ведь, а?

Откручивает крышку, вспенившееся пиво под напором вылетает из бутылки и попадает ему на белую рубашку, пиджак и брюки.

Я рассмеялся:

– Стабильность – признак мастерства, старый?

Тот, ничуть не изменившись в лице, неловко пытается стряхнуть с рубашки пивную пену, а получается лишь размазать ладонью по всей груди. Потом машет рукой и все-таки разливает по бокалам.

– Давай, малец. Год прошел неплохо. Ты выжил, зацепился, укрепился. Да еще и очков мы с тобой немало заработали. Так что – со Старым Новым годом тебя!

И протягивает кружку.

А я что? Не откажусь!

Ух, родные химикалии, как же я вас давно не пробовал! Куда как лучше «натурпродукта» с привкусом недоваренного либо прокисшего!

– А теперь-то хоть можешь объяснить, что это было, старый? – наконец-то оторвавшись от бокала, задаю я вопрос. – Зачем этот Юнас на ребенка охотился?

Мужик довольно ухмыльнулся:

– А это такое модное течение у реваншистов. Мол, роль личности в истории. И если убрать личность – то история поменяется. Вишь, какая штука: в их реальности адмирал Александр Симанский уничтожил шведский десант на Кронштадт, а потом еще в двух сражениях разбил остальной шведский флот. Они думают, будто Симанский – ключевая фигура, не позволившая шведам разбить Россию в войне 1788 года. Здорово, правда? – и заржал, паскудник.

– Странно. А я что-то не помню такого адмирала. Да и шведского десанта в Кронштадт тоже не помню. Не, я, конечно, не знаток, но уж такое-то событие должно было как-то в школьную программу поместиться?

Мужик хлебнул пива, вытер галстуком пену с седых усов и начал рассказывать, прямо-таки сияя от удовольствия:

– Помнишь, я тебе говорил, что на каждый ход соперники получает право на свой? Ну вот. Посланник того игрока уж очень много себе запросил. Очень много. Бронежилет, пистолет, гранаты, золото, подсказки… Хороший такой стартовый комплект. И сам он по подготовке не чета тебе, студенту-недоучке. Все-таки профессиональный военный, все дела. И вот такой пес войны пошел устранять то самое маленькое препятствие, которое не позволило шведам победить Россию. Будущего великого адмирала Сашеньку Симанского. А что сделал я? А? Догадаешься?

Я помотал головой.

– А я всего лишь чуть-чуть, самую капельку, повысил иммунитет одного из людей. Немножко. Причем даже не сам, а твоими руками. И знаешь, чей иммунитет я повысил?

– Чей?

Мужик довольно заржал, радостно хлопая себя пухлыми ладонями по толстым ляжкам.

– Адмирала Чичагова! Он не умер в 1756 году от пневмонии. Его знакомая из Новгорода написала ему, что, мол, обычный пчелиный мед может поддерживать силы организма при простудах. Ну и кухарка Чичагова купила меду у одной богомольной бабки на рынке. А он-то, шведский игрок, и знать про такого не знал! Не было у них там такого! Ай да я! Адмирал Василий Чичагов – слышал это имя?

– А должен разве?

– Эх ты, темнота! Василий Чичагов – это вроде Суворова, только на флоте. Он в четырех сражениях разбил весь шведский флот, причем в каждом из сражений у Чичагова было меньше кораблей, чем у шведов. И все, на этом история Швеции как игрока закончилась.

– А Симанский?

– А что Симанский? У него все хорошо. Дослужился до адмирала, воевал, даже участвовал в сражениях и был награжден императрицей. То есть был не хуже себя того, из их истории. Но на фоне адмирала Чичагова Симанский – лишь один из многих. А шведский игрок подумал, что Симанский – это прям ого-го!

Мужик резко прекратил смеяться и перешел на серьезный тон:

– Это называется – стабилизация. Когда пытаются сделать сильное завихрение – история сопротивляется. И чем сильнее инородное воздействие, тем сильнее сопротивление. Я так думаю, не будь у игрока бронежилета и гранат, не сделал бы Чичагов такую блистательную карьеру. От случайностей никто не застрахован. Талант – его мало иметь. Его еще и развивать надо, и дорогу ему открывать. Болячки отводить, полезные знакомства подкидывать… Целая морока, знаешь ли! И на каждом шагу может нелепая случайность подкараулить. Понимаешь?

Меня внезапно пробило в холодный пот.

– А у меня термобелье… и лекарства для Еремы! Что мне за это будет?

Мужик грустно усмехнулся.

– Да что теперь-то судить? Что-то да будет. Это уже им, другим игрокам решать. Но ты смотри, не зевай. Игроков еще ого-го сколько. И все, заразы, прогрессорствуют, историю в свою пользу гнут. Напрыгнули как свора собак на медведя, только успевай их лапой со шкуры смахивать… – мужик помрачнел, глухо зарычал, а потом вдруг улыбнулся. Широко так, открыто. – Но и мы с тобой парни не промах, да, Жора? Отобьемся! И еще обдерем их малинник!

Это точно.

Мужик отхлебнул и продолжил, но уже с серьезным выражением лица:

– Ты, малец, тоже мне подгадил немножко. Вот зачем было молиться за шведа, а? За самоубийство знаешь какие штрафы дают? Да я бы мог с его самоубийства ого-го сколько поиметь! А ты взял и все штрафы эти аннулировал. Ну вот кто тебя просил?

Ну нет, тут уж я молчать не стану.

– Тебе какая печаль, старый? Надо так было. По-человечески надо.

– Кому надо-то? Кто тебе эту дурь в голову вложил, скажи-ка?

Я насупился. Блин, ведь наверняка завтра придумается какой-нибудь жутко остроумный ответ, с которым всякий согласится. А сейчас только одно в голове крутится, нелепое и бестолковое:

– Надо – и все тут. Не нравится – прикопай меня где-нибудь и играй сам. Только будь уверен: над моей могилкой тоже кто-нибудь помолится. Обязательно.

Мужик как-то резко успокоился.

– Ну надо так надо. Что уж теперь. Сделанного не воротишь. Ты теперь вот что слушай. Слышал такое имя – Суворов?

Спрашивает. Кто ж не слышал про фельдмаршала Суворова?

Мужик хлопнул себя ладонями по ляжкам.

– Вот то-то и оно. Ты – слышал. И они тоже слышали. А у Александра Васильевича Суворова здоровье слабенькое. Щуплый он, хворый. Тяжело мне его наверх тащить. И, я так думаю, неспроста у него здоровье шаткое уже столько лет. Так что старайся, малец. Старайся. Нам очки позарез нужны. Провоцируй их на ходы разные, а сам чтобы цыц, понял? Игра только начинается. Очень уж мне пригодится свой собственный Евгений Савойский. А вот им такое не по нутру, точно знаю.

– А что, заменить в случае чего некем?

Мужик усмехнулся.

– А откуда ты знаешь, может, подставить им Суворова – это такой хитрый план? Как с Симанским?

– Именно Суворова?

Мужик снова стал предельно серьезен.

– Или Румянцева. Или Лопухина. Или Салтыкова. Игра – она ведь не одной фигурой ведется, что бы там себе ни думали реваншисты.

Электричка мерно катила под стук колес. Вечерело. Поезд приближался к станции Синево. В который уже раз?

Конец первой книги.

Продолжение следует…

Content

Иван Юрьевич Ланков
Красные камзолы

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эпилог