Место встреч и расставаний

сборник

Grand Central K. White, P. Jenoff, A. Richman, M. Benjamin and K. McMorris

Copyright © 2014 by Penguin Random House LLC “Introduction” copyright © 2014 by Kristin Hannah “Going Home” copyright © 2014 by Alyson Richman “The Lucky One” copyright © 2014 by Jenna Blum “The Branch of Hazel” copyright © 2014 by Sarah McCoy “The Kissing Room” copyright © 2014 by Melanie Benjamin “I’ll Be Seeing You” copyright © 2014 by Sarah Jio “I’ll Walk Alone” copyright © 2014 by Erika Robuck “The Reunion” copyright © 2014 by Kristina McMorris “Tin Town” copyright © 2014 by Amanda Hodgkinson “Strand of Pearls” copyright © 2014 by Pam Jenoff “The Harvest Season” copyright © 2014 by Karen White

© Миронов И., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

⁂

Новобрачная ожидает на платформе прибытия с войны своего мужа.

Человек, переживший Холокост, работает в «Ойстер Баре», где посетитель напоминает ему его покойную мать…

Мечтающая о Голливуде девушка ожидает в «Комнате поцелуев» свои первые кинопробы и шанс стать звездой…

Каждый день бесчисленное множество людей проходит через Центральный вокзал города Нью-Йорка, через «шепчущую галерею», под звездным сводом, мимо информационного стенда с ее манящими часами с четырьмя циферблатами в те места, что зовут их. И у каждого есть своя история.

А теперь десять авторов бестселлеров, вдохновленные культовым памятником архитектуры, создали свои собственные истории, случившиеся в один и тот же день после окончания Второй мировой войны, во времена надежды, неопределенности, перемен и возрождения…

Место встреч и расставаний

Истории о воссоединении и любви после окончания кровопролитной войны.

Мелани Бенджамин, Дженна Блум, Аманда Ходжкинсон, Пэм Дженофф, Сара Джио, Сара Маккой, Кристина Макморрис, Элисон Ричман, Эрика Робак, Карен Уайт

С предисловием Кристин Ханны

Предисловие

Я родилась в солнечной южной Калифорнии в те времена, когда мир был проще и безмятежнее. Я гоняла на своем велике в магазин и покупала содовую и шипучки. Со своими друзьями мы строили форты на наших ухоженных задних дворах и проводили воскресные дни на пляже с нашими мамами, барахтаясь и брызгаясь в воде. В моем уголке земного шара всегда светило солнце. Папы днями напролет работали, и их редко можно было увидеть дома; от мам, как ни старайся, было невозможно скрыться. С заходом солнца мы все гнали на наших велосипедах по домам и собирались за столом на ужин, где нас всегда ждало горячее жаркое.

Мне и двенадцати не исполнилось, когда война во Вьетнаме изменила мир вокруг меня. Внезапно начались протесты, сидячие забастовки и марши по выходным, а полиция стала использовать защитное снаряжение против студентов колледжей. В ежевечерних новостях рассказывали о потерях противника и о бомбах, падающих где-то далеко. Затем наступил Уотергейт[1]. С этого момента уже ничто не казалось безопасным или надежным.

Став старше, я взялась за книги о далеких планетах и неизведанных мирах. На моей прикроватной тумбочке лежали романы Толкина, Хайнлайна, Брэдбери, Герберта. Я не вылезала из книг. Меня постоянно уговаривали оторваться от чтения и оглядеться вокруг – особенно на семейных каникулах. В старших классах уже Стивен Кинг держал меня за руку и нашептывал мне на ухо, что зло существует, но его можно победить… если ты будешь достаточно сильной, если ты сможешь по-настоящему поверить. И я верила.

И только позднее, когда я выросла, вышла замуж и сама стала матерью, я стала видеть жизнь в контексте, стала видеть, насколько сильно отличались шестидесятые, семидесятые и восьмидесятые от того, что было раньше. Думаю, именно тогда я и влюбилась в литературу о Второй мировой войне.

Вторая мировая. Сегодня мне больше ничего и не требуется. Скажите мне, что действие романа происходит во время войны, и вы уже привлекли мое внимание. Добавьте, что это эпопея или любовная история, и я тут же закажу книгу.

Есть в этой войне что-то безусловно особенное, по крайней мере, для современного читателя, то есть в ретроспективе. Вторая мировая – последняя великая война для американцев, последний раз, когда добро было добром, а зло – злом, и было невозможно их перепутать. Это было время народного самопожертвования и общих целей. Время, когда мы все были едины в том, что важно, за что стоит сражаться и умирать. Женщины носили белые перчатки, а мужчины – шляпы. Сквозь призму сегодняшнего спорного времени это кажется почти невозможно романтичным и утонченным. В нашем современном разобщенном и противоречивом мире многим хочется взглянуть мельком на те забытые времена, когда, кажется, было легче выбрать правильный путь и следовать ему. «Величайшее поколение». Вот что мы видим, оглядываясь назад. Неудивительно, что истории о мужчинах и женщинах, живших и любивших в ту эпоху, захватывают наше воображение и держат его так крепко.

Вторая мировая, как и большинство войн, рассматривается прежде всего с позиции мужчин. Мы изучаем в школе сражения и схватки, бомбы и ракеты. Мы видим фотографии мужчин, марширующих по морским берегам и взбирающихся на склоны холмов. Мы узнаем о совершенных зверствах и вспоминаем о потерянных жизнях, если не поколениях. Но лишь недавно мы начали обращать наше внимание на женщин.

В романе о Второй мировой войне, который я сейчас пишу, один женский персонаж говорит своему сыну: «Мы, женщины, находились в тени войны. Нам не устраивали парадов, нам давали не так много медалей», и я считаю, что так оно и есть. В многочисленной беллетристике на военную тему про женщин совершенно забывают, в то время как правда об их участии удивительна и убедительна и заслуживает того, чтобы встать на первый план в спорах о последствиях войны. Женщины были и разведчиками, и пилотами, и дешифровщиками. И не менее важной была их роль в тылу. Пока в мире бушевала война, а мужчины ушли на фронт, именно женщины хранили домашний очаг, то безопасное место, куда солдаты могли вернуться. Многие рассказы в этой антологии сосредоточены на женщинах и их жизнях в один-единственный день 1945 года, когда война уже закончена, но далеко не забыта. Каждому нужно было перестроить свою жизнь после Второй мировой войны: мужчинам, которые возвращались домой; женщинам, которые старались вернуться к жизни, изменившейся до неузнаваемости; детям, которые совершенно ничего не помнили о мирном времени. Эти темы до сих пор находят отклик у современного читателя.

Я была очарована рассказами из этого сборника. Эти талантливые авторы приняли необычную композицию и создали последовательный цикл рассказов. В этом цикле один день на Центральном вокзале – в парадной плавильного котла под названием Америка – становится отправной точкой для десяти совершенно разных историй, которые, если прочесть их вместе, ткут прекрасный гобелен, изображающий мужчин и женщин в военные годы. В некоторых герои обретают новые жизни после ужасающих потерь; в других герои борются с ужасными последствиями войны и стараются верить в лучшее будущее. И во всех них мы видим изменения, порожденные Второй мировой, и сражения, которые предстоят дома только лишь для того, чтобы выжить и начать все заново. И красной линией через все рассказы проходит музыка утраты и возрождения; мысль, что такая простая вещь, как мелодия, сыгранная на скрипке на железнодорожном вокзале, может напомнить кому-то обо всем том, что потеряно… и обо всем том, что еще можно приобрести вновь.

Кристин Ханна

Возвращение домой

Элисон Ричман

Стивену, моему скрипачу.

И с особой благодарностью Джоан Роджерс

Сводчатый потолок ли придавал особую акустику этому зданию, или виной тому были мраморные полы – он не знал. Но в некоторые дня, когда прохожих было не так много, Григорий Яновский мог закрыть глаза, прижать подбородок к скрипке и убедить себя, что Центральный вокзал[2] – это его любимый Карнеги-холл.

Несколькими месяцами ранее он нашел на вокзале идеальный для себя уголок – прямо перед входом в метро, в переходе на Лексингтон-авеню. Он располагался достаточно далеко от громыхания железнодорожных путей и в то же время был довольно людным, чтобы приносить Григорию по нескольку монеток каждые пару минут.

Каждое утро он приезжал пораньше из своей квартиры на Деланси-стрит и взбирался по ступеням со станции метро с расправленными плечами и высоко поднятой головой. Футляр для скрипки в руках заставлял его чувствовать себя особенным среди пригородных пассажиров. Ведь внутри отделанного бархатом корпуса прятался источник волшебства, музыки, искусства, которого было не найти ни в одном портфеле мира.

И несмотря на то что его пиджак и тонкие фланелевые брюки серого цвета не шли ни в какое сравнение с более модными костюмами от «Пол Стюарт» или «Брукс Бразерс», которые носили мужчины, ежедневно прибывающие на поездах из Ларчмонта или Гринвича, Григорий ощущал, что он не ограничивается невзрачностью своего одеяния. Его элегантность таилась в простоте и четкости его движений. В том, как он прижимал свой инструмент к ключице. В изяществе, с которым он поднимал смычок. И это вовсе не было манерностью, которой обучали в пансионах для девушек или за столами семей из глубинки.

Он и его инструмент нуждались друг в друге, как партнеры в вальсе. Без одного из них не могло быть музыки.

В Польше, будучи ребенком, Григорий не раз наблюдал, как его отец, Йозек, каждый вечер погружает кисти рук в молоко, чтобы размягчить мозоли после целого дня колки дров. Йозек обучился ремеслу изготовления бочек у своего отца, но втайне он мечтал создавать музыкальные инструменты. Бочки приносили ему деньги, а значит, обеспечивали пищу на столе и крышу над головой, но душу его питала именно музыка.

Пятничными вечерами Йозек приглашал кого-нибудь с инструментом в их дом, чтобы наполнить его музыкой ради жены и ребенка. Григорий все еще помнил, как отец кружил его по комнате, пока сосед играл на балалайке. После стольких лет он все еще помнил смех отца. Он даже мог подстроить скрипку под этот звук. Это было идеальное «ля».

Во время поездок в Краков на телеге, где сзади стояли отцовские бочки, а спереди сидел юный Григорий, отец с сыном напевали, бывало, вместе разные мелодии. Иногда Йозек останавливал телегу возле церкви, чтобы сын мог послушать органную музыку. Григорий, казалось, оживал, когда его отец демонстрировал ему самые разнообразные мелодии, будь то народная музыка в их поселке или разносящийся из окон городской музыкальной школы Моцарт. Но еще удивительнее была поразительная способность мальчика напевать услышанные им мелодии, не пропуская ни единой ноты.

Однажды вечером, когда шел такой сильный дождь, что Григорию казалось, что крыша вот-вот обрушится, раздался стук. Открыв дверь, его мама обнаружила перед дверью друга Йозека, Льва, с незнакомым ей мужчиной.

– Мы попали в бурю, – произнес Лев. – На моей телеге оторвалось колесо.

Он жестом указал на стоящего рядом мужчину с натянутой на глаза шляпой.

– Я хотел отвезти брата моей жены, Зелика, к нему домой.

Дрожа под дождем, Зелик приподнял руку в приветственном жесте. В другой его руке отец Григория заметил небольшой темный чехол, по форме напоминающий силуэт. Он инстинктивно понял, что там должна лежать скрипка.

– Заходите, пока инструмент не испортился, – проговорил Йозек, приглашая их взмахом руки.

Его жена забрала мокрые пальто и развесила их у огня, а Йозек и Григорий смотрели, как Зелик кладет скрипичный футляр на стол и отпирает его. Все охнули, увидев сверкающий инструмент, который, к счастью, не пострадал из-за дождя.

Григорий до сих пор помнил эту картину: Зелик вынимает скрипку из футляра, извлекая инструмент, словно чародей. Он все еще помнил то накатившее на него чувство волшебства, когда Зелик положил подбородок на боковину скрипки, поднял смычок и начал играть. Зелик очаровал всех музыкой, завихрившейся завитками и арабесками; ноты наполнили комнату и заглушили бурю за окном.

Зелик пристукивал ногой по полу и покачивал головой из стороны в сторону. Если бы радость была звуком, то Григорий слышал его тем вечером от смычка Зелика, скользящего по струнам. Когда молодой человек в конце концов вложил инструмент Григорию в руки, наставляя того, как нужно держать смычок, все мысли мальчика устремились к тому, чтобы научиться играть самому. Этот инструмент был способен рассказывать о печалях и петь о радости без единого слова.

Следующим утром, когда взошло, высушивая сырое дерево и грязные дороги, солнце, Зелик дал Григорию последний урок. Григорий бережно взял инструмент в сложенные ковшиком руки. Он провел ладонью по длинному тонкому грифу и прикоснулся пальцами к скрипичным колкам. У него возникло чувство, что он впервые притрагивается к прекрасному.

Зелик тут же увидел, насколько естественно рука мальчика взяла смычок, и услышал, что у того врожденный музыкальный слух. А еще Зелик, прикрыв глаза, осознал: Григорий не просто чувствовал музыку; она исходила из него, словно бы он дышал каждой нотой. Пожимая руку Йозека и благодаря его за пристанище на ночь для него и Льва, Зелик прошептал на ухо мужчине: «У вашего сына талант. Продайте, что сможете, купите ему скрипку и найдите возможность обучать его. И сделайте это как можно скорее».

Йозек смог раздобыть своему сыну скрипку в обмен на двенадцать бочек для засолки, сделанных из его лучшего дерева. Отложив достаточную для пропитания семьи сумму, Йозек все оставшиеся деньги оставил на оплату уроков учителю музыки из соседнего поселка. Григорий быстро научился играть гаммы, а затем перешел к более сложным этюдам и сонатам, на изучение которых другим детям обычно требовалось гораздо больше времени.

Время от времени Йозек брал мальчика с собой в Краков, чтобы у того была возможность играть с аккомпаниатором на фортепиано. К десяти годам Григорий уже мог играть все концерты Моцарта. А в пятнадцать он взялся за Мендельсона.

Но как бы он ни любил музыку классических композиторов, после еженедельных ужинов на Шаббат Григорий всегда играл музыку своего штетла[3]. Глядя на него, мать улыбалась, а отец подливал вина соседям.

Став старше и продвинувшись в своем мастерстве, он стал помышлять о том, чтобы однажды сыграть концерт в прославленной Краковской музыкальной академии и дать сольные концерты при свечах по всей Европе. Но его мечты рухнули однажды ночью, когда он услышал звук разбитого стекла и крики матери.

Прежде квинтэссенцией его юности была тарелка супа, кусок хлеба и родители, улыбающиеся при звуках его скрипки. Но той ночью ею стали звуки ужаса и ненависти. Даже через пятнадцать лет, когда он играл в безопасности и великолепии Центрального вокзала, темные воспоминания о его последних днях в поселке часто возвращались к нему. Образ его отца, которого выволакивает из дома озлобленная толпа. Запах горящих бочек. Крики матери в темноте, когда сельчане подожгли их дом, а отец лежал на земле окровавленный и неподвижный. Звучащее как ругательство слово «жид», рассекающее воздух, словно коса.

Григорий стоял и смотрел, пассивно наблюдая, как рушится его семья. Он хотел броситься вперед, присесть возле отца и вытащить осколки стекла из его похожей на расколовшуюся тыкву головы. Он рвался обнять отца и вернуть тепло, которое покидало тело, заставляя его синеть на глазах у Григория. Но его конечности совсем не двигались. И только когда дом его семьи вспыхнул, он почувствовал, как ноги под ним зашевелились. Они двигались не намеренно, а инстинктивно – шатаясь, он двинулся к огню, чтобы спасти свою скрипку.

Менее чем через год после этого семнадцатилетний Григорий шел по Эллис-Айленд. С деньгами ему помог дядя, которого мама не видела много лет. В одной руке Григорий нес небольшой кожаный чемодан, в другой – свою скрипку. А под тканью его штанов скрывались красные пятна ожогов, опоясывающих одну ногу. Шрам и сам походил на огонь – неизменный алый факел, превративший его кожу в пересеченный рельеф. Вечное напоминание о той ужасной ночи.

Деньги Григорию дядя дал не только из сострадания; он был уверен: музыка мальчика могла привлечь посетителей в его ресторан в Нижнем Ист-Сайде. В первый вечер Григорий достал свою скрипку в набитой битком квартире на Деланси-стрит и исполнил серенаду своей новой семье. Женщины, оставив в раковинах немытую посуду, уселись на стульях, слушая, как он играет. Осмотрев комнату и увидев прикованных к месту женщин, дядя Григория уверился в том, что к концу недели все столики в его ресторане будут заняты.

Почти каждый вечер на протяжении трех лет Григорий играл бесчисленные мазурки и тарантеллы для посетителей, наслаждающихся борщами и голубцами. А он, в какой-то степени, наслаждался теплом ресторана. Посетители со своими семьями напоминали ему его выступления на Шаббат еще там, в штетле. Но не о таком исполнении мечтал Григорий, будучи моложе. Как новоявленный иммигрант в стране, которая по сравнению с Европой казалась столь богатой и полной перспектив, Григорий хотел использовать все возможности. Он не собирался всю жизнь исполнять серенады мужчинам и женщинам, пока те поглощают пироги и капусту его дяди. Он все еще вынашивал мечту – играть на сцене с оркестром, – исполнить которую ему до сих пор не представилось возможности.

Поэтому, увидев в оставленной как-то вечером одним посетителем газете объявление о том, что театр «Новый Амстердам» устраивает прослушивания для музыкантов, желающих попасть в их симфонический оркестр, Григорий воспринял это как знак. Как случай, которым следует воспользоваться. Он собрался с духом и пошел в театр. Там оказалось меньше людей, чем он ожидал, так как многие отправились на войну. Сам он избежал этой участи из-за жутких шрамов на ногах. И все же на прослушивание пришло так много талантливых музыкантов, что когда Григорию предложили место в качестве одной из вторых скрипок, он чувствовал себя так, словно сбылась его мечта.

Несмотря на свою новую работу, у Григория оставались свободными утренние часы. Он выбрал для репетиций одно найденное им местечко в Нью-Йорке, которое он любил больше всего. Прямо перед входом в Вандербильт-холл, напротив кондитерской тележки Мюррея и кабинки для чистки обуви Джека. Центральный вокзал был его собственной любимой сценой.

Дополнительные деньги за уличные выступления, конечно же, радовали его. Иногда Григорий едва покрывал свои расходы на билет в метро и обед, но у него было гораздо больше причин играть на Центральном вокзале, чем просто несколько долларов прибавки к его ежедневному заработку: акустика, сводчатый потолок, бирюзовая штукатурка, позолоченные созвездия и кинетическая энергия пригородных пассажиров. Ему казалось таким захватывающим движение вокруг – он словно находился в эпицентре тысячи сливающихся воедино миров. Он ощущал грохот подземки под ногами и ветер из тоннелей, движущийся туда-обратно сквозь латунные двери. Здесь официантки смешивались с вернувшимися с войны солдатами, а банкиры в полосатых костюмах бежали рядом с мужчинами, работающими лифтерами в офисных небоскребах на Пятой авеню.

А еще были те несколько утренних минут, когда он наклонялся и бросал несколько монет на бархатную подкладку своего футляра, чтобы побудить других сделать то же самое. В эти мгновения он мог услышать мелодию шагов. Это была симфония для его ушей. Он слышал, как скакал ребенок в лакированных туфлях по мраморному полу, как мягко шаркал банкир в оксфордских ботинках или как упирался в пол костыль раненого солдата.

Но однажды он услышал легкую дробь шагов настолько непохожих на все те, что годами барабанили по мраморному полу, что у него кольнуло сердце. Шаги легкие, почти невесомые, словно каблук едва касался земли. Даже не поднимая глаз, он узнал энергичную пружинистую поступь танцовщицы.

Он поднял взгляд и увидел красивую женщину, направляющуюся в его сторону. Она только что поднялась из метро; ее зеленое шелковое платье развевалось, как потревоженные края лепестков тюльпана. Вмиг перед ним возникло ее лицо: бледная кожа, темные волосы и лукавые глаза, выглядевшие нездешними. Она не походила на типичную американку – точнее на то, как себе представлял американок Григорий, – хотя он знал: каждый тут мог претендовать на иностранное происхождение. Но мысленно Григорий относил к американскому типу лица людей английского или ирландского происхождения с их тонкими, острыми чертами и кожей, нежной, как персик. У этой же девушки были высокие скулы и цвет лица, напоминающий ему девушек из его поселка. Но, на самом деле, она могла быть из любой страны Центральной или Восточной Европы, подумал он. Венгерка или литовка. Полька или, может, русская. Или даже чешка.

Ее шаги замедлились, и теперь она стояла всего в нескольких футах от него. Она остановилась перед кондитерской тележкой, в которой продавали глазированные пончики за пять центов и яблочный штрудель – за десять. Вокруг нее собрались еще с дюжину других пассажиров, жаждущих отведать чего-нибудь сладенького, прежде чем окунуться в утреннюю работу.

Шелк платья не мог скрыть ее длинных ножек и стройной спины. Ее черные волосы обрамляли нежными кудряшками лицо, словно у восходящей звезды в кинофильме. Но при этом движения ее были какими-то старомодными и немного робкими. Так человек, родившийся не в Америке, мог искать в кошельке нужные монеты, или кто-то, только что прибывший на Манхэттен, мог слегка отодвинуться, когда кто-то задел его рукавом. Он отметил разницу в том, как она двигалась, когда никого рядом не было и когда она попадала в группу людей. Легкость сменялась осторожностью. Словно за маской беззаботности находилось что-то более сложное – то, что она прятала под лучезарным внешним видом. Григорий не боялся этого. Наоборот, это восхищало его еще больше. Контраст походил на саму музыку. На поверхности нетренированный слух слышал лишь красоту, когда он играл что-нибудь вроде «Адажио соль минор» Альбинони. И только некоторые слышали исходящую от струн грусть. Две противоположные эмоции, сплетенные, как нить, истинная сущность человеческой души.

Григорий быстро сообразил, как лучше всего привлечь ее внимание. Он еще не начал играть в то утро, и пока он стоял, держа в руках скрипку, его разум лихорадочно работал, выбирая мелодию. Он отчаянно хотел найти способ впечатлить ее, заставить остановиться – хоть на секунду – и обратить внимание на музыку, предназначенную ей одной.

Его тут же осенило: если бы он сумел подобрать что-то, что напомнило бы ей о своей родине, этого бы хватило, чтобы заставить ее замереть и задержаться хоть ненадолго.

Но время уходило, пока он наблюдал, как она расплачивается за что-то, похожее на небольшой кусок штруделя, надежно завернутый в пакет из вощеной бумаги.

Его сердце учащенно забилось. Он знал, что Моцарт никогда не подводил его в толпе, поэтому он заиграл «Маленькую ночную серенаду». Она была достаточно известной, так что даже если девушка и не была из Австрии, то все равно узнала бы мелодию и подошла к нему. А потом, закончив, он мог спросить ее, откуда она, и их разговор полился бы естественно, как танец.

Он играл, полуприкрыв глаза, не желая отводить от нее взгляда ни на секунду. Водя смычком по струнам и приподнимаясь в такт музыке, он видел, как она погрузила пальцы в бумажный пакет и выудила оттуда выпечку. И хоть мелодия стала еще веселее, девушка, казалось, совершенно не обратила на него внимания.

Удрученный, Григорий наблюдал, как она направилась в сторону выхода на Лексингтон-авеню, как шевельнулись под платьем ее бедра, когда она толкнула тяжелые, обитые медью двери.

Перейдя Лексингтон и миновав отделение банка «Бауэри Сэвингз» и газетный киоск, Лизель быстро зашагала вперед, огибая пожилых прохожих, которые мешали ее продвижению. Она очень гордилась своей пунктуальностью. Ей не нравилось заставлять мистера Штейна ждать. Если он попросил прийти в час тридцать пополудни, то она будет в здании на несколько минут раньше. Как раз оставалось достаточно времени, чтобы взбить прическу и пригладить платье.

А еще она не хотела появиться в его офисе с кусочками штруделя на губах. Поэтому она быстро доела и, на углу Сорок шестой улицы и Лексингтон-авеню, вытащила салфетку и промокнула губы, чтобы убедиться, что на них не осталось ни единой крошки. Она достала из сумочки пудреницу и нанесла на лицо тонкий слой пудры. Затем, как это тысячи раз делали, по ее наблюдениям, другие танцовщицы, она подкрасила губы, в последний раз оглядела себя в зеркальце и защелкнула пудреницу.

Лизель была рада, что офис Лео Штейна находится на Лексингтон-авеню, а не на Бродвее, как у большинства других антрепренеров. Это означало, что добираться сюда от ее работы в швейной мастерской возле Театрального квартала[4] нужно было на пригородном поезде до Сорок второй улицы. Но этот маршрут она любила, потому что он позволял ей проходить мимо единственной во всем Нью-Йорке кондитерской палатки, где готовили яблочный штрудель в точности так, как это делала раньше ее мама. Если бы у нее было несколько лишних минут, она бы прогулялась в сторону центрального вестибюля вокзала и насладилась выпечкой под позолоченным изображением знаков зодиака – талантливо нарисованных созвездий, сияющих в море синевы.

Лизель любила бескрайность главного зала с его соборной роскошью и то, как свет проникал сквозь арочные окна над восточным входом и озарял пассажиров мягким отблеском сепии, как на старых фотографиях. В этом месте, среди толпы, она могла чувствовать себя одновременно в одиночестве и в безопасности. И, что больше всего будоражило ее, именно здесь она могла представить себе случайную встречу или возможное воссоединение с семьей, которую она до сих пор отказывалась считать потерянной.

Трудно поверить, что прошло уже пять лет, как она в последний раз виделась со своими родными, и что после последнего полученного письма от них не было ни единой весточки.

– Время пролетит быстро, – обещала мама, собирая ее в Америку.

Сказанное мамой оказалось правдой. Время прошло быстрее, чем она могла себе представить, но она сама очень старалась. Лизель сделала все, чтобы занять себя, насколько это возможно. Она не хотела, чтобы у нее оставалось время задуматься, потому что во время этих пауз было сложно избавиться от мыслей об ужасных испытаниях, выпавших на долю ее семьи.

Еще в Центральном вокзале она любила то, что каждый здесь бежал по своим делам с ощущением неотложности своей поездки. Этому способствовали расположенные на каждом углу часы: часы в медном обрамлении, закрепленные на мраморных стенах; самые знаменитые – в центре главного вестибюля; часы, подвешенные под потолком, – внизу, у железнодорожных путей. Некоторые были украшены в стиле модерн, другие выглядели, как увеличенный циферблат наручных часов. Но, независимо от стилистики, все эти часы создавали ощущение, что нужно идти, поторапливаться, и Лизель это нравилось. Это позволяло ей сосредоточиться на своих обязательствах. Когда она не танцевала, она шила. Когда не шила, то танцевала: как на уроках танцев, так и на представлениях в ночных клубах, помогающих ей оплачивать счета.

Она и представить себе не могла, что когда-нибудь сможет танцами зарабатывать достаточно денег для жизни, но Лео Штейн изменил ее мнение. И она всегда будет ему благодарна за то, что он принял ее на работу в качестве одной из своих танцовщиц.

Его агентство располагалось на третьем этаже изящного серого особняка, разгороженного на небольшие офисы. Подойдя, Лизель позвонила в дверной звонок и поднялась по узкой лестнице. Она почувствовала запах его сигары уже на первой лестничной площадке.

«Лео Штейн, импресарио» было выгравировано на темной деревянной двери. Она вошла, не постучав.

– Привет, моя sheyna meydel![5] – воскликнул он. – Какая услада для уставших глаз.

Она уселась напротив его стола, сложив руки на зеленые шелковые складки платья, которое она сшила сама неделю назад.

– Итак, с сегодняшнего дня и до второй половины дня пятницы репетиции будут проходить на этой стороне города, в студии Розенталя. Наконец-то не на Бродвее…

Она кивнула. Она ценила то, что Лео не только относился к ней по-доброму и никогда не перегружал ее, но и, давая ей работу, учитывал другие ее обязательства. Поэтому он организовал ей работу в ночных клубах с пятницы по воскресенье, что означало, что, помимо репетиций хореографии для этих выступлений в выходные, она могла спокойно заниматься и всем остальным: шить для своего босса, Герты, а еще и посещать уроки танцев, от которых она не хотела отказываться, хоть они и не приносили ей пока еще прибыли. Просто так она все время была занята, а именно этого Лизель и желала.

Лео передал ей расписание репетиций.

– Спроси меня попозже на этой неделе, когда поедешь к Розенталю. Думаю, у меня кое-что появится в «Краун Клаб» на следующую неделю, но пока не подтвердили.

Она улыбнулась.

– Ну, вы же знаете, я всегда готова, когда нужно, мистер Штейн.

Лео полез в ящик своего письменного стола.

– Тебя не остановить, да? Ты самая трудолюбивая девушка из всех, кого я знаю. Подумать только, какую бы комиссию я на тебе заработал, если бы ты захотела заниматься этим полный рабочий день!

– Я не хочу нарушать обещание, которое дала Герте. – Она улыбнулась и захлопала глазками: не из жеманства, а потому что ей нравилось быть с ним особенно милой. – И еще я не могу разочаровать своего учителя, Псоту.

Лео кивнул. Он отлично знал, что именно ее учитель, Иван Псота, вытащил ее в свое время из Чехословакии.

– Да, да. Знаю, скольким ты ему обязана. Поэтому я и не давлю на тебя, как с другими девушками.

– Я очень благодарна вам, мистер Штейн.

– Скажи спасибо, что ты похожа на мою дочь. – Он качнул головой, положил сигару в пепельницу и протянул руку к ящику стола. – Свою комиссию я взял, а все остальное тебе, дорогая.

Она бросила взгляд на написанные цифры и раскатистую роспись Лео внизу. Двадцать пять долларов. Достаточно, чтобы оплатить комнату и питание, и еще немного отложить на случай, если Красный Крест когда-нибудь сможет определить местоположение ее семьи и у нее появится возможность привезти их.

Лео взглянул на часы.

– Итак, студия Розенталя. Это на пересечении Тридцать восьмой и Лексингтон. Тебе лучше поторопиться. Ты там должна быть к двум.

У Лизель оставалось двадцать минут.

– Спасибо, мистер Штейн. – Она произнесла слова осторожно и почтительно, стараясь говорить так, чтобы он смог расслышать в ее голосе благодарность.

Лизель знала, что в ее жизни есть многое, за что она должна быть благодарна. И среди прочего – ее учитель по танцам Иван Псота.

Когда она пошла в школу, клиенты ее мамы стали все чаще замечать, что Лизель родилась с физическими данными танцовщицы. Дело было не только в ее худобе, ведь худыми можно было назвать большинство девочек ее возраста. Естественную грацию ей придавали длина и стройность ее конечностей – именно это выделяло ее среди ровесников.

Ее мама шила костюмы для престижной танцевальной академии города на протяжении десятка лет, и Лизель большую часть своего детства наблюдала, как та примеряла на девочек корсеты и балетные пачки. У ее мамы был особый шкаф в дальней части квартиры, где она хранила свои корзинки с бусами и ярды тюля. И хоть мама Лизель стала обучать ее шитью с того момента, как та научилась держать в руках нитку с иголкой, она мечтала о том, что ее дочь будет срывать аплодисменты, возможно даже путешествовать с труппой, а не шить за кулисами костюмы для сцены.

Мама привела ее на прослушивание в консерваторию сразу же, как только Лизель стала достаточно взрослой для этого. Образ знаменитого школьного балетмейстера, Ивана Псоты, было трудно забыть. У него были темные волосы и широкая голливудская улыбка. Он изящно двигался по деревянной сцене в черных туфлях на идеально изогнутых стопах и в элегантных костюмах.

Девочки на несколько лет старше Лизель заливались в его присутствии краской. Они знали, что этот мужчина считался одним из лучших танцоров в их стране, и в последнее время он стал оттачивать мастерство хореографа. И все же он увидел что-то самобытное в юной Лизель, тем самым обеспечив ей на следующий год поступление в танцевальную консерваторию.

Мама Лизель, обеспокоенная, что интенсивная программа в танцевальной школе высосет из ее дочери все соки, старалась, чтобы на столе всегда стояла любимая еда дочери. Каждый день, перед выходом в консерваторию, Лизель на столе ждал свежеиспеченный яблочный штрудель и стакан молока.

– Не забудь покушать перед танцами, – напоминала мама.

Но Лизель не нужно было напоминать. Заметив мамину выпечку, она тут же усаживалась за стол с салфеткой в руке.

Следующие пять лет Лизель обучалась танцам под руководством маэстро Псоты. Придя в консерваторию десятью годами ранее, в возрасте двадцати, он привнес в нее элемент блеска и престижа. Лизель была ему признательна не только за то, что он обучал ее танцу, но и за что-то гораздо более важное. И она знала, что никогда не сможет отплатить ему за это.

Псота помог спасти ее.

С самого начала репетиций Псота проявлял к Лизель особый интерес. Он отметил идеальную постановку ее стопы, естественную легкость поступи и, что было гораздо необычнее в столь юном возрасте, ее быстрый ум, который запоминал все детали его хореографии. Он был уверен, что если она продолжит усердно заниматься, то в один прекрасный день она сможет дойти до кордебалета.

Но весной 1939 года, когда семнадцатилетняя Лизель находилась на пике своих возможностей, в Чехословакию вошел Гитлер.

– Я не могу больше держать тебя в консерватории, – сказал Псота Лизель, вызвав к себе в кабинет. – Ты знаешь, я бы все сделал, чтобы оставить тебя здесь… – Он сглотнул; его обычно яркие и живые глаза выглядели серыми и безжизненными, как гипс. – Но теперь это закон. – Он указал пальцем на приказ на столе. – Мне приказали выгнать всех моих учеников-евреев.

Лизель сидела в кабинете Псоты. На столе лежала фотография Ивана, окруженного одной из его танцевальных трупп. Девочки в черных балетных купальниках выглядели сильными, спортивными, непобедимыми. Она впилась пальцами в ладонь, думая, что боль не позволит ей расплакаться перед учителем.

– Лизель, как бы я хотел изменить это… но я не могу.

– Я знаю, мистер Псота… – с трудом прошептала она.

– Но я не дам Гитлеру победить. Ты будешь танцевать. Я серьезно. – Он выпрямился на стуле. – Я попросил одного человека – я познакомился с ним в Монте-Карло прошлым летом – помочь тебе. Это очень богатый и влиятельный человек. У него большие связи в правительстве Соединенных Штатов, и я написал ему навести справки, как можно тебе получить визу.

– Я не понимаю. Зачем ему помогать мне или моей семье?

– Его зовут Карл Леммле, и он еврей, родившийся в Германии… Он основал в Калифорнии компанию под названием «Юниверсал Пикчерз».

Имя и название ни о чем Лизель не говорили, но по голосу Псоты она поняла, что это нечто впечатляющее.

– Он уже помог многим еврейским семьям в своем родном городе в Германии и других местах Европы. Многие люди прямо сейчас едут в Америку. Я написал ему лично, чтобы попросить его еще и устроить тебя. Я сказал ему не только то, что ты танцуешь, но и то, что ты – прекрасная швея и научилась у своей матери, как шить костюмы. У него большие связи в Калифорнии и Нью-Йорке, так что, когда ты туда приедешь, работа тебе найдется.

У Лизель встал ком в горле. Она не могла поверить, что ее учитель зайдет настолько далеко, что вывезет ее из страны, которой теперь, совершенно очевидно, не нужна была ни она, ни ее семья.

Так много соседей перестало с ними разговаривать. Как только магазинчик ее отца закрыли в соответствии с новыми антиеврейскими законами, большинство людей стали их сторониться.

Но ее вдруг охватил внезапный страх, ведь Псота упомянул про работу в Америке только для нее.

– А мои родители? – спросила она еле слышно. – Он и их устроит?

Он отвел глаза и уставился на длинные застекленные двери своего кабинета. На столе Псоты она заметила другую фотографию – там он, примерно в ее нынешнем возрасте, стоял со своими родителями.

– Нет, – тихо проговорил он. – Устроит он только тебя… Мне очень жаль.

Она собралась было произнести то, что вертелось у нее на языке, но он опередил ее:

– Лизель, я уже поговорил с твоими родителями. Если честно, я обсудил это с ними еще даже до того, как написал мистеру Леммле. – Он на секунду замолчал, снова отведя взгляд и опустив глаза вниз. – Они понимают, что здесь происходит. Они хотят, чтобы ты воспользовалась этой возможностью. Хотят, чтобы ты поехала. В Америку.

К июню у Лизель уже имелись заверенное поручительство спонсора и виза. Согласно инструкциям мистера Леммле, она должна была направиться в Антверпен, а оттуда – сесть на корабль до Нью-Йорка. В тот день, когда она прощалась с родителями на железнодорожной станции в Брно, мама засунула руку в корзину, которую несла с собой, и вытащила оттуда сверток.

– Что это? – спросила Лизель, борясь со слезами. Впервые в жизни Лизель ощущала тяжесть в ногах, словно кто-то налил ей в подошвы цемента. Она хотела вцепиться в землю и сказать родителям, что она не может покинуть их.

– Я сделала твой любимый… – проговорила мама. На ее глазах навернулись слезы. – Яблочный штрудель…

Лизель взяла сверток, ощущая, как сквозь ткань просачивается теплый сок фруктов.

– Теперь я могу вообразить, что ты просто поехала куда-то танцевать, – произнесла мама, с трудом улыбнувшись.

Лизель почувствовала, насколько хрупок батон штруделя в ее руках.

– Я боюсь, он разломается прежде, чем я его съем.

– Ничего страшного, что он разломается на части, милая. Даже если он весь раскрошится, все составляющие останутся на месте.

Мама сжала руки Лизель.

– Так же, как папина и моя любовь к тебе.

Лизель прибыла в Нью-Йорк, не зная ни единого слова по-английски. Но она знала немного немецкий, что ей и помогло, так как мистер Леммле устроил ее на работу швеей к немецкому еврею, владеющему ателье по пошиву костюмов в Театральном квартале. Что касается уроков танцев, Псота проследил за тем, чтобы она могла обучаться по вечерам с бывшей танцовщицей из Кирова мадам Поляковой на Верхнем Вест-Сайде.

Но каждый вечер, как бы она ни уставала после работы или танцев, Лизель лежала без сна, переживая за свою семью, оставшуюся там, в Чехословакии. Она писала бесчисленные, все более отчаянные письма своим родителям в Брно, но с момента своего прибытия в Нью-Йорк от них она получила только одно. Это письмо, теперь святое для нее, она хранила аккуратно сложенным в маленькой шкатулке в ящике комода.

«Наша дорогая Лизель.

Пишу эти строки и представляю тебя: твои яркие глаза, твою радостную улыбку, твой балетный купальник и танцевальные туфли где-то рядом. Вот что делают матери, чтобы согреть себе душу. Мы виделись с маэстро Псотой, и он рассказал нам, что мистер Леммле выполнил свои обещания в отношении тебя. Что ты работаешь и все еще учишься танцам. Мы с папой несказанно рады, что твоя жизнь в Америке не стоит на месте.

Мы получили твое первое письмо и не хотим, чтобы ты так сильно за нас беспокоилась. Псота проследил, чтобы у меня были заказы. У него есть танцоры, которые навещают меня перед комендантским часом, двое из них ходят каждую неделю, чтобы не вызывать подозрений, это помогает иметь дополнительный доход. Френни и Томас Кон предпочли переехать в местечко неподалеку от Праги под названием Терезин. Они говорят, там нам будет безопаснее, чем в городе. Папа еще не решил, поедем ли и мы туда. Сколько еще мы сможем выбирать, прежде чем они выберут за нас, я не знаю. Но, пожалуйста, перестань волноваться за нас, miláčku[6]. Нам гораздо легче, когда мы знаем, что где-то там, за океаном, ты улыбаешься. Молюсь о нашей скорой встрече.

C любовью,

мама и папа»

Она столько раз перечитывала это письмо, что бумага уже чуть не рвалась на сгибах. Из-за того, что Лизель могла взять с собой только небольшой чемодан, у нее было так мало осязаемых вещей, связывающих ее с жизнью своей семьи в Брно: два платья, сшитых для нее мамой; небольшой кожаный альбом с фотографиями, запечатлевшими разрозненные воспоминания об их семейном отдыхе в моравийской деревушке, и пластинка, которую Псота принес ей вечером накануне отъезда и которую она аккуратно положила в одежду в чемодане.

В тот, последний, вечер, когда мама старалась приготовить что-нибудь из оставшегося продовольствия, Псота пришел к ним попрощаться.

Когда Лизель открыла дверь, он стоял в своем элегантном костюме. В одной руке он держал букет цветов для ее мамы, а в другой – пластинку, которую и вручил ей.

– Это прощальный подарок, – сказал он ей. – «Из Нового Света» Дворжака[7].

Она ее прекрасно знала. Это была любимая мелодия учеников-музыкантов, деливших с танцорами часть здания, и Лизель несколько раз слышала, как она сочится сквозь стены репетиционных залов. Композитор, чех по национальности, написал ее, проживая в Нью-Йорке и дирижируя Нью-Йоркским филармоническим оркестром. Симфонию наполняли мелодии, навеянные индейской музыкой и афроамериканскими спиричуэлс, которые Дворжак слышал в Америке. Вторая часть была особенно красивой; один из мальчиков в консерватории как-то раз после репетиций пытался произвести на Лизель впечатление, сообщив ей, что эта симфония вдохновила другого американского композитора создать песню под названием «Возвращение домой».

– Самый подходящий подарок, – проговорила она, улыбнувшись и поцеловав его в щеку. – Спасибо вам огромное. Я буду его беречь.

Тем вечером, после того как они поужинали простыми картофельными кнедликами, приготовленными ее мамой, папа взял пластинку, подаренную Лизель, и поставил ее на патефон.

Была в этой музыке некая многослойность, подходившая к этому вечеру. В ней Лизель слышала тоску по родине, тесно переплетенную с лучом надежды.

– Дворжак написал ее, когда жил в Америке, Лизель, – произнес Псота.

– Я знаю, – тихо промолвила она.

– Я подумывал о том, чтобы поставить балет на эту музыку…

Его голос стал мечтательным. Она видела, как он закрыл глаза, словно бы рисуя у себя в голове эту постановку. А позже они все стали напевать мотив из второй части.

В тот вечер, казалось, все с радостью восприняли уют, созданный музыкой. Она заполнила паузы, которые не получалось заполнить словами. И позже, в Нью-Йорке, когда Лизель не могла заснуть, преследуемая страхом за свою семью, она думала о прекрасных звуках струнных инструментов и альтового гобоя во второй части и представляла их, как невидимую нить, связывающую ее сердце с ее семьей.

Лизель проживала в маленькой квартире вместе с другой девушкой, которой мистер Леммле тоже помог выбраться из Европы. Квартира была обставлена скудно: две кровати, кухонный стол и стулья. Но, проработав год в ателье Герты Кляйнфельд, Лизель заработала достаточно денег, чтобы купить в комиссионном магазине подержанный патефон, не чувствуя при этом вины за то, что он проглотил слишком много из тех денег, которые она копила на приезд своей семьи в Америку.

В те вечера, когда боль от расставания с семьей была невыносима, она ставила запись Дворжака от своего учителя и представляла, что все они снова там, в гостиной, и она в любую секунду может коснуться мягких рук своих родителей.

Но с наступлением утра ее захватывали дела, и некогда было предаваться меланхолии. Она часами прострачивала окантовки, ушивала бюстье и добавляла украшения на костюмы женщин, выступающих в ночных клубах. Это была основа бизнеса Герты. А закончив работу у Герты около часа дня, девушка старалась попасть на балетные репетиции в танцевальную студию мадам Поляковой, оплачивая их из своей зарплаты.

Лизель была благодарна матери за умение, которое позволяло оплачивать счета. В ателье Герты хористки со своими тщательно продуманными прическами и макияжем, белоснежными улыбками и идеальными локонами стояли перед зеркалом, пока Лизель подгоняла одежду, чтобы она подчеркивала их фигуры. У себя на родине, в консерватории, она танцевала в одних только балетных купальниках и трико со стянутыми в хвостик волосами. Но в стенах многолюдного и шумного швейного цеха Лизель училась искусству преображения. Мама обучала ее, как делать корсеты, как применять китовый ус, но здесь, в Нью-Йорке, она узнала о том, как утягивающие корсеты и другие средства могут преобразить даже невзрачную девушку в богиню.

В течение следующих нескольких месяцев она начала налаживать близкие взаимоотношения с танцовщицами, которых отправляли к Герте на примерку. Девушкам нравилось, как легко Лизель орудовала иголкой с ниткой и как хорошо она, годами занимаясь классическими танцами, знала, как двигается тело во время представления. Она знала, как важно, чтобы костюмы не только подчеркивали достоинства их тел, но и поддерживали их во время танца.

– Поднимите руки вверх, – говорила она им на ломаном английском. – Выгните спину…

Она давала им подсказки, тем самым облегчая себе работу над изменением костюмов, чтобы те не сползали и не рвались, когда девушки тянутся и двигаются по сцене. Она понимала: ничто так не отвлекает танцора, как ощущение, что платье вот-вот разойдется по швам.

Примерно через год после приезда Лизель одна из девушек по имени Виктория завела с ней разговор.

– Ты всегда так изящно передвигаешься, – сказала она Лизель. – Ты двигаешься, как танцор…

Лизель улыбнулась.

– Я и танцую. Но только балет.

Она вытащила булавку из подушечки и продела ее в подол юбки Виктории.

– Я так и знала! – рассмеялась Виктория. – Я же видела, как ты ходишь по цеху. Плечи назад, шея вытянута…

Лизель засмеялась.

– Плюс у тебя отличные ноги. – Она осмотрела Лизель сверху донизу. – Черт, знаешь, ты с нами должна танцевать, а не тут просиживать!

Лизель наклонилась, чтобы взять еще булавок для костюма Виктории. Она стояла возле зеркала во весь рост и пыталась подогнать корсет под узкую грудь Виктории.

– У меня нет сценического опыта, – проговорила Лизель. – Только то, чему я обучалась там, в Европе, и занятия, которые я посещаю после работы. Так что мне еще повезло, что у меня есть эта работа…

– Не говори глупостей, – ответила Виктория. – Я уверена, немного макияжа, немного работы, и ты будешь просто невероятна на сцене. У тебя идеальная осанка, а танцы на самом деле несложные. Мы просто добавляем красоты на заднем плане для того, кто поет по вечерам. Это совсем не трудно, особенно в сравнении с балетом…

– Но мой английский…

– Да тебе и говорить-то не нужно! Просто понимать указания…

Виктория начала двигать руками.

– Осторожно, – произнесла Лизель, немного удивленная предположением, что она может быть танцовщицей в Нью-Йорке. – Ты же можешь поцарапаться об иголки.

В тот же день, когда Лизель удостоверилась, что костюм сидит как влитой, Виктория протянула ей визитную карточку Лео Штейна.

– Сходи к нему, – настаивала она. – Ты такая же танцовщица, как и я, когда начинала. Нельзя такое тело запирать в швейном цеху на весь день. Скажи ему, что тебя рекомендовала Виктория Криган. Это всего в трех кварталах отсюда. Загляни к нему во время обеденного перерыва.

С того дня, как она начала танцевать в ночных клубах, минуло почти три года. Деньги, отложенные с заработной платы и шитья, которые она надеялась потратить на то, чтобы вывезти родителей, оставались нетронутыми. Но из Европы теперь поступали ужасающие новости, распространялись слухи о концентрационных лагерях и о еврейских семьях, задержанных и отправленных в Польшу.

Почти весь день она провела с натянутой улыбкой, заставляя себя воспринимать смех и музыку вокруг. Но когда макияж был смыт, а расшитый блесками танцевальный костюм снят, черно-белые фотографии продолжали преследовать ее, и она уже никак не могла отмахнуться от этого наваждения.

В такие моменты, лежа в одиночестве на постели с одолженным учебником по английскому на коленях, она видела, как ее мама прощается с ней с грустной улыбкой, а папа держит ее сумку чуть дольше, чем нужно. Она не хотела смотреть на ужасные фотографии в газете и верить в то, что ее родители могли оказаться среди этих груд тел или превратиться в темный пепел. Лучше она будет любоваться семейной фотографией на своей прикроватной тумбочке и верить в то, что ее родители там, где она их оставила. Отец в темно-коричневом пальто и щегольской фетровой шляпе, а мама всегда с чем-нибудь теплым и сладким в руках.

Два дня Григорий разыскивал в толпе девушку в похожем на тюльпан зеленом платье. Он разглядывал процессию темных костюмов и белых рубашек, женщин в осенних костюмах с фетровыми шляпками и лайковыми перчатками. Он прислушивался к каждой поступи и делал паузы между композициями, чтобы изучить лица стоящих в очереди за кондитерскими изделиями Мюррея.

В течение дня Григорий видел несколько сотен пассажиров, проходящих мимо. Некоторые ненадолго останавливались, чтобы послушать его игру, многие из них бросали мелочь в обитый бархатом футляр в знак благодарности. Но он все никак не мог выбросить из головы образ девушки с легкой походкой танцовщицы и по-старомодному прекрасным лицом.

А затем, в следующий вторник, во втором часу дня, он снова увидел ее. Это определенно была она. Ее лицо, которое невозможно было перепутать ни с чьим другим. Ее ноги. Эта улыбка. И поступь, легкая, как ветерок.

В этот раз он понимал, что должен быстрее взяться за смычок и начать играть. Она не отреагировала на Моцарта, так что он быстро вычеркнул Австрию из своего мысленного листа предполагаемых вариантов ее родины. Следующим очевидным выбором стала Германия. Это давало Григорию три варианта на букву «Б»: Бах, Брамс или Бетховен. Концерты для скрипки как Брамса, так и Бетховена позволили бы ему впечатлить девушку своим талантом, но он также мог сыграть и «Оду к радости» из Девятой симфонии Бетховена и завести всю толпу. Возможно, интерес публики смог бы привлечь ее, и она подошла бы поближе.

Начав играть, он тут же увидел, как она изящно обернулась. Грациозно качнулись каблуки; держа пакет из вощеной бумаги в руках, она отвернулась от лавочки Мюррея, похожая на миниатюрную балерину в музыкальной шкатулке, которую он однажды видел в антикварном магазине недалеко от своей квартиры. Крутящаяся фарфоровая девушка не выше пальца в тюлевой юбке размером с почтовую марку.

Он увидел, как она посмотрела в его направлении, но она не остановилась, как он надеялся. И все же он был уверен: что-то в его игре привлекло ее. Он видел, как она обернулась – это был жест удовольствия и инстинктивная реакция на музыку, исходящую от его смычка. Все гораздо лучше, чем в прошлый раз, убеждал он себя, стараясь не поддаться сомнениям. В этот раз по пути к дверям она повернула голову и бросила на него мимолетный взгляд. Ее улыбка пронзила его сердце – он получил награду, с которой не могли сравниться все монеты мира.

Направляясь к офису мистера Штейна, Лизель ощущала прилив энергии, который совершенно не был связан с бьющим в глаза солнечным светом или с тем, что ей должны были выдать очередной зарплатный чек. Почему-то музыка, которую она только что услышала на Центральном вокзале, заставила ее почувствовать себя счастливой, живой.

Она уже много лет не слышала «Оду к радости», и эта зажигательная мелодия воодушевила ее. Она пыталась припомнить, что он играл в прошлый раз. Может, «Маленькая ночная серенада»? Она вспомнила, что бесчисленное количество раз слышала, как эта музыка раздавалась по вечерам из кафе в Брно. Скрипач играл очаровательно. Она слышала многих уличных музыкантов с тех пор, как прибыла в Нью-Йорк, но большинство из них предпочитали работы современных композиторов вроде Гершвина или Дюка Эллингтона – возможно, они считали, что эти произведения сподвигнут людей опустошить карманы. Но этот мужчина, по всей видимости, предпочитал музыку, напоминающую ей о Европе.

По пути она продолжала проигрывать в голове мелодию Бетховена. Она думала о своей прошлой жизни в Брно, о днях, проведенных в танцевальной консерватории, где ученики музыкального отделения часто пытались привлечь внимание наиболее красивых танцовщиц, играя на своих инструментах со всей страстью.

Те годы в памяти Лизель были самыми милыми ее сердцу. Временем, когда она не только начинала взращивать в себе любовь к музыке, но и когда она думала, что так будет продолжаться вечно. Жизнь, наполненная культурой и искусством, друзьями и семьей.

В последний год с маэстро Псотой, когда он ставил «Славянские танцы» Дворжака, она наблюдала высшую точку его творческих способностей. Он часами занимался с ней и еще пятью девушками из его аспирантуры, отрабатывая многосложные перемещения. Но даже при том, что дверь в его студию была закрыта, прекрасная музыка камерного оркестра проникала в каждый уголок заведения.

Лизель удивлялась тому, насколько сильно она ждала теперь репетиций в танцевальной студии Розенталя. Из-за них у нее появилась возможность несколько последующих дней покупать кондитерские изделия Мюррея и вновь услаждать слух игрой красивого скрипача, который, казалось, играл только для нее.

В четверг днем, после целого утра, проведенного за шитьем у Герты, она поднялась из метро по ступенькам на Центральный вокзал к выходу на Лексингтон-авеню и уже слышала, как он играет за углом. Она решила, что он исполняет концерт для скрипки – может, Мендельсона, – но не была до конца уверена. Но одно она знала наверняка: как только она услышала звуки музыки, ее тело стало реагировать на нее. Ноты как будто превратились в маленькие шестеренки внутри ее тела. Она ощущала, как в ней просыпается желание размять конечности, потянуть стопы. Она представляла, что танцует на своей собственной сцене, а этот незнакомый ей мужчина аккомпанирует.

Очередь к тележке Мюррея оказалась короче, чем обычно. Проходя мимо безымянного музыканта, она повернулась и улыбнулась ему. Она заметила, как его глаза оторвались от инструмента, и его губы растянулись в ответной улыбке.

– Следующий! – раздался резкий голос Мюррея из-за прилавка. – Что будешь, куколка? Яблочный штрудель, как обычно?

– Да, – пробормотала она, краснея. – Но я обязана как-нибудь попробовать ваши пончики.

– Ты больше похожа на любительницу штруделей, – сказал он, улыбаясь, и протянул ей бумажный пакет.

Он повернулся к следующему клиенту, а она посмотрела на настенные часы прямо над входом, ведущим вниз, в Вандербильт-холл.

У нее оставалось меньше времени, чем она думала. Не больше десяти минут, чтобы успеть на репетицию к Розенталю вовремя.

Ускоряя шаг, она двинулась в сторону выхода с вокзала и вдруг услышала, как скрипач начал играть польского композитора Шопена. Выбор ей показался странным, ведь даже она знала, что это произведение звучит лучше в исполнении фортепиано, чем скрипки.

Ей не пришло в голову, что он играл ее лишь для того, чтобы увидеть, как она отреагирует. Увидеть, была ли она из Польши, как и он сам. Что он пытался найти хоть что-нибудь, напоминающее ей о родном доме, где бы тот ни находился.

Весь день у Лизель не выходил из головы скрипач, который всегда играл в одной и той же части вокзала и чей выбор музыкальных произведений начинал ее озадачивать. Она не смогла разглядеть его лица целиком, так как инструмент прикрывал его черты. Но Лизель определенно разглядела его глаза. Они следовали за ней как магнит. Даже сейчас она помнила этот выразительный взгляд.

Розенталь выкрикивал указания девушкам, чтобы они запоминали свои движения.

– Ты спускаешься по ступеням, переплетя руки с руками твоих партнеров… – раздавал он команды. – Не забывай улыбаться. Не забывай, что тебе нужно двигаться синхронно с остальными… Я хочу, чтобы все было безупречно… Девочки! – повысил он голос и уставился на одну из девушек, болтающих с другой танцовщицей. – У нас три дня, чтобы все было идеально. Так что сосредоточьтесь и за работу!

Лизель молча заучивала движения. Они для нее были элементарными, не идущими ни в какое сравнение с замысловатым произведением, созданным маэстро Псотой.

Она подняла глаза на часы и увидела, что уже почти четыре часа дня. Прежде чем направиться в Верхний Вест-Сайд к мадам Поляковой, она хотела спуститься к Центральному вокзалу и посмотреть, играет ли еще тот скрипач.

К половине четвертого Григорий уже закончил и двинулся на свою вечернюю работу в театре. Пробираясь через двери на Лексингтон-авеню, он все думал о музыке, которую он сегодня выбрал для этой девушки.

Хоть она и не подошла к нему, но, по крайней мере, взглянула в его сторону и улыбнулась. А это, стоило признать, было хорошим знаком.

Он знал, что полонез – плохой выбор. На скрипке он звучал ужасно, учитывая то, что Шопен написал его (как почти все, что он сочинил) для фортепиано. Но он решил, что, если бы она оказалась полькой, она была бы признательна за его робкие попытки сыграть что-нибудь с ее родины. Он голову себе сломал, пытаясь придумать, что бы еще такого ей сыграть в следующий раз, когда увидит ее.

В его репертуаре еще оставалось несколько произведений, навевающих мысли о разных странах, из которых она могла приехать. Произведений, которые могли заставить ее остановиться хотя бы на несколько минут.

Он представил себе, что, если бы мог это сделать, он бы сыграл это произведение до конца, как будто исполняя ей серенаду. И когда он отстранил бы смычок от скрипки, он смог по-настоящему заговорить с ней. А может, и пригласить ее на обед в кафе-автомат[8] поблизости.

Григорий представил карту Европы и принялся размышлять, какую страну выбрать в качестве ее потенциальной родины. С Россией было легко. Чайковский. Григорий любил показывать свои умения с помощью концерта для скрипки, но любовная тема из «Ромео и Джульетты» пробудила бы теплые чувства в любой девушке, в особенности русской вдали от дома. А вот если она была откуда-нибудь из Болгарии или Румынии, тогда у него могли возникнуть проблемы. В этих странах не было великих композиторов. Возможно, он мог спросить кого-нибудь из посетителей ресторана дяди подсказать ему народную песню оттуда. С Венгрией, как и с Польшей, могли возникнуть сложности. Конечно, был Лист. Но он был пианистом, чьи лучшие произведения никогда полноценно не перекладывались для скрипки. Но если он снова попробует тот же метод после фиаско с Шопеном, не поймет ли она, что он играет не из-за денег, а просто пытается показать ей, что все это только ради нее?

Григорий надеялся, что увидит ее завтра и попробует еще раз. Он уже однажды заметил реакцию ее ног, а в последний раз он совершенно точно заработал ее улыбку. А еще его очень интересовало, куда она так спешила каждый день. У него в голове созрело несколько сценариев, но ни в одном она не оказывалась запертой в офисе с печатной машинкой и телефоном.

Пока Григорий шел домой, чтобы переодеться для вечерней работы в оркестре, Лизель решила еще раз спуститься в здание вокзала и посмотреть, не удастся ли ей послушать еще одно выступление скрипача. Но, войдя через двери входа с Лексингтон-авеню, она его не обнаружила. Напротив кондитерской тележки Мюррея зияло пустое место, похожее на незанятую сцену, состоящую из клеток блестящего светлого мрамора. Лизель удивилась, насколько сильно ее расстроило его отсутствие.

Перед ней чистильщик обуви, ссутулившись перед клиентом, чистил сверкающие туфли, вполне подходящие для пожилого банкира. Какая-то женщина тащила двух детей в направлении путей; сын мял в руках свою кепку.

Лизель смотрела на пустое место, в ее голове рассеянно крутились отвлеченные мысли. У нее оставалась недоделанная работа у Герты, в пятницу вечером должно было состояться представление, а в два часа дня во вторник назначена генеральная репетиция.

Лизель заметила, как стоявший за прилавком Мюррей поднял на нее глаза. На подносах почти ничего не осталось.

– Штрудели закончились, – улыбаясь, проговорил он. – Но осталось несколько пончиков.

Она проголодалась и понимала, что лучше съесть сэндвич или какую-нибудь более здоровую пищу. Но она все еще должна была попробовать один из его пончиков.

– Две сладости в день? – Она рассмеялась, подходя ближе к прилавку. – Моя талия может этого не пережить.

– Шутишь? – Он достал один пончик и положил его в бумажный пакет. Лизель вынула из кошелька десятицентовик.

– За мой счет, милая… Подсласти себе немного денек истинно американским вкусом.

На следующий день в обед она вышла от Герты и двинулась на Таймс-сквер, чтобы сесть на поезд до Центрального вокзала. Ей нужно было забрать очередной чек у мистера Штейна, а затем ехать к Розенталю на генеральную репетицию.

В руках она держала контракт на это мероприятие.

«Даты выступлений: 21–24 сентября 1945 года.

Время начала: прибыть в театр не позднее 5 вечера.

Время начала выступления: 7 вечера.

Оплата: 10 долларов за каждое выступление».

Она свернула бумагу и спрятала в ридикюль. В сумку она упаковала черные туфли на завязках, утягивающий корсет и две пары носков на случай, если одна порвется.

– Снова на танцы? – спросила Герта, когда она собиралась выходить.

– Да. Все костюмы с прикрепленными именами девушек я оставила на полках. Все как положено.

– Как и всегда у тебя, meine liebe[9], – сказала она по-немецки, – милочка.

– До понедельника, – попрощалась Лизель и открыла дверь.

– Если только я вдруг не решу посмотреть твое выступление, – улыбнулась Герта и оторвала свой взгляд от швейного стола. – В одну из дат точно приду!

Снаружи гудели такси, на мостовой обнималась парочка. Направляясь в сторону станции метро, чтобы доехать до Центрального вокзала, она чувствовала, как она постепенно отходила от работы у Герты. Шея вытянулась, спина выпрямилась, ноги вернулись к жизни: как будто в одно мгновение портниха обернулась балериной.

После вчерашнего выступления Григорий чувствовал усталость. Но после чашки крепкого кофе с булочкой из гастронома, расположенного под его квартирой, он все равно приехал на Центральный вокзал и принялся настраивать скрипку.

Стоял жаркий и пасмурный день. В пиджаке было слишком душно, поэтому он аккуратно его сложил и разместил у стены позади себя.

К одиннадцати Григорий был готов. Он начал с «Концерта ре мажор» Вивальди. Изначально он предназначался для лютни, но позже его переложили для скрипки. Все любили романтичное ларго. Оно что-то пробуждало в людях, и чаевые становились куда более щедрыми. Григорий задавался вопросом, существовало ли произведение, более подходящее в качестве серенады для девушки в похожем на тюльпан зеленом платье, хоть он и сомневался, что она итальянка.

В полдень, после небольшого перерыва на обед, как раз в тот момент, когда он решал, что играть дальше, краем глаза он заметил, как она поднимается по лестнице. Вокруг нее почти никого не было, поэтому он мог полностью сосредоточиться на ней. В своем серебристо-сером платье она походила на порхающего голубя, но с длинными ногами и руками вместо крыльев. Он мог поклясться, что она на секунду замерла и взглянула на него.

Она выглядела так, будто стоит на границе двух миров. Он поднял скрипку и положил ее под подбородок, еще раз бросив взгляд на прекрасную девушку в нежном платье.

Именно в этот момент в его голову пришла гениальная идея. Мелодия, которая, казалось, подходила ей совершенно – вторая часть «Из Нового Света» Дворжака.

Он прикрыл глаза и поднял смычок. Он будет играть это произведение так, словно оно в страстном порыве возникло из глубочайших тайников его сердца.

Музыка рождалась в его скрипке, словно вспышка чувств. Его тело раскачивалось, а голова склонялась из стороны в сторону. Музыка сочилась из каждой поры его души. Он знал, что играл ее и для себя, и для этой девушки – двум незнакомцам в Нью-Йорке, которые не стали американцами, но и беженцами уже не были. Лишь две души, обнаружившие, что застряли меж этих двух миров.

Лизель замерла, как только он заиграл мелодию Дворжака. Она с головой окунулась в воспоминание, как эта же самая музыка звучала там, в Брно.

Казалось, этот безымянный скрипач заглянул в ее душу и нашел ту самую мелодию, которая воплощала в себе все ее путешествие в Америку. Он играл с такой филигранностью, что даже не забыл о звуках альтового гобоя из оригинальной партитуры Дворжака. Его игра отбросила Лизель назад, к родителям, к учителю, в тепло гостиной, которую она покинула столько лет назад. Она ощущала не только ностальгию и тоску – в ней зародилось ощущение новых возможностей. Что-то в его игре заставляло Лизель верить, что он выбрал это произведение только лишь для того, чтобы добиться ее внимания.

Годами она изучала, как интерпретировать музыку, поэтому ее руки и ноги могли двигаться синхронно с музыкальным сопровождением. Теперь Лизель ощущала, что ее тянуло к скрипачу, он играл только для них двоих.

– Как вы узнали? – прошептала она, ловя его взгляд.

В его глазах она увидела не только тепло, но и подтверждение того, что эта музыка и для него имела особое значение.

Когда Лизель приблизилась к скрипачу, он опустил смычок и улыбнулся так, словно внезапно сошлись все звезды главного вестибюля. Со слезами на глазах она сделала последние шаги в направлении Григория и остановилась на краю его личной сцены. И, оказавшись перед ним, она поняла, что никогда от него не уйдет.

Везунчик

Дженна Блум

Моему папе

I

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ВОКЗАЛ, НЬЮ-ЙОРК

Четверг, 20 сентября 1945 года

1

Стоял конец сентября, когда Питер увидел женщину, похожую на его мать: та сидела в «Ойстер Баре» возле одной из величественных архитектурных колонн, напоминавших ему об отеле «Адлон» в Берлине. Она ела то, что мама Питера никогда бы не положила в рот, потому что эта пища была не кошерной, – салат из креветок. Питеру он нравился, как и многое, что мама в детстве запрещала. Он забирал тарелку спутника этой женщины с остатками устричного рагу – стандартного блюда ресторана, – но вдруг замер и, держа лоток для грязной посуды на уровне пояса, уставился на нее. Несмотря на то что эта женщина поглощала моллюсков, она должна была быть еврейкой. Она, если использовать английское выражение, как две капли воды похожа на мать Питера. Темная с проседью коса вокруг головы. Розовое платье. Жемчуг. Меховая накидка, хоть день был достаточно теплым, а воздух в «Ойстер Баре» – сырым. Нос женщины походил на острое лезвие ножа для отделения костей от мяса; ее кожа с изящными складками напоминала персик за день до того, как он сгниет и с него слезет его бренная плоть. На немецком это называлось «Doppelgänger», что означало «двойник», точная копия человека, и в литературе, как Питер помнил со времен университета, столкновение со своим Doppelgänger означало неминуемую смерть. Но что означала его слежка не за своей собственной копией, а за копией матери?

Женщина, почувствовав то ли взгляд Питера, то ли его затянувшееся пребывание возле стола, подняла глаза и взглянула на него, а Питер со все возрастающим страхом обнаружил, что у этой женщины даже глаза его матери, его собственные, глубоко посаженные, цвета морской волны глаза. Питер не сомневался, что она сейчас произнесет: «Ах, Петель, какие у тебя красивые волосы! Как они отросли», потом протянет руку, уберет локон с его лба и сообщит своему другу, дородному мужчине в очках с черной оправой: «Ты когда-нибудь видел такие золотистые локоны у мальчиков? Подарок от моей матери, и весь растратили на него. Ну не везунчик ли?», и в завершение вздохнет драматично и улыбнется Питеру с глубокой нежностью. Эта Doppelgänger, однако, ничего подобного не сделала. Ее лицо, поначалу выражавшее любопытство, теперь раздраженно напряглось. Она оглядела его с ног до головы и, казалось, была готова сказать ему что-нибудь резкое, когда ее блуждающий взгляд остановился на левом предплечье Питера. Питер и сам опустил глаза вниз, хотя, конечно же, знал, что там. Рукав белой рубашки, расстегнутый из-за жары на кухне, задрался, обнажив ряд маленьких, кривых зеленых цифр порядкового номера лагеря смерти.

Женщина быстро отвела взгляд от наколки, снова посмотрела на нее и затем взглянула в глаза Питера. Она выдавила болезненную улыбку и склонилась вперед, чтобы что-то сказать своему компаньону. Мертвая лисья морда на ее меховой накидке повисла в опасной близости от маленькой серебристой соусницы с соусом «Тысяча островов». В самый последний момент Питер убрал руку на стол и сдвинул лоток так, чтобы получше скрыть свой номер. Теперь женщина и ее компаньон вдвоем изучали его, стараясь делать вид, что не смотрят на него, в то время как их взгляды переключались с руки Питера на его тело, на лицо, на ноги в поисках видимых физических дефектов, полученных в лагере: возможно, отсутствующих зубов или сломанных и плохо вправленных костей, отрезанного уха, посиневших ногтей и торчащих от недоедания ребер.

Питер мысленно отрепетировал, что скажет дальше, поэтому произнес это на идеальном английском с едва ощутимым налетом немецкого. «Хотите сказать, что этот мальчишка – еврей, разговаривающий как фриц? – спросил недавно один из друзей кузена Сола в загородном клубе. – Ну, это уже слишком!»

Питер потянулся за хлебницей с крошками и остатками масла.

– Могу я это убрать, мадам? – спросил он.

II

ЛАРЧМОНТ, НЬЮ-ЙОРК

Четверг, 20 сентября 1945 года

2

По окончании смены Питер сел на нью-хейвенскую линию до Ларчмонта. Он ехал в дом кузена Сола, в котором теперь жил. Особняк времен Тюдора очень сильно походил на дом детства Питера в богатом округе Берлина Шарлоттенбург, и Питеру казалось, что он во сне, где все знакомо и при этом все совершенно неправильно. Оба дома представляли собой большие деревянные здания с каменными основаниями. Оба дома окружали обширные ухоженные угодья. Но на этом сходство заканчивалось. Вид здесь открывался не на реку Шпрее и на Schloß Charlottenburg[10], а на пролив Лонг-Айленд. И природа, окружающая дом Сола, тоже была другой – огромные валуны, испещренные блестящим веществом, которые садовник Сола называл слюдой. Экзотические растения были привезены из-за рубежа: бонсай и веерный клен, тропические кустарники с пышными розовыми кустами вместо ухоженного сада с фигурно постриженными кустами и расчищенными гравийными дорожками из детства Питера. Здесь даже имелся искусственный водопад, замысловато спускавшийся по темному, замшелому каменному руслу и в конце концов попадавший в овальный бассейн с дном, покрашенным в цвет морской волны, тогда как на угодьях родителей Питера самым главным экспонатом был теннисный корт. Питер думал, что его жена Маша предпочла бы этот бассейн с намеками на Голливуд; она бы грелась возле него на солнце в купальнике в горошек и солнечных очках «кошачий глаз», пока девочки…

Взобравшись по каменным ступеням на террасу, он вытер лоб рукавом – день был жаркий и душный, наполненный жужжащими насекомыми, – и достал ключ, который дала ему жена Сола, Эстер, чтобы он мог попасть на кухню дома в Ларчмонте.

В доме должно было быть прохладно, так как температура внутри понижалась с помощью громыхающих ящиков возле окон, которые, как сказали Питеру, назывались «кондиционерами», но, войдя в кухню, он обнаружил, что все застилает пар со слабым запахом вареных овощей. Горничная, Инес, стояла у раковины, стараясь разделать большого луфаря, пойманного кузеном Солом в прошлые выходные в проливе Лонг-Айленд, пока Эстер лущила кукурузные початки в мусорное ведро, которое она поставила посередине комнаты, на испанскую черепицу. На кухонном столе в ожидании своей очереди на мойку и чистку лежали дары из сада Эстер: огурцы, баклажаны и цукини размером и охватом с руку Питера. Питер никогда не видел таких огромных овощей, пока не приехал в Америку, и они его пугали. «Разве их размер не уменьшает их вкус?» – как-то спросил он Эстер, впервые встретив ее, когда она поднималась по садовой дорожке в своей соломенной панаме с корзиной помидоров размером с голову младенца. Эстер рассмеялась, обнажив свои красивые, здоровые белые зубы. «Вовсе нет, – ответила она. – У нас в стране мы именно так и любим. В Америке чем больше, тем лучше».

Она позволила Питеру помочь садовнику дотащить до дома огромную тыкву, но обиделась на его предложение приготовить из этих продуктов аппетитные блюда, раз уж он – квалифицированный повар. Может, Эстер не слишком походила на мать Питера, Риву, по телосложению и поведению, но в двух других аспектах она все же была на нее похожа: леди, вышедшая замуж за развязного господина, которая ни за что бы не позволила какому-нибудь мужчине работать на ее кухне. Питер не особенно удивился, когда обнаружил, что мнение о его невыдающейся профессии последовало за ним через океан; отец Питера Авраам относился к ней точно так же. Для Авраама самым большим разочарованием стало то, что его сын не пошел по его стопам в правовую практику, хотя, когда нацисты выгнали его и других евреев из университета в 1939 году, именно право Питер и изучал. Питер был настолько благодарен своим гонителям за вмешательство в его обучение, настолько опьянен неожиданной свободой, что в этот раз не стал ждать, пока Авраам найдет для него другое место; вместо этого он принял предложение своего друга-гоя пойти работать в отель «Адлон» в качестве помощника шеф-повара. В тот момент и размышлять было не о чем – Питеру повезло, что он вообще нашел хоть какую-то работу, хоть и было обидно, что единственный сын одного из самых видных семейств скатился до поваренка. Даже Аврааму пришлось это принять. Именно в «Адлоне» Питер открыл в себе неожиданную любовь и способности к кулинарии. Приходя домой, он усердно изображал на своем лице печаль, но внутри он торжествовал; до начала войны он втайне наивно думал, что приход нацистов к власти – это лучшее, что с ним когда-либо случалось.

Теперь же Питер отвернулся от Инес, разделывающей луфаря, несмотря на то что у него чесались руки отнять у нее рыбу; он уже раньше, во время завтрака в комнате со стеклянными стенами, которую кузен Сол и Эстер называли верандой, усвоил, что в этом доме не стоит предлагать свои кулинарные решения. Стоило только Питеру как-то раз робко заметить, что он может показать горничной, как чистить рыбу, чтобы чешуйки потом не встречались в хлебе, клюквенном желе и молоке, как кузен Сол хлопнул свой стакан с виски о стеклянную крышку стола и взревел: «Черт возьми! Я не потерплю, чтобы мой родственник занимался этой презренной работой». Поэтому сейчас Питер улыбнулся Эстер и, старательно подбирая слова, произнес по-английски:

– Добрый день, леди. Я вижу, мы работаем над вечерним меню. Что мы готовили?

– Что мы готовим, – поправила его Эстер.

Это была миниатюрная женщина с короткими волосами, завитыми и причесанными так, что, казалось, они встали дыбом от испуга; она носила украшенный цветами кафтан, несколько нитей бус из отшлифованных камней, на губах – яркая красная помада, восковой отпечаток которой она оставила на его щеке, наклонившись и поцеловав его в знак приветствия. Питер напомнил себе, что позже, когда она не будет его видеть, надо вытереть этот след.

– Я готовлю ра-та-туй, – по слогам произнесла Эстер. – Это такое овощное рагу – слышал о таком? – хотя оно на завтра, а не на сегодня. Разные вкусы сочетаются лучше, когда готовишь накануне. А сегодня у нас клуб, помнишь?

Питер подумал и кивнул. По меньшей мере дважды в неделю они обедали в загородном клубе кузена Сола и так же часто посещали мероприятие по сбору средств на благотворительность, организованное кузеном Солом; сегодня же оба этих события объединялись.

– Очень хорошо, – произнесла Эстер. Она глубоко затянулась сигаретой, тлеющей в нефритовой пепельнице в форме черепахи посреди цукини. Шеф-повар в «Адлоне», подумал Питер, пригрозил бы отрубить Эстер палец, если бы увидел, как она курит возле еды.

– Твой новый смокинг в твоей комнате, – проговорила Эстер, улыбаясь Питеру. На переднем зубе виднелось маленькое красное пятнышко помады, но все равно улыбка выглядела ослепительной. – Инес заблаговременно забрала его у портного Сола, да, Инес?

– Да, мадам, – произнесла Инес, не отрывая глаз от рыбы. Инес никогда не смотрела на Питера прямо и никогда не разговаривала с ним; ее английский, как заметил Питер, был еще более скудным, чем его. Она в основном ограничивалась ответами «да» и «нет» хозяевам. Но иногда, когда ни кузена Сола, ни Эстер не было дома, Питер время от времени краем уха слышал, как Инес обсуждает его по телефону или с садовником: втягивает щеки и стучит себя по ребрам, изображая скелет, истощение; прищелкивает языком, издавая какие-то тарахтящие звуки, перемежая их качанием головы и вздохами «Ай-ай!»

– Костюм мистера Питера у него на двери, – сообщила Инес, и Питер на секунду вспомнил то унизительное посещение портного кузена Сола: как он примерил один из смокингов Сола, а портной, коротышка с большими усами, сказал Эстер: «Тут у меня мало что получится. Сол как минимум футов на девяносто крупнее. Нам придется сшить ему новый», а затем с сочувствием взглянул на ноги Питера.

– Ты уже ел? – спросила Эстер Питера, и Питер ответил, что да, спасибо, он пообедал в «Ойстер Баре». Эстер покачала головой и погасила сигарету. – Этого мало, – сказала она, раскрывая холодильник. – Вот, тут подливка из белой рыбы и, думаю, у нас осталось немного крекеров… о, хочешь персик? Последний в этом году… или печенья?

Питер улыбнулся, но вновь ответил, что нет, спасибо. Только приехав в эту страну, он был поражен всей этой едой: ее изобилием, пьянящей палитрой вкусов и тем, что ты мог есть все, что захочешь, когда захочешь, – а он был голоден всегда. Сейчас почти всегда его желудок напоминал скукоженный орех.

– Ну хоть немного ругелах, – настаивала Эстер, пихая ему в руки тарелку с маленькими пирожными, приправленными сливовым джемом и посыпанными толченым орехом, которые Питер до приезда в Америку никогда не видел. «Он не знает, что такое ругелах?» – спросила как-то пораженная Эстер кузена Сола, а Сол пожал плечами и ответил: «Сколько раз тебе говорить, что Ави и его семья не соблюдали обычаи».

Питер из вежливости взял ругелах и стакан молока. Эстер потрепала его по щеке, а затем ущипнула ее, хотя Питер, в свои двадцать шесть, уже лет пятнадцать не позволял такого даже собственной матери.

– Такой красавчик, – проговорила Эстер, едва сдерживая слезы. – mien scheena Jung![11] Что эти чудовища гои с тобой сделали. – И она оторвала лист от того, что, как запомнил Питер, называлось «бумажным полотенцем», и высморкалась. – Иди, иди, – произнесла она, отмахнувшись от него самодельным платком. – Иди искупайся, полежи, отдохни. У нас сегодня важный прием.

3

Питер стоял в нерешительности в темном вестибюле за кухней, держа в руке тарелку с пирожными, напоминающими мышек. Позади него напольные часы, точно такие же, как в родительском доме Питера, пробили четверть часа. Он подсчитал, что у него осталось сорок пять минут до того, как Сол вернется домой, раскрасневшийся от виски «Краун Роял» и либо от триумфа, что он задал трепку в бридж своим приятелям-пассажирам в вагоне-ресторане, либо от ярости, что они обчистили его карманы. В любом случае Питер не хотел попадаться на пути у Сола. Он обдумал вариант с бассейном. Для купания времени было предостаточно, и на секунду Питер вообразил себе, как переодевается в раздевалке с полотенцами в полоску и приятным запахом хлора, как плавает на спине в искусственной бирюзовой лагуне, слушает шум водопада и разглядывает крону огромного дуба, раскинувшего свои ветви над бассейном. Хотя в последний раз, когда Питер так делал, он услышал шуршание в диком тростнике, отделяющем собственность Сола от соседской. Лежа на надувном матрасе, он повернул голову и, прикрыв глаза, заметил, как две маленькие девочки, живущие по соседству, рассматривают его и перешептываются. Поняв, что он их заметил, они убежали, быстро и пугливо, как оленята, но не раньше, чем Питер увидел, что они почти одного и того же возраста, что и Виви с Джинджер, его двойняшки…

Он решил не ходить в бассейн и вместо этого двинулся в направлении дома. Комнаты были заперты и загромождены сокровищами из многочисленных довоенных путешествий кузена Сола и Эстер за границу: японские свитки и золотые статуэтки Будды; русские матрешки и персидские ковры; коллекция Эстер из венецианского стекла. Здесь же была и освещенная витрина, за которой лежало то, что, как объяснила Эстер, приподняв свои подрисованные брови от огорчения и жалости к его невежеству, было еврейскими артефактами: старинные дрейдлы[12] и меноры[13], принадлежавшие отцу Сола; талит[14], которым когда-то владел известный раввин. В гостиной стояли арфа и в специально приспособленном углу концертный рояль «Стейнвэй», на котором, насколько Питеру было известно, никто не играл.

Он прохаживался, водя пальцами по гладким поверхностям без единой пылинки. Его ноги бесшумно, словно это были ноги привидения, скользили по восточным коврам. В какой-то момент он, должно быть, поставил пирожные, но не мог вспомнить, где именно. Подобные провалы в памяти все еще донимали его, хотя случались все реже. Это шок, говорил врач Сола, когда Питер впервые приехал в Нью-Йорк: последствия голода и всего пережитого Питером. Отдых и хорошее питание помогут свести их на нет. И вроде бы так и происходило, подумал Питер. На работе, например, он без особых проблем хранил в памяти заказы, хотя время от времени он все еще садился на поезд не в ту сторону или оставлял книгу в холодильнике Эстер, а однажды, и это его очень сильно напугало, он проснулся посреди ночи и на протяжении нескольких панических секунд не мог вспомнить свое собственное имя.

В конце длинного коридора, за помещениями, где обитала Инес, располагалась комната, которую Эстер выделила Питеру – Ткацкая комната, как назвал ее сам Питер из-за того, что его раскладушка делила куцее, оклеенное туалем, помещение с огромным ткацким станком Эстер, на котором она соткала не один ярд мохера. Питер вошел в свою комнату и закрыл за собой дверь. На крючке, как и обещала Эстер, висел его новый сюртук. Питер медленно разделся до нижнего белья и снял с крючка костюм, но, вместо того чтобы надеть, он набросил его на ткацкий станок и стал рассматривать себя в полноразмерном зеркале на обратной стороне двери. Его тело выглядело почти белым из-за света, преломленного водой пролива Лонг-Айленд, синеющей за окном – Ткацкая комната была одной из немногих в доме, куда проникали прямые солнечные лучи. Физическая форма Питера, как и его память, не до конца вернулась в довоенный вид – или, если быть точнее, к тому телу, которое было у него до Терезина и Аушвица. До депортации, даже во время нормирования питания, Питер, как ни странно, был довольно крепок. Эдакий побочный эффект работы на кухне в отеле «Адлон» – работы, которая требовала выносливости, силы и проворства. Как же Маша любила поддразнивать его по этому поводу, нежно поглаживая его спину, плечи, бицепсы и отмечая его сходство с американским артистом Бастером Краббе. «Мой муж – Флеш Гордон, – говорила она, целуя его в шею, – мой собственный Тарзан!» Питер вздыхал и закатывал глаза, хоть втайне он предпочитал сравнение с героем джунглей тем ужасным двум неделям, когда Маша решила, что он выглядит скорее как Эррол Флинн, и заставила его отрастить тоненькие усики. «Ты просто хочешь посмотреть на меня в леопардовой набедренной повязке», – подтрунивал он над ней, и в их медовый месяц он изрядно удивился, когда Маша вытащила именно ее – нелепую полоску пятнистой ткани, которую сшила сама. Тогда он обмотал ее, как тюрбан, вокруг головы вместо паха. «Иди ко мне, – произнес он, изображая, как мог, акцент арабского шейха. – Ты моя служанка. Я заплатил за тебя десять тысяч верблюдов!», и с ревом стал гоняться за Машей по номеру роскошного отеля. Они прыгали по кровати, как дети, опрокидывая лампы и стулья. И как же они смеялись, как смеялись…

Потом Питер снял исподнее, с пренебрежением бросив взгляд на свой член. Бесполезный отросток. Бесполезный еще и потому, что до сих пор работал – пробуждал его по утрам, а иногда и по ночам, набухая и пульсируя. Для чего? «Ты молод, – говорил врач Сола. – Это всего лишь небольшое остаточное повреждение; ты быстро восстановишься. Ты тот еще везунчик». Питер натянул свежие трусы и новую хрустящую рубашку, прикрывая багровые шрамы на грудной клетке и спине – сувениры от офицера СС, недовольного тем, с какой скоростью Питер укладывал надгробные плиты с близлежащего еврейского кладбища при мощении дороги в Терезине. «Эй ты, – всплыл в памяти голос мужчины, бьющего его дубиной. – Давай быстрее. Быстрее! Или я тебе так наподдам по жопе». У Питера было преимущество – он понимал этого мужчину, говорившего на родном языке Питера, – в отличие от заключенного рядом, который, не уловив смысла, продолжал двигаться недостаточно быстро, чтобы это устроило офицера, который тут же спустил на него собак. Даже здесь, в Ткацкой комнате, Питер иногда вдруг просыпался ото сна, в котором ему приходилось снова и снова переступать через жгуты кишок, дымящихся на надгробных плитах.

Дом завибрировал, когда гаражные ворота – новинка, к которой Питеру еще предстояло приспособиться, – с грохотом поехали вверх по направляющим, а минуту спустя Питер услышал рев кузена Сола: «Эстер, я дома!» Раздался резкий и отрывистый голос Эстер, затем – треск выковыриваемых из лотка кусочков льда и чоканье стаканов. Сол требовательно спросил: «Где мой сюртук? Ты его забрала из чистки?» Снова Эстер: неразборчиво, но уже ближе. Возможно, она, стараясь не отставать, семенила немного позади Сола, громыхавшего по коридору. «Что? – переспросил Сол. – Белая рыба. Давай немного. Я умираю с голоду». Матрешки загромыхали на столе возле раскладушки, когда тяжелая поступь Сола послышалась ближе. Сол мог быть близнецом отца, которого отделили при рождении и увезли в Америку: низкие, коренастые, крепко сложенные мужчины, которых было слышно за сотню метров, с превосходными сигарами во рту, которые они вынимали лишь для того, чтобы выпустить дым и высказать свое мнение. Мужчины, которые своими силами добились успеха и у каждого из которых имелось свое собственное адвокатское бюро, – так называемые влиятельные люди. По крайней мере, Авраам, отец Питера, таковым являлся до того, как нацисты разрушили его дело; и даже тогда Авраам продолжал сосредотачивать деньги и влияние в организациях, переправлявших еврейских друзей в дальние страны. Позже, после того как нацисты забрали Авраама во время Ночи разбитых витрин[15] и отправили его в Бухенвальд, тот проявил себя как упрямый, непотопляемый человек – он вернулся, в отличие от многих других, и продолжил свою незаконную деятельность, на этот раз переправляя кузену Солу денежные средства в сети Сопротивления во вновь созданных в Польше гетто. «Мы НЕ уедем! – бушевал Авраам, как только мать Питера, Рива, затрагивала эту тему. – Ты хочешь, чтобы я склонил голову перед этим отребьем? Наша семья занималась адвокатурой в Берлине, когда их деды-крестьяне свои жопы ладошкой вытирали. Наша семья НЕ убегает». Только после того, как нацисты увезли Авраама во второй раз, – снова в Бухенвальд, как позже выяснил Питер, а потом в Лодзь и наконец в Биркенау, – Авраам наконец успокоился, оставив Сола продолжать свое благое дело.

«А где эта nebbish?[16] – говорил теперь Сол, почти за дверью Ткацкой комнаты. Он, решил Питер, стоял возле входа в главную спальню Сола и Эстер. – Он вернулся из города?», а Эстер сказала что-то утвердительное озабоченным тоном, а Сол спросил: «Он свой костюм-то хоть получил?», а Эстер заверила его, что да, получил, а Сол произнес: «Помощник официанта. Schlemiel![17] После того, что я для него сделал. Мой кузен Ави, наверное, в гробу переворачивается, если, конечно, эти нацистские ублюдки ему его предоставили», а Эстер сказала что-то вроде «Тсс, он же тебя услышит!» – и раздался звон и бряканье кубиков льда, когда Сол передал ей свой стакан. «Нальешь мне еще такой же? – попросил он. – И будь готова. Через полчаса выезжаем». Хлопнула дверь. Скрипнул пол, когда Эстер заспешила по коридору. Питер повязал галстук вокруг воротника рубашки и подошел к раскладушке. Он повернул голову в сторону оклеенной туалем стены. Прищуренный глаз благородного оленя, которого преследовали охотящиеся лорды и девицы, таинственно уставился на Питера. Питер лег и закрыл глаза от вечернего солнца.

4

К тому времени, как они прибыли в гольф-клуб – не в «Уайт Стэг», который очень сильно напоминал Питеру Schloß Charlottenburg, а в «Брайар Роуз», куда пускали евреев, – кузен Сол основательно окосел, как бы сказали американцы. Питер нахватался от работников кухни «Ойстер Бара» множества подобных фраз, обозначающих опьянение: готовый, накушавшийся, ужравшийся, и самое образное – заливший глаза. Состояние Сола подходило под все вышеперечисленное. По всему дому в Ларчмонте в удобных местах были расставлены бутылки «Краун Роял». Питер натыкался на темно-синие бархатные мешочки с золотыми надписями и окантовками в фонографе Сола, в закуточке для принятия пищи, в раздевалке бассейна и в дамской комнате рядом с фойе – в последнем случае, под подолом вязаной дамы, которая прикрывала туалетную бумагу. Еще, по всей видимости, Сол припрятал бутылку в бардачке «Вольво», чтобы было удобно глотнуть немного во время езды. Дороги в Ларчмонте были серпантинными: они извивались посреди огромных обнаженных горных пород и вдоль береговой линии пролива, а от нестандартной езды Сола они становились еще более изогнутыми. Как-то раз Сол не только пересек желтую разделительную линию – это случалось довольно часто, – но и оцарапал «Вольво» об один из валунов, от чего раздался пронзительный визг, а Эстер схватила Сола за руку и закричала: «Соломон, ты же нас убьешь!», а Сол стряхнул ее руку и заорал: «Черт возьми, Эстер, отстань от меня! Я знаю, что делаю!» Получившаяся в итоге пробоина вдоль всей боковины автомобиля оказалась достаточно глубокой, чтобы заработать ошарашенный взгляд от чернокожего парковщика, прежде чем подсунутая ему Солом крупная купюра привела его в чувства. Питер оправился не так быстро. Он не испугался угрозы аварии, но его тошнило, и вестибюль клуба качался и кренился у него перед глазами, пока он не совладал со своим желудком.

Все устремились в сторону ресторана. Друзья и коллеги Сола – «шишки», как они себя называли, сильные мира сего, доктора, адвокаты, владельцы бизнесов, которые открывали школы и жертвовали на благотворительность. По пути к столу они останавливались, чтобы похлопать по спине Сола, поцеловать в щеку Эстер и улыбнуться Питеру. В нишах вестибюля стояли цветочные композиции; на стенах висели портреты президентов клуба – и самый заметный среди всех – Сола; под ногами лежал роскошный ковер с золотыми узорами; обои мятного цвета с веселыми полосами и розовыми фламинго; над головами позвякивала люстра. Искусственно охлажденный воздух благоухал запахами алкоголя и бесчисленных женских духов. Питер прошел следом за Эстер к столу ресторана с видом на поле для гольфа и внезапно очутился перед темноволосой женщиной его возраста в ярко-желтом платье и жемчугах.

– Питер, – произнесла Эстер, – это мисс Рейчел Нуссбаум. Рейчел, это наш кузен Питер из Европы, о котором я рассказывала твоей маме. – И Эстер ущипнула Питера за руку сквозь пиджак.

– Очень приятно познакомиться, – проговорил Питер и слегка поклонился, отчего щеки мисс Рейчел Нуссбаум тут же приобрели малиновый оттенок. Она улыбнулась Питеру, когда он выдвинул для нее стул. Она казалась застенчивой, грациозной – судя по тому, как она сложила под собой широкую юбку, – и чрезвычайно миленькой – полной противоположностью Маше. Маша, со своим некрасивым, вытянутым, как у жеребенка, лицом, не была миленькой, но ее настолько переполняла бьющая ключом жизнь, что буквально разрывала. Маша с ее светящимися глазами и зубами – это первое, что заметил в ней Питер тогда, на кухне отеля «Адлон», – ее неожиданно грубоватый смех и ее единственная гордость – прекрасные, прекрасные волосы, как у Вероники Лейк…[18]

Питер улыбался мисс Рейчел Нуссбаум, пока его соседи по столу усаживались на мягкие стулья; он изображал интерес, когда она говорила, задавая ему вопросы: как Питеру нравится в Америке, как ему бабье лето, но в ответ он произносил лишь «Bitte?»[19] и «Entschuldigung Sie?»[20], наклоняясь вперед и прикладывая ладонь к уху, словно он плохо слышал, и через некоторое время мисс Рейчел Нуссбаум погрузилась в озадаченное молчание, чего и добивался Питер. Эстер, которая, конечно же, знала, что Питер довольно неплохо владеет английским, несмотря на его прерванное обучение, наблюдала за этим спектаклем со своего места и, покачав головой, пробормотала: «Тебе пора бы начинать жить заново, bubbeleh»[21]. Но затем потянулась к нему и похлопала его по руке.

Чернокожие официанты в белых перчатках внесли первое блюдо – изрядно подсохший уолдорфский салат. Питер не любил яблоки с зеленью, как и отклонение от стандарта под названием «американский майонез», который, он знал это, выдавливали из пластмассовых баночек, вместо того чтобы делать свежий, поэтому он ковырялся в этой бурде вилкой, прислушиваясь к разговорам вокруг. Темы были обычными: счет в гольфе и политика, непослушные домработницы и одежда. Питер знал большинство сидящих за столом: Нуссбаумы-старшие и Веберы, Штейны и Розенберги. Но присутствовало несколько человек, с которыми его не знакомили и которые бросали на него озадаченные взгляды до тех пор, пока он не сообщал им, кто он такой. Затем их лица менялись, принимая либо выражение преувеличенного сострадания, либо то же самое непонятное вкрадчивое любопытство, которое этим утром отразилось на лице Doppelgänger его матери в «Ойстер Баре». Питер продолжал копаться вилкой в своем салате. Он уже привык к подобным взглядам еще с мая, когда в газетных киосках появился первый журнал «Лайф» с фотографиями, сделанными Маргарет Бурк-Уайт[22], и заголовками: «ЗВЕРСТВА НАЦИСТОВ» и «У ВОРОТ В ПРЕИСПОДНЮЮ!» над черно-белыми изображениями скелетообразных заключенных и сваленных в кучу трупов. Бедная Эстер сама не своя ходила несколько дней за Питером по коридорам дома в Ларчмонте, тряся перед ним журналом, и вопрошала: «Так все было на самом деле, Питер? Ты это видел? А вот это? или, Боже всемогущий, это?» Питер извинялся и уходил в Ткацкую комнату, ссылаясь на утомление. Ему даже не нужно было смотреть на эти изображения. Не было необходимости. Трупы он видел в цвете.

Сосед Питера по правую руку, Дэн Розенберг, ткнул его в бок.

– Ну и как тебе работать на alte kakker?[23] – прогромыхал он.

Питер попытался перевести это, пока Дэн ждал, источая нетерпение и запах виски. Дэн был одного с Солом возраста и мог бы быть одного возраста с отцом Питера, Авраамом: около пятидесяти пяти; лысая, покрытая пятнами голова и удивительно багровые губы, похожие на две полоски отрезанной печенки. Дэн поднял свой высокий стакан в сторону Сола, сидящего на противоположной стороне круглого стола.

– КАК ТЕБЕ РАБОТАТЬ НА СОЛОМОНА, – отчетливо проговорил он, словно Питер тупой. – В ЕГО АДВОКАТСКОЙ КОНТОРЕ?

– А, – ответил Питер. – Я не работаю на Сола. Я работаю в ресторане.

– А МНЕ ГОВОРИЛИ, ЧТО ТЫ СТУДЕНТ ЮРИДИЧЕСКОГО ФАКУЛЬТЕТА, – заявил Дэн.

– Это было давно, – сказал Питер. – Теперь я работаю в «Ойстер Бар» на Центральном вокзале. Приходите. Мы подаем бесподобные устрицы «Рокфеллер».

Дэн, по-видимому, с подозрением отнесся к откату Питера от специалиста в области права к поваренку. Он бросил взгляд на свою жену Бельву и постучал пальцем себя по виску.

– В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ, – прогремел он, – СОЛЛИ – ЧЕЛОВЕК ДОСТОЙНЫЙ. ТЕБЕ ПОВЕЗЛО, ЧТО ОН ТЕБЯ ОПЕКАЛ, КОГДА ЕЩЕ ТАК МНОГО ЛЮДЕЙ БЫЛО В ЛАГЕРЯХ.

– Дэн! – Бельва Розенберг раскрыла рот от удивления.

– Я имел в виду лагеря для перемещенных лиц, а не другие, – пробормотал Дэн и уткнулся в свой стакан.

Беседа возобновилась. Мимо панорамных окон в искусственном озерце на поле для гольфа проплывали лебеди. Чернокожий официант сменил салат Питера на убогого запеченного лосося, покоящегося среди нарезанного в виде цветочков редиса. Питер теребил рыбу, всей душой желая сидеть сейчас на кухне с персоналом, а не на этом мягком стуле. Он бы показал им, как правильно приготовить эту рыбу, испекши ее в пергаментной бумаге, а затем, когда они сделали бы передышку и пошли курить за кусты рододендрона – он уже замечал подобное, – он бы присоединился к ним. Ему бы понравилось работать в клубе, которой располагался неподалеку от дома в Ларчмонте, но, естественно, Сол и слушать бы не стал. Питер каждый день задавался вопросом, что случилось с его друзьями с кухни «Адлона»; у него даже не было шанса попрощаться с ними – вот он на работе, а на следующий день – депортирован. Возможно, они все еще работали там, и, возможно, «Адлон» остался таким же, как и раньше: самым роскошным рестораном лучшего отеля Берлина. Питер понимал, что это маловероятно – он слышал, что «Адлон» бомбили, – но он все еще держал в памяти, как фотокарточку, его мраморные колонны, зеркальные стены и клиентов-звезд, сводивших с ума Машу. Однажды Питер опознал Генри Форда, а седовласый джентльмен, курящий в холле, определенно был Альбертом Эйнштейном, но больше всего Машу поразил Кларк Гейбл и фрау Марлен Дитрих, чернокожая певица Жозефина Бейкер и актриса Луиза Брукс…

Официанты в белых перчатках убрали тарелки из-под лосося и смели крошки со столов. Зазвенело столовое серебро о стекло, и на трибуну в центре зала взобрался Сол со скотчем в руке. Раздались аплодисменты. Сол слегка поклонился.

– Спасибо, – произнес он.

Свет потускнел.

– Многие из вас меня знают, – начал Сол.

Кто-то в зале прокричал: «Конечно знаем, Солли!», вызвав смех и возмущенное шиканье. Сол терпеливо выжидал. В свете прожектора его лицо казалось таким румяным от гольфа и рыбалки, что его можно было принять за одного из чернокожих, прислуживающих за столом. Не так давно Питер случайно услышал, как Эстер со смехом секретничала по телефону: «Соломон так загорел, что я проснулась прошлой ночью и закричала – я подумала, что в моей постели негр!»

– Мы здесь сегодня собрались после Дней трепета[24] не только для того, чтобы насладиться компанией друг друга, но и чтобы найти еще один способ загладить вину, жертвовать, – произнес Сол в притихшем помещении. – А пожертвования нужны постоянно. Все вы знаете, я очень целеустремленный человек. Я состою в совете Еврейского распределительного комитета уже тридцать лет. Мы с Сали Мейером видели плохие предзнаменования для европейских евреев еще до того, как все вы услышали слово «нацисты». Мы финансировали эмиграцию евреев в Канаду, в Америку и Палестину. Мы собирали средства на еврейские школы, больницы и приюты. Потому что мы знали, что произойдет с нашим народом.

Он прервался, чтобы сделать глоток скотча.

– В 1944 году я был назначен самим президентом Рузвельтом в Совет по военным беженцам, – продолжил он тем же раскатистым тоном, который Питер слышал у него однажды на званом ужине поскромнее, когда тот объявлял: «Я внес решающий вклад в доставку польской ветчины в эту страну!», заставив Питера задаться вопросом, были ли спасение еврейской общины в Европе и импорт мясных рулетов равнозначны для Сола. – Это моя задача – обеспечить разоренным войной евреям безопасный путь в эту страну и помочь им начать новую жизнь, – сказал Сол. – Сегодня здесь присутствует как раз такой молодой человек, который потерял все. – И Сол указал в сторону Питера рукой со стаканом. – Этот молодой человек – мой родственник, – сообщил Сол. – Его отец, Авраам, был моим любимым кузеном. Мы играли вместе, будучи детьми, когда наши семьи проводили лето в Альпах, и взрослыми – когда нацисты стали загонять наш народ в гетто. Ави и я… Ави…

В этом месте Сол отставил свой стакан. Снял очки и вынул платок. Так происходило каждый раз. Питер знал, что слезы искренние, и это было еще ужаснее. В сумраке комнаты раздались солидарные всхлипывания. Зашмыгали носы, затем послышалось сморкание. Питер чувствовал, как мисс Рейчел Нуссбаум с поблескивающими от слез глазами бросает на него взгляды. Он знал, что произойдет дальше: Сол расскажет историю его собственной погибшей семьи, родителей Питера. За спиной Сола опустится экран, и на них станут проецироваться слайды, сменяя со щелчком друг друга: гетто и лагеря, а затем – примитивные поселения беженцев, еврейские больничные палаты и общественные центры, изможденные и погибшие еврейские дети. Будут слезы жалости и злости. Сол подчеркнет, что это благое дело – лишь начало, и до конца еще далеко. Из внутренних карманов появятся чековые книжки, увеличив и без того высокую стоимость ужина. И в качестве pièce de résistance[25], доказательства, Питера позовут встать вместе с Солом под свет прожекторов; его попросят снять запонку и закатать рукав, чтобы было видно татуировку. А пока Питер снял свой пиджак, чтобы быть готовым. Он сел в потемках и принялся ждать сигнала к выходу.

5

Питер сбежал после представления, когда решил, что его не хватятся: пока подавали десерт – шарики ванильного мороженого, тающего в серебряных чашах, – и пока продолжалось то, что Сол называл «очковтирательством». Несмотря на то, что Питер пытался выскользнуть из помещения по периферии, одна заплаканная дама все же остановила его и принялась рассказывать, что вся ее семья, ее дяди и тети и все их отпрыски погибли в тех лагерях, – все, абсолютно все! После чего она немного поплакала на его накрахмаленной сорочке – и он был свободен. Он выскользнул в коридор и быстро двинулся, опустив голову, к ближайшим дверям, ведущим наружу на лужайки для гольфа. Но вдруг раздался тихий голос:

– Привет. – Около выхода в своем желтом платье стояла мисс Рейчел Нуссбаум, всматриваясь в ночную мглу. – Я вышла выкурить сигаретку. Составите мне компанию? – спросила она. – Очень сочувствую вам по поводу того, что с вами произошло в тех… местах. Там, наверное, было… ужасно.

Питер улыбнулся, кивнул и, изобразив на лице отчаяние, резко сменил курс и прошмыгнул в мужской туалет.

Внутри выложенного кафелем помещения, наполненного запахом мокрых бумажных полотенец и освежителей для унитаза, Питер заперся в кабинке и, не расстегивая и не снимая штанов, сел на стульчак. Вытер лоб ладонью; он весь вспотел, волосы взмокли и растрепались слипшимися из-за геля космами, и он опасался, что от него плохо пахнет. Это Питер ненавидел больше всего. В лагерях они все воняли. Он прижался лбом к холодной металлической стене кабинки и закрыл глаза. Когда уже – через пятнадцать, через двадцать минут – закончится этот ужин и они смогут пойти домой? Или, по крайней мере, в дом в Ларчмонте. Правда, Питер не знал, почему хочет этого; на самом деле, это бы-ло ничем не лучше. Какая разница, находился ли он тут, изображая дрессированную собачку, или лежал на своей койке в Ткацкой комнате, скрестив руки за головой и пялясь в темноту? Не существовало такого места, где бы с ним не находились они – Маша, Виви и Джинджер, – и не существовало такого места, где бы они могли быть с ним рядом. Негде было отдохнуть от гнетущего существования, мест для успокоения в мире больше не существовало.

Должно быть, Питер задремал, прислонившись к стенке кабинки, но он моментально проснулся, когда, лязгнув, открылась дверь в туалет, и внутрь вошли двое мужчин. Голос Сола он узнал бы где угодно; второй, по-видимому, принадлежал компаньону Сола по рыбалке, Датчу – имя вводило в заблуждение, потому что этот человек датчанином вовсе не являлся. На самом деле, как он однажды сказал Питеру, когда они втроем рыбачили на лодке Сола, Датч и его семья были евреями, выходцами из Румынии, и он не знал, что с ними произошло – они не были близки, – но он полагал, что их, по всей видимости – жжжжик! – и Датч провел ладонью поперек горла.

– Как думаешь, Солли, сколько ты сегодня поднял? – спросил Датч, когда они расстегивали ширинки.

Сол что-то невнятно пробормотал.

– Ух ты, – проговорил Датч. – Вот это улов.

Затем раздался звук мощной струи, бьющей по фарфору.

– А я и не знал про парнишку, – продолжил Датч. – Что он был не в одном лагере. Я думал, он просто находился в бегах, а потом попал в тот, ну, по-настоящему скверный.

Сол произнес еще что-то, но его голос заглушил звук спускаемой воды, а затем Датч сказал:

– Вот ведь, жаль-то как. И все же, слава богу, что у него есть ты, Солли, да? Это самая настоящая мицва[26], что ты вот так ему помогаешь.

– Он же мне родной человек, – произнес Сол.

– Как ему работается в адвокатской конторе? – спросил Датч.

– Он там не работает. Он чистит столы в каком-то ресторанчике на железнодорожном вокзале.

Побежала вода из крана.

– Как так? Почему? – удивился Датч.

– Да от него толку никакого, – ответил Сол. – Совершенно никаких амбиций. Он никогда ничего не добьется. Рохля – так его называл его собственный отец.

– Хм, – протянул Датч. А затем осторожно добавил: – Он не гомосексуалист?

– Нет, – сказал Сол. – У него была семья, жена и двое детишек. Самые милые девчушки-двойняшки, какие только бывают. Но они не выжили. Ему не хватило мужества спасти их.

– Вот ведь, – снова проговорил Датч. – Жаль-то как.

Закрылся со скрипом кран, провернулся держатель бумажных полотенец, открылась дверь и с лязгом захлопнулась.

Питер подождал, пока они уйдут. Затем он выбрался из кабинки и умыл руки и лицо. Он провел пятерней по блестящим волосам, разглаживая их, и равнодушно взглянул на себя в зеркало. Если бы существовало действие, которое могло бы выразить бурлящий в нем ураган эмоций, он бы с радостью его совершил. Вместо этого он поправил жилет у своего костюма, собрался с силами и вышел.

III

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ВОКЗАЛ

Пятница, 21 сентября 1945 года

6

На следующий день, в пятницу, Питер ел гамбургер на кухне «Ойстер Бара» в ожидании обеденного наплыва посетителей, когда зашел менеджер Лео. Это был редкий случай; обычно Лео сидел в своем кабинете или изучал фасад здания – Питер почти не встречал его с тех пор, как устроился на работу. Лео в свои пятьдесят с небольшим был лысый, но с длинной, как у раввина, бородой; его переполняла жизненная энергия, словно компенсируя этим недостаток волос на голове. Еще он был косоглазый, поэтому в тех случаях, когда Лео обращался к Питеру, последнему было сложно поймать его взгляд, и приходилось довольствоваться переносицей менеджера. У работников имелось множество прозвищ для него: его называли «Лысая башка» или иногда «Генералиссимус», – но Питеру он нравился. Лео был добр к Питеру с того самого июньского дня, когда Питер, выбравшись из поезда с Ларчмонта и убивая время до своих занятий английским на Нижнем Ист-Сайде, заглянул в «Ойстер Бар» и, заказав сэндвич с куриным салатом, стеснительно поинтересовался, не нужна ли Лео какая помощь? Лео закатил свои косые глаза и произнес: «Паренек, я что, похож на доску объявлений?» Но затем он заметил татуировку на руке Питера, выражение его лица смягчилось и наполнилось сочувствием, и он сказал: «Ну хорошо, повар мне сейчас не нужен, но, думаю, пригодится помощник официанта. Почему бы нам не начать с этого? А там посмотрим». Хотел бы он получить работу не из жалости. Ему бы больше хотелось показать, на что он способен, – как однажды вечером после закрытия, когда он приготовил работникам crêpes[27], добавив в них в качестве секретного ингредиента сельтерской воды, чтобы придать тесту ажурности; как они хлопали, когда Питер переворачивал, подкидывая, на сковородке большие тонкие блины! И все же, несмотря на свою застенчивость, Питер был благодарен за эту работу – она была гораздо лучше, чем быть мальчиком на побегушках в офисе кузена Сола, а потом, когда он доведет до совершенства свой английский, дорасти до клерка и в конце концов до вселяющей ужас адвокатской практики.

В этот раз Лео выглядел грустным. Он подошел, сердито осмотрелся поверх своей кустистой бороды и, повысив голос так, чтобы его было слышно сквозь шипящие грили и бурлящие посудомоечные машины, сказал:

– Где паренек?

– Ты про нашего Симпатяшку? – спросил Большой Эл, один из поваров. – Он там, возле холодильной камеры, объедает нас, как обычно. – Он вытер пот со лба и подмигнул Питеру.

Большой Эл Питеру тоже нравился, хотя поначалу он был заворожен и немного опасался его – это был первый негр, которого Питер видел лично, вне кинозала. Но Большой Эл во время войны тоже находился в Европе, принимал участие в Арденнской операции и тоже, как и Питер, был беженцем в изгнании. «Я из Атланты, парень, – сказал тогда Большой Эл. – И не слушай тех, кто говорит, что Юг – это не другая страна, потому что она точно другая. И я туда больше никогда не вернусь. Наверное, после того что я пережил, у меня есть право считать себя настоящим мужчиной». Большой Эл безжалостно подтрунивал над его видом, что – Питер это знал еще с «Адлона» – было знаком благосклонного отношения, и над тем, что Большой Эл называл двойной жизнью Питера. «Слушай, да ты у нас Рыцарь Отважное сердце», – захихикал однажды утром Большой Эл, выставив перед собой раздел светской хроники в журнале, оставленном на столе посетителем. К большой досаде Питера, там оказалась его с Солом фотография на одном из благотворительных вечеров, на этот раз в Пирре. «Ты что, у нас секретный агент? Я так и знал, что ты скрываешь что-то! Чего ты здесь батрачишь за нищенскую зарплату, когда мог бы бегать на свидания с мисс Ланой Тернер[28]. Где твой смокинг?» Но потом, в более спокойной обстановке, когда Питер объяснил, что он – «человек-вывеска» для достойных восхищения идей кузена Сола, Большой Эл посмотрел на него сначала задумчиво, а потом с грустью. «Я понимаю, – сказал он. – Мы с тобой похожи, парень. Я для белых, а ты для нацистов – а теперь и для своего собственного народа, – мы оба с тобой ниггеры».

– Эй, Златовласка, – позвал Большой Эл. – Мистер Лео ищет тебя.

Питер подскочил с ящика с луком, на котором он сидел, наспех запихивая последний кусок мяса в рот. Независимо от того, что теперь он ел довольно мало, он не мог отказаться от гамбургеров; и ему повезло, потому что Большой Эл целыми днями лепил, как конвейерная линия, для него котлеты. «После того что с тобой сделали нацисты, на тебе мяса не больше, чем на цыплячьем крылышке! Мы тебя немного откормим».

Лео обнаружил Питера в углу и поманил к себе.

– Паренек, – сказал он, – пойдем со мной.

Он повел Питера из окутанной паром кухни через заднюю часть ресторана в свой крошечный кабинет. В этой комнате тоже было жарко: забранный черной проволокой вентилятор шуршал календарем с красоткой, пряча и открывая Мисс Сентябрь 1945, словно играл с ней в «Кто там?», но практически не разгонял спертый воздух.

Лео сел на край своего стола и грустно посмотрел на Питера, который сжал кулаки и боролся с соблазном встать по стойке смирно. Он жалел, что хотя бы не снял передник, покрытый пятнами кетчупа и соуса «Тысяча островов».

– Паренек, – проговорил Лео, – нам придется с тобой расстаться.

С минуту Питер не мог осмыслить услышанное. Он крутил сказанное в голове и так и эдак – расстаться? Остаться? – а в это время в его голове мелькал образ тянущейся к нему белой на зимнем солнце руки его дочери – Джинджер, а не Виви, – на платформе сортировочной станции Грюнвальда.

– Прошу прощения, – наконец произнес Питер. – Я не уверен, что понял.

Лео указал на руку Питера.

– Это из-за нее. Посетителям она не нравится. Они чувствуют себя неуютно.

– Ach, – начал он по-немецки, но тут же поправился, – а, вот оно что.

Он вспомнил, как вчера на его татуировку смотрела женщина – Doppelgänger его матери, и тут же опустил рукав, чтобы спрятать ее – зеленую метку, похожую на укус очень маленького зверька.

– Извините, Лео, – проговорил он. – У меня смена еще не началась, но… я буду аккуратнее. Я буду носить рубашку вот так… видите?

– Хотел бы я, чтобы было все так просто, паренек, – покачал головой Лео, – но это место не для тебя. Если бы дело было только в той, вчерашней, даме, но я не впервые слышу эту жалобу. Многие наши посетители говорили, что у них портится аппетит. Из-за того, что они думают об этом… ну… пока едят.

У Питера заполыхали уши, как будто Лео ударил по ним кулаком – как это любил делать с неуклюжими подчиненными шеф-повар «Адлона». Питер пытался сообразить, что ответить. Его первым позывом было рассмеяться и обратить внимание Лео на ироничность того, что у людей пропадает желание есть из-за образов людей, умирающих от голода. А затем он почувствовал усталость, ужасную усталость. Как же он устал от всего этого: от этих кислых мин, вот как сейчас у Лео, от выражений сочувствия, хотя тот, кто там не был, ни за что бы не понял; от указательных пальцев, прокручивающихся у виска, чтобы указать на его плачевное умственное состояние; от жалости, любопытства, отвращения. Он устал от понимания того, почему эти американцы возмущались. Как хорошо он все понимал.

– Понимаю, – проговорил он сухо. – Я ухожу. Больше не причиню вам неудобств.

– Слушай, ну не надо так, паренек, – сказал Лео. – Я бы тебя оставил… если бы мог… да хотя бы и поваром – там, где никто бы не увидел твою… руку. Но тогда бы мне пришлось распрощаться с кем-то еще, чтобы освободить место, а кого? Большого Эла? Фрэнки? Лу?

Питер покачал головой. Он снял грязный передник, аккуратно его свернул и положил на стол Лео.

– Ты справишься с этим, паренек, – сказал Лео с убежденным видом. – Ты трудяга. И я знаю, что ты хороший повар. И еще ты везунчик, да? Ты пережил все, что эти нацистские ублюдки сделали с тобой и даже больше. Тьфу, тьфу, тьфу. – Он изобразил, что плюет на ковер. – Ты сам со всем справишься, я это точно знаю. Но здесь не получится.

Питер кивнул, и Лео проводил его до двери. Он положил ладонь на плечо Питеру и протянул ему конверт:

– Береги себя, паренек, – сказал он.

7

Питер вышел из «Ойстер Бара» в главный вестибюль. Он снова закатал рукава, развязал галстук, расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. Теперь он знал, что означала его встреча с Doppelgänger его матери: встретить призрак чьей-то матери – к потере работы. А может, она означала, что они, его любимые, добрались до него, даже здесь, даже сейчас.

Он открыл конверт, который ему вручил Лео, – скорее чтобы чем-то занять руки, чем из настоящего любопытства, – и извлек оттуда пять хрустящих купюр. Десятки. Пятьдесят долларов – это… как это называлось на жаргоне?.. куча «зелени». По крайней мере, это была бы достаточно большая сумма для беженца, которого бы не финансировал кузен Сол. Кровавые деньги, подумал он, запихивая конверт обратно в карман; способ для Лео успокоить свою совесть из-за того, что так расстался с Питером. Но ничего плохого в этом не было; что бы ни сделал Лео, чтобы чувствовать себя лучше, Питера это устраивало. Он будет немного скучать по Лео, Большому Элу и другим поварам, и по официантам, и по самой работе. Трудиться здесь было приятно: работа была не такой сложной, как на конвейере в «Адлоне», и гораздо менее изнурительной, чем его обязанности в Терезине: сначала в качестве повара, когда он поступил туда в 1943 году, затем, когда его стали переводить с должности на должность, – гробокопателем, асфальтоукладчиком и, наконец, труповозом, когда приходилось ежедневно ходить кругами по лагерю, собирая мертвецов, каждый из которых весил меньше, чем лотки для грязной посуды в «Ойстер Баре», грузить их в двуосную повозку и отвозить в крематорий. И, само собой, она была легче, чем работа Питера в Аушвице – хотя, справедливости ради, в последний лагерь Питера транспортировали в новогоднюю ночь 1945 года – за двадцать шесть дней до освобождения, когда среди эсэсовцев уже началась паника, и они были дезорганизованы, как муравьи, чей муравейник разорили. Так что Питер избежал самого страшного. Как отмечали портной, доктор и друзья Сола, Лео и многие другие в этой новой стране, Питер был везунчиком.

Он оглядел вестибюль, соображая, что же делать дальше. На часах не было и часа дня, до занятий по английскому оставалось еще несколько часов. Питер мог пойти в офис кузена Сола на Медисон-авеню и признаться в том, что произошло, но он не собирался так поступать. Он бы мог отправиться в дом в Ларчмонте и… Чем бы он там занимался? Питер представил себе идеально чистые комнаты, дремлющие в полуденной жаре; бассейн, неподвижный, как глаза спящего; Инес, крутящуюся на кухне и готовящую еду на вечер, грохочущую посудой и приборами. И только Питер был бы там не к месту. Нет, туда он не пойдет.

Он двинулся по залу, перемещаясь от одного столба света, падающего из высоких полукруглых окон, к другому. Он вдруг подумал о том, насколько странное то словосочетание, которое он так часто слышал от кузена Сола и других; оно присутствовало в названии самих лагерей, из которых людей вроде Питера, если им везло, забирали: перемещенные лица. Кто бы мог подумать, что это так хлопотно – быть перемещенным, – хотя, когда перестаешь думать об этом, начинаешь осознавать все неудобство; если бы кость вышла из сустава, то было бы больно наступать на нее, разве не так? Она бы все время болела. Питер двинулся по периферии большого зала, прижимаясь к стенам, чтобы не вставать на пути у этих целеустремленных американцев с их цокающими туфлями, шляпами, галстуками и помадами. Каждый решительно торопился именно туда, куда ему надо, а Питер ощущал себя деталью от развивающей игры, которую его мама подарила Виви и Джинджер на их первый день рождения и которую те очень любили. Это была доска, в которой были вырезаны разные фигуры: квадрат, круг, прямоугольник, треугольник, – с подходящими под отверстия фигурами; всегда терпеливая и последовательная Виви быстро превратилась в эксперта по засовыванию правильных фигур в соответствующие отверстия, но именно сейчас Питер вспомнил, как Джинджер безрезультатно била, била и била звездой по дырке в виде квадрата в попытке уместить ее туда, все больше краснея и злясь.

Он прошел мимо газетного киоска, бросая взгляды на чистильщика обуви, склонившегося перед скамейкой со своими щетками; на продавцов сосисок, рогаликов и пирожных. Питера все время посещала мысль: как жаль, что у него такой плохой аппетит теперь, когда в любую минуту, хоть днем, хоть ночью, он мог подойти и, имея деньги, купить, что душа пожелает; а всего пять месяцев назад один из соседей Питера по койкам в Аушвице умер, по сути, от того, что слишком увлекся едой – проглотил целиком подаренный ему из лучших побуждений одним из освободителей шоколадный батончик, который оказался слишком питательным для его истощенного желудка. Возле уходящей вниз лестницы скрипач играл грустную и сентиментальную мелодию, которую Питер тут же узнал, – вторую часть «Из Нового Света» Дворжака. Против своей воли Питер позволил мелодии затянуть себя. Теперь он боялся музыки, хотя когда-то любил – особенно что-нибудь классическое; Маша, любившая популярные баллады и зарубежный джаз, постоянно подтрунивала над его предпочтениями. «Мой занудный бюргер, – говорила она, целуя его в шею. – Мой безнадежно устарелый муженек…» Любовь Питера к Брамсу, Бетховену и Баху перешла к нему от матери; когда он был малышом, она насвистывала ему все эти мелодии, покачивая Питера у себя на коленях, а он тем временем хватал руками ее сложенные в трубочку губы и длинные локоны («Когда я выходила за твоего отца, – частенько говорила она, – я могла сидеть на своих косах»), а затем внезапно тоже засвистел. Музыка стала речью Питера еще до того, как он освоил саму речь, и он тоже обучал ей Джинджер и Виви, покачивая двойняшек на коленях и насвистывая им отрывки из его любимого «Пети и волка» – эту музыку любила даже Маша, потому что Прокофьев был в моде, а девочки всегда начинали галдеть, когда начиналась та часть, которая, как они думали, была написана специально для него, их собственного отца! «Там поют “Питер”, папа, там поют тебя, там поют ТЕБЯ!» Как же они любили тему мальчика-победителя – юного героя, который поймал лесное чудище и отправил его в зоопарк! Они тогда еще не знали, что в итоге серый волк придет к ним самим.

Скрипач-попрошайка, как назвал бы его кузен Сол, поднял взгляд, и Питер осознал, что плачет и позвякивает мелочью в кармане. Он вытащил монеты – все, что были, – бросил их в футляр с красной подкладкой и побежал. Как можно быстрее. Прочь, прочь оттуда! Ему не было необходимости оставаться здесь, на этом обрывистом краю континента, со всей этой благотворительностью Сола и заботливостью Эстер – в месте, где для Питера всегда существовала опасность упасть в омут воспоминаний. А почему бы и нет? Хороший повар везде найдет себе место! Он рванул через главный вестибюль к билетным кассам, ощущая неожиданный, почти безумный, душевный подъем. Он мог поехать на запад в какой-нибудь ковбойский лагерь, где бы варил бобы в железном котелке на огне. Он мог рвануть в Монтану, Айдахо, в места, куда кузен Сол ездил на рыбалку, и стать личным шеф-поваром в лагере какого-нибудь богача. Да он мог двинуть и через всю страну в Голливуд – а почему нет? – и готовить гамбургеры в закусочной, за стойкой которой появлялось бы еще больше звезд. Как бы это понравилось Маше, которую так сильно завораживала волшебная страна, известная как Лос-Анджелес, что каждое утро за завтраком она зачитывала Питеру отрывки из киножурналов, как, например: «Послушай, Петель, тут говорится, что в Калифорнии ты можешь протянуть руку из окна и сорвать лимон прямо со своего собственного дерева! Представляешь?.. Петель, а ты знал, что в Калифорнии никогда не бывает снега?» Маше, которая настолько боготворила всех американских актрис, что настояла на том, чтобы ее девочек звали Вивиан и Джинджер… Ничего не видя перед собой, Питер толкнул женщину в конце очереди в кассу и, задыхаясь, проговорил:

– Entschuldigung Sie[29]!

Женщина, миловидная блондинка с красной помадой на губах, уставилась на него. На ней было толстое пальто, слишком теплое для вокзала; в руках она держала саквояж, и Питер поначалу решил, что она, должно быть, беженка. Но нет, понял он, взглянув на ее коротко постриженные, как у американской звезды, волосы. Он оказался прав тогда, выходя из «Ойстер Бара». Они догнали его. Он повсюду видел призраков.

Он занял место в конце очереди, опустив голову и обливаясь потом. Сумасшедшая эйфория померкла, словно выключенный свет, как и предполагал Питер. Волоча ноги, он продвигался вперед, вытирая лоб платком с монограммой Эстер; добравшись наконец до окошка кассы, он вытащил полученный от Лео и уже пропитанный потом конверт, протолкнул его напуганной девушке-кассиру и, на этот раз по-английски, произнес:

– Удивите меня.

8

Получив билет, он вновь двинулся в главный вестибюль в направлении железнодорожных путей, на которые ему указала кассирша. «Сэр, я не понимаю… вы хотите, чтобы я выбрала?» – спросила она, и Питер ответил: «Да, куда угодно, место прибытия значения не имеет, лишь бы поезд прибыл побыстрее». У турникетов он предъявил свой билет стоявшему там работнику в униформе; мужчина проверил его и, протянув обратно Питеру, пожелал хорошего дня. Питер заверил, что именно так и будет. Он все ниже и ниже спускался на эскалаторе, напоминающем ему длинный тоннель станции «Зоологический сад» Берлинского метрополитена до того, как ее разбомбили, и, наконец, вышел с остальными путешественниками на платформу.

Все стояли: кто-то читал газету, остальные выглядывали на пути в ожидании поезда. Над головой в поисках выхода билась пойманная в ловушку птица – звук ее крыльев эхом разносился по платформе. Еще кое-что показалось Питеру забавным: учитывая его депортацию в Терезин в грузовом вагоне и его второе путешествие в Аушвиц, он должен был бы бояться поездов. Но нет, не боялся. Более того, он до этой минуты вообще не задумывался о виде транспорта – может быть, из-за того, что американские дороги совершенно не походили на европейские, а эта платформа – на ту, на которой он стоял со своей женой и девочками холодным днем зимой 1942 года, на сортировочной станции Грюнвальд в Берлине после двух ночей, проведенных в тесноте в синагоге на Леветцовштрассе. Двойняшки попали в синагогу впервые, так как Питер, как и его отец – к великому огорчению матери, – был нерелигиозен, а Маша, естественно, была гоем. Его девочки, Вивиан и Джинджер, оказались не в восторге от знакомства с местом организованной религии, которое для них состояло в дреме на коленях у родителей, сидящих на длинных деревянных скамьях плечом к плечу с еще тремя сотнями других людей в помещении, настолько холодном, что, несмотря на такое количество народа, при дыхании изо рта вырывался пар. То утро, когда они покинули синагогу, тоже было холодным: занималась ясная, солнечная, морозная заря, разукрасившая узорами стекла; холод, как талая вода, просачивался сквозь их пальто, когда они двигались в Грюнвальд. Они стояли на платформе: зубы его дочек стучали, носы раскраснелись, и Маша, больше всего боявшаяся пневмонии после того, как от нее умерла мама Питера, сказала: «Петель, тебе нужно найти платок для Виви. Свой она где-то потеряла, а теперь вся дрожит», а Питер ответил: «Еще не поздно. Вы еще можете уйти. Забери девочек домой и свяжись с друзьями моего отца по поводу документов. Ты – арийка, а детей, сама знаешь, могут отпустить с тобой», и Маша нагнулась, взмахнув белокурыми волосами, натянула воротник Виви ей на лицо и произнесла: «Не начинай снова, Петель. Мы остаемся с тобой. Так что иди и разыщи что-нибудь потеплее, чтобы укрыть голову Виви», и Питер сказал: «Есть, фрау генерал. Я мигом». Все еще держа Джинджер за руку, он повернулся осмотреть толпу, изучая, где можно украсть платок, и приметил неподалеку необъятную женщину, похожую в своих мехах на енота. Конечно, ей не нужен был головной платок так, как он был нужен Виви, правда ведь? Его бы отец забрал головной убор – в этом Питер был уверен, – стащил бы его с головы этой пожилой дамы без раздумий. «Не будь такой рохлей, парень, иначе мир сожрет тебя с потрохами!» Но что, если у этой пожилой дамы в легких споры, как были у матери Питера, и кража ее шали была равносильна подписанию ей смертного приговора? И все же Питер отпустил руку Джинджер и стал пробираться бочком к пожилой женщине, но в этот момент нацисты начали толкать всех вперед с помощью дубинок; начались массовые беспорядки, крики и толкучка; Питер пытался прорваться обратно к своим девочкам, но лишь краем глаза увидел, как мелькнула белым пятном на зимнем солнце рука Джинджер, когда она потянулась к нему и закричала: «Папа!», а потом его семья исчезла. Питера втолкнули в один поезд, а их в другой, и только после войны, сначала в кабинете кузена Сола, когда тот повесил трубку и с тяжестью в голосе произнес: «Мне очень жаль, но я получил это из надежного источника», а затем в офисе Красного Креста, где Питер проверял и перепроверял списки, он выяснил, что пока он, везунчик, направлялся в Терезин, рабочий лагерь, Маша, Джинджер и Вивиан поехали прямиком в Аушвиц.

Питер ощущал вибрацию в желудке и ногах от подъезжающего к станции поезда. Он изучал рельсы. Устанавливали ли третий рельс, который убил бы его током, только в метро? Если так и здесь такой штуки не было, то достаточно ли быстро двигался поезд? Это не имело значения; если Питер прыгнет быстро и локомотив переедет его, то он просто раздавит Питера. Он напряг ноги. Посмотрел на приближающийся состав. Посмотрел на рельсы, на насыпанный между ними угольный мусор, выбрал место. Вот сейчас. Сейчас. Сделай это сейчас. Он обливался потом; напряженные мышцы дрожали, как тогда, когда он и его семья поднялись на фуникулере на вершину Цугшпитце, и его девочки весело прыгали по вершинам Альп, словно маленькие козочки в летних платьицах, а Маша, смеясь, подзывала его: «Ну, пойдем!», но ноги Питера окончательно сковало, и той ночью, когда он лежал возле Маши в их номере в отеле, его мышцы болели так сильно, что он не мог пошевелить ногами.

Поезд запыхтел в каких-нибудь нескольких дюймах от его лица и остановился. Питер зажмурился, из глаз потекли слезы. Люди обходили его, пробираясь к поезду: сначала вежливо, а потом, когда до отправления оставалось все меньше времени, толкаясь и пихаясь. «Что за задержка, приятель?» – говорили они, а потом: «Видимо, он очень сильно обрадовался». Было слишком поздно. Питер мог дождаться следующего поезда или следующего после того; он мог стоять на этой платформе, пока тысячи поездов будут прибывать и убывать, но он не смог бы прыгнуть и присоединиться к своим родным, потому что он был, как сказал его отец, рохлей; потому что он был, как заметил кузен Сол, слишком слаб, слишком пассивен и нерешителен, чтобы быть полезным хоть кому-нибудь, не говоря уж о его семье.

– Посадка заааканчивается! – прокричал проводник, и какой-то мужчина, пробегая мимо, толкнул Питера и бросил: «Эй, приятель, тут вообще-то кому-то на поезд надо». Питер извинился на английском. Он открыл глаза и вытер лицо. Затем, как он делал всю свою жизнь, он позволил течению подхватить его, и, несомый инерцией чужих людей, вошел в вагон.

Благодарности

Еще раз хочу поблагодарить тех переживших холокост, кто предоставил мне невероятную привилегию записать их свидетельства для Фонда исторических видеоматериалов Стивена Спилберга «Пережившие Шоа». Также я очень признательна моим сестрам по «Центральному вокзалу», в частности, Кристине Макморрис, создавшей эту антологию; Синди Хван и команде «Беркли/Пингвин Рэндом Хаус» за то, что наши новеллы увидели свет, а также моему суперагенту Стефани Абу, которая сделала все это возможным.

Ветка орешника

Сара Маккой

21 сентября 1945

Заплакал ребенок. Плач разносился эхом по мраморной галерее и поднимался вверх, к необъятному потолку с нарисованными созвездиями. Колоссальный синий купол, отчасти похожий на беззаботное небо над Арденнами, но более всего – на океан. Он давил на нее, и казалось, вот-вот раздавит.

От рыданий малыша у Каты намокли груди. Она порадовалась, что надела зимнее пальто, несмотря на довольно теплую погоду в Нью-Йорке. Она родила сына в прошлом декабре. Бесконечно давно, целую жизнь назад. Его забрали и усыновили добрые люди в Мюнхене. Бесплодная пара, школьная учительница ее младшего брата. Кате говорили, что ребенка там любят. Конечно, думала она, кто бы такого не любил? У него были щечки ангела, пухлые ножки и ручки – врачи из «Лебенсборна»[30] только одобрительно покачивали головами. Он был совершенен. Как и его мама, добавляли медсестры.

Ката теперь стыдилась той горделивости, которую вызывал у нее этот комплимент. Она назвала его Яном и все спрашивала себя, дали ли его новые родители ему новое имя или оставили старое. Ее же имя он узнать не мог. Документы о происхождении были сожжены.

Малыш снова зарыдал. На этот раз плач срикошетил, словно пуля, отчего руки Каты задрожали от локтей до кончиков пальцев. Она засунула кисти в шерстяные карманы. В левом лежали два паспорта. В правом – темно-красная шляпная булавка с оперением, как у стрелы, но острая, как шприц. Ката осторожно ткнула себя ею в бедро. Достаточно глубоко, чтобы унять дрожь, но недостаточно для того, чтобы оставить след. Все аккуратно и опрятно – оптимальная рана. Она была своенравной. Неподходящая черта. Существовали уловки, чтобы скрыть свою истинную сущность. Матери из Программы научили ее. В месте укола растеклась успокаивающая боль, а ее тело затвердело, словно глиняный горшок в печи для обжига.

Поезд въехал на вокзал, заглушая плач ребенка. Локомотив зашипел, скрежеща по металлическим рельсам колесами, и со вздохом остановился. Клубы пара на миг сделали этот осенний денек еще теплее.

От жара у Каты закружилась голова. Она выдернула все еще воткнутую булавку и направилась к ряду билетных касс.

Ожидая своей очереди, она снова стала мысленно тренироваться. Бостон, Массачусетс. Это было нелегко произнести – по крайней мере, ей. Звучало слишком по-немецки. Притом что она прекрасно понимала английский и французский языки, ее дикция была в лучшем случае на начальном уровне. Ей стоило лучше учиться в школе. А теперь уже слишком поздно. У американского произношения был совершенно нехарактерный ритм, слова во рту казались размякшими, словно гниющие овощи. Согласные звуки не воспринимались. Поэтому во время морского путешествия она старалась не открывать рта. Вместо этого она внимательно прислушивалась к американцам: к интеллигенции, вкушающей гусиный паштет и вяленые колбаски в увенчанном сводами обеденном зале; к пассажирам третьего класса, курящим сигареты, стоя спиной к ветру, и коротающим время; к официантам, приносившим ей чай и принимавшим ее молчание за снобизм; к детям, играющим в мяч на палубе; и в особенности к гувернанткам, сбившимся в кучку, как полевые ромашки, и не сводящим глаз со своих подопечных.

От них она и узнавала самые широко используемые просторечия. «Рехнуться» не имело никакого отношения к слову «рейх» ни на английском, ни на немецком. «Валять дурака» означало вести себя глупо. Важничать – это было положительное качество. «Снотворное» означало, помимо прочего, и алкоголь, и использовался он точно так же, как и в программе «Лебенсборн»: три «булька» беспокойным детишкам в молоко перед сном – но не больше, иначе они могли не проснуться в положенное время. «Бред сивой кобылы» использовался в различных ситуациях, так что Ката все еще не могла точно уяснить себе смысл фразы. А еще были тихие разговоры о войне: о «Малыше» и «Толстяке»[31], «япошках», «Семейном фронте», «продовольственных пайках» и, в первую очередь, о тех, кем бы назвали ее, посмей она открыть рот, – о «наци», «фрицах», «немцах».

Она записывала все эти полезные и оскорбительные слова в свой блокнот и практиковалась произносить их шепотом в своей койке каждую ночь. Основное она знала: да, нет, спасибо, извините, пожалуйста. Эти пять слов – вместе с ее люксембургскими документами и густым слоем помады на губах, – помогли ей пройти через боевую охрану на острове Эллис.

Ее взяли в Программу не из-за нравственности и интеллекта, а из-за ее улыбки и способности приспосабливаться. Когда-то она могла позволить себе быть наивной, но не сейчас. У тех, кто выжил, были лица невинных овечек и коварство змей. Она это хорошо усвоила и видела наглядные доказательства в своих соседках по комнате в Штайнхеринге. Овечка Хейзел. Змея Бригитт.

При воспоминании о них она вздрогнула, и на глаза навернулись слезы.

Милая Хейзел.

«Мне жаль. Мне так жаль».

Ее руки вновь затряслись, поэтому ей пришлось достать булавку и колоть, колоть, колоть.

Очередь за билетами сдвинулась вперед, но Ката слишком сильно погрузилась в себя и позволила растянуться медленно плетущемуся хвосту. Тощий как жердь мужчина случайно подтолкнул ее, и игла впилась глубже, чем обычно. Она охнула.

– Entschuldigung Sie[32], – заикаясь, пробормотал мужчина. Его быстрая, сбивчивая речь больше походила на блеянье ягненка.

Извинение, незнакомое для окружающих и более похожее на невнятное бормотание, могло остаться незамеченным. Просто реплика ходячего призрака. Ничего более. Но только не для Каты. Это был язык и страна, которым она отдала детей и принесла клятву, ради которых она шла на жертвы и убивала.

Он виновато склонил голову. На нем была форма уборщика посуды с рукавами, закатанными по локоть, которые открывали выбитый чернилами ряд цифр. Ошибки быть не могло. Наколка, казалось, поднялась с его кожи и двинулась на нее строем черных муравьев. Она уставилась на нее, не в силах отвести глаза. Еврей из Германии – здесь?

Заметив ее взгляд, он скрестил руки, прикрывая клеймо, и уважительно отступил на шаг назад.

Ката выдернула булавку из кожи, почувствовав, как теплая кровь просачивается через чулки. Пламя стыда опалило ей спину. Ей хотелось повернуться и поговорить с ним – на их языке. Рассказать о том, сколько всего она передумала с тех пор, как узнала подробности о еврейских лагерях. Она не имела понятия об истинном положении дел. Может, неосознанно, а может – нет. В какой-то степени она чувствовала себя такой же виноватой, как и те нацистские офицеры, с которыми она спала и от которых родила дочь и сына.

Nein[33], она прикусит свой язык и оставит этого мужчину в покое, позволив ему начать новую жизнь без напоминаний о войне и мучениях. Позволит оставить прошлое позади. Позволит сесть на самый быстрый поезд в будущее. Разве не за этим они все оказались на этом вокзале?

– В каком направлении, мисс? – спросил мужчина из-за зарешеченного окошка кассы.

Ее очередь. Она репетировала правильный ответ на корабле на протяжении нескольких недель. «Мас-са-тчу-ситц». Она представила, как читает по фонетическим слогам со страницы из своего блокнота. Она не запнется, если будет произносить их медленно, но чем медленнее говоришь, тем больше твоя речь похожа на иностранную. Она стерла бисеринки пота, выступившие на лбу, прежде чем они попали на румяна.

– Массачу-сетс, – быстро проговорила она начало и разделила слово на две части, смахнув между ними локон. Вроде бы это сработало. Мужчина продолжал сосредоточенно заполнять квитанцию.

– Амхерст, Спрингфилд, Салем, Бостон?

К своему облегчению, она идеально сымитировала произношение:

– Бо-стэн.

Тут он поднял глаза и, увидев ее, изогнул губы в улыбке.

– Да? У меня братец там. Плотником работает. Вы к семье или друзьям?

Она кивнула.

– Да.

Милдред – все ее звали Милли – была ее троюродной сестрой. Она вышла замуж за богатого торговца и переехала десять лет назад в Бостон.

«Ты не можешь вернуться обратно в Люксембург, – написала Кате ее мать, когда война закончилась. – Это слишком опасно. Твои братья еще слишком малы и учатся в школе, а твой отец лишился своего дела».

Проще говоря, ее выгнали из дома. Поэтому она написала единственному члену семьи, разорвавшему все связи с фамилией Каттер.

Милли согласилась предоставить ей жилье и сохранить в секрете ее происхождение, если она самостоятельно оплатит свою дорогу до Массачусетса и станет работать в семье в качестве гувернантки. У нее было дел по горло с тремя дочерьми восьми, шести и двух лет. А зимой ожидали и четвертого малыша. Она надеялась, что мальчика. Матери из программы «Лебенсборн» получали особые привилегии и почетные удостоверения за отпрысков мужского пола. Милли же хотела угодить своему мужу. Ката это понимала.

Конечно, она не испытывала восторга от идеи изображать из себя приглашенную няньку в доме своей кузины, но она была не в том положении, чтобы спорить с человеком, предложившим ей безвозмездную помощь. Ей нужно было незамедлительно покинуть Германию. Поэтому она собрала все свои сбережения и продала все, что имело хоть какую-то ценность: ювелирные украшения от офицеров СС, ночные сорочки из французского кружева, шелковые чулки, перьевые шляпки, меховые палантины, свою любимую пару босоножек с золотыми блестками, щетки для волос из слоновой кости, косметику и мыло, даже наполовину использованную лавандовую тальковую присыпку. И все это за бесценок. Лучше уж иметь твердую монету, решила она, чем цепляться за вещи лишь для того, чтобы их конфисковали во время ареста. Она взяла только то, что надела на себя, и небольшой чемодан с туалетными принадлежностями, сменой нижнего белья, пижамами, пачкой фотографий и личными вещами. Все остальное она продала, вплоть до своих отрезанных волос. Короткая стрижка выглядела более американской, сказала она себе, избавившись от привычных светлых кос.

В общей сложности она собрала достаточную сумму, чтобы заплатить садовнику из Дома Штайнхеринга за то, что тот отвезет ее на берег моря в своем крытом продуктовом грузовичке; оплатить одноместную каюту на пароходе, отправляющемся в Америку, ночевку в нью-йоркском отеле для женщин и этот железнодорожный билет с Центрального вокзала до Бостона. Она была на последнем отрезке своего пути и не могла позволить себе ошибиться по невнимательности.

Кассир склонил голову, словно ожидая от нее продолжения. Вместо этого она молча отсчитала несколько хрустящих американских банкнот, взъерошила свои белокурые волосы и, улыбаясь, чуть опустила подбородок. Он подмигнул, взял деньги и поставил печать на квитанцию.

– Будете возвращаться этим же путем, заходите поздороваться. – Он постучал по кассе. – Это моя кабинка. Я буду здесь.

Он просунул ее билет под решеткой, но не убрал пальцы, так что ей пришлось их коснуться.

Американцы, немцы, подумала она, везде одно и то же. Мужчины везде были мужчинами.

– Спасибо, – проговорила она и двинулась прочь, прекрасно осознавая, что его взгляд следит за каждым движением ее бедер.

Она слегка кивнула головой, проходя мимо мужчины-еврея, но тот уставился в полированный пол.

Где-то заиграла скрипка: медленная, грустная мелодия, которая не отскакивала от стен, как детский плач, а скапливалась во внутренней части вокзала, словно роса в гравюре надгробного камня.

Ката двинулась напрямик через главный вестибюль, где песня затерялась посреди толпы людей, снующих туда-сюда и поглядывающих то вверх – на расписание поездов, то вниз – на свой багаж; носильщиков и проводников, постукивающих в нетерпении по часам; детей, держащих своих родителей за руки; вездесущих солдат в форме. Материальных теней, тычущих в нее невидимые пальцы: «нацистка». Она слышала многоголосый шепот в ритмичном пыхтении локомотива: «нацистка, нацистка, нацистка». Она посмотрела на билет, на табло и затем отыскала свой путь.

Садись, садись, говорила она себе. Внутри будет безопасно. Внутри она уже будет в пути.

На платформе между ней и ее поездом стояла одинокая девочка – прямая, как игла, – посреди суматохи. Она оглядела толпу, а затем остановила свой взгляд на Кате. Ее глаза были голубее и прозрачнее, чем глаза любого из детей, рожденных по программе «Лебенсборн», – голубее, чем глаза дочери Каты. Ката не могла отвести взгляда. Девочка приподняла голову под ее взглядом, но не улыбнулась – ее зубы были крепко сжаты, а глаза задумчиво буравили Кату. У нее внутри все сжалось. Мурашки побежали по ее спине; возникло пугающее ощущение, что девочка видит ее. Видит все: Штайнхеринг, офицеров, малышек и Хейзел.

Она торопливо пошла по платформе, несмотря на то что у нее был билет в первый класс. Лучше уж было прогуляться вдоль всего поезда, лишь бы избежать тех пронзительных глаз. Так она и поступила.

Найдя свое купе, она потянула за створку двери, поставила чемодан, села и выдохнула. Наконец-то. Голоса, музыка, свистки и крики на вокзале уменьшились до приглушенного гомона. Ее бедро подергивало от укола. Она скинула с себя шерстяное пальто и потерла больное место.

– Иголка затупилась, – сказала Хейзел в тот ужасный вечер.

Они только что пришли домой с рынка. Хейзел работала над шнуровкой дирндля[34] и слишком сильно протолкнула иглу через материю. Острие вонзилось ей прямо в руку. Умением шить она никогда не отличалась. Она прижимала к ране обрезок ткани – Кате показалось, что крови, пропитавшей лоскут, было больше, чем от обычного укола.

– Нет ничего хуже, чем тупой конец, – захихикала Бригитт и положила свои мокрые варежки возле печи. – Скучала по нам? – Не дожидаясь ответа, она продолжила: – Какой мерзкий январь выдался. Не знаю, как мы будем производить качественную немецкую расу на диете из корнеплодов. Нам нужно мясо! Я бы что угодно отдала за кусок торта «Черный лес».

Ката отодвинула коричневые вставки в дирндль, чтобы поставить на стол сумку с продуктами.

– Мы видели твою подругу Овидию. У нее новые пуговицы с выгравированными эдельвейсами. Они бы чудесно подошли к твоему платью. Она передавала тебе привет.

Бригитт, хмыкнув, произнесла:

– Бедняжка. Не представляю, каково ей сейчас – после того, как она родила уродца. Я бы, наверное, умерла от такого позора.

Овидия вместе с ними участвовала в Программе. Хрупкая, тихая девушка, любившая перекусывать в одиночестве в саду, потому что там она могла делать наброски летних цветов и зимних птиц. Она хотела стать художницей, как рассказывали. Ее таланты получили хвалебные отзывы в Bund Deutscher Mädel, гитлеровском Союзе немецких девушек, и стали ее погибелью. Из-за ее способностей лидеры «BDM» рекомендовали ее в программу «Лебенсборн». Ее родители относились к древнему германскому роду, и она была достаточно красивой. Естественно, она этого не говорила, все видели, что ее душа была далека от службы родине. Многие на нее обижались – и другие мамы, и сотрудники. Ее считали заносчивой. Поэтому, когда она родила монголоидного мальчика прошлой весной и была исключена из Программы, мало кто ее жалел. Она не поехала домой к своей семье. Вместо этого она открыла палатку на рынке и стала продавать ткани и шить по фасонам, чтобы заработать себе на жизнь. Ходили слухи, что она все еще надеялась разыскать своего сына, которого забрали у нее с акушерской койки, как дефект по протоколу Дома Штайнхеринга. Такая молва быстро распространялась и дошла бы до самых дверей «Орлиного гнезда» Гитлера[35], если бы этому позволили случиться. Какой позор, подумала Ката. Овидия всегда была добра к ней, а для Хейзел была подругой.

– Она продает самые прекрасные ткани, – кивнула Ката на шитье Хейзел. – А это ведь что-то да значит.

– Трата денег. – Бригитт вытащила из сумки грязный кочан капусты. – Какой прок от милого платьица, когда придут американцы с русскими? Очередная приманка, чтобы повалили тебя на землю и пустили по кругу.

Ката разложила в ряд на столе две хилые морковки, луковицу и четыре усыпанные глазками картофелины. Они заплатили за овощи в три раза дороже, чем те стоили, но при таких малых запасах даже дети фермеров пухли от голода.

– Я его надену, когда моя семья увидит меня, – объяснила Хейзел безжизненным голосом.

– Если твоя семья увидит тебя, – поправила ее Бригитт. – Программа никому не разрешает путешествия или встречи. Кроме того, тебе бы в первую очередь следовало о себе позаботиться. Если всплывет, что ты рождаешь ущербных детей, – ну, возьми, например, Овидию, – то ты исчезнешь навсегда.

– Я приготовлю нам аппетитный овощной суп, – сказала Ката и с широкой улыбкой извлекла из сумки буханку хлеба. Сменила тему.

Хейзел разродилась двойняшками, девочкой и мальчиком, в рождественские праздники. Девочка была пухленькая и розовенькая. Настоящий арийский шедевр. Мальчик же оказался совершенно больным, и с каждым днем ему становилось все хуже из-за того, что он отказывался есть. Хейзел ходила проверять его гораздо чаще, чем обычно разрешалось после родов. Ката, например, своего Яна видела, только когда ее вызывали на кормление. Врачи надеялись, что дополнительная материнская забота поможет справиться с плохим аппетитом малыша. К сожалению, не помогла, и ребенка переместили из палаты новорожденных по Программе в помещение, более подходящее его болезненному состоянию. Теперь врачи стали проводить еще больше тестов над девочкой-двойняшкой, чтобы убедиться, что у нее нет подобного скрытого изъяна.

С тех пор как забрали ребенка, Хейзел окончательно ушла в себя. Ее глаза потемнели от ночей, проведенных в слезах; она так сильно потеряла в весе, что молоко иссякло. Ката не винила ее. Хоть Бригитт и была тупа, как столовый нож, все же говорила правду: печаль и позор могли убить женщину.

Хейзел подошла ближе и глубоко вдохнула запах хлеба.

– Рожь и корень одуванчика, – прошептала она, а затем села возле пузатой печки.

После ее слов Ката смогла почувствовать отдаленный запах жареных трав. Она положила буханку на середину стола, словно вазу с цветами.

– С голодных глаз выглядит красивее цветов!

Она надела фартук, чтобы почистить овощи для супа.

– Затопи печь, Хейзел, – скомандовала Бригитт.

Хейзел открыла печную заслонку и забросила внутрь сухих веток. Заалели угли. Щепки занялись, красные язычки пламени взметнулись вверх.

– Не забывай закрывать ее. – Бригитт вернула металлическую заслонку на место, вытерла сажу на ладонях и схватила Хейзел за руку. – Сделай что-нибудь полезное – займись капустой.

Она опустила кочан на стол.

Раз уж они жили в комнате втроем, то нужно было находить способы ладить друг с другом. Кату раздражало, когда ей командовали, как заключенным, и не имело значения, сколько звезд и крестов, рангов и вознаграждений заработала Бригитт.

– Оставь ты ее в покое, Бриг. – Ката принялась счищать ножом листья с капусты. – Она же сама не своя. Вспомни про ее мальчика…

Хейзел оторвала осклизлый лист от кочана и теперь держала гнилую массу в руке.

Бригитт фыркнула:

– Здоровье ребенка зависит от здоровья матери.

– Но ведь девочка родилась чудесная, – возразила Ката. – Ты видела ее? Я в палате новорожденных кормила Яна, а она лежала в своей колыбельке – ну просто загляденье.

– Я не хожу в палату для новорожденных. Как только я родила, ребенок принадлежит родине. – Бригитт очистила ломтик заплесневелого сыра и срезала похожую на мох плесень ножом.

Ката положила очистки от овощей в пустую кастрюлю на бульон и принялась за картошку.

– Один хороший ребенок компенсирует плохого.

С глухим стуком Бригитт стала нарезать украшение стола – буханку – прямо там, где оно лежало.

– Я слышала, они дают ущербным мышьяк.

Она положила сыр на горбушку хлеба и с ухмылкой откусила кусок. Ей на грудь посыпались крошки.

Это уже переходило все границы.

– Сплетни все это. Не может быть такого.

Рука Каты резко дернулась, и наполовину почищенная картофелина полетела через весь стол.

Бригитт продолжила как ни в чем не бывало:

– Это правда. Они сжигают их заодно с евреями из лагеря. Вот почему я должна быть уверена, что мои отпрыски идеальны.

Хейзел хотела было встать, но колени подкосились, и она рухнула, ударившись головой о кафель.

– Хейзел!

Ката упала на колени и подтянула ее к себе.

Бригитт заправила волосы назад в тугую косу.

– Ей нужна таблетка.

Это было слишком для любой матери. Вдобавок ко всему у Хейзел была очень нежная душа. Она совершенно не походила на Бригитт – твердую и острую, как сталь. Она не была похожа и на Кату – опасливую и способную прикинуться безразличной, в то время как на самом деле она хранила в памяти то, как Ян пинался и вытягивался внутри нее. Правда в том, что дети ей были дороже клятвы верности, и она сделала бы все что угодно, даже отказалась бы от них, ради их блага.

Она развязала шнуровку дирндля.

– Дыши медленно.

– Ja[36], – прошептала Хейзел. Ее глаза закатились, обнажив белки. – Питер.

Так звали жениха Хейзел, умершего в начале войны. Тогда она еще не участвовала в Программе. Первый сын Хейзел, Юлий, был сотворен по любви, а не по обязательству. Ката всегда этому завидовала.

Она так и не познала прикосновения мужчины, который бы был только ее.

Рука Хейзел взметнулась вверх.

– Питер!

Бригитт передала Кате коробочку с таблетками. Врачи выписывали их девушкам от телесной и душевной боли, и они работали лучше, чем любой известный Кате алкоголь или наркотик.

– Тише, милая, тише. – Она прижимала Хейзел к груди, как Яна. – Это поможет. – Она сунула таблетку между губ Хейзел.

Показались зрачки. Хейзел поймала взгляд Каты. Она проглотила таблетку, затем с остервенением потянулась к коробке за другой и случайно опрокинула ее. Упавшие таблетки закрутились на полу, словно звездочки.

– Все на нее не расходуй, – предупредила Бригитт и принялась шинковать капусту. – Если она не придет в чувства, дай ей пощечину.

– Тогда еще одну.

Лицо Хейзел было мокрым от пота. Белесая слюна блестела в уголках рта.

– Ката, – прошептала она.

– Она пришла в себя, – заверила Ката. – Посмотри, она успокоилась.

– Будем надеяться, что второй ее ребенок не унаследовал от нее нехватку мужества. Германии нужны сильные девочки, а не слабоумные дурочки.

Ката положила Хейзел в кровать, натянув ей до подбородка пуховое одеяло, чтобы оно согрело ее в эту январскую ночь. Она не знала, что ее соседка по комнате уже не проснется. На рассвете они обнаружили ее холодной и синей, как зимнее утро.

– Ты убила ее, – обвинила Кату Бригитт.

Обескураженная Ката мысленно пересчитала таблетки.

– Две, я дала ей всего две, как ты мне и сказала!

– Ты отравила ее. Мать из «Лебенсборна», немку.

– Нет… я… – начала Ката оправдываться, а затем поняла, что никогда не принимала больше одной таблетки за раз. Она не могла сказать наверняка, что двойная доза безопасна.

– Убийца! – Бригитт в бешенстве сорвала с крючка свою шаль. – Я не останусь в одной комнате с мертвой женщиной и убийцей. Гестапо!

Прежде чем Ката успела что-либо понять, Бригитт убежала. Она осталась одна, стоя над Хейзел, прекрасной, как ангел, даже в смерти.

– Прости, Хейзел, – разрыдалась она. – Я не хотела…

Снаружи послышался крик. Гестапо арестовывали женщин и детей любого возраста за самые незначительные нарушения. А за убийство они могли расстрелять ее на месте! Поэтому она скинула весь свой скарб в бельевую корзину. Документы Хейзел отправились туда же – это были единственные бумаги, где указывался ее адрес в Гармише.

В припадке ярости и самобичевания она поклялась анонимно написать семье Хейзел и рассказать им всю правду, насколько это было возможно, о ее смерти, ее детях, Программе… Хейзел была очень близка со своей младшей сестрой Эльзи и часто говорила о ней. У Каты не было сестер, и она могла только представлять, на что это похоже – иметь верную наперсницу. Эльзи, как никто другой, имела право узнать, что здесь произошло.

Уходя, Ката схватила шляпу с черной вуалью, чтобы прикрыть лицо. Она забыла, что Хейзел позволила ей взять свою шляпную булавку в последний раз, когда Ката надевала шляпку – был ветреный денек, – и, стало быть, к ее списку преступлений добавилось воровство.

До появления союзников Ката работала и скрывалась под видом прачки, отсылая родителям письма, словно она все еще участвовала в программе «Лебенсборн». Истина была гораздо хуже любой самой немыслимой лжи. Но даже сейчас она не была уверена, что же в действительности было правдой.

Хаотичное падение Германии стало для нее спасительным выходом, и она тут же рванула к нему. Садовник говорил Кате, что она напоминала ему его шестнадцатилетнюю дочь, которая умерла от гриппа. Он всегда о ней заботился. Она воспользовалась этим и взамен щедро компенсировала ему путь до порта Гамбурга длиной в восемьсот шестьдесят пять километров. Доброта в Германии была в таком же дефиците, как и еда, и заслуживала возврата.

– Беда! Беда! – кричал пробегавший возле окна вагона разносчик газет, размахивая перед собой залитой чернилами газетой. – Перевоспитание гитлеровской молодежи! В Берлине открывается школа для перевоспитания фашистов!

Мужчина в деловом костюме бросил несколько монет в перевернутую шапку мальчишки, прихватил газету и двинулся дальше, не произнося ни слова.

– Беда в Берлине! – продолжал мальчик. – Что же делать с детьми нацистов?

Ката отшатнулась от стекла и опустила оконную штору. У нее заломило челюсть – зубы были крепко сжаты. Она втянула воздух, надув щеки, и выдохнула, сложив губы в подобие клюва синички.

Дверь купе отъехала в сторону. Мужчина в темных очках многозначительно встал в проходе, положив руку на дверную раму. Ката закашляла и согнулась, пряча лицо. Он повернулся к ней строго в профиль, и на мгновение ее обуял страх, сродни тому, что она испытывала, когда вдоль шеренги девушек из Программы проходил офицер СС, выбирая себе одну из них. Его внешний вид был безупречен: пиджак был идеально выглажен, воротник и манжеты накрахмалены, фетровая шляпа надета с нужным наклоном, поблескивающее обручальное кольцо на левой руке и трость с золотым набалдашником – в правой.

Ката зашарила рукой в кармане пальто в поисках билета. Она заплатила по высокому тарифу, но этот мужчина выглядел гораздо выше ее по положению. Возможно, он просто ошибся вагоном.

– Извините.

Она все рылась в шерстяном кармане, но ее дрожащие пальцы не могли разобрать, где квитанция, а где паспорт, а ошибиться она не могла.

– Да совершенно не за что, – добродушно проговорил он и снял шляпу. Его напомаженные, с проседью, волосы были зачесаны назад. – Это тринадцатый вагон?

Она посмотрела на цифры в своем билете. Dreizehn[37].

– Да.

– Счастливое число тринадцать. В доме, где я живу, нет тринадцатого этажа. После двенадцатого сразу идет четырнадцатый. Интересно, как себя чувствуют жители, живущие на этаже, который, как его ни назови, все равно тринадцатый по счету?

Ката кивнула. Что касалось цифр, она не была суеверна. Другое дело – живые существа: совы, летучие мыши, черные кошки и змеи, – все это было плохим предзнаменованием. Не хочешь потерять друга – не дари ему цветы с шипами. Пшеницу нужно сажать только в полнолуние. Если чувствуешь запах базилика – значит, рядом пролетела душа хорошего человека, а если ощущаешь запах паленых волос – значит, мстительный призрак. Цифры же никогда не доставляли ей неприятностей.

Засвистел паровой свисток, и состав тронулся. Мужчина, покачиваясь, уселся на сиденье напротив нее. Он положил свою шляпу на диванную подушку, расстегнул пуговицы на пиджаке и поставил свою трость между коленей, крепко придерживая золотой набалдашник обеими руками.

– Надеюсь, в Бостоне будет попрохладнее. Жарковато сегодня в городе, не находите?

Она решила, что он намекает на ее шерстяное пальто. Стекла его очков, похожие на два черных пятна, были нацелены прямо на нее. «Повсюду шпионы», – сказала однажды Бригитт, имея в виду их соотечественников. У них были методы, чтобы определить, кто немец, а кто еврей, кому можно доверять, а кому – нет. Колено Каты завибрировало, но булавкой воспользоваться сейчас было невозможно. Она отвернулась к окну. Поезд отдалялся от вокзала, и разносчик газет становился все меньше и меньше.

Мужчина принюхался.

– Вы пользуетесь одеколоном «4711»?

Так и было. Морской офицер СС подарил ей его. Несмотря на то что его выдавали всем морякам, чтобы бороться с вонью на корабле, ей этот жест показался довольно милым. Любую парфюмерию было трудно достать. Он мог спокойно забрать его домой и подарить своей жене.

– Моя mutter[38] пользовалась им. Она из Кельна, – сказал он по-немецки.

Дрожь добралась до бедра, где все еще ощущался укол от булавки. Она с трудом сглотнула, в горле пересохло. Он точно был шпионом, polizei[39] или международным охотником за головами, готовым арестовать ее и переправить назад, в Германию. Если, конечно, она не проявит осмотрительности.

– Я из Люксембурга, – ответила она, старательно выговаривая слова по-английски. – У меня есть документы, – добавила она по-немецки. Она настолько давно не позволяла себе говорить на родном языке, что теперь он звучал неправильно, более иностранным, чем ее натренированный английский.

Мужчина улыбнулся и причудливо склонил голову набок.

– Вы еврейка?

– Nein![40]

Она села ровно. Каблуки щелкнули по половой доске.

Он оторвал руку от трости, показывая свои добрые намерения.

– Я просто спросил, потому что никто в Америке не носит с собой документы. Моя mutter была немецкой еврейкой и носила с собой документы до самой смерти. И она пользовалась этим одеколоном. Мой отец был атлетом. Пятиборье. Он выступал за немецкую команду. Я родился недалеко от Франкфурта, но потом иммигрировал со своими родителями, чтобы вылечить слепоту.

Только сейчас он снял очки, аккуратно сложил дужки и засунул их в передний карман пиджака. Его глаза цвета предосенних листьев казались ясными и здоровыми, за исключением неспособности фокусировать взгляд.

Она подняла руку и помахала ею так медленно, чтобы аромат ее «4711» не распространился по купе. Он смотрел куда угодно, только не на нее. Она знала многих стариков с катарактой или с плохим зрением, но никогда не встречала взрослого человека, который никогда не видел ни восхода, ни заката, ни единого цвета.

– Вы родились таким? – решилась она, чувствуя себя более уверенно, когда раскрылся его физический недостаток. Разве бывали слепые шпионы? Уж точно не в Германии.

– Нет, но в младенчестве я был довольно хилым и страдал от приступов эпилепсии. В один из них я и потерял зрение – мне тогда не исполнилось и года.

Ребенок с эпилептическими припадками. Дочь, которую она выносила, страдала от того же. Когда проект «Лебенсборн» был на волне популярности, и из Союза немецких девушек отбирали «особых» Ката стала выполнять свои обязанности в качестве матери «Лебенсборн» в небольшом Доме Программы возле границы с Люксембургом. Там она и родила девочку – еще до Яна в Штайнхеринге.

Когда дочери еще не исполнилось и трех лет, произошел несчастный случай. Во время занятий с детьми она была в бассейне. Каким-то образом она поскользнулась, или кто-то толкнул ее, и ударилась головой о бетонный выступ. Когда ее вытащили из неглубокого бассейна, у нее, прямо на руках инструктора, начался приступ. Через несколько часов она лежала в кровати, пощипывая вишневый мармелад, немного квелая, но в целом в порядке. Все надеялись, что этот страшный случай был единичной реакцией на ушиб головы. Однако пару недель спустя, в середине занятия, на котором обучали правильно причесываться, она упала на пол среди сверстников и забилась в судорогах. Проведя исследование, врачи заключили, что ее мозг был необратимо поврежден в результате несчастного случая. В Программе не мог находиться ребенок-эпилептик. Появились бы изъяны в отчетах, что в дальнейшем исказило бы отчеты. Главнейшей их целью было создание идеальных германцев. Дочь Каты таковой уже не являлась, поэтому ничего поделать было нельзя.

К счастью, один из лечащих врачей сжалился и предложил забрать ребенка к себе в семью. Вскоре началась вторая война, и доктор уехал со своей семьей в Америку. Ходили слухи, что у его жены были евреи в роду, а он не смог перенести расставания с ней и своими биологическими детьми. Дочь Каты уехала с ними. Больше Ката о ней ничего не слышала.

Раньше ее приводило в бешенство то, насколько равнодушно персонал Программы стер ребенка из своих записей и из истории отчизны. Сейчас же, оглядываясь назад, она с некоторым злорадством констатировала, что ее ребенок в итоге оказался победителем. Ей не пришлось жить среди того, что видела Ката. С тихой мстительностью она представляла себе, как ее дочь танцует под «Горниста буги-вуги»[41] и смотрит на Бинга Кросби[42] на киноэкране. И те милые фиалковые глаза весело поблескивают в свете рамп, и в них нет страха, в них нет Германии. Если бы только она могла еще раз взглянуть на это лицо. Ката была уверена, что узнала бы ее, хоть ей и было уже семь лет.

Встретив этого мужчину, она внезапно забеспокоилась о ребенке, которого пыталась выбросить из мыслей и не видела уже несколько лет. Могли ли эти припадки сделать слепой и ее дочь? Она надеялась, что нет. Но если и так, то стоило посмотреть на этого мужчину – сына атлета и еврейки. Он не обладал какой-то сильной генеалогией. И все же здесь, в Америке, он превзошел свой биологический недуг и слагаемое генов своих предков. Сердце Каты преисполнилось надеждой за свою дочь, за себя.

До Яна у нее случилось четыре выкидыша. Но никто из девушек Программы не знал, что в собственной истории болезни Каты были несколько лет безуспешных попыток зачатия. Она переехала в более крупную клинику в Штайнхеринге, чтобы принять участие в экспериментальном лечении бесплодия СС. И это сработало. Это стало еще одной причиной, почему было невозможно не любить сына как своего собственного – она добилась его появления тяжелым трудом.

– Вы все еще от них… страдаете? – спросила она, осознав на середине вопроса, что воспоминания ослабили ее защиту.

Он покачал головой.

– Последний эпилептический припадок случился незадолго до полового созревания, и больше ничего сильнее дрожи у меня не было.

Она ему завидовала. Даже сейчас ей приходилось сжимать руки в кулаки, чтобы преодолеть нервную дрожь. Она с трудом сглотнула и повторила заученный вопрос мужчины из билетной кассы:

– У вас семья или друзья в Бо-стэне?

Его правая бровь удивленно приподнялась. Она что, неправильно произнесла?

– И то и другое, – ответил он и стукнул по полу тростью с веселым щелчком. – И самые важные из всех – это мои жена и сын. Я езжу в Нью-Йорк по делам раз в месяц.

Слепой бизнесмен.

– И чем же занимаетесь?

Непривычное «ж» вышло по-немецки грубым – «ше». Ката мысленно поправилась – «жжже».

Он не заметил. Да это и не имело значения – он ведь уже заметил, что она немка. Теперь ей просто нужно было скрывать свое преступление.

– Обучающей литературой.

Она нахмурилась, радуясь, что он не мог ее видеть. Литература была развлечением, хобби, способом оживить разговор с собеседником-мужчиной: «Мужчинам нравятся женщины, которые могут потешить их умы и тела», – учили ее более опытные девушки Программы. Но бизнес?

– А что насчет вас… чем вы занимаетесь? – спросил он.

– Детьми.

Тут она могла сказать правду.

– О! – Его глаза расширились, он поводил взглядом над ее головой. – Прошу меня извинить. Я полагал, что женщина, путешествующая в одиночестве, не замужем… – Он снова пристукнул тростью, на этот раз с укором в свой адрес. – Старомодное предположение. Сегодняшние женщины строят военные самолеты и руководят заводами! Моя собственная жена всю войну работала в «USO»[43]. Я ее почти не видел… ну, я ее вообще не видел, но вы понимаете, о чем я.

Он мягко улыбнулся, и Ката увидела, что каждая его мысль о жене приятна, несмотря на отсутствие зрения.

– Значит, Господь наградил вас детьми, – продолжил он, все еще улыбаясь. – Моего сына зовут Ральф. Ему на прошлой неделе стукнуло шестнадцать – уже почти взрослый. А вашим сколько?

– Нет. – Она произнесла слово осторожно, раскрыв рот и низко опустив челюсть для правильного английского произношения. – Я должна заниматься воспитанием детей в Бо-стэне. – Она вновь прикрылась маской, и тень от нее, как ни странно, успокоила ее. Правда слишком сильно обжигала.

В вагоне было душно. Она немного приподняла штору, чтобы открыть окно.

– Вы не возражаете?

Ворвавшийся ветерок слегка притронулся к его напомаженным волосам, но те остались неподвижны.

– Нисколько. Я люблю свежий воздух. – Он глубоко вдохнул. – Хвала Богу, что есть выходные.

Она поправила пальто на коленях, чтобы юбка случайно не раздулась. На ее коленях, словно миниатюрные мачты, выступили спрятанные в карманы паспорта. Ката Каттер и Хейзел Шмидт.

Застучали колеса, разгоняя поезд все быстрее. Их мерные удары эхом разносились по купе. Вдруг засвистел сквозняк – дверь открылась. В дверях стоял проводник с металлическим компостером.

– Ба, мистер Круппер!

Присутствие ее спутника удивило проводника, который тут же приподнял шапку, несмотря на неспособность мистера Круппера засвидетельствовать его приветствие.

Один из курсов Союза немецких девушек посвящался изучению лучших семейных династий. Каждая из этих династий изображалась в виде ветвей дерева, чьим стволом являлся сам Господь Бог. Крупп была определенно немецкой фамилией, но не Круппер. Эта – скорее датская. Она думала, он говорил, что его родители – немцы. Или, может, они просто жили в Германии, но не происходили оттуда?

– Это ты, Мёрфи?

– Да, сэр. Направляетесь домой?

– Да. Рут приготовила на ужин мясную запеканку и шоколадный торт. Мы отмечаем день рождения Ральфа сегодня, потому что я его пропустил из-за дел. Как Дороти? Рада, что дети снова пошли в школу?

– О да, мистер Круппер. Она очень рада, что теперь, когда война окончилась, жизнь наконец вернулась в привычное русло. Дотти очень устала водить машину на «скорости победы»[44], когда ездит к матери в Филадельфию. Говорила, что уж лучше взять винтовку и пойти отстреливать «джерри»[45], чем ездить со скоростью тридцать пять миль в час. Я заставил ее беречь резину. Я видел, как она играет в вышибалы – ее мишеням приходится так же несладко, как и этим чертовым нацистам!

Он хлопнул кулаком по дверному проему.

Мистер Круппер рассмеялся и пристукнул своей тростью.

Ката поморщилась.

Поприветствовав ее сдержанным кивком, Мёрфи извинился:

– В моей Дотти живет воинственный ирландец.

Она почувствовала, что в этих словах больше гордости, чем сожаления.

– Ваш билет, мисс?

Твердой рукой она нащупала возле жестких паспортов тонкий корешок и предъявила его.

Мёрфи изучил билет, пробил его и протянул обратно. Тем временем мистер Круппер вынул из кармана жилетки свой билет. Мёрфи с почтением взял его, и Ката с радостью поняла, что для проводника это дело рутинное. Она проверку прошла. Нахмурился проводник из-за американца.

– Мистер Круппер, вы не в том вагоне.

Брови мистера Круппера поползли вверх.

– Разве? Это же тринадцатый?

– Да, но носильщик поставил ваш багаж в третий вагон, согласно вашему билету – в купе первого класса.

– А это разве не первый класс?

– Ну, – Мёрфи, вяло улыбнувшись, взглянул на Кату, затем встал так, чтобы оказаться между ними и закрыть от ее любопытных глаз их беседу. – Есть первый класс, и есть первый первый класс, – произнес он, понизив голос до почтительного шепота. – Вы – один из наших ВИП-пассажиров.

Мистер Круппер ухмыльнулся.

– Очень заботливо с твоей стороны, Мёрфи, но меня вполне устраивает это место.

Мёрфи прочистил горло. Ката впилась своими накрашенными ногтями в ладони, отчаянно нуждаясь в булавке. Интересно, он из-за выцветшего пальто решил, что она не относится к первому первому классу, или из-за мешков под ее глазами? Ночью на корабле она проспала не больше трех часов. Ката бросила взгляд на свои туфли. Она, конечно же, начистила их маргарином, взятым со стола во время завтрака в отеле. Никаких царапин. Никаких торчащих ниток на подоле. Макияж и прическу она сделала крайне аккуратно. Она выглядела достаточно солидно, чтобы позволить себе занимать это место. Так почему же этот Мёрфи ведет себя с ней так, будто она чумная? Чертов одеколон – должно быть, и здесь эта вонь выдала ее.

Она вонзила ноготь указательного пальца себе в ладонь как можно глубже, но так, чтобы не повредить кожу.

– Конечно, вы можете остаться и здесь, но ваши вещи уже подняли в третий вагон. Было бы проще, если…

– Если бы я был в начале состава и не задерживал людей при высадке, – проговорил мистер Круппер все с той же натянутой улыбкой.

– Нет, нет, – тут же принялся оправдываться Мёрфи. – Все совсем не так.

Воцарилась оглушающая тишина, несмотря на открытое окно и стук стальных колес.

Мёрфи снова прочистил горло, некоторое время переминался с ноги на ногу, затем выпрямился.

– Как только я закончу проверять билеты в этом вагоне, я с большим удовольствием провожу вас в ваше отдельное купе, мистер Круппер. Полагаю, там вам будет гораздо комфортнее. Вы мне позволите, сэр?

Мистер Круппер лишь кивнул. Один раз.

Ката бессознательно разжала ногти, оставляя на ладонях багровые рубцы в форме полумесяца.

– Я скоро вернусь, – сообщил Мёрфи с налетом деловитости, сменившей предшествующее радушие. – Хорошего вам дня, мисс.

Ката уставилась на свои босоножки. Значит, в Америке было все то же. Дискриминация. Даже для мужчины, который явно был первого первого класса. Она думала, что реальность поможет ей меньше стыдиться своего участия в программе «Лебенсборн» с ее строгими принципами совершенства, но все оказалось не так, и ей было грустно. Ей стало обидно за мистера Круппера. Несмотря на то что она только что его встретила, он показался ей, без сомнений, добрым и искренним. Безотносительно внешнего облика, физического недостатка и финансового положения, этот мужчина заслуживал уважение только из-за своего характера. Про себя же она такого сказать не могла.

Как только дверь закрылась, мистер Круппер обратился к ней:

– Извините за все это.

– Все в порядке, – заверила она его. – Вы богатый человек. Вы заслуживаете лучшего.

Мистер Круппер покачал головой и, хмыкнув, проговорил:

– Глупости. Я слепой человек, но я не слеп. – Он поднял палец вверх, а затем направил его точно на окно. – Вы можете увидеть направление ветра?

Она посмотрела наружу. Находясь в двигающемся поезде и при незнакомом ландшафте она не могла этого сделать.

Мистер Круппер продолжил:

– Я не вижу, в какую сторону гнутся ветви на деревьях, и не могу пощупать стрелку компаса в своей руке. И все же я знаю, что сегодня ветер дует с северо-востока.

– Как вы это узнали?

– Это секрет. Когда чего-то недостает, что-то прибавляется. Это закон жизни. Настолько же однозначный, как время сева и жатвы. На каждую волну тепла есть свой холодный фронт. На каждую засуху есть свое наводнение. – Он вздохнул и улыбнулся. – Удивительно, как много людей убеждены, что настоящая минута – это все, что есть у истории, когда на самом деле она гораздо больше и свободнее. Это ветер, взмывающий к звездам и падающий в морскую пучину, огибающий и пролетающий над нашей планетой, независимо от наших бренных жизней.

Мистер Круппер восхищал и немного пугал ее. Однажды ее уже ввела в заблуждение риторика одного харизматичного человека, и посмотрите, к чему это ее привело. Гитлер был мертв, а она стала беглой преступницей. Она подумала обо всех тех офицерах, с которыми переспала. Все они, несомненно, были мертвы или тоже скрывались.

– А откуда мне знать, что это действительно северо-восточный ветер? Где доказательства? – возразила Ката.

– У меня есть вера в…

Она машинально усмехнулась еще до того, как он закончил. Вера? В ней-то веры не осталось.

Он молчал целую минуту. Казалось, даже ветер, проникающий сквозь окно, стал тише. А затем мистер Круппер склонил голову вбок, словно птица, наблюдающая с ветки, как собака внизу пытается вскарабкаться к ней на дерево.

– Вы верите в Бога, мисс?..

– Нет, – торопливо ответила она.

– Хм. У меня сложилось такое впечатление, что вы можете и не верить.

Она распрямила плечи. Ее родители были католиками, но никогда не афишировали свое отношение к религии. Старшая среди своих братьев, Ката подала пример, поступив в Союз немецких девушек в десять лет. Ее курс воспитания и нравственности неукоснительно следовал доктрине гитлеровской молодежи, которая заменила ей римско-католическую церковь. Она никогда не причащалась и не могла вспомнить своего крещения, хотя мать божилась, что ее крестили еще младенцем.

Ката всегда считала родителей глупцами за то, что они молились большому духу на небесах и верили, что единственная связь с ним была у священников, размахивающих дымящимися горшками. Такой же невидимый и ненастоящий, как и Святой Николай и Пер Фуэтар[46], раздающие подарки и наказания на Йоль[47]. Обычные люди в костюмах. Никакой магии.

– А вы, – парировала она, – верите?

– Да, – столь же поспешно ответил он.

Его категоричный ответ уколол ее сердце глубже, чем шляпная булавка ее кожу.

– Могу я говорить… – Ее английский подвел ее. – Ehrlich?[48]

– Да, будьте любезны, – ответил он.

Ката сглотнула. Это было рискованно. Этот разговор. То, что она делилась частичкой настоящей себя. Как теми таблетками, что она дала Хейзел, не зная ни их эффективности, ни последствий. Но просто замолкать стало уже поздно. Это было бы еще более подозрительно, чем продолжить этот полуреалистичный фарс о немецкой гувернантке-атеистке.

– Вы верите, что Бог сделал вас слепым? И если так, то как вы можете любить того, кто доставил вам столько страданий?

Этот вопрос вертелся в ее голове задолго до сегодняшней встречи. Она хотела кому-нибудь задать его: своей дочери, своему сыну, себе. Она даже не осознавала, насколько долго он терзал ее, пока не произнесла его вслух.

Мистер Круппер улыбнулся с грустью, словно жалел ее, хотя это именно его поразила Божья немилость.

– Жизнь зиждется на боли, и мы, рожденные для боли, вечно мучаемся. Воюем, ненавидим и убиваем друг друга из-за предубеждений, в то время как наши души сделаны из одного и того же материала. А вдруг ваше зрение – это физический недостаток, а я… я вижу божьи чудеса каждую минуту?

Он приподнял бровь с каким-то почти шаловливым очарованием.

Он слепой и сумасшедший, подумала она, но до конца не смогла поверить в это. Тут ее осенило.

– Вы сказали, что занимаетесь распространением обучающей литературы, но разговариваете вы, как священник. Раз рясы на вас нет, то вы, вероятно, протестантский пастор, ja?[49]

Он улыбнулся и склонил голову, словно над шахматной доской.

– Браво, мой новый друг. Вы доказали мое утверждение. Вы способны видеть невидимое. В вас есть вера! Вы просто этого еще не осознали. – Он подмигнул ей. – Я издатель книг со шрифтом Брайля. И Библия – наш бестселлер.

– Брай-ла?

Неуклюжий вдох не позволил правильно произнести слово.

– Брайля, – повторил он. – Это способ для слепых читать с помощью пальцев. – Он поднял левую руку и провел большим пальцем по подушечкам от мизинца до указательного пальца. Блеснуло золотом его обручальное кольцо.

– Читать с помощью пальцев?

Она никогда не слышала о таком, да и представить себе не могла, как это можно делать. Что еще она узнает в этой Америке? Что дети едят клубнику ушами, а треск погремушки слышат через носы?

– Каждая буква – это набор выпуклых точек, которые складываются в слова и предложения, – объяснил он. – Это текст, но только в виде точек. Этот шрифт был очень хорошо принят и имеет большой успех. Собственно, у нас целая библиотека в школе Перкинса[50].

– Школа и библиотека для слепых?

В Люксембурге, в Германии, да и в большей части Европы, где она была, слепых прятали и относились к ним скорее как к домашним питомцам, чем как к членам семьи: кормили с ложки и выгуливали по графику в темное время суток. И так было, если им везло, и они были слишком бедны, чтобы их отправляли в санаторий. Богатые семьи обычно прибегали к профессиональному уходу. С другой стороны, она никогда не встречала взрослых, слепых от рождения, и библиотеки, в которых она бывала, являлись частью движения гитлерюгенд. В Доме Штайнхеринга была небольшая библиотека. Ее целенаправленно заполнили только эксцентричными приключенческими романами, чтобы развлекать офицеров, и эротикой, которая помогала некоторым стеснительным мужчинам настроиться на нужный лад. Библиотека для слепых? Немыслимо. В Программу слепые вообще не допускались, что уж говорить о книгах для них. Но она теперь была далеко от Штайнхеринга, далеко от Германии и делала все возможное, чтобы отстраниться как можно дальше от какой-либо связи с нацистами.

– Да, – кивнул мистер Круппер. – Школа Перкинса довольно известна в Бостоне. Чарльз Диккенс отпечатывал экземпляры своих книг на печатном станке школы. А Хелен Келлер была звездой школы.

Ката, конечно же, знала работы Чарльза Диккенса, но он не был слепым, или, по крайней мере, она считала, что он таким не был. Она понятия не имела, кто такая эта Хелен, но если ее хорошо знали в Бостоне, то и ей стоило знать ее.

– Это очень современно, – ответила она.

Этим словом гувернантка с корабля описала европейскую посудомоечную машину с электрической сушкой у своей попечительницы. По реакции других женщин Ката поняла, что те ничего не поняли, но не хотели этого показать, поэтому стали, как заведенные, повторять: «современно, да, очень, очень современно». Сейчас она использовала его в тех же целях.

– Приходите как-нибудь с вашими подопечными в школу. Библиотека открыта для всех с понедельника по пятницу. Мы рады посетителям, даже если они могут видеть!

Он усмехнулся.

Ката улыбнулась его добродушию, хотя смешного в том, что он сказал, она не увидела. Она не представляла, как ее кузина Милли может позволить своим детям сойтись с инвалидами. Если бы это была ее дочь или сын, она бы точно не позволила. Но в том-то и дело. Это была старая Ката и старые нравы. Ей нужно было полностью изменить свои действия, свое мышление и, самое важное, свое имя. Она накрыла ладонью карман с паспортами.

Мистер Круппер повернулся к окну и глубоко вдохнул.

– Морем пахнет.

Ката последовала его примеру и сделала вдох. После ее путешествия этот аромат было сложно различить. Она привыкла к пропитавшему все солоноватому запаху, от которого было сложно избавиться. Она старалась замаскировать его своим одеколоном «4711», и вот к чему это в итоге привело. Теперь же она сосредоточилась и вдруг почувствовала его. Влажный, холодный и бодрящий. Она ощущала запах и вкус соленого моря. Она видела океан мистера Круппера, хотя он был вне поле ее зрения.

– Вот откуда я точно знаю, что ветер дует с северо-востока.

Она открыла глаза: он, не мигая, смотрел прямо на нее.

– Так вот в чем хитрость.

Это был еще один разговорный оборот из ее журнала – «хитрость». Этот она переняла у одного пассажира третьего класса, который рассказывал своим приятелям о конкурентном характере продажи хот-догов на Кони-Айленд. Слово «хитрость» в Америке имело несколько иное значение. В Европе любая хитрость считалась бессовестным обманом, здесь же хитрость считалась крупинкой мудрости, которая давала человеку преимущество. И, конечно же, она могла его здесь использовать.

Дверь отъехала в сторону. Вернулся Мёрфи.

– Ну что же, мистер Круппер, мы все разместили в третьем вагоне. Я попросил носильщика также принести вам холодную кока-колу.

Мистер Круппер покачал головой.

– Это было вовсе не обязательно, но я тем не менее воспользуюсь.

Мёрфи помог ему встать на покачивающийся пол вагона и повел его из купе, но мистер Круппер подался назад и, покопавшись во внутреннем кармане пиджака, достал свою визитную карточку. Он протянул ее немного левее плеча Каты.

– Если вам что-нибудь понадобится в Бостоне или если у вас будут неприятности, звоните – не стесняйтесь. Моя жена – прекрасный повар, и она любит принимать новых друзей в городе. С радостью проведем вам небольшую экскурсию.

Приглашение посмотреть город от слепого человека. Ката взяла карточку. Это была необычная страна, без всяких сомнений.

– Спасибо, мистер Круппер.

Он кивнул.

– Рад был познакомиться с вами, мисс… – Его улыбка поблекла, он поджал губы. – Простите, я, кажется, не запомнил вашего имени.

Вот оно. Момент, которого она неделями, месяцами – по сути, почти год, – с успехом избегала. С тех пор как она покинула программу «Лебенсборн» и спряталась в наполненной паром полуподвальной прачечной под видом прачки. Последний человек, назвавший ее настоящим именем, была Хейзел. Даже садовник звал ее по имени своей умершей дочери. А проверяющий на острове Эллис назвал ее Кейт Каттер. Это звучало более по-американски, сказал он.

– Имени?

Мистер Круппер улыбнулся.

– На английском или немецком? Имя. И-мя. То же самое, ja?

Она коротко кивнула, поглаживая карточку большим и указательным пальцами. Неправильно или правильно. Смерть или жизнь. Ложь или правда.

Выбирай, сказала она себе. Выбирай.

– Хейзел, – произнесла она, и это имя придало ей сил. – Хейзел Шмидт.

– Хейзел, – повторил он. – Одно из моих любимых имен – есть в нем что-то лиричное.

Поезд затрясся и накренился вправо, толкнув Мёрфи, и мистера Круппера следом за ним, к стене. Паровая сирена засвистела и зашипела, распространяя по вагонам запах сгоревшего угля.

Мёрфи обрел равновесие.

– Лучше бы вам занять свое место до новой смены направления.

Мужчины ушли, оставив Кату, теперь – Хейзел, в одиночестве в купе, как она с самого начала и хотела. Однако теперь пустота, напротив, не добавляла спокойствия. Она закрыла глаза и представила себе мир мистера Круппера. Вибрация сиденья и половых досок, пробирающаяся от ног и пальцев прямо к сердцу. Бесконечный стук и скрип стальных колес. Запах и привкус машинного масла, смешивающийся с ароматом спелого урожая с проносящихся мимо полей.

На мгновение она перенеслась домой, но не в тот дом, откуда она сбежала, а еще раньше – в дом своего детства и своей первой поездки вместе с родителями. Лето уже близилось к концу, насколько она помнила. В тени уже становилось прохладно. У нее появился еще только один младший братик. Его, еще не достигшего одного года малыша, оставили в Люксембурге у бабушки.

Они отправились в Амстердам на свадьбу. Маминого друга? Коллеги отца? Дальнего родственника? Она никак не могла вспомнить, да это было и не важно. А важно было то, что она ехала в место, где кроме родителей ее никто не знал. В страну волшебных ветряных мельниц и цветущих сказочных пастбищ; в пейзаж из снов, где она могла затеряться в приключениях, известных ей только по книжкам. Она случайно услышала, как родители все это обсуждают: сколько невеста с женихом заплатили за пышность и оригинальность этого расточительного венчания, совершенного у огромной ветряной мельницы. Ее отец назвал это бесполезной тратой денег и романтической чушью. Мама же просто посчитала это ересью: «Только бракосочетания, совершенные в Святой церкви, признаются законными». Но они все же пошли: засвидетельствовали свое почтение и пили глинтвейн под названием «Слезы невесты», пока ее отец не перестал ворчать и не принялся улыбаться незамужним женщинам, пытающимся завязать на Дереве желаний ленточки.

Мама купила Кате пару красных клог, чтобы она могла танцевать весь вечер. Ката спорила с ней, заявляя, что не хочет изнашивать такие хорошие туфли. В то время она просто бредила этими клогами. Ката не могла вспомнить, куда они подевались после путешествия. Они просто стерлись из памяти.

Все так же, не открывая глаз, она вытащила из кармана пальто два паспорта. Бумага и чернила, и ничего больше, подумала она. Сделанные от руки записи и фотографии, связанные вместе. Они оба сгорят, если их бросить в огонь. Они оба сгниют, если оставить их под летним проливным дождем. Природе было все равно. Тут или там. Две женщины. Два имени. В руках мистера Круппера эти паспорта будут равнозначны. С тем же успехом они могли быть одинаковыми.

Она открыла глаза. Ката Каттер. Она разорвала паспорт на четыре части и вышвырнула обрывки в открытое окно. Разорванные странички разлетались по ветру, словно от выстрела. Она не смотрела, куда они падали, она просто закрыла окно и опустила свою новую жизнь обратно в карман.

Только тогда, умиротворенная и уверенная в том, что это лишь самое начало, она увидела на скамейке забытую мистером Круппером фетровую шляпу.

Она подняла головной убор. Элегантные фетровые поля были мягкими, словно бархат, но менее гибкими. Она скучала по предметам роскоши вроде этой прекрасной мужской шляпы без воинских знаков отличия. Что-то всколыхнулось внутри нее, но она подавила это чувство, не желая пятнать его порядочное имя малейшей, даже самой невинной страстностью. Мистер Круппер был с ней джентльменом и другом, хотя имел все основания проявить себя иначе. Она постарается подняться до его уровня. Она поклялась сделать так, чтобы Хейзел гордилась ею, и прожить свою жизнь, стремясь быть достойной ее. Она будет любить детей своей кузины так же, как, она надеялась, будут любить ее собственных и всех детей «Лебенсборна» – не за плоть и кровь, а всяких: неполноценных и здоровых.

Она вышла из купе и двинулась по узкому коридору вагона, а затем через весь поезд – к вагону номер три в начале состава. Штора была поднята. Внутри сидел мистер Круппер, повернув лицо к солнцу. Возле него стоял небольшой серебряный поднос с открытой бутылкой колы, у горлышка которой шипели пузырьки.

Она постучала. Он повернулся на звук.

– Войдите.

– Мистер Круппер, ich…[51]

– Хейзел, – поприветствовал он.

С его американским акцентом ее имя и вправду звучало лирично.

– Вы забыли свою шляпу.

Она протянула ее, а он выставил руку именно туда, где была ее.

– Полагаю, забыл. Вы так добры. Я в долгу перед вами.

– В долгу? Nein, нет. Я была рада помочь вам.

Она прочистила горло и повернулась, чтобы выйти.

– Хейзел, – снова проговорил он. – Моя мама в детстве читала мне сказки die Brüder Grimm[52].

Они ей были знакомы. Гитлер пропагандировал сказки братьев Гримм как часть утвержденного литературного канона. Йозеф Геббельс объявил эти истории превосходным средством назидания. В программе «Лебенсборн» дети читали их вечером перед сном, в тихий час и во время, предназначенное для игр.

– Моя любимая была «Ветка орешника[53]», – сказал мистер Круппер.

Да, она ее знала, хоть и не так хорошо, как другие. Эту сказку обычно пропускали из-за ее краткости и использования в ней образа младенца-Христа, что у партии не приветствовалось. Иисус в сердцах многих был соперником Гитлера. Она не удивилась, что мистер Круппер сделал выбор в пользу этой сказки, учитывая его протестантскую веру.

– «На земляничной полянке зеленая ветка орешника защитила Деву Марию от смертельного укуса змея. “Как нынче орешник послужил мне защитой, так пусть и на будущее время другим служит”», – продекламировал он. – Это не только история о жизни и об истинном смысле, но это еще и напоминание. Зло может расползтись по земле, но волшебных ветвей больше, чем змей.

Осторожно, двумя руками, он плотно натянул шляпу на голову.

– Спасибо вам.

Он кивнул.

– Я совершенно уверен, что наши пути еще пересекутся, мисс Хейзел Шмидт.

Она не понимала, как это может произойти, но она в это верила.

Благодарности

Я бесконечно благодарна своим читателям! Из городов по всему миру, от Амстердама до Санта-Круса, вы поддержали «Дочь пекаря». Аудитория на каждой книжной ярмарке умоляла писать еще. Я была глубоко польщена и настолько растрогалась, что взяла ручку и отважилась вернуться к этим героям и их миру.

В особенности я благодарна детям «Лебенсборн», которые нашли смелость, чтобы поделиться своими историями. Несмотря на то, что Хейзел и Ката – вымышленные персонажи, меня вдохновили на их создание реальные факты и волнительная правдивость отважных жизнеописаний этих мужчин и женщин. И пусть стыд и страх истории не заставит нас замолчать. Каждая история жизни достойна и почетна в силу великого замысла Божьего.

В последнюю, но не менее важную, очередь я склоняю голову перед моими замечательными сестрами по сборнику «Центральный вокзал»: Мелани Бенджамин, Дженной Блум, Амандой Ходжкинсон, Пэм Дженофф, Сарой Джио, Кристиной Макморрис, Элисон Ричман, Эрикой Робак, Карен Уайт и Кристин Ханна. И отдельные аплодисменты Кристине Макморрис (она же – Божья коровка 2), которая продвигала эту антологию от мечты до книги, которую мы теперь держим в руках. Я удостоена чести стоять рядом со всеми этими великими писательницами и имею счастье называть их верными подругами. Группа сестер по «ЦВ» раскачает этот дом своим буги-вуги с фанфарами и маракасами. И я обязательно принесу альпийский рог.

«Комната поцелуев»

Мелани Бенджамин

Как же неловко-то! Ей нужно было идти к информационному стенду, прямо возле палатки «USO», забитой нетерпеливыми военнослужащими, и спросить, где она находится.

– Вы не подскажите, как попасть в «Комнату поцелуев»? – спросила Марджори. На ее щеках медленно расцвел румянец, несмотря на то что она понимала, насколько она милая, и даже скорее именно из-за этого.

– На той стороне главного вестибюля. – Скучающий господин указал в дальний угол. – Возле платформы, куда прибывает «Двадцатый век лимитед»[54]. Не промахнетесь. Там целая толпа ожидающих.

– Ясно, – неуверенно проговорила Марджори.

Она была не из города, или, по крайней мере, не из этого города. Она гордилась тем, что жила в Филадельфии, но при этом довольно хорошо осознавала, насколько он уступает по значимости Нью-Йорку. И все же ее нельзя было назвать провинциалкой, поэтому девушка смело двинулась через толпу в нужном направлении, не позволяя себе останавливаться и глазеть на бескрайний вестибюль с такими высокими потолками, необъятный и все же плотно забитый точками для чистки обуви, газетными киосками, ресторанами, барами и людьми. Как же много тут было людей! Каждое Рождество родители брали Марджори и ее сестер в Манхэттен, чтобы посмотреть какое-нибудь представление и пройтись по магазинам. Но они всегда прибывали на Пенсильванский вокзал, а не на Центральный.

Сегодня она впервые приехала в город одна – уже не ребенок, которого холили и лелеяли родители и с трудом переносила старшая сестра. Сегодня она не ждала, что отец купит ей билет и даст на чай носильщику, и не следовала определенной для нее родителями программе, которая никогда не менялась: сначала на такси до Эмпайр-стейт-билдинг, чтобы поглазеть на него (но ни в коем случае не подниматься на лифте наверх); затем прогулка по Пятой авеню и рассматривание витрин; следом – дневной спектакль в «Радио-сити-мьюзик-холл»; и, наконец, ужин в кафе-автомате, но не потому, что это единственное, что они могли себе позволить, а просто потому, что это было весело и непривычно. Марджори и ее сестра Паулина постоянно заказывали что-нибудь поесть, засовывая пятицентовики в прорезь – и как по волшебству появлялись тарелки или миски с дымящейся, хоть и какой-то безвкусной, едой: тушеная фасоль, макароны, сыр, вялая стручковая фасоль.

На обратном пути – после тяжелой, горячей пищи, когда ее ноги горели, словно она гуляла по горящим углям, а не по мощеным городским тротуарам; когда глаза краснели и чесались, будто они уже не могли смотреть на очередную головокружительную картину, – Марджори начинала клевать носом, и когда наступало время выходить на своей станции, мама нежно ее расталкивала.

Но это происходило еще тогда, когда она была ребенком. Теперь же восемнадцатилетняя Марджори Кёнегсберг появилась в этом городе, как взрослая, как женщина. С дорогой визитной карточкой в руке она шла на назначенную ей деловую встречу. Назначенную в «Комнате поцелуев».

Толпа, подхватив Марджори, тянула ее в другой конец главного вестибюля, где разбивалась на несколько потоков, торопливо растекавшихся к разным платформам. Марджори развернулась и заметила в углу большое, не совсем гармонично отходящее от основного вестибюля, помещение: розовый мрамор, деревянные скамьи с высокими спинками и завеса сигаретного дыма, – набитое ожидающими. Женщины, мужчины, дети, старушки в уродливых, украшенных цветами шляпках; все спокойно – или неспокойно, – сидели, читали журналы или поглядывали на часы, словно они могли усилием воли поторопить их. В одном углу помещения находился лифт, выглядевший так, словно его установили уже после строительства, – он смотрелся маленьким и совершенно неуместным.

– Извините, это… я имею в виду, может это быть «Комнатой поцелуев»? – прошептала Марджори сидящей на краю скамьи женщине с мятым и отсыревшим бумажным пакетом в руках.

Женщина уставилась на нее с таким видом, будто не находила слов для ответа, и Марджори почувствовала, что по ее лицу снова расплывается румянец. Она уже готова была развернуться, а возможно, и побежать от нее прочь, когда женщина коротко кивнула, а затем раскрыла свой пакет, заглянула внутрь, а потом снова закрыла его и завернула поплотнее, словно хотела помешать тому, что сидело внутри, убежать.

Марджори шепотом поблагодарила ее, а затем несколько минут расхаживала по помещению, пытаясь успокоиться. Она была в нужном месте, и у нее еще оставалось лишних сорок пять минут. На ней была лучшая ее одежда, подаренная мамой на выпуск, – шерстяной костюм в черно-белую клетку, настолько сильно зажатый в талии, что она едва дышала, и легкая шаль. На ногах красовались черные туфли-лодочки, которые жали в пальцах ног, но зато в них ее ноги казались бесконечными. Этим утром в ванной она осторожно, тайком, воспользовалась тональным кремом, губной помадой и немного – тушью для ресниц, а потом, умудрившись скрыть лицо от своих родителей, торопливо ушла на работу.

Или, по крайней мере, родители думали, что она туда ушла.

Вместо того чтобы идти на свою работу с неполной занятостью, заключавшуюся в присмотре за «двумя ангелочками» миссис Сэмсон, которая произносила эти слова без единого намека на иронию, Марджори добралась на поезде с Нарберт до 30-й улицы в Филадельфии, где пересела на поезд Пенсильванской железной дороги до Пенсильванского вокзала, а оттуда одна взяла такси до Центрального. Элла Мэй, ее лучшая подруга, которая поклялась хранить тайну, согласилась присмотреть за двумя ангелочками, пока их мама, новоявленная вдова участника войны, убиралась в домах.

Если повезет, Марджори окажется дома к ужину, и ее родители ничего не узнают. Если повезет, ангелочки мисс Сэмсон не донесут на нее своей матери, которая убиралась в доме самой Марджори.

Если повезет, Марджори ворвется домой, держа в руках контракт с киностудией. С киностудией «MGM»[55], если уж быть точнее.

Облаченной в перчатку рукой она вынула из своей сумочки карточку. Из-за дальнозоркости, несмотря на которую она отказывалась носить очки, Марджори пришлось чуть отодвинуть визитку. Заветные слова она все же смогла разобрать.

«Эйб Холмс, охотник за талантами. Студия “MGM”, Калвер-Сити, Калифорния». Внизу стояла небрежная приписка: «21 сентября, 12.30, Центральный вокзал. Проба на роль в 1.30».

Вот он – ее билет в будущее. Она это чувствовала каждой косточкой, своими молодыми, чувствительными, подающими надежду косточками, которые казались гуттаперчевыми. Она слегка выгнулась назад перед полированной металлической поверхностью автомата по продаже сигарет, чтобы посмотреть, насколько она гибка, насколько молода и красива, без пяти минут звезда. Нет. Кинозвезда.

В точности как Вивьен Ли, ее безусловный идол. Она даже внешне походила на звезду своего любимого кинофильма «Унесенные ветром». Вивьен Ли была лишь чуть-чуть более грациозная, ее губы – совсем на капельку тоньше, а скулы – самую малость выше (Марджори провела достаточно много времени, запершись в ванной с журналом для любителей кино и изучая эту тему). Но у них были одинаковые волосы цвета воронова крыла, кремово-белая кожа, зеленые глаза, и Марджори могла сказать с чуть более чем обычным удовлетворением, что ее глаза больше, и выглядят они более невинно.

Идеально для кинофильма.

В помещении поднялся гул; умиротворенная атмосфера ожидания растворилась, разогнанная разговорами, смехом, нетерпеливым шуршанием. Должно быть, только что прибыл поезд, так как в помещение ввалились взъерошенные и вымотанные на вид люди с саквояжами и небольшими чемоданами в руках и усталым блеском в глазах. Большинство просто застывало в ожидании, что кто-нибудь найдет их, как пропавший багаж. И их находили: повсюду были возгласы, объятия, многочисленные слезы. Марджори остановилась – она смотрела, запоминала, изучала. Она же была актрисой, в конце концов. Мистер Карсон всегда говорил ей, как актриса должна останавливаться, слушать и впитывать. «Актриса – это наблюдатель, – говорил он. – Ты не можешь стать персонажем, если тебе не на что опираться».

Поэтому Марджори наблюдала: с ласковой, чуть самодовольной улыбкой на лице, придававшей и ей самой вид человека, которого никто не искал, но она об этом не догадывалась. Она знала только то, что внезапно ощутила себя очень доброй, очень снисходительной ко всему миру; она надеялась, что каждая встреча была счастливой, потому что все в «Комнате поцелуев» заслуживали быть такими же радостными, как и она в этот осенний денек в Нью-Йорке с целой жизнью впереди.

Однако, увидев, как опустошенная женщина с бумажным пакетом встречает опустошенного мужчину в военной форме – тот просто встал перед ней, не говоря ни слова и не делая шага навстречу, едва кивнул, и она опустила глаза, – Марджори почувствовала, что не все встречи окажутся счастливыми. Но и на это стоило обратить внимание. Даже когда война закончилась, не все счастливы. Много плохого еще предстояло вытерпеть: грусть и даже злость. Об этом Марджори мало знала. Ей хотелось последовать за этой усталой, молчаливой парой с вокзала на улицу, куда бы они ни направлялись, чтобы узнать хоть что-нибудь об их жизни.

Естественно, Марджори этого не сделала. Она лишь посмотрела на часы – теперь оставалось полчаса! – и вытащила пудреницу, чтобы припудрить нос. Она обратила внимание, что одна или две пары не покинули «Комнату поцелуев» вместе с остальными людьми, а вместо этого направились к тому лифту, быстро переговорили с диспетчером, тот задал каждому из них вопрос, который Марджори не расслышала, и кабинка лифта повезла их в какое-то загадочное место.

Она гадала, куда вел этот лифт. Но, начав размышлять, она нахмурилась, а это не годилось; она захлопнула пудреницу и продолжила мерить шагами «Комнату». Марджори была настолько переполнена энергией, настолько нервной и в то же время взволнованной; и ей нужно было от всего этого избавиться до того, как прибудет мистер Холмс. Кинозвезды не мерили шагами комнаты.

Мистер Карсон – после выпуска он настоял, чтобы Марджори называла его Дагом, – был единственным, кто учил ее движению. Спокойствию, грациозности, непринужденности; тому, как заставить зрителя тянуться к тебе, а не наоборот. И Марджори была благодарна; она уже отрепетировала свою речь на первое получение премии Американской киноакадемии, в которой она поблагодарила бы своего педагога по актерскому мастерству в старших классах за «все, чему он научил меня в Нарберте, Пенсильвания, в городе, который останется навсегда в моем сердце».

Мистер Карсон появился в середине одиннадцатого класса после того, как предыдущего педагога по актерскому мастерству, мистера Бланшара, призвали в армию. Конечно же, все ожидали какого-нибудь старого трясущегося преподавателя, которого вызвали с пенсии; шла война, и таких в школе было полно. Но мистер Карсон оказался не старым и не трясущимся; он был молод, очень молод, несмотря на свою залысину – единственный физический изъян, который Марджори и все ее подружки, околачивающиеся за кулисами во время обеда, мечтательно читая сцены из пьесы, могли отыскать.

Нет, новому педагогу по актерскому мастерству (точнее, учителю английского, который после школы вел драматический кружок) было около тридцати – на пике физической формы с грацией танцора, хоть и с конституцией атлета. Он даже очки не носил. У него не было ни заячьей губы, ни хромоты, ни «ленивого глаза»[56], ни ужасных зубов, ни какого-либо другого дефекта, который определил бы его как негодного к воинской службе. Он был просто идеален, и молод, и мужчина, и без военной формы и, следовательно, был настолько экзотичным и редким, что походил на ценный экспонат в зоопарке. Даже спортсмены – тупые Блуто[57], которые обычно входили в аудиторию, только чтобы получить в конце года свои оценки, – были им заинтригованы.

«Я слышала, он родственник Рузвельта. Поэтому он и не служит».

«Я слышала, что у него проблемы с сердцем. Ревматизм или что-то вроде. Наверное, к середине года он отбросит копыта».

«Я слышала, он скрывается. Сбежал с призывной комиссии. К понедельнику его уже тут не будет».

– Нет, дорогие мои, ничего подобного, – нашептала как-то Марджори и ее подружкам мисс Тёрнберри, библиотекарь.

Мисс Тёрнберри заполняла заявку на новый сценарий в Театральную гильдию, хоть она и напоминала всем, что библиотека школы Лауэр Мерион вряд ли отправит ее. «Школьный совет сформировал бюджет, как вы знаете. Вот только заказать для вас пьесу, девочки, мы не сможем». При этом она сочувственно улыбалась, ее серые слезящиеся глаза доброжелательно поблескивали. Мисс Тёрнберри не была старой – мама Марджори предполагала, что ей около тридцати двух лет. Но мисс Тёрнберри все так же оставалась «мисс», а не «миссис», и у нее даже не было в качестве оправдания никакой трагичной истории любви в военное время. И она не обручалась, чтобы потом ее жених погиб от пули или торпеды. Она категорично оставалась мисс Тёрнберри, неизменной и нелюбимой, с самого первого дня ее работы в качестве библиотекаря, задолго до войны. То есть нелюбимой в общепринятом смысле – мужчинами. Но ее очень сильно любили серьезные юные девушки, проводившие все свое время в библиотеке или в аудитории, – лелеющие свои взрослые мечты, не гоняющиеся за мальчиками, за влюбленностями и популярностью, хотя бы потому, что они были уверены, что все это придет позже, в свое время. Когда взрослые мечты воплотятся, и уже не будет риска превратиться в очередную мисс Тёрнберри.

Однажды, в 1944 году, когда девочки окружили стол мисс Тёрнберри, Марджори спросила:

– Так в чем же дело? Почему мистер Карсон не в армии?

Драматический кружок – первый драматический кружок под руководством мистера Карсона – вот-вот должен был начаться. Они готовились к прослушиванию для зимней пьесы «Дульси»[58]. В обычной ситуации Марджори, ученица одиннадцатого класса, не имела возможности заполучить главную роль, изначально исполненную другим ее идолом, Линн Фонтэнн[59]. Но с новым руководителем, который, по всей видимости, не испытывал слабости к системе раздачи главных ролей только ученикам выпускного класса, у нее шанс был.

– Он единственный выживший сын, – сообщила мисс Тернберри, грустно покачивая опрятной головой с волосами, убранными в строгий пучок: ни начесов на лбу, ни завитков, ни пробора. Волосы были просто забраны назад. Мисс Тёрнберри не носила очков, чему Марджори только радовалась, потому что это было бы слишком уныло и предсказуемо. Но она могла бы добавить немного пудры и губной помады. Во все годы своего пребывания в школе Лауэр Мерион Марджори искала возможность познакомить библиотекаршу, которую она любила, с понятием косметики и молодежной прически. Но такой возможности так и не представилось.

– Единственный выживший сын, – повторила мисс Тёрнберри, подчеркнув значимость сказанного. – Он потерял одного брата в Пёрл-Харборе, другого – в Мидуэй. Его родители написали обращение в призывную комиссию. Вот почему он не служит.

Большие глаза Марджори наполнились слезами. Во время собрания театрального кружка она не могла смотреть на мистера Карсона – молодого, единственного выжившего мистера Карсона – без то и дело наворачивающихся на глаза слез.

Само собой разумеется, она не получила роль Дульси; у нее после печальной истории мисс Тёрнберри просто не было настроя на комедию.

Но это прослушивание у мистера Карсона стало последним, где она не получила главную роль или затмевающую всех роль в эпизоде. Довольно быстро стало понятно, что Марджори Кёнегсберг стала любимицей мистера Карсона, и, несмотря на бурчание учеников выпускного класса в целом, остальные ее ровесники смирились с неизбежным. У учителя всегда должен быть любимчик, и тут ничего поделать было нельзя.

Конечно же, Марджори влюбилась в мистера Карсона. Как и все ее подруги. Они все читали вслух сцены из пьес в уединении своих спален, представляя, что мистер Карсон читает вместе с ними, вот только Марджори чувствовала свое превосходство из-за того, что выбрала «Цезаря и Клеопатру» Шоу вместо самого банального – шекспировской «Ромео и Джульетты».

Но почему-то все эти влюбленности у любой девушки быстро заканчивались; после первых нескольких сумасшедших недель, в течение которых она выдумывала любые оправдания, чтобы бегать к мистеру Карсону после репетиций за советом; в течение которых оценки по тестам неизменно ухудшались, а аппетит падал, она вдруг начинала замечать, что теряет интерес. Это происходило постепенно: без неожиданных душевных мук, расторжений или объяснений. И вот довольно скоро девушка, о которой идет речь, обнаруживала, что ее больше интересуют ее одноклассники: как они есть, несформировавшиеся и прыщавые, и все же излучающие то странное мужское обаяние, которое ставило в тупик – они же пахли, в конце-то концов! – и все же волновало.

Даже Марджори почувствовала, что после нескольких недель тесного общения ее тяга к мистеру Карсону ослабевает. Она не могла определить, что же изменилось; она лишь чувствовала, что больше не испытывала физического трепета, когда он случайно наклонялся слишком близко или небрежно опускал руку ей на плечо, делая сценические ремарки, что уже не было той неистовой, ошеломительной встряски всего ее организма.

Интересно, была ли потеря ее интереса к нему – по крайней мере в романтическом смысле – как-то связана с тем, что она подслушала, как ее родители шептались однажды вечером перед ужином. Это был тот редкий случай, когда Марджори смогла оторваться от своих мечтаний о другой жизни, других родителях, других друзьях и другом городе и в кои-то веки спуститься вовремя.

– Это болезнь. Он педик. Вот почему он не в армии. Они не могут таким типам позволить проходить службу.

– О, Джонатан, ты же не знаешь этого наверняка. Мне кажется, что мистер Карсон вполне нормальный.

– Нет, Паула. – И Марджори услышала, как голос ее отца смягчился одновременно от любви и пренебрежения; он часто относился к маме как к ребенку, и, насколько Марджори понимала, ее мать устраивало такое отношение. – Ты такая простодушная, милая. Он именно такой.

– Ну хорошо, тогда, наверное, нам стоит этому радоваться. Потому что он столько времени проводит с Марджори, забивая ей голову всеми этими мыслями об актерстве. По крайней мере, нам не нужно будет беспокоиться ни о чем другом.

– Ты всегда находишь светлую сторону, да? – рассмеялся отец. Раздался громкий звук поцелуя. Марджори развернулась и, стараясь избегать шумных действий, прокралась по лестнице наверх, чтобы оттуда спуститься уже с топотом.

Так между Марджори и мистером Карсоном установились дружеские отношения преподавателя и ученицы, и это устраивало их обоих. Марджори так и не влюбилась – по-настоящему – в старших классах ни в одного мальчика-ровесника, но все время думала об этом. Может быть, у нее не было какого-то основополагающего женского качества? А может, она просто слишком сильно сосредоточилась на будущем, в отличие от большинства ее знакомых, которые думали наперед не дальше своего выпускного бала? Она знала, что в военное время так легко влюбиться; даже самые невзрачные, самые жалкие девушки могли найти себе солдата, который бы страстно жаждал их писем с отпечатком губной помады и их фотокарточек в задумчивой позе. И иногда у Марджори возникало острое чувство сожаления или чувство, что она что-то упустила, как, например, сейчас, в «Комнате поцелуев», когда она смотрела на содрогающуюся от слез молодую женщину, которая бросилась в объятия рядового с вещевым мешком на плече; когда она слышала сдавленный, пропитанный слезами крик: «О, Даг!» и ничего более. Ничего, кроме трепетного томления, необузданной радости. Переживания и чувства, которых не было у Марджори за пределами сцены.

Но именно на сцене Марджори оживала; именно на сцене ее знали, как кого-то особенного, кого-то отличного от других. Вне сцены, в ее собственном доме, где люди должны были лучше понимать, что к чему – ведь они жили так близко к ее великолепию, – она была всего лишь малышкой Марджори, избалованной дочкой банкира, надоедливой сестренкой участницы «WAVES»[60], попавшей на фотографию в местную газету просто потому, что стояла рядом. Вне сцены, в коридорах школы Лауэр Мерион, она была одной из многих милых учениц, от которой ждали, что в скором будущем она выскочит замуж за вернувшегося солдатика, может, при этом успеет походить годик или около того в колледж с двухгодичным курсом, чтобы потом предлагать на званых обедах что-нибудь помимо мясного пирога.

Но на сцене, за маской макияжа, с убранными под жаркий парик волосами, в ветхом, затертом костюме, который все же мог превратить ее в совершенно иного человека; на сцене, под яркими огнями, которые напитывали ее, кормили ее, заставляли ее цвести, расти, раскрываться…

– Ты самая многообещающая ученица из всех, что я видел, – как бы нехотя сказал однажды мистер Карсон после репетиции «Сьюзен и Бог». – Тебе нужно работать над своим голосом, он слабоват. И ты должна учиться лучше передавать эмоции. Но твое лицо – ты ничего не можешь скрыть с таким лицом, и это твой проходной билет.

Марджори, конечно же, покраснела; она терпеть не могла, что каждая эмоция и мысль тут же отражаются на ее предательском лице. Она никогда ничего не могла скрыть от своих родителей или сестры, которые могли делать самые непроницаемые лица в мире, – и все в семье друг с другом сговаривались. Но не с Марджори; когда она была ребенком, никто не смел поведать ей тайну и не просил ее спрятать что-нибудь. Слишком много подарков на день рождения было раскрыто, слишком много сюрпризов испорчено.

Но мистер Карсон сказал, что ее лицо – это богатство! Мистер Карсон сказал, что у нее талант, настоящий талант! Впервые вдохновленная человеком, понявшим ее мечты и не отмахнувшимся от них, как от детских глупостей, которые уже давно пора было перерасти, Марджори стала усердно работать. К своему изумлению, усерднее, чем когда-либо в своей жизни. Когда мистер Карсон дал ей несколько книг для изучения, она окунулась в них с головой, не совсем понимая, о чем они: например, Станиславский, казалось, говорил на языке, которым она совсем не владела, но читая, она тем не менее практически зазубривала их. И когда после выпуска мистер Карсон посоветовал ей идти в театральное училище, она едва не упала в обморок от того, что ее невысказанные мечты наконец-то произнесли вслух. Она попросила его поговорить с ее родителями, которые не одобряли ни одной карьеры, связанной с искусством. Они вообще были не очень заинтересованы в том, чтобы их дочери строили карьеру, но все же позволили Паулине записаться сначала в школу для подготовки медсестер, а затем – в «WAVES» из-за войны.

– Нет, Марджори, я не собираюсь вставать между учениками и их родителями, – ответил ей как-то, сразу после окончания школы, мистер Карсон; занятия были только у студентов первых курсов, но Марджори и другие выпускники решили посетить по старой памяти «старую добрую школу».

Они вдвоем торчали в неопрятном кабинетике неподалеку от кулис сцены актового зала; прошло полтора года, а кабинет все так же выглядел обезличенным, словно мистер Карсон мог в любой момент раствориться, и никто никогда бы не узнал, что он сидел тут. Здесь не было фотокарточек, дипломов или сертификатов в рамочках, не было даже кипы театральных афиш. Лишь его пальто, шляпа, потрепанный портфель и экземпляр последней пьесы, которую они сделали вместе, последней, которую они должны были делать вместе, – «С собой не унесешь». Как ни странно, она не играла Элис, главную роль; ей досталась роль меньше и незаметнее – Эсси, старшей сестры, обожающей балет, но Марджори просто затмила всех этой ролью.

Но сейчас учебный год подходил к концу, и мистер Карсон казался безмерно печальным.

– Этот урок, к несчастью, я уже усвоил в прошлом, – заметил он, опершись на край стола, при этом слегка балансируя на подушечках пальцев ног, словно в любой момент по первой своей прихоти он мог подскочить в воздух. Он поигрывал краешком шарфа, который использовал в качестве пояса, прямо как Фред Астер; Марджори это нравилось в нем, она считала это стильным и оригинальным (хотя даже ей пришлось признать, что Фред Астер сделал так первым).

– Но мои родители и слушать не желают, что я хочу стать актрисой. Не желают! Но если вы замолвите за меня словечко, возможно, я смогу убедить их дать мне хотя бы несколько месяцев. Я изучила учебные заведения, и Американская академия драматического искусства мне показалась идеальным вариантом – если, конечно, я смогу туда поступить.

Марджори постаралась изобразить на лице нерешительность, но просто не смогла спрятать лукавую улыбку.

– Конечно, поступишь, – сказал мистер Карсон, понимая, что она хочет услышать именно это. – Но я не могу так рисковать, Марджори. Хотя, если честно, я не знаю, почему я не должен этого делать. Меня все равно переведут отсюда. Теперь, когда парни возвращаются домой, меня в первую очередь вышвырнут ради какого-нибудь героя войны.

– Нет! Это какая-то бессмыслица! – Теперь наступила очередь Марджори. – Конечно, они оставят вас! С какой стати? Посмотрите на уровень пьес, которые мы поставили с тех пор, как вы тут! На нас даже писала отзыв местная газета! Такого раньше никогда не случалось.

– Очень мило с твоей стороны, но это не имеет никакого значения. Не в этой школе. Я знаю, что я здесь самое низшее звено.

– Ну, война-то еще не совсем закончилась, мистер Карсон. Есть же еще Япония, – проговорила Марджори, хотя и сама в это не верила. Все знали, что все закончится к концу лета. Этот выпуск, в отличие от предыдущих безжалостных, стоических лет, стал поистине радостным событием, полным слез, потому что на этот раз это были слезы счастья, которые проливали матери, уже не боящиеся, что их сыновья сменят свои конфедератки на военную форму. Конечно, война с Японией все еще продолжалась, но к тому времени, когда эти мальчики выпустились бы из «учебки», все бы уже закончилось. Европа победила, Германия была разбита. Выпускной класс 1945 года был спасен; в список убитых на школьном дворе добавится совсем немного имен.

– Ты очень милая, Марджори. И, бога ради, называй меня Даг. Ненавижу все эти ваши «мистер Карсон». – Мистер Карсон наклонился к ней и смахнул волосы с ее плеча. На секунду Марджори попыталась воскресить в памяти свою влюбленность, но не смогла; она лишь улыбнулась, взмахом головы заправила волосы назад и приняла комплимент, когда мистер Карсон – Даг – сказал, что высокая прическа ей идет больше. Затем он вернулся к вопросу ее будущего.

– Хотя бы попробуй пройти прослушивание в каких-нибудь самодеятельных театрах или в городских. Попытайся ради меня, хорошо? Если твои родители не отпустят тебя в Нью-Йорк, то они точно разрешат тебе выступать здесь. Ты способная, Марджори. Обычно я так учеников не обнадеживаю. Черт, да в половине случаев я едва могу вытерпеть их на сцене, уж не говоря о том, чтобы мучить ими других. Сигарету?

Он предложил ей одну из коробки на его столе.

Марджори рассмеялась и взяла сигарету, очарованная тем, как манера их разговора стала на удивление интимной, пикантной.

– Даже Сьюзен Таггарт?

Сьюзен Таггарт можно было назвать соперницей Марджори; она играла Элис в «С собой не унесешь». Прямолинейно вышло, но Марджори не могла не думать об этом.

– В особенности Сьюзен Таггарт. «Она охватывает весь спектр эмоций от А до Б» – если процитировать слова Дороти Паркер о Кэтрин Хепбёрн.

– Ух ты, такого я еще не слышала!

Она затянулась. Довольно тонко, подумала она, а потом рассмеялась, и ей показалось, что она в начале чудесной новой карьеры – карьеры, состоящей из вечеринок в честь премьер, наполненных точно такими же остроумными шуточками. Она задалась вопросом, как бы ей продолжить встречаться с мистером Карсоном – Дагом – в течение лета для своего рода подготовки к следующему шагу.

Но мистер Карсон, точно в соответствии со своим предсказанием, исчез к концу месяца: исчез из Нарберта и из ее жизни, даже не попрощавшись. Никто не знал, куда он уехал, хотя, конечно же, ходили разные слухи. Дурные, злые слухи. Естественно, Марджори была опечалена, но не так чтобы убита горем. Лишь меланхолия и небольшая обида за то, что он не увидел ее дебют в Нарбертском городском театре – не совсем Уличный театр Уолнат в Филадельфии, где прогонялись перед Бродвеем все большие постановки, – но все же полупрофессиональный. Один из актеров даже как-то подменял Фредерика Марча на Бродвее.

Мистера Карсона, единственного в ее жизни человека, который мог по справедливости оценить ее выступление в роли горничной в «Восхитительном Крайтоне»[61] – настоящем достижении для новичка, – там не оказалось. Однако ее родители пришли на премьеру и по-своему поддержали ее, расхваливая ее выступление, но в то же время как-то преуменьшая важность достижения. («Да, милая, ты прекрасно смотрелась в этой забавной пьеске. Мы очень гордимся тобой, хотя это и не совсем то же самое, что и диплом санитара у твоей сестры, правда?»)

Но ничто, даже сомнительные комплименты ее родителей, не могло заставить поблекнуть блеск ее первой настоящей премьеры – в пьесе, где взрослые люди играли взрослые роли, где не было никаких подростков, облаченных в седые парики и передвигающихся на трясущихся ногах в своих бестолковых попытках изобразить преклонный возраст. Здесь все было настоящим: она была частью труппы, частью клуба, и ее выход на поклон встречали чудесными дружными аплодисментами, означающими, что она справилась со своей ролью. А еще ее пригласили на вечеринку в честь премьеры! Ее, восемнадцатилетнюю девушку, попросили прийти («Заходи, инженю»[62]) в дом артиста, играющего Крайтона (того самого, который подменял Фредерика Марча). Она уже собиралась спросить своих родителей, может ли она пойти, когда к ней подошел совершенно незнакомый человек и прервал семейную беседу.

– Привет. Отличная работа, девочка.

И он протянул ей визитную карточку. «Эйб Холмс, охотник за талантами. Студия “MGM”, Калвер-Сити, Калифорния».

– Простите? – проговорил отец Марджори, приподняв свои кустистые брови чуть ли не до линии роста волос. Инстинктивно он подвинулся к дочери. – Мне кажется, мы раньше не встречались.

– Эйб. Эйб Холмс. Я – охотник за талантами для «MGM». У этой девушки есть способности.

Он ткнул большим пальцем в сторону Марджори.

У нее бешено заколотилось сердце, ноги внезапно задрожали. Марджори уставилась на визитку.

– Способности? – повторил отец Марджори недоверчиво. – Послушайте-ка, мистер Холмс. Мы тут ведем разговор о моей дочери. Мне не нравится ваш тон.

– Извините.

Мистер Холмс, по всей видимости, действительно раскаивался. Он снял шляпу, смиренно опустил глаза на свои туфли, затем пожал руки мистеру и миссис Кёнегсберг и только затем повернулся к Марджори. Она присмотрелась к нему; он совершенно не походил на охотника за талантами, хотя она понятия не имела, как тот должен выглядеть. Мистер Холмс был похож на банкира; одет он был, – собственно, как и ее отец, – в унылый серый костюм, серый галстук, белую рубашку. Единственное яркое пятно – золотое кольцо с рубином на среднем пальце левой руки. Марджори никогда не видела у мужчин других колец, кроме обручальных и перстней.

– Мисс… э… мисс Кёнегсберг. – Мистер Холмс сверился со скрученной программкой в руке. – Вы отлично справились со своей ролью. Я бы хотел поговорить с вами… и с вашими родителями, конечно же, о прохождении кинопробы в «MGM».

К этому времени вся оставшаяся компания крутилась возле Марджори, ее родителей и мистера Холмса; Марджори заметила, что прилив добрых чувств к ней сошел на нет. От артистов, казалось, исходили волны враждебности, словно жар от прожекторов, все еще ярко горящих по ту сторону занавеса. Артистка, игравшая Леди Мэри, повернулась и сбежала со сцены лишь для того, чтобы вернуться в своем костюме из первого акта, в более изысканном, чем тот, что был надет на ней к концу.

– Вы, конечно, извините, но мне кажется, что это афера.

Мистер Кёнегсберг отрывисто хохотнул, и Марджори охватило желание толкнуть своего отца, который никогда в жизни не поднимал на нее голоса, в оркестровую яму. Но она лишь ждала, прикусив губу.

– Я вас понимаю, сэр, – произнес мистер Холмс, все так же крайне уважительно. – И я уверяю вас, что я работаю в «MGM». Вы можете позвонить в студию – номер на обратной стороне, – чтобы убедиться в этом.

– Ну, это ведь будет междугородний звонок, – пробормотал бережливый мистер Кёнегсберг, а Марджори пришлось буквально прикрыть рот кулаком, чтобы не закричать.

– Я бы мог посоветовать вам позвонить за счет принимающей стороны, но, думаю, боссу это не понравится, – признался мистер Холмс со скорбной улыбкой. Он не отличался красотой, решила Марджори, наконец справившись со своим волнением настолько, что смогла оценить его спокойно, как любого другого мужчину. Она предположила, что он несколько моложе ее отца – седины в волосах не наблюдалось, но на макушке шевелюра поредела. Его лицо, с носом, похожим на картофель, и до нелепости румяными щеками, было довольно полным. Но он буквально сочился уверенностью; его глаза казались невероятно проницательными, несмотря на то что были довольно маленькими. Сейчас же он, прищурив эти глаза, смотрел на нее. Она вздернула подбородок и встретила его взгляд, усиленно стараясь расширить свои, и без того большие, глаза и изобразить на лице лучшую улыбку в стиле Вивьен Ли.

Мистер Холмс не улыбнулся, но он кивнул с понимающим видом.

– Как вариант, мы могли бы сесть где-нибудь, выпить содовой и обсудить все это. Что скажешь, дев… в смысле, мисс Кёнегсберг?

Марджори втянула в себя воздух, радуясь, что вопрос задали ей, а не ее родителям. Потому что она знала, как нужно обращаться со своим отцом; этот способ решения проблемы всегда рекомендовала мама. «Используй метод завершения на основе допущения[63], Марджори. Не спрашивай у него разрешения, просто делай, что тебе хочется, и позволь ему думать, что это его идея».

Поэтому Марджори без тени сомнения произнесла:

– Думаю, это было бы прекрасно, правда ведь, мам? Пойдемте в «Шуберт». Тебе же нравится их мороженое, пап; я знаю, ты и сам хотел его предложить. А пока дайте мне минутку, я переоденусь и возьму пальто.

И она медленно, грациозно повернулась и не спеша пошла прочь, разорвав небольшой круг своих коллег-артистов, которые еще совсем недавно внушали ей такой восторг. Теперь, с появлением всего одной визитки, все изменилось; они сейчас выглядели незаметными и заурядными. Обреченными провести свои жизни с Нарбертским театром. Ей нужно не забывать заходить к ним время от времени, потому что им будет полезно видеть, какого успеха добился один из них.

Марджори не спеша сняла костюм, промокнула лицо платком, чтобы смягчить сценический макияж, вернуть губной помаде более натуральный оттенок вместо того ярко-красного цвета, который ей сказали использовать. Она снова попудрила лицо, побрызгала шею, запястья и подмышки духами, облачилась в довольно элегантную, к счастью, уличную одежду: гофрированную блузку, расклешенную шерстяную юбку и жилетку темно-изумрудного цвета, который так шел ее глазам.

Затем она присоединилась к своим родителям и мистеру Холмсу, заставив себя не гадать по поводу того, о чем они могли разговаривать в ее отсутствие. Сев в свою машину, мистер Холмс поехал за Кёнегсбергами до «Шуберта» – шумного кафе с блестящими металлическими прилавками, яркими красными табуретами и полированными черно-белыми полами. Оно выглядело совершенно шаблонным, – городок-то небольшой, – но это была идеальная обстановка для молодой, большеглазой честолюбивой кинозвезды.

Они сделали заказ. Марджори с матерью сидели в одном углу кабинки, мистер Холмс и отец – в другом. Они слушали отрепетированную речь мистера Холмса. Пару раз в год его отправляли в разные места, и даже в подобные «медвежьи углы» (мистер Кёнегсберг возмутился при этих словах), чтобы посмотреть конкурсы красоты и местные постановки. В «MGM» были уверены, что теперь, когда война закончилась (Японию победили месяц назад), должен произойти большой всплеск популярности кинофильмов, и им требовались звезды. Некоторые из старых звезд («Ну вы же знаете, о ком я: Кэтрин Хепбёрн, Марлен Дитрих и даже Гарбо»), блиставшие до войны, теперь вышли в тираж – все, капут. Студия нуждалась в молодых, привлекательных созданиях, новых лицах, соответствующих новому торжествующему настроению. И это была работа Эйба Холмса, счастливого семьянина, не любящего уезжать от своей жены и дочери («чтобы таскаться по всей стране, но работа – это работа, вы же меня понимаете, сэр?»), находить эти новые лица и везти их либо в Нью-Йорк, либо в Голливуд на кинопробы. Естественно, все расходы оплачивались; все затраты на поезд или остановку в отеле – возмещались. Все было совершенно законно, честь по чести; «Ну а что? Аву Гарднер открыли таким способом, ты знаешь эту историю, дев… в смысле мисс Кёнегсберг?»

Все трое взрослых повернулись к Марджори. Та застенчиво улыбнулась, потупила взгляд и отпила молочный коктейль, после чего кивнула. Конечно же, она знала, как открыли Аву Гарднер: сначала ее фотографию увидели в окне какого-то фотографа, а затем – кинопробы в Нью-Йорке. А теперь она была замужем за Микки Руни! Или это был Арти Шоу? Марджори немного запуталась. Но ведь Ава Гарднер занимала видное место в журналах для любителей кино и двигалась к своему статусу звезды, и она проходила кинопробы прямо в Нью-Йорке, как мистер Холмс предлагал теперь ей – Марджори Кёнегсберг!

– Конечно, фамилию придется изменить, – произнес мистер Холмс с поразительной бестактностью, учитывая компанию, которую он представлял. – Кёнегсберг. Чья это? Еврейская?

– Немецкая, – ледяным тоном произнес мистер Кёнегсберг.

– Марджори пойдет, наверное. Длинновато, конечно. Но пускай с этим разбирается рекламный отдел. Сначала мы должны провести кинопробы. Дайте-ка подумать, я буду в Нью-Йорке неделю. Мне нужно сначала заскочить еще в несколько городишек. Так как насчет двадцать первого? Скажем, после полудня?

– Мистер Холмс, уверен, мы все признательны вам за проявленный интерес. Но нам нужно время, чтобы это обсудить. Должен признаться, Голливуд меня совершенно не впечатляет. Это не место для порядочной молодой женщины. У нас в отношении Марджори более реалистичные планы, уверен, как и у вас – в отношении своей дочери. А теперь позвольте мне оплатить мороженое, а позже мы свяжемся с вами.

– Я понимаю, правда, понимаю. На самом деле, у меня целая очередь девушек, готовых бежать на пробы, так что от меня не убудет, если мисс Кёнегсберг решит иначе. Хотя я лично думаю, что она отлично пройдет пробы.

Мистер Холмс снова уставился своими проницательными глазками на Марджори, и снова она встретила его взгляд с высоко поднятой головой.

– Мне нужно будет подготовить сценку? – спросила Марджори, снова применяя тактику допущения, что ее родители согласятся.

– Нет, не беспокойся. Тут скорее важно то, как ты получаешься на фотографии. У нас на студии полно преподавателей по актерскому мастерству. И, если честно, это самое меньшее из того, что у нас есть.

Марджори почувствовала, как ее волнение немного угасло; она уже стала актрисой и не очень доброжелательно отнеслась к тому, что ее талант так недооценивают. Да, она понимала, что в кино важнее то, как ты выглядишь, чем то, как ты двигаешься; именно поэтому она так любила Вивьен Ли – та была в первую очередь настоящей актрисой, а во вторую – красавицей. Но такая категоричная подача приуменьшила божественный блеск момента, когда ее – прямо как Аву Гарднер! – «открыли». Словно она была какой-то новой, важной страной!

– Я все же могу подготовить одну. Я, естественно, заучила несколько для прослушиваний, – пробормотала Марджори, а мистер Холмс лишь пожал плечами.

– Как угодно.

Они еще некоторое время обменивались любезностями, мистер Холмс показал фотокарточку своей жены и ребенка, поворчал по поводу раннего поезда в Балтимор, а затем они стали расходиться. Мистер Холмс крепко пожал руку Марджори, наклонившись, чтобы еще раз взглянуть на ее лицо, затем хмыкнул и еще раз кивнул.

Во время короткой поездки на машине домой Кёнегсберги не обсуждали события этого вечера; будучи экспертами в манипулировании друг другом, родители еще лучше манипулировали своей дочерью и понимали, что нельзя прерывать ее неизбежные мечтания чем-то столь ужасным, как конструктивный разговор и планы. Эта тактика применялась в течение двух дней, пока как-то за ужином мистер Кёнегсберг ненароком не сообщил, что он и в самом деле позвонил по номеру на обороте визитки и выяснил, что Эйб Холмс работает на студию «MGM» в Калвер-Сити, Калифорния.

– Так что тут все в порядке, – произнес он, передавая Марджори ребрышки ягненка. – Он настоящий, хоть и грубиян. Надо отдать ему должное.

– Он кажется очень нахальным, – присоединилась к разговору миссис Кёнегсберг. – Я бы точно не назвала его интеллигентным.

– Я не понимаю, какое это имеет отношение к делу, – церемонно произнесла Марджори.

– Ну в этом-то как раз и суть проблемы, Марджори. Неужели ты хочешь иметь дело с таким неотесанным человеком? Конечно же нет. Да и вся эта идея нелепа. Не понимаю, зачем нам даже обсуждать этого человека. О кинопробах не может быть и речи. Марджори, знаю, что ты будешь дуться, но потом ты скажешь мне спасибо. Лучше прямо сейчас выкинуть эти глупости из головы. Ты молодая и благоразумная – ты справишься.

Марджори не стала дуться. Она не плакала и не убегала в бешенстве в свою комнату; она просто прикусила губу, приняла задумчивый вид, поела немного и молча вышла из комнаты. Она заметила, как ее родители несколько раз обменялись взглядами у нее над головой, но больше про «всю эту идею» не было сказано ни слова.

Но мысли о пробах одолевали ее каждую минуту: наяву и во снах, таких живых, что сами казались кинолентой вплоть до крика режиссера «Снято!» перед пробуждением. Ей нужно было попасть на Центральный вокзал двадцать первого. Другого шанса не будет; она никогда раньше не слышала, чтобы в Нарберт приезжал охотник за талантами. Да и мосты были сожжены: вряд ли она получит еще одну роль в Нарбертском театре, учитывая то, насколько враждебно теперь к ней относились. Последующие выступления стали бы сущим мучением, так как никто бы с ней не разговаривал за кулисами, а на сцене ей бы устраивали разные подлости, от простого затирания на задний план до «случайно» забытых булавок в самых неподходящих местах в костюме.

Больше того, ей было восемнадцать. А на следующий год – девятнадцать. Насколько ветхими, унылыми и неинтересными казались девятнадцать лет в сравнении с восемнадцатью! «Новое восемнадцатилетнее дарование». Она уже видела заголовки журналов. Девятнадцать – это уже совсем не то, слишком поздно. Нет, это был ее шанс осуществить все свои мечты и желания, и она не собиралась позволять родителям лишать ее этого шанса.

И тут, о радость! Ее бестолковая сестра Паулина прислала телеграмму с новостью, что она выходит замуж за моряка, какого-то никому не известного провинциала из Невады, что они так торопятся сочетаться узами брака, что даже не поедут в Филадельфию. Весь дом взорвался, как на фотографии сброшенной на Хиросиму бомбы из «Лайф»; огромное грибовидное облако нависло над милым белым, в колониальном стиле, домом Кёнегсбергов, грозная газообразная масса слез, взаимных упреков, криков, междугородних разговоров сквозь сжатые зубы. И «вся эта идея» Марджори была тут же забыта всеми – но, конечно же, не самой Марджори. Марджори, которая умудрилась сделать и свой междугородний звонок (с волнительным ожиданием, когда оператор перезвонит и скажет, что звонок прошел, и страхом, что кто-нибудь поднимет трубку раньше ее) – секретарю мистера Холмса, чтобы подтвердить встречу и получить инструкцию, что в назначенный час нужно быть в «Комнате поцелуев».

И вот она мерила шагами помещение в ожидании мистера Холмса, в ожидании своего будущего, своей восходящей на голливудском небе звезды, прямо как у…

Марджори внезапно остановилась. И вытаращила глаза. Потому что в помещение поспешно вошла пара: оба в темных очках, оба старались ни на кого, в том числе и друг на друга, не смотреть. Но все же они были вместе; мужчина: высокий, худощавый, с темными волосами и выступающим носом, – обнимал за талию женщину. Она была тоже высокой, с золотисто-каштановыми волосами и румяными, как у доярки, щеками. Марджори ничего не могла с собой поделать; она охнула, признав в этой спешащей застенчивой на вид женщине Ингрид Бергман. Она снова охнула, когда признала в мужчине, держащем Ингрид так крепко, словно боялся, что та может сбежать, Грегори Пека.

Две кинозвезды! Прямо здесь, в «Комнате поцелуев», на Центральном вокзале, где Марджори Кёнегсберг встречалась с Эйбом Холмсом, охотником за талантами для «MGM», и сама должна была проходить кинопробы. Она просто не могла поверить в такую удачу; это был знак, благословение, освобождение от того стыда, что она испытывала, обманывая родителей. Ей вдруг стало жизненно необходимо рвануть к этой паре, стоящей перед тем мистическим лифтом и обменивающейся нервными взглядами, и признаться им, что она такая же, как и они. Она, Марджори Кёнегсберг, собиралась проходить кинопробы и скоро увидит их в Голливуде. Но дверь лифта раскрылась, и Грегори Пек практически затолкал Ингрид Бергман в него, а затем вошел следом. Марджори услышала, как диспетчер задал вопрос, на который получил невнятный ответ, а затем двери захлопнулись, и загорелась лампочка, означающая, что кабинка поехал вверх.

Куда же поднялся этот лифт? Марджори почувствовала страстное желание нажать на кнопку и выяснить это самой, но было уже поздно; часы показывали почти полпервого, и Эйб Холмс должен был появиться с минуты на минуту – у нее осталось время только еще раз посмотреться в зеркальце. Она вытащила пудреницу, пробежалась языком по зубам, улыбнулась, изобразила недовольство, изобразила радость, изобразила грусть, изобразила загадочность – и все это подряд, без пауз. Удовлетворенная, она захлопнула пудреницу и быстро окинула взглядом помещение в поисках самого привлекательного местечка, где можно было бы расположиться. Выбрав место в углу – том самом углу, где сидела дама с бумажным пакетом, – Марджори осторожно присела, разгладила юбку, аккуратно поставила сумочку рядом с собой, выбрала в отдалении точку и задумчиво, словно в ее голове витали мысли ни о каких-то кинопробах, а о более важных, возвышенных вещах, сосредоточилась на ней.

– Ну и ну, девочка таки решила встретиться со мной? – пророкотал сверху голос.

Глубоко вздохнув, Марджори медленно подняла голову и встретилась с оценивающим, проникновенным взглядом мистера Холмса. Она осознала, что совершенно забыла, как он выглядит; в своих мечтах и фантазиях остались лишь визитная карточка, таинственный голос из-за огромной камеры, яркие лучи, кричащие поклонники и букет цветов от мистера Карсона – или, быть может, от Грегори Пека! – с карточкой, гласящей: «Я всегда знал, что у тебя талант. Но я не знал, что настолько огромный».

– Конечно же. Я звонила вашему секретарю. Она вам разве не передавала?

– Конечно передавала. И все же, кто его знает. Твои родители были довольно упрямы, надо сказать. Не думал, что они тебя отпустят.

– Мне восемнадцать, мистер Холмс, – ответила Марджори низким голосом, придав ему нотки легкого удивления. – Я сама теперь принимаю решения.

– Хм, – усмехнулся мистер Холмс. – Думаю, за это стоит выпить.

– Что ж. – Марджори сверилась с часами. – Уже пришло время для проб. Не думаю, что мы успеем.

– Об этом не волнуйся. Они меня ждут, и никак иначе. Пойдем.

Мистер Холмс жестом попросил ее встать, она так и поступила. Затем он двинулся в сторону загадочного лифта, а она с колотящимся сердцем последовала за ним.

– Ой! Я же только что видела Ингрид Бергман! – не сдержалась она; она знала, что говорит, как глупенькая малолетка-поклонница, но ей нужно было высказаться. – Она шла с этим новым актером, Грегори Пеком. Они тоже зашли в этот лифт!

– Скажите на милость. – Мистер Холмс переложил свой чемодан из одной руки в другую. У него был удивленный вид. – Это не мое дело – да и ничье в «MGM», – но все же интересно. Она, конечно же, замужем. О нем я не знал.

– Боже мой! – потрясенно проговорила Марджори. – Вы же не думаете, что они… ну, они просто зашли в этот лифт, и все. Он поднимается прямо в студию? Где я буду проходить пробы?

Конечно, это было логично. Если две звезды воспользовались этим лифтом, и она собиралась сделать то же самое, по всей видимости, – мистер Холмс только что нажал на кнопку, – значит, это как-то было связано с кино, со студией.

Мистер Холмс не ответил; он повернулся к ней, обвел ее взглядом, словно только сейчас впервые осознал, что к ее лицу (ее богатству!) прилагается тело, и усмехнулся. Вид усмешки мистера Холмса вызвал у Марджори изжогу: его зубы, на которые она раньше не обращала внимания, пожелтели от табака и кофе, а губы имели темно-коричневый оттенок.

Подъехала кабинка лифта, и Марджори с облегчением отвернулась. Двери раскрылись, и мистер Холмс проводил ее внутрь. Лифтер в красной шапочке закрыл дверь.

– У вас зарезервировано? – осведомился он, не поднимая глаз.

– Да. Холмс. «MGM».

– Прекрасно, сэр.

Марджори расслабилась, только сейчас осознав, насколько была напряжена. Но что-то в том, как мистер Холмс смотрел на нее, насторожило ее. Хотя все шло хорошо; по всей видимости, они поднимались туда, где должны были проходить пробы.

Раздался сигнал лифта, и лифтер открыл дверь. Мистер Холмс жестом попросил Марджори выйти первой.

– У меня будет время освежить макияж и прическу? – осведомилась она, слишком сосредоточенная, чтобы обратить внимание на окружающую обстановку.

– Прическа и макияж у нас свои, не беспокойся об этом. Тебя подготовят к камере.

– А, хорошо, – проговорила она и последовала за ним через наполненное людьми, похожее на вестибюль помещение: кругом стояли диваны и пальмы в горшках; в одном, дальнем, углу играл пианист; в другом расположился бар, небольшие уютные кресла и регистрационная стойка – как в отеле. А затем она поняла, что это и был отель; витиеватая буква «B» украшала каждую дверь, стойку и даже пепельницы и спичечные коробки на столах.

– Мило, правда? Ты когда-нибудь до этого бывала в «Билтморе»? – спросил мистер Холмс, неспешно передвигаясь – словно он был туристическим гидом, а не важным голливудским охотником за талантами, – к регистрационной стойке. Он даже обратил ее внимание на знаменитые золотые часы, свисающие с потолка. Она была совершенно сбита с толку. Лифт привез ее в вестибюль отеля? Отеля «Билтморе»?

– Я просто хотел бросить свои вещи, – объяснил мистер Холмс; он, должно быть, почувствовал, как вопросы рвутся из нее, заставляют ее потеть так, что блузка стала липнуть к телу, а волосы на линии роста завились в мелкие кудряшки. Она знала, что ее нос блестит, должно быть, так же, как и зеркало за стойкой.

Клерк, старик с аккуратными усиками, бросил на нее взгляд. Он приподнял бровь, но не произнес ни слова, пока заполнял регистрационную форму, получив от мистера Холмса информацию.

– Один ключ или два? – наконец, осведомился он, еще раз взглянув на Марджори.

– Один.

– Прекрасно, сэр, – ответил клерк с плохо скрываемой ухмылкой.

Марджори внезапно стала ощущать свое тело как-то неправильно: ноги стали ватными и словно бы жили отдельно от тела; шея, казалось, выросла, а голова увеличилась и зависла в воздухе над остальным телом. Она посмотрела вниз на свои руки в перчатках – казалось, что они за много ярдов от нее. В горле пересохло, и она словно со стороны услышала, как шепотом просит стакан воды.

– Что? Что ты сказала? – Мистер Холмс сунул в карман ключ от номера и повернулся к ней, взял под руку и отвел от стойки.

– Воды. Можно мне немного воды, пожалуйста?

– Конечно, конечно. У нас полно времени, как я уже и сказал. Мы можем сесть попить и поговорить о пробах. У меня для тебя есть несколько советов. Я тебя уверяю, малышка, талант у тебя есть. В этом я уверен. Но тут поможет любая маленькая хитрость, а я этим уже занимаюсь долго. Очень долго. И я видел, как некоторые действительно талантливые девочки просто блекнут на съемочной площадке. Мы же не хотим, чтобы такое и с тобой произошло, верно?

– Н-нет, конечно нет, – с трудом прошептала Марджори. В горле так сильно саднило, что звук собственного голоса поразил ее.

– Конечно нет. А теперь пойдем, я брошу свою сумку.

Мистер Холмс двинулся в сторону ряда лифтов напротив стойки регистрации.

– Я… я здесь вас подожду, – заикаясь, пробормотала Марджори и оглянулась в поисках свободного места. Но ее оробевшим глазам казалось, что посреди сотен диванов нет ни одного пустого.

– Конечно, конечно. Но я за тебя беспокоюсь. У тебя изможденный вид. И я не хочу, чтобы ты потерялась. Давай поднимемся на секунду. Я брошу сумку в номер, и мы спустимся и возьмем тебе что-нибудь попить. А может, и поесть – у тебя такой вид, будто ты давно не ела.

И из-за того, что Марджори просто не знала, сможет ли она подняться своими силами, не сломается ли она под тяжестью страха, нервов, надежды, вожделения, и от разрушительного чувства, что ее впервые жизни охватит что-то большее, чем она сама, она кивнула. Она позволила ему подтолкнуть себя к лифту. Но прежде она поймала осуждающий взгляд зарегистрировавшего мистера Холмса клерка.

Мистер Холмс крепко держал ее плечо, и она одновременно ощущала отвращение и благодарность за это; она знала, что без его руки она рухнет на пол, потому что в ее ногах как будто не стало костей. Он назвал лифтеру этаж, и Марджори слишком поздно осознала, что не услышала его, и что, возможно, ей когда-нибудь, в какой-нибудь ужасный миг в будущем будет необходимо вспомнить его.

Но дверь открылась, они вышли, и Марджори понятия не имела, на каком они этаже. Но затем она вспомнила, что номера на дверях легко ей это подскажут, поэтому она сосредоточилась на цифрах, пока они шли – точнее, мистер Холмс шел, чуть ли не таща ее, – по бесконечному коридору с застеленным ковром полом, с черными телефонами без цифр на полированных столах на равном расстоянии друг от друга и с настенными бра. 1124, 1126, 1128, 1130.

1132

Мистер Холмс выудил увесистый золотой ключ, вставил его и открыл дверь. Он вошел внутрь первым, без колебаний. Вошел как человек, входивший во множество номеров в отелях: не обратив внимания на окружающую обстановку, он бросил свою шляпу на стул, даже не посмотрев, где этот стул находится. От дверного проема, где Марджори замерла, как пес, дошедший до конца поводка, была хорошо видна кровать, заправленная белым покрывалом.

– Заходи, малышка, – позвал ее мистер Холмс. Она уже не видела его; он уже не держал ее. И она задалась вопросом, почему она все еще стоит там, где он ее оставил – на пороге номера в отеле, – и не убегает в сторону лифта.

– Нет уж, – смогла выдавить из себя Марджори Кёнегсберг.

И все же она не уходила.

– Что? – Мистер Холмс снова возник перед ней: пиджак снят, галстук ослаблен. В руках он держал стакан воды.

– Я сказала, нет уж, – промямлила Марджори, опустив глаза на роскошный, но слегка грязный, ковер.

– Вот вода.

Мистер Холмс протянул стакан.

Он отступил на шаг. К ней он не притронулся.

– Спасибо.

Марджори с жадностью сделала глоток, но ее горло так сдавило, что она едва проглотила воду. Она стала пить медленнее, маленькими глотками. Не встречаясь глазами с удивленным взглядом мистера Холмса.

Она протянула ему стакан, и их руки соприкоснулись. Его была теплая и липкая; она чувствовала под своей перчаткой жар и сырость там, где выступил пот. Мистер Холмс забрал стакан и присел на небольшой стол прямо за дверью. Затем он взял руку Марджори, которую та никак не могла заставить работать – она просто висела в воздухе неуклюжей, безжизненной вещью. Он снял с нее перчатку и переплел свои пальцы с ее, отчего Марджори до костей пробрала дрожь.

– Ну же давай. Будь ласковой. Я многому могу тебя научить. И у нас еще много времени до проб.

– Но… но пробы будут?

Марджори ощущала отчаяние и изнеможение, словно животное, попавшее лапой в капкан и не знающее, то ли отгрызть лапу, то ли просто сдаться.

– Да, конечно. Пробы будут. Ты что, думаешь, я занимаюсь такими аферами? Раздаю свои визитки с эмблемой «MGM»? Такое никому не сойдет с рук. Пробы будут. Они всегда есть. И ты будешь на высоте. Все, что тебе нужно, это немного расслабиться. А теперь позволь, я помогу тебе расслабиться.

Марджори отступила назад, несмотря на то что ее все еще держал за руку Эйб Холмс. Охотник за талантами. Студия «MGM». Калвер-Сити, Калифорния.

Она сделала еще шаг назад и заколебалась. Она подумала о своих родителях. Она подумала о мистере Карсоне, который первым разглядел ее талант. Она подумала об Ингрид Бергман, об Аве Гарднер, о Вивьен Ли. Она подумала о мисс Тёрнберри. О своей сестре Паулине и ее кривоногом (он, конечно же, должен был быть кривоногим, а еще – скучным) моряке из Невады.

Марджори закрыла глаза и приняла решение. Она сделала еще один шаг. Вперед или назад? Только время могло это показать.

Тем временем внизу, в «Комнате поцелуев» не оказалось режиссера, который бы крикнул: «Снято!» С каждым невнятным объявлением о прибывающем поезде начинался бесконечный монтаж из воссоединений. Печальных и счастливых, искренних и натянутых, скучных и излишне драматичных. Все были актерами: кто-то играл лучше, кто-то хуже.

И очередная девочка приезжала в своем лучшем наряде и с переизбытком макияжа, который скрывал, насколько она юна и неопытна; держа в руках измятую визитную карточку со словами, которые Марджори, вместе с большим количеством монологов, благодарственных речей и любовных сцен из Шекспира, смогла бы процитировать на память:

«Эйб Холмс, охотник за талантами. Студия “MGM”, Калвер-Сити, Калифорния».

До скорой встречи

Сара Джио

Моим двоюродным дедушкам Терренсу и Лоуренсу Руфф – героям войны, погибшим во Вторую мировую.

И моей дорогой бабушке, Антуанетте Митчелл, которая каждый день оплакивала своих дорогих братьев.

Я попросила Сэма не приходить на вокзал.

Мы распрощались прошлым вечером на Бликер-стрит. Он нежно целовал меня в щеку и умолял остаться, умолял меня не отправляться в путешествие. Почему я не могу начать новую жизнь с ним, спрашивал он. Здесь. Сейчас. Война закончилась, говорил он. Это новый мир. Мы уже не те люди, что раньше. Все мы уже не те. И это правда. В каком-то смысле, два года работы медсестрой в Нью-Йорке казались целой жизнью. Я приехала в этот город наивной восемнадцатилетней девочкой. Я была напугана и неуверенна. Теперь же я с трудом понимала ту девочку. Я не хочу ехать в Сиэтл, и все же прошлым вечером, когда я увидела Сэма на тротуаре – со слегка растрепанными волосами, большими карими, как у Кларка Гейбла, глазами, прикованными ко мне, – я поняла, что мне придется столкнуться лицом к лицу со своим прошлым.

В конце концов, я же обещала.

Мы стоим на вокзале. Его рука на моей талии, и он притягивает меня к себе. Я думаю о том, как он держал меня прошлым вечером, укачивал на своих руках. Я думаю о его словах: как мы проведем всю жизнь вместе, как он возьмет меня в жены, как мы станем семьей. Конечно, я тоже этого хочу. Но мои ладони влажные от пота, а в коленях слабость. Чувствовал бы Сэм то же самое, если бы знал правду?

По моей щеке катится непроизвольная слеза. Сэм нежно смахивает ее кистью, и я делаю глубокий вдох.

– Разве у тебя нет платков, которые я для тебя вышивала?

Он прикладывает руку к своему лбу.

– Я постоянно забываю положить их в карман. Наверное, я еще к ним не привык. – Он прячет выбившуюся прядь волос мне за ухо. – Милая, пожалуйста, не плачь. Ты все уладишь в Сиэтле и приедешь обратно. Мы поженимся и будем жить вместе.

– Да, – бормочу я, выдавливая из себя улыбку.

– Тебе нужно отдохнуть, – говорит он. – Ты выглядишь бледной. Ты так много трудилась. Поездка на поезде пойдет тебе на пользу. Сможешь выспаться наконец.

Да, я много трудилась. Люди возвращались домой, в клинике было очень много пациентов, за которыми приходилось ухаживать, и огромное количество бумажной волокиты. А волокиту я ненавижу. Вчера я даже не смогла вырваться пообедать. Вдобавок ко всему три девушки слегли с гриппом. Наверное, это расплата за проживание в таких стесненных условиях.

– Отдохну, – заверяю я Сэма.

Я не говорю ему, что, вероятнее всего, мысли не дадут мне заснуть, что я буду все время думать о том, что я должна сделать и чего не должна. Что наше будущее зависит от этого моего путешествия через всю страну.

– Я дождусь тебя, – произносит он, пытаясь поймать мой взгляд.

Я люблю его, искренне люблю. И на мгновение я задумываюсь о том, чтобы разорвать пополам свой билет и начать жизнь с нуля, прямо здесь. Я бы рассказала ему все, а он бы простил меня. Он бы понял. Мы бы справились с этим вдвоем. Но затем я вспоминаю данное мной обещание. И вновь все это наваливается на меня. И я понимаю, что не смогу до конца отдаться ему, пока не сделаю то, что должна.

Возле нас неторопливой походкой прогуливается привлекательная девушка моего возраста. На ней элегантный костюм в черно-белую клетку, приоткрывающий нежные изгибы ее груди. Она подходит к информационному стенду.

– Извините, сэр, – покраснев, застенчиво говорит она. – Вы не подскажете, как попасть в «Комнату поцелуев»?

Я улыбаюсь про себя при мысли, что ее впереди ждет нечто совершенно отличное от одинокого путешествия, поджидающего меня. А потом я думаю о том, как я первый раз поцеловала Сэма в бруклинском баре. Вопреки здравому смыслу, я согласилась пойти в город с девушками из клиники. Моя подруга Элейн настаивала, чтобы я надела ее красное платье и накрасила губы ярко-красной помадой в тон. Когда я пришла в клуб, Сэм уже сидел у барной стойки. Его лицо светилось в полутемном прокуренном помещении, словно луч света в тумане. Он улыбнулся; я улыбнулась в ответ. Затем он встал и подошел ко мне. Мы проговорили весь вечер.

Я крепко зажмуриваю глаза, когда ощущаю, как рука Сэма берет меня за подбородок и поворачивает к нему.

– Не знаю, что тебя ждет в Сиэтле, – говорит он, прижимая мои ладони к своим губам и нежно целуя их, – но, пожалуйста, не позволяй ничему омрачить свою любовь ко мне.

Я киваю, вытирая очередную слезинку. Так нечестно. Все это так нечестно. Сэм. Красивый, добрый, способный – во время войны его отправили на канцелярскую работу из-за детской травмы ноги, которая не позволяла ему бегать. Но это не помешало ему влюбить меня в себя, даже при том, что я, учитывая мое прошлое, очень сильно пыталась избежать этого. И теперь он отдал мне свое сердце, а я его почти забрала.

– Не плачь, малышка, – шепчет он мне в ухо. – У меня есть кое-что, что поднимет тебе настроение. – Она засовывает руку в карман своего пальто и извлекает оттуда голубую коробочку от Tiffany & Co, а затем кладет ее мне в руки. – Давай, – говорит он с улыбкой. – Открывай.

Дрожащими руками я развязываю ленточку и поднимаю крышку коробочки. Сквозь слезы я вижу серебряную цепочку. Ожерелье. Я поднимаю его – на цепочке покачивается кольцо с бриллиантом. Оно сверкает в свете вокзальных фонарей, и я открываю рот от изумления.

– Сэм, что это? Ты же не…

На его лице – сдержанная улыбка. Он встает на одно колено.

– Роуз, я знаю, ты говорила мне, что не готова обручиться, но я не мог отправить тебя через всю страну, не сказав, что я к тебе чувствую на самом деле. Я хочу быть с тобой всегда. Я хочу жениться на тебе и создать с тобой семью. И ты знаешь, что я хочу этого всем сердцем.

От кома в горле я не могу произнести ни звука. Его слова, такие прекрасные и неподдельные, проникают неожиданно глубоко в мое сердце.

– Ты не обязана давать мне ответ, – говорит он, вставая. – Просто носи ожерелье и думай обо мне. А когда вернешься, решишь, хочешь ты надеть это кольцо себе на палец или нет. – Он улыбается нервной, мальчишеской улыбкой. – Но я очень надеюсь, что захочешь.

Он так красив тут, рядом со мной. Я протягиваю руку и глажу его по щеке. А по моей собственной щеке скатывается слеза, мне очень не хватает носового платка, чтобы вытереть следы туши, которые, должно быть, уже испачкали мои веки.

– Спасибо, – говорю я. – Хотела бы я дать ответ тебе прямо сейчас, но… я…

Он прижимает палец к моим губам и качает головой.

– Мне сейчас ответ и не нужен. Иди. Делай, что должна. Но возвращайся ко мне. Пожалуйста, возвращайся. – Он снова пытается поймать мой взгляд. – Потому что я не знаю, что мне делать, если ты не вернешься, Роуз.

Я слышу вдалеке свисток и шорох шагов. Повсюду объятия, поцелуи, суматоха. Я тянусь за сумкой.

– Я лучше пойду, – говорю я.

Сэм целует меня еще раз. Я закрываю глаза, понимая, что наша совместная жизнь была бы прекрасна. Она прокручивается, словно кинопленка в моей голове: был бы смех, любовь и так много страсти. И все же над нами еще нависала бы тень…

– До свидания, моя милая, – говорит он, когда я делаю шаг к составу. Раздается еще один свисток, и я понимаю, что должна зайти в вагон, иначе рискую остаться на вокзале.

– До свидания, Сэм, – говорю я.

Покидать его подобно сопротивлению гравитации.

– Ты будешь носить его? – внезапно спрашивает он. – Ожерелье?

Я улыбаюсь и киваю, взбираясь на площадку вагона.

– Конечно буду.

Я протягиваю билет проводнику и прохожу внутрь.

Спальный вагон, где меня ждет крошечное купе с кроватью, – в нескольких вагонах позади. Прямо сейчас я просто хочу сесть, поэтому, положив сумку рядом с собой, я усаживаюсь на сиденье, покрытое грубой красной тканью. Я выглядываю в окно – там стоит Сэм. Улыбаюсь ему через стекло и стискиваю в руке ожерелье.

Если бы он только знал, что я уже ношу чье-то кольцо на своей шее.

Тремя годами ранее

Сиэтл

– Не оборачивайся, но кое-кто тут положил на тебя глаз, – говорит моя лучшая подруга Эльза.

Уже поздно. Солнце зашло, и если я в скором времени не вернусь домой, мама будет волноваться. Но Сиэтл в июле великолепен, температура такая, что можно оставить свой кардиган дома и совершенно не бояться простуды. Поодаль, на площадке, играет музыка. Джаз, под который я обожаю танцевать. Мне нравится, как мои ступни свисают с причала и окунаются в холодную воду озера Вашингтон.

– Ой, ну все, – говорю я. – Никто на меня не смотрит. Кроме того, здесь нет никого, на кого бы я хотела посмотреть. Если я встречу очередного мальчика из сиэтлской подготовительной школы, то меня тут же вырвет.

Нас с Эльзой пригласили на вечеринку, которую устраивает наша более богатая подруга, Мэри, обитающая в районе Уиндермир, где люди живут за роскошными железными воротами и нанимают поваров, экономок, выгульщиков собак и других работников, которые вьются вокруг тебя и исполняют любую твою прихоть. К чести Мэри будет сказано, она не ведет себя, как избалованный ребенок, и никогда так не вела себя. Именно поэтому мы и друзья, наверное. Ей исполняется восемнадцать, и ее родители закатили пышную вечеринку с танцами и музыкой, ледяными скульптурами и шампанским, подаваемым официантами в белых костюмах.

Мэри – некрасивая. У нее невзрачное лицо, а ее жидкие каштановые волосы – постоянный объект тревоги для ее матери. (Однажды я подслушала, как мать Мэри жалуется, что та никогда не найдет себе парня, если не поменяет прическу.). Но то, что она недобирает в красоте, она компенсирует щедростью и добротой. В прошлом году она позаботилась о том, чтобы Анна, малоимущая подруга Эльзы, смогла купить для школы новые платья и книги. Мэри не бросилась напоказ выписывать чек; она просто шепнула хозяину магазинчика, чтобы он записал расходы на ее счет, а потом улыбнулась Анне и украдкой попросила ее ни о чем не беспокоиться.

– Привет, девочки, – щебечет нам Мэри. На ней темно-синее платье, которое выглядит немного великоватым на ее тонкой фигуре. Я представляю себе ее мать, уже подшофе, в своем модельном платье с глубоким вырезом, осуждающую неказистый выбор своей дочери. – Развлекаетесь?

– Праздник просто божественный, – отвечает Эльза.

Мэри смотрит вправо и сама себе улыбается, затем снова поворачивается к нам.

– Я смотрю, вы познакомились с Льюисом и его друзьями.

Эльза улыбается.

– Нет, не познакомились, – говорит она. – Но я только что рассказывала Роуз, что у нее появился воздыхатель.

Я наконец оборачиваюсь и украдкой смотрю на мужчин на лужайке. Их пять или шесть. Они, должно быть, появились на вечеринке позже нас, потому что когда мы пришли, я их не видела. Все в военной форме. Все высокие и гладко выбритые. Один из них улыбается в нашу сторону, но его глаза сосредоточены исключительно на мне. Он как минимум на несколько лет старше и выглядит бойким и нахальным.

– Это Льюис, – шепчет Мэри. – Он просто красавчик, правда?

– Да уж, – говорю я честно и немного оторопело. – Откуда ты его знаешь?

– Наши отцы вместе работают в банке, – отвечает она. – Я росла вместе с ним.

– Ты в него… в смысле, он тебе?..

– Влюблена в него? – Она хихикает. – Роуз, он мне как брат.

Я улыбаюсь.

– Пойдем, я вас познакомлю, – внезапно говорит Мэри. – Его с друзьями отправляют в Европу. Он состоит во Второй танковой дивизии.

У меня глаза расширяются от интереса.

– В смысле, он собирается на войну?

Ребят из школы уже отправляли в Европу. С этим я еще как-то смирилась. Но сейчас? Я ощущаю внутренний трепет, как бывает, когда обнаруживаешь в своем саду прекрасную бабочку и понимаешь, что через три секунды она улетит прочь.

Мэри кивает, и мне кажется, что я вижу вспышку чувства в ее глазах, которая, впрочем, тут же исчезает.

– Конечно, он собирается на войну, глупышка, – говорит она. – Не на потеху же он форму носит. Пойдем, я вас познакомлю. Поверь мне, он тебе понравится.

– Льюис, – говорит она. – Я хотела тебя кое с кем познакомить. Это моя подруга Роуз.

Он делает шаг в нашу сторону. Вблизи он оказывается еще выше, и я ощущаю трепет в его присутствии.

– Привет, – говорит он, глядя прямо на меня.

Я пожимаю протянутую руку. Она сильная, твердая, а еще нежная. Отпускаю ее с неохотой.

Эльза разговаривает с остальными мужчинами, но слов я не разбираю. Я даже почти не замечаю, что рядом со мной – Мэри. На периферии зрения все размыто.

– Вечеринка что надо, – говорит он.

Я улыбаюсь:

– Ага.

К нам приближается официант с подносом с шампанским в руках, и Льюис берет два бокала.

– Твое здоровье, – произносит он, протягивая мне бокал.

– Я, если честно, не пью, – говорю я, улыбаясь. – Да и мама меня убьет, если учует запах алкоголя, когда я вернусь домой.

Он улыбается, вытаскивая пачку мятной жвачки.

– Попробуй это, – говорит он.

Я киваю и прячу в сумочке одну пластинку.

Льюис снова ухмыляется:

– Она ведь не будет винить тебя, если ты выпьешь с солдатом, который убывает на войну?

Я отвечаю ему улыбкой, а затем делаю большой глоток из одного бокала, чувствуя, как розовые пузырьки шипят на языке.

– Прогуляйся со мной, – предлагает он. – Вечер просто чудесный.

Я не вижу Мэри. Должно быть, она поплелась обратно на лужайку, где люди танцуют. Эльза продолжает разговаривать с одним из солдат. Она улыбается мне ободряющей улыбкой: «иди, погуляй с ним».

– Пойдем, – говорю я. – Но только недалеко. Мне скоро уже надо быть дома.

Льюис берет меня за руку и, когда мы проходим мимо фуршетного стола, он утягивает со стола бутылку шампанского и прячет ее, горлышком вниз в задний карман.

– Ну ты даешь, – говорю я со смехом.

– Разве можно обвинять парня в том, что он хочет выпить шампанского с прекрасной девушкой перед тем, как уплыть в неизвестность?

На мгновение у меня замирает сердце – из-за этого незнакомца, из-за его неопределенного будущего. И я улыбаюсь.

– То есть ты хочешь сказать, что это мой гражданский долг?

– Да, мэм.

– Ну тогда ладно, – говорю я, протягивая пустой бокал. – Раз ты так ставишь вопрос.

Он хлопает пробкой и наливает мне в бокал шипучки.

– Куда идем? – спрашивает Льюис. Мы стоим на небольшой просеке, с которой открывается вид на озеро. – Хочешь погулять по пляжу?

– Давай, – отвечаю я, и он снова берет меня за руку.

Мы двигаемся по гравийной дорожке, которая выводит нас на песочный пляж. Нежные серые волны бьются о песочный берег рядом с обугленными остатками костра, который кто-то развел чуть раньше.

– Вон там. – Льюис указывает на большой кусок дерева, зажатый среди камней. – Давай присядем.

Я присаживаюсь рядом с ним и расправляю под ногами свое желтое платье.

– Ну, так ты рос вместе с Мэри?

– Да, – отвечает Льюис. – В детстве я провел здесь много счастливых дней, купаясь у этого берега. Мэри мне как сестра. – Льюис пополняет мой бокал. Я раздумываю, не стоит ли его поставить, но вместо этого делаю еще один глоток.

– Ты имеешь в виду, что никогда не думал о ней как-то по-другому?

Льюис качает головой.

– Я имею в виду, что когда мне было тринадцать или четырнадцать, у меня такая мысль появлялась. Мы тогда плыли в лодке ее отца. – Он усмехается. – Но нет, я никогда ее не любил.

– Хорошо, – говорю я. Я чувствую внутри легкость и воздушность; шампанское ударило в голову. – А что, если она тебя любит?

Льюис трясет головой. В его глазах – какая-то серьезность, тревога, словно я переступила какую-то черту, границу.

– Нет, я бы никогда не стал вводить ее в заблуждение, – говорит он. – Я слишком сильно уважаю ее для этого. Мы с Мэри всю нашу жизнь были друзьями, и я намерен сохранить нашу дружбу.

– Так все и будет.

Он снова улыбается:

– А ты? Встречаешься с кем-нибудь?

Я качаю головой.

– А почему нет? Ты красивая.

– Многие мои подруги выходят замуж, – говорю я со вздохом. – Я не знаю, наверное, я еще не встретила правильного человека. Ну знаешь, как говорят: когда ты встретишь человека, с которым проведешь всю жизнь, ты это поймешь.

Он широко улыбается.

– Колокольчики в голове и все такое?

В этот момент на лужайке раздается звонок к обеду. Родители Мэри и раньше использовали колокольчик на вечеринках, но сейчас у меня от этого бегут мурашки по спине. Наши взгляды встречаются, и я быстро отвожу глаза.

– Значит, ты веришь в любовь с первого взгляда? – спрашивает Льюис.

– Я не знаю, во что я верю, – говорю я. – Наверное, больше всего я боюсь ошибиться в выборе. Или того, что меня бросят.

– Бросят?

– Помнишь, в школе дети выстраивались в линию, когда делились на команды? Ну так вот, меня всегда выбирали в последнюю очередь. Я была маленькая. Я не могла бросить мяч, даже если от этого зависела моя жизнь. Но это все равно было обидно. Обидно, когда тебя выбирают в последнюю очередь или не выбирают вообще.

Льюис улыбается:

– Представить себе не могу, чтобы тебя кто-то не выбрал.

Я чувствую на щеке его взгляд, но не смотрю ему в глаза.

– Ну что, давай выбираться отсюда? – спрашивает он.

– А куда пойдем?

– В «Кабана клаб», потанцуем. Это в центре.

Я представляю, как он поведет меня на танцпол. Только мы двое накануне неизвестности. Неизвестности для него и для меня. Но мы будем танцевать. И я позволю ему крепко обнять себя. Мое сердце начинает учащенно биться, а затем я вспоминаю про маму.

– Но ведь уже поздно, – произношу я.

– Сделай это ради меня, – говорит он. – Это мой последний вечер. Разреши мне просто потанцевать с тобой.

Я улыбаюсь и беру его за руку. Попрошу прощения у мамы позже.

Тремя годами позже

Я чувствую, как кто-то хлопает меня по плечу, и в испуге открываю глаза. И тут же вспоминаю, где я: в поезде на пути в Сиэтл. Конечно же. Я хлопаю по коленям в поисках кольца Сэма, но пальцы его не находят.

Неужели он выпал у меня из рук, пока я дремала?

Мое сердце колотится еще сильнее. В глазах все расплывается, но постепенно взгляд проясняется. В проходе стоит пожилая женщина: высокая и худая, с короткими седыми волосами и добрыми глазами. На взгляд ей примерно столько же, сколько и моей маме.

– Прошу прощения, мисс.

Я выпрямляюсь на сиденье и киваю.

– Да?

– Мне очень жаль вас будить, но вы, кажется, сидите на моем месте.

– Ой, – бормочу я, хватаясь за сумку. – Извините. Я присела на секундочку и… должно быть, прикорнула немного. У меня спальный вагон чуть дальше. Сейчас соберу вещи и уступлю вам место.

– Да все хорошо, – говорит она. – Я просто зашла на предыдущей станции, и, когда увидела вас спящей, решила не будить, поэтому последний час я провела в вагоне-ресторане.

– Я и не думала, что так устала, – говорю я, встряхивая головой.

– У тебя, должно быть, полно забот, милочка, – ласково улыбается она.

– Да, полно, – произношу я.

Она садится на пустое место возле меня.

– Меня зовут Грейс, – сообщает она.

– А я – Роуз.

– Хочешь поговорить о том, что тебя тяготит?

– Да я даже не знаю, с чего начать, – признаюсь я.

Она показывает на ожерелье с кольцом Сэма. Наверное, он весит тысячу фунтов, потому что в нем – тяжелый груз из моего сердца.

– Можешь начать с человека, который подарил тебе это.

– Да, – говорю я, кивая. И понимаю, что хочу поговорить. И хочу рассказать ей о своем самом большом секрете. – Но сначала я должна рассказать вам о кое-чем другом.

Тремя годами ранее

Чуть позже, в полдесятого, мы приходим в «Кабана клаб», прокуренное и тускло освещенное заведение. Людей больше, чем обычно, и я поражаюсь, насколько же здесь много женщин, таких как я, – с солдатами, собирающимися на войну.

Льюис что-то говорит официантке, сидящей на возвышении у входа, и та подает телефон.

– Может, позвонишь своей маме? – спрашивает он. – Чтобы она не беспокоилась.

Я улыбаюсь:

– Спасибо.

Но вместо мамы я набираю номер нашей соседки, мисс Приветт. Я не готова сейчас препираться с мамой. Мисс Приветт – просто прелесть: она сможет передать сообщение маме и даст ей понять, что я в безопасности, но буду поздно.

– Ну вот, – говорю я, подходя к Льюису, который ждет меня возле гардероба. – Все уладила.

Я следую за ним в клуб, и мы находим пустую кабинку, в которую и протискиваемся. Она тесная, и мы еще ближе, чем на пляже. Появляется официант, и Льюис заказывает мартини нам обоим.

– Я никогда не пила мартини, – говорю я с широкой улыбкой.

– Он тебе понравится, – отвечает он. – Он крепкий, но в хорошем смысле. – Он улыбается. – Ну, расскажи мне о себе.

– А что ты хочешь узнать?

Я смотрю, как мужчина в кабинке напротив дает прикурить привлекательной блондинке. И на секунду я чувствую себя чужаком. Я чувствую себя, как раньше, человеком, наблюдающим за происходящим. Неуклюжая школьница с костлявыми коленками, с косичками и с россыпью веснушек на носу. Но я вижу, как на меня сейчас смотрит Льюис. Он самый красивый мужчина, которых я видела вне кинотеатров, и по какой-то неведомой причине он среди всех женщин мира хочет сидеть рядом именно со мной. Мое сердце колотится.

– Ну, я хотел бы узнать, чего ты хочешь в жизни, когда эта чертова война будет позади.

– Ой, даже не знаю, – говорю я уклончиво. – Наверное, то же, что и любая женщина. Счастье. Семью. Защиту.

Он смотрит на меня с удивлением.

– Правда?

– А что тебя так удивляет?

– Не знаю, наверное, я решил, что ты другая, более свободолюбивая.

Я прищуриваюсь:

– Не знаю, что ты под этим подразумеваешь, но я…

– Не распаляйся, – с улыбкой произносит он. – Может, я вижу в тебе то, что ты еще сама не разглядела.

– Что, например? – настороженно спрашиваю я.

На мгновение я чувствую раздражение. Льюис – незнакомец, во всех смыслах. И то, что он, проведя со мной всего один час, думает, что может составить обо мне мнение, кажется мне самонадеянным и немного грубым.

– Ну, – произносит он, указывая на танцпол, где толпа блондинок строит глазки мужчинам, – для начала, ты не похожа на большинство девушек.

– Не похожа? В самом деле?

– Ни чуточки, – продолжает он. – Я думаю, в глубине души тебе хочется чего-то другого.

– И чего же мне хочется, мой мудрый и всезнающий друг? – ухмыляюсь я. – Будь так любезен, сообщи мне.

Льюис принял задумчивый вид.

– Я думаю, что ты слеплена из совершенно другого теста, – произносит он. – Я думаю, что ты скорее уедешь отсюда, чтобы посмотреть мир, чем застрянешь на кухне с фартуком на талии.

Я чувствую, как глаза щиплют слезы, и отворачиваюсь.

– О, извини, – говорит он с тревогой. – Я не хотел расстроить тебя.

Я поспешно качаю головой.

– Ты меня не расстроил. Ты просто… ну… ты просто прочитал мои мысли. – Я вздохнула. – Ты прав. Мне это не нравится, но ты прав. Семейная жизнь пугает меня больше, чем что-либо еще. Наверное, это как-то связано с моими родителями. Моя мама вышла замуж за первого человека, который сделал ей предложение, а он оказался жуликом, который заморочил ей голову, высосал деньги с ее банковского счета, а потом исчез.

– Мне так жаль, – говорит Льюис серьезным голосом. Он хлопает себя по карману рубашки. – Черт, жаль, не могу предложить тебе платок.

Я улыбаюсь сквозь слезы. Я плачу по многим причинам. Из-за того, что идет война. Из-за того, что его слова задели меня за живое. Его слова разбередили воспоминания, оставшиеся рубцами на моем сердце. Мне было шестнадцать, когда я, гуляя по Щучьему рынку[64], увидела, возможно, единственное искреннее проявление любви в своей жизни. Которое я так и не смогла забыть. Оно на самом деле было банальным и при этом проникновенным: возле палатки с сельхозпродуктами пожилой мужчина предложил своей жене носовой платок, когда она, по неизвестной причине, начала плакать. Для меня это навсегда стало олицетворением настоящей любви.

– О чем думаешь? – спрашивает Льюис, чуть склонив голову вправо.

– Просто воспоминание, – отвечаю я. Я хочу рассказать ему об этом случае на рынке. Но я делаю глубокий вдох, вспоминая про свою мать и этот образец огромной любви, который ей не суждено получить. – О моей маме. – Я кивнула. – Она до сих пор его ни в чем не винит. Она ждала его все эти годы с тех пор, как он ушел, забрав все деньги, полученные в наследство от ее родителей. Все до последнего цента. Он оставил ее – нас – ни с чем, а она все равно годами каждый вечер готовила его любимое печенье в надежде, что когда-нибудь он вернется домой. – Я качаю головой. – Не знаю. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь быть столь же преданна кому-то.

– Ты и не должна, – говорит Льюис. – Семейная жизнь не должна быть такой.

– Но ведь все в итоге становятся несчастны. Ты когда-нибудь видел, как родители Мэри ненавидят друг друга? А родители Эльзы? – Я прикусываю нижнюю губу. – Лучше уж умереть, чем жить вот так.

– А мы и не должны, – говорит Льюис.

От его слов мое сердце начинает бешено колотиться.

Он что, только что произнес «мы»?

Он берет мою руку, прежде чем я смогла перевести дыхание или решилась ответить.

– Мы можем жить по своим правилам. Мы можем создать нашу собственную прекрасную, идеальную семейную жизнь, лучше которой еще никогда не было.

Я с трудом сглатываю ком в горле.

– О чем ты говоришь? Мы же даже не знаем друг друга.

Он улыбается и указывает на свое сердце.

– Нет, знаем.

И я тоже знаю. Колокольчики прозвенели. И теперь в моих ушах раздается пение хора. Льюис прижимает свои губы к моим. И я уверена – это должна быть любовь.

Уже поздно, но мы знаем, что контора мирового судьи будет открыта. Тысячи лучших мужчин Сиэтла уходят утром в море, а когда мужчины уходят в море, бывают бракосочетания. Массовые бракосочетания.

Мы с Льюисом стоим вместе в очереди среди дюжин таких же парочек, которые целуются, плачут и крепко обнимают друг друга. И когда подходит наша очередь расписаться в свидетельстве и обменяться клятвами, мы делаем это без колебаний.

– Не могу поверить, что мы только что это сделали, – произношу я, когда мы рука в руке выходим из конторы.

– А я могу, – говорит с улыбкой Льюис. – Я только что женился на девушке моей мечты.

Я улыбаюсь, когда он снова заключает меня в объятия. Поодаль светятся огни отеля «Олимпик». От напитков из «Кабана клаб» я ощущаю тепло и легкость в теле.

– А теперь я отведу свою жену в лучший отель города.

Свою жену.

Я визжу от восторга. Он берет меня за руку, и мы вместе идем в отель.

Я открываю глаза на следующее утро. Голова раскалывается. Я потираю лоб и жмурюсь от солнечных лучей, льющихся сквозь тонкие шелковые занавески на окнах. В голове постепенно всплывают события прошлого вечера. Шампанское. «Кабана клаб». Страстные поцелуи Льюиса. Мартини. Мировой судья. Мои глаза распахиваются. Я поворачиваюсь вправо. Где Льюис? Я слышу, как откуда-то доносится свист. Из ванной? А затем на пороге появляется он.

– Доброе утро, милая, – говорит Льюис. Я натягиваю одеяло выше, прикрывая свое нагое тело. Он застегивает рубашку на своей военной форме; волосы все еще влажные после душа. – Решила наконец проснуться?

Он лег на кровать рядом со мной, опершись на локоть.

– Мы что… на самом деле?..

Он улыбается.

– Да. – Он указывает на большое кольцо на моем левом безымянном пальце – его золотой перстень с красным камнем. Мужское кольцо. – Привет, миссис Хэтэуэй.

На мгновение я ощущаю панику, и хоть я пытаюсь скрыть свои чувства, я понимаю, что Льюис это видит.

– Что такое? – спрашивает он. – Пожалуйста, только не говори мне, что ты считаешь все это ошибкой, потому что… я не могу уйти на войну с мыслью, что моя жена не хочет…

– Нет, – быстро перебиваю я его. – Нет, просто это все так неожиданно. Конечно же, я счастлива. – Я заставляю себя улыбнуться. – Я же только что вышла замуж за самого красивого мужчину в Сиэтле.

У него на губах снова расцветает улыбка. Он целует мои губы, затем шею. Он притягивает меня к себе, и я не сопротивляюсь. Ведь он мой муж.

– Обещай, что будешь мне писать, – умоляет меня Льюис.

– Конечно буду, – говорю я. – Напиши мне, как только окажешься в Европе, чтобы я знала, что ты благополучно добрался.

Он целует мою руку.

– Ты сделала меня самым счастливым человеком на земле.

От этих слов я начинаю думать, что не сделала никакой ошибки прошлым вечером. Начинаю думать, что наша ночь, наша встреча – все это было предопределено. Это должно было произойти. Конечно, должно было.

– Да?

– Да. Ты подарила мне самый лучший подарок. Свою любовь.

– Так же, как и ты, – произношу я.

Я слышу гудок парома и вспоминаю обрывки того, что он мне рассказывал о своем предстоящем путешествии. Льюис со своими товарищами доберутся до Бремертона на пароме, затем сядут на военный корабль, который доставит их до следующего пункта назначения где-то в Тихом океане, прежде чем они в конце концов достигнут Европы.

На паромном причале играет тихая музыка, и я тут же узнаю песню: «До скорой встречи» – ту самую, что играла прошлым вечером на лужайке у дома Мэри.

Слезы жгут мои глаза, а Льюис в последний раз заключает меня в объятия.

– Мы скоро увидимся, – шепчет он. – И проведем всю жизнь вместе. Такую жизнь, о которой пишут книги.

Я киваю. Я тоже этого хочу. И я надеюсь, что он прав.

Тремя годами позже

Грейс улыбается мне. Я чувствую облегчение из-за того, что она не осуждает меня, услышав мою историю.

– Так, значит, ты «военная невеста»?

Я киваю.

– Но я никогда никому об этом не говорила. Ни единой душе, даже своей лучшей подруге дома.

– А почему нет?

– Наверное, отчасти потому, что я даже сама в это не верила. Это случилось так быстро. Так легко было просто притвориться, что этого никогда не происходило, и жить дальше.

– Вы писали друг другу, как собирались?

– Поначалу – да, – отвечаю я. – Но потом стали писать реже, особенно когда я познакомилась с Сэмом. Я просто чувствовала себя такой виноватой. Поверьте мне, я сотни раз признавалась во всем в письмах к Льюису, но никогда не отправляла их. Мне казалось, что это было несправедливо – сообщать такие новости, когда он где-то на поле боя. – Я покачала головой. – Вот почему я и еду в Сиэтл. Рассказать ему… обо всем.

– И что же ты от него хочешь, милочка?

Я вздыхаю.

– Чтобы он меня простил. Ну и, наверное, расставить все точки над «i». Надеюсь, что он тоже хочет забыть о прошлом.

– А ты именно этого хочешь? Забыть о прошлом?

– Думаю, да, – говорю я. – Меня в Нью-Йорке ждет чудесный мужчина.

– Милочка, разве ты не видишь?

– Вижу что?

– Всегда будет мужчина, который тебя ждет, – говорит она. – Но нельзя ставить жизненно важные решения в зависимость от каждого мужчины, который тебя ждет. – Она приложила руку к своему сердцу. – Ты должна делать то, чего хочет твое сердце. Хотела бы я сама усвоить этот урок много лет назад, до того, как потратила половину своей жизни, делая то, чего другие хотели от меня.

Я пытаюсь сдержать слезы.

– Я даже не знаю, могу ли я доверять своему сердцу, – говорю я.

– Конечно можешь. Любовь – странная вещь. Мы думаем, что знаем, чего хотим, и так часто ошибаемся или отвлекаемся. Но если спрашивать у своего сердца чаще, все будет совершенно по-другому.

– Если бы все было так просто, – вздыхаю я.

– На самом деле это просто, – говорит она. – Ты просто должна научиться видеть. Тонкости настоящей любви настолько скрытые, что иногда мы не можем различить их, пока не остановимся и не приглядимся получше. А они есть. Тебе просто нужно захотеть увидеть их.

– Я не знаю, – говорю я обескураженно. – Каждый раз, когда я закрываю глаза и вижу лица Сэма и Льюиса, я ощущаю грусть и тревогу.

– Сейчас у тебя появилось великое благо – время, – продолжает Грейс. – Целая поездка для того, чтобы просто откинуться на сиденье и слушать. Твое сердце пытается подсказать тебе правильный выбор; тебе лишь надо прислушаться к нему.

Я выглядываю в окно и позволяю стуку колес утихомирить беспокойные голоса в моей голове – те, которые говорят мне, что я никогда не буду любима, никогда не буду счастлива. И на мгновение все стихает. Грейс права – моему сердцу есть что сказать. И я наконец слушаю.

– Доброе утро, – здороваюсь я с Грейс.

Я нашла ее в вагоне-ресторане: она ссутулилась над яйцом пашот и тарелкой с тостом.

– Доброе, – отвечает она. – Хорошо спала?

– Без задних ног. Мне приснился очень странный сон. Сэм и Льюис ехали на разных машинах по трассе и столкнулись. И оба погибли.

– Как символично, – произносит Грейс, отпив кофе.

Я выглядываю в окно на пустынный, скучный ландшафт Среднего Запада и качаю головой.

– Понятия не имею, что бы он мог значить.

Грейс кивает.

– Думаю, он тебе о многом говорит. Думаю, ты боишься остаться одна, как твоя мать. – Она кладет свою ладонь на мою руку. – Не бойся этого, милочка, хорошо?

– А вы? – спрашиваю я. – Вы когда-нибудь были счастливы в любви?

Грейс на секунду задумывается.

Делает еще один глоток кофе, а затем ставит чашку на блюдце.

– Да, много лет назад я встретила одного мужчину. Я вышла за него замуж, потому что полагала, что должна это сделать. – Она поднимает руку и заправляет за ухо непослушный локон волос, и в этот момент я замечаю едва заметную тень – синяк? – под манжетой ее рукава. – В те времена я многое делала, потому что думала, что должна это делать. – Она качает головой. – Я вышла замуж за Билла, потому что не нашла довода против. Он был красивый, богатый. А потом у нас появились дети, и у меня не было выхода, даже когда он стал бить меня.

– Мне очень жаль, – шепчу я. – Я тут со своими пустяками, когда у вас все гораздо серьезнее.

– Ну, – говорит Грейс. – Я-то с этой жизнью закончила. Я в конце концов набралась смелости уйти от него, продолжить жить дальше. Жаль, что я не решилась сделать этого много лет назад. Я думала, что оставаться и страдать – это благородно. Нет, не благородно. Может, у меня впереди не так много лет, но я собираюсь прожить их на полную катушку.

К столику подходит официант, и я заказываю чашку кофе, а потом Грейс снова обращается ко мне:

– Как только я вчера тебя увидела, сразу узнала в тебе себя. Сразу заметно, что у тебя внутренний конфликт. Словно ты убеждена, что есть жизнь, которой ты должна жить, но в то же время есть жизнь, которой ты отчаянно хочешь жить.

– И если вы правы, – говорю я, – что же мне делать?

– Думаю, тебе придется сделать то же, что и я. Думаю, тебе придется пройти сквозь огонь, сделать то, что тебя больше всего страшит. Разбить свое сердце. А потом вновь собрать его.

– Хотела бы я быть такой же смелой, – произношу я.

– Ты такая и есть, – отвечает Грейс. – Ты просто об этом еще не знаешь.

Проходит еще один день, а я ни на шаг не приблизилась к решению той неразберихи, которой является моя жизнь. Этим утром мы пересекли Айдахо. Сиэтл уже ближе. Я обнаруживаю Грейс с книгой на ее месте и сажусь рядом.

– Завтра мы будем в Сиэтле, – сообщает она.

– Я знаю, – отвечаю я. – Я не уверена, хочу ли я туда, или мне было бы лучше остаться в этом поезде навсегда. Есть что-то успокаивающее в том, чтобы остаться в неопределенности, правда ведь?

– Правда, – говорит Грейс. – Я оставалась в ней на протяжении тридцати пяти лет своей семейной жизни. Но вот что я хочу тебе сказать: когда все уже позади, я так рада, что сбежала на этом поезде.

Я киваю.

– А что насчет будущего? Думаете, вы еще выйдете замуж?

– Нет, – без промедления отвечает она, и тут же ее губы складываются в лукавую улыбку. – Но я ведь могу завести любовника.

Я мысленно улыбаюсь мысли об этой женщине возраста моей мамы, которая мечтает о подобных вещах, и восхищаюсь ее свободолюбием. И даже завидую этому.

– Но уверяю тебя, любой мужчина, который выберет меня, должен будет соответствовать строгим критериям.

Я усмехаюсь:

– Критериям?

– Да, – отвечает она с такой уверенностью, будто тщательно обдумывала это годами. – Он должен быть джентльменом во всех отношениях. Никакого алкоголя. Не выношу то, во что превращаются мужчины, когда выпьют. Он должен подвигать стул, когда я сажусь за стол. Он должен уметь развеселить меня, должен любить книги и болеть морской болезнью. Потому что я хочу, чтобы он взял меня в плаванье. А когда я чихаю, он должен говорить: «Будь здорова» и предлагать мне платок.

– Поддерживаю, – говорю я с улыбкой. – Думаете, вы когда-нибудь найдете этого мистера Совершенство?

– Уверена, что найду, – отвечает она.

– Откуда у вас такая уверенность?

– Просто я верю в горшочки с золотом на конце радуги[65]. И я очень много путешествовала в своей жизни. Я пережила множество штормов. И в конце все должно быть прекрасно. И я знаю, что мой мужчина меня ждет.

Я улыбаюсь:

– Но вы за него не выйдете.

– Я за него не выйду, – с ухмылкой повторяет она. – Но мы чудно проведем вместе время.

Пятый день. Мои ноги одеревенели от сидения, и я горю желанием поскорее снова оказаться на твердой почве. Вокзал уже близко; я чувствую вокруг себя сырой воздух Сиэтла. Вечнозеленые деревья тянутся вдоль путей, и когда их сменяет знакомое очертание Сиэтла, мое сердце начинает учащенно биться.

Льюис скоро появится здесь. Много месяцев назад в письме он планировал этот день, наше воссоединение. В моей голове и моем сердце – сплошная эмоциональная неразбериха. Что я скажу? Что я сделаю, когда увижу его?

Я поворачиваюсь к Грейс с нервной улыбкой. Она сжимает мою руку.

– Ты уже приняла решение, – говорит она. – Доверься ему.

– Приняла?

– Да. Ты можешь, конечно, терзаться сомнениями, но для тебя все будет предельно ясно.

– Надеюсь, вы правы, – говорю я.

Я открываю свою пудреницу и припудриваю нос, затем подвожу губы красной помадой.

Грейс невозмутимо улыбается. Так, словно читает мои мысли.

– Когда ты его увидишь, ты будешь знать, что сказать.

– А вы? – спрашиваю я. – Когда вы отсюда уезжаете?

– Ну, – отвечает она. – Я увижусь со своей сестрой, а что дальше – пока не знаю. Я всегда хотела поехать в Канаду. Может, так и сделаю.

– Обязательно. Вы будете мне писать?

– Да, – говорит она, извлекает из своей сумочки клочок бумаги и пишет на ней свой адрес. – Пришли мне письмо, когда осядешь – где бы это ни произошло, – и я буду тебе туда писать.

Я киваю и убираю лист в свою сумочку.

– Следующая станция Сиэтл, Вашингтон, – сообщает из передней части вагона проводник.

Путешествие было долгим. В каком-то смысле, оно длилось целую жизнь. Я уже не та женщина, какой была на Центральном вокзале. У меня два кольца от разных мужчин, но я могу отдать лишь одно сердце. Впереди вокзал «Кинг Стрит». Я выйду на платформу, и там меня будет ждать Льюис. Я улыбаюсь, вспоминая вечер нашей встречи, вспоминая, как он всматривался в мое лицо. Как он встал на одно колено и задал мне вопрос, который должен был навсегда изменить мою жизнь. Как я сказала «да», не представляя, куда это меня приведет. Я больше не сомневаюсь. Льюису было суждено стать частью моей жизни; теперь я это знаю.

Поезд ползет все медленнее и наконец останавливается.

– Ну вот и все, – говорю я Грейс.

– Удачи, милочка, – отвечает она, обнимая меня. – И не забывай: что бы ни произошло, ты – хозяйка своей судьбы. Ты, и никто другой.

Хотела бы я ей поверить. Хотела бы. Но мне кажется, что моя жизнь выходит из-под контроля, как потерявший управление поезд. Я не знаю, куда я направляюсь, откуда пришла, какие опасности ждут за углом.

– Поверь мне, – говорит Грейс. – Мы, женщины, сильные. Мы можем столкнуться с самым худшим и все же продолжить двигаться вперед. Когда ты поймешь, как использовать эту силу, ты поймешь, что ты можешь справиться с чем угодно, – она подмигивает мне, – и даже с тяжелым решением.

Я киваю, а она берет свой чемодан и выходит в коридор.

– Жду не дождусь твоего письма. Интересно будет почитать о следующем этапе твоего приключения.

Я улыбаюсь:

– До свидания, Грейс.

– До свидания, Роуз.

И она уходит. И я снова в одиночестве. Я выглядываю в окно на вокзал «Кинг Стрит». Мимо снуют приезжие. Я всматриваюсь в толпу, но Льюиса не вижу. Пока не вижу.

– Мэм, пора выходить, – говорит проводник.

– Ага, да, я уже выхожу, – произношу я. Но хочу сказать: «Я не готова выходить. Я хочу еще ненадолго остаться в поезде. Я хочу слышать только стук колес и мысли в своей голове. Я хочу остаться в этом поезде, пока не пойму, что мне делать».

Но я могу так никогда и не понять, что же мне делать. С этим неспокойным чувством я выхожу на платформу.

Как же приятно вновь оказаться на твердой земле. Мне нужно успокоиться. Я делаю несколько шагов, затем опускаю чемодан на землю. Смотрю вправо, влево. Льюис должен быть где-то здесь. Конечно, он может и опоздать. Нужно найти скамейку и немного подождать. Он придет, как и написал.

Я подхожу к скамейке возле билетной кассы и сажусь. Проходит минут, пять, десять. Я смотрю на старые часы на стене над головой. А затем слышу объявление по громкоговорителю и свое имя.

– Внимание, мисс Роуз Уэллингтон. Внимание, мисс Роуз Уэллингтон. Пожалуйста, подойдите к билетной кассе для получения сообщения.

Я вскакиваю. Сообщение? Для меня? Оно точно от Льюиса, где он объясняет, что опаздывает и скоро будет. Он застрял в пробке. Или, быть может, машина сломалась. Я помню, какой он красивый. Я помню эти глаза. Я могу представить себе жизнь с Льюисом. Хорошую жизнь. Мое сердце начинает биться быстрее. Я собираюсь с духом и иду к кассе.

– Я Роуз Уэллингтон, – говорю я мужчине за стеклом. – У вас для меня сообщение?

Мужчина смотрит на меня сквозь очки, а затем равнодушно передает мне конверт с моим именем, напечатанным на лицевой стороне.

– Мы получили телеграмму на ваше имя, – сообщает он.

Я киваю и беру конверт из его рук. От вида моего имени на конверте сердце начинает биться чаще. Только два человека знали, что я прибуду в Сиэтл на этом поезде. Сэм и Льюис. Я с трудом сглатываю, надрываю край конверта, и в этот момент слышу свое имя. Это его голос.

– Роуз?

Я оборачиваюсь и вижу Льюиса. Он еще красивее, чем раньше – а я считала, что такое невозможно. На его висках появились седые пряди (я помню, как он говорил мне, что мужчины в его семье седеют в двадцать с небольшим). Он приобрел более благородный и умудренный вид.

Я бегу к нему и обвиваю его шею руками. Он отстраняется и смотрит себе под ноги.

– Льюис? Что случилось? – Мое сердце бешено колотится. Он отводит глаза, а потом смотрит на меня. Его взгляд отстраненный и полный противоречия. И я понимаю, что для него любовь ушла. Колодец пересох. Я отступаю назад. – А, я поняла.

– Я хотел сказать тебе, – произносит он. – Я столько раз пытался написать тебе об этом в письме, но не мог набраться смелости. Я не хотел разбить твое сердце.

Я думаю о Сэме. Я думаю о том, как я флиртовала с ним, пока Льюис был на войне, пока он, судя по всему, был мне верен. Любил меня. Я не имею права злиться. Я не имею права чувствовать себя обиженной. Я сама все это спровоцировала. Возможно, он почувствовал это в письмах. Возможно, он знал, что я не полностью принадлежу ему. И все же сейчас, когда я стою и вижу его перед собой, я хочу отдать ему все, что имею, каждую частичку себя, каждую клеточку моего существа. Я хочу попробовать еще раз. Однако он уже не хочет этого принимать. Он уже не хочет меня.

Я оглядываюсь по сторонам и вижу в толпе знакомое лицо.

– Роуз! – восклицает Мэри, бросаясь к нам.

Она улыбается, и я улыбаюсь в ответ. В этот болезненный миг так приятно видеть знакомое лицо. Она тоже изменилась. Ее прежняя ученическая неуклюжесть исчезла. Она превратилась в элегантную, красивую женщину. Она теперь пользуется косметикой, а ее короткие волосы изящно вьются вокруг головы. Ее мама, должно быть, довольна. Мэри обнимает меня, а затем неуверенно смотрит на Льюиса.

– Так вы поговорили? Ты ей сказал? Я рада, что все позади.

Я в смятении смотрю на нее.

– О чем ты?

– Мэри, – произносит Льюис. – Я ей еще не сказал. Ты можешь дать нам еще немного времени?

– Ой, – отвечает она. – Да, конечно. Я… – Она поворачивается и уходит в глубь вокзала, оставляя нас снова вдвоем.

Льюис потирает лоб.

– Я не хотел, чтобы так все произошло. Я хотел сказать тебе раньше. Послушай, Роуз, я даже не понял, как это случилось. В смысле, она всю жизнь была для меня как сестра, а когда я в прошлом месяце вернулся домой, она… ну… я понял, что случилось что-то большее. И это случилось очень давно, просто я был слишком глуп, чтобы это заметить.

– А, – снова произношу я. У меня ощущение, будто кто-то взял ведро ледяной воды и вылил мне его на голову. Я в полном потрясении. Я чувствую, как внутрь пробирается холод. – Конечно. Ну, я…

– Пожалуйста, не злись на нас, – говорит он. – Это разобьет Мэри сердце. Она так переживала о том, как ты воспримешь новости о нашей помолвке.

– Вашей помолвке, – бормочу я. Слова буквально обжигают мне губы.

– Я не жду, что ты простишь меня, или нас, прямо сейчас, – говорит он. – Но я надеюсь, ты когда-нибудь найдешь в себе силы сделать это. Это все, о чем я прошу. Это, и еще подписать бумаги на развод.

Он вынимает из кармана своей куртки тонкую стопку бумаг и протягивает ее мне.

Развод. Слово ранит мое сердце неожиданно сильно.

– А, ну да, – говорю я. – Мы же женаты.

Я достаю ручку из сумочки и небрежно расписываюсь на последней странице.

– Вот, – говорю я, возвращая ему бумаги.

– Наверное, пришло время прощаться? – спрашивает Льюис.

Я киваю, поднимаю свой чемодан, а затем протягиваю ему ожерелье с его перстнем.

– Прощай, Льюис.

– Не уходи вот так, – говорит он.

– Мне больше нечего сказать.

И я ухожу прочь, в дальний угол вокзала, где нахожу место и утыкаюсь лицом в ладони.

Я никак не могла предвидеть подобного. Никогда!

И что теперь? Устраивать жизнь здесь? Вернуться в Нью-Йорк? Нужно ли мне пытаться спасти то, что у нас было с Сэмом? Будет ли это честно по отношению к нему?

Я долго размышляю о мужчине, которого оставила в Нью-Йорке; мужчине, который так отчаянно любит меня. С Льюисом я провела всего одну ночь. Наши отношения были всего лишь мимолетным ухаживанием, дополненным письмами и безотчетным страхом войны. Было ли это в самом деле? А с Сэмом у нас все было по-настоящему. Крепким. Долговременным. Как же глупо с моей стороны, что я этого не видела. И вот теперь я сижу в одиночестве на железнодорожном вокзале.

Я выхожу наружу и поднимаю глаза на облачное сиэтлское небо, затем изучаю здания, выстроившиеся вдоль холмистой улицы, которая ведет вниз к Пьюджет-саунд[66]. О, Сиэтл, я всегда буду любить тебя, но для меня здесь ничего сейчас нет, уже нет. Мама, да. Я бы написала ей. Я бы рассказала про Сэма; она бы, конечно, полюбила его. Мы бы пригласили ее в Нью-Йорк после свадьбы. Я бы показала ей статую Свободы. Эльза бы скучала по мне, но она сейчас занята своим мужем и двумя детьми, мальчиками-двойняшками. Я улыбаюсь про себя. Я поеду домой, в Нью-Йорк. Я поеду к Сэму.

Моему Сэму.

Я бегу к билетной кассе. Следующий поезд до Нью-Йорка отправляется через час. Я покупаю билет.

– Извините, мисс, – говорит мужчина за стойкой. – А разве вы только что не приехали из Нью-Йорка?

– Да, – отвечаю я.

– И уже едете обратно? Так скоро?

Я киваю и улыбаюсь.

– По всей видимости, иногда нужно проехать через всю страну, чтобы разобраться в своих чувствах.

Он пожимает плечами и возвращается к своей работе, и в этот момент я вспоминаю про телеграмму. Я так сильно была сбита с толку, увидев Льюиса, что совсем о ней забыла. Я вытаскиваю конверт из сумочки и снова смотрю на него. Возможно, Льюис хотел, чтобы новость настигла меня в Нью-Йорке, а телеграмму переправили в Сиэтл. Хочу ли я вообще читать ее? Хочу ли я снова пережить боль от его ухода? Я хочу выбросить его с мусорную корзину по дороге, но вместо этого решаю отогнуть край конверта. Прочитав первые несколько слов, я теряю дар речи.

«ВЕСТЕРН ЮНИОН»

«Дорогая Роуз.

Я сестра Сэма Джерхарта, Джейн. Он рассказывал мне о тебе до того, как сделал тебе предложение. Он говорил, что встретил самую чудесную девушку и что ты мне полюбишься. К несчастью, в тот вечер, когда ты уехала на поезде, его такси сбил грузовик, и Сэм погиб. Я убита горем, и, уверена, ты тоже. Мне очень жаль».

– Нет! – кричу я, а затем крик переходит в глубокий гортанный плач. – Нет, только не Сэм. Только не Сэм.

Телеграмма выскальзывает у меня из рук и падает к моим коленям.

Год спустя

Мама достает носовой платок и слегка касается своих глаз.

– Ты уверена, что готова вернуться в Нью-Йорк? Ты, наверное, ужасно переживаешь.

Она не хочет со мной расставаться. Да и я не хочу уезжать. Я лишь знаю, что уже пора. Сестра Сэма, Джейн, предложила отдать мне некоторые вещи Сэма, да и я скучаю по энергетике большого города. Быть может, я даже запишусь в вечернюю школу и воплощу свою мечту написать роман.

– Мама, пожалуйста, – говорю я. – Не плачь. Все будет хорошо. Я буду звонить тебе каждое воскресенье. Буду писать тебе.

Она кивает.

– Да. Я знаю, что будешь. Ты ведь теперь взрослая женщина. Нечего мне беспокоиться о тебе.

– Вот и правильно, – произношу я с улыбкой.

Я должна быть сильной за нас обеих.

Я целую ее в щеку и поднимаюсь в вагон. Я думаю о Грейс и нашей беседе длинною в целую страну, пока пробираюсь в вагон-ресторан и заказываю клаб-сэндвич и кока-колу. Вспоминаю, насколько запутавшейся была, насколько неуверенной. Я достаю из сумочки набор для письма и пишу ей письмо.

«Дорогая Грейс.

Извините, что не писала так долго. Надеюсь, что вы меня еще помните. Я тогда была в ужасном положении, и вы меня выслушали. Вы придали мне сил. Во многом именно вы заставили меня поверить, что я могу справиться с любой бедой. А беды не заставили себя ждать. Льюис влюбился в другую женщину – ко всему прочему, это была моя подруга. А затем я получила телеграмму, в которой было сказано, что Сэм погиб в автокатастрофе. Я думала, что мое сердце не выдержит всей этой боли. Она была настолько глубокой, настолько резкой. Но я часто думала о вас весь прошедший год. Я вспоминала ваши слова о внутренней силе. И благодаря вам я нашла эту силу в себе. И вы оказались правы. Как только я поняла, как использовать эту силу, я поняла, что переживу любые невзгоды. И я со всем справилась. Спасибо вам, Грейс. Спасибо за то, что поделились этой мудростью, что верили в меня, и более всего за то, что стали другом для незнакомки в поезде, которая так отчаянно нуждалась в собеседнике.

Пожалуйста, пишите мне. Я сейчас в поезде, возвращаюсь в Нью-Йорк для второй главы своего путешествия. Жаль, что вас нет рядом.

С любовью,

Роуз

P. S. Надеюсь, вы нашли свой горшочек с золотом».

В тот момент, когда я убирала письмо в конверт, кто-то произнес:

– Извините.

Я поднимаю глаза и вижу возле своего столика мужчину со светло-каштановыми волосами. Примерно моего возраста, одет в коричневый костюм. Его голубые глаза кажутся мне на удивление знакомыми. Мы встречаемся взглядами, и он слегка краснеет.

– Извините, что тревожу вас, – произносит он. – Вы не будете против, если я сяду за ваш столик. На этом поезде свободных мест не найти.

Я улыбаюсь:

– Конечно.

– Меня зовут Грэм, – говорит он, протягивая руку.

– Роуз, – представляюсь я.

Во время еды мы разговариваем, затем Грэм улыбается. Он вынимает из кармана пиджака носовой платок и протягивает его мне.

– У вас в уголке рта осталось немного кетчупа.

Я улыбаюсь, слегка покраснев, и ищу салфетку, но официант мою уже забрал.

– Спасибо, – говорю я, вытирая платком рот. Я сворачиваю его пополам и возвращаю. Улыбаюсь, вспоминая, с какой любовью старик на рынке в Сиэтле дал свой платок жене.

– Мой дедушка всегда говорил, что мужчина никогда не должен выходить из дома без ремня, бумажника и носового платка.

– Думаю, мне бы ваш дедушка понравился, – говорю я.

– Обязательно понравился бы, – отвечает он. – Он умер в прошлом году. Но до этого он с моей бабушкой каждый день ходил обедать на рынок. Он называл это свиданием.

– На Щучий рынок?

– Да, – говорит он. – Я по нему скучаю. И бабушка скучает. Я думаю, если бы я мог хоть каплю походить на него, я был бы на правильном пути.

Я смотрю, как Грэм укладывает свой носовой платок обратно в карман, и думаю о словах Грейс. «Тонкости настоящей любви настолько скрытые, что иногда мы не можем различить их, пока не остановимся и не приглядимся получше. А они есть. Тебе просто нужно захотеть увидеть их».

Я улыбаюсь своим мыслям.

– Что такое? – спрашивает Грэм.

– Я просто кое-что поняла, вот и все, – отвечаю я. – Кое-что, что я очень долго пыталась разгадать.

Грэм с недоумением смотрит на меня. В динамиках над нами начинает играть «До скорой встречи». От голоса Бинга Кросби, как и прежде, сжимается сердце. Я думаю о Льюисе. Думаю о Сэме. Думаю об их роли в моем путешествии, которое привело меня в этот поезд, на это место, в этот момент. Призраки прошлого навсегда останутся со мной, как бывает у каждого из нас. На своем пути мы забираем с собой частичку всего, что попадается нам на пути, и всех, кто нам встречается. Возможно, это и делает нашу жизнь столь насыщенной, столь полной. Жизнь – это карта с линиями и кружками, отмечающими выбранные нами на свой страх и риск дороги.

И вот я здесь, сижу за столом вагона-ресторана с мужчиной, который только что предложил мне свой носовой платок.

– Это может прозвучать безумно, – говорит Грэм, потирая едва заметную щетину на своем подбородке, – но не хотите поужинать со мной, когда мы приедем в Нью-Йорк?

– С удовольствием, – отвечаю я.

Наши взгляды встречаются, и я не в силах отвести глаз. И что-то шевелится в моей душе. И я каким-то образом просто знаю.

Буду гулять одна

Эрика Робак

Моей бабушке Мари Эрнан

Я вижу себя повсюду. В бросаемом украдкой взгляде, в беспокойном поведении, в опущенных глазах, во вздрагивании при любом человеческом прикосновении. Тело не может не опасаться после всей пережитой боли.

Вон та девушка со шваброй в руках у трапа, ведущего в нижний вестибюль Центрального вокзала: меня не волнует, что она не смотрит в глаза носильщику, который шепчет ей что-то на ухо. Постоянно оглядываясь на толпу, он шипит на нее, сжав пальцами худую ручку. Я же молча осуждаю ее, думая про себя: «Мой, по крайней мере, на публике себе такого не позволял».

Нам всем нужно убеждать самих себя, что мы лучше, чем кто-то еще.

Затем появляются другие – прямо противоположные, как отражение зеркал в комнате смеха.

Это парочка прилежных учеников: юноша и девушка, прижимающие к своей груди книги, оба в толстых очках и одежде, которая выдает их бедное происхождение, – практичная коричневая шерсть, отделанная грубой нитью. Они сидят у подножия западной лестницы главного вестибюля, не обращая внимания ни на пробегающих мимо них пассажиров, ни на холодный мрамор под ними. Они не видят никого вокруг, только друг друга. Он открывает книгу и, слегка краснея, начинает ей читать. Она неотрывно смотрит на него, почти касаясь его лица своим. Ее худые ручки, словно бабочки, порхают у лба, смахивая шаловливые завитки волос; глаза распахнуты от страсти к этому искреннему юноше. Любовь делает их прекрасными.

Внезапно я стыжусь своей ярко-красной помады, волнистых черных волос, зеленого шелкового платья, которое я надела, потому что оно идет к моим глазам, и мне это нравится. Я была удивлена, когда он купил мне его. Только для особых случаев, сказал он тогда.

Проходя мимо юных влюбленных, я слышу голос молодого человека. Он уверенней, чем я могла бы предположить, словно чтение чужих слов придает ему сил.

– «Mon enfant, ma soeur, Songe à la douceur, D’aller là-bas vivre ensemble!»[67]

Я не говорю по-французски, но я чувствую искренность в том, что он читает. Почему-то я уверена, что они решили читать для своего совместного удовольствия именно эти книги именно в этом месте.

– Мама, – произносит малыш, держащий меня за руку. – Мама.

Он некоторое время уже звал меня, но я слишком сильно отвлеклась, чтобы обратить на это внимание. Опустив глаза, я вижу, что мой трехлетний сын уставился на меня. Этот милый человечек всегда знает, как вырвать меня из моих мыслей в реальный мир, как обратить внимание на насущные проблемы.

– Я хочу есть.

Я не говорила Тимми, почему мы сегодня сюда приехали. Я собираюсь это сделать прямо перед тем, как он встретится со своим отцом впервые с тех пор, как ему исполнилось пять месяцев. Мой сын имеет очень расплывчатое представление о мужчине, давшем ему жизнь. Дома, на пристенном столике, стоит фотокарточка Митча, красивого и сурового, в военной форме; в гардеробе рядом с моей одеждой соседствует вереница мужских сорочек и плиссированных брюк; на стене напротив входной двери в нашу квартиру висит сложенный и обрамленный в рамку флаг с воинского захоронения его отца. Это последнее, что мы видим, когда выходим, и первое, что бросается в глаза, когда входим. Митч говорит, что флаг – это знак доблести и силы, идеальный образ его отца. Проходя мимо него, я всегда выпрямляю грудь.

Я веду Тимми мимо огромного флага, висящего между двумя табло отправления поездов в главном вестибюле, остановившись на секунду, чтобы обратить на него внимание сына. Я размышляю о том, насколько по-другому выглядит этот медленно развевающийся над пассажирами флаг в развернутом виде. Он больше похож на приглашение, чем на команду. Я еще раз бросаю взгляд на возлюбленных у подножия лестницы, где он продолжает читать, а она – смотреть, как он читает, и меня бросает в жар от зависти.

Круглые часы «Тиффани» в центре просторного помещения показывают час дня. Через час прибывает поезд. Неудивительно, что Тимми голоден. Бедняжка еще и без дневного сна остался. У меня на лбу выступает пот, и я вытираю его своим носовым платком, умоляя про себя Господа Бога, чтобы Тимми не устроил истерику в первый день, когда Митч окажется дома. Я смотрю на платок, украшенный монограммой из наших инициалов «МДМ», а теперь еще и испачканный моей косметикой. Митч подарил мне этот платок, когда ухаживал за мной. Он сказал, что наши совпадающие инициалы – это судьба.

Жаль, что я не покормила Тимми дома, потому что сейчас нужно спускаться на нижний уровень. А на подземных этажах я начинаю задыхаться. Я всегда добираюсь на работу автобусом, потому что нестись под улицами и домами в металлическом подземном вагоне для меня невыносимо. Под Центральным вокзалом хотя бы потолок не такой низкий, а «Ойстер Бар» хорошо освещен.

По пути к лестнице на нижний уровень я улавливаю в отдалении меланхоличный звук скрипки. Мелодия напоминает мне что-то из того, что я пела в джаз-клубе «У Муди», на крыше дома моей подруги Шейлы, где я провела столько волшебных вечеров, пока ее покалеченный войной муж сидел с нашими мальчиками. Я чувствую, как меня тянет в сторону звука, но я знаю, что должна продолжать движение в противоположном направлении.

Спустившись на нижний уровень, я не могу не заметить часы, смотрящие прямо на меня. В Центральном вокзале часы повсюду. Эти сообщают, что остается сорок пять минут. Митч скоро будет дома. Сорок три минуты. Всего лишь миг в долгой жизни…

Я думаю о письмах Митча, где он делился новостями о выступлениях «USO», певцах и красотках самого высочайшего уровня. Он говорил мне, что когда Дина Шор пела «Буду гулять одна», не оставалось ни одного мужчины с сухими глазами, и что он очень сильно гордился, что у него такая жена, как я, которая ждет его и гуляет одна, пока он не вернется с войны.

Проходя мимо зеркала с наружной стороны «Ойстер Бара», я останавливаюсь, чтобы взглянуть на свое лицо и поправить челку. Глаза – безжизненные от бессонных ночей этой недели. Последний раз я выступала в клубе ночью два дня назад, а в остальные ночи я беспокоилась по поводу возвращения Митча. Кожа под макияжем бледная. Я достаю из сумочки пудреницу, пудрю лоб и нос, хотя на людях это делать неприлично. Но, кажется, никто не обращает на меня внимания.

Сегодня по вокзалу мотается туда-сюда много накрашенных и наряженных женщин. Нас тут целая армия из жен и девушек, сестер и матерей, гуляющих в одиночестве, смело продолжающих работать, пока наши мужчины избавляют мир от зла. У некоторых из нас в карманах лежат фотокарточки, у других – всякие безделушки и цветы. У меня – письмо, которое он отослал мне, когда закончилась война. Оно потрепанное, а бумага истончилась, потому что я то и дело его читала. Митч всегда писал убедительно, но это письмо переплюнуло все остальные. Я цепляюсь за его слова любви и нежности, его извинения за прошлые ошибки и обещания лучшего будущего. Мне кажется, что если я прочитаю письмо много раз, то обязательно в это поверю.

Перед входом в «Ойстер Бар» я убираю пудреницу обратно в сумочку. Рука задевает винную пробку, которую прислала мне мама со своим последним письмом. Выуживаю ее и читаю имя, отпечатанное на ней:

«Льюис М. Мартини, с 1933 года».

После смерти моего отца она переехала со своей незамужней сестрой на виноградную плантацию в Напа-Вэлли. Она всегда об этом мечтала. Она говорит, что Калифорния – это ее новая земля обетованная, где никогда не бывает суровой погоды. Она пишет, что работа оказалась гораздо тяжелее, чем она представляла себе сначала, но как приятно окидывать взглядом ряды виноградных лоз из своей крошечной хижины, наблюдая, как солнце в конце дня заходит над обильной порослью. Интересно, одиноко ли ей или ее все устраивает? В ее письмах трудно читать между строк. Она пишет, что мечтает о том, чтобы у нее было дома побольше места и мы могли к ней приехать погостить. Мы обе знаем, что я не потяну поездку, но фантазировать это ей не мешает. Тот факт, что мы, вероятно, никогда больше не увидимся, – слишком неприятный, чтобы говорить об этом прямо.

– Пудинг.

Тимми вырывает свою руку и застывает перед витриной с десертом, расположенной прямо в обеденном зале. А почему бы ему не поесть пудинга? Я не знаю, одобрит ли это его отец, когда вернется домой. Я веду Тимми к местам у прилавка, высматривая два свободных стула рядом, но заведение переполнено. В баре суета – неистовое смешение шума и движения. Я огибаю витрину, вдыхая солоноватый запах устриц, прислушиваясь, как хлюпает лед, который высыпают на их жесткие ракушки, и как кричат официанткам чистильщики устриц. Мест нигде нет.

Я поворачиваю обратно, решив отвести Тимми к лавке с хот-догами напротив вокзала, но тут меня хватает за руку какой-то мужчина, заставив вздрогнуть. На один ужасный миг мне кажется, что это Митч, приехавший раньше и злящийся, что его не встретили. Но у мужчины белокурые волосы, а не каштановые, как у Митча, и я выдыхаю. Он одет в новенький деловой костюм.

– Эй, а вы, случаем, не?..

Он осекается.

Я не узнаю его, но мне кажется, что он мог видеть меня в клубе, и в душе рождается новый страх. А что, если какой-нибудь мужчина подойдет ко мне, когда я буду с Митчем?

– Думаю, нет, – отвечаю я, опуская глаза и вырываясь.

Я удаляюсь, все еще держа Тимми за руку, и оказываюсь в дальнем углу. Облокачиваюсь на прилавок возле кухни, чтобы перевести дыхание, но тут кто-то берет меня за руку. Я отшатываюсь, но вижу, что передо мной женщина, лет пятидесяти – пятидесяти пяти, с обводами вокруг бледно-голубых глаз и рыжевато-белокурыми волосами, прореженными седыми прядями. Места по обе стороны от нее свободны, и она двигается, чтобы мы с Тимми могли сесть рядом. Я снимаю пальто, кладу его на барный стул, а Тимми сажаю сверху, поцеловав его прежде, чем сесть самой.

Женщина возвращается к кроссворду – она держит сложенную газету в руке. Не глядя на меня, она произносит:

– То, что подлежит безусловному выполнению кем-либо, одиннадцать букв.

Я слушаю ее вполуха. К нам подходит официантка, тщедушная и неопрятная. Интересно, сколько времени ей требуется по вечерам, чтобы смыть запах устриц с рук и волос, или ее это вообще не заботит? Возможно, она к нему привыкла. Увидев моего сынишку с его круглыми, как у плюшевого мишки, глазами и ежиком на голове, она преображается. На ее лице расцветает улыбка.

– Ты похож на маленького солдата, бравого маленького солдата.

Я провожу рукой по его стриженым волосам и вспоминаю свою боль, когда вчера я смотрела, как его мягкие каштановые кудряшки падали на пол парикмахерской. Его отцу не понравилось бы, что его сын похож на ангелочка.

В голове всплывает слово.

– Обязанность. – Я поворачиваюсь к сидящей сбоку женщине. – Слово в кроссворде – «обязанность».

Ластиком на кончике своего карандаша она пересчитывает квадратики, и ее глаза расширяются.

– Точно.

Я заказываю Тимми шоколадный пудинг, а себе – коктейль «Олд Фэшн». Официантка не смотрит на меня с укором из-за моей дневной выпивки, и я рада этому. Я так сильно нервничаю, что меня того и гляди стошнит.

Напротив нас сидит еще одна парочка – солдат и молодая женщина, которая наряжена и накрашена так же тщательно, как и я, и все же совершенно другая. У нее красивые карие глаза. На ней светло-синее платье с буфами на рукавах, и такого же цвета лента на голове. Она вся лучится, а ее кавалер греется в этих лучах. Она протягивает руку и проводит ею по его лицу. Из-за гула вокруг я их не слышу, но она, должно быть, говорит: «Это ты. Ты вернулся ко мне. Насовсем». А он, наверное, отвечает: «Слава богу», пока в его мыслях маршируют погибшие на его глазах солдаты. Он скрывает эту тьму в себе, чтобы защитить ее.

Интересно, повезет ли мне так же?

Официантка приносит мой коктейль. Протянув руку за ним, я замечаю, что пальцы дрожат, и тут же ловлю на себе брошенный искоса взгляд женщины с кроссвордом. Я делаю большой глоток и ставлю стакан на стол громче, чем собиралась. Я бросаю взгляд на нее, а затем снова смотрю на свой напиток.

Не поворачивая головы, она произносит:

– Это нервы.

– Извините?

– Вы нервничаете. Приехали или уезжаете?

– Жду.

– А. Отец мальчика приедет на двухчасовом поезде?

Я смотрю на нее. Она же продолжает изучать свой кроссворд.

– Девять букв. Единобрачие.

– Да.

Я поправляю рукой челку.

– Моногамия, – произносит она.

В моей голове начинает по новой звучать мелодия песни «Буду гулять одна».

Я ни разу ни с кем не заигрывала за годы его отсутствия, хотя возможностей у меня было предостаточно. Но я не была верна его идеалу. Я исполнительница, певица. Мы несем бремя созданного публикой образа. Наши песни трогают их сердца и заставляют их думать, что мы поем только для них. Митч не любит, когда люди, потягивая мартини, влюбляются в меня, а вот я люблю. Для них это короткая передышка от забот, а я люблю помогать людям. Так же, как и Шейла.

С Шейлой я познакомилась в Красном Кресте. У нее была такая милая прическа, такое платье в горошек и такие блестящие туфельки – и все это только для того, чтобы скручивать перевязочные бинты. Я считала, что она выглядит как кинозвезда, и стыдилась своей косынки и потрепанного платья, которые были ненамного лучше, чем домашние платья моей мамы. Тимми было тогда около года, и он только начинал ходить.

Шейла добродушно мне улыбнулась и подмигнула.

– Привет, красотка, не приглядишь за моими бинтами, пока я сбегаю за сигаретами?

Я кивнула.

– Спасибо!

Пока она шла в соседний магазинчик, все глаза пялились на нее. Я задавалась вопросом, носила ли она чулки или она просто нарисовала линии на задней части своих ног. Она вмиг вернулась и вставила свою сигарету в блестящий эбеновый мундштук. Я никогда не видела, чтобы кто-то выглядел так роскошно, скручивая бинты.

Мы разговорились: сначала о погоде, потом о войне. Она рассказала, что ее красавец-муж потерял в бою руку, и она очень сильно этому радовалась, потому что теперь он был с ней, дома. Он был снайпером, но враг быстро «снял» его. Рассказывая это, она смеялась, словно это какая-то шутка. Сидящие рядом дамы взглянули на нас и отодвинулись.

Шейла сказала мне, что у меня глубокий и нежный голос, похожий на теплый, жидкий мед. Я рассмеялась и сообщила ей, что раньше пела в большой группе в своем родном городке Спенсертауне, Нью-Йорк, но теперь, когда есть ребенок и нет мужа, возможности заниматься этим нет. Когда она упомянула цветочный ларек, где ее муж часто покупал ей цветы, я поняла, насколько близко мы друг к другу живем. Митч покупал мне цветы точно там же, хотя меня эта мысль не грела.

– Надо как-нибудь позвать тебя и твоего кроху на ужин, – сказала она. – Мы любим детишек, но, видимо, я не могу иметь своих, раз уж этого до сих пор не произошло.

Я не могла поверить в то, насколько откровенно и беззаботно она обо всем говорит. Она вела себя так, как не вела ни одна женщина из тех, кого я знала. Было в ней что-то отличное от других, и я никак не могла понять, что именно.

Я как раз упоминала, что мой муж все еще за границей, когда она перебила меня и сказала:

– Почему ты прячешь свою прекрасную фарфоровую кожу?

Она протянула руку и убрала с моего лба челку, заставив меня вздрогнуть. Я вернула волосы обратно.

– Нервная какая! – сказала она.

Как только слова вылетели из ее рта, ее взгляд помрачнел. Она целую минуту молчала, не сводя с меня глаз. Казалось, ее взгляд касался моей кожи, и шрам на моем лбу пощипывало. Я надеялась, что она его не заметила. Она изобразила улыбку на своих губах.

– Мы обязательно должны тебя как-нибудь пригласить, – наконец произнесла она.

«У Муди» располагался на крыше дома, где жила Шейла, и это стало первой причиной, почему я так его полюбила. Находясь в Нью-Йорке после жизни, проведенной в долине реки Гудзон, я ощущала непрекращающийся гнет камня и кирпича, тесных комнат, узких коридоров, скрипучих лифтов. С таким количеством людей и домов, втиснутых на один остров, рано или поздно появится клаустрофобия.

Я медленно шагала, глотая свежий ночной воздух и пристально вглядываясь в небо. Официанты в черных рубашках суетливо бегали по крыше; от пианино в углу тянулся тяжелый, меланхоличный звук, идущий вразрез с суетливостью этого заведения. Бармен, худощавый мужчина с длинным носом и поблескивающими в свете ламп глазами, не стесняясь, пялился на меня. Я отвела взгляд, гадая, где же Шейла. Добродушная старушка-ирландка, живущая по соседству, согласилась посидеть в моей квартире, пока Тимми спал. Я впервые оставила его одного, и хоть я доверяла ей, тяжело было выходить из дома без Тимми. Мы с Шейлой договорились встретиться в девять часов. Я была почти уверена, что она не придет и я смогу пойти к нему.

Песня окончилась, из-за столов раздались аплодисменты, светильники погасли, накрывая нас темнотой, словно одеялом. Легкий ветерок приносил далекие автомобильные гудки, а в небе вспыхивали и гасли яркие звезды – те, которые можно было увидеть сквозь блеск городских огней.

Большая, шумная компания вывалилась с лестницы на крышу. Полдюжины женщин и пара мужчин протиснулись мимо меня и уселись на стулья вокруг стола, накрытого темно-синей скатертью. Официанты зажгли свечи, и светильники вокруг сцены стали загораться, одна секция за другой, пока крыша не засверкала. Серебристый сценический занавес колебался от порывов ветра и движения. Я заняла место за столиком возле лестницы. В считаные секунды официант записал мой заказ и исчез. Занавес раскрылся.

Вернулся пианист, но он уже не выглядел таким печальным, как до этого, и я понимала почему. Он аккомпанировал роскошной блондинке в красном атласном платье, которая покачивала бедрами в такт его вступлению. Когда она обернулась и запела, я узнала в ней Шейлу. Ее красивое открытое лицо и ее сопрано притягивали. Существовала только она и все остальные, по отдельности, сидевшие на своих местах и слушавшие, как она поет.

И тогда я поняла, что среди других людей Шейлу выделяло ее счастье. Я не знала почти никого, кто бы был так безраздельно счастлив. Сидя в этом баре на крыше, я была ближе к счастью, чем когда-либо за долгое время, и все же оно не захватывало меня настолько сильно, как Шейлу. К тому времени, когда ее выступление закончилось и цветы посыпались дождем на сцену, она убедила меня, что и я однажды снова смогу быть счастлива.

Не прошло и месяца с выступления Шейлы, как я начала петь в «У Муди». Долгие годы я одевалась совершенно невзрачно, поэтому Митчу можно было не волноваться, что мужчины будут бросать на меня похотливые взгляды. У меня было только одно зеленое шелковое платье, но я не хотела надевать его, потому что оно напоминало мне о Митче. Я стала выступать в платьях, одолженных у Шейлы, подбивать ватой бюстгальтер, чтобы заполнить верхнюю часть, пользоваться ее помадой, позволять ей делать мне прическу. Моя соседка разрешала Тимми спать у нее дома во время моей ночной работы, а когда у Шейлы появился малыш Эндрю, ее муж стал смотреть за обоими мальчиками. Я выступала всего пару раз в неделю, и денег хватало лишь на небольшие карманные расходы, но работа приносила мне такую радость, какой я никогда не испытывала.

Именно по этой жизни я больше всего буду скучать.

Шейла – очень светлый человек, и она моя лучшая подруга за всю жизнь. Она никогда не осуждала меня или не выпытывала детали, но, кажется, всегда понимала, что это всего лишь временная работа и что все закончится, когда Митч вернется домой. Две недели назад она впервые произнесла это вслух, и эти слова показали мне, что насчет него она все понимала.

Той ночью я ночевала у них на кушетке после прекрасного выступления в клубе. Тимми спал на своем маленьком одеяле в комнате Эндрю. Когда малыш забеспокоился, Шейла забрала его и, сидя со мной в темноте, укачивала его. В свете уличного фонаря она казалась современной Девой Марией с длинными ногтями и макияжем. На меня она не смотрела. Когда малыш присосался к груди, она зашептала:

– Я и не мечтала, что получу этот маленький подарок. У меня ребенок. Не могу поверить. Надеюсь, что я все сделаю правильно.

– Сделаешь, – проговорила я.

– Ты поможешь мне? – спросила она.

– Конечно.

Мы сидели в тишине, пока часы не пробили два. Когда звук растаял в ночных тенях, она продолжила:

– Мы всегда тебе рады.

– Я знаю, – ответила я.

– Нет, я имею в виду, что если тебе потребуется сбежать от… от чего-нибудь.

Она посмотрела на меня. Я видела, что она хочет добавить что-то еще, но я и так понимала, что она имеет в виду, и не было нужды произносить это вслух.

Этой ночью я очень плохо спала.

Вернувшаяся официантка «Ойстер Бара» не прочь поговорить, но мои односложные ответы вынуждают ее отойти к другому посетителю. Разве она не видит, какая буря бушует у меня внутри? Когда я закрываю глаза, мне кажется, что я сижу в маленькой лодчонке среди огромного моря, но, открывая их, я убеждаюсь, что помещение вокруг меня все так же стоит на месте. Люди смеются и высасывают устриц из их раковин. Тимми ест свой пудинг и напевает какую-то песенку. Я улавливаю мотив «Всю ночь», и меня накрывает свежая волна паники. А что, если Митч вдруг задумается о том, откуда Тимми знает эту песню? Нет, это просто смешно. Я же просто могу сказать, что мы слышали эту мелодию по радио, и не совру. Я снова вытираю лоб платком.

– Вы напоминаете мне Лоррейн, мою дочку. – Женщина говорит со мной. Я смотрю на нее. Казалось, она была так увлечена своим кроссвордом, и все же я почему-то уверена, что она прекрасно осведомлена обо мне и моем напряженном состоянии. – Темные волосы, как и у вас. Зеленые глаза. Жена.

Она произносит последнее слово ледяным тоном и смотрит на меня. Ее голубые глаза – влажные и затуманенные. Скулы – высокие, прическа – опрятная. Одета в темно-синее платье с белым кружевным воротником, на губах – розовая помада. Когда-то она была миленькой.

Но я снова размышляю по поводу того, как она произнесла: «жена». Звучало, как вызов.

Маленький островок удовольствия, где начались мои отношения с Митчем, – то место, куда я часто ухожу. Это тихое побережье в широком и бурном море, и оно кажется таким далеким.

Я познакомилась с ним на фестивале голубики. В этот день все было голубым: мое платье, небо, фрукты, пироги, фермерские комбинезоны, испачканные ягодами пальцы детишек, глаза Митча. Я увидела, как он, прекрасный незнакомец с напряженным и потерянным видом, искал кого-то. Он изучал всех проходящих мимо, но явно не мог обнаружить объект своего поиска.

Я стояла с мамой за нашим прилавком с пирогами. Я заметила его, потому что никогда раньше не видела. Когда он поймал мой взгляд, его лицо разгладилось. Он стоял, словно пораженный, и я отвела взгляд, надеясь, что моя мать не заметила его нескрываемого восторга. Я делала вид, что выравниваю наши пироги в рядах, пока не почувствовала, что он рядом. Я подняла глаза, и вот он, стоял прямо передо мной, широко улыбаясь мне, и нас разделял один только стол. Я обрела дар речи и попыталась говорить спокойно, хоть внутри меня всю трясло. Жизнь в маленьком городе делает всех чужаков обольстительными и опасными.

– Не желаете кусочек пирога? – спросила я.

Он отрицательно помотал головой, и у него было такое забавное выражение лица, что я рассмеялась. Я обернулась – моя мама шепталась со своей сестрой. Отца с нами не было. Он не любил появляться в городе.

– Я хотел бы прогуляться с тобой у реки, – произнес он.

– Я вас даже не знаю.

– Ой, извини. Не могу поверить, что я это сказал, – проговорил он. – Послушай, а ты, случайно, не знаешь Бобби Миллера? Он мой двоюродный брат. А меня зовут Митч.

Легкий налет нью-йоркского акцента срывался с его идеально сложенных губ, и мне приходилось моргать и отводить глаза. Я ходила с Бобби в школу и легко обнаружила его в толпе возле стола с газировкой.

– Вон он, – проговорила я, указывая в сторону группы Бобби. Он посмотрел на них, а потом снова на меня.

– Спасибо, – сказал он. Повисла неловкая пауза, и он, казалось, решал, стоит ли еще что-то сказать. Наконец он снова заговорил: – Я знаю, что это чересчур поспешно, но не могла бы ты потанцевать со мной попозже?

Как бы я ни хотела согласиться, я не могла этого сделать.

– Я пою. Нас в зал не выпускают.

– А потом? Уверен, что река в лунном свете просто чудесна. Мы могли бы прогуляться.

Бобби заметил его.

– Митч!

– Подумаешь? – спросил он.

Моя мама встала возле меня, взяв меня за руку.

– Желаете кусок пирога, молодой человек?

Должно быть, она почувствовала энергию, вибрирующую между нами, и захотела защитить меня.

– Нет, благодарю вас, мэм, хотя я уверен, что пирог – просто объедение. Не хочу идти на аттракционы с набитым животом.

– Разумно, – согласилась она.

– Но потом я зайду съесть кусочек. Если, конечно, что-нибудь останется. Уверен, с этим слоеным коржом у вас он продается лучше, чем в других палатках.

В мгновение ока он покорил маму. Мне даже показалось, что она покраснела. Он кивнул ей, а на меня и не взглянул. Я не могла отвести взгляд, глядя, как он уходит.

– Интересно, кто этот милый молодой человек? – проговорила она. – Кажется выгодной партией, Мэри Джозефин.

Жаль, что я не могу прошептать себе молоденькой: «Беги, Джози. Убегай как можно быстрее».

Но в тот день хвала и благосклонность моей матери показались мне самим провидением. Она никогда не одобряла мальчиков так быстро. Я должна была разглядеть силу его обаяния и насторожиться, но я, как и все, была просто покорена Митчем.

Ложка Тимми со звоном ударяется о пустое блюдо. Шоколад вокруг его губ размазался, и улыбка получается неряшливой. Я хватаю салфетку и макаю ее в воду, которую передо мной поставила официантка, даже не предложив обновить мой «Олд Фэшн». Оттирая его лицо, я удивляюсь, как я могла разделаться со своим напитком так быстро. Мне требуется еще один, но я уже и так боюсь, что Митч что-нибудь скажет по поводу запаха алкоголя.

Лицо Тимми безупречное, словно его ваял скульптор. У него все еще остаются округлости, присущие детям, но на руках, там, где раньше были ямочки, теперь выступают костяшки, и он уже меньше боится моих уходов. Раньше он вцеплялся в меня, как маленький коала, и иногда мне казалось, что его цепкие пальчики никогда не отпустят мои волосы, но будто в одночасье я начинаю тосковать по его желанию забраться ко мне на руки и прижаться ко мне. Я тоскую по подходящим к концу дням, когда в нашей маленькой квартире нас было всего двое.

Я размякла за эти годы. Перестала напрягаться, заходя за угол. Я уже не беспокоюсь, если оставляю свои чулки на стуле или если диванные подушки валяются на полу. Я превратилась в женщину, которая слишком громко включает радиоприемник, которая ходит чаще с распущенными волосами, чем с опрятной прической, и которая подает десерт до обеда просто забавы ради – хотя во время войны было не так уж и много сладостей; часто – просто печенье с голубичным джемом с фермы моих родителей. Сейчас фермы уже нет. После смерти отца в прошлом году мама продала уже убыточную землю; деревянный дом, где я росла; сервитут на лесные тропинки, спускающиеся к реке. Именно туда я сбегала от отцовского гнева. Я могла расслышать, как мой отец кричал на маму за какой-то незначительный прокол на ферме, который ему казался чрезвычайно серьезным, но только до поворота на эту тропинку, после которого шум воды заглушал его крики. Когда я через несколько часов, проведенных там, кралась домой, мамины глаза были опухшими и покрасневшими, а отец был в поле. Она откладывала консервирование в сторону и говорила мне, чтобы я не расстраивала своим поведением отца, когда он вернется, и что работа на ферме была для него тяжелой ношей. Потом она что-то бормотала о золотых виноградниках в Напа-Вэлли, о которых она читала.

Я люблю свою маму и скучаю по ней. Я надеюсь, ее виноградник дал ей все, чего ей не хватало все эти годы в Нью-Йорке.

Я сосредотачиваюсь на своей собственной жизни. Я думаю о том, как я прибиралась и наводила порядок в своей квартире на этой неделе. Как Тимми с любопытством и настороженностью внимал моим наставлениям о новой жизни в ней. Он не очень хорошо приспособился к нашим новым правилам, и я понимаю, что это моя вина. Мне не стоило так долго ждать, чтобы констатировать то, что Митч все же окажется дома, но я, да простит меня Господь, никогда не верила, что он вернется.

До последнего времени мужественные разносчики телеграмм были привычной картиной. Я думаю, что у них была самая худшая работа. Когда раздавался стук, мы выглядывали из-за дверей, ждали, затаив дыхание, а затем спешили утешить только что потерявших родственников соседей. Но ко мне в дверь так никто и не постучал.

Мне больно признаваться в таких ужасных мыслях, но я уже придумывала истории для Тимми о его смелом, красивом отце, который погиб на поле боя. Я бы умалчивала о тех ночах, когда я лежала с широко раскрытыми глазами, боясь заснуть, потому что Митч мог причинить мне боль; о том, как я научилась смотреть прямо перед собой и в пол, чтобы не встречаться взглядами с другими мужчинами в присутствии Митча; о тех случаях, когда он не мог сдержать внутри свою злость. Тимми слышал бы только о хороших чертах своего отца, поэтому он никогда бы не узнал ни о чем, кроме добродетели.

Но теперь у нас уже не состоится такой разговор. Тимми сам узнает, что собой представляет его отец.

Когда я думаю о Митче, я всегда вспоминаю о цветах. Цветы были своеобразным извинением. Он надеялся, что, после того как он причинил мне боль, букеты вернут радость в мои глаза. После того как он ударил меня утюгом по голове, я получила две дюжины алых роз. Мне повезло, что утюг был холодный, и остался лишь уродливый белый рубец через весь лоб.

Началось все с планов на вечер. Прежде чем идти с ним в кинотеатр на «Ребекку», я решила удивить его, подкрасив волосы в рыжий. Он восхищался изображенной на плакатах актрисой Джоан Фонтейн, сыгравшей в фильме главную роль, и я подумала, что ему понравятся некоторые перемены во мне. Он так давно не бил меня, что я потеряла бдительность. Я позволяла в своей речи вольности. Я неоднократно позволяла себе вслух мечтать о том, чтобы когда-нибудь снова выйти на сцену, и не обращала внимания на его угрожающий взгляд.

– Ты же знаешь, я не хочу, чтобы они на тебя пялились, – заявил он.

– Но меня-то интересуешь только ты, – поддразнила его я.

Он не улыбнулся.

Я сказала ему, что мы встретимся после того, как я выйду из парикмахерской, в ресторанчике на углу, чтобы перекусить перед кинопросмотром. Когда я туда вошла, группа молодых ребят присвистнула. Ну зачем я тогда улыбнулась? Митч ошибочно воспринял это за флирт.

– Что ты сделала с волосами? – прошипел он.

– Я подумала, что тебе понравится. Я хотела, чтобы они выглядели, как у Джоан Фонтейн.

– Ты выглядишь, как шлюха. И внимание привлекаешь так же, как она.

Мои плечи напряглись. Я поняла, что совершила ужасную ошибку. Я прижала вспотевшие ладони к коленям, чтобы унять дрожь, и мысленно взмолилась, чтобы его злость прошла.

– Мы идем домой, – проговорил он.

Старый, знакомый страх наполнил мое сердце, но я безропотно подчинилась.

– Потаскуха, – проревел он, закрыв дверь нашей квартиры. Он толкнул меня вперед, и я чуть не врезалась головой в раму, обрамлявшую флаг его отца. С помощью рук я удержала равновесие и рванула в сторону спальни. Он побежал за мной, выкрикивая полные ненависти слова, и толкнул меня на кровать. Я перелезла на другую сторону и попыталась выбежать в дверь, но он схватил утюг и швырнул его мне в лицо. Удар рассек мне лоб, кровь брызнула на белую стену. В его глазах застыл ужас.

– О боже, Джози, прости. Мне так жаль.

Он бросился к утюгу, и я подумала, что он собирается меня им убить, но он вместо этого вложил его мне в руки.

– Ударь меня им. Мне так жаль. Ударь меня.

Он умолял меня ударить его, но я могла лишь лежать, съежившись на полу, и плакать.

Он схватил полотенце и прижал его к моему лбу, нашептывая извинения, рыдая вместе со мной и умоляя о прощении.

Я говорила ему, что прощаю, но не собиралась этого делать. Красные розы, появившиеся на следующий день на столе, не смягчили мою боль. Их красный цвет напоминал мне о моей крови. Эти розы были, как мой муж: милые и приятные на вид, но на самом деле колючие и опасные.

Из-за его обаяния было невозможно ему не поверить. Проходили недели, месяцы в доброте, нежности и покое. Наши жизни наполнялись светом. Я твердила себе, что это и есть настоящий Митч, что он не чудовище. Нашей общей задачей было сдержать это чудовище. Когда атмосфера неминуемо начинала сгущаться, я убеждала себя, что это я виновата в том, что улыбалась, когда мужчины обращали на меня внимание. Я думала о своих собственных амбициях и о своем упоении тем, что на меня смотрят как на распутницу.

На самом же деле я не считала себя достойной Митча или кого бы то ни было тогда, и что-то внутри меня до сих пор так не считает. У меня уродливые шрамы от ветряной оспы на подбородке и возле левого уха. Шрамы от ветрянки на моем теле похожи на созвездие. Так говорил Митч, когда в первый раз изучал их. Он говорил, что мое тело, словно ночное небо, и покрывал его поцелуями сантиметр за сантиметром.

Позже он называл меня безобразной, уродом и заявлял, что мне повезло иметь такого парня, как он, который готов мириться с моими изъянами. Его слова вторили голосу демона, который нашептывал мне в ухо нечто подобное. Поначалу это был голос моего отца, но с годами он превратился в голос Митча.

Я постукиваю ногтем по барной стойке. Женщина прикрывает мою ладонь своею. Я инстинктивно пытаюсь выдернуть руку, но она слишком сильна.

– Долго еще? – спрашивает она.

Я бросаю взгляд на часы.

– Тридцать пять минут.

Она несколько секунд хмуро смотрит на меня. Затем кивает, словно только что для себя что-то решила.

– Вы прямо как моя Лоррейн. – Она уже говорила это, но теперь слова звучат по-другому. Она запинается на имени. Я заглядываю в ее светлые глаза. Ее губы поджаты. Совершенно очевидно, что она старается не заплакать. Я понимаю, что не могу отойти. Она поднимает глаза, пытаясь остановить слезы, но соленые капельки уже прокладывают свой путь по румянцу ее щек. От тщетности этой попытки меня переполняет сочувствие. Я протягиваю ей свою салфетку, она убирает руку и прижимает ее к щеке. – Храни Господь ее душу.

Мы живем в мире утрат. Слезы в окружении незнакомцев – дело обычное. То, что ее дочь погибла, меня не удивляет. Я решаю, что ее, должно быть, убили на войне.

– Она была полевой медсестрой? – спрашиваю я.

– Нет, но она жила на войне.

– В Европе?

– Дома.

Я не знаю, что она имеет в виду.

– Как и вы, – произносит она.

В моей голове складывается понимание, как тучи, сливающиеся в одну в темном небе. Мои зубы начинают стучать, хотя холода я не чувствую. Тимми дергает меня за руку, но я не могу взглянуть на него. Я боюсь, что он увидит мой стыд. Неужели это так бросается в глаза? Неужели мой страх столь очевиден? Я провожу кучу времени в ночных клубах с лжецами и актрисами, да и жизнь с Митчем сделала меня такой же.

Мое лицо каменеет.

– Я не понимаю, о чем вы, – произношу я, ненавидя себя за эти слова.

– Понимаете, – говорит она, – то, как вы вздрагиваете, как поправляете локон волос, прикрывающий шрам на лбу, как нервничаете. Меня не проведешь.

Я быстро встаю. Тимми смотрит на меня вытаращенными глазами.

– Мне нужно идти, – говорю я.

– Пожалуйста, – просит она. – Пожалуйста, позвольте мне поговорить с вами.

– Нет! – Я говорю это громче, чем собиралась, и пара напротив нас оглядывается. Мгновение они смотрят на меня, а затем снова поворачиваются друг к другу. – Нет. Нам не о чем говорить.

– Пожалуйста. Вы не понимаете.

Я не знаю, что это может означать. Я лишь понимаю, что, судя по часам, у меня осталось всего полчаса до его приезда. Я поднимаю глаза к потолку, к кирпичной арке – этот камень давит на меня всем своим весом. Мне нужно убираться отсюда.

– Пойдем, Тимми.

Я тороплюсь поскорее натянуть на него пальто и нечаянно сбиваю локтем его блюдо на пол, где оно разлетается на мелкие куски. Я готова упасть на пол и разрыдаться.

– Сиди тут, – дрожащим голосом говорю я Тимми, усаживая его обратно на стул, чтобы он не поранился.

Тут же появляется официантка с полотенцем в руках.

– Простите, – бормочу я.

– Не беспокойтесь по этому поводу, – говорит она.

Я присаживаюсь на корточки рядом с ней и аккуратно собираю осколки. Помощник официанта сметает остатки в грязный совок и исчезает.

– Я все оплачу, – говорю я официантке, взбираясь на свой стул.

– Мисс, – говорит эта назойливая, как муха, женщина. У меня желание отмахнуться от нее, но, взглянув ей в глаза, я внезапно задаюсь вопросом: а не являюсь ли я ее отражением? Не увидела ли она во мне себя? Кажется, что ее трясет так же, как и меня.

– Лоррейн была похожа на вас, – произносит она. – Высокая, темноволосая, милая, как летний денек, а в глазах плясали чертики. По крайней мере, до замужества с Гарри. Моя полная жизни девочка вдруг стала молчаливой. Замкнутой. Она раздражалась и срывалась на меня. У нее стали появляться секреты. Она приходила на воскресные обеды со странными синяками и с еще более странными историями о том, как они у нее появились. А потом она перестала приходить. Наверное, устала постоянно их прятать.

Мне снова хочется сбежать от этой женщины, от этой незнакомки. Но любопытство по поводу ее дочери удерживает меня. Я чувствую, что ее история закончится плохо, и в качестве своеобразного самобичевания я должна услышать ее всю.

– Гарри был в армии майором, – продолжает она. – Он работал под руководством моего мужа и был гордостью нашего города: самый умный ученик в классе, самый красивый мужчина. Гарри раньше даже мне приносил цветы и навещал, когда никого не было дома. Он расспрашивал меня о моей вышивке и о церковном кружке шитья с, казалось бы, искренним интересом. Я и представить себе не могла, что он за чудовище.

Она словно бы рассказывает мне мою собственную историю, и слушать ее очень больно. Я готовила себя последние несколько месяцев, зная, что он в конце концов вернется домой; ненавидя себя за свои мечты о том, что он все же не вернется; перечитывая его обещания в письмах; молясь, чтобы он стал другим, чтобы моя любовь к нему изменила его. Я не хочу слушать продолжение истории этой женщины, но официантка никак не несет счет. Я кладу руки на колени и сжимаю их.

– Однажды вечером Лоррейн высадили возле моего дома из машины, которую я не узнала. Она вошла. От нее сильно пахло алкоголем и сигаретами, тушь на ее лице размазалась, а вокруг ее милого голубого глаза багровел шрам. Она была пьяна. Стала кричать о том, как Гарри ударил ее, а ее друг приехал ей помочь, но испугался и высадил у моего дома. Во время этой несвязной речи из моей гостиной вышел Гарри, держа руки в карманах. У него был такой печальный вид, что мое сердце чуть не разорвалось. Глаза Лоррейн чуть не выскочили из орбит, она подалась назад и ударилась головой о стену. «Я же говорил вам, – обратился он ко мне. – Она совершенно потеряла контроль с выпивкой, мама. А с ней и еще один мужчина. Я уверен, что это он с ней сделал, а теперь она обвиняет в этом меня. Я не знаю, что и предпринять». И, знаешь, я ему поверила. – Женщина как будто сжимается в клубок. Она с трудом дышит, и я начинаю волноваться, что она может лишиться чувств. Я тянусь к ее руке, и она хватает мою. – Почему я не посмотрела на его руки? – произносит она, и ее голос взлетает от переполняющих ее эмоций. – Я бы увидела ободранную кожу, набухшие костяшки.

– Вам не нужно мне дальше рассказывать, – говорю я, боясь за ее сердце и за свое. Если бы не люди вокруг, пространство вокруг походило бы больше на исповедальню.

– Она мертва, – произносит она. Во мне все обрывается. В комнате исчезают все звуки, мы остаемся один на один. – Он убил ее через месяц после того вечера. Моя девочка пришла ко мне за помощью, а я встала на его сторону. Она умерла, зная, что я ей не поверила. И пусть он теперь в тюрьме, но уже слишком поздно. Я уже никогда не выйду на свободу из своей собственной тюрьмы.

Тюрьма. Это слово вызывает в памяти мое худшее воспоминание – то, которое я так отчаянно хочу забыть, но оно всегда находится где-то на границе сознания, потому что связано с моим сыном, с ночью, когда он родился раньше срока. Митч умолял меня сообщить о нем в полицию, чтобы он мог сдохнуть в тюрьме за то, что чуть не убил нас.

Я встряхиваю головой, но это воспоминание никуда не исчезает.

Когда я забеременела, Митч вел себя так, будто он совершенно изменился. Он сдувал с меня пылинки, обращался со мной очень нежно, брал меня на прогулки по Центральному парку. По ночам он обнимал меня и шептал на ухо обещания: каким хорошим отцом он будет и с какой любовью он будет относиться к своему сыну.

Его сын, это всегда был сын. Он никогда даже и не думал, что у него может быть дочь. Шли месяцы, я постепенно привыкла к мужу, который не причинял мне боли и не говорил мне всяких мерзостей; я стала терять бдительность, откровенничать, провоцировать его еще больше, чем когда-либо. Частично это произошло из-за беременности. Я скверно себя чувствовала и часто страдала от головных болей, от чего становилась раздражительной. Но частично это было из-за того мужчины, в которого превратился Митч. Я была такой дурой.

Однажды утром, стараясь утихомирить особенно сильную, до тошноты, головную боль, я вышла на кухню, где Митч напевал что-то себе под нос. С недавних пор он стал обращаться к моему животу как к Тимми, названному в честь его погибшего брата без какого бы то ни было обсуждения со мной, какое имя нравится мне.

– Как сегодня поживает Тимми? – спросил он.

Я так устала от мысли, что я всего лишь резервуар для ребенка Митча, которого он рассматривал исключительно как мальчика, что огрызнулась.

– Ну знаешь, это может оказаться и девочка.

– Ни в коем случае, – ответил Митч. – Это видно по тому, как ты его носишь. Так сказала соседка-старушка.

– И вот еще что, – проговорила я. – Ты ни разу не спрашивал меня по поводу имени малыша. А что, если я не хочу, чтобы его звали в честь твоего умершего брата?

Митч со стуком опустил свою кофейную чашку на кухонный стол, и я тут же до глубины души пожалела, что произнесла эти слова. Он стоял спиной ко мне, вцепившись в край стола и тяжело дыша. Я медленно поднялась и обвила руки вокруг живота.

– Прости, – проговорила я. – Не стоило мне этого говорить. У меня раскалывается голова, и я не соображаю, что говорю.

Он еще несколько секунд постоял на кухне, а затем повернулся и вышел из комнаты, по пути сильно задев меня плечом. Все еще стискивая живот, я закрыла глаза в ожидании ударов, но лишь услышала, как он схватил в коридоре ключи и хлопнул дверью.

Дрожа, я опустилась в кресло, мысленно благодаря Бога, что Митч не сорвался. Некоторое время я приходила в себя, но при этом чувствовала зарождающуюся надежду. Он все-таки был способен сдержать свой характер.

Он отсутствовал весь день. Я хотела, чтобы к этой ночи все было идеально, поэтому нашла самое приличное платье из тех, которые налезали на мою фигуру с восьмимесячной беременностью, уложила волосы, накрасила губы и подушилась. Я приготовила картофельную запеканку и оставила ее подрумяниваться в духовке. Когда я накрыла на стол, послышался стук в дверь.

Мое сердце заколотилось, но я знала, что это не может быть Митч. Он бы открыл дверь ключом. Я прошла мимо флага в зале, расправила плечи и открыла дверь. Это был смотритель здания. Я совершенно забыла, что он собирался прийти в пять часов ремонтировать подтекающий кран в ванной. Это был большой мужчина восточно-европейского происхождения с мощной челюстью и огромными квадратными плечами. Ему не было еще и сорока, его глаза дерзко поблескивали. Митч его не любил.

Я пригласила его войти, и он направился в ванную, где все эти годы чинил подтекающие краны уже много раз.

Он окинул меня взглядом и втянул носом воздух.

– Ммм, как вкусно пахнет. Ваш муж счастливчик.

Я улыбнулась и, оставив его работать, пошла готовить. Смотритель что-то напевал в ванной. А я фантазировала, как бы было хорошо, если бы у меня был муж, которого я не боюсь, – беззаботный мужчина, который бы пел песни, ремонтируя подтекающие краны, и комплименты которого разжигали бы во мне огонь. А затем чувство вины заставило меня прогнать подобные грезы. Я достала тарелки и приборы и стала накрывать на стол. Когда я повернулась, чтобы идти на кухню за стаканами под воду, я столкнулась с Митчем.

Увидев его лицо, я отскочила назад, к обеденному столу. Вся его одежда была мятая. Вокруг глаз виднелись темные круги. От него несло спиртным.

– Все готово, миссис Миллер, – услышала я голос смотрителя, когда тот вышел в коридор. – Там ничего сложного. Готов поспорить, что ваш муж в следующий раз все без проблем починит и сам. Нет, не то чтобы я отказывался. О, привет.

Смотритель подошел к нам и протянул руку, и в этот момент увидел моего мужа. Митч уставился на руку, словно не знал, что с ней делать, его лицо вспыхнуло. Смотритель перевел взгляд с него на меня и обратно.

– Пожалуй, я пойду.

Должно быть, он понимал, что у меня неприятности, судя по жалости в его взгляде. Он замешкался у двери; у него был вид, словно он хочет что-то сказать, но я поспешила к нему мимо Митча.

– Да, спасибо вам большое.

Я чуть ли не вытолкнула его за порог и тут же закрыла дверь, пока меня не покинули остатки храбрости. Лучше бы я сбежала.

Митч не стал дожидаться меня у обеденного стола. Он пересек комнату и схватил меня за плечо, сжав его своей липкой рукой. Он прижался ртом к моему уху и стал цедить обвинения сквозь сжатые зубы. «Ты нарядилась и надушилась ради этого мужика? И сколько раз он сюда приходил, пока меня не было? Хвасталась готовкой, чтобы соблазнить его? Пока меня нет, потешаешься над тем, что я не очень хорошо справляюсь с домашними делами?»

Я отвергала все его обвинения и что-то невнятно кричала, упрашивая его отпустить мою руку. В моем сердце всколыхнулся ужас от того, что он мог причинить вред ребенку и убить меня, и я уже наполовину желала, чтобы он сделал это быстро и положил конец мучениям. Я вырвалась из его хватки и уже было решила, что он оставит меня в покое, когда он произнес:

– Это его ребенок?

Уже не имело значения, насколько это обвинение было абсурдным. В своем невменяемом от алкоголя состоянии, неверно восприняв ситуацию и не отойдя еще от утренней ссоры, он совершенно утратил здравый смысл.

Внезапно мне показалось, будто огромная волна толкнула меня сзади, и с ужасной силой меня бросило вперед на стену. Когда мой живот ударился о дверь нашей спальни, я почувствовала раздирающую боль. Одежду пропитала кровь и вода. Я упала на пол, прижимая руки к животу и с ужасом ощущая жуткое онемение. Я понимала, что мой ребенок уже может быть мертв. Когда Митч, весь в слезах, приблизился ко мне, я стала отбиваться от него кулаками. Он позволил мне колотить его, пока я снова не согнулась пополам от боли. Он побежал в спальню, завернул меня в покрывало, спустил меня вниз по лестнице и вывел на улицу, где стал звать такси.

Тимми родился той ночью на месяц раньше срока – маленький, но совершенный. Митч пришел ко мне после родов и сидел со мной всю ночь, моля о прощении, нашептывая мне на ухо обещания, прося меня донести на него, чтобы его посадили в тюрьму, и под конец рухнув на кровать – изможденный, трезвый и несчастный, каким не был никогда в жизни. На рассвете, когда первый луч света проник в комнату, я открыла глаза и увидела, как он молится, стоя на коленях. Он благодарил Бога за то, что тот сберег Тимми и меня, и клялся, что больше никогда в жизни не причинит нам боли.

И не причинил.

Я чувствую себя так, словно меня сейчас вырвет.

– Я сожалею о том, что случилось с вашей дочерью, – говорю я женщине.

Она берет мою вторую руку. Я смотрю в ее глаза и вижу, что теперь в них появился новый свет.

– Вы мой шанс, – говорит она. – Шанс загладить вину. Я рассказываю вам это потому, что знаю – даже через день уже может быть слишком поздно. Я не смогла помочь своей девочке, но я могу помочь вам. Вам нужно бежать от него.

– Это невозможно.

– Вы очень хорошо умеете убеждать себя, – говорит она. – Убеждать во лжи.

Во мне поднимается злость. Я вырываю свои руки. Она – женщина. Она знает, что у меня нет никакого сколь-нибудь реального выбора, особенно с ребенком. Какую жизнь я могу дать своему мальчику без отца, как я могу отнять у него мужчину, которому он по праву принадлежит? И Тимми мог бы смягчить его характер. Так много детей трудных родителей хотят поступить правильно со своими собственными детьми. Я знаю, что я этого хочу. Я знаю, что Митч этого хочет.

Митч – не ее зять. История Лоррейн – не моя.

– Я вижу, что вы пытаетесь отделить мою историю от вашей, но это не так, – произносит женщина.

– Вы меня не знаете, – произношу я. – Вы не знаете моего мужа. Кроме того, у меня нет денег. Нет вещей с собой. И у меня на руках сын. Мне некуда идти.

– В самом деле? Некуда? Вы могли бы остаться у меня, если бы пришлось. Всем есть куда идти.

Я знаю: Шейла говорила, что будет мне рада, но что потом? Не могу же я оставаться в ее крохотной квартире в нескольких кварталах от Митча. Он найдет меня. У меня нет ни одежды, ни личных вещей. Я накопила немного денег, но их надолго не хватит. И есть еще Тимми. Какая женщина заберет ребенка у отца? Ни один суд в этом мире не встанет на мою сторону, особенно против ветерана войны.

Тимми забирается ко мне на колени и начинает сосать большой палец. Он так устал. Как я хочу свернуться калачиком рядом с ним и проспать весь этот ужасный день. И все те, которые последуют за ним.

Девять минут.

– Мне нужно идти, – говорю я. – Мне очень жаль. По поводу всего.

Женщина отворачивается от меня, ее плечи сникают. Она чувствует, что потерпела поражение, но я не могу ободрить ее.

Я лезу в карман, бросаю целый доллар на стойку и встаю с Тимми на руках. Мне кажется, что Тимми слишком тяжелый, но я нахожу силы донести его до дверей «Ойстер Бара». В глаза мне бросается циферблат.

Семь минут.

Грудь так сильно сжимает, что я не могу дышать и боюсь, что лишусь чувств. Я ставлю Тимми на пол, прислоняюсь к стене и стою так, пока не прихожу в чувство. Затем беру Тимми за руку, и мы идем в главный вестибюль.

Я поднимаю глаза к созвездиям на потолке. Здесь, в большом пространстве, гораздо легче дышать. Я иду в сторону лестницы, где сидели влюбленные, но те уже ушли. Из всех сложностей сегодняшнего дня именно их исчезновение чуть не заставляет меня сбежать. Я снова гляжу на большой свод. Задаюсь вопросом, почему они раскрасили его в цвет морской волны вместо голубого или синего, и все же почему-то мне кажется, что цвет идеален. Он похож на небо перед летней бурей или на отражение звезд в Карибском море.

В вечер нашего знакомства мы с Митчем прогуливались у реки. Казалось, звезды светились через свое отражение на извилистой поверхности и превращались в мерцающих в ночи светлячков. Он поймал одного из них и показал мне. Когда он раскрыл руки, светлячок перелетел ко мне на платье, и Митч протянул руку, чтобы смахнуть его. Светлячок улетел. Он задержал руку на моей ключице, а через секунду, все так же не убирая руки, он поцеловал меня.

Затем были прогулки после моих вечерних выступлений. Весь остаток лета он смотрел, как я пою по пятничным вечерам. Молодые влюбленные танцевали под мои песни. Мы не могли обнимать друг друга, когда я была на сцене, поэтому я обычно смотрела ему в глаза, а он пристально смотрел на меня в ответ так, что я чувствовала себя заколдованной. Жаль, что я не поняла тогда, что он смотрел так не из-за любви, а из-за одержимости. Он хотел обнимать меня не для того, чтобы поделиться со мной частичкой себя, а для того, чтобы единолично владеть мною.

– Жду не дождусь, когда мы поженимся, – говорил он, прижимая меня к себе на скамейке у реки. Ветви ивы нависали над нами, словно черные вены в ночи, и перешептывались своими дрожащими листьями вокруг нас. – Ты тогда сможешь заботиться обо мне. Мне всегда хотелось, чтобы за мной кто-нибудь присматривал.

При этих словах мое сердце разрывалось от жалости к нему. Я знала, что он потерял своих мать и брата и что у него был жестокий отец, военный, которого он уважал и боялся. Я поняла его слова неверно. Я думала, он говорил о том, чтобы я окружила его своей любовью. Я не знала, что на самом деле он подразумевал то, что я должна была отказаться от своей собственной жизни ради того, чтобы ждать его, обслуживать его, быть готовой исполнить любые его желания и прихоти…

В нашу первую брачную ночь он дрожа вцепился в меня.

– Наконец-то ты там, где хочу я.

В эту ночь я впервые услышала угрозу в его словах. Почему я раньше этого не слышала? Из-за того, что я отчаянно пыталась сбежать от своей юности? От тени моего отца? Если бы я только знала, что все это было мелочью по сравнению с тем, что меня ожидало.

Меня накрывает новая волна паники, когда толпа солдат вываливается из нижнего этажа вокзала. Боже, неужели они приехали раньше?

Пространство вокруг нас заполняется людьми. Одеколон и лосьон после бритья, пот и тепло. Приветствия, слезы, поцелуи, объятия.

Внезапно возле меня появляется та женщина и шепчет мне на ухо:

– Ты должна уходить. Прямо сейчас.

– Но мальчик? Его отец…

– Именно поэтому ты и должна. Ты хочешь вырастить такого же, как его отец?

Вот она. Вся суть. Я касаюсь шрама на лбу и чувствую, как что-то рождается внутри меня. Я должна уйти, если не ради себя, то хотя бы ради Тимми.

– Вот, – говорит она, всовывая мне в руку какую-то бумагу. Я опускаю глаза и вижу банковский конверт. – Тут немного, но это то, ради чего я сегодня приезжала в город. Это выплата по наследству от моего последнего мужа. Он твой. Возьми. Это поможет тебе уехать отсюда, хоть и не особенно далеко. – Она видит мое сомнение и засовывает его мне в сумочку. – Сейчас же!

Я не размышляю. Я поднимаю моего мальчика и двигаюсь сквозь толпу, не отрывая глаз от верхней площадки лестницы, ведущей на Вандербильт-авеню. Я проталкиваюсь через людскую массу. Они меня не остановят. У меня есть сила, о которой я раньше и не подозревала.

Четыре минуты.

Я взбираюсь по ступенькам, прижимая к себе Тимми. В кармане, словно мешок с камнями, лежит письмо Митча. Я останавливаюсь на секунду на верхней площадке, выбрасываю письмо в мусорную корзину и, повернувшись, оглядываю вестибюль.

Одна минута.

Женщина все еще стоит там, улыбаясь мне сквозь слезы. Она машет мне, чтобы я уходила, но тут я вижу его.

Митча.

У меня перехватывает дыхание. На его лице какая-то новая, незнакомая мне, открытость. Его глаза полны радости и нетерпения. Его взгляд мечется по лицам в толпе; он взволнован и озабочен. У него новая стрижка, и я представляю, как провожу пальцами по его волосам, ощущаю их мягкость. Я думаю о том, как он гладит мои шрамы, целует созвездие из них. Я чувствую, что моя смелость куда-то уходит. Мои руки трясутся под весом Тимми.

А затем он замечает меня. Его лицо озаряется.

– Джози!

Он бросается сквозь толпу. И тут я замечаю, что у него в руках – букет красных роз.

Я отрываю от него взгляд и бегу.

«Толкай», – гласит надпись на двери. Я поворачиваю туда с Тимми на руках, обегаю, едва не сбив мужчину, который толкает дверь внутрь и буквально вваливается обратно в Центральный вокзал.

Я на улице. Я бегу вперед. Пар от люков расходится в стороны, словно занавес, и я бросаюсь к краю тротуара.

Меня чуть не тошнит, пока я стою в очереди к такси. Я поворачиваюсь и смотрю на двери безумным взглядом. Боже, он может выйти из них в любую секунду!

Я бегу на угол, где останавливаются такси, и на ходу хватаю ручку одного из них. Я вбрасываю внутрь Тимми, не дожидаясь остановки, и запрыгиваю туда сама. Называю ошарашенному водителю адрес дома Шейлы, но перед нами останавливается большой грузовик, преграждая путь.

Я в исступлении смотрю на дверь, но там только незнакомцы. Пока таксист сигналит, я открываю сумочку, куда женщина засунула банковский конверт, и вижу, что там шестьдесят долларов – достаточно большая сумма для меня. Еще там есть квитанция с ее именем – Мэри Хагерти. Возле нее – пробка, которую прислала мне мама.

Земля обетованная.

Я снова поворачиваюсь в сторону дверей. Появляется Митч с налитым кровью лицом.

Он осматривается по сторонам, а затем обнаруживает нас.

– Водитель, пожалуйста! – умоляю я.

Водитель выкрикивает ругательства, высунувшись из окна, но все же начинает медленно объезжать автофургон. Митч бежит к такси с мольбой и оторопью в глазах, что делает его лицо беззащитным. У меня внутри появляется тень сомнения. Может быть, я должна остаться. Может быть, в этот раз все будет по-другому.

Мои глаза снова опускаются на букет в его руках.

– Езжайте! – кричу я, и такси резко подается вперед.

Я крепко прижимаю к себе Тимми. Он, должно быть, так растерян, но не произносит ни слова.

Мы отъезжаем от Центрального вокзала. Я не хочу оборачиваться, но не могу ничего с собой поделать. Я уже не могу различить Митча сквозь грязное окно. Вижу лишь пар, поднимающийся от люков, толчею пешеходов, торопящихся на работу, домой, к новым горизонтам. Я размышляю, где буду спать сегодня ночью, следующей ночью. Размышляю, что я скажу Тимми.

Но я знаю, что поступила правильно. Мой последний взгляд, брошенный на Центральный вокзал, – конец одной истории и начало другой.

А на грязном тротуаре перед вокзалом лежит букет красных роз.

Воссоединение

Кристина Макморрис

В память о женщинах-пилотах Второй мировой, чьи невиданные успехи, жертвоприношения и доблесть никогда не должны быть забыты.

Целый год Вирджиния Коллиер избегала этого путешествия. Завтра, на самом деле, был бы ровно год с того дня, когда хорошо знакомая ей жизнь закончилась.

Но работник в билетной кассе этого не узнает. Он уставился на нее, изогнув в нетерпении и недоумении бровь. Наступила ее очередь, а босоножки на каблуках как будто слились с мраморной плиткой Центрального вокзала.

– Мисс? – произнес он и испустил вздох, показывая тем самым свой непрофессионализм.

Вирджиния уже давно привыкла и смирилась с этим звуком, который издавали большинство военных летчиков-мужчин даже после того, как сам генерал Хэп Арнольд приколол блестящие серебряные крылья на ее накрахмаленную белую блузку. Миленькой дамочке вроде нее, по всей видимости, не требовалось иметь мозгов, не говоря уж об интеллекте, чтобы управляться с чем-то сложнее тостера. И хоть ей не говорили это в лицо, это явно слышалось в их усмешечках, бормотании и, да, в раздраженных вздохах до тех пор, пока ее мягкие, как по маслу, посадки любого самолета от «P‐38» до «B‐24» не заставляли смолкнуть издевки – ну или по крайней мере снизить их громкость до уровня шумового фона.

– Ну, давайте же, леди, – раздался грубый голос из очереди. – Вы покупаете билет или как?

Она услышала согласный ропот от мужчины в костюме. Им нужно было успеть на поезд. Им нужно было жить своей жизнью.

Женщина, стоящая сзади, коснулась рукава Вирджинии. На ней было черное платье и того же цвета шляпа с вуалью. Вокруг ее глаз собрались морщинки, образовавшиеся, по всей видимости, от бесконечного вытирания слез, еще больше намекая на то, что эта женщина – вдова военного.

– Не обращайте на них внимания, – проговорила она. – Я не спешу.

В ее голосе слышалось понимание, говорящее, что молот горя однажды разбил и ее собственный компас, оставив ее потерянной и одинокой в мире, который как ни в чем не бывало продолжал свое вращение.

– Мисс, – повторил кассир.

Не дожидаясь, когда он перейдет на ультимативный тон, Вирджиния собралась с силами и шагнула вперед, подвинув свою дорожную сумку. Достала из сумочки на плече тонкую пачку долларовых купюр и рассчиталась за билет.

– Спасибо, – произнесла она.

Мужчина пробурчал что-то в ответ. Она отошла чуть в сторону, затем повернулась к вдове, чтобы кивком поблагодарить ее, но та уже стояла возле стойки, занятая своей поездкой.

Наверху, на табло с указанием пунктов назначения, завертелись, меняясь, буквы. Пятничный полдень ознаменовал начало выходной суматохи. Длинные стрелки часов с четырьмя циферблатами синхронно двигались ко времени отправления.

Сжимая в руке билет, Вирджиния пересекла главный вестибюль и спустилась по лестнице. Блуждая по полутемным тоннелям, она наконец нашла свою платформу. Прохладный подземный воздух впился в кожу, словно сигнал тревоги. Тем не менее она продолжала пробираться сквозь толпу, словно сшивая в лоскутное одеяло незнакомцев: носильщика, волочащего огромный чемодан; мать, утешающую своего малыша; пару, застывшую в страстных объятиях. Теперь, через месяц после окончания войны, Вирджиния подготовила себя к картинам подобных воссоединений, но не к виду того одинокого солдата, что вышел из поезда. Он с нетерпением осматривал наводненную людьми платформу, держа наготове алые розы.

Воспоминания о похожем букете, о похожем военном ворвались в мысли Вирджинии. Как удар в грудь. Внезапно она снова увидела вспышки пламени и почуяла запах горящего топлива. Она снова услышала крики боли, которые преследуют ее уже несколько месяцев.

– Посадка заканчивается!

Голос проводника выдернул ее обратно на вокзал. Она изо всех сил постаралась вернуть самообладание, пряча бушующие в ней ярость и скорбь. Ее тепловоз скоро отправлялся, а она все еще не была уверена, сможет ли она сесть в вагон.

Шаг за шагом. Этот совет добрым, отеческим тоном дал Вирджинии инструктор за несколько минут до ее первого вылета. Учащенно дыша, она в тот момент раскаивалась, что вдруг решила, что светская львица из колледжа вроде нее подходит для подобного приключения. Но как только они поднялись в воздух, в бирюзовое, покрытое облаками, небо, ее накрыла свежая волна эмоций. Это был мир, где свобода и опасность тесно переплетались. Это было упоение настоящей жизнью. Она и не подозревала, что мир может выглядеть настолько прекрасным, а все его проблемы – настолько ничтожными, всего лишь из-за простой смены перспективы, которую можно ощутить, лишь рискуя жизнью.

Ободренная этой мыслью, она ухватилась за поручень и наконец вошла в вагон. Внутри висела серая завеса сигаретного дыма. От раздражения и волнения воздух казался еще тяжелее. Помещение украшали военные формы всех родов войск – чисто выбритые ветераны направлялись домой. Они были идеальными моделями для тысяч пропагандистских листовок. Пройдут дни, может, даже недели, прежде чем их любимые ощутят боль от ран, которые пока были не видны.

Вирджиния разместила свой багаж и села возле последнего свободного места у окна. Она заметила, как в ее сторону смотрят и улыбаются несколько парней в основном ее возраста – около двадцати пяти лет. Она не ответила взаимностью. Вместо этого крепко, словно щит, стиснула на коленях сумочку, сознавая, что за послание находится внутри. Ведь это были последние слова, полученные ею от мужчины, за которого она когда-то собиралась выйти замуж. От бесконечного чтения эти слова врезались ей в память.

Она склонилась к окну, чтобы скрыть отразившиеся у нее на лице эмоции. Глубоко вдохнула, выдохнула. Мельком заметила свое отражение, тут же напомнившее ей о том, какого количества дополнительных усилий потребовал ее внешний вид: темно-синее платье с поясом, кремовый свитер, румяна, помада и разглаживающий лосьон для ее платиновых волос. Словно безупречный вид мог собрать заново развалины ее жизни.

Внезапно поезд заскрипел, словно разминая мышцы. Колеса с грохотом начали вращаться. Каждый их оборот будет приближать Вирджинию к столкновению с ее прошлым.

Когда стоящие пассажиры заняли свои места, она с трудом подавила импульс сбежать. Среди тех, кто не углубился в чтение книг или газет, продолжалась беседа. Трудно было припомнить, какие темы освещали ежедневные газеты до того, как началась война.

В ряду перед ней девочки-близняшки с косичками затеяли спор по поводу батончика «Херши».

– Да господи, – рявкнула женщина в бежевой широкополой шляпе, скорее всего, их мама. Она протянула руку через проход и конфисковала конфету. – Почему так получается, что вы или лучшие подружки, или злейшие враги, и никогда – посередине?

От этого комментария по спине Вирджинии пробежали мурашки, потому что то же самое можно было сказать про их отношения с Милли Беннетт. Одно время они тоже были как сестры – настолько близки, насколько могут быть близки близнецы. Кто бы мог тогда представить цену, которую им предстояло заплатить за то, что нити их жизней переплелись?

Эх, если бы они остались врагами. Если бы они никогда не встречались.

Если бы.

Аэропорт Авенджер Филд служил их центром подготовки в городе Суитуотер, Техас. Каждая казарма делилась на два жилых блока, по шесть женщин в каждом, с одним общим туалетом. Несмотря на то что большой летный опыт был обязательным условием, программа предстояла изнурительная, так как они учились «летать по-военному».

Тем не менее в день заезда в феврале 1943 года соседки Вирджинии по комнате стрекотали с задором весенних птенцов. Вопросы повторялись и переплетались: «Откуда ты?», «Ты замужем, есть парень?», «Он служит?», «Где он дислоцируется?»

«Вы можете поверить, что мы и правда здесь оказались?»

Она ощущала себя довольно странно в окружении целой группы женщин-пилотов. Их общая страсть, которая где-либо еще считалась бы странностью, объединила их всех – кроме Милли.

Ее отрывистые, односложные ответы, как и ее внешность, отличали Милли от остальных. Она приехала в грубых штанах и в клетчатой хлопчатобумажной рубашке. Ее темно-рыжие волосы были убраны в неопрятный конский хвост с выбивающимися прядями, завершая образ человека, который целый день провел в поле. У нее были довольно милые черты лица, которое солнце слегка окрасило и усыпало веснушками, но строение ее челюсти и темные, с нависающими веками, глаза добавляли ее внешности резкости.

– Да чтоб мне, – воскликнула девушка по имени Люси с густым, как патока, выговором. Все в комнате распаковывали вещи. – Понятно, с чего Вирджиния показалась мне знакомой. Она ж модель из журналов!

Не без сожаления Вирджиния подняла глаза от своего наполовину разобранного чемодана и обнаружила, что ее кольцом окружили устремленные на нее взгляды.

– Серьезно? Это правда? – спросили две девушки почти в унисон. Прежде чем Вирджиния смогла ответить, Люси открыла экземпляр «Домашнего очага» и пролистала обычные рекламные объявления с изображениями женщин в фартуках.

– Гляньте-ка, вот здесь, – произнесла она.

Дамы столпились вокруг нее, охая и ахая над рекламой «Кодак Филм» с Вирджинией, одетой в платье с оборками и опирающейся на зонт.

Вирджиния попыталась отмахнуться от нее.

– Да это просто глупая фотография, – настаивала она, и не просто из ложной скромности. Она желала, чтобы ее знали за что-то более серьезное, чем умение производить впечатление изящными позами. Она согласилась на эту работу, чтобы втайне оплачивать летные курсы, потому что понимала, что родителей об этом просить нельзя.

Несмотря на то что они в разумных пределах поддерживали женскую независимость, ее отец, как почетный военный врач, собрал слишком много переломанных тел, чтобы одобрить полеты дочки. Вирджинии не оставалось ничего иного, как подписать бланк разрешения от его имени. В конце концов, когда ее приняли в элитный учебный отряд, который в итоге сформировал «WASP», или Женскую службу пилотов ВВС США, она сосредоточилась на высоких баллах: «Выпускников будут нанимать как пилотов, и при этом все же как гражданских. Понимаете? Переправляя военные самолеты в Штатах, я внесу свой вклад в работу для нужд фронта». Родители не разделяли ее энтузиазма, но мешать ее вступлению было бы непатриотично. А непатриотичными Коллиеров назвать точно было нельзя.

– Если честно, это все ерунда, – сказала Вирджиния девушкам, которые все еще сосредоточенно изучали журнал. Она вернулась к распаковке, а тем временем на нее посыпались вопросы о Голливуде, старлетках и всяких гламурных вещах, о которых Вирджиния не имела никакого понятия.

– А я согласна, это все ерунда, – вмешалась в разговор Милли, стоявшая поодаль, у своей койки. – От этого никакой пользы, если ты серьезный пилот, – пробормотала она как бы сама себе, но достаточно громко, чтобы в комнате воцарилась тишина.

Ошеломленная, Вирджиния некоторое время не могла обрести дар речи. В ее голове возникло множество ответных колкостей, но к этому моменту Милли вышла из казармы.

Люси вскочила с преувеличенной жизнерадостностью.

– Не знаю, как вы, дамочки, а я с голоду умираю.

Вирджиния ответила ей улыбкой, которая была не совсем неискренней. Отец учил ее, что всегда лучше сделать, чем говорить. В тот момент она поставила себе цель превзойти эту самодовольную девку Беннетт в каждой характеристике.

Цель оказалась сложнее, чем она предполагала вначале.

Как выяснилось, Милли могла достойно показать себя на любом воздушном судне, которое инструкторы ей подсовывали. В отношении навыков она и Вирджиния были достойными противниками. «Неплохо», – сказала однажды мимоходом Вирджиния после того, как Милли совершила полет на «AT‐6». Милли на секунду замерла, несомненно, удивленная комплиментом. Кончики ее губ поползли вверх, но Вирджиния тут же добавила: «Для деревенщины». Это был мелочный выпад, о котором Вирджиния тут же пожалела. Но прежде чем она смогла сказать что-то еще, Милли окинула ее пренебрежительным взглядом и зашагала от нее прочь, оставляя за собой непроницаемую стену.

Следующие несколько месяцев где бы то ни было: в казарме, столовой, учебном классе, да даже в ожидании посадки, – они обе старались избегать любых контактов друг с другом. Вирджиния знала, что по казарме ходила дежурная шутка: там, где они обе появляются вместе, температура падает на десять градусов. Не говоря уж о том, что Милли стала преувеличенно общительной с другими. Однако она неизменно отклоняла, хоть и в своей приветливой манере, любые коллективные вылазки: вечерние кинопросмотры, воскресные обеды с местными жителями, протокольные танцы с кадетами сухопутных войск. Видимо, она предпочитала оставаться в одиночестве в казарме: писала письма домой или строчила что-то в своем дневнике.

А потом, в начале пятого месяца, это произошло: Милли Беннетт завалила зачет.

Женщин на регулярной основе тестировали на умение управлять широкой линейкой военных самолетов. Первая неудача влекла за собой предупреждение. После второй пилот в тот же день собирал свои вещички. Мысль, что Милли могут в скором времени отсеять, наполнила Вирджинию чувством удовлетворения.

Несколько часов спустя, после отбоя, она заснула с этой мыслью.

Казалось, прошло всего несколько секунд, когда ее глаза распахнулись. Комнату окутывала тьма. Не понимая, что могло ее разбудить, она прислушалась, но услышала только тихое посапывание своих соседок по блоку. Она перевернулась на бок, поправила подушку и тут только заметила, что койка Милли пустует.

В этот момент из туалета послышалось, как кто-то откашливается. Без сомнения, это был тот же звук, что потревожил покой Вирджинии.

Милли не могла вести себя потише?

Вирджиния с ворчанием повернулась в другую сторону. Она закрыла глаза, но тут же до нее донесся другой звук. На этот раз он напоминал хрип.

Возможно, Милли страдала астмой – Вирджиния вспомнила, что такой недуг был у ее одноклассницы в школе. Шестое чувство заставило ее вскочить на ноги. Она вбежала в туалет. Зажмурила глаза от резкого света. Сквозь точки перед глазами она обнаружила сидящую на полу в ночной рубашке Милли. Девушка свернулась в клубок, опустив лоб на колени.

Вирджиния в панике опустилась рядом.

– Тебе тяжело дышать? Позвать кого-нибудь?

Милли медленно подняла голову. По ее щекам катились слезы. Она на самом деле дышала тяжело, но только из-за рыданий.

– Хватит, – прошептала она. – Я не могу… не могу так больше.

Вирджиния окинула взглядом разбросанные на полу книги – руководства, которые им задали зубрить. Поверх этой кучи лежал раскрытый дневник Милли, являя миру ее тайные записи. Но это не были записи, раскрывающие ее жизнь. Она концентрировалась на самолетах, от данных и схем до зарисовок инструментов.

Внезапно Вирджиния поняла: все эти вечера, пока другие девушки гуляли, Милли училась.

За один месяц до выпуска все стажеры испытывали стресс. От их класса осталось всего две трети. Непривычно было видеть пилота, льющего слезы от нервов или страха. И все же почему-то вид сорвавшейся Милли разбил растаявшее сердце Вирджинии, а следом – и ее оборонительные сооружения. На самом деле, Вирджиния с трудом могла припомнить, что стало причиной их вражды в самом начале.

Милли вытерла слезы тыльной стороной ладони. Она медленно выдохнула, приходя в себя.

В тишине Вирджиния устроилась рядом с Милли и подняла одно руководство. Уголки страниц были загнуты, поля – испещрены записями.

– Черт, Милли, почему ты мне просто не сказала, что тебе нужна помощь?

Милли сухо рассмеялась.

Вирджиния улыбнулась очевидному.

– Справедливо, – сказала она. – Ну тогда другой девушке? Ты же видела, что мы постоянно поддразниваем друг друга.

Милли облокотилась на стену. Последовала пауза, после которой она произнесла:

– Наверное, там, откуда я приехала, не принято просить о помощи.

Вирджиния кивнула. Она могла понять, что иногда гордость берет верх. Именно по этой причине она до сих пор не попыталась заключить перемирие.

– А где это, кстати? – осведомилась Вирджиния.

– Где что?

– Твой родной город.

Как странно, что за все эти месяцы, когда они обе спали, ели, дышали в нескольких ярдах друг от друга, она не узнала хотя бы этого.

Прежде чем что-либо сказать, Милли, казалось, взвесила искренность вопроса.

– Довер, Огайо. Недалеко от города Альянс, – а затем с нажимом добавила, – где я не живу на ферме.

Вирджиния усмехнулась, не устраивая на этот раз грызню.

– Да уж. Думаю, мы обе виноваты, что поспешили с выводами по поводу друг друга. Как считаешь?

Милли не ответила, но ее подбородок поднялся и опустился достаточно явно, чтобы принять это за согласие.

Вирджиния провела кончиками пальцев по руководству в своей руке – по складкам и рваным краям. Ее собственные руководства выглядели не лучше.

– Знаешь, Милли, если тебя это хоть немного утешит, лично я рада, что мы начали не с того конца.

Милли с подозрением сузила глаза.

– Почему это?

– Потому что я стала более хорошим пилотом по большей части из-за того, что пыталась не отставать от тебя.

И это была чистая правда.

Милли секунду переваривала это, и в ее глаза вернулась уверенность. Она пожала плечами и произнесла:

– Да ты и сама по себе не так плоха. – Затем пояснила: – То есть для безмозглой модели.

Улыбка Вирджинии увяла, челюсть отвисла, и впервые за все время в Авенджер Филд она услышала, как Милли смеется. Этот заразительный звук заставил Вирджинию захихикать, но она тут же перестала, вспомнив, что другие женщины спят.

– Шшш, – прошипела Вирджиния, но не для того, чтобы прервать беседу, а чтобы продолжить ее шепотом. Словно впервые встретив Милли, она задумалась, что же привело сюда девушку.

– Ну так скажи мне, Милли Беннетт, почему ты захотела летать?

От одного лишь упоминания этой темы лицо Милли запылало, словно фитиль от поднесенной спички. Ее обычная жесткость все более смягчалась.

– Это все барнстормер[68], – сказала она. – Обычно он снижался над нашим городом, поддавая оборотов. Публика, в основном дети, бежала к полю, где он приземлялся. Я со своими братьями выстаивала в очереди, чтобы полетать на самолете за деньги. Папка первый раз разрешил мне полететь, когда мне было десять. И… наверное, можно сказать, что какая-то моя часть так никогда и не спускалась обратно на землю. – Казалось, она почувствовала, что проявила излишнюю сентиментальность, и немного отодвинулась. – После этого я экономила каждый цент, который получала за работу в отцовском магазинчике. Когда я стала достаточно взрослой, наняла все того же барнстормера, чтобы он обучал меня. Хотя я никогда не думала, что буду летать на военных самолетах… по крайней мере до Пёрл-Харбора, где мой двоюродный брат утонул вместе с линкором «Калифорния».

Ошеломленная Вирджиния прикрыла рот ладонью.

– О, Милли… это ужасно. Мне так жаль.

По лицу Милли пробежала тень от воспоминаний о трагедии. Наконец стала ясна причина ее первоначального отношения – негодования к нерадивым пилотам.

– А что насчет тебя? – спросила Милли, то ли с любопытством, то ли ради того, чтобы отвлечься. – Когда тебе приспичило летать?

Вирджинии пришлось собраться с мыслями. Мотивация к ее собственной поездке сюда смотрелась бледно.

– Если честно, до третьего курса в Корнеллском университете я об этом и не думала, – призналась она, вспоминая, как это произошло. – Я сидела в библиотеке, готовилась к экзамену. И тут я подслушала девочку за соседним столом. Она болтала без умолку о том, что правительство брало со студенток колледжей всего сорок долларов за летные курсы. Но парень, с которым она сидела, сказал ей не быть такой дурой. Сказал, что эти девчонки становятся стюардессами, а не пилотами.

Задолго до этого Вирджинию заинтриговали статьи о подвигах Амелии Эрхарт[69], но лишь до тех пор, пока не попалась очередная выдающаяся личность. И если уж на то пошло, то загадочное исчезновение этой женщины, как раз наоборот, заставляло задуматься, следовать ли ее примеру. Но в тот момент, услышав еще раз о том, как женщинам, чьи профессиональные навыки слишком значительны, надлежит себя вести и как глупо желать большего, Вирджиния почувствовала, как внутри нее вспыхнула искра жизни. Ее брата, хоть он и был на девять лет ее младше, многочисленные гости регулярных званых обедов у них дома уже видели в качестве будущего врача или руководителя. Вирджиния же, напротив, была сродни предметам искусства в манхэттенском доме ее родителей, которые коллекционировались, чтобы быть проданными с молотка. «Боже, какое милое личико. Какая замечательная осанка. Без сомнений, ей достанется чудесный муж!» Вирджиния улыбалась, до боли стискивая зубы. Она уже отказалась от мечты получить высшее инженерное образование, несмотря на свое увлечение устройством вещей, и согласилась на более практичную специализацию «Домоводство». Можно сказать, она обучалась на роль профессиональной жены, которой было суждено выйти замуж за мужчину, убежденного – как и парень в библиотеке, – что она появилась на свет, чтобы служить, а не руководить.

– Я записалась на курсы на следующий день, – сказала она Милли. – Конечно же, после того, как я подошла к этому фрукту и сказала, куда он может засунуть свою теорию. Это была не самая моя членораздельная речь, но ошарашенный вид этого парня с лихвой компенсировал этот недостаток.

При этих словах Милли одобрительно улыбнулась, и воцарилась уютная тишина. Так она и стояла, приятная, словно летний ветерок, пока Вирджиния не встрепенулась.

– Ну ладно. Пора заканчивать с болтовней.

Милли изогнула свою бровь, когда Вирджиния подобрала с пола еще несколько учебников и произнесла:

– Нам многое нужно сделать. Ну, с чего начнем?

– Следующая станция – Альянс!

От объявления проводника Вирджиния подпрыгнула на месте. Ее зрение обострилось, прогоняя остатки воспоминаний. Даже ритмичное покачивание поезда не ослабило ее беспокойства. Она вынула пудреницу и подправила макияж, стараясь скрыть темные круги под глазами.

За окном облака просеивали полуденные лучи, образуя комбинацию желтого и серого. Небольшие группы строений сменили сельский ландшафт. Она почувствовала, как колеса замедляют свой ход.

Стук-стук…

Стук-стук…

И снова ей было двенадцать. Она каталась на американских горках в Кони-Айленд. Ее вагонетка медленно вползла на крутой уклон, а ее внутренности скрутились в тугой узел. Однако рядом с ней сидела ее первая любовь – сорвиголова по имени Нил Лангтри, – и она припрятала свой страх, не подав виду. Так же как и сейчас.

Она достала свою дорожную сумку с верхнего стеллажа.

Стук-стук…

Стук… стук…

Локомотив остановился и издал тяжелый вздох, словно сдерживал дыхание с самого Нью-Йорка. Когда Вирджиния сошла с поезда, мимо в спешке проскочил мальчишка в слишком маленьком для него комбинезончике.

– Тетушка!

Он обвил руки вокруг шеи женщины из следующего вагона. Ее шапка и накидка выдавали в ней члена Службы медицинских сестер сухопутных войск. Трое взрослых людей подошли к ней и осыпали ее восторженными словами; на их лицах ярко светилась гордость за ее воинскую службу.

Эта картина терзала Вирджинию, но не из-за зависти, как когда-то в прошлом, когда она жаждала таких же почестей, – дифирамбы для нее теперь значили мало. Сейчас она чувствовала обиду за тех, чья жертва так никогда и не получит заслуженных наград. Ни флагов. Ни парадов. Ни имени, выгравированного на мемориальной доске.

Припрятав эту мысль поглубже, Вирджиния продолжила свою миссию. Следуя указаниям билетного кассира, она выяснила номер автобуса, который довезет ее до Довера.

Не дав возможности обдумать все еще раз, к ней тут же, скрипя тормозами, подкатил автобус. Она забралась в салон, оплатила проезд и практически рухнула на сиденье. Громыхая, автобус двинулся вперед. Салон был наполовину пуст, окна – широко открыты, но в тяжелом и жарком, словно шуба, воздухе стояла влага.

Вирджиния сбросила с себя свитер и убрала его в багаж. По спине стекал пот.

Они ехали почти час, пассажиры входили и выходили. Веки Вирджинии наливались тяжестью. Очередной стальной визг возвестил о том, что сейчас будет ее остановка. У нее оставались какие-то секунды, чтобы определиться. Если она останется, автобус отвезет ее обратно на вокзал. Легче легкого – она бы вскочила на поезд и вернулась в родительский дом. Она могла бы сохранять видимость нормальности, как Грета Гарбо, играющая по заказу кого угодно. Марионетка, управляемая единственной нитью.

«Она все еще сама не своя», – услышала она шепот матери всего неделю назад. Эта фраза, произнесенная раздраженным и беспомощным голосом, проскользнула поздно вечером под дверью из коридора возле комнаты Вирджинии.

«Ну подожди, подожди, – тихо ответил ей отец Вирджинии профессиональным тоном, предусмотренным специально для ближайших родственников. – У всех раны заживают по-разному. Она со всем разберется. Ей просто нужно время».

«Но… если бы мы были настойчивее, заставили бы ее поговорить об этом. Возможно, если бы мы настояли на том, чтобы она пошла и увидела Милли…» Остального Вирджиния не расслышала. Укутанная в одеяло, она представила, как отец провожает свою жену в спальню.

Это предложение уже много раз возникало в голове Вирджинии. И все же, произнесенная вслух, эта мысль укрепилась в ней, и после этого вечера от нее уже невозможно было избавиться. Она ни с кем не делилась своими планами о путешествии, оставив вместо этого на подушке записку с указанием пункта назначения.

Объяснять ничего не требовалось.

Коренастый водитель открыл дверь. Вирджиния уже могла нарисовать в своем воображении взгляд матери после ее приезда, наполненный ожиданием. Любопытством. Надеждой.

Она схватила свои вещи и поспешила выйти. Автобус укатил, извергнув напоследок клубы едкого серого дыма.

Вдоль улицы выстроились вперемежку магазины и дома. Неподалеку, вдоль реки Тускаварас, рассыпались рощи.

Она двинулась через город, сверяясь с картой в руках. Ее буквально обжигал лежащий в кармане адрес семьи Беннетт. Сколько часов юная Милли провела на этих улицах, ожидая, когда барнстормер пронесется по небу?

Через множество домов и несколько поворотов она обнаружила широкий участок, покрытый травой. Парк, предположила Вирджиния, судя по небольшому количеству деревьев. Но, подойдя ближе, поняла, что именно она нашла. Ее сердце бешено заколотилось в груди. Карта задрожала в руке.

На такой небольшой городок должно было быть всего одно кладбище.

Одно место для упокоения Милли.

Вирджиния собиралась приехать сюда. Конечно же собиралась. И все же она представляла себе, что сначала навестит отца Милли. Она давно усвоила, что лучше начинать с самой сложной задачи. И только сейчас ей стало ясно: в этом случае расставлять приоритеты было нелепо. Обе встречи наполняли ее одинаковым ужасом.

В отдалении перед одной из могил стояла пожилая женщина и, перебирая в руках четки, шептала молитвы. Смотритель, стоя на коленях, выдергивал траву. В другом ряду мальчик в тельняшке клал небольшой флаг к основанию надгробной плиты, за ним замерла женщина с задумчивым взглядом.

Шаг за шагом.

Она поставила на землю сумку, которая внезапно потяжелела, словно в нее напихали камней. Она убрала в сумочку карту и коснулась конверта, в котором лежало письмо Теза. Его голос эхом отозвался в ее голове, придавая ей смелости и толкая ее вперед.

Она медленно, осторожно двигалась, читая имена на надгробиях. Воздух становился все более душным, каждый вдох походил на дыхание под водой. Казалось, весь последний год она тонула.

А затем она увидела ее: «Милдред Энн Беннетт».

Полное имя Милли придало реальности всему происходящему. Сердце Вирджинии перестало биться, но, пропустив несколько ударов, забилось с удвоенной силой, отдаваясь в ушах. Колени подкашивались, она едва могла стоять. На этот раз рядом не было Теза, чтобы подхватить ее.

У могилы Милли убирался смотритель. Бросив взгляд через плечо, он вежливо кивнул. Он хотел было вернуться к работе, но вдруг замер.

– Вирджиния? – проговорил он хриплым голосом.

В ее голове закрутились мысли:

– Откуда… откуда вы?.. Я видел тебя вместе с Милли. На фотокарточке… среди ее ценных вещей.

Все вдруг встало на свои места. Этот мужчина был не смотритель, а отец Милли Беннетт. Она судорожно пыталась вспомнить речь, которую заготовила к этому дню, к этому моменту.

Он поднялся на ноги с задумчивым видом. У него были добрые глаза, небольшой живот и волосы с сильной проседью.

– Моя Милли много о тебе писала. Я всегда надеялся когда-нибудь познакомиться с тобой.

Он вытер ладони о брюки и протянул руку. Когда она не ответила на его приветствие – из-за того, что просто не могла заставить себя, – он уставился на нее, не понимая, что произошло.

Но скоро он поймет.

Вирджиния собралась с мыслями. Затем, набрав в легкие воздуха, она наконец заговорила.

В день, когда Вирджиния и Милли после шести месяцев, проведенных в Авенджер Филд закончили обучение, состоялось празднование со сладко-горьким привкусом. Конечно, было очень волнительно получить личные поздравления от руководителя программы, легендарного пилота Жаклин Кокран. Но Вирджинию и Милли волновал вопрос, куда их направят. А точнее – вероятность того, что их дислоцируют не вместе.

Их встреча в туалете стала той изначальной нитью, что связала их, но потом пришло понимание и восхищение, смех и разговоры по ночам, которые превратили эту нить в шнур толще любого морского каната. И всегда у них была их общая любовь к полетам.

Пока Вирджиния давала советы Милли по запоминанию информации из учебников, Милли помогала Вирджинии учиться доверять своим инстинктам в воздухе, узнавать, когда нужно следовать своему чутью. Они идеально дополняли друг друга – людей во многом настолько разных, насколько это вообще возможно, но совершенно одинаковых там, где это необходимо.

Их отношения так кардинально изменились, что Люси частенько подтрунивала: «Спасибо, моя шея до сих пор болит от такого резкого поворота». Конечно, это не мешало женщине радоваться тому, что их трех, с еще несколькими из группы, должны были дислоцировать вместе в Северную Каролину.

К несчастью, по прибытии в лагерь Дэвис они выяснили, что базу нарекли «Волчье болото», и на то были все основания. Окруженные тысячами мужчин-авиаторов, две дюжины девушек-пилотов откровенно смотрелись ягнятами в загоне. Их присутствие, по мнению большинства, служило одной из двух целей: либо быть как «курицы» для умаления их способностей, либо как девчонки для свиданий. И тем не менее постепенно, по завершении курсов переподготовки, девушки заработали уважение к себе, позволив своим летным умениям заткнуть всяких болванов. А острый язык Милли содействовал этому.

Что касается ухаживаний, некоторые из девушек получали удовольствие от широты выбора. Особенно после полутора лет в Авенджер Филд, известном как «Монастырь Кокран», названном так за строгие предписания относительно романов. Те правила отлично подходили Вирджинии, так как ее не устраивало, когда что бы то ни было отвлекало ее. Переброска в лагерь «Дэвис» ничего не изменила. Она попала туда, чтобы летать, а не искать мужа. В конце концов, шла самая настоящая война. Настоящие солдаты, моряки и авиаторы теряли свои жизни. И из-за этого она очень гордилась своей службой.

Конечно, это была тяжелая работа – перегонять самолеты туда-сюда между заводами и базами, с одного берега на другой. Получить задачу на один перелет, который умножался на десять до возвращения в военный гарнизон, стало делом привычным. Всякий раз, когда Милли и Вирджиния имели возможность поговорить и наверстать упущенное, они никогда не скупились на истории, но, как правило, вырубались на своих койках еще до того, как заканчивался полный пересчет.

С таким-то графиком у кого оставалось время на друзей?

Именно такое объяснение давала Вирджиния каждый раз, когда отказывалась от свидания. Большинство парней принимали ее ответ и шли своим путем. Но не Ник Теззара, больше известный как Тез. Одним ясным апрельским утром он подошел к ней возле столовой и – уже в третий раз – пригласил ее на вечер свинга в Офицерском клубе. Несмотря на его красивую смуглую внешность и исходящее от него обаяние, она ответила своим обычным отказом.

– Что ж, попробую как-нибудь в другой раз, – невозмутимо проговорил он.

– Попробовать ты можешь, – ответила она, удаляясь вместе с Милли, – но ответ останется прежним.

– Ну тогда… я постараюсь быть поизобретательней.

Она не понимала, что он подразумевал под этим, до следующего вечера. Только что окончив полет, она вернулась в казарму и обнаружила на подушке белый цветок с четырьмя лепестками. К веточке была привязана записка с ее именем на одной стороне и именем Теза – на другой. Одна из девушек распознала в подарке кизил, официальный цветок штата Вирджиния. Это проявление чувств колебалось между милым и банальным, но, по крайней мере, он был находчив. Кто знает, где он мог добыть такой своеобразный сорт.

На следующий день на подушке появилась вторая веточка кизила, на этот раз с надписью «Дорогая» на лицевой стороне карточки, а на тыльной – просто «я». Получатель и отправитель были очевидны, и, по всей видимости, пояснений не требовалось. Но для Вирджинии его обращение к ней как к «дорогой» показалось слишком уж вольным. Скольких девушек он заарканил с таким подходом?

Обнаружив третий цветок, Вирджиния с опаской подняла карточку и осмотрела обе стороны: «свидание» и «прошу». И ничего больше. Письменной речью, как оказалось, он владел не лучше Тарзана, и его записка на следующий вечер лишь подтвердила это предположение.

– «Пойти» и «1930»? – прочитала она вслух. – Куда мне нужно было пойти в тридцатом году? – Измученная за день, она со вздохом отбросила записку в сторону. – Этот парень действует так, словно сам родился в тридцатом.

– А знаешь, что самое забавное? – Милли сделала паузу, развешивая выстиранное и выглаженное белье в свой шкафчик. – Он немного напомнил мне одного мальчика, которого я знала в третьем классе. Он иногда менял местами слова, путал их. Это началось после того, как его боднул в голову козел.

Вирджиния и вообразить себе не могла, что Вооруженные силы могут позволить человеку с травмой мозга летать на их дорогостоящих аппаратах. С другой стороны, она слышала, что Тез был пилотом-испытателем. У человека, готового служить в качестве подопытного кролика, должно быть, не хватало в голове шариков.

– Путал… – повторила Люси. – Именно!

Вирджиния с удивлением взглянула на свою подругу, которая как раз заканчивала разгадывать кроссворд, лежа на кровати. Люси всегда так расслаблялась. По ее словам, ее мама всегда утверждала: «Пустой разум – прибежище дьявола».

– Дай-ка мне еще разок взглянуть на эти записки, – сказала Люси. – Все вместе, с первой до последней.

Единственное, что хотела сейчас сделать Вирджиния, это помыться и упасть на матрас, но она понимала, что упрямству Люси противостоять было бессмысленно. Как только Вирджиния протянула ей карточки, Люси стала что-то писать на клочке бумаги. Она склонила голову, что-то стерла, затем что-то нацарапала.

– Я так и знала, – пробормотала она себе под нос. – Это что-то типа шифровки. Гляньте-ка сюда.

Вирджиния, хоть и без особого энтузиазма, последовала примеру Милли и заглянула через плечо Люси.

«Дорогая Вирджиния

Я прошу пойти свидание 1930

Тез».

– Признай, – проговорила Милли, – этот парень довольно изобретательный.

Вирджиния закатила глаза.

– Жаль, что не последовательный.

– Или… – добавила Люси, – может быть, он просто еще не закончил.

И она оказалась права.

Каждый вечер все больше девушек из казармы крутились вокруг, чтобы прочитать новые намеки. К субботе Вирджиния расшифровала просьбу до «прошу вас пойти со мной на свидание в воскресенье в 1930».

Давление на Вирджинию возрастало. Все – даже Милли, которая вызвалась сменить ее, или найти ту, которая сменит, в следующем коротком вылете, – ждали, когда же она примет приглашение. Учитывая все старания Теза, а также воспитание Вирджинии, отказ утешить летчика одним-единственным выходом в свет выглядел бы совершенно неприлично. Кроме того, его имя отсутствовало в висевшем на стене возле телефона списке «На свидание не ходить» от коллег – женщин-пилотов.

Итак, когда наступил вечер воскресенья, Вирджиния предпочла облачиться в самые обычные штаны, блузку из хлопка и кардиган, а губы слегка подкрасила помадой.

– То, что я иду, не означает, что я должна наряжаться, – сказала она Люси, которая убеждала ее по такому случаю хотя бы надеть платье.

Милли рассмеялась:

– Похоже, мое упрямство и чувство стиля заразны.

Стоя в ожидании на улице, Вирджиния ощущала на себе множество взглядов, откровенно следящих за ней из окон казармы. Она опустила глаза на часы. Он уже опаздывал на семь минут. Еще три – и свидание окончено. Ей уже казалось, что все это – огромная ошибка.

В этот момент к ней подошел Тез в военной форме и с большим рюкзаком военного образца в руке.

– Извини, что заставил тебя ждать. Нужно было прихватить кое-какие припасы на шоу.

– Шоу?

– Ага. – Он не стал вдаваться в подробности, только лишь выставил чуть вперед локоть. – Идем?

Она имела полное право волноваться. Но как она могла это делать, глядя на улыбку, которая озарила его глаза несколько озорным, но искренним блеском. Не говоря уж о его непринужденности. Если бы на его месте стоял кто-то другой, подобное поведение раздражало бы ее, но было что-то в его словах, тоне, в том, как он сгибал свою руку в ожидании, когда она возьмется за нее, от чего ей становилось гораздо уютнее.

Вопреки своим убеждениям, Вирджиния приняла приглашение.

Они петляли по базе, болтая о том о сем, ни единым словом не упоминая ни пункта их назначения, ни какими «припасами» был наполнен рюкзак Теза. В сравнении с ее свиданиями там, в Нью-Йорке, это обещало стать удивительно авантюрным, но, естественно, говорить об этом Вирджиния не собиралась. Было бы неправильно вводить его в заблуждение. Она не собиралась встречаться с Тезом после сегодняшнего вечера.

Они миновали взлетно-посадочную полосу и вышли на поле, заканчивающееся длинным рядом деревьев. Тез бросил на землю рюкзак и извлек оттуда пару армейских одеял для пикника на траве. У него не оказалось ни шампанского или вина, ни фаршированных оливок или икры. Он принес пиво, сэндвичи «Рубен» и кексы «Твинки» на десерт, которые, так уж вышло, оказались ее любимой сладостью в детстве. Все, что касается еды, ломало любые ее ожидания. Она была не изысканная и… идеальная.

– Ты вроде бы говорил, что будет шоу, – напомнила она ему, когда они уселись на одеялах.

– О, оно и будет.

Сжимая обе бутылки в руке, он передал ей одну. Прежде чем они пригубили пиво, Вирджиния и Тез обменялись улыбками.

Фиолетовые и розовые отблески заходящего солнца прочертили оранжевое небо. Вдалеке появился силуэт «B‐17». Его четыре двигателя загудели, когда самолет пошел на посадку.

– Ты только посмотри на это, – пробормотал Тез, бросив взгляд на блестящую стальную птицу. Он выпрямился, весь внимание, словно человек, отреагировавший на звуки настройки оркестра за несколько минут до начала концерта.

И тут до Вирджинии дошло, что шоу, по сути, уже началось.

– Поразительно, да? – сказал он. – Мало того что такой большой кусок металла может оторваться от земли, так еще и по небу летает.

Восхищение в его голосе пробудило в Вирджинии воспоминания о ее первом полете, о том всплеске адреналина от всего этого великолепия. Хоть ее любовь никогда не ослабевала с того дня, она начала воспринимать как должное чудеса ловкости.

Они жевали сэндвичи и наблюдали, как прибывали самолеты. Выросший в Коннектикуте, единственный сын инженера, Тез объяснил, что это было самое его любимое времяпрепровождение с покойным отцом.

Вирджинию грело осознание того, что он захотел поделиться с ней, но затем она задалась вопросом, скольких девушек он приводил сюда и обрабатывал точно той же историей. Возможно, что и цветы с зашифрованным приглашением были не такими уж и необычными, как она думала.

– Судя по всему, это твое обычное место для свиданий? – спросила она.

Он изогнул бровь, пытаясь расшифровать смысл ее слов, и покачал головой.

– Я постоянно прихожу сюда, но с кем-то еще – впервые.

Озорство исчезло из его взгляда, сменяясь искренностью.

И все же она оставалась настороженной.

– А почему ты решил, что я не надеялась на шикарный вечер в городе? – спросила она.

Он покосился на ее одежду, как будто напоминая Вирджинии о ее будничном внешнем виде, и пожал плечами.

– Всегда, когда я тебя встречал… мне казалось, что ты из тех, кому бы понравилось здесь.

Она обдумала его слова и кивнула. Правильная догадка.

Остаток вечера они провели, наслаждаясь наблюдением за взлетами и посадками ночных тренировочных полетов и узнавая больше друг о друге. Тез накинул на Вирджинию свое одеяло, чтобы ей стало потеплее, для чего им пришлось сесть рядом на ее покрывало. И она была только рада этому.

Когда наступило время уходить, Тез взял ее за руку и повел обратно. Он держал ее так нежно, что, казалось, одно легкое движение – и ее рука выскользнет. Перед расставанием не было никаких прощальных поцелуев – лишь приглашение на следующее свидание. Вирджиния согласилась, на этот раз без опасений. А затем она скрылась в дверях казармы, где ее ждала Милли с обстоятельным допросом.

Вскоре после этого последовало второе свидание, за ним – третье и четвертое, пока Вирджиния не потеряла им счет. Помимо любований самолетами они ели в местных закусочных, ходили на киносеансы в город и то и дело танцевали. Временами Вирджиния ощущала в Милли легкую зависть – вполне понятную реакцию. Но приглашение иногда к ним присоединиться, казалось, решало эту проблему.

Их рабочие графики не всегда совпадали. Но от этого каждая минута, которую Вирджиния и Тез провели вместе, каждый поцелуй и объятие становились в десять раз желаннее.

А затем, в сентябре, Тез узнал, что его посылают в Аризону испытывать новые модели самолетов и что он не вернется целых два месяца. Конечно, Вирджиния понимала, что работа для нужд фронта была в приоритете, но от мысли об их долгом расставании больно стискивало грудь.

В их последний день ей поручили буксировать мишень на «P‐40», давая возможность наземным войскам отрабатывать стрельбу. Но она пожаловалась на плохое самочувствие и освободила день.

Украдкой, чтобы ее никто не увидел, она добралась до рощи возле аэродрома. Она прибыла на их обычное место как раз вовремя, но Теза нигде не было видно. Стоявший в отдалении «A‐24», взревев двигателями, выкатился на взлетно-посадочную полосу.

Могли Тезу назначить ранний вылет? Мог он в таком случае не сообщить ей об изменении? Горло сжалось, не позволяя сделать выдох.

Что-то белое упало сверху и задело ее щеку. Она вздернула голову и увидела над собой руку, разбрасывающую лепестки. Это, без сомнения, были лепестки кизила. Она обернулась и, увидев Теза, вздохнула с облегчением.

– Глупенький, – легонько ткнула она его в плечо.

Он прижал ее ладони к груди; она отчетливо чувствовала под тканью его формы сердцебиение.

– Но ты же меня все равно любишь, – заявил он, и она подтвердила это, прижавшись своими губами к его губам.

Она была твердо намерена насладиться моментом, не думать о том, как сильно будет скучать или размышлять о своем страхе, что один из его испытательных полетов может закончиться катастрофой.

Когда они отдалились друг от друга, он прошептал:

– Идем за мной.

Ее не нужно было просить дважды – она улыбнулась и последовала за ним в рощу. На небольшой поляне лежало несколько одеял, расстеленных как обычно, но на этот раз там оказалась бутылка вина и букет из веток кизила в вазе.

– Ну и ну, лейтенант, – проговорила она. – Если бы я знала, что будет такое пышное мероприятие, я бы надела платье поприличнее. – Она присела, чтобы полюбоваться цветами, и заметила несколько свисающих карточек. – Да еще и любовные записки. Ты, должно быть, действительно боишься, что я уйду от тебя, пока тебя не будет.

Она подняла первые две карточки и прочитала: «Вирджиния» и «я».

Ключи были уже знакомыми, пока она не добралась до последнего: «Выйти за меня». Она мысленно разместила слова в правильном порядке и обернулась к Тезу, который уже встал на одно колено возле нее. У Вирджинии участился пульс, и мурашки побежали по коже. Она всматривалась в его глаза, пытаясь найти подтверждение того, что предложение было на самом деле.

– Я тебя так люблю, Ви. – Тез осторожно взял ее руку. – Когда я вернусь через два месяца, окажешь ли ты мне честь?..

– Да, – ответила она, не дожидаясь окончания.

Он выдохнул и схватил ее на руки. Вирджиния закрыла глаза, ощущая тепло его дыхания на своей щеке. Вмиг мир обрел смысл. Все встало на свои места, удивительным образом выправляя все недостатки. Она никогда не думала, что можно стать настолько цельной. Но теперь она уже отчетливо видела то будущее, которое она построит с этим мужчиной.

Ее женихом. Ее суженым.

Она прижала его к себе как можно крепче. Вскоре Тез уже покрывал поцелуями ее шею, а затем изгиб, ведущий к ее плечу. В ее голове все закружилось и поплыло, но вдруг какой-то звук прорезался сквозь этот туман.

Сирена.

Оповещение об аварии.

Мигом протрезвев, они с Тезом повернулись в сторону базы. Деревья закрывали обзор. Они собрались с мыслями и, обменявшись тревожными взглядами, поспешили на открытое пространство. В дальнем конце взлетно-посадочной полосы под углом из траншеи торчал самолет. Оранжевый огонь вырывался из его двигателя. Наземный расчет бежал к «P‐40». Позади самолета по земле расстелилась учебная мишень.

«P‐40»… «Ястреб»… на таком Вирджиния должна была лететь сегодня.

Ее задание взяла на себя Милли.

– Нет, – выдохнула Вирджиния, осознав, что произошло. – Нет, нет, нет… – Она сбежала с асфальта, выкрикивая снова и снова: – Милли! Милли!

Вирджиния услышала, как где-то вдалеке Тез окликает ее по имени, но не остановилась, не ответила. Она должна была добраться до Милли первой. Почему ее подруга не прыгнула с парашютом?

Сирена продолжала реветь. Офицеры выкрикивали приказы. Повсюду была паника. Вирджиния была уже на полпути к самолету, когда раздался взрыв, и пламя объяло закрытую кабину. Она слышала женские крики. Это кричала она или Милли? Или обе?

Чьи-то руки схватили ее сзади – это был Тез, не позволяя ей ринуться вперед. Даже отсюда она ощущала жар пламени.

Механики в суматохе старались потушить пожар. Вирджиния пыталась вырваться из рук Теза; в глазах стояли слезы. Каждая секунда превращалась в бесконечный ужас, кошмар, от которого она не могла пробудиться. Тошнотворный запах дыма и топлива заполнил ей нос, рот, легкие, но тошнило ее не от этого, а от мысли о запертой в ловушке и горящей заживо подруге. Она силилась услышать Милли – слабый звук надежды.

Но ничего не было.

Боже, ничего не было.

– Милли!

Вирджиния снова попыталась высвободиться, но Тез схватил ее еще крепче.

– Она погибла, Ви, – прохрипел он ей на ухо. – Она погибла.

Выражение шока, печали и смирения на лицах наземного расчета явились сводящим с ума свидетельством этого.

Внезапно на Вирджинию обрушился, словно с небес, невыносимый груз вины. У нее подогнулись колени, и она рухнула в руки Теза. Несмотря на всю его поддержку и утешение в тот момент и потом, на расстоянии, на протяжении последующих нескольких недель, она отказывалась от подобных незаслуженных знаков внимания. Потому что в тот день, на той взлетной полосе ее душа замкнулась в себе и оставалась там, пока ее коллеги по «WASP» рыдали и обнимались. Они проклинали горящий двигатель и неисправную задвижку, заблокировавшую кабину Милли. Они даже организовали сбор денег, желая внести свой вклад в переправку ее останков. В конце концов, они были всего лишь гражданскими лицами, которым не полагалось никаких привилегий от Вооруженных сил.

Никто даже не спрашивал Вирджинию, хочет ли она лететь в сопровождении. Это уже принималось как данность. Да и почему бы ей было отказываться?

– Пора идти, милая, – сказала Люси Вирджинии, которая сидела в казарме, уставившись на пустую койку Милли. Все вещи Милли уже были собраны в чемодан и готовы к отправке. Сколько раз в Авенджер Филд мечтала Вирджиния о том, чтобы эта «деревенщина» просто собрала свои вещи и уехала? А сейчас она бы отдала что угодно, чтобы вернуть Милли хотя бы на день, на час, на минуту.

– Солнышко? – Люси подошла ближе. – Если ты сейчас не выйдешь, то опоздаешь на поезд до Огайо. Семья Милли… они будут ждать.

Вирджиния попыталась шевельнуться, но не смогла. Она словно бы только что перегнала самолет с одного из заводов из северных штатов. В открытых кабинах она одевалась в шерстяное с головы до пят, включая и нательное белье. И все равно холод пробирал ее до костей. Часто, приземлившись на базе, она не могла встать без посторонней помощи, потому что ее костюм полностью покрывался льдом.

Похожий изнуряющий холод пробирал ее, когда она воображала себе встречу с отцом Милли. Она представляла, как он стоит на вокзале, положив дрожащую руку на крышку гроба. Вдовец, он и так потерял уже чересчур много. Как могла Вирджиния посмотреть ему в глаза? Какое у нее было право утешать его?

– Я не могу ехать, – выдавила она, сжав зубы, словно тиски. – Я просто не могу…

Люси предположила, что Вирджиния не может ехать, потому что боится остаться со своим горем один на один. Будучи отзывчивым человеком, Люси похлопала Вирджинию по плечу и вызвалась сопровождать тело. Вирджиния не стала спорить, а на следующее утро она сама тоже села на поезд, но по направлению в Манхэттен. Она бросила работу в «WASP» и большую часть своих пожитков. Даже свои блестящие серебряные крылья. Теперь для нее не существовало ничего ценного.

Воспоминания, однако, проследовали за ней. Они крались за ней по коридорам и прятались в углах. Они заполняли пустые места между словами. Не важно, сколько раз Вирджиния разбирала эту трагедию – она все равно не находила в ней никакой логики. Были лишь сожаление, злость и вина. Планы провести обычный пикник привели к смерти ее самой дорогой подруги. Конечно же, Милли быстро согласилась подменить ее в полете, возможно, подозревая, что Тез собирается делать предложение. Но это не отменяло того факта, что Вирджинии не должно было оказаться на том самолете. Так чего же тут удивительного, что она не пошла под венец? Одна несправедливость не давала права на вторую. Если бы она уступила просьбам Теза, то он бы женился на призраке. Потому что хоть тело Вирджинии и избежало гибели, ее душа оставалась взаперти в кабине самолета. Ее жизнелюбие сгорело дотла. Она жаждала объяснить это Тезу, но никакие слова не смогли бы этого сделать. Именно поэтому, вернувшись к своим родителям, она не отвечала на его письма или звонки. И именно поэтому она не отважилась спуститься к нему, когда он появился у нее в доме во время своего отпуска сначала в декабре, а затем – в марте. Из безопасной гавани своей спальни она слушала, как ее мать извинялась:

– Боюсь, она сейчас не в том состоянии. Ей не до визитов.

– Вы сказали ей, что это я? – спросил Тез, и от мольбы в его голосе у Вирджинии защемило сердце.

– Мне очень жаль, лейтенант, что вам пришлось проделать весь этот путь. Возможно, в другой раз будет лучше.

Воцарилась гнетущая тишина. Вирджиния подошла к двери, ухватилась за ручку, терзаемая желанием выйти. Но она знала: один лишь взгляд на него сведет их вместе. И это воссоединение будет означать, что они формально оставляют прошлое позади или, что еще хуже, они восстанавливают свои отношения там, где остановили их. Словно от смерти Милли так легко можно было отмахнуться.

– Тогда прошу вас, – проговорил Тез упавшим голосом, – передайте ей вот это.

– Конечно, – ответила ее мать, и через несколько секунд Вирджиния услышала, как закрылась входная дверь.

Он оставил письмо – свою последнюю попытку все изменить. Письмо, которое Вирджиния перечитала сотню раз. Короткую записку наполняла любовь, надежда и грусть от расставания. Те же чувства, что привели ее в Огайо – увидеть отца Милли, посетить могилу Милли.

Когда Вирджиния закончила свою исповедь, из ее глаз текли слезы. Текли непрекращающимся потоком. Мистер Беннетт, не отрываясь, глядел на могилу дочери. Он слушал, не перебивая, и только теперь заговорил.

– Значит, говоришь, это ты должна была быть на том самолете, – проговорил он, не поднимая глаз.

Вирджиния попыталась сказать «да», но смогла лишь кивнуть.

Мистер Беннетт вздохнул. Некоторое время он стоял, уперев руки в бока, и размышлял. Наконец посмотрел ей в глаза.

– Я хочу, чтобы ты пошла со мной, – произнес он. – Вся семья сейчас собирается на обед. Думаю, тебе следует там поприсутствовать.

Это был не вопрос. Это было уже принятое решение.

При мысли о том, чтобы повторить признание перед близкими Милли, у Вирджинии встал в горле ком. Но она с усилием сглотнула, проталкивая его вниз, и согласилась.

Прижимая сумочку к груди, Вирджиния проследовала за мужчиной через кладбище. Она решилась оглянуться на могилу Милли, но только раз, издалека. Она подошла, чтобы поднять свою дорожную сумку, но мистер Беннетт взял это на себя, и девушка не стала возражать. Она вытерла щеки ладонью. Она отдавала себе отчет, что выглядит, наверное, ужасно, но собственный внешний вид волновал ее меньше всего.

Они молча пересекали район небогатых, видавших виды домов. Вскоре мистер Беннетт повернул к синевато-серому двухэтажному дому. Он провел ее к крыльцу, на котором разместились кадка для цветов и выгоревшее серое кресло-качалка.

– Подожди здесь, – проговорил он и исчез в недрах дома.

Минуты тянулись со скоростью трактора, ползущего по грязи. Солнце, выглядывая из-за крыши, медленно опускалось. Одежда на бельевой веревке приобрела жуткий оттенок.

Вирджинию вдруг накрыло острое желание сбежать отсюда, но искупление требовало того, чтобы она осталась.

Мистер Беннетт вернулся и приоткрыл сетчатую дверь.

– Заходи, – произнес он.

Собравшись с духом, Вирджиния проследовала внутрь. В доме стоял запах хлеба и жаренного мяса. Она повернулась на звук голосов и обнаружила в гостиной небольшое скопление людей. Разговоры стихли. Все глаза уставились на нее. Вирджиния вдруг почувствовала себя мишенью перед расстрельной командой и теперь понимала всю привлекательность повязки на глазах.

Пожилая женщина в цветастом переднике сделала несколько шагов вперед. Она остановилась в нескольких шагах от Вирджинии. Ее глаза за очками поблескивали от влаги, нижняя губа дрожала.

– Меня зовут Бесс, – проговорила она. – Я бабушка Милли.

И снова сердце Вирджинии сжалось. Для нее не было тайной, насколько близка была Милли с этой женщиной. Вирджиния еще крепче стиснула свою сумочку, не зная, чем именно успел поделиться с ними мистер Беннетт.

Но потом Бесс вдруг накрыла руки Вирджинии своими, и уголки ее рта приподнялись.

– Мы так рады, что ты смогла к нам присоединиться в такой… особенный день. Милли было бы приятно.

Особенный день…

Конечно же, они собрались в годовщину смерти Милли, чтобы почтить ее память. С фотокарточки в рамке над камином на нее смотрела Милли. Не стоило Вирджинии выбирать именно этот день для визита.

Бесс обратилась к собравшимся.

– Давайте, не стесняйтесь. Поприветствуйте самую дорогую для Милли подругу.

Вирджиния поспешно повернулась к мистеру Беннетту, пытаясь понять, как отвечать. Это что, был способ искупить свои грехи?

Он кивнул. Это был сигнал пойти к ним навстречу.

Так она и поступила. Один за одним она обменялась приветствиями с родственниками и друзьями. Тут были братья, кузены и одноклассники Милли. Они подходили к ней по очереди, пожимая ей руку, обнимая ее, и в их приветствиях чувствовалась искренняя доброта. По всей видимости, они ничего не знали.

– Томми, – позвала Бесс, снимая свой передник. – Принеси с чердака стул для Вирджинии. И поставь его рядом с моим.

Вирджиния задрожала от паники. Как она могла сидеть за их столом, делить пищу с теми, кому она невольно причинила столько боли? Она выполнила то, ради чего приехала, и пришла пора идти на автобус. До утреннего поезда она вполне могла переночевать в мотеле в Альянсе.

Она обвела комнату взглядом в поисках мистера Беннетта. Не обнаружив его, она принялась искать свой багаж, который оказался в кладовой у входа.

– Надеюсь, ты еще не уходишь.

Она обернулась к мистеру Беннетту, который только что спустился по лестнице.

Она не испытывала гордости за то, что пытается ускользнуть таким образом, но здесь она ощущала себя совершенно неуместной.

– Мистер Беннетт, я очень признательна вам за приглашение. Но… учитывая обстоятельства…

Помолчав, он вздохнул и опустил глаза на фотокарточку в своей руке.

– Хотя бы возьми с собой это. Я уверен, Милли бы очень хотела, чтобы она была у тебя.

Он протянул ей снимок его дочери в день окончания обучения на Авенджер Филд. Она позировала в форме возле винта «P‐51Мустанга». Вирджиния никогда не видела ее такой счастливой, и от воспоминаний на глаза снова навернулись слезы.

– Я даю тебе эту фотокарточку не для того, чтобы тебе стало еще тяжелее, – объяснил мистер Беннетт. – Это чтобы напомнить тебе, что она погибла, выполняя работу, которую любила больше всего в жизни. И, как я понял, у нее ничего бы этого не было без тебя.

Да, в его словах была правда. И все же они не могли уничтожить чувство вины.

– Позволь мне еще кое-что сказать, – добавил он. – Когда умерла моя жена, мы с детьми очень много времени, – а я вообще почти всегда, – гадали, могли ли мы что-то изменить. Но в итоге мы поняли, что этот выбор делает Господь, а не мы. И было бы неправильно думать иначе. И мы бы оказали Милли плохую услугу, если бы всю жизнь размышляли над ее кончиной. Тем более зная, что она теперь вместе со своей матерью.

Некоторое время Вирджиния просто стояла, постигая это откровение. Искренняя дань уважения отца. Дар искупления незнакомцу.

– Время обеда! – возвестил Бесс, и вся толпа отправилась в столовую.

Мистер Беннетт взглянул на Вирджинию, ожидая ее решения.

Она посмотрела на свою дорожную сумку, затем – снова на фотокарточку Милли. Свет в глазах девушки придавал ее взгляду лучик надежды, которую Вирджиния не могла отвергнуть.

– Сэр, – наконец произнесла она. – Я бы с удовольствием осталась, если вы не против.

Ну губах мужчины появилась улыбка.

– Мы были бы только рады.

Гости расселись вокруг стола на стульях, стоявших вдоль стен столовой. Как только была прочитана молитва и тарелки наполнились едой, начались истории про Милли. Это были байки из ее детства: о том, как она потеряла свои туфли в ручье, когда решила пройти босиком; как стянула тянучку из лавки своего отца, а ее выдали окрасившиеся в синий цвет зубы. Постепенно перешли к ее юношеским годам, до которых, как многие считали, она могла и не дожить из-за своих дерзких выходок. Она постоянно проказничала, не ведая страха, но при этом была преданной и доброй. То, как она взяла на себя вину, когда учитель уже поднял палку, чтобы наказать ее младшего брата за какую-то выходку, было лишь одним из многих примеров.

Вирджиния намеревалась только слушать, но в итоге, после уговоров Бесс, она уже описывала ночь, когда они слегка переборщили с виски. Каким-то чудом Милли, Люси и Вирджиния оказались на сцене ночного клуба и принялись горланить жуткую версию песни «Выпрямись и лети, как положено»[70].

К концу вечера все в комнате смеялись, большинство – вытирали слезы с глаз. Боль никуда не делась – ее не могло не быть. Но была и радость от того, что непродолжительность жизни Милли на этой земле никак не отразилась на полноте самой этой жизни.

И самое лучшее в тех недолгих часах за столом – возможно, из-за улыбки Бесс, – было ощущение, что Милли сидела с ними рядом.

По настоянию семьи Вирджиния согласилась остаться переночевать; последний автобус уже давно уехал. Несмотря на изнеможение, сон не шел. В доме было темно и тихо. Она металась и вертелась в гостевой постели, пока не поняла, чего она еще не сделала.

Взяв фонарь из ящика на кухне, Вирджиния на цыпочках вышла из дома и вернулась к могиле Милли. Этот миг принадлежал только им одним. Вирджиния села на холодную траву; молочно-белая луна освещала могилу. Вирджиния зашептала:

– Я скучаю по тебе, Милли Беннетт. Я очень по тебе скучаю.

Как только она, прижимая фотокарточку Милли к груди, произнесла эти слова, пришло осознание, что ее подруга всегда будет с ней рядом.

– Мы очень рады, что ты приехала, – сказал на следующее утро мистер Беннетт, когда автобус подъехал к остановке. – Обещай, что будешь теперь давать о себе знать.

– Обещаю, – проговорила она с улыбкой. Это обещание она намеревалась сдержать.

Сев в автобус, она помахала через окно рукой на прощание и смотрела, как родной городок Милли исчезает из виду. Конечно, одна-единственная ночь не могла залечить рану, но боль все же заметно утихла.

Она открыла сумочку, чтобы положить сдачу после оплаты проезда, и вновь наткнулась на письмо Теза. Впервые за многие месяцы она почувствовала желание – нет, нужду – развернуть этот лист. Она водила пальцами по словам, слыша в голове, как Тез произносит их.

«Моя любимая Ви.

Я искренне сожалею о том, через что тебе пришлось пройти. Если бы я знал, как остановить твою боль, я бы тотчас это сделал. Я лишь могу сказать, что люблю тебя. Пожалуйста, помни, не важно, куда нас заведет жизнь, – тебе всегда найдется место в моем сердце.

Твой навсегда, Тез»

После всего произошедшего за это время он имел полное право двигаться дальше. Вирджиния сама отгородилась от него. Возможно, отчасти она даже винила его в своей потере, сколь бы глупым это ни казалось. Разум говорил ей, что нужно отпустить его, что он заслуживает девушки, не тронутой трагедией. Девушки с ясным умом, которая, вполне возможно, уже появилась в его жизни. И все же на железнодорожном вокзале вместо билета до Нью-Йорка Вирджиния могла взять рейс на юг, в лагерь «Дэвис», где находился Тез. При условии, что его не перевели…

Нет, это было глупо. Путешествовать так далеко при таком количестве неизвестных факторов. Вирджиния отмахнулась от этой идеи. Самым разумным было написать ему письмо. Или позвонить. Даже телеграмма была бы более толковым вариантом. Она не имела ни малейшего представления, что писать, а уж тем более – что говорить при личной встрече.

В этот момент в ее мысли ворвался другой голос, знакомый и сильный.

«Доверяй своим инстинктам», – произнес в ее голове голос Милли. И только теперь до Вирджинии дошло, что, возможно, этот совет изначально касался не только полетов.

Тинтаун

Аманда Ходжкинсон

Более семидесяти тысяч британских военных невест эмигрировало в США в 1940-х. Боевые подруги, некоторым из которых было всего семнадцать, оставляли свои дома и семьи, зная, что могут никогда их больше не увидеть, и перебирались в Америку в отважных поисках любви. Мой рассказ «Тинтаун» я посвящаю этим женщинам.

Я не стала выглядывать в окно такси, когда мама предложила мне это сделать. Как и чуть раньше, когда мы стояли на палубе корабля, который вез тысячи американских солдат домой после войны, и впервые увидели береговую линию Нью-Йорка, поднимающуюся, словно серый туман, на горизонте.

Мама сидела в такси возле меня и, вытянув шею, смотрела широко раскрытыми глазами на город. Рукой она придерживала шляпу, словно боялась, что та может улететь. По другую сторону от меня расположилась миссис Льюис. Она тоже убеждала меня взглянуть на открывающиеся виды. Она хотела, чтобы я увидела людей, прогуливающихся по широким мостовым. «В смысле, тротуарам», – поправилась она. Она указывала на большие автомобили и рекламные щиты; на небоскребы, такие высокие, что загораживали солнце, бросая тень на улицы; на металлические пожарные лестницы, висящие на стенах, как клетки для птиц. Я опустила голову и сделала вид, что мне не интересно.

– Зануда, – сказала миссис Льюис, подтолкнув меня в плечо привычным жестом. Она росла среди двоюродных братьев и сестер – четверо из пяти были мальчики, – которые точно так же общались друг с другом.

– Ну и не смотри, – сказала она, высунув язык. – Твое дело.

Миссис Льюис частенько вела себя по-детски. Она путешествовала с нами в одной каюте: раскидывала везде свою одежду, стирала при нас свое нижнее белье и развешивала его сушиться над койками. Миссис Льюис заявляла, что мы ее семья, потому что они с мамой обе – военные невесты. У нее было невзрачное лицо и густые рыжие волосы, которые она завивала с помощью бигуди и носила с низким косым пробором. Я считала, что она использовала слишком много косметики. Ее щеки покрывала пудра, густые от туши ресницы были черными, как деготь. Моя двоюродная сестра Сьюзен однажды читала мне статью в журнале, где говорилось, что красивые женщины должны всегда стремиться к естественной красоте. Очевидно, миссис Льюис этого не знала. Еще она очень любила поболтать, а этого, судя по статье, дамам тоже не стоило делать. Мама твердила, что нам стоит проявлять снисхождение к миссис Льюис. Она росла в бедности в набитом людьми многоквартирном доме; беспризорница из Ист-Энда, которая забеременела в семнадцать, когда еще сама была ребенком.

– Пока, пока, старый добрый Лондон, – радостно произнесла миссис Льюис, когда таксист вез нас на железнодорожный вокзал. – Бывай, еще увидимся. Молли, ради всего святого, неужто твои ноги такие интересные? Оглянись вокруг. Скажи «привет» своей новой жизни. Скажи «привет» Нью-Йорку.

А мне не хотелось смотреть на Нью-Йорк. Мне не хотелось ничего нового. Я хотела старого. Каждый раз, когда я думала, как же далеко мы уехали от фермы, мое сердце от паники начинало биться в груди, словно кролик, пойманный в мешок браконьера. Много миль отделяло меня теперь от дома. Много недель. Целое путешествие на корабле, поезде и автобусе отделяло меня от дома. Нет, я не собиралась выглядывать из окна.

– Оставь ее в покое, Бетти, – проговорила мама, похлопывая меня по руке. – Надеюсь, Джек покажет нам все достопримечательности, когда закончится это путешествие.

Миссис Льюис же заявила, что это исторический момент. Очень важный для всех нас день. День, когда мы наконец оставили Англию позади и начинаем жизнь в Америке. Она сказала, что может представить себя через много-много лет очень старой женщиной, которая будет все это вспоминать в самых мельчайших деталях.

Я подумала, что когда я вырасту, то буду вспоминать нашу ферму и кровать, которую мы делили с Сьюзен в комнате прямо под навесом крыши, где вили гнезда ласточки. Я буду вспоминать ночи, когда я лежала, свернувшись калачиком в кровати Сьюзен, и журналы, которые она читала. «Шитье», «Скринленд» и «Женский журнал». В последнем раз в неделю печатали романтические истории, которые она любила читать мне вслух.

Я вынула из своего ранца папины наручные часы. Они показывали время в Англии, поэтому я поняла, что там, в деревне, сейчас уже вечереет. У Кларки на кожевенной фабрике был перерыв на чай; он сидел на бочке во дворе фабрики у реки и покуривал сигарету. Дядя Роджер вспахивал свои земли, где до конца войны в этом году размещались аэродром ВВС США и три тысячи американских авиаторов. Я представила себе заброшенную диспетчерскую вышку, хижины Ниссена[71] и пустые ангары. Теперь, когда эти люди и их самолеты исчезли, дядя Роджер спокойно работал, и чайки гонялись за трактором, пока он превращал военный аэродром снова в пашню. Тетя Мэрион, наверное, чистила с бабулей картошку на кухне или собирала яйца, поскольку мама, занимавшаяся этим раньше, уехала. Сьюзен, скорее всего, гуляла, толкая перед собой подержанную детскую коляску «Силвер кросс», которую Кларки купил у жены викария.

Я приложила папины часы к уху, стараясь расслышать их мерное тиканье, словно так я могла побыть на ферме в Англии еще немного. Я могла отчетливо представить себе Сьюзен. Ее шелковый платок, развевающийся у ее дерзкого лица; ее добротное твидовое пальто, вынутое из нафталина по случаю легкой прохлады в этот сентябрьский денек. Я представила дубы, возвышающиеся над узкой дорогой в деревню, треск желудей под колесами коляски. Когда я была маленькой, именно на этой дороге мой папа сажал меня на нашу лошадь, садился рядом, и мы старались достать до свода из зеленых листьев над головами.

От дороги ответвлялась тропинка, ведущая к разрушенному фермерскому дому, где вдоль ручья росли кусты остролиста. Это было любимое место моего папы и Кларки, когда они были детьми. Папа показал маме это тайное место, когда ухаживал за ней, и у этого ручейка он попросил ее руки. Когда я немного подросла, я стала частенько там играть, беря с собой несколько кукол для компании.

Когда такси остановилось у вокзала, я с неохотой убрала часы в школьный ранец, вышла из машины и стала помогать миссис Льюис вытаскивать чемоданы, пока мама расплачивалась с водителем.

– Да, это не просто какой-то там вокзал, – произнесла мама.

Мы подняли глаза на величественное здание с его каменными колоннами, высокими и прямыми, как сосны в лесу. Мама улыбнулась нам. Я знала, что она пыталась спрятать свое волнение. В руке она держала открытой небольшую книжечку – это был путеводитель, который ей прислал Джек. Ее пальцы дрожали.

Она прочитала:

– Это Центральный вокзал. – И добавила: – Какой же оно роскошный.

И он действительно был роскошен. Я никогда не видела так много людей и таких красивых, изящных зданий. Мы втроем – в нашей неказистой, помятой от долгого морского путешествия, выданной по карточкам одежде – стояли, со слов мамы, в главном вестибюле. Мраморные полы блестели под нашими уставшими с дороги ногами. Огромные люстры с электрическими лампочками светились золотом, словно рождественские огни. От стеклянных билетных касс тянулись очереди пассажиров, сливаясь воедино. Железнодорожные служащие делали записи на информационных табло. Сигаретный дым стоял плотной стеной, а вокруг раздавалось эхо голосов: объявления о поездах, восклицания и шушуканье. Я не представляла, как Джек собирается искать нас в такой суматохе.

Я уставилась на потолок – такой же высокий и восхитительный, как и в соборе Или, в котором в один из редких выходных дней я побывала с мамой и Джеком. Если бы вся эта суетящаяся масса людей вдруг на секунду остановилась и вместе стала распевать гимны, то Господь точно бы нас услышал. А может, ветер отнес бы этот звук через океан, и Кларки с Сьюзен смогли услышать его.

Я любила петь гимны в нашей деревенской церкви, стоя рядом со Сьюзен за семейной скамьей[72]. У Сьюзен отсутствовал музыкальный слух – она просто притворялась, что поет, открывая и закрывая рот, как рыба, чтобы рассмешить меня. Я думала о заросшем церковном кладбище, о его покрытых плющом каменных заборах и расшатанных деревянных воротах. Во время войны траву оставляли нескошенной, чтобы ее можно было косить и заготавливать сено. И на этом мягком зеленом лугу лежал надгробный камень моего папы.

Чем дальше я уезжала от дома, тем, казалось, больше я о нем думала. Именно в этот момент эта людская суета, беготня туда-сюда по вокзалу напомнила мне, как летние муравьи на нашей кухне носились вокруг сахарницы, а бабуля в своем черном, как уголь, траурном платье, сама как огромная муравьиная матка, ходила за мелкими вредителями с мухобойкой.

Я вдруг так сильно затосковала по дому, что заплакала. Я торопливо вытерла лицо рукавом. Мне же уже было почти двенадцать. Я никогда не плакала. Никогда. Мне приходилось быть сильной ради мамы.

– Умираю хочу чашку нормального чая, – проговорила миссис Льюис, зевая и потирая шею. – Я уже еле дышу. Да я бы даже кофе выпила, если больше ничего нет.

Мама сказала, что мы должны стоять возле часов с четырьмя циферблатами. Там нас и должен был встретить Джек. Мы сбились в кучку. Вокруг нас люди то и дело встречались друг с другом. Солдаты и авиаторы приходили и уходили. Они хвастались и шутили, а миссис Льюис сказала, что они герои, да благословит их и тех, кто не вернулся, Господь. Она уставилась на группу молодых женщин возле нас. Я подумала, что мама может сказать ей, что пялиться – неприлично, но я тоже не могла оторвать от них глаз. Они были яркие, словно бабочки: небрежно надетые шляпы, платья с узорами, меховые воротники, атласные подкладки на пальто, высокие каблуки и чулки со швом. Они прыгали в распростертые руки вернувшихся солдат, которые поднимали их и кружили. И все же, несмотря на их пышные наряды, эти женщины не шли ни в какое сравнение с моей мамой. В своих будничных башмаках со шнурками и непритязательной коричневой фетровой шляпе с переломанными фазаньими перьями моя мама оставалась самой прекрасной во всем Нью-Йорке английской красавицей.

– Черт возьми, что Джим подумает, когда увидит меня? – простонала миссис Льюис. – Я одежду уже несколько дней не меняла. Да тут носильщики лучше меня одеты.

– Джимми подумает, что ты просто цветешь, – произнесла, как всегда доброжелательная, мама. – Ты его просто ослепишь, Бетти. Вот увидишь.

Миссис Льюис была, как говаривала бабуля, неряхой. На корабле мама штопала и латала одежду Бетти Льюис, но та все равно выглядела потрепанной. Она была на сносях и ходила вразвалку, отклоняясь назад и упирая руку в поясницу. В своем сером пальто с развевающимися полами и с большими плечиками, в круглой соломенной шляпе, посаженной на кудрявую голову, миссис Льюис походила на мотающийся туда-сюда колокольчик.

Я надеялась, что когда-нибудь стану такой же добросердечной, как и моя мама. Что позаимствую ее внешность и привлекательность. Миссис Льюис напомнила мне, что я могу пойти в папу с моими мальчишечьими веснушками и коротко стриженными рыжеватыми волосами. Мама обещала мне, что я смогу отрастить свои волосы, когда мы обоснуемся в Нью-Йорке. А еще у нас будет собака, потому что нам нужно забыть о папиной старой пастушьей собаке. У Джека был дом в местечке под названием Вудсайд-Уинфилд, а еще – сад вокруг дома. Полно места, говорил Джек, для фамильного пса. Судя по его письмам, отрывки из которых мне зачитывала мама, у меня должна была появиться целая толпа друзей, как только я пойду в школу. Я научусь любить бейсбол и стану проводить субботние утра в кинотеатрах. Джек будет покупать мне крендельки и молочные коктейли, а еще станет водить меня в кондитерскую на углу. Он будет дарить мне пупсов и бумажных кукол. Я сказала маме, что я бы лучше понаблюдала за сверчками на земельном участке, и, хоть мне и нравилась идея бумажных кукол, я настаивала, что слишком взрослая для такого. С моей стороны было жестоко так бесцеремонно обращаться с их мечтами, но мама ничего не сказала. Она просто свернула письмо, вложила его в конверт и присоединила к связке писем, перетянутых резинкой. Свою улыбку она, казалось, спрятала туда же. Она предложила подумать над именем пса, когда он у нас появится.

– А что, если наши мужья не придут? – спросила миссис Льюис. Ее карие глаза блестели от слез. – Что мы будем делать?

Она задавала этот вопрос с тех пор, как мы встретили ее. В долгом морском путешествии, лежа с морской болезнью в койках, мы постоянно слушали, как миссис Льюис плачет о том, придет ли Джимми ее встретить.

– Послушай, Бетти, – сказала мама. – Да Джимми, наверное, дни считал до того, как увидит тебя. Ты же его жена. А он, в конце концов, собирается стать отцом.

– В этом-то и проблема. – Миссис Льюис положила ладонь на живот и понизила голос. – Мы его не планировали, понимаешь? Это была ошибка.

– У Джимми есть обязательства. И, уверена, он будет их исполнять.

– А если не будет, мне придется возвращаться в Лондон. Я этого не вынесу. Только представь все эти жалостливые взгляды от соседей. «Бедняжка, – скажут они. – Одна с ребенком, отвергнутая своим военным мужем…»

Я решила, что поехала бы домой при любых обстоятельствах, пусть это было и не самое счастливое место. После смерти моего папы дяде Роджеру стало тяжело ухаживать за фермой в одиночку. А еще ссора со Сьюзен. По моей вине. И все же ферма была для меня домом. Она была всем, что я знала, и я по ней ужасно скучала.

– Мы все во власти наших мужей, – сказала миссис Льюис. – Вот ты, например, Ирен. Ты говоришь, что Джек тебя любит, но что, если он вдруг передумал после последнего раза, когда вы виделись? Ты проделала весь этот путь, поверив в купленное наспех кольцо. У тебя билет в одну сторону до Нью-Йорка, чемодан и несколько долларов в сумочке. И все.

Мама ответила, что еще у нее есть я. Ее дочь. Я даже слегка выпрямилась и взяла маму за руку, обрадовавшись, что мы на некоторое время объединились против миссис Льюис и ее постоянных жалоб.

– Маловато для того, чтобы начать новую жизнь, а? – сказала миссис Льюис. – А что, если Молли надоест твоему Джеку и он захочет отправить ее обратно? Что ты будешь тогда делать? Это их страна, а не наша.

Бабуля высказывала те же опасения, когда мама впервые сообщила, что мы переезжаем. В конце весны в этом году мы ездили в Лондон, чтобы пройти в посольстве медицинский осмотр и интервью для получения визы, и моя бабуля сказала, что не позволит Джеку удочерить меня. Мама могла выходить замуж за своего америкашку, если ей так хочется, но меня с собой она взять не могла.

– Да, благородно с его стороны принять Молли, – продолжила миссис Льюис. – Ведь, в конце концов, нельзя требовать от мужчины, чтобы он принял не своего ребенка.

– Достаточно уже, Бетти, – твердо заявила мама. – Джек любит Молли, как свою собственную дочь.

Я хотела сказать Бетти Льюис, чтобы она замолчала. Указать ей на то, что ее красная помада выглядела дешевкой, а ее глаза слишком выпучены, чтобы быть красивыми. Я ненавидела ее за то, что она произнесла то, чего я боялась больше всего. Того, что Джек терпит меня только из-за мамы.

Когда дома разгорелись споры по поводу того, еду ли я в Америку с мамой, бабуля повергла всех в шок, сказав, что все америкашки – озабоченные.

– Ма, не надо пошлостей, – сказал дядя Роджер, поперхнувшись чаем. Мы все покраснели от смущения, но бабуля и не думала останавливаться. Майор Джек Уильямсон захочет большую семью. Больше даже, чем семья викария из двенадцати человек – прямо двенадцать доблестных апостолов, – а все знали, что его жена ослабла, как пустивший стрелу салат, от растяжек и с трудом могла вспомнить свое имя. И маме стоило бы получше поразмыслить о том, во что она ввязывается.

Дядя Роджер вышел, хлопнув задней дверью. Мама ушла наверх. Бабуля сидела у кухонной плиты и шуршала своей черной юбкой, а я стояла, не в силах шелохнуться, ведь это меня они сейчас обсуждали.

– Она остается здесь, – заявила бабуля, ударив своей клюшкой по столу. – Мы уже потеряли Сьюзен. И мы не можем теперь потерять Молли.

Миссис Льюис опустила руку в сумочку и извлекла оттуда пакет леденцов. Я знала, что она их хранила. Она сунула леденцы мне в руку.

– Извини, – проговорила она. – Нервы совершенно не выдерживают. – В ее осипшем голосе слышались слезы. – Это просто… просто из-за того, что я могу никогда не вернуться в Лондон. Я, возможно, уже никогда не увижу маму и папу. Они не смогут себе позволить переезд сюда, правда ведь? И никогда не увидят своего внука или внучку.

– Оставьте себе, – сказала ей я. Мне ее было жаль. Она так же, как и я, тосковала по дому. – Готова поспорить, Джимми будет безумно рад вас видеть, – добавила я.

– Спасибо, – ответила она, вяло улыбнувшись. – Не знаю. Скорее удивится. Последний раз, когда мы виделись с Джимми, мы протанцевали всю ночь. Я любила раньше танцевать. А теперь я хочу только закинуть повыше ноги. А еще умираю, хочу чаю. Ирен, мы можем где-нибудь раздобыть чаю и булочек? Одна я не могу пойти. Просто не могу. Я боюсь, что сразу потеряюсь в этой толпе.

Мама посмотрела на нее с сомнением.

– Я не хочу пропустить Джека…

– Молли могла бы постоять с чемоданами, – сказала миссис Льюис. Она сунула мне в руку фотокарточку мужчины в военной форме. Я уже тысячу раз видела изображение Джимми. – Покараулишь Джимми, Молли? Мы быстренько.

– Ну не знаю, – проговорила мама. – Вокзал просто огромный…

– Со мной все будет хорошо, – сказала я ей.

Меня очень обрадовала мысль побыть некоторое время одной, без звона в ушах от пронзительного голоса миссис Льюис. Мама сняла с чемодана один из ярлычков с фамилией и привязала его к пуговице моего пальто.

– Стой прямо здесь и никуда не двигайся.

– Хорошо, – пообещала я. – А если увижу Джека или мистера Льюиса, я их позову.

Я села на чемодан и посмотрела им вслед. Затем вытащила из своего ранца маленького плюшевого медвежонка и обняла его. Джека мы не видели уже пять месяцев. Он вернулся в Америку в апреле, прямо перед окончанием войны. Узнаю ли я его без формы? А если увижу его и не окликну, то он, наверное, пройдет мимо меня и не заметит. Он же все-таки маму ищет, а не меня. Как сказала бабуля, я – дочка английского фермера, а не нью-йоркского адвоката.

До этого момента я все еще мечтала о том, что что-нибудь произойдет во время нашего путешествия, что-нибудь непредвиденное, из-за чего нам придется вернуться домой. Теперь же я размышляла о том, могло ли с Джеком приключиться какое-нибудь жуткое происшествие по пути на вокзал: потоп или автомобильная авария, или в какие там еще катастрофы попадали жители больших городов вроде Нью-Йорка. Конечно же, если он не приедет забрать нас, то мне и маме придется поехать обратно в Англию.

Я представила, как возвращаюсь в нашу деревню и подхожу к коттеджу Кларки. Они со Сьюзен сидят в садике перед домом на кушетках, а из леса доносится пение птиц. А я – вернувшийся путешественник, который рассказывает о штормах в Атлантике, о статуе Свободы, о самом большом в мире вокзале. «Ну, считай, что ты на всю жизнь насмотрелась, – может сказать Кларки, присвистывая от восторга. – Ты лучше присядь и сними туфли. Пусть ноги отдохнут, милая моя. Ты, наверное, еще долго никуда не захочешь пойти».

Я положила медвежонка обратно в ранец и решила, что спрячусь, когда придет Джек. Я спрячусь, и он уйдет, думая, что нас тут нет. А потом я скажу маме, что не видела его. Обманывать маму было ужасно, но если Джек не придет и не заберет нас, то мы поедем обратно на ферму. Только я, мама и наши общие воспоминания о папе.

Когда папа был жив, у нас были две тягловые лошади, которые таскали телеги с сеном, и он учил меня прыгать со спины одной на спину другой. Потому что бедра этих лошадей были настолько широкими, как он любил поговаривать, что на них можно было устраивать пикник втроем. Я так сильно любила папу, что даже не могла признаться, что мне не хочется этого делать. У меня плоховато выходили гимнастические упражнения. Я всегда была неуклюжей. Бабуля поддразнивала меня, говоря, что балериной мне не стать. Я перебиралась на коленях с одной скользкой спины на другую, вцепившись в кожаную упряжку, надеясь, что не рухну вниз.

– Ну давай, Молли, крошка моя, – любил подбадривать папа, стягивая шапку на затылок, а его загоревшее за лето лицо светилось улыбкой.

Все любили моего папу и его игры. Перешагивание с одной лошади на другую – было одной из многих шалостей, которые делали сенокос запоминающимся. Он стоял на их спинах, как самый настоящий циркач. Мама говорила, что у лошадей очень большие копыта. Она волновалась, что я могу пораниться. Папа же утверждал, что ничего не случится.

– Молли, как я, – любил он приговаривать, – бесстрашная.

Бесстрашной я не была, но всегда ею притворялась. Зимой 1940 года, когда мне было шесть лет, мой папа умер, и мне пришлось притворяться бесстрашной ради мамы. После похорон она начала уходить на долгие прогулки, возвращалась затемно, в испачканной лишайником и мхом одежде, с поблескивающими от дождевых капель волосами и с неподвижным взглядом. Мы с бабулей смотрели, как она шла через кухню и поднималась по лестнице в свою комнату. Она словно бы совершенно забыла обо мне. Бабуля сказала, что горе иссушает маму.

– Но ты – яблочко мое розовощекое, – сказала мне бабуля, держа меня у себя на коленях и обняв руками, – не волнуйся. Я позабочусь о тебе. Даже когда меня в могилу положат, я все равно буду заботиться о тебе, моя милая деточка.

Я хотела слезть с бабулиных коленей, когда она стала говорить о могилах, но она держала меня крепко, и мне было комфортно в ее тесных объятиях. Мне было комфортно ощущать ее ненасытную любовь ко мне.

Дядя Роджер и тетя Мэрион после смерти папы стали молчаливыми, словно хранили какой-то секрет, но бабуля разговаривала со всеми: с разносчиком из бакалейной лавки; с женой викария, которая покупала у нас яйца и всегда рассчитывала на стаканчик хереса за кухонным столом; с разносчиком угля; с водителем молоковоза и с любым, кто приходил на ферму. Она говорила, что Господь безжалостный. Ее широкие плечи тряслись, из глаз лились обильные слезы. Она говорила, какая я несчастная из-за того, что моя мама медленно сходит с ума, и как она, бабушка, в ее возрасте, делает все возможное. «Ирен уже похожа на привидение! – восклицала она. – Призрак. Мой Роджер работает до изнеможения – ему приходится поддерживать ферму в одиночку. А какой в этом смысл, если на нас в любую минуту может упасть бомба? Это благословенная война закончит все наши мучения».

Бабуля ошибалась по поводу того, что мама превращалась в призрак. Мама превращалась в камень. Когда я забиралась к ней в постель и смотрела, как она притворяется спящей, а сама глядит в потолок, она выглядела высеченным из мрамора изваянием. Как надгробие у деревенской церкви, где мы разглядывали мемориальный оттиск с нашим школьным учителем. Это был монумент, высеченный из камня: благородная дама XVI века в длинном облачении со сложенными в молитве руками, направленными к небесам. Вот кого напоминала мне мама. Каменную женщину в церкви. Я знала, что она часами сидела у серого гранитного надгробия папы. Ее лицо имело тот же серый оттенок, что и надгробная плита. В эти первые месяцы после его смерти я так сильно хотела обнять ее, но боялась дотронуться – вдруг она и меня превратила бы в камень.

Моя же бабуля не превратилась ни в камень, ни в призрак. После похорон именно она горевала за всех, целыми днями сидя из-за своих больных ног у плиты. Глаза остальных оставались сухими, словно все слезы, что было положено выплакать за папу, бабуля забрала себе.

Все знали, что Роберт, мой папа, был ее любимым сыном. Сьюзен мне это частенько говорила, когда мы лежали по ночам в ее комнате. После папиной смерти другие двоюродные братья и сестры избегали меня, но Сьюзен весь тот год разрешала мне по ночам сворачиваться возле нее калачиком, и мы тогда разговаривали о том, что будет, когда закончится война. В 1941 году Сьюзен было шестнадцать, а школу она закончила годом ранее. Она была добра ко мне – возможно, из-за того, что имела четырех братьев, а хотела сестер. Она обожала мою маму, которая была превосходной портнихой и часто давала вторую жизнь одежде Сьюзен с помощью разных ленточек и оборок.

Сьюзен мечтала влюбиться и выйти замуж за банковского служащего или человека, продающего недвижимость, – за кого-нибудь, кто носит костюм и работает в офисе. Рыхля землю и пропалывая траву на наших полях, она мечтала о лисьих мехах, розовом атласе и фуршетах. Она покупала в городе сигареты «Грейс», утверждая, что курение придает женщине определенную утонченность, а потом курила их, открыв окно в нашей комнате и высунувшись наружу и выдыхая дым.

Осенью того года над побережьем, направляясь в глубь страны, полетели немецкие самолеты. В течение недели мы слышали их каждую ночь, а в соседней деревне мальчишки собирали осколки снарядов. Тетя Мэрион завела правило: вся семья, включая дядю Роджера, который работал дотемна, должна была находиться в помещении к шести часам вечера. Одна лишь мама игнорировала тетин комендантский час, выходя наружу в папином старом пальто и своем красном шерстяном берете. Бабуля умоляла ее этого не делать. Она говорила, что мама становится легкой мишенью для немцев. Я старалась не думать о том, насколько хорошо ее видно, когда она часами стояла у озера возле деревни, глядя в его глубокие воды.

Сьюзен высматривала в небе самолеты, высунувшись из окна нашей комнаты с сигаретой и прикрывая ладонью тлеющий уголек. Солнце садилось, окрашивая ее каштановые волосы в золотой. Я сидела на кровати, собирая мозаику. На картинке изображалась сцена охоты: мужчины в красных одеждах на лошадях, несущихся галопом по лесистой местности в окружении охотничьих собак.

– Бабушка называла его даром, – произнесла Сьюзен. – Твоего папу, в смысле. Ей было пятьдесят, когда он родился. – Она выпустила колечко из дыма. – Даже представить себе страшно, чтобы рожать в таком возрасте. Дедушка был на десять лет старше ее. Он умер, когда твоему папе было двенадцать. Я в тот год родилась. Все называли твоего папу «чудо-ребенком». Последним яблоком со старого дерева. Кто знает, что подумал мой бедный папочка, когда появился твой златовласый отец.

Бабуля говорила мне, что дядя Роджер был в восторге от своего младшего брата. Что он пылинки с братика сдувал. Насколько мой дядя был сдержанным, настолько папа – общительным. Насколько дядя был строг со своей семьей, настолько папа – беззаботен. Я слышала, как работники на ферме говорили, что дядя Джордж винил Кларки в несчастном случае с папой.

– Бедный Кларки, – сказала Сьюзен, помрачнев. – В смерти твоего папы он не был виноват.

Я продолжала собирать мозаику. Я любила говорить о папе, но я никогда не упоминала о том, как он умер. Меня и так мучили кошмары, а когда я думала об этом, становилось еще хуже.

– Извини, Молли, – проговорила Сьюзен, закрывая окно. Она села возле меня, вставив на место кусочек мозаики. – А почему бы нам не сбежать из дома и не навестить Кларки? Мы бы могли пойти к нему после чая.

– Как Ирен? – спросил Кларки, когда мы постучались к нему в дверь. Он украдкой посмотрел в сторону фермы на потускневшие в сумерках поля и лес, словно надеялся, что сможет ее там увидеть. Я сказала ему, что мама, по-моему, превращается в камень. Он сказал, что это вовсе не так. Ее сердце было разбито, и это хуже, чем сломать все кости в теле, потому что на травмированное сердце нельзя наложить гипс или бандаж.

На кухне мы получили по стакану молока, и Кларки заговорил со Сьюзен о немецких самолетах. Кларки в то время было двадцать шесть лет, на год меньше, чем было бы моему папе. Он с рождения хромал на одну ногу, из-за чего его не взяли на военную службу. Он говорил, что его нога отпугивает женщин, и именно поэтому он до сих пор ходил в холостяках. Я не понимала, почему это могло кого-то отпугнуть. Он был просто замечательный. Он великолепно шутил и валял дурака. Он любил кататься на велосипеде с горы, скрестив руки на груди. Только когда он глубоко задумывался, его рот расслаблялся и раскрывался, придавая ему огорченный вид. «Все, что нужно Кларки, это жена, – услышала однажды я, как мама говорит Сьюзен. – Ему нужен человек, который заботился бы о нем. Он романтик, в этом-то и проблема». Я тогда подумала, как бы было чудесно, если бы он жил с нами. Я подумала, что моей маме нужно было выйти за Кларки замуж.

– Ты должна приглядывать за ней, – сказал мне Кларки, провожая нас затемно домой тем же вечером. – Нужно, чтобы ты была сильной ради нее. Ты должна приглядывать за Ирен.

Я помню, как я, семилетняя девочка, положила руку себе на грудь и ощутила биение своего сердца. Оно стучало часто, болезненно. Никто никогда не спросил, а не разбилось ли у меня сердце после смерти папы. Мне просто сказали приглядывать за мамой.

К тому моменту, как миссис Льюис и мама вернулись с поисков приличного чая, ни Джек, ни Джимми так и не появились, а я просидела, замечтавшись и едва замечая шум толпы вокруг меня.

– Каких тут только магазинов нет, – произнесла миссис Льюис. Она сопела от изнурительной ходьбы. – Ты не представляешь, какие у них тут кафе, Молли. Свежие фрукты в больших корзинах. И сырный магазин тоже есть. У них там даже «Стилтон»[73] продается. А еще есть устричный бар, хотя в моем положении с моллюсками лучше дел не иметь. А вот приличного чая не нашли, хоть официант и был ужасно мил, да, Ирен?

– Да, – согласилась мама. – Джека не видела? – Я покачала головой, и она протянула мне коричневый бумажный пакет. – Я купила тебе кренделей. Так что можешь сказать Джеку, что ты их уже попробовала.

Я поблагодарила ее и отвернулась. Как я могла принять ее доброту, когда сама собиралась прятаться от Джека?

– Мы подумали, что вы обе могли посидеть в зале ожидания, – сказала мама, поднимая наш чемодан. – Бетти сможет немного отдохнуть. А я тут побуду.

– Нет, – торопливо проговорила я. – Я могу тут остаться. А вы идите и посидите. Я покараулю Джека.

Мама улыбнулась и сказала, что я очень хорошая девочка. Джек будет мной гордиться.

Я хотела сказать ей, что люблю ее и не хочу ей навредить. Чтобы позже, когда я стану объяснять, как так получилось, что Джек вообще не появился, она не подумает обо мне плохо.

Мама наклонилась ко мне и поцеловала в щеку.

– Бедная Бетти плохо себя чувствует. Думаю, ей лучше посидеть.

Я не сказала маме, что люблю ее. Задуманная мною ложь остановила меня, не позволила сказать ей ни слова и даже посмотреть ей вслед.

Через три года после смерти папы, когда вся наша деревня судачила о прибытии трех тысяч американских авиаторов на только что построенный аэродром, который граничил с нашей фермой, мама перестала превращаться в камень. В середине лета 1943 года я снова услышала ее смех. Ее глаза сияли, словно в них попал солнечный свет. Я была убеждена, что это я наконец починила ее разбитое сердце. Она стала пользоваться помадой и делать себе химическую завивку. Она снова взялась за шитье: распорола несколько старых платьев Сьюзен и сшила мне юбки и сарафаны.

Чуть раньше, в том же году, мы услышали, как подъезжают первые американские грузовики. Сьюзен было восемнадцать, и она работала в местном пабе на полставки. Это был компромисс между ней и ее родителями, которые не разрешали ей работать на заводе по производству боеприпасов в городе. Сьюзен отчаянно хотела внести свою лепту в оборону страны, но дядя Роджер сказал, что работа на ферме – это и была ее лепта.

Мы наблюдали, как день за днем мимо сновали грузовики. На каждом возведенном строении из рифленого железа красовались огромные буквы: «ВОЕННО-ВОЗДУШНЫЕ СИЛЫ АРМИИ США». Появились большие коричневые палатки, похожие на взволнованное море. Один мальчик принес в школу что-то удивительное. Он показал это всему классу. Это был сочный апельсин. Он заявил, что его ему дал американский летчик.

Когда я рассказала об этом Сьюзен, та сообщила, что нужно пойти и спросить, можно ли и нам фруктов. На аэродроме стоял аромат чего-то вкусного, смешанный с запахом топлива. Через громкоговорители биг-бенды исполняли свинг. В своем лучшем хлопковом платье, голубом с крошечными белыми ромашками, Сьюзен кружила меня в танце на бетонной дорожке между временными постройками. Она сказала, что американцы надерут Гитлеру задницу, и мы подняли в воздух руки, сложив два пальца в букву «V», как сделал это Черчилль, показывая знак победы.

Аэродром оказался огромным. Целый американский город, кишащий людьми, построенный на наших полях. Тут была палатка с табличкой «Спящая лагуна», где пилоты могли отдохнуть перед вылетом на задание. У них был пожарный департамент, обитый рифленым железом склад парашютов, кабинет стоматолога, медпункт, даже кинотеатр с металлической крышей, куда все эти годы будут звать деревенских детишек смотреть мультфильмы Уолта Диснея. Мы увидели, как несколько военных устанавливают знак. Покрашенный деревянный щит. На нем красовалась надпись: «Добро пожаловать в Тинтаун»[74].

– Дамы! Подумываете стать пилотами? – спросил один авиатор.

Мы со Сьюзен смотрели на огромный бомбардировщик «B‐17». Мужчина улыбнулся. Его лицо светилось в лучах полуденного солнца. Он был очень высок. Пуговицы на его форме блестели. Он смотрел на нас добрыми темно-синими глазами.

– Просто осматриваемся, – вежливо ответила Сьюзен.

– Да все в порядке. Вы из деревни?

– Мы живем на ферме Суон, – сказала Сьюзен, указывая пальцем. – Вон там. Это земля моего отца.

– О, да? – Он снял шапку и принялся крутить ее в руках. – Ну, – сказал он. – Надеюсь, он не слишком против, что мы здесь?

– Вовсе нет, – ответила Сьюзен. – Это же все для военных нужд.

Она спросила его, можно ли нам купить апельсинов.

– Апельсинов? Конечно, я могу добыть пару апельсинов. А скажите, у вас там на ферме есть цыплята?

Сьюзен смутилась. На всех фермах были цыплята.

– У нас много цыплят, – проговорила я. Мне нравился этот высокий американец и его мягкая улыбка.

– Просто у нас вместо яиц только яичный порошок, – объяснил он нам. – Я подумал, что на некоторых фермах здесь должны быть куры.

– Вы хотите свежих яиц? – спросила я услужливо. – Моя мама разводит кур, и они несут круглый год. Мы можем принести вам яиц.

Мы договорились, что я буду приносить ему по дюжине через день. Он попросил нас подождать у обитой рифленым железом казармы и через минуту вышел с коричневым бумажным пакетом, наполненным апельсинами. Мне хотелось прыгать от восторга. Мама любила фрукты, а их было так мало во время войны. Я представляла, как поделюсь с ней апельсинами, какую радость они принесут ей, как мы обе станем наслаждаться их сладостью.

– Не забудете про яйца? Приносите их вон к тому строению, видите? Спросите меня, майора Джека Уильямсона.

– Так и сделаем, – сказала Сьюзен.

– Отлично. Так вы что, сестры?

– Двоюродные, – ответила Сьюзен. – Она протянула руку. – Мисс Сьюзен Маркс. Приятно познакомиться.

– Рад нашему знакомству, мисс. А как твое имя, малышка?

Я отдала ему честь.

– Молли Маркс, – представилась я.

Он рассмеялся и отсалютовал мне в ответ. После этого я стала воспринимать его как друга.

– А что насчет тебя, майор Молли Маркс? Ферма твоего отца тоже где-то здесь?

Я покраснела и посмотрела на Сьюзен. Все в деревне знали про папу. Мне никому не приходилось рассказывать о произошедшем.

Я не знала что сказать.

– Нам пора, – проговорила Сьюзен. – Спасибо за апельсины.

Она схватила меня за руку и потянула прочь.

– Про яйца не забудьте, – крикнул вслед Джек.

Все лето либо мама, либо я носили яйца офицерам. Американцы мне нравились. Они давали нам всякие удивительные вещички: сушеные фрукты и апельсины, жвачку, парашютный шелк, мороженое и кексы. Американцы всем нравились. Даже сварливому дяде Роджеру. Некоторые из авиаторов раньше занимались фермерством и обсуждали с ним тракторы и комбайны. К тому времени он уже продал лошадей с нашей фермы и приобрел по ленд-лизу трактор, который отправили из самой Пенсильвании. Машину доставили в доки Ипсуича по частям, и его друзья-авиаторы помогли ему собрать его.

Когда Джек Уильямсон зашел на ферму, чтобы передать Сьюзен приглашения на танцы на аэродроме, тетя Мэрион достала лучший сервиз, и мы сели пить чай в столовой.

– Ой, нет, – улыбаясь, произнесла мама, когда Джек предложил и ей пойти на танцы. У меня сердце замерло – настолько она в этот момент была прекрасна. Мне захотелось, чтобы папа смог ее увидеть. Она обняла меня за плечи и, поблагодарив, сказала, что не может пойти на танцы.

Дядя Роджер отказался отпускать Сьюзен на танцы одну. Тетя Мэрион и бабуля стали уговаривать его. Джек Уильямсон был офицер. Большая шишка, как ни крути. В гражданской жизни он был нью-йоркским адвокатом. Джентльмен. Когда мама согласилась сопровождать Сьюзен, дядя смягчился. Мама пригласила Кларки для компании, чему я очень обрадовалась. Мне не нравилась мысль, что она будет сидеть в одиночестве, пока Сьюзен весь вечер танцует с американскими авиаторами.

Прежде чем отправиться с Сьюзен в Тинтаун, мама пожелала мне спокойной ночи. На ней был жемчуг, который подарил ей папа по случаю моего рождения. Она обняла меня и сказала, что подвела меня, погрязнув в своем горе на все эти годы.

– Но я очень сильно люблю тебя, милая. Больше, чем ты думаешь. Мне теперь лучше. Мы снова будем счастливы, вот увидишь.

Я смогла склеить ее разбитое сердце, оставаясь верной дочерью, всюду следуя за ней и не позволяя окончательно превратиться ей в камень. Я гордилась тем, что спасла маму, вернув ее снова к нам.

Наверху, на лестничной площадке, было подъемное окно и кресло с высокой спинкой, в котором любила сидеть бабуля. В тот вечер я забралась в кресло и смотрела на Тинтаун через поля. В летнем вечернем воздухе разливались звуки джаза. Еще раздавались голоса, взрывы смеха и время от времени шум джипов и мотоциклов. Я представила, как Сьюзен танцует с Джеком. Я мечтала, чтобы она вышла за него, а мама – за Кларки, и мы смогли бы счастливо жить в его доме.

В то лето, когда я заходила в дом Кларки, в его тесной гостиной часто сидели американские военные. Джек Уильямсон со своими друзьями сидели и болтали, а Кларки распивал с ними домашнее ежевичное вино. Мама и Сьюзен, которая внезапно стала очень взрослой и потеряла всякий интерес к складыванию мозаик со мной, иногда составляли им компанию.

Сьюзен полюбила носить брюки и мужские рубашки, крепко завязанные на талии. Она сделала себе прическу «Виктори роллс»[75] и купила красную помаду.

– Джек Уильямсон обручился в Нью-Йорке с одной девушкой, но расстался с ней, – прошептала она мне однажды вечером. – Он влюбился в меня, Молли. По уши влюбился. Это такое сумасшествие, что я едва дышу, потому что мне кажется, что я тоже влюбилась. Обещаешь никому не говорить?

Чуть не падая в обморок от волнения, я поклялась, что никому не скажу ни слова, даже маме.

В июле я получила приз в школе за лучшее сочинение. Я написала историю о семье, которая жила в разрушенном доме у ручья. Викарий разместил его в приходском вестнике, а Джек с Кларки взяли Сьюзен, маму и меня в поездку в собор Или, чтобы это отпраздновать. Бабуля связала мне в подарок кружевной желтый кардиган. Мне было десять лет, и мы с мамой только что начали снова разговаривать о папе и делиться воспоминаниями о нем.

Мы сидели на траве, ели сэндвичи, спрятавшись в тени собора.

– Ты помнишь пикники, которые мы устраивали у разрушенного дома? – спросила я ее. – А рождественские розы, которые папа собирал тебе там?

– Да, хорошие были времена, – произнесла она, прижавшись к моей щеке своей. – Очень хорошие. Мы снова будем так же счастливы, обещаю тебе.

Я не единственная стояла в ожидании у вокзальных часов. Люди то и дело встречались и уходили веселыми компаниями. Там был солдат с одной ногой, покачивавшийся вперед-назад на костылях. Он ждал так же долго, как и я. А еще – пожилая женщина без шляпы и перчаток, которая без конца мяла в руках платок. У нее были глубокие черные глаза, темные, как колодец, и такие же пустые.

На разные платформы прибывали поезда, и главный вестибюль наполнялся людьми. Они лились потоком, словно направляющиеся домой заводские рабочие, наполняя зал топотом, разговорами. Все куда-то шли, торопясь добраться до места назначения. Я увидела, как пожилая женщина и раненый солдат принялись осматриваться, словно ожидали увидеть кого-то знакомого. Если бы Джек появился в такой момент, мне было бы очень легко спрятаться. Я бы просто шагнула в поток и исчезла.

Я открыла пакет с крендельками. Я и не осознавала, насколько сильно проголодалась. Крендельки почти закончились, когда я увидела девочку в желтом платье. Оно было таким же желтым, как и мой любимый кардиган, и этот цвет погрузил меня в воспоминания о ферме. Носильщик в красной шапочке задел девочку, она оступилась и уронила свой чемодан. Он распахнулся, и девочка, густо покраснев, наклонилась, чтобы собрать свои вещи. Мне ее стало жаль. Я бы от стыда сгорела, если бы уронила наш чемодан и все наши пожитки вывалились бы на всеобщее обозрение. Она была старше меня, но все равно юной. Девочка носила шляпу с венком и походила на деревенскую, хотя я и не понимала, из-за чего я так решила. Может, из-за ее волос, которые напомнили мне о полях с созревшим ячменем, а может, из-за растерянности в ее глазах. Словно она, как и я, знала, что значит быть далеко от дома. Я стряхнула крошки с пальто, поправила на голове свой лучший выходной берет и направилась в ее сторону. Сделав несколько шагов, я увидела стоявшего под часами авиатора в военной форме. Мне не нужно было сверяться с фотокарточкой, которую мне дала миссис Льюис. Это был Джимми. Я не знала, идти ли к нему или бежать обратно – за мамой. К тому времени девочке принялся помогать все тот же носильщик. Я побежала в залы ожидания.

– Он здесь! – закричала я, увидев маму. – Джимми здесь!

Миссис Льюис вскочила, пошатываясь, словно у нее был жар и она того и гляди упадет в обморок.

– Я не могу идти. Я не хочу его видеть.

– Конечно хочешь, – сказала мама. – Он ждет.

– Я не могу.

– Ты ждешь ребенка… – начала мама. – Он твой муж…

Миссис Льюис расплакалась. Она принялась бормотать что-то про малышей, и отцов, и о вечере, когда она пошла танцевать, потому что ей было одиноко сразу после того, как Джимми откомандировали за границу. Я не знала, зачем она все это говорила. Джимми был здесь, он ждал ее. Мама спросила, любит ли миссис Льюис Джимми, и та ответила, что она проделала весь этот путь через полмира ради него и сделала бы это еще раз, если бы потребовалось.

– Ну так и иди к нему, – настойчиво проговорила мама.

– Поторопитесь! – залпом выпалила я, схватив ее за руку. – Он ждет вас с куклой Микки-Мауса и букетом цветов.

– Цветов?

– Розы, – тут же ответила я. – Желтые.

– Иди к нему, – снова сказала мама.

Миссис Льюис вытерла глаза и сказала, что сначала ей нужно привести себя в порядок. Она освежила помаду, тушь и припудрила нос. Затем пошла туда, где в ожидании стоял Джимми. Миссис Льюис увидела Джимми, и на ее лице расцвела улыбка. Я знала, что она забыла все, что было до этого. Нас, свой дом в уничтоженном бомбами Лондоне. Мы все уже исчезли в прошлом. Она всплакнула, когда Джимми наклонился поцеловать ее в губы. Ее рыжие волосы неряшливо разметались перед лицом, и он пальцами нежно убрал их. В этот момент я поняла, что она вовсе не невзрачная. Стоя рядом с Джимми, миссис Льюис выглядела неожиданно красивой.

– Мне было шестнадцать, когда у нас появилась ты, – сказала мама. Мы стояли и смотрели в том направлении, где исчезли Льюисы, словно все еще могли видеть, как они уходят. – Я сама еще была ребенком. Мы с твоим папой наслаждались жизнью. Устраивали пикники, катались на коньках, купались в озере. Мы изъездили на велосипедах все графство. На танцах в деревне люди любили смотреть на нас. Твой папа хотел бы, чтобы мы снова были счастливы. Когда Джек придет, все образуется, вот увидишь.

– Я хочу домой, – сказала я маме.

Но я знала: тому, что я хочу, уже не бывать. Я хотела к себе домой, каким он был до войны, когда папа стоял на спинах лошадей, а ферма была центром нашего мира.

– Мы не можем вернуться обратно, – вздохнула мама и отвернулась.

Я знала, что она думает о папе. О том, что произошло, и о том, как мы его потеряли.

Однажды зимой мы катались на коньках на озере. Там был Кларки. Он и папа катались по краю озера. Мы с мамой делали небольшие круги, держась за руки. Лед украшали разнообразные рисунки – вихрь листьев и перьев распускался под нашими ногами. Мама называла это зимним волшебством. Мы услышали крик. На дальнем берегу Кларки провалился под лед. Там было мелководье. Вода становилась глубокой и черной только в центре озера. Он стоял, по колено в воде, ругаясь на чем свет стоит. Папа вытянул его, и, подходя к нам, они уже смеялись.

Мама настояла на том, чтобы мы шли домой, пока Кларки не простудился. Было уже темно. Кларки понял, что обронил свою шапку. Папа пошел за ней. Кларки сказал ему, что не стоит беспокоиться. Шапка была старой и поношенной. Папа засмеялся. Поношенная она или нет, но он хотел ее найти. В его устах это прозвучало как приключение. Шалость. Вызов. Он изящно покатился прямо через озеро, мой бесстрашный папа, – красивая черная фигура на фоне бирюзового неба. Он покатился там, где вода была глубокая, а лед – слишком тонкий.

Мама потерла лоб, словно она тоже вспоминала.

– Заканчивать что-то всегда болезненно, – проговорила она. – Но это позволяет нам начать что-то новое. – Она мягко добавила: – Все меняется.

Мама извлекла из сумочки свою записную книжку и велела мне оставаться у часов. Она собиралась позвонить Джеку в офис, чтобы узнать, выехал ли он за ними.

Я знала, что, если он не появится, это разобьет ей сердце. Она ушла, обещав мигом вернуться, как любил говорить Кларки.

Я и вправду верила, что мама может выйти замуж за Кларки. Незадолго до Рождества 1944 года я так ему и сказала. Эскадрилья Джека выполняла опасную миссию. Всю ночь мы слушали, как взлетают самолеты, а на следующее утро мама и Сьюзен пошли в церковь и молились там за счастливое возвращение летчиков. Я же пошла к Кларки в гости. Шел густой снег. Я пробиралась по заснеженным полям, а вокруг сверкал от мороза воздух.

Мы сели в гостиной перед камином, он сделал мне чашку какао и тост. Мы разговаривали о миссии у берега Франции, выполнять которую отправились американцы. Кларки сказал, что мой папа восхитился бы их смелостью.

– И ему бы понравился Джек Уильямсон. А тебе он нравится, Молли?

– Он очень милый, – ответила я.

Меня так и подмывало сказать Кларки, что Сьюзен любит Джека. Я осмотрела его дом, засаленные зеленые обои и темные посудные шкафы. На покрытой жиром кухонной плите стояли немытые сковороды. Я представила, как мы с мамой будем здесь все отмывать.

– А ты когда-нибудь собираешься жениться? – спросила я.

– О боже, Молли, странные у тебя вопросы. На ком жениться?

– На маме. Ты ей нравишься, это я точно знаю. Она говорит, что ты наш лучший друг.

Кларки намазал на тост масло и протянул мне его на тарелке.

– Любой уважающий себя мужчина хотел бы жениться на Ирен, – сказал он. – Когда твой отец впервые привел ее домой, я, признаться, никогда в жизни так не ревновал. Но я не хочу. – Он помешал угли в печке. – Я сделал все, что мог, чтобы спасти твоего отца. Ты же знаешь это, да?

– Знаю. Мы бы могли жить здесь с тобой, Кларки. Мне бы этого хотелось.

– Чтобы жениться, люди должны любить друг друга. Понимаешь, Молли? Ты не можешь выбирать, кого любить. Ты поймешь это, когда подрастешь. Ирен выйдет замуж еще раз. Ты права. Она заслуживает счастья. Вы обе заслуживаете.

Когда я вернулась домой, мама и Сьюзен радостно улыбались. Эскадрилья Джека успешно вернулась. Мне было жалко, что Кларки останется холостяком. Он считал, что недостаточно хорош для мамы, но я заставлю его поверить, что это не так.

В день подарков[76] я встала пораньше, вышла на улицу и двинулась через заснеженные дорожки и по тропинке к разрушенному дому, где возле замерзшего ручья поблескивали заиндевевшие кроваво-красные ягоды остролиста. Я присела, чтобы набрать рождественских роз для Кларки, решив, что он мог бы преподнести их маме в качестве подарка. Сидя на корточках, я вдруг услышала чьи-то голоса. За стеной дома стояли мужчина и женщина. Ошарашенная тем, что в моем тайном месте оказались какие-то люди, я подкралась поближе. Это оказались моя мама и Джек. У мамы на плечах покоилась его летная куртка.

– Когда вы приедете, – говорил Джек, – я покажу вам Таймс-сквер, и мы пойдем есть клубничный торт в «Тоффенетти».

Он наклонился, обнял ее и поцеловал в губы. После этого я услышала мамин смех. Счастливый смех. Ее счастье никак не было связано со мной. Сидя на корточках в снегу, я поняла, что это Джек, а не я, склеил ее разбитое сердце.

Я бросила рождественские розы и пошла вдоль течения замерзшего ручья туда, где он впадал в озеро. Я не ходила здесь со дня смерти папы, но это был самый короткий путь до Кларки. Я побежала по краю свекловичного поля и остановилась перед домом Кларки. Светонепроницаемые шторы были закрыты, а из трубы шел дым. Я распахнула входную дверь. Кларки сидел на коврике перед камином. Между его ног сидела Сьюзен, прижавшись к его груди спиной. Он обнимал ее. Увидев меня, они не пошевелились. Сьюзен пригласила меня войти, чтобы я немного согрелась.

Дядю Роджера я обнаружила в сарае. Он стоял там, держа в руке масленку и ветошь. С балки свисала керосиновая лампа, освещавшая своим желтоватым светом двигатель трактора. Он выслушал меня, а когда я закончила, вытер руки о тряпку.

– Сьюзен сейчас там, говоришь?

– Она лежит рядом с ним на коврике, – пробормотала я, задыхаясь. – Перед камином.

Я была рада услышать, как он сказал, что ненавидит Кларки. И была рада видеть его убежденность в том, что мама и Сьюзен предали нас.

Дядя Роджер пошел в дом Кларки и стал угрожать ему ружьем. Сьюзен встала между ними – так Кларки сказал мне потом. Дядя Роджер велел Сьюзен идти домой, иначе он отречется от нее.

Домой Сьюзен не пошла. Они с Кларки поженились в городе. Мама и Джек объявили, что тоже собираются жениться, а мама Джека прислала мне из Америки пальто из голубой шерсти, которое я должна была надеть на свадьбу. Оно пришло вместе с письмом, где она писала, что с нетерпением ждет их приезда по окончании войны. На свадьбе мамы и Джека я сидела с каменным лицом и повыдергивала из шелковых фиалок, которые украшали мое платье, все лепестки. Потом, в кабачке под открытым небом Джек сказал мне, что взрослых порой сложно понять. Он сказал, что в слезах нет ничего плохого. Что мне не стоит быть все время стойкой.

– Я не плачу, – пробормотала я, вытирая нос рукавом.

– Конечно не плачешь, – сказал он и протянул свой платок.

Когда у Сьюзен родился сын, она назвала его Роберт. Мой дядя отказывался даже посмотреть на него. Мама собиралась в Америку. Бабуля, наконец, дала маме и Джеку свое благословение. Она решила, что для такой умной девочки, как я, в Америке будет много возможностей.

За неделю до отъезда Сьюзен впервые принесла с собой на ферму Роберта. Бабуля, мама, тетя Мэрион и братья Сьюзен поочередно брали его на руки. Мне разрешили покормить его из бутылочки. Малыш пил, как голодный ягненок, по подбородку текло молоко.

– Какая милашка! – воскликнула бабуля.

Бабуля сказала, что Сьюзен и Кларки нужно заводить большую семью, а тетя Мэрион возразила, сказав, что для начала вполне достаточно.

– Кларки – хороший человек, – сказала им Сьюзен. – И он хороший отец.

Тетя Мэрион и бабуля согласились, будто позабыв, что они должны были злиться.

Когда мы услышали, как дядя Роджер въезжает во двор на своем тракторе, в глазах Сьюзен появился дерзкий блеск.

– Лучше я пойду, – сказала она.

После ее ухода мы с бабулей стояли возле окна на верхней лестничной площадке и смотрели, как она поспешно идет по полю с сыном на руках.

У раненого солдата возле часов было молодое, приятное лицо. Он был опрятно одет, и если не смотреть на него, то можно было представить, что у него есть нога. Я обрадовалась, когда к нему подошла пара. Это означало, что у него есть семья. Уходя, он кивнул мне. Пожилая женщина с черными глазами тоже смотрела на меня, скрестив на груди руки. Я решила найти маму. Я обходила очереди к телефону из конца в конец, но ее там не оказалось, так же, как и в залах ожидания. Я прошла вдоль деревянных скамеек и стащила наш чемодан по спуску на нижний уровень. Я вернулась в главный вестибюль и, взобравшись по ступеням, постояла на балконе, с которого был виден весь зал. Ко мне внутрь прокрался жуткий страх. Должно быть, прибыло сразу несколько поездов, потому что вестибюль вдруг наполнился людьми.

– Ты потерялась, да? – раздался голос. Это оказалась та самая пожилая женщина. – Мой сын служит во флоте. И он скоро возвращается, понимаешь? Я вытянула счастливый билетик. А ты кого ждешь, милая? Хочешь, я попрошу носильщика помочь тебе? Я тут их уже всех знаю. Я сюда каждый день ждать прихожу. Ты слишком юная, чтобы быть здесь одной…

Он схватила меня за локоть и предложила отвезти меня к себе домой. Я могла бы занять комнату его сына, пока он не вернулся. Кровать была застелена голубым атласным одеялом. Она показала мне телеграмму от военного министерства и объяснила, что они, судя по всему, ошиблись. Ее сын не мог утонуть. Он был отличным пловцом.

– Я присмотрю за тобой, милая, – сказала она. – Я хорошо о тебе позабочусь.

В ушах у меня стучало, меня захлестнула паника. Я попыталась высвободить руку из пальцев этой женщины, предлагавшей блага, которых я не хотела. Я окинула взглядом толпу в поисках мамы, но вместо этого увидела Джека. Высокий и легко узнаваемый, он стоял у часов и без конца крутил в руках шапку.

– Он здесь! – закричала я, высвободившись из хватки женщины и оттолкнув ее. Я схватила с пола наш чемодан и стала пробиваться вниз по лестнице. Джек был первым человеком, кого я увидела за все недели нашего путешествия, который знал меня, нашу ферму и людей, которых я любила. Увидеть его было то же самое, что снова увидеть дом. – Джек! – крикнула я, напрочь забыв про все свои мысли о том, чтобы спрятаться от него. – Джек, Джек, это я!

Мы с мамой покинули ферму затемно. Мы попрощались со всеми накануне вечером и пообещали, что напишем, как только прибудем в Америку. Бабуля приготовила нам в дорогу еду.

– Береги себя, – сказала она мне и обняла так сильно, что я едва дышала. Она дала мне небольшого, потрепанного плюшевого медвежонка. – Он принадлежал твоему папе, когда он был ребенком. Возьми его себе.

Мама выложила мою одежду в путешествие на пустую кровать Сьюзен. Сарафан и мой любимый желтый кардиган. Темно-синее пальто с бархатным воротником «Питер Пэн», пара перчаток и мой лучший выходной берет.

Мы прокрались мимо дремлющих во дворе пастушьих собак. Мы поднимались по заросшей травой тропе под светом августовской луны; мотыльки порхали в серебряном луче, освещавшем нам путь; роса насквозь промочила мои носки и сандалии. Я остановилась и бросила взгляд на крытое соломой строение, которое всю жизнь было моим домом. В окне на лестничной площадке виднелся силуэт. Это была бабуля. Она подняла руку, а затем внезапно рухнула в кресло, которое всегда там стояло.

Я поняла тогда, что даже когда я состарюсь, я не забуду очертаний бабули в окне. Как она помахала мне на прощание, а затем упала в кресло, словно сломленная нашим отъездом.

Мама была уже далеко впереди, все больше растворяясь в темноте.

Я побежала за ней, прося подождать.

– Бабуля… – начала я.

– Не оглядывайся, – прошептала мама, быстро шагая вперед. – Не оглядывайся.

Мама стояла у больших часов с Джеком. Я звала их обоих, и каким-то чудом, в шуме и волнении железнодорожного вокзала, они услышали меня. Они услышали меня, и, когда обняли меня, я могла думать лишь о том, что мое место – рядом с ними.

– Я хотела спрятаться, – призналась я. Мне было нужно, чтобы они знали о том, что я сожалею.

Я столько раз ошибалась.

– Милая моя, мы бы тебя нашли, – сказал Джек, поднимая наш чемодан. От того, как он это произнес, глаза мамы наполнились радостью. Я тоже почувствовала тепло его слов. – Ты готова, Молли?

Мама посмотрела на меня с тревогой.

– Да, – ответила я, взяв ее протянутую руку. Да, я была готова идти.

Благодарности

Я бы хотела поблагодарить Роджера Уоттса за то, что он великодушно провел экскурсию по американскому аэродрому времен Второй мировой в крошечной деревушке Ратлсден в графстве Суффолк, Англия. Во время войны этот аэродром использовался 322-й и 447-й группами бомбардировщиков Восьмой воздушной армии ВВС США. Когда мы стояли на настоящей диспетчерской вышке и смотрели на то, что теперь стало фермерскими угодьями, способность Роджера оживить это удивительное прошлое через личные истории и зафиксированные факты оказалась для меня просто бесценной.

Нить жемчуга

Пэм Дженофф

Светлой памяти моих бабушек и дедушек, в особенности Бабби Файги, чье поистине отважное путешествие из Китая в Америку вдохновило меня на эту историю.

Элла вышла на платформу, все еще ощущая под ногами мягкое покачивание поезда. Обдумывая, куда ей идти, она поправила свою шляпу. На самом деле, это была мамина шляпа, сделанная одиноким еврейским портным из района Хункоу. Мама настояла на том, что Элле она понадобится. Теперь шляпа казалось старомодной и слишком чопорной, как и платье, которое было на добрый дюйм длиннее, чем подолы нью-йоркских женщин, изящно порхавших мимо нее.

Она отошла к стене, чтобы выбраться из потока пассажиров, хлынувшего в разные стороны. Струйки сигаретного дыма образовывали над головой облако, похожее на подушку. Толпа не обращала на нее никакого внимания; Элла привыкла к людским массам на Шанхайском рынке и научилась сновать среди человеческих масс, которые сжимались так тесно, что, казалось, составляли с ней единое целое. Не раз она выбиралась оттуда со странными отпечатками на руках, оставленными чужими сумками и вещами.

Элла прислонилась к прохладной, шершавой стене, наслаждаясь своей безликостью, позволившей ей слиться с фоном. Такую роскошь она редко могла себе позволить в Китае, где, независимо от того, насколько обычной она себя ощущала, она выделялась из-за пшеничного цвета волос и голубых глаз. Но в поезде она отлично научилась не привлекать ненужного внимания к путешествующей в одиночку женщине. Здесь она могла посреди дня просто стоять и наблюдать за парадом пассажиров, проезжающих через Центральный вокзал. Повсюду были солдаты. Тяжесть войны исчезла с их лиц, но боль и лишения были еще достаточно свежи, и от этого их взгляды с благодарностью метались по окружающим их обыденным вещам. Мужчина в шляпе-котелке пронесся мимо, едва не столкнувшись со старушкой, которая хромала по платформе. Элла всегда поражалась бесстрашию пожилых пассажиров, которые смело вклинивались в толкучку в шанхайских автобусах – этих сутулых женщин с широкими и обвисшими, как у шарпея, лицами.

Наконец, Элла двинулась вперед, стараясь шагать широко и уверенно, чтобы попадать в ногу с толпой. Она миновала двойные двери, ведущие в вестибюль отеля. Зал «Билтмор» – гласил знак возле дверей. На другой стороне, не обращая внимания на окружающих, стояла пара, слившись в крепких объятиях. Взгляд Эллы невольно притягивало к той точке, где встретились губы этой пары. Она спрашивала себя, на что это похоже. Обернувшись, она увидела другую пару, у ног которой стояла девочка трех или четырех лет. Внезапно ей стало казаться, что, куда ни посмотри, люди стояли вместе с кем-то. И лишь она – в одиночестве.

Да, в одиночестве, но только до тех пор, пока не найдет папу. Каково это будет, снова его увидеть? Во время путешествия она сотни раз пыталась подобрать правильные слова, которые смягчат неловкость и сделают их чуть ближе. Ей было всего двенадцать, когда он поднял ее в последний раз, прижав ее щеку к своей колючей бороде, сладко пахнущей дымом от трубки, а потом, лихо взобравшись на борт корабля, исчез. По прошествии четырех лет его образ в памяти Эллы затуманился, а его низкий раскатистый смех – поблек. Но вот она снова оказалась в том же городе, что и он, – всего в нескольких километрах, а может, даже в нескольких кварталах от него.

Попав в главный вестибюль, Элла посмотрела наверх, на высокий сводчатый потолок. Она остановилась, наслаждаясь очарованием открытого пространства, разительно отличающимся от клаустрофобии качающегося корабля, поезда и города ее детства. Две закругленные лестницы поднимались к балкону над вестибюлем. Над окошками билетных касс большой плакат с изображением Ингрид Бергман, сногсшибательной даже в одеянии монахини, сообщал о времени киносеансов на «Колокола Святой Марии» в Центральном театре. (Кинотеатр на железнодорожном вокзале – ну кто бы мог подумать?) Растянутые по периметру вокзала плакаты рекламировали разнообразные поезда: «Оул», «Мерчантс лимитед». Головокружительный выбор направлений утомлял ее. Она путешествовала несколько недель; теперь же она хотела отдохнуть.

У часов в центре вестибюля стояла девочка в голубом берете – по всей видимости, тоже в одиночестве. На вид ей было не больше двенадцати, и Элла подумала, а не стоит ли ей помочь, но потом решила, что ей нечего предложить девочке. Светлые глаза и веснушки девочки напомнили Элле о ее братике там, на родине. «Зачем тебе уезжать?» – жалобно спрашивал Джозеф. Сейчас ему было пять, и он был слишком мал, чтобы помнить, когда уехал их папа.

Она выбросила из головы образ брата и еще раз взглянула в сторону часов. На этот раз она заметила, что девочка время от времени что-то достает из пакета. В конце концов, она не выглядела потерявшейся. Хотела бы Элла сказать так же и про себя. Она снова провела взглядом по вестибюлю, выискивая наиболее удобный выход с вокзала. Заметив информационный стенд, она шагнула в его сторону. В этот момент что-то врезалось ей в спину.

– Ой! – воскликнула она, когда полусломанная застежка на ее чемодане раскрылась, и содержимое посыпалось на пол. Она торопливо присела на колено и принялась собирать вещи, боясь, что увидят ее ночную сорочку и женское белье. Но люди продолжали двигаться, не обращая на нее внимания.

– Прости, – раздался над головой глубокий голос. – Позволь мне.

Акцент показался странным, не таким, какой она слышала у американцев. Она подняла глаза, прижимая к груди шелковую комбинацию. Над ней стоял молодой человек с темными глазами. Волосы под его шапкой тоже оказались черными, но были подернуты изящной сединой, словно на одного него с неба сыпал снег.

Элла быстро затолкала обратно в чемодан свои вещи, прежде чем мужчина смог прикоснуться к ним.

– Я уже все. Но все равно спасибо.

Слова, вылетающие из ее рта, казались ей самой неказистыми и невнятными.

– Ты говоришь по-английски?

– Немного. Французский лучше.

Жизнь в Шанхае была какофонией языков: китайский она учила, чтобы понимать речь на улице, французский – в школе, идиш – дома и русский – если взрослые не хотели, чтобы она или Джозеф знали, о чем они говорят. Она сама выучила английский за прошедшие с отъезда папы годы, но он в основном был почерпнут из книг, и возможностей практиковаться в речи было немного.

– Тебе нужно практиковать английский, – решительно заявил мужчина. Снисходительные нотки в его голосе рассердили ее. Она взяла свой чемодан. – Позволь хотя бы понести. На вид тяжелый.

Элла про себя улыбнулась. Маленький, круглый чемодан был лишь крупицей того, что она взяла бы с собой, дай маме волю.

Она заметила на шапке мужчины красный цвет.

– Ты носильщик.

Он собирался нести чемодан не по доброте душевной, а из-за денег.

Он кивнул и махнул головой в сторону группы столпившихся у стойки смуглых мужчин в таких же, как у него, шапках.

– Я среди них белая ворона, но они вроде бы не против.

– Я боюсь, мне не хватит денег заплатить тебе, – проговорила она, когда он поднял ее чемодан.

Он отмахнулся:

– Я уже закончил.

– Твоя смена… – Она подобрала правильное слово. – Она завершилась?

Он тряхнул головой:

– Нет, окончательно закончил. Сегодня был мой последний день.

– Ааа.

Он не выглядел расстроенным, как если бы его уволили. Но кто по собственной воле бросает работу?

Он поставил чемодан вертикально. Затем выпрямился, оказавшись на голову выше ее.

– Куда везти?

Элла остановилась в замешательстве. Конечно же, у нее был папин адрес, переписанный на бумажку с конверта одного из писем. Но она не знала, как туда добраться, более того, еще не была готова ехать.

Он с некоторым нажимом спросил:

– Тебя некому встретить?

Она пожала плечами.

– Позволь, я угощу тебя, – предложил он. – В качестве извинения за то, что толкнул.

Элла взглянула на высокие часы посередине вокзала. Уже почти четыре, а ей нужно было попасть к папе. Она понятия не имела, сколько до него добираться, и не хотела прибывать без приглашения к ужину. Сегодня была пятница – соблюдал ли он до сих пор Шаббат, один или с другими евреями? За годы их жизни в Китае приходилось идти на компромиссы, приходилось есть во время войны не совсем кошерную пищу, когда нельзя было найти ничего другого. Но, конечно же, некоторые вещи оставались незыблемыми.

Не дожидаясь ответа, мужчина поднял ее чемодан. Он живо двинулся через зал ожидания с ровными рядами деревянных скамей в сторону первоклассного ресторана в конце вестибюля, не оставляя ей другого выбора, кроме как следовать за ним.

– Подожди!

При виде пальм в горшках и чистых белых скатертей на столах у Эллы перехватило дыхание. Она и представить себе не могла что-то столь роскошное, и она не хотела, чтобы мужчина тратил свои кровно заработанные деньги на нее.

Но он провел ее мимо ресторана и, выйдя через двойные двери вокзала, остановился у металлической тележки, источающей аппетитный аромат.

– Два хот-дога и две содовых, пожалуйста, – сказал он продавцу, выуживая из кармана несколько монет.

– Я… – Элла начала было протестовать, что не голодна, но потом, когда у нее заурчало в животе, остановилась. Она купила за пять центов на завтрак булку с маслом, но это было уже несколько часов назад, и она понятия не имела, что у папы может оказаться на ужин. Продавец протянул ей обернутую в салфетку теплую сосиску в булке. – Спасибо.

Она посмотрела на хот-дог в нерешительности. Но мужчина вцепился в свой без колебаний.

– В лагерях быстро перестаешь быть привередливым, – произнес он как бы между прочим, прожевывая кусок.

– Ты еврей? – спросила она.

Он кивнул, а потом протянул ей содовую.

– Я тоже.

Здесь можно было признаться в этом без неловкости и опасений.

Его тонкие губы растянулись в улыбке, которая, казалось, коснулась и глаз.

– Интересное совпадение.

Находить других евреев сейчас, когда так много было потеряно, казалось чем-то значительным.

– Я Давид Мандль.

– Элла.

– Как Элла Фицджеральд, – сообщил он.

Она склонила голову набок.

– Я не знаю, кто это.

– В самом деле? Она чудесная певица. Очень известная.

– Ясно.

Элла внезапно вспомнила о своих нерасчесанных волосах и о сохранявшемся, несмотря на ее попытки умыться в туалете поезда, запахе. В Сан-Франциско она сняла на ночь номер. Жесткая, узкая кровать с чистым бельем и настоящими подушками теперь казалась неимоверной благодатью. Но это было шесть дней тому назад, и теперь вся бодрость из нее выветрилась. Желтый шелк ее платья посерел от сажи, цветы на шляпе, словно яйца в гнезде дрозда, измялись.

Давид привел ее к скамейке, протер сиденье платком, а затем жестом пригласил ее присесть. Элла разместилась на краешке и откусила небольшой кусок хот-дога, наслаждаясь наполнившим ее рот сочным, соленым вкусом. Заставляя себя есть медленно, она подняла голову. Теплый воздух ласкал кожу. Лето в этом году пыталось задержаться подольше. Над головами кружил необычный туман, заволакивающий верхушки расположившихся вдоль широкой Сорок второй улицы зданий. Она могла различить лишь потрепанные желтые ленты, висящие на пожарных лестницах на другой стороне улицы.

Они сидели рядом, молча жуя свои хот-доги. По улице медленно пробирались вперед автобусы и такси, шумно урча двигателями. Элла краем глаза изучала Давида. Он не был красавцем в классическом понимании этого слова: нос у него был искривлен, словно кто-то ухватил его за кончик и повернул вправо на несколько градусов; а его подбородок слишком сильно выдавался вперед. Но в целом он ей, скорее, нравился. Он уставился на улицу немигающим взглядом, словно пытался увековечить в памяти открывшийся ему вид. Судя по седине в его волосах и глубоким морщинам у глаз, он был старше ее, но Элла не могла сказать насколько. Его пальцы, постукивающие по колену, были на удивление длинными.

– Я из Праги, – возобновил он разговор, повернувшись к ней. – Была там?

Она уставилась вперед, стесняясь того, что он заметил ее взгляды.

– Нет. – Семья Эллы еще до ее рождения уехала из Одессы на восток, чтобы избежать той ненависти и жестокости в отношении евреев, которая существовала всегда, но в последнее время усугубилась стократ из-за голода и лишений. – Я выросла в Китае.

Юные годы она провела в Харбине, и мама часто рассказывала о том, как портовая деревушка выросла в оживленный город прямо у них на глазах. Но когда пришли японцы, они перебрались в Шанхай и открыли там небольшую пекарню. Жизнь до перенаселенного, грязного города Элла не помнила.

Его глаза расширились.

– Хм, довольно необычно. – Что-то промелькнуло на его лице – быть может, обвинение в том, что она избежала всех этих страданий. Она уже видела такое в глазах евреев, приехавших в Шанхай из Европы, – усталых, сгорбленных путешественников. Они жили в тесных квартирках в гетто, создавая суматоху на когда-то опрятных улицах, и не могли позволить себе даже хлеб или лепешки. – Должно быть, было тяжело.

Она не знала, что сказать на это. Она предполагала, что жизнь в Китае отличалась от жизни в других местах, но на этом ее знание и заканчивалось. Случались там и хорошие времена – с гувернантками и обучением в художественной школе. Но затем вспыхнула война, правительство закрыло пекарню, а бомбардировки проводились почти каждую ночь. Тем не менее мама пыталась скрасить им жизнь: домашним обучением, играми и небольшими развлечениями – распорядком и ритуалами, которые связывали воедино дни, словно нить с нанизанным на нее жемчугом.

– Ты приехала сюда сама? – спросил он.

Она кивнула. Визовые ограничения были достаточно строгими – только жители Китая старше восемнадцати лет. Русский паспорт мамы не позволял ей выехать, а Джозеф был слишком мал. И только Элла могла получить одобрение. «Езжай, – говорила мама, не обращая внимания на ее протесты. – Нам будет легче, если ты там устроишься».

– Сколько тебе лет?

Теперь Давид сыпал вопросами без остановки, как журналист или полицейский, допрашивающий подозреваемого.

Сколько лет? В других обстоятельствах этот вопрос выглядел бы совершенно обычным.

– Девятнадцать, – немного поспешно ответила Элла.

Она машинально посмотрела через плечо, вспоминая запах ароматической палочки в задней части магазинчика, где ей делал иммиграционные документы тот человек. Подделка была качественной и стоила золотой монеты, что мама заплатила за нее. Сотрудник иммиграционной службы в Сан-Франциско едва взглянул на документы, прежде чем поставить штамп и вернуть паспорт. Вместо этого он съязвил: «Ты не похожа на китаянку», и засмеялся над собственной шуткой. Хитрость сработала, но тайна Эллы никуда не делась и все так же ждала, когда ее раскроют.

Элла посмотрела Давиду в лицо, раздумывая, поверил ли он ей. Несмотря на то что она убрала волосы по-взрослому, как показывала мама, Элла была явно маленькой, а с ее худым, как у птенца, телосложением ей было трудно выглядеть и на свой возраст, а уж на три года старше – и подавно.

– Девятнадцать, – повторил он спокойно. Отчасти она хотела довериться ему и рассказать правду – тогда бы ее ноша стала гораздо легче. Но она не смела. – Ты выглядишь моложе.

Она зарделась, про себя радуясь тому, что в другой ситуации можно было счесть за комплимент. Он смотрел на нее с восхищением, и впервые она не была против такого внимания. И вдруг внутри у нее все оборвалось. То, что она выглядела моложе, означало, что она не выглядела на возраст, указанный в ее документах, и что она не сможет остаться. Она затаила дыхание, ожидая, скажет ли он еще что-то по этому поводу.

Он ничего не добавил, и она сменила тему.

– Где ты сейчас живешь?

– Где мой дом, ты имеешь в виду? – Он повернулся в ее сторону. – Я уже не знаю, где он. Я жил в «Y». Это общественный центр[77], – добавил он, прежде чем Элла успела задать вопрос. – Там есть общежитие со множеством кроватей. Я давал там уроки рисования по вечерам, чтобы заработать себе на пропитание. Я – художник.

Это объясняло его изящные пальцы и острый, внимательный взгляд.

– Ну, по крайней мере, был им. Я изучал живопись в Карловом университете. Мои работы даже начинали выставлять в крупных галереях, – добавил он, настолько искренне, что это не прозвучало как бахвальство. – А когда началась война, я два года обитал в лесах, помогая подпольной организации документировать то, что делали немцы, и стараясь распространить эту информацию на запад. А потом я вернулся и увидел, что все разрушено. – По спине Эллы пробежал холодок. – Позже меня арестовали как политзаключенного. Мне повезло, – сказал он, хотя то, как он произнес это, говорило об обратном. – Я выжил в лагерях, потому что был достаточно силен, чтобы работать. – Было в его худобе что-то, что говорило красноречивее всяких слов о пережитом голоде. От ворота его рубашки к уху пробегал глубокий белый рубец. Она задалась вопросом, а сколько еще было шрамов на его теле, которые она не видела.

Элла подняла стеклянную бутылку содовой, приятно холодившую руку. Она сделала глоток, незнакомое шипение так приятно защекотало нос, что она чихнула. Липкая кола выплеснулась через край ей на подбородок. Давид протянул платок. Затем, поняв, что у нее заняты руки, он промокнул им ее рот как-то бесцеремонно и в то же время именно так, как надо.

– Мне сейчас двадцать четыре. Я был совсем мальчиком, когда началась война.

Она кивнула. Шесть лет – это целая жизнь. Они выросли, зная лишь войну вместо школы, танцев и всяких других обыденных вещей. Но жизнь шла бок о бок с военными действиями. Как ее собственный мир мог быть другим, если война не была другой?

– Ты была рада приехать в Америку? – спросил он, снова переводя разговор на нее.

Элла обдумала вопрос. Она не хотела ехать одна. И не столько из-за долгого и опасного путешествия, сколько из-за папиного характера, столь же вспыльчивого и непредсказуемого, как и его смех. Мама умела сгладить его злобу и задобрить его, и не раз защищала Эллу от его гнева. Эллу пугало то, что она может столкнуться лицом к лицу с отцовской злостью, и ужасные воспоминания, поблекшие с годами, снова вернулись с прежней силой во время долгих ночей на океанском лайнере.

Но ей не нравилась и их ограниченная жизнь в Китае. Работы для женщин было мало, а возможностей выйти замуж – еще меньше. Взять того же Тома Шварцера, которого мама все предлагала Элле пригласить домой. В любом другом месте он бы считался уродливым и нескладным, но в шанхайской еврейской общине он был желанной добычей. Поэтому Элла была только рада подвернувшемуся шансу уехать. Но ее сердце разрывалось на части, когда она прощалась с мамой и Джозефом на причале. Элла не размышляла, сможет она это сделать или нет, – она была прагматиком. Она просто шла шаг за шагом, отдирая братика от своих ног и стараясь не слышать его плача, когда поднималась на борт.

Те первые несколько минут на палубе корабля оказались самыми тяжелыми. Но когда берег исчез из поля зрения и остался лишь ветер, развевающий ее волосы, Элла почувствовала такую свободу, какой не испытывала до этого никогда. Ее тут же накрыло чувство вины – как могла она так хорошо себя чувствовать, уезжая от тех, кого она любит?

– Я должна была ехать ради моей мамы и Джозефа – ему пять.

В ее голосе слышалось оправдание.

– Ну а ты? Что ты сама хочешь?

Об этом Элла почти не думала. Она просто делала. Приехала сюда, собиралась найти своего папу, чтобы потом забрать всех остальных и наконец-то стать единой семьей. Этого было достаточно.

– Каждый из нас должен найти свой собственный путь. Это как в книге, которую я читал. – Он вытащил из пальто книгу с надписью «Источник»[78] на обложке. – Хочешь почитать? Я уже ее закончил.

Элла окинула книгу взглядом. В ее сумке помещалась всего одна книга – роман Марка Твена, которую несколько лет назад оставил в булочной один проповедник. Она перечитывала ее в путешествии, пока не развалился переплет. На вокзале в Сан-Франциско она долго стояла у книжной лавки, не решаясь потратить деньги. Она отчаянно хотела взять книгу Давида, но она не сможет вернуть ее, и они были слишком мало знакомы, чтобы принимать от него такой подарок.

– Ты уверен?

Он кивнул.

– Она поможет тебе с английским. А еще попробуй слушать радио. В некоторых передачах слишком быстро говорят, но ты выбирай что-нибудь попроще, вроде «Сиротки Энни»[79] или мыльной оперы, например, – «Путеводный свет». Женщинам вроде бы нравится. – «Каким женщинам?» – хотелось спросить ей. Но ее это не касалось. Он протянул ей книгу. – Держи.

– Ой. – Она заметила на безымянном пальце его правой руки золотое кольцо. – Ты женат.

Ей стало досадно.

– Да. То есть был. – Его голос слегка дрогнул. – Я месяцами пропадал в подполье. Однажды я вернулся и обнаружил, что моя жена и сын, Эмиль, – ему было всего два, – пропали.

Он говорил ровным голосом, без эмоций, словно рассказывал историю, прочитанную в газете, а не свою собственную. Элла почувствовала себя виноватой за то, что говорила с Давидом о другом ребенке, но ведь она же не знала о его сыне.

– Я безуспешно искал их, пока меня не арестовали. После войны я вернулся в Прагу в надежде, что они приехали обратно туда и разыскивали меня. Там я узнал, что Аву забрали в Аушвиц и там она умерла. Но Эмиля я так и не смог найти. Ава бы никогда его не отпустила, так что я могу только предполагать…

– Мне очень жаль, – промямлила Элла, не в силах постичь масштабов горя, с каким ей никогда сталкиваться не приходилось. В ней снова проснулось чувство вины. Казалось, существовало два вида евреев – те, кто страдал в Европе, и те, кто не страдал.

Давид прочистил горло.

– Спасибо. Ничего тут уже не поделаешь. Но это было просто невероятно, когда я оттуда перебрался сюда. – Он жестом указал на окружающую их картину: пешеходы ходили туда-сюда, с остервенением после нормирования ели арахис и всякие другие закуски, мечтали о предстоящих неспешных выходных. – Люди здесь ничего этого не знали.

– В Китае тоже, – поспешила добавить она.

Поначалу новости о войне просачивались в Шанхай по капле – о том, как Гитлер ввел войска в Чехословакию и в Польшу. Позже, когда стали прибывать беженцы, новости полились рекой, но они все равно еще оставались разрозненными. Каждый знал кого-нибудь, кого арестовали, но не лично, поэтому эти рассказы приобретали налет нереальности. Было несложно если не отрешиться от этих слухов, то хотя бы их как-то ограничить. Твердить себе, что те арестованные – политические активисты, смутьяны, – не как мы. Это было так же, как говорить, что кто-то умер от болезни из-за того, что не заботился о себе. Эдакая попытка дистанцироваться, отречься.

Однажды прошла информация, что в Шанхай транспортируют детей-евреев, сбежавших без своих родителей от ситуации, которая, несомненно, ухудшалась. Директор школы, мадам Будро, подготовилась, поставив в каждом классе дополнительные парты. Утром, когда дети должны были прибыть по графику, ученики спустились в порт с приветственными плакатами и шариками и прождали несколько часов. Счастливая Элла мечтала о новых друзьях среди прибывающих и совместных с ними приключениях. Но корабль не прибыл ни в этот день, ни на следующий. В конце концов парты либо убрали, либо стали складывать на них книги.

И только позже они узнали об истинных масштабах уничтожения, о сожженных дотла деревнях, о безжалостно убитых невинных женщинах и детях. Казалось, никто за пределами Европы не знал, насколько далеко распространилась эта резня. Да, свидетельства были как в Китае, так и здесь. Но даже евреи не хотели признавать, что подобное возможно в эру радио, кинофильмов и машин.

Давид выставил перед собой руку.

– Мне стоило снять кольцо. Но я просто был не готов.

– Тебя же никто не гонит, – поспешно бросила Элла.

– Я потерял и остальных: мать, сестру.

Он последовательно загибал пальцы. Его горе походило на кран, открыв который было не так легко снова его закрыть. Он остановился, ожидая, что и Элла поделится своими утратами. Но девушке нечего было добавить. Она никого не лишилась в этой войне, что, наверное, для него показалось бы совершенно невероятным. Она могла лишиться семьи, если бы они сбежали из сталинской России на запад, а не на восток. Как часто за все эти годы она, с жадностью просматривая журналы мод, мечтала оказаться в Париже или Милане. Но изгнание в странную, пыльную Азию оказалось подарком судьбы, разницей между жизнью и смертью.

Он моргнул, выгоняя из глаз печаль.

– К семье едешь?

– Да, – быстро проговорила она, радуясь, что на этот раз ей есть что ответить. – К отцу.

Она протянула ему бумажку с адресом.

– Хм… Бруклин. Повезло тебе – ты можешь сесть на автобус прямо здесь.

Элла еле слышно выдохнула.

– Где он работает?

Она опустила глаза, нервно перебирая манжеты.

– Я не знаю.

В ее голос прокралась неуверенность. Папа не знал, что она едет. Конечно, они всегда это планировали: что сначала поедет он, а потом позовет и остальных. Поначалу его письма были красочными: он все рассказывал о том, как много у него работы и как сильно забиты полки в продуктовых магазинах. Но детали, касающиеся его реальной жизни, оставались туманными. Папа прибыл в Америку, когда открыли визы для железнодорожных рабочих с опытом работы на Трансманьчжурской магистрали. На самом же деле, физический труд был ему чужд. Он был музыкантом, контрабандистом, тунеядцем, который играл веселые мелодии на бар-мицвах и свадьбах, но никогда не мог найти себе приличную работу. Булочная в Шанхае считалась его только по названию. Это мама вставала затемно, чтобы приготовить хлеб, а потом работала за прилавком.

Письма от папы стали приходить реже, и в последние полгода от него не было ни единого письма. Тем временем в Шанхае дела шли все хуже, различия между евреями-беженцами и теми евреями, которыми жили здесь постоянно, видели все меньше и меньше. Она поняла это, когда бакалейщик, годами продававший им еду, перестал обслуживать их. Хоть она и прожила среди китайцев всю свою жизнь, ее все еще воспринимали как иноземку – и в первую очередь как еврейку. Поэтому, когда она увидела объявление о дополнительной квоте на визы, она тут же зарегистрировалась на получение и меньше чем через неделю взошла на корабль, даже не написав папе. Денег на телефонный звонок у нее не было. Она подумала было послать телеграмму, но решила этого не делать. Но в этом же ничего плохого не было, правда? В конце концов, они же были семьей. Но теперь, обдумывая это, она уже сомневалась.

Она выпрямила спину. Естественно, она не собиралась быть обузой. Она найдет работу и будет сама зарабатывать себе на жизнь, хотя не очень представляла, чем будет заниматься. Образование в Китае все еще давалось по старой системе, готовя женщин быть женами и матерями, не более того. Но она наблюдала за тем, как мама вяжет, печет и ухаживает за детьми, и представляла, что и как делается.

Давид вернул ей бумагу.

– У меня здесь никого нет. Меня прямо с порога хотели отправить на запад, но я убедил человека на таможне позволить мне поработать немного в Нью-Йорке. Он дал мне разрешение на работу на несколько месяцев, чтобы заработать себе на проезд. Но срок у моих документов уже почти закончился, и я заработал достаточно, так что я уезжаю.

У Эллы екнуло сердце, хоть она и не понимала почему.

– Куда?

– На Средний Запад. Миссури или Небраска.

Элла повернулась к нему. Она только что проезжала через Запад и не могла вспомнить ничего, кроме бесконечных пустынных прерий, растянувшихся во всех направлениях.

– В Нью-Йорке слишком людно. На западе тоже много возможностей. Сначала я остановлюсь в Канзас-Сити, а если он не подойдет мне, продолжу двигаться, пока не найду нужное место. Я его сразу узнаю.

Говорил он с уверенностью человека, которому было нечего терять.

– Что будешь делать?

Он пожал плечами.

– Силы есть. Найду работу, может, когда-нибудь смогу зарабатывать на жизнь как художник. Мечты – это прекрасно, но их надо осуществлять.

– А евреи там будут?

– Странный вопрос от человека, который всю жизнь провел в Китае.

Слова прозвучали как упрек. Щеки Эллы вспыхнули, словно ей дали пощечину. Она стала убеждать его, что в Китае были евреи. Община, бесспорно, была небольшой в первые годы их жизни в Харбине. Но она тем не менее существовала и росла, особенно когда Шанхай наводнили беженцы.

Элла подняла взгляд и увидела в глазах Давида блеск. Он подшучивал над ней, поняла она. Элла усмехнулась. Ей казалось странным вот так запросто смеяться рядом с почти незнакомым человеком, но одновременно и приятным – после стольких недель одиночества.

Приняв серьезный вид, он пожал плечами.

– Кто-то должен пойти первым. Если бы люди знали нас, может быть, подобное не случалось бы так запросто.

Он говорил о массовых убийствах в Европе. Элле хотелось напомнить ему, что там люди позволяли нацистам зверски убивать своих соседей, с которыми веками жили бок о бок.

– В любом случае остальные евреи не так много значат для меня. Я не религиозный человек, – добавил он. – С Богом я распрощался на поле смерти в Биркенау. Я верю в то, что могу увидеть или потрогать, в способность человека менять жизнь к лучшему или к худшему. – Его слова изливались из него, словно река. Затем уголки его рта опустились. – Или, может, мое неверие – это всего лишь форма самозащиты.

– Я не понимаю.

– Если Бог есть, он точно потребует от меня отчета. А я занимался политикой, когда моей семье угрожала опасность.

– Давид, тебя там не было, потому что ты боролся за то, во что веришь.

Внезапно ей показалось, словно он в глубокой яме, а она пытается своими словами вытянуть его оттуда.

– Я был эгоистом. – Его голос упал, словно он не хотел, чтобы его слышали прохожие. – Ночью, накануне своего возвращения в город, я праздновал с другими победу в небольшой стычке, где мы убили нескольких немцев. На следующее утро я пришел домой и обнаружил, что все исчезли. Люди из гестапо искали меня и арестовали всех жителей на нашей улице. Они пристрелили дюжину человек – то ли за сопротивление, то ли в отместку за смерть немцев, то ли за отказ раскрыть мое местоположение. Разрушения были свежими – сквозь дым еще чувствовался запах крови. Если бы я пришел на один день раньше… – Он положил голову на ладони. – Это я виноват, что все они исчезли.

– Нет! – Элла пыталась подобрать слова утешения. – Ты же не мог этого знать.

Его семья погибла, потому что они были евреями, а немцы убивали евреев. Но угрызения совести всегда будут преследовать этого человека.

– Я не должен был уходить от них, – простонал он.

– То, что ты делал… ты должен был попытаться и помочь.

Давид не выглядел человеком, который способен драться и убивать. Но он в каком-то роде дал отпор. Элла положила руку ему на плечо.

Через секунду он поднял на нее глаза и откашлялся.

– Я никогда никому этого не рассказывал до сегодняшнего дня, – задумчиво пробормотал он. – Интересно, почему же я тебе сейчас это рассказываю.

Только сейчас она заметила глубокие морщины на его щеках, как будто черты его лица долгое время затвердевали. Но в его глазах горел свет, а в нем самом бесспорно чувствовалась сила.

– Как ты это делаешь? – спросила она. – Как ты не сдаешься после всей этой боли?

– Потому что я живой. Покориться было бы оскорблением для моей семьи.

Мимо них прошествовала женщина в форме пилота, опрятная и уверенная в себе.

– Хорошо, наверное, быть такой целеустремленной, – с легкой завистью протянула Элла. Еще ее восхитила короткая прическа женщины, выглядывающая из-под фуражки.

– Целеустремленной? Ты только что одна проплыла через полмира. Я бы сказал, что ты такая и есть.

Она слегка покраснела.

– Я…

Внезапно позади них раздался грохот, заставив их подпрыгнуть. Элла обернулась и увидела, что из стоящего у бордюра грузовика высыпалась груда ящиков. Она снова повернулась к Давиду. Тот сидел, застыв; его плечи ссутулились. В этот момент она прочувствовала все его страдания, весь тот вред, который никуда не исчез, несмотря на его решимость двигаться дальше. Ей вдруг захотелось обнять его, но она не смела.

– Все в порядке, – успокоила она его.

Черты его лица расслабились.

– Некоторые вещи, – произнес он, – тяжело отпустить. Но теперь я здесь – и это новое начало, как бы то ни было.

– И тебя устраивает одиночество?

Элла не хотела напоминать ему о его боли, но вопрос, прозвучав, получился более бесцеремонным. Ей было любопытно: одиночество для нее казалось странным, временным состоянием, которое тут же исчезнет, как только семья снова окажется вместе. Для Давида же оно казалось нормой.

– Наверное, оно бы меня беспокоило, если бы я позволял себе думать об этом.

Элла думала об этом каждую ночь, лежа на жестком деревянном настиле в каюте среди еще пяти девушек и прислушиваясь к скрипу носовой части корабля и плеску волн. Она представляла, как забирается к маме в кровать, прижимаясь к ней, чтобы было удобней, – мама и Джозеф часто так делали, когда папа уехал.

– Все мы одиноки, – добавил он. Несмотря на полуденное тепло, Элла поежилась. – Я к этому уже привык.

Действительно ли он так думал, или он просто решил, что больше не хочет испытывать боль? Или решил, что не будет любить, если в итоге это означает терять?

Она бросила взгляд на заголовок газеты; на фотографии был изображен разрушенный бомбами союзников Берлин.

– Многое пострадало, – заметил Давид.

Она удивилась, с каким состраданием он говорил про тех, кто забрал его семью.

– У тебя нет к ним ненависти?

– Я ненавижу тех, кто убил мою семью и соседей. – Он махнул в сторону улицы, а затем поднял руки к небу. – Но ненависть к целой стране не вернет мне мою семью.

Была в нем какая-то сила, в том, как он непрерывно взмахивал руками. Элла накрыла его ладонь своей – жест настолько спонтанный и смелый, что она с трудом поверила в то, что это сделала она. Их глаза встретились. Прошла секунда, затем другая. Элла увидела его страх: если он остановится в своих намерениях, то рассыплется в прах. Она отпустила его.

Давид продолжил:

– Отстраивать мир заново – та еще работка. Будем надеяться, что на этот раз они все сделают правильно.

Он имел в виду, конечно, Первую мировую войну, которая случилась на три десятилетия раньше. Тогда миротворцы думали, что создают новый мировой порядок. Что изменится на этот раз?

– Сложновато будет с русскими и всем прочим, – добавил он.

Элла кивнула. Между Советским Союзом и Западом уже назревала проблема – они препирались из-за Восточной Европы, словно псы, дерущиеся за жалкий кусок мяса.

– Эти коммунисты – они действительно настолько плохие?

Он торопливо посмотрел по сторонам.

– Шшш, людям же нужно чего-то бояться. Гитлер мертв, теперь пускай будут они.

Гитлер несколько месяцев назад застрелился без всяких церемоний. После этого германская армия сдалась, и все закончилось. Хотя война на Востоке затянулась. После новостей обо всех разрушениях, в особенности об ужасных бомбах, сброшенных на города, Элле стало немного печально. Она знала, что японцев ненавидели в Америке. Но японцы оставили в живых евреев в Шанхае, пусть и в ужасающих условиях, а это уже чего-то да стоило. Она уже не понимала, где враги.

Подумав об этом сейчас, Элла похолодела. А что будет с мамой и Джозефом теперь, когда японцы уже не контролировали Шанхай? Китай всегда терпимо относился к евреям, но политическая ситуация будет по меньшей мере нестабильной.

– Все будет хорошо, – тут же произнес Давид, неправильно истолковав испуг на ее лице.

– Я не волнуюсь из-за…

Она остановилось, принимая его моральную поддержку. До этого момента она и не подозревала, что это ей так нужно.

– А ты везучая, – добавил он.

Везучая. Он не в первый раз об этом говорил, хотя, возможно, это было вполне уместно для тех, кто открыто заявлял, что не верит в Бога, так сильно уповать на счастливый случай.

– Мне стоит взять тебя с собой, – выпалил он и тут же поправился. – Ну, то есть, ты могла бы поехать со мной. – Она резко втянула воздух, ошеломленная таким дерзким предложением от человека, которого она только что встретила. – Для женщин там тоже много возможностей, я уверен в этом, если бы ты не ехала к отцу, конечно.

Естественно, он шутил. Но Элле казалось столь привычным вот так сидеть и разговаривать с Давидом, словно она была знакома с ним много лет. И приятно было после нескольких недель путешествия в одиночестве познакомиться с кем-то. Но он шел своим путем, а она – своим, и тут ничего нельзя было поделать. Она бы с удовольствием пригласила его в дом к папе, если бы знала, что там будет.

На вокзале часы пробили «пять».

– О боже, – пробормотала она, вставая. Время пролетело гораздо быстрее, чем она думала.

– Если бы времени у нас было побольше, мы могли бы посмотреть кинофильм, – с явным сожалением в голосе проговорил Давид.

Если.

– Ты могла бы поехать на подземке, – добавил он на этот раз прагматичным тоном.

Она содрогнулась. Темный подземный лабиринт казался ей пугающим и чужеродным.

– Ну тогда автобус. Прямо на углу Лексингтона. Я могу поехать с тобой, если хочешь. Мой поезд придет только через несколько часов.

Но она покачала головой. Ей было нужно встретиться с папой одной.

– Я бы не хотела сбивать тебя с твоего пути.

В его глазах промелькнуло сожаление.

– Ну что ж, мисс Элла. – Он поднес губы к ее ладони и на мгновение задержался. Она подумала, а мог ли он поцеловать ее в щеку… или даже что-то больше. Но он отпустил ее руку и приподнял шапку: – Прощай.

Элла подняла свой чемодан, который, казалось, потяжелел, и двинулась в направлении перекрестка. Когда она обернулась, Давид уже исчез.

Печаль наполнила ее, и она с усилием справилась с желанием развернуться и рвануть за ним. Хватит, подумала она, отметая мысль. Ее ждал папа. Элла снова зашагала вперед. Перед ней какой-то мужчина толкал детскую коляску по улице, а женщина рядом с ним лизала мороженое. Так вот на что была похожа здешняя жизнь. Поступь Эллы стала легче и увереннее, словно она плыла по 42-й улице. У нее уже появился друг. Она никогда больше не увидит Давида, и ей было грустно смотреть, как он уходит. Но он совершенно точно посчитал ее интересной, и если она смогла убедить в этом за несколько минут, то, может быть, был шанс устроить здесь ту жизнь, которую она желала.

Сорок минут спустя Элла вышла на остановке, которую ей указал водитель. Откашливаясь от автобусного чада, который тот исторгнул на прощание, она поставила сумку на землю и попыталась сориентироваться. Ветхие дома с запущенными верандами, казалось, были бесконечно далеко от того сверкающего города, который она оставила на другой стороне реки. Между домами тянулись бельевые веревки, завешанные белыми простынями. Как папа мог тут жить? Она так мало знала о его жизни. Может быть, он вообще жил в мужском общежитии или у него могло не оказаться для нее места.

Элла остановилась напротив аптеки и заглянула в витрину. Перед ее глазами, поддразнивая, танцевали стеллажи, забитые леденцами, длинные ряды жвачек, ирисок и лакриц. Джозефу бы тут понравилось. Снаружи на земле сидел в ожидании клиента чистильщик обуви. Он напомнил ей парикмахера на Чушань-роуд, который недорого стриг прямо перед своим домом. Элла подумала, не спросить ли у мальчишки направление. Затем, решив, что не стоит этого делать, двинулась дальше. Номера домов шли на уменьшение, подтверждая, что она идет в нужном направлении. Здесь район выглядел еще более обшарпанно. Из-за треснутого окна, заглушая трансляцию бейсбольной игры, раздавались ругань и треск, будто там что-то билось. Из канализации поднималась вонь теплого, гниющего мусора. На одном крыльце лениво сидел подросток с невероятно белыми носками под закатанными джинсами.

Приближаясь к дому, адрес которого был написан на бумажке, она чувствовала, как ее сердце начинает биться все сильнее. Это был настоящий дом со свежевымытым крыльцом и желтыми цветами в кадке под окном. Папа и правда здесь в итоге устроился. Но стал ли он теперь добрее? Она стояла, не шевелясь, словно ее ноги залили бетоном. Во время своего путешествия, которое, казалось, длилось годы, Элла тысячи раз рисовала в своей голове эту встречу. Она мысленно репетировала слова, которые собиралась сказать, – обо всем том, что он пропустил. И теперь, когда эта встреча вот-вот должна была произойти, она оказалась к ней не готова.

Но и ждать резона тоже не было. Собравшись с духом, она подошла к дому. Элла постучала в дверь, а затем прикоснулась к установленной на двери серебряной мезузе[80], которая мало чем отличалась от их в Шанхае. Из дома доносились запахи Шаббата, похожие на почти забытый сон: испеченная хала[81] и жареная курица вперемежку с затхлым дымом от трубки. Элла представила, как она, долгожданная дочь, входит внутрь, и ее сердце забилось еще быстрее.

В дверях появилась женщина, смахнув с лица рыжую прядь. Элла вздрогнула. Ну конечно, в доме должен был кто-то быть, напомнила она себе. Папа бы не приготовил такой ароматный ужин сам. Может быть, она была уборщицей или кухаркой? Но женщина двигалась абсолютно свободно, что подразумевало кое-что еще.

– Да?

Голос у нее был раздраженный, но не злой.

От волнения внутри у Эллы все перевернулось.

– Я ищу Джейкоба Саула.

Лицо женщины, сплошь покрытое веснушками, было слишком маленьким, как будто все черты сгрудились в середине.

– Джек все еще на работе в типографии, – ответила женщина. Элла мысленно отругала себя за то, что не запомнила американизированного имени из последних открыток. – Я могу вам помочь?

В ее голосе послышались собственнические нотки.

– Я… – Элла остановилась, заметив на запястье женщины жемчужный браслет. Папа вручил этот браслет ее матери в качестве свадебного подарка, олицетворяющего и ее камень-талисман, и ее имя[82]. Он стал для нее самой большой драгоценностью.

Но в тот туманный день на пристани мама, провожая папу, вернула ему браслет – точно такой же, как и тот, который Элла только что увидела. «На случай, если будет тяжело с деньгами», – настаивала мама. «Но только до тех пор, когда я смогу снова надеть его тебе на запястье», – поправил папа. А теперь браслет висел на чужом запястье, не на бледном и изящном, как у мамы, а на полном и крепком.

– Я – миссис Саул, – добавила женщина, еще до того, как Элла смогла заметить на ее безымянном пальце золотое кольцо.

Элла не могла сделать и вдоха – грудь вдруг словно придавило тяжелой плитой. Нет, хотела она поправить, миссис Саул в Шанхае, покорно ожидает, когда папа Эллы пригласит их в Штаты.

У Эллы помутилось в голове – папа женился на другой женщине. Как такое могло произойти? Достаточно просто, вдруг поняла она, когда твоя жена была на другом конце света и никто не знал о ней… или о двух общих детях.

– А вы?..

Элла сжала кулаки, ощущая, что ее шок превращается в злость. Эта женщина о ней не знала. Конечно же нет. Она ни о ком из них не знала. Элла открыла рот, чтобы сообщить об этом и разбить на мелкие кусочки ее мир: «Ты не первая жена. Все это не по-настоящему».

В этот момент из-за ноги женщины показалась маленькая девочка.

– Мама?

Женщина попыталась убрать девочку с глаз, но когда та снова высунула нос, она взяла ребенка на руки. У девочки были кудри того же оттенка, что и у мамы, а карие глаза, без сомнения, были от папы Эллы. Она была младше Джозефа, но два года ей точно уже исполнилось. Подсчитав, Элла разозлилась еще больше. Папа и года не прожил один до того, как повторно женился. Неужели они вообще ничего для него не значили? После этого папа не перестал разыгрывать спектакль, а его письма продолжали хоть и все реже, но все же приходить.

– Вы что-то хотели? – с нажимом спросила женщина.

Девочка с любопытством рассматривала лицо Эллы.

Элла сникла. Она могла остаться, высказать все папе и настоять, чтобы он пустил ее жить. Выражение лица женщины, при всей своей озабоченности, казалось добрым и говорило о том, что она не прогонит ее. Но Элла была бы здесь лишней, ненужным напоминанием о прошлой жизни. И маме с Джозефом тут места не найдется.

Элла попыталась придумать какую-нибудь причину, почему она стоит в дверях дома этой женщины со своим чемоданом, но не смогла.

– Ничего, – наконец пробормотала она.

В глазах женщины что-то затаилось. И ее голос, низкий и мелодичный, очень похожий на голос ее отца.

– Вы…

Элла отвернулась и пошла прочь.

– Подождите…

Женщина неуклюже, удерживая девочку, побежала за ней.

– Он говорил, что был женат когда-то, но никогда не упоминал о ребенке.

О детях, мысленно поправила ее Элла. Она ждала, что женщина спросит о ее матери, но та не стала этого делать.

– Меня зовут Элис, – добавила женщина. – Я потеряла мужа в Нормандии во время войны.

Казалось, она просит понять ее. Элла задалась вопросом, сохранился ли у папы его характер. Изменилось ли и это или его новая жена просто терпела это в качестве цены за то, что рядом с ней кто-то был?

Элла размышляла, стоит ли рассказывать что-то еще о том, кто она такая, или о том, какое расстояние она преодолела. Эта женщина должна была знать не только о самой Элле, но и о маленьком мальчике и жене, которая преданно ждала. Но сама она не хотела знать эту женщину и не хотела признавать, что все это на самом деле.

Женщина проследила за взглядом Эллы, замершем на ее запястье. Она опустила ребенка и сняла браслет.

– Вот.

Элла колебалась. Она не будет принимать жалость или подаяние, особенно от этой женщины. Но она вернет себе мамин браслет как плату за то, что оставит эту женщину в покое и не разрушит всю ее жизнь. Элла взяла браслет и положила его в карман.

Она подняла глаза на второй этаж дома, где за открытым окном развевались бледно-желтые занавески. Там можно было выспаться, подумала она, или помыться и просто отдохнуть, да хоть просто выпить чашку чая. Конечно, женщина не откажет кровному родственнику ее мужа. Но та не предложила, а Элла была слишком гордой, чтобы попросить. Она отошла от крыльца.

– Что мне ему сказать?

Элла колебалась: даже если у нее был бы адрес или хоть какая-то идея, куда она пойдет, она все равно не хотела, чтобы папа приезжал за ней со своей полуправдой и оправданиями, которые бы никак не помогли все наладить. А возможно, если бы она позволила этому случиться, он бы за ней не поехал, и это бы было совсем больно. Она открыла чемодан и выудила оттуда темно-синий шерстяной свитер. Мама вязала его вечерами по крупицам; она настояла, чтобы Элла положила его к себе в чемодан, в котором свободное место было на вес золота, потому что была уверена, что он папе пригодится. Один только связанный ряд уже был бы визитной карточкой, а мамина скрупулезная работа – упреком.

– Спросите его, помнит ли он парикмахера на Чушань-роуд.

В ее голове крутились тысячи других воспоминаний, но она не хотела ими делиться. Женщина кивнула. Передаст ли она папе ее слова и отдаст ли свитер? Или сделает вид, что этой встречи не было? Теперь это не имело никакого значения.

Элла спустилась по ступенькам. Она не оборачивалась, но чувствовала на спине пристальный взгляд женщины, пытающейся удостовериться, что Элла на самом деле ушла. Зайдя за угол, она облокотилась о стену. Ее трясло. Она видела, как папа весело прогуливался по улицам Шанхая, в одной руке – ее рука, на второй – Джозеф. Как он мог так легко забыть все то, что их связывало? «Америка и правда меняет человека», – говорила мама каждый раз, когда приходило письмо от папы. Потому что она так сильно хотела ему верить. Отчасти это была правда – папа нашел работу и хорошее место для жилья – в доме, который наверняка принадлежал Элис и ее погибшему первому мужу. Но все остальное: про деньги, которые он копил на билеты на корабль, и про жизнь, которая у них будет, – было ложью.

Элла мысленно вернулась в тот день, когда она, пятилетняя девочка, на рынке на мгновение отошла от родителей, привлеченная любопытным видом обезьянки, чистящей арахис. Она стояла, не шевелясь, среди моря окружающих ее высоких людей и впервые в жизни ощущала себя одинокой. Мама, конечно же, быстро ее нашла и отругала за то, что она ушла, но потрясение не проходило еще очень долго.

Внезапно, на углу Бруклин-стрит, ей снова стало пять. Она снова была брошенной. Как он посмел? Другие, такие как Давид, искали свои семьи по всему миру, в то время как папа так бессердечно выбросил их прочь. И ради чего? В этой невзрачной женщине не было и капли бескрайней маминой грации. Но иметь женщину, которая всегда под рукой, для него было удобнее, чем ждать красивую жену, оставленную за тысячи миль. А папа больше всего любил принимать простые решения. Элла подумала о маленькой девочке с карими, как у Джозефа, глазами. Узнает ли она когда-нибудь, что у нее есть брат и сестра, ее кровные родственники?

На другой стороне улицы Элла заметила типографию. Сквозь стекло мелькнула знакомая седеющая голова, склонившаяся над одним из прессов. Серьезный, трудолюбивый человек казался ей теперь чужим. Америка и в самом деле изменила папу, но для их семьи было уже поздно. Как мог он так поступить? Ее разрывало и от желания броситься ему в объятия, и от желания ударить его. Но ни то ни другое ничего бы уже не изменило. Она повернулась.

Она постояла несколько секунд у тротуара, чувствуя себя еще более одиноко, чем когда-либо после отъезда из Китая. Улицы были грязными и сырыми. Здания сгрудились над ней. Здесь было все, что она ненавидела в Шанхае, но без семьи и любви, которые придавали всему этому смысл.

И что теперь? Все ее путешествие оказалось основано на лжи. Она не принадлежала этому месту. Но даже если бы у нее были деньги, чтобы вернуться в Китай, она бы не смогла смотреть в глаза матери и брату, зная, что подвела их. И она не могла сказать маме правду. Элла бы сочинила что-нибудь, чтобы не затронуть мамину гордость, – она бы солгала и сказала, что не смогла найти папу. Да даже известие о том, что он мертв, принесло бы меньше боли и позора, чем тот факт, что он уехал и оставил их в прошлом.

Нет, вернуться она не могла. И она не хотела возвращаться в Китай, внезапно отчетливо осознала Элла. Пусть она и родилась там, но никогда не была его частью. Она бы осталась и каким-то образом попыталась устроить здесь жизнь и исполнить обещание перевезти сюда маму и Джозефа. Но она не хотела оставаться в таком же удушливом, как и Шанхай, городе, который будет всегда принадлежать ее отцу и его новой семье.

Элла посмотрела на часы над табачным магазином. Седьмой час. Давид, конечно же, уже скоро сядет в поезд. Внутри у нее все затрепетало, когда в ее голове возникли его темные глаза и трепетные руки. Он умудрялся выглядеть веселым, несмотря на все свои потери. Как мог мужчина, которого она знала всего час, так засесть ей в голову? С ним она чувствовала себя сильнее, способнее. «Езжай на запад», – сказал он. Внезапно она оказалась такой же одинокой, как и он. Внезапно ей захотелось опустить голову и сдаться. Но если Давид не отступил перед выпавшими на его долю страданиями, то и она не смела так поступить.

Элла снова двинулась вперед, пройдя мимо автобусной остановки. Она продолжала идти, поворачивая то туда, то сюда, ощущая, как неясно вырисовывающиеся впереди небоскребы затягивает туманом. Перед ней уходил вдаль Бруклинский мост.

Полчаса спустя Элла добралась до другой стороны моста и двинулась дальше по незнакомой улице. Наконец она остановилась и опустила на землю свой чемодан. Ноги болели. Сквозь расступившийся туман мелькнуло вечернее солнце, на миг осветив город.

На другой стороне улицы стоял ломбард. Она непроизвольно окинула взглядом витрину, ощупывая пальцами круглый жемчуг в кармане. Она не хотела расставаться с маминым браслетом. Но еда в путешествии стоила гораздо больше, чем она ожидала. У нее оставались средства лишь добраться до папы – не больше.

Да и с деньгами она не представляла, куда идти. На Западе был простор, говорил Давид. И у каждого был шанс. Когда она добиралась до Нью-Йорка на поезде, она мельком увидела скакавшее на горизонте животное – что-то вроде оленя, но тоньше и гибче. Быть может, газель. Оно было свободным. Каково это?

Давид предлагал ей ехать вместе с ним. А что, если она примет его предложение? Ехать с ним – полное сумасшествие. В конце концов, может быть, он просто пошутил и на самом деле предпочитает быть в одиночестве. Да и она может не успеть на поезд.

У Эллы ничего не было, и кроме него она не знала здесь ни единой души. Ей просто было нечего терять. Она не могла полагаться на Давида, так же, как она полагалась на своего отца. Но она могла поехать.

С отдыхом, судя по всему, придется подождать. Она вынула из кармана браслет и направилась к дверям ломбарда.

Благодарности

В первую очередь я очень признательна своей семье – без них это удивительное путешествие было бы невозможным и бессмысленным. Глубочайшая благодарность издателю Синди Хван и всем в Беркли, агенту Скотту Хоффману из Фолио за потраченное время и внимание к моей работе. И еще больше любви я испытываю к моим «сестрам» по «Центральному вокзалу», в особенности к Крис Макморрис, которая включила меня в самый захватывающий проект в моей писательской карьере.

Время жатвы

Карен Уайт

Моему племяннику, первому лейтенанту Гэвину Уайту. Твое мужество в службе своей стране, твоя сила и решимость перед лицом невзгод вдохновляют меня.

1

Все пути ведут к свиданью[83]. Слова Шекспира вперемежку с моими собственными ворочались в моей голове, прогоняя панику, которая нарастала с самого моего отъезда из Миссисипи. Словно крошечное зернышко внутри коробочки хлопчатника, мои угрызения совести и волнение нужно было выдернуть до того, как эта паника сойдет на нет.

Цокая каблуками по мраморному полу нью-йоркского Центрального вокзала, я протолкнулась сквозь военнослужащих, которых обнимали их матери и отцы. Их возлюбленные. От густого облака сигаретного дыма у меня заслезились глаза. Я моргнула, стараясь сосредоточиться на телеграмме, засунутой за манжету перчатки.

Этот лист я сворачивала и разворачивала столько раз, что на центральном сгибе появилась дырка. Я могла бы его и не брать – я помнила каждое слово, хоть оно было адресовано и не мне. Уилл послал его в Индианолу своему отцу, сообщая, что он наконец едет домой. В дом, который он не узнает.

КОРАБЛЬ ПРИБЫВАЕТ СЕНТ 19 ОСТАНУСЬ С ДРУГОМ В ГОРОДЕ ЕСЛИ ПРИБУДУ РАНЬШЕ ЕСЛИ ВСЕ ЕЩЕ ХОЧЕШЬ ПРИЕХАТЬ В Н-Й И ВЕРНУТЬСЯ ДОМОЙ СО МНОЙ ВСТРЕЧАЙ МЕНЯ 21-ГО В 5 ПП У ЧАСОВ В ЦЕНТРЕ ГЛАВНОГО ВЕСТИБЮЛЯ ВОКЗАЛА С ЛЮБОВЬЮ УИЛЛ.

Я стиснула свой саквояж. Лайковые перчатки на моих руках шли к элегантному твидовому костюму – вкупе с шелковыми чулками, которых я не собиралась стесняться, – купленному четыре года назад во время моей последней поездки в Нью-Йорк с мамой в «Бергдорф Гудман». Я ни разу не надевала ни перчаток, ни костюма, ни каких-либо еще красивых штучек, приобретенных в ту поездку. Этот костюм был последним и тайным подарком на память. Вся другая одежда осталась в одном из сундуков в кладовке моей детской спальни на Дубовой аллее, аккуратно завернутая в оберточную бумагу и припрятанная вместе с мечтами о тех местах, где я мечтала ее надеть. Три года – это целая жизнь, когда каждая минута измеряется тем, что ты потерял.

Я остановилась возле информационного стенда в центре главного зала и подняла глаза на круглый циферблат торчащих посередине медных часов с нелепым набалдашником на верхушке. У меня еще оставалось десять минут, чтобы успокоить дрожь в руках.

Чтобы отвлечься от своих мыслей, я принялась разглядывать проходящих мимо людей. Центральный вокзал казался еще более оживленным, чем во времена моих с мамой поездок в театр и в магазины. Конец войны привел к тому, что солдаты и моряки заполонили огромное пространство, где голоса вздымались и отскакивали от сводчатых потолков и каменных стен. Где незнакомцы пихали друг друга, торопясь в тысячи мест через сводчатые выходы и переходы, ведущие к железнодорожным путям. Где мужчины в красных шапках, вцепившись в чемоданы и шляпные коробки, семенили за изможденными пассажирами, направляющимися к пути номер тридцать четыре, где их ожидал грациозный, роскошный «Двадцатый век лимитед».

Внутри здания вокзала было темнее, и не только из-за тумана, сжавшего город в своем мягком кулаке. Огромные арочные окна с восточной и западной сторон здания были закрашены черным для защиты городского символа от возможных воздушных атак, и краску удалили еще не до конца. Я ожидала, что гигантский американский флаг, висящий между рядами полукруглых окон, окажется потрепанным по краям, как и жизни жителей страны. Несмотря на радость от окончания войны, люди несли на себе напряжение последних четырех лет, словно боевые шрамы. Для Уилла и многих других долгое путешествие домой было лишь началом.

Я поставила сумку на пол. Кожа на пальцах и ладонях горела – не помогали даже перчатки. Когда-то мои руки признавались в «Гринвуд Коммонуэлс» самыми нежными во всем округе Санфлауэр. Но тех рук и той девушки, которой я была когда-то, уже не существовало. И у меня давно прошла потребность оплакивать их кончину.

Аккуратно разминая руки, я пристально изучала толпу, надеясь заметить Уилла до того, как он увидит меня. У меня было преимущество. Он был выше шести футов, а я на добрый фут ниже. И он не станет меня искать, потому что понятия не имел, что я здесь.

Передо мной состоятельный бизнесмен в костюме и шляпе подошел к молодому человеку в форме воздушных сил и протянул руку. Молодой человек бросил свой вещмешок и заключил пожилого человека в объятия, сбив с его головы шляпу. Бизнесмен поспешил поднять ее с пола и водрузить обратно на голову, но я успела заметить его улыбку и слезы в глазах.

Все еще улыбаясь, я слегка повернула голову вправо и замерла. Я не видела и не слышала никого вокруг. Казалось, все поблекло, кроме одного-единственного образа: ко мне приближался Уилл Клэйборн в своей оливково-желтой парадной форме, с серебряными лычками первого лейтенанта на плечах и едва видными из-под фуражки каштановыми волосами. Слева на груди красовались знаки отличия: Бронзовая звезда, Серебряная звезда, награда за Европейскую кампанию. И Пурпурное сердце.

Но это уже был не Уилл Клэйборн. Мужчина, двигавшийся в мою сторону, был новой версией того мальчика, которого я знала с тех пор, когда выросла настолько, чтобы лазить через забор, отделяющий земельные участки наших семей. Казалось, его юное лицо обжигали в печи, заменив плавность черт грубой угловатостью и парой глаз, горевших так, словно до сих пор помнили огонь печи.

У меня было время, чтобы разглядеть все это, изучить его, пока он обходил в поисках отца информационный стенд, а затем остановился всего в пяти футах от меня.

Сжав ручку саквояжа, я окликнула:

– Уилл.

Слово, тут же поглощенное окутывающим меня грохотом, ударилось в толпу проходящих и, не услышанное, упало на пол.

Он повернулся ко мне спиной, словно собрался еще раз обойти по кругу информационный стенд.

– Уилл! – крикнула я на этот раз громче, отчаянно стараясь докричаться до него, потому что не была уверена, что найду в себе силы еще раз произнести его имя.

Его плечи напряглись под кителем, и он медленно повернулся в мою сторону.

– Джинни, – проговорил он так тихо, что я не услышала его. Но я помнила, как выглядит мое имя на его губах.

– Привет, Уилл.

Я не ждала, что он обнимет меня или хотя бы улыбнется. Но я не ожидала того холода, что заполнил его взгляд.

– Где Таг? – спросил он.

Текст, подготовленный заранее, вылетел из головы, мои измученные нервы выплеснулись с моих губ жалким лепетом.

– Он не смог прийти. Поэтому я тут. Наш поезд отходит только в шесть. Может, нам перекусить, и я бы все объяснила. Здесь есть шикарный устричный ресторан…

– Где Таг? – снова спросил он, словно не слушал моих слов.

У меня снова стали трястись руки. Я подошла ближе, чтобы не приходилось кричать.

– У твоего папы в январе был инсульт. Сильный инсульт. Амос нашел его у хлопкового сарая, когда он не явился на ужин. Он плохо себя чувствовал после того, как Джонни… – Джонни. Вот. Я произнесла его имя перед Уиллом, и меня не поразила молния. В его глазах ничего не поменялось. Я продолжила: – После того, как мы узнали, что Джонни убили в бою.

– Насколько сильный? – спросил он бесстрастно.

– Он не может ходить и разговаривать. Но ум все такой же острый. Он знает, что происходит, и может кивать или качать головой. Он так сильно хотел встретить тебя и вместе с тобой поехать домой. Но он не мог, поэтому попросил меня.

Мне так много нужно было сказать Уиллу, но ему требовалось осознать каждый из этих ударов судьбы. Поэтому я и согласилась на эту поездку. Несмотря на пробежавшую между нами черную кошку, я задолжала ему эту последнюю услугу.

– Твои родители разрешили приехать так далеко одной?

Сквозь его неверие проступило невольное удивление.

– Мнение моего папы меня больше не интересует. Мама предложила дать мне денег на билеты, но я сказала ей, что заплачу сама. – Я сделала глубокий вдох. – Я продала твое обручальное кольцо, чтобы взять на наш первый переезд билеты получше – на «Двадцатый век лимитед», и чтобы оплатить ночь в Билтморе. Это, конечно, расточительно, но мы с мамой всегда там останавливались, когда приезжали сюда.

Я покраснела, понимая, что от старой Джинни все же что-то осталось. Казалось, я упрямо цепляюсь, словно ребенок, за подол своей матери.

Уилл закинул вещмешок на спину, словно собрался уходить.

– Извини, но ты зря потратила свое время. Я уж лучше автостопом доберусь до Миссисипи, чем проведу в твоей компании даже пять минут, не говоря уж о двух днях в поезде.

Я коснулась его рукава – того, на котором выстроились в ряд три желтые линии. Каждая за один из трех шестимесячных периодов, которые он провел в зоне боевых действий, ни разу не получив отпуск. Я видела, что он хотел отдернуть руку, но я удержала его.

– Я обещала твоим родителям, что привезу тебя домой в целости и сохранности. И если ты решил ехать автостопом, то, наверное, мне просто придется голосовать рядом с тобой.

Он окинул меня взглядом – от головы до кожаных туфель-танкеток; на его лице отразилась странная смесь злости и изумления. И нерешительности. Уголок его рта чуть приподнялся.

– Достаточно заманчиво, чтобы воспринимать тебя всерьез.

Раньше я бы надула губы или топнула ногой, но страсть давно прошла, сменившись желанием показать Уиллу, что я уже не та девчонка, которую он бросил. Опустившись на колено перед саквояжем, я раскрыла его и вытащила обернутый бумагой сверток, аккуратно уложенный сверху, рядом со сложенным письмом, который я захватила, чтобы передать Уиллу. Если, конечно, мне хватит смелости.

Я снова встала и отдала ему сверток. Он медленно развернул его и извлек темно-синюю бутылку, в которой когда-то находилась сарсапарилла[84], купленная на ярмарке штата.

– От Люсиль? – спросил он внезапно охрипшим голосом.

Я слабо улыбнулась.

– Она сняла ее со своего бутылочного дерева[85] и попросила отдать тебе, если с тобой будут проблемы. Она должна помочь тебе сосредоточиться на том, чтобы как можно скорее попасть домой. – Я сделала паузу. – Она сказала, что ты можешь унюхать внутри запах тины из Миссисипи, который точно заставит тебя тосковать по дому.

Я вспомнила запах хозяйственного мыла, которым она намывала полы, державшийся на ее коже, как платье, и слезы, катящиеся по ее смуглому лицу, когда она передавала мне бутылку.

Он уставился на синюю бутылку, и на его лице в первый раз появилась улыбка. Он поднес горлышко бутылки к носу и принюхался.

– Думаю, она права по поводу тины из Миссисипи. – Он аккуратно упаковал бутылку и вернул ее мне. – Могу я посмотреть билеты?

С облегчением я открыла свою сумочку и вытащила билеты, лишь на секунду поколебавшись, прежде чем передать их Уиллу.

– Я уже проработала расписание поездов на следующие два этапа нашей поездки от Чикаго. Я подумала, что мы могли бы покупать билеты на вокзалах, когда прибудем туда. Так нам будет легче планировать время…

Я замолчала, когда Уилл отошел от меня к молодой паре у информационного стенда. Это был рядовой и красивая темноволосая девушка, чей безымянный палец на левой руке украшало золотое кольцо. Они повернулись к Уиллу.

– Я не ослышался? Вы говорили, что направляетесь в Чикаго? – спросил он.

Мужчина – почти мальчишка – улыбнулся.

– Да, сэр. Я везу свою невесту знакомиться с моей семьей. Она француженка.

С возрастающей тревогой я наблюдала, как Уилл изучает воинские знаки отличия и дивизионные нашивки.

– Служили в Нормандии?

– Да, сэр. Первая пехотная. Омаха-Бич. Мы были в самой гуще.

– Да уж, – согласился Уилл со странной улыбкой, и я поняла, что он намеревается сделать. Он протянул им билеты. – Это свадебный подарок для вас и вашей невесты. Желаю вам обоим всего самого наилучшего.

Солдат уставился на билеты с логотипом «Двадцатый век лимитед», украшающим верхнюю часть билета, и изображением поезда на нижней. Потом, осознав, он широко раскрыл глаза.

– Спасибо. Спасибо, сэр! – воскликнул он, свободной рукой крепче прижав невесту к себе. Он все еще продолжал благодарить, когда Уилл приблизился ко мне.

– Слишком изысканно для меня. Надеюсь, ты не возражаешь, – добавил он, посчитав, что я буду возражать. Он двинулся к билетным кассам. – Нам, наверное, нужно купить два билета до дома.

Не зная, плакать мне или смеяться, я бросила взгляд на жизнерадостную парочку, которая все еще обнималась и обменивалась репликами на смеси из английского и французского. Схватив саквояж, я двинулась следом за Уиллом к окошкам касс. Жаловаться я не собиралась. Уилл был жив, и я хотела отвезти его домой – этого было вполне достаточно.

Он не обратил на меня внимания, когда я встала рядом с ним в очереди, упорно глядя перед собой. От тяжелых сумок у меня горели ладони, но ему я об этом говорить не собиралась. Не все сразу.

Я отвлеклась от своих мыслей, краем глаза заметив что-то желтое. Этот цвет смотрелся странно среди потоков коричневого и серого. Это оказалась девушка в мятом шелковом платье с небольшим чемоданом в руках и шляпой, столь же помятой, как и ее лицо. Она быстро шагала вперед, а когда миновала очередь, в которой мы стояли, побежала в сторону одного из выходов на платформу, крича: «Давид!»

Я наблюдала за ней, пока она не исчезла из виду, надеясь, что эта девушка с такой искренностью в глазах найдет своего Давида вовремя.

Голос Уилла напугал меня. Я взглянула в такие знакомые и одновременно чужие глаза, направленные на меня.

– Мысли о доме помогли мне пережить войну. Пожалуйста, не порти мне воспоминания разговорами о моем брате.

Я подумала о письме, приютившемся возле бутылки в моем саквояже, и задалась вопросом, с какой целью я его привезла. И с какой целью я приехала в Нью-Йорк.

Мы хранили молчание, лишь иногда перебрасываясь фразами, необходимыми, чтобы найти дорогу и добежать до платформы, где нас ждал наш поезд – далеко не такой пышный и роскошный – «Росомаха». Поднимаясь на поезд и готовясь к долгой дороге домой, каждый из нас размышлял о том, что изменилось за последние три года. И о том, что осталось прежним.

2

Мы сделали пересадку в Чикаго – на поезд «Новый Орлеан», а потом еще одну – в Миссисипи, где цветные пассажиры, даже солдаты в военной форме, должны были ехать в посадочной зоне багажного вагона. На Юге уклад менялся неспешно, и иногда даже казалось, что он никогда здесь не изменится. Кто-то говорил, что импульсу мешает удушающая жара. И чем дальше мы продвигались на Юг, тем охотнее я готова была с этим согласиться.

По пути в Чикаго Уилл не разговаривал со мной – разве что когда узнавал, где наши места, а потом – где вагон-ресторан. Мы подсели к женщине в большой, покрытой перьями шляпе, ужинавшей в одиночестве за одним из общих обеденных столов. Она беспрестанно смотрела на нас, расценив наше молчание как размолвку. По меньшей мере сосредоточенность Уилла на своей еде подразумевала, что я могу наблюдать за ним, изучать его и радоваться каждому его вздоху.

Женщина закончила и удалилась, когда мы приступили к десерту. Уилл наблюдал, как она уходит, барабаня пальцами по столу, как он всегда делал мальчишкой, когда набирался смелости. Он положил вилку.

– Зачем ты на самом деле приехала в Нью-Йорк, Джинни? Ведь не ради того, чтобы сообщить мне о папе. Ты могла сообщить мне об этом в письме или телеграммой.

Потому что мне нужно открыть тебе одну тайну.

Я отпила воды.

– Потому что Таг попросил меня. И я… – Я запнулась. И я очень сильно скучала по тебе, но никому об этом не сказала, потому что ты уже не мой. – Тебе кое-что нужно знать… – начала я, чувствуя, что каждое последующее слово дается мне труднее предыдущего.

– Что произошло с твоими руками? – тихо спросил он.

Он так усиленно меня игнорировал, что я забыла их спрятать.

– Я помогала по дому и вокруг фермы. Иногда и в поле, если нужна была Амосу.

Он взял мои руки в свои и, развернув их, посмотрел на мои покрасневшие ладони.

– Ты работала в поле?

Я кивнула.

– Но мне это в радость, Уилл. Я рада, что могу приносить пользу, жертвовать чем-то впервые в жизни.

Он медленно положил мои руки на стол. Я почувствовала себя обездоленной.

– Полагаю, это лучшее использование твоего времени.

Я залилась краской, вспоминая.

– Это был всего лишь поцелуй, чтобы заставить тебя ревновать.

Я сделала паузу, ощущая себя так, словно говорю о незнакомце.

Которым я, наверное, и была.

– Я знала, что Джонни ко мне чувствует и как легко это бы тебя ранило. Я была просто глупой девчонкой.

– Да, была.

Уилл никогда не отличался тактичностью.

– А ты тут же пошел на призывной пункт и записался в добровольцы. А потом уехал. И так и не дал мне шанса сказать, что я очень сожалела. Что любила тебя. – И до сих пор люблю. Я опустила глаза на тонкое золотое колечко, которое все еще носила на левой руке, хоть Джонни был мертв уже больше года. – Все изменилось, Уилл. Я изменилась. И мне нужно тебе кое-что сказать…

Он поднялся, покачнувшись от усталости.

– Я устал, и с меня хватит сражений. Я просто хочу попасть домой. – Он потер ладонями лицо, словно пытался стереть последние несколько лет. – Пожалуйста, Джинни. Просто оставь меня в покое.

Я глубоко вздохнула, ощущая одновременно досаду и облегчение, и положила салфетку на стол. Уилл помог мне встать, потом проводил меня к моему спальному месту и, отрывисто пожелав мне спокойной ночи, ушел.

Я смотрела, как он удаляется по коридору, понимая теперь, насколько бесполезны будут мои слова. Он выжил на войне, и теперь для нас обоих этого было достаточно. Он скоро увидит изменения и поймет, что старая жизнь осталась в прошлом.

Лежа на своем спальном месте и прислушиваясь к тихому дыханию двух других женщин в купе, я смотрела, как за окном между деревьями мелькает луна, и думала обо всем том, что я потеряла и что получила от этих потерь.

Душный воздух раннего миссисипского утра окутал нас, как только мы сошли с поезда на вокзале в Индианоле. Уилл телеграфировал своей семье, сообщая, на каком поезде мы прибудем, чтобы нас могли встретить на станции. Вся перепачканная и уставшая от дороги, я ощущала качку, даже стоя на платформе в ожидании, когда Уилл поднимет наш багаж.

Я сняла жакет и перчатки в надежде ощутить хоть малейшее дуновение ветерка. От влажности жара всегда ощущалась еще сильнее, а холод становился более пронизывающим.

– Мистер Уилл!

Я обернулась. В нашу сторону по платформе двигался муж Люсиль, Амос. Он был одет в поношенный джинсовый комбинезон и в клетчатую хлопчатобумажную рубашку, аккуратно накрахмаленную и выглаженную Люсиль; лысая голова блестела от пота. Уилл поставил наш багаж на землю и, пойдя навстречу Амосу, обнял старика.

Амос, держа Уилла за плечи, окинул того взглядом.

– Как ты исхудать. Ты должен есть жареную курочку Люсиль. Мой Джордж говорить, что набрать пять фунтов, как вернуться домой, из-за мамкиной еды.

Он широко улыбнулся, но в его глазах я увидела еще и тревогу. Я ее уже видела – когда Джордж вернулся домой. Это был взгляд радости от воссоединения, смешанный с тревогой о том, какую часть души они потеряли на полях смерти в Европе.

Уилл неловко пожал плечами, а потом поднял наши сумки, прежде чем Амос успел схватить их.

– Я так привык носить свою экипировку, что мне постоянно нужно что-нибудь таскать на себе.

– Это хорошо, потому что ты скоро таскать большой мешок с хлопком. Хорошее лето. Поля разрываться от хлопка.

Мы двинулись в сторону старенького грузовичка, который Амос водил еще со времен президентства Герберта Гувера. Его красный цвет давно выцвел на миссисипском солнце до цвета осеннего кипариса, но двигатель Амос содержал в идеальном состоянии.

– Как Джордж? – спросил Уилл, забросив сумку через борт в кузов грузовичка и аккуратно поставив рядом мою.

Амос растянул улыбку до ушей.

– Он отлично. Вырасти немного. Выше тебя, наверное. – Его улыбка повяла. – Говорить, ехать в Чикаго. У матери сердце разрываться, но он говорить, там работа лучше. – Он открыл мне пассажирскую дверь, и я забралась в середину. – Все мальчишки после войны не хотеть работать на хлопковом поле. Все меняться. Да, сэр, все меняться.

Нагретая солнцем обивка сиденья обжигала, блузка прилипла к коже. Я наклонилась вперед. Амос уселся за руль, а Уилл забрался за мной следом, стараясь не касаться меня.

Амос вывел свой грузовик на Восемьдесят второе шоссе и направился на запад. Теплый воздух дул в открытое окно, наполняя кабину ароматом дождя.

– Нам бы не помешал дождь, – произнесла я, стремясь сменить тему. – Последние недели две было сухо.

Я повернула лицо к окну, чтобы ветер хоть немного остудил кожу. Мы с Уиллом молчали, а Амос продолжал беспрестанно болтать об урожае и ферме, о людях, которых Уилл знал всю жизнь. Уилл время от времени кивал, но ни разу не оторвал взгляда от проносящихся мимо равнин, из-за которых казалось, что ты можешь увидеть всю землю до самого ее края. Однажды в детстве Уилл, Джонни и я решили проверить, сможем ли мы добраться до горизонта, который казался таким близким. Родители нашли нас менее чем в миле от Гринвилла незадолго до заката. Нас строго наказали, и меня – больше всех. Меня отправили учиться в Новый Орлеан, где речной запах был иным, а акцент людей – чужим для меня. Но мне всегда нравилось думать, что часть того приключения осталась с нами, напоминая о том дне, когда мы верили, что вполне возможно коснуться неба.

– Останови здесь.

Что-то в голосе Уилла заставило Амоса тут же съехать на усыпанную гравием обочину. Не говоря ни слова, Уилл выбрался из грузовичка и пошел к краю дороги у поля, которое фермеры из Дельты называли «белым золотом». Ряды хлопчатника с набухшими коробочками тянулись, как пальцы, туда, где кончалась земля и начиналось небо.

Мы смотрели, как Уилл спустился по обочине к рядам, затем наклонился и сорвал коробочку с одного растения. Он долго смотрел на него, а потом его широкие плечи затряслись. Я подвинулась к двери, намереваясь подойти к нему, но Амос остановил меня, положив руку мне на плечо.

Я смотрела на Уилла, представляя себе, как тысячи солдат по всему миру стоят в разных полях, виноградниках, портовых городах, на старых знакомых дорогах и двориках и снова прикасаются к дому.

Я опустила глаза на свои истерзанные руки, думая о Джонни и всех тех мальчиках по всей стране, которые никогда не вернутся домой. Я отчаянно желала остановить этот миг, дать Уиллу веру в то, что в его отсутствие мы хранили ту жизнь, которую он помнил, чтобы он мог скользнуть в нее, как в знакомую кровать. Но остановить время мы не могли, как бы ни старались.

Небо расчистилось, и весь остаток пути над нами не было ни облачка. Свернув на проселочную дорогу, мы миновали каменные столбы, обозначавшие подъезд к дому, где я выросла, – в Дубовую аллею. Я уже не сворачивала сюда по ошибке, осознав наконец, где мой настоящий дом.

Уилл слегка подался вперед, подставив лицо поднявшемуся ветру. Мы ехали под кронами дубов, кленов и эвкалиптов, поднимая колесами дорожную пыль, пока, наконец, не добрались до поляны и дома, который Клэйборны называли домом уже почти целый век.

Это был простой беленый двухэтажный фермерский домик с дымоходами в обоих концах и верандой вокруг дома. Мой прадедушка потерял эту часть своего имения на торгах, чтобы заплатить налоги после Гражданской войны. Забор всегда разделял эти две части, порождая поколения взаимной ненависти, по крайней мере, до того момента, когда родилась я, и желание перелезть через забор стало слишком соблазнительным.

На ступеньках веранды сидели две фигуры. Внезапно мне стало трудно дышать.

Амос вытащил наши сумки из кузова и понес их на крытую веранду. Уилл выбрался из грузовичка и придержал дверь для меня.

Не успела я спуститься на землю, как услышала крик: «Мама! Мама!» Ко мне через весь двор бежал босоногий Джон-Джон.

Я наклонилась как раз вовремя, чтобы подхватить его.

– Привет, дорогой. Мама так по тебе скучала.

Я подняла его, наслаждаясь ощущением его тяжести. Закрыв глаза, я вдохнула землистый запах мальчишки и еле уловимый аромат мыла, которым его, должно быть, насильно вымыла Люсиль.

Я обернулась, когда подошел Уилл. Я наблюдала, как он с моим сыном стали изучать друг друга с откровенным любопытством в одинаковых карих глазах, спрятанных под темными бровями и волосами.

– Уилл, это Джон-Джон. Зайка, это твой дядя Уилл.

– Сойдат, – проговорил Джон-Джон. – Как папа.

Я поцеловала его в висок.

– Да, золотко. Как папа.

Они продолжали рассматривать друг друга, я же, стоя на траве, неловко переминалась с ноги на ногу.

– У меня сейодня день йождения, – проговорил Джон-Джон с важным видом. Он выставил перед собой руку с торчащими тремя пальцами, как я его и учила. – Мне тйи.

Губы Уилла изогнулись в улыбке. Он протянул руку и взъерошил мальчугану волосы.

– Рад наконец познакомиться с тобой, Джон-Джон. И с днем рождения. – Уилл некоторое время рассматривал его. – Ты похож на своего деда Тага, да?

Джон-Джон поднял правую руку.

– Это Эйих сдейай. Это – войчок. Он кйутится.

Мужчина, сидевший вместе с моим сыном на веранде, когда мы подъехали, подошел к нам. Я почувствовала, как Уилл напрягся, когда рассмотрел штаны Эриха с большими отпечатанными синим вдоль бедер буквами «PW»[86].

Во время одной из наших немногочисленных бесед в поезде я рассказала Уиллу о лагерях для немецких военнопленных, созданных в Индианоле и по всей стране для того, чтобы обеспечить местных фермеров столь необходимой рабочей силой. Но я не стала развивать тему, увидев, как его рот брезгливо искривился, а глаза потемнели.

– Уилл, это Эрих Шумахер. Он очень сильно помог Амосу во время сева, и в жатву он останется здесь. Еще он хороший плотник. Он много что сделал по ремонту…

Уилл перебил меня.

– Где ваш дом, мистер Шумахер?

Эрих окинул Уилла оценивающим взглядом, а затем ответил на хорошем английском, в котором из-за глухих согласных явно проступал акцент, который обычно нельзя было сыскать южнее линии Мэйсона – Диксона[87].

– Возле небольшого баварского городка Фрайзинг, в тридцати километрах от Мюнхена.

– Вы немец? – Не дав Эриху ответить, Уилл повернулся к Амосу. – Ты позволяешь находиться этому немцу возле моего племянника? Возле моей матери и отца? На моей земле?

Из-за бесконечного путешествия, жары и больных рук мои расшатанные нервы в конце концов не выдержали.

– Это был не Амос, Уилл. Это я. Нам была нужна помощь с хлопком, а немцы оказались единственной доступной рабочей силой. Поэтому я его и наняла. У нас работал Эрих и еще несколько человек во время посевных работ, и я уже договорилась с теми же людьми на жатву.

Такой взгляд на лице Уилла я видела только однажды – около четырех лет назад, когда он обнаружил меня и Джонни за трехсотлетним кипарисом, на котором были вырезаны инициалы их родителей. Прямо на том месте, где Уилл попросил моей руки, и я согласилась. Я надеялась, что никогда больше не увижу этого взгляда. В нем были не только злость и боль. Это был взгляд умирающего от голода, когда ты выхватываешь у него из рук последний кусок хлеба.

Уилл обернулся, словно искал кого-то. Но тот человек, которого он высматривал, почти весь этот год провел в инвалидной коляске и не мог ему сейчас помочь.

– Почему? – спросил Уилл.

Я знала: он не хочет услышать то, что я ему сказала, еще раз. Он просто задавал тот же вопрос, который задавала я на протяжении трех долгих лет и на который на этом свете ни у кого не было ответа.

– Потому что кто-то должен был проследить за тем, чтобы у тебя по-прежнему был дом, куда бы ты мог вернуться. – Взяв Джона-Джона за руку, я повернулась к Амосу. – Пожалуйста, отвези Эриха обратно в лагерь. Можешь привезти его завтра чинить крышу на сарае для мулов.

Эрих кивнул и двинулся следом за Амосом, старательно избегая взгляда Уилла. Входная дверь распахнулась, и мы все обернулись. На пороге стояла Люсиль, вытирая руки о передник. Сразу за ней появилась мать Уилла, Марджори. У Марджори при виде Уилла подогнулись колени, и Люсиль, обняв за чересчур худые бедра, придержала ее.

Уилл быстро зашагал в сторону матери, которая не сводила глаз с его лица. Люсиль отпустила ее, только когда Уилл приблизился к ним и крепко схватил Марджори. На его лице отразилось горе, с которым я уже слишком хорошо была знакома.

Марджори Клэйборн когда-то считалась в Индианоле кем-то сродни стихии: невысокая ростом и с тихим голосом, она имела настолько большой авторитет, что люди, казалось, забывали о том, что она вдвое меньше их. Она следила за домом и двумя мальчиками, поддерживая строгую дисциплину и всегда (хоть это и не помогало усмирить мальчиков Клэйборнов) придерживаясь философии: «Пожалеешь розгу – испортишь дитя». Но и у них она вызывала уважение и обожание.

Но война убила частичку Марджори, словно бы та наступила на мину, которая оторвала ей половинку сердца. Мне начинало казаться, что надежда снова увидеть Уилла была единственным, что помогало ей вставать по утрам. Это была одна из причин, почему я согласилась поехать в Нью-Йорк и привезти в целости и сохранности того единственного, кого война не с могла отнять у нее.

Уилл прижал голову матери к груди, похлопывая ее по спине, как, наверное, она делала, когда он был маленьким. От ее слез на кителе появились темные пятна, и я задалась вопросом, не останутся ли они там навсегда. Хотя это не имело никакого значения. Я сомневалась, что он еще когда-нибудь наденет военную форму.

Люсиль схватила его за плечо своей большой черной ладонью; ее крепко стиснутые губы дрожали в попытке сдержать рыдания. Уилл улыбнулся ей, но мрачность в его взгляде никуда не делась.

– Амос привезти Джорджа в дом на праздничный торт после ужина. Он так много хотеть тебе рассказать.

Уилл кивнул, но все слова застряли у него в горле, когда он вновь повернулся к дверному проему. Впервые в жизни Таг Клэйборн смотрелся ниже своей жены. Его крупная фигура ссохлась до такой степени, что смогла уместиться в это небольшое тело в коляске, похожее на тряпичную куклу.

Из горла старика исторгся гортанный звук, его глаза наполнились слезами, которые он не мог смахнуть. Его сила покинула его, а вот строптивость осталась. Несколько мгновений Уилл колебался, словно не узнал этого человека, или всех этих людей, или жизнь, которую они олицетворяли. Прежде чем он осознал, что все так и есть на самом деле, он наклонился к отцу и сжал его руки.

– Я дома, папа. Все будет хорошо.

Глаза Люсиль скользнули в мою сторону, а потом она снова повернулась к Марджори.

– Давайте готовить ужин. У нас сегодня два повода праздновать. Хвала Господу за это. Мы приготовить твое любимое, мистер Уилл. Капуста, жареная курица и мои бобы на свином жире, как ты любить мальчиком. Не жди, что многое измениться. Твоя мама приготовить персиковый пирог, тот, что получить первое место на церковной ярмарке прошлый год. Уж мы его откормить, да, мисс Марджори?

Марджори безучастным взглядом смотрела, как Уилл вкатил коляску своего отца обратно в дом. Люсиль, крепко обнимая Марджори, последовала за ними. Я стояла на месте. Мне требовалось несколько секунд тишины. Мой сын почувствовал это и молча стоял со мной рядом, держа за руку.

Поднялся ветер, и полуденное небо потемнело. Длинные ряды хлопчатника в полях за домом закачали своими пухлыми головами, как пожилые дамы, молящиеся в церкви о дожде.

Насыщенный влагой воздух был сладок и одновременно горчил – странный концентрат праздника и грусти. Но я не могла не верить в то, что здесь еще была надежда; эта надежда жила в бесконечном цикле сева и жатвы хлопка из темной пойменной почвы. Я должна была верить в это. Должна была ради Джона-Джона. И ради Уилла.

Небольшая стая ласточек пролетела над деревьями, обогнула дом, нервно щебеча, и расселась на крыше и трубах, словно детишки, вернувшиеся домой на ночевку. Крупные капли дождя забарабанили по земле вокруг нас, забрызгивая мои туфли и чулки и усеивая босые ноги Джона-Джона крапинками грязи. Крепко сжав его руку, я повела его к дому. Когда мы поднимались по ступенькам, небо разразилось ливнем. Мои плечи болели, словно я таскала набитый хлопком мешок по илистым бороздам. Я выпрямилась и приподняла голову. Я вошла в дом уверенным шагом, а дождь тем временем обрушился на иссохшие поля и на белый дом, превращая пыль в грязь.

3

Было еще темно, когда я следующим утром неслышно прошла в рабочий кабинет, переделанный из гостиной. Я бы предпочла использовать для хозяйственных дел обеденный стол, потому что до сих пор чувствовала, словно вторгаюсь в жизнь Тага, усаживаясь за его стол и выписывая чеки из его чековой книжки, но столовую переделали в спальню для него и Марджори.

Амос и один из арендаторов земли спускали в тот день их кровати по лестнице, а мы с Марджори это наблюдали. Она бесшумно плакала. Это ее окончательно сломало. Словно перемещение мебели было началом похоронного кортежа для той жизни, которой она всегда рассчитывала жить. После этого она изменилась, сбросив ярмо, которое привязывало ее к ферме, и позволив мне надеть его себе на шею.

А я смотрела с такими же сухими глазами, как и в тот день, когда собрала все вещи Джонни и сложила их в чемодан в задней части гардероба в нашей спальне. У меня не было времени на слезы, на воспоминания, на мечты о несбыточном.

Я включила настольную лампу и села, а потом услышала, как Люсиль вошла на кухню. Я ждала, когда в кабинет проникнет запах кофе, радуясь, что его снова стали поставлять без перебоев.

Я начала с корреспонденции, которая накопилась в мое отсутствие. Первое письмо было от Южного союза фермеров-арендаторов, которые протестовали против использования труда военнопленных. Я потерла виски, гадая, сколько готовится кофе и стоит ли мне отвечать, в очередной раз рассказывая о нехватке рабочих рук и об отсутствии денег для выплаты оставшимся работникам, которые требовали более высокой заработной платы.

Я снова посмотрела на груду писем, а потом засунула письмо от «STFU» в мусорную корзину. Вынула книгу учета и начала вносить туда оплачиваемые счета, затем выписала чеки. Я не подписывала их. Я приносила каждый чек Тагу, который, казалось, был благодарен за возможность поставить подобие росчерка в строку для подписи. В «Плантерз Бэнк» в Индианоле, который работал с Клэйборнами с самого своего открытия в 1920 году, его подпись принимали.

На столе передо мной возникла дымящаяся кружка кофе. Я подняла глаза, с удивлением увидев Уилла. Он был одет в клетчатую хлопчатобумажную рубашку и комбинезон, и если бы я не видела его глаза, то подумала бы, что это старый Уилл – Уилл с беспечным смехом и большими мечтами. Тот Уилл, в которого я влюбилась, когда мне было шесть лет, и которого я никогда не переставала любить.

– Доброе утро, – сказала я, отложив ручку и подняв кружку. – Спасибо.

В ответ он коротко кивнул.

– Люсиль сказала мне, что я найду тебя здесь и что ты хочешь кофе. Я подумал, что она шутит. Ты ведь всегда была из тех, кто не встает с постели до обеда.

Он сделал глоток из своей кружки.

– Есть дела. Да и Джон-Джон скоро проснется, сосредоточиться будет гораздо сложнее.

Я указала на книгу учета и деньги, лежащие передо мной.

При взгляде на бумаги на столе его челюсть напряглась.

– Значит, папа…

Его голос стих, оставляя лишь шлейф растерянности и замешательства.

– Таг все еще здесь, Уилл. Твой отец, которого ты знал, все еще внутри того человека, которого ты видишь. Просто ему сложнее общаться и передвигаться. Но он до сих пор как может подписывать свои чеки, и я всегда хожу к нему, если у меня есть вопросы. Обычно я могу разобрать, что он говорит.

Он уставился в свою кружку, словно мог найти там ответы.

– Бедная мама. Она всю жизнь любила его. А теперь она похожа на призрак. Не мертвая, но и не живая.

Я промолчала, не желая проявлять неуважения своим согласием. Или своими словами о том, что за последние три года я узнала: некоторые люди ломаются на ветру, а другие учатся двигаться против ветра.

Он посмотрел на мои ладони, и я сжала их, словно могла спрятать то, что он уже увидел. Тихим голосом он спросил:

– Почему ты не ушла домой, Джинни?

Я поднялась, словно бы подчеркивая свои слова, словно убеждая его, что я искренна.

– Потому что мой дом теперь здесь.

Мы долго смотрели друг на друга через стол его отца, прислушиваясь к звону сковородок на кухне, где Люсиль готовила завтрак. Этот звук стал означать для меня дом, как и крики мулов, и весеннее пение семейства древесниц, живущих на магнолии за моим окном. И милые звуки голоса моего сына, когда он притворялся, что читает одну из детских книжек своего отца и дяди, что до сих пор лежали на книжных полках в их детских спальнях, в которых жили теперь я и Джон-Джон.

Живя на Дубовой аллее с родителями и братом, я никогда не слышала о таком. Я была ограждена от всего остального мира. И от человека, в которого я могла превратиться и о существовании которого я раньше и не подозревала.

– Пока что, – произнес он, словно хлопнул дверью. Он отошел от меня в сторону окна, за которым медленно светлело небо. – Я иду сегодня с Амосом на ферму – войти в курс дела и разобраться, когда начинать жатву, – похоже, поля уже почти готовы. Ты можешь всем этим больше не заниматься. И больше никаких немецких работников, Джинни. Я этого не потерплю.

Я не была готова к подобному всплеску злости, к тому, как легко он уволил меня.

– Так ты избавишь себя от поиска работников на жатву. Очень многие арендаторы уехали на север на заводы работать на нужды фронта, и они не возвращаются. А те, кто остался, просят больше, чем мы можем заплатить. Мой собственный отец платит в два раза больше, чем мы можем себе позволить. Если не использовать немцев, то урожай сгниет на полях. Просто поинтересуйся у своего папы. Между прочим, это была его идея, и мне понадобилась всего пара минут, чтобы понять, что он прав.

Его чужие глаза вспыхнули в свете из окна.

– Немецкая пуля убила моего брата. Или все тут уже забыли об этом?

Я отвернулась, не в силах встретиться с ним взглядом.

– По всей стране теперь много пустых мест за столами. Вряд ли мы когда-нибудь такое сможем забыть, да и не должны мы забывать. Но и изменить этого мы тоже не можем. Тяжело двигаться вперед, когда ты постоянно оборачиваешься назад.

Я подумала о его матери, о ее пустых глазах, и внезапно силы покинули меня. Я села и облокотилась на спинку стула.

– Если в этом году будет хороший урожай, мы сможем позволить себе одну из тех новых уборочных машин, о которых все говорят. После весенней страды немцы уйдут. Если к следующей осени у нас будет такая машина, то все будет в порядке. Нам просто нужно протянуть весну.

Мой взгляд сместился мимо него за окно, где солнце только начинало разбрасывать свои лучи над горизонтом. В своей старой жизни я никогда не наблюдала рассвет, и эта мысль заставила меня устыдиться. После четырех долгих лет войны, когда, казалось, весь мир охватило пламя, и в сообщениях было столько смертей и разрушения, воспринимать красоту восхода было сродни работе в поле без шляпы. Рано или поздно ты получишь шрамы от ран, про которые ты и не помнишь.

Я разгладила ладонью книгу учета. Затем прокашлялась, готовясь произнести слова, которые я репетировала всю ночь, лежа в постели и прислушиваясь к дыханию сына на соседней кровати.

– Я могу уйти, если ты хочешь. Или я могу остаться на жатву и помочь Амосу разобраться с военнопленными, чтобы тебе не пришлось вникать в это. Просто пообещай мне, что ты сделаешь все, что нужно для фермы ради своих родителей. Они и так уже потеряли слишком много. Они не могут потерять еще и ферму.

Ожидая ответа, я сосредоточилась на своем дыхании, стараясь дышать медленно.

– Ты хочешь уйти?

– Нет, – тут же ответила я, удивившись своей честности. Я никогда не была любительницей давать прямые ответы, когда существовала возможность ответить расплывчато. – Но я не останусь, если мое пребывание будет для тебя… неудобно.

Солнце взобралось чуть выше, заливая алым стены кабинета. Он снова повернулся к окну.

– Я хотел, чтобы все было, как прежде, – тихо проговорил он.

Я закрыла глаза, снова увидев перед собой тот гладкий горизонт давным-давно, когда Уилл, Джонни и я шли в направлении горизонта.

– Не оглядывайся назад, Уилл. Не надо. Это как плыть с камнем на шее. Он утянет тебя так глубоко, что ты уже не найдешь пути обратно на поверхность. – Я захлопнула книгу и положила поверх нее руки. – Только двигаясь вперед можно почтить память всех тех мальчишек, которые не вернутся домой.

Он допил кофе, а затем взглянул мне в глаза. В его лице вновь появилась жесткость.

– Тогда оставайся на жатву. Я не хочу иметь дел с немцами.

Внутри меня боролись радость и опустошение.

Внезапно наверху, в моей спальне, раздался стук, за которым последовал торопливый топот детских ножек по лестнице.

Уилл направился к двери.

– Он может бегать по лестнице без помощи?

– Да, – выдавила я из себя. – Он сползает задом наперед на животе. Джонни говорил мне, что так твоя мама учила вас обоих.

Старая улыбка осветила его лицо, когда он увидел, как Джон-Джон старательно спускается по ступенькам.

– И это работало, пока мы не выяснили, что скатываться по перилам гораздо быстрее.

Он рассмеялся, и я почувствовала, что улыбаюсь этому звуку, потому что уже решила, что смех этот умер вместе с его многочисленными друзьями.

Джон-Джон ворвался в комнату в своей красной пижаме-комбинезоне, держа что-то в руке. Я охнула, поняв, что он спускался по лестнице со стеклянным предметом в руках.

– Мама! – закричал он, вбегая. – Что это?

Это оказалась голубая бутылка, которую я распаковала и оставила на комоде. Уилл присел на корточки перед ним.

– Это бутылка с бутылочного дерева Люсиль. Почему бы нам с тобой не положить ее обратно к ее друзьям?

Джон-Джон наморщил лоб.

– Почему?

– Потому что она должна поймать всех злых духов до того, как они смогут проникнуть в дом.

Он обдумал это.

– Почему?

Забрав бутылку у Джона-Джона, Уилл сказал:

– Может быть, Люсиль тебе лучше объяснит.

Он протянул другую руку, и Джон-Джон ухватился за нее. Уилл коротко оглянулся, и они вышли из комнаты, решив вернуть бутылку на бутылочное дерево. Я долго смотрела в пустоту, на то место, где они только что стояли, надеясь, что для них было еще не все потеряно.

Через несколько часов, уложив Джона-Джона на дневной сон, я взглянула на комод, где лежала бутылка, а затем перевела взгляд чуть вбок, туда, где я положила письмо. С облегчением я обнаружила, что оно никуда не делось. Я убрала бумагу в верхний ящик, а затем с мягким щелчком задвинула его.

4

Жатва началась на следующей неделе. Как и обещал, Амос каждое утро привозил в поле немецких военнопленных, а затем возвращал их в лагерь за окутанный колючей проволокой высокий забор после того, как железный колокол извещал, что рабочий день закончен.

Поля разделяло шоссе, и мы с Амосом устроили так, что когда немцы работали на северном поле, все остальные: сезонные работники, Амос, Уилл, Джордж, – трудились на южном. Я же циркулировала от одного к другому и присматривала за всеми. Я не могла собирать по двести фунтов хлопка в день, как остальные работники, но при этом мой труд и не оплачивался.

К полудню первого дня, когда прозвенел звонок к обеду и все работники рухнули в тени задней веранды и под деревьями, мои плечи болели, пальцы были ободраны и кровоточили, а глаза жгло от яркого солнца, несмотря на широкополую шляпу.

Уилл и я с Джоном-Джоном на коленях сидели на задней веранде, обедая жареной курицей и пирогами Люсиль. С момента нашего разговора в кабинете его отца он избегал меня, подходя ко мне, лишь когда нужно было обсудить ферму или когда он просил показать ему книгу учета. Мы, как танцоры контрданса, сходились лишь на мгновение, но никогда не забывали о присутствии друг друга. Он обедал на другом конце веранды, повернувшись ко мне спиной.

Эрих отделился от группы военнопленных, сбившихся в кучу под тенистым вязом, и приблизился к веранде. Он остановился у ступенек, держа свою соломенную шляпу в руке. Уилл отложил нож и вилку и с враждебностью уставился на немца.

Эрих обратился ко мне.

– Могу я забрать доски, оставшиеся от ремонта сарая, если вы не против? У меня есть одна затея…

– Мы не нуждаемся в твоих затеях, – прервал его Уилл.

К моему удивлению, Эрих взобрался по ступенькам и приблизился к Уиллу, остановившись в нескольких футах от него.

– Извините. Я всего лишь хочу помочь.

Уилл продолжал пристально смотреть на него, барабаня пальцами по столу. Эрих сделал еще шаг вперед.

– Вы и я, мы не такие уж и разные, – тихо произнес он, теребя поля шляпы.

Уилл рывком встал.

– Прошу прощения?

Эрих не отошел.

– Война закончилась, и мы уже не солдаты. Я – фермер, как и вы. Я хочу вернуться к себе на ферму, к своим жене и сыну. Мне каждую ночь снился родной дом, и только это помогало мне выживать. Думаю, нам с вами снились одни и те же сны под одними и теми же звездами. – Его пальцы сжали шляпу. – И мы оба потеряли братьев.

Уилл шагнул к немцу, сжимая кулаки. Я отвернула голову Джона-Джона, прижав его лицо к своему плечу.

– Не смей говорить о моем брате, – прорычал Уилл сквозь сжатые зубы.

На лице Эриха не отразилось ни капли страха.

– Наши братья мертвы, герр Клэйборн. Но мы нет, разве не так?

Он протянул свою руку, словно белый флаг, Уиллу.

Не говоря ни слова, Уилл обошел Эриха, стремительно сбежал по ступенькам и исчез за углом дома.

Всю оставшуюся жатву Уилл оставался отчужденным. Мы разговаривали только о земле, погоде и ценах на хлопок, избегая тем, которые витали между нами, как ядовитое облако, которое нужно было разогнать.

Но иногда я замечала его осторожный взгляд, словно у филина в ожидании ночи. Казалось, мы оба ждали неизбежной конфронтации и все же не хотели выпускать из рук комфорт нашего напускного неведения. Джон-Джон бегал по бороздам то за Эрихом, то за Уиллом, держа в руках свой собственный мешочек и с трудом отрывая толстые коробочки от стеблей. Он с каждым поддерживал беседу, и не раз я замечала, как Уилл останавливался и трепал ему волосы. Когда Люсиль пришла отвести мальчика на дневной сон, Уилл, казалось, расстроился из-за этого.

Я поняла, что не могу долго размышлять об Уилле и его демонах. При виде того, как в конце каждого дня мужчины взвешивают набитые хлопком мешки и как мулы тащат на телегах хлопок в сарай, мое сердце переполнялось радостью и гордостью, как когда-то после покупки платья и подходящих туфель. Я радовалась новым мозолям и волдырям на ладонях и носила их с гордостью, как ордена.

Понемногу поля лишились своей белизны, борозды снова стали темно-коричневыми. Воздух по вечерам посвежел, и плешивые кипарисы, окаймлявшие болота вокруг Индианолы, превратились в клубы бурых листьев. Жатва прошла хорошо, но ее окончание отзывалось во мне одновременно радостью и горечью, ведь как только хлопок будет очищен, я уйду.

В последний вечер, после того как раздался звонок об окончании работы и наши мешки опустели, мы устало потащились из полей к дому. Таг сидел на своей коляске на веранде с Люсиль и Марджори. Подъехал грузовичок Амоса с откинутым бортом; Эрих и другие военнопленные подняли что-то из кузова и положили на ступени веранды.

Эрих держал Джона-Джона, но тот спрыгнул вниз и побежал к Уиллу.

– Дядя Уий, посмотйи! У деды тепей есть гойка!

Мы остановились у подножия лестницы: на ней стоял подогнанный под каждую ступеньку клиновидный трап, плоская вершина которого была достаточно широка, чтобы вместить коляску. Лицо Тага засветилось кривобокой улыбкой, когда Эрих зашел за коляску и медленно свез его вниз. Таг протянул здоровую руку и в благодарность похлопал немца по плечу.

– Ты это сделал?

Мы все повернулись к Уиллу, не зная, как расценить резкость в его голосе.

– Да. Я хотел отблагодарить вас всех за доброту, которую вы к нам проявили. Жаль, я не сделал его раньше, чтобы отец смог встретить сына, когда тот прибудет домой, но у меня тогда не хватало досок.

Уилл окинул взглядом мужчину, стоявшего перед ним, затем посмотрел на своих родителей, на Джона-Джона, на меня. А потом – на аккуратный белый дом с верандой и на жатвенные поля с рядами, уходящими к горизонту, – так, словно он видел, как воплощается в жизнь его мечта. А может быть, так и было. Может быть, об этом он мечтал под теми же звездами, что светили и над спящими солдатами и над его домом в Миссисипи. Он походил на мальчишку, который вдруг проснулся взрослым и обнаружил, что больше нет большой кровати, в которую можно было забраться.

Его взгляд вновь обратился к Эриху. После долгой паузы он протянул руку:

– Спасибо тебе.

Эрих протянул свою, и двое мужчин обменялись рукопожатиями.

Уилл прочистил горло.

– Джон-Джон говорит, что у тебя есть сын Ганс.

На губах Эриха медленно расцвела улыбка.

– Да. И когда он вырастет, он хочет стать лошадью. Или фермером, как папа.

Уилл опустил руку на голову Джона-Джона.

– Наверное, мальчишки везде одинаковые. Джон-Джон вчера сказал мне, что хочет стать мулом.

Их голоса неторопливо разлетались по двору. Они говорили о следующем поколении молодых людей, и в их голосах слышалась надежда, что те смогут вырасти фермерами, а не солдатами.

Я проскользнула мимо скопления людей внутрь дома, чтобы схватить свитер, а затем вышла через заднюю дверь в сторону ручья, который окаймлял юго-восточную границу земельного надела. Возле нее под защитой окружающих его кипарисов располагалось семейное кладбище. Здесь было самое лучшее место для наблюдения за закатом над Дельтой и для последнего «прощай».

Я не была там с возвращения Уилла, но теперь, когда жатва окончилась, я не знала, когда я сюда вернусь, и вернусь ли вообще. Я прошла через кованую ограду и нашла надгробие Джонни. Под плитой его не было – лишь миниатюрная пушка времен Гражданской войны и солдатики – его любимые игрушки в детстве.

Я смотрела, как солнце медленно спускалось по осеннему небу, заглядывая сквозь извилистые ветви кипарисов. Насекомые пронзали темную воду болота, мягкий вечерний свет, прощаясь, лег на поверхность.

– Ты пропустишь ужин.

Я повернулась на голос Уилла.

– Не хочу пропустить закат. Не знаю, будет ли у меня еще такая возможность.

Он встал возле меня, и мы некоторое время молчали. Он присел возле надгробия Джонни и провел пальцами по имени своего брата.

– Ты думаешь, что по-настоящему знаешь людей, с которыми вырос. Я всегда считал, что Джонни думает только о себе. Но это ведь не так, да?

У меня перехватило дыхание.

– Почему ты так сказал?

Он поднялся и посмотрел мне в лицо своими серьезными глазами, в которых отражалось заходящее солнце.

– Он любил Джона-Джона как своего собственного, да?

Я медленно кивнула, не в силах выдавить ни слова.

– Я это понял, только когда я вернулся и Джон-Джон сказал мне про свой день рождения. Сначала я на тебя злился из-за того, что ты мне не сказала. А потом я понял, что я тебе так и не дал шанса этого сделать. Я просто записался в добровольцы и уплыл, думая, что смогу забыть тебя.

Я проглотила ком в горле.

– Джонни был хорошим отцом. Это заставило его повзрослеть.

Несколько секунд Уилл хранил молчание.

– Джонни всегда был его отцом, – наконец, проговорил он. – Я не хочу, чтобы кто-то думал иначе.

Я кивнула, понимая сложную и в то же время безотносительную любовь между братьями.

– Ты не обязана уходить, Джинни. Я бы хотел, чтобы ты осталась. И Джонни бы этого хотел.

Я подняла на него глаза, не в силах произнести ни слова.

– Он написал мне за день до смерти. Как будто он знал… – Уилл тряхнул головой. – Он попросил меня попрощаться за него с мамой и папой. – Он неотрывно смотрел мне в глаза. – И позаботиться о тебе и Джоне-Джоне.

Он замолчал, когда стайка воробьев взмыла в небо с верхушек деревьев и, покружившись несколько секунд над нашими головами, улетела в сумерки. Весной они улетят на север, но снова вернутся в Дельту следующей зимой. Казалось, гигантский магнит тянул нас обратно домой, в то место, где все началось.

Я закрыла глаза, увидев небрежный почерк Джонни в письме, которое он написал мне в ту же самую ночь, что и своему брату.

«Сегодня я выдвигаюсь в расположение противника, потому что я слишком труслив, чтобы вынести хоть еще один день сражений или пустить себе пулю в лоб. Ты сделала меня счастливым, Джинни, и я надеюсь, что теперь и ты найдешь свое счастье. Жаль, что не смогу увидеть еще один закат на Дельте. Быть может, ты, когда увидишь его, подумаешь обо мне и о том, как сильно я тебя любил».

Я знала, что не покажу это письмо Уиллу, что я уничтожу его, чтобы последними словами Джонни были те, которые он написал Уиллу – о его любви к его семье. Он навсегда останется героем для тех, кто знал и любил его.

– Мы сможем начать все заново, Джинни?

Я на секунду задумалась.

– Мы уже никогда не сможем стать теми людьми, какими были раньше, да я и не хочу этого. – Я коснулась его руки. – Но, возможно, мы сможем начать с самого начала. Теми людьми, которыми мы стали.

Солнце растекалось желтым по горизонту, словно масло, тающее на сковороде.

У меня все поплыло перед глазами.

– Джонни хотел, чтобы я вспоминала его на закате.

Уилл обнял меня, и моя голова легла ему на плечо так, словно всегда там находилась.

– Это хорошее воспоминание.

– Да, – проговорила я. – Хорошее.

– Ты останешься? С нами. – Я почувствовала его дыхание на своей макушке. – Со мной.

В небе забрезжил, прощаясь, последний проблеск света.

– Навсегда.

За последние четыре года мы изменились, оставив позади тех, кем мы когда-то были. Но мы поняли, что перемена – это не только движение вперед; перемена – это объединение, обновление и новые возможности.

Но кое-что никогда не меняется. Однообразный пейзаж Дельты Миссисипи с ее бесконечными пашнями, нарезанными в плодородной пойменной почве. Закаты, тонущие в окруженных кипарисами болотах и в огромной реке, чьи излучины снова и снова сопротивлялись людской потребности удержать ее в границах. Последовательная смена времен года, говорящая нам, когда сеять и когда жать. Джонни останется в нашей памяти все тем же очаровательным мальчишкой, который никогда не вырастет и никогда не изменится. И навсегда будет героем для сына.

Все так же обнимаясь, мы двинулись обратно к дому, где в окнах горел свет, зовя нас домой. Остатки дневного света потонули в темной земле, а мы оставили войну и прошлое позади и шагнули в наше будущее. А я размышляла над тем, что иногда самые лучшие тайны – те, которые никогда не раскроются.

Благодарности

Искренняя благодарность Кристине Макморрис за то, что она возглавила этот потрясающий проект и убедила авторов целиком и полностью принять общую концепцию истории. «Центрального вокзала» никогда не было бы без нее. Также спасибо издателю Синди Хван за то, что она разглядела потенциал в антологии, сосредоточенной вокруг визитной карточки Нью-Йорка в поворотный момент истории – это поистине мечта любого писателя!

Спасибо Ллойду Сконьерс и Эндрю Заппон за их доскональное знание Вооруженных сил сороковых. Информации бы хватило на целый роман! Все ошибки при использовании их скрупулезного исследования – на совести составителей сборника.

Спасибо любителю поездов Джону Осгуду за полезные предложения и большое спасибо Роберту Холланду, чьи знания о поездах и железнодорожной сети были настолько же поразительны, насколько и интересны. Вы подсказали нюансы, что были очень важны для книги.

И самая большая благодарность – военнослужащим и женщинам нашей страны, как из прошлого, так и в настоящем. Их вклад и жертвенность неоценимы.

Сноски

1

Уотергейт – политический скандал в США 1972–1974 годов, закончившийся отставкой президента страны Ричарда Никсона.

2

Grand Central Terminal – старейший и известнейший вокзал Нью-Йорка.

3

Штетл – небольшое, как правило, поселение полугородского типа, с преобладающим еврейским населением в Восточной Европе в исторический период до Холокоста.

4

Театральный квартал – квартал в центральной части Манхэттена, где сосредоточены крупнейшие бродвейские театры, а также другие театры, кинотеатры, рестораны, отели и прочие развлекательные учреждения.

5

Красавица (идиш).

6

Милая (чеш.).

7

Чешский композитор, представитель романтизма.

8

Ресторан быстрого питания, где готовая еда и напитки продаются через торговые автоматы.

9

Моя любимая (нем.).

10

Дворец Шарлоттенбург (нем.).

11

Мой красивый мальчик (идиш).

12

Дрейдл – четырехгранный волчок, с которым, согласно традиции, дети играют во время еврейского праздника Ханука.

13

Менора – золотой семирожковый подсвечник на семь свечей (семисвечник), который, согласно Библии, находился в Скинии собрания во время Исхода, а затем и в Иерусалимском храме, вплоть до разрушения Второго Храма.

14

Талит – молитвенное облачение в иудаизме.

15

Хрустальная ночь, или Ночь разбитых витрин – еврейский погром по всей нацистской Германии, в части Австрии и в Судетской области 9–10 ноября 1938 года.

16

Размазня (идиш).

17

Растяпа (идиш).

18

Американская актриса.

19

Пожалуйста (нем.).

20

Прошу прощения (нем.).

21

Сынок (идиш).

22

Американский фотограф и фотожурналист.

23

Старик (идиш).

24

Десять дней между праздниками Рош ха-Шана и Йом Кипур.

25

Главный номер программы (фр.).

26

Доброе дело (идиш).

27

Французские блины.

28

Американская актриса.

29

Прошу прощения (нем.).

30

«Источник жизни» (нем.) – организация, основанная в 1935 году по личному указанию рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Входила в состав Главного управления по вопросам расы и поселения для подготовки молодых «расово чистых» матерей и воспитания «арийских» младенцев.

31

«Little Boy» и «Fat Man» – кодовые названия для атомных бомб, сброшенных на Хиросиму и Нагасаки соответственно.

32

Прошу прощения (нем.).

33

Нет (нем.).

34

Дирндль – женский национальный костюм немецкоговорящих альпийских регионов.

35

Чайный домик, построенный на горе Кельштайн на высоте 1834 м в честь 50-летнего юбилея А. Гитлера.

36

Да (нем.).

37

Тринадцать (нем.).

38

Мать (нем.).

39

Из полиции (нем.).

40

Нет! (нем.)

41

«Boogie Woogie Bugle Boy» – песня сестер Эндрюс.

42

Американский певец и актер.

43

Объединенные организации обслуживания вооруженных сил (англ. United Service Organizations, USO) – независимое объединение добровольных религиозных, благотворительных и других обществ по содействию вооруженным силам США.

44

Скоростной лимит в 35 миль в час, действовавший на всей территории США с мая 1942 г. по август 1945 г., целью которого была экономия бензина и резины для гражданского использования.

45

Джерри (англ. jerry, от german – немец) – прозвище, которое британские солдаты дали немецким во время Второй мировой войны.

46

Антагонист Пер-Ноэля, французского рождественского фольклорного персонажа, раздающего подарки.

47

Праздник середины зимы у исторических германских народов.

48

Прямо, честно (нем.).

49

Да (нем.).

50

Старейшее в США учебное заведение, предназначенное для слепых детей.

51

Я (нем.).

52

Братьев Гримм (нем.).

53

The Branch of Hazel (англ.) – сказка братьев Гримм. По сюжету Дева Мария пошла собирать землянику младенцу-Иисусу. Перед ней появилась ехидна, а Мария спряталась за веткой орешника, и это ее спасло. Имя Хейзел в переводе с английского – «орешник».

54

Знаменитый пассажирский поезд, предназначенный для высших слоев общества. Именитых пассажиров торжественно встречали: на перроне расстилали красную дорожку, далее в зале Билтмор их ждали родные, друзья и почитатели таланта, за что зал получил неофициальное название «Комната поцелуев».

55

«Metro-Goldwyn-Mayer» – американская компания, специализирующаяся на производстве и прокате кино-и видеопродукции.

56

Амблиопия, или «ленивый глаз» – это заболевание понижения зрения, при котором один или оба глаза не задействованы в зрительном процессе.

57

Мультипликационный герой, позднее получивший имя Попай.

58

Пьеса Джорджа Кауфмана и Марка Коннелли 1921 года.

59

Британская актриса.

60

Women Appointed for Volunteer Emergency Service («Женщины на добровольной чрезвычайной службе», англ.) – женское подразделение резерва ВМС США.

61

Пьеса британского кинорежиссера, сценариста и продюсера Льюиса Гилберта.

62

Ingénue (фр.) – наивная; актерское амплуа, наивная девушка.

63

Метод завершения переговоров с потенциальным клиентом, при котором торговый представитель исходит из предположения, что покупатель уже согласился приобрести товар и осталось только обсудить детали.

64

Pike Place Market (англ.) – старейший общественный рынок США, находящийся в Сиэтле.

65

Согласно ирландскому преданию, там, где начинается радуга, спрятан горшок с золотом, который охраняет лепрекон.

66

Puget Sound (англ.) – система заливов в штате Вашингтон.

67

Строчка из стихотворения Шарля Бодлера. В переводе Д. Мережковского звучит так: «Голубка моя, умчимся в края, Где все, как и ты, совершенство…».

68

Барнсторминг – форма развлечения, при которой пилоты-каскадеры выполняли трюки, популярная в Соединенных Штатах в двадцатые годы.

69

Американская писательница и пионер авиации, первая женщина-пилот, перелетевшая Атлантический океан.

70

«Straighten Up and Fly Right» – песня американского певца Нэта Кинга Коула.

71

Тип сборного полукруглого строения с каркасом из гофрированной стали, который использовался в различных качествах в период Первой и Второй мировых войн.

72

Огороженное место в церкви (для важного лица и его семьи).

73

Сорт английского сыра.

74

Tin town (англ.) – «Оловянный город». Здесь – отсылка к Бирчинли – временной «образцовой деревне», построенной в Верхней долине Деруэнт на северо-востоке Дербишира в Англии для проживания рабочих во время строительства плотины Деруэнт в период с 1902 по 1916 год.

75

Модная в 1940-е годы прическа, напоминающая букву «V» (знак победы – victory, англ.).

76

Boxing Day (англ.) – праздник, отмечаемый 26 декабря в Великобритании и в ряде стран Британского Содружества наций, в который семья упаковывает остатки праздничного обеда и немудреные подарки в коробки и несет их в подарок больным и неимущим.

77

92Y – культурный и общественный центр, расположенный на углу 92-й Вест-стрит и Лексингтон-авеню.

78

Роман Айн Рэнд.

79

Радиопостановка по стихотворению Джеймса Виткомба Рейли.

80

Мезуза – прикрепляемый к внешнему косяку двери в еврейском доме свиток пергамента духсустуса из кожи ритуально чистого (кошерного) животного, содержащий часть текста молитвы Шма.

81

Хала – еврейский традиционный праздничный хлеб.

82

Pearl (англ.) – жемчуг, а также женское имя Перл.

83

Строчка из комедии Шекспира «Двенадцатая ночь» (пер. С. Я. Маршака).

84

Sarsaparilla (англ.) – газированный безалкогольный напиток, в основном сделанный из корня «Smilax ornata» (sarsaparilla).

85

Дерево, на котором развешаны синие бутылки. Считается, что бутылочное дерево возникло в девятом веке в западной Африке в королевстве Конго. По преданию, оно отгоняет злых духов.

86

Сокр. от Prisoner of war – военнопленный (англ.).

87

Линия, служившая символической границей между свободными от рабства штатами Севера и рабовладельческими штатами Юга.

Content

Место встреч и расставаний
сборник

Место встреч и расставаний

Предисловие

Возвращение домой Элисон Ричман

Везунчик Дженна Блум

Ветка орешника Сара Маккой

«Комната поцелуев» Мелани Бенджамин

До скорой встречи Сара Джио

Буду гулять одна Эрика Робак

Воссоединение Кристина Макморрис

Тинтаун Аманда Ходжкинсон

Нить жемчуга Пэм Дженофф

Время жатвы Карен Уайт

Сноски