Тамоников Александр Александрович

Вьетнам. Отравленные джунгли

Александр Тамоников

Вьетнам. Отравленные джунгли

© Тамоников А. А., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

⁂

Глава первая

Станция наведения ракет работала в боевом режиме уже четырнадцать часов. Кабина раскалилась, горячий воздух обволакивал лицо, дышалось, как в натопленной бане. Все, чего касались руки, испускало жар. Майор Андрей Раевский — 35-летний светловолосый мужчина атлетического сложения — откинулся на спинку скрипучего поворотного стула. Спина была голой, стул железный — от раскаленной спинки спасала переброшенная через нее циновка. Голову бы оторвать тому умнику, что оснастил кабины железными стульями! Физические нагрузки при боевой работе были нещадными. Уже через час после включения аппаратуры в кабине царило пекло. Справа работал старший лейтенант Армен Газарян — молодой черноволосый парень с «гордым кавказским профилем» и шкодливыми глазами. Он прилип к экрану радара, сканировал пространство в ожидании появления цели. В какой-то момент бегло покосился на командира и, надрывно засмеявшись, проговорил:

— Шестьдесят девять градусов, товарищ майор… Я имею в виду в тени… — Парень был шустрый, смешливый, в его речи практически отсутствовал армянский акцент — в чем не было ничего удивительного для уроженца Поволжья. — Да ладно, не семьдесят же, округляем до шестидесяти. У нас в парной и восемьдесят бывает, и девяносто, все штатно…

Под ногами расплылась лужа. От пота блестели тела, словно их щедро намазали маслом. Форму одежды выбирали по усмотрению старшего группы. Сегодня это была «форма ноль»: трусы, сандалии, пробковый шлем. День выпал напряженный, авиация противника окончательно озверела, налеты следовали с кратковременными интервалами — впрочем, их хватало, чтобы при помощи тяжелых транспортно-заряжающих машин перезаряжать пусковые установки. «Фантомы» прорывались дважды — и с каждым разом все сложнее становилось их отгонять. Выпустили четыре ракеты, один самолет подбили безвозвратно — даже не следили, куда он падал. Второй получил повреждения, пилот отказался от мысли сбросить тонну смертоносного железа на промышленный район, развернулся и на малой высоте убрался восвояси, весь окутанный дымом.

Работать в этом квадрате было неимоверно сложно. Приходилось вдвоем. Одна голова хорошо, но две — лучше! Район был гористый, индикаторы РЛС перегружались местными отражениями. На фоне этих помех цель просто проваливалась, а возникнуть могла уже в другом конце экрана. Точное сопровождение мишени, гарантирующее ее поражение, зачастую срывалось. Операторы тоже срывались на отборный мат. Какая-нибудь скала или лесной массив на возвышении легко принимались за самолет противника. А исправление ошибки в условиях дефицита времени — тот же срыв стрельбы. Невзирая ни на что, офицеры сохраняли хладнокровие, выдерживали заданную скорость перемещения антенн. И цель, как правило, не ускользала. Дальше дело техники — быстро ее захватить и сопровождать со всей возможной точностью. Это делали вручную, автоматике не доверяли. Станция наведения, входящая в зенитно-ракетный комплекс СА‐75 «Двина», была средоточием боевой работы, именно здесь происходило самое важное, от чего зависела эффективность системы ПВО. Доверять это дело вьетнамцам было легкомысленно. В критические минуты местных операторов просто выдворяли из кабин — и пусть себе обижаются, на обиженных воду возят! Работали только советские расчеты. Вот и сейчас — в кабину с робкой улыбкой заглянул щуплый паренек из местных — товарищ Динь, лейтенант Вьетнамской народной армии, не сказать, что совсем уж бесталанный, но в текущей ситуации совершенно бесполезный. Он посматривал с затаенной надеждой: может, дадут поработать? А то опять как всегда: сюда не лезь, это не трогай. Многие вьетнамцы схватывали на лету, и этот парень был не промах, но им всем не хватало опыта. А также психологические барьеры вставали стеной. В прошлый раз пришлось пойти на хитрость — все было штатно, захватили цель, осталось нажать на кнопку «Пуск», а этих людей вдруг сразила нервная дрожь, затряслись руки, зубы начали выбивать чечетку. Андрей украдкой нажал на кнопку, а потом обрушился на курсанта с гневной тирадой: давай же, товарищ Динь, вся Трудовая партия Вьетнама вместе с покойным дядюшкой Хо на тебя смотрит! Лейтенант пересилил себя, произвел пуск (когда тот был уже произведен), а потом кричал от радости, что преодолел свои комплексы, страшно гордился, задирал нос перед товарищами — ведь именно он, а никто другой сбил проклятого американского империалиста! Что поделать, смеялись потом советские специалисты. Техника уже умная, а люди еще нет!

— Андрей Иванович, вы уверены, что они прилетят? — прокричал Газарян, отрывая глаза от экрана радаров. — Вроде прилетали уже, и ничем хорошим это для них не закончилось!

— Жди, Армен, еще не вечер, обязательно прилетит наш «жареный петух»! Из штаба сообщили, что уже летит! Время есть, минут через двадцать будут!

Телефонная связь поддерживалась со всеми элементами ЗРК, с соседним комплексом дивизиона, расположенным двумя километрами к северу, со штабом зенитно-ракетного полка, где первую скрипку играл советник командира ЗРП полковник Бахметьев. Последний не так давно выходил на связь. Информацию выдал неутешительную. Налеты совершались с авиационных баз в Таиланде, с острова Гуам в Тихом океане — именно там базировалась тяжелая американская авиация. Агентурная и техническая разведки армии ДРВ работали эффективно — в чем тоже была заслуга советской стороны. Полезные сведения поставлялись командованию быстро и без шума. Американские бомбардировщики только взлетали с военно-морских баз США, а вьетнамское командование и их советские покровители уже знали: куда, сколько и каким курсом направляются. Зенитчикам хватало времени подготовиться к встрече. Сейчас «F‐105» «Тандерчиф» летели с базы в бухте Апра, что на острове Гуам, направлялись для «обработки» промышленных объектов южнее Ханоя. «Тандерчиф» представлял серьезную опасность — маневренный истребитель-бомбардировщик мог нести целую линейку зарядов, вплоть до ядерных, и помимо традиционного бомбометания использовался для прорыва и уничтожения ПВО противника.

— Товарищ майор, покурите, — крикнул Газарян, — а я подежурю! Потом меня смените!

Подчиненный был прав. Невозможно терпеть часами эту парилку. Весь комплекс был оплетен проводами и кабелями — постоянно в них путались. Раевский вывалился на улицу, облегченно перевел дыхание. В кабине плюс семьдесят, снаружи — всего сорок, красота! Май месяц, во Вьетнаме дикая жара и стопроцентная влажность. Местные — привыкшие, а для человека, выросшего в средней полосе России, нет пытки мучительнее — месяцами находиться во всем этом. Забываешь даже про войну, про все несправедливости жестокого мира… Он схватился за пачку «Столичных» на раскладном столике. Там же фляжка с холодным чаем, ее заботливо пополняли вьетнамцы. Стартовую позицию ЗРК охранял взвод вьетнамской армии при полной амуниции — тридцать серьезных и готовых ко всяким неожиданностям парней. Двое или трое могли изъясняться по-русски — ломано, смешно, но, в принципе, понятно. Здесь же постоянно присутствовали вьетнамские боевые расчеты — вчерашние курсанты, временно оставшиеся без работы. Школяры не роптали, понимали, что в текущих условиях от них больше вреда, чем пользы. Ничего, научатся, будут и «В‐52» сшибать, как мух, и прочие «летающие крепости»…

Он в несколько затяжек выкурил сигарету, припал к фляжке с чаем, осмотрелся. Рычали транспортно-заряжающие машины, полным ходом шла дозарядка ракет на пусковые установки. С вспомогательными работами вьетнамцы справлялись блестяще, перекрывали все действующие нормативы. Тяжелые «Уралы‐375Д» с полуприцепами, поступившие на вооружение в 63-м году, вплотную подъезжали к пусковым установкам. Ракеты комплекса «СА‐2» с прямоточными двигателями достигали в длину почти 11 метров, смотрелись чудовищами (хотя и изящными), занимали практически всю длину прицепа. Зарядка осуществлялась поступательно, в размеренном темпе.

Приказ о передислокации пока не поступил, значит, новые стрельбы планировались в этом же районе. Стартовая позиция комплекса располагалась на краю джунглей, в небольшой низине, на территории в 16 га — как и полагалось. Позиция не совсем устраивала, особенно низина, но так уж сложилось на этой войне: старший советник, царь и бог на территории вверенного подразделения, не был волен определять местоположение позиций, это находилось вне его компетенции, участок под развертывание утверждало вьетнамское командование, зачастую вводя ограничения. Выдвигались условия: ограничить стрельбу в некоторых секторах, использовать определенные высоты. Случалось, что это фактически означало запрет на стрельбу. На недоуменные вопросы старшие советники лишь задумчиво пожимали плечами, мол, так надо, и сокрушенно вздыхали. Почему так надо, кому это надо — объяснений не поступало. Вьетнамцы, как и русские, были загадочной нацией, но в целом совместная работа получалась.

На стрельбы у города Ханьхо ограничений не вводили — и на том спасибо. ЗРК был не маленький, разместился на площади в половину квадратного километра. Все элементы тщательно замаскировали — защитными сетками, пальмовыми листьями, охапками тростника и бамбука. Шесть пусковых установок с нацеленными в небо ракетами, станция наведения на автомобильном шасси, радиолокационный дальномер, транспортно-заряжающие машины — шесть штук плюс одна резервная, электростанция, средства связи, маскирующий пост. В состав комплекса включалась радиолокационная станция разведки и целеуказания — круговой индикатор последней размещался в кабине управления ЗРК. В распоряжении — двенадцать ракет (впрочем, к вечеру уже меньше) — шесть на пусковых установках, в полной готовности к старту, еще шесть — на ТЗМ, разбросанных по пространству и хорошо замаскированных. Охрана комплекса рассредоточилась по периметру, на территории автоматчики в темно-зеленых гимнастерках почти не «светились». Станция наведения ракет с воздуха была незаметна. В ней располагалась основная аппаратура, антенное оборудование. В отличие от предшествующих зенитных комплексов антенны станции во время сканирования сектора обзора оставались неподвижными, ориентирование блока антенн обеспечивал механический привод. Станция искала и обнаруживала цели, вела сопровождение, определяла момент пуска, проводила пуск, сопровождение ракеты до встречи с целью. Она же сообщала, попал ты или промазал. Аппаратура станции размещалась в трех подвижных кабинах — кабине управления, передающих устройств и аппаратной. Имелась кабина распределения питания, ремонтная мастерская с запасными элементами, кабина для опознавания принадлежности самолетов. Элементы соединялись системой кабелей. Это был сложный огромный механизм с кучей нюансов. Но непосредственно с управлением справлялись пятеро: майор Раевский, старший лейтенант Газарян и три капитана — Давыдов, Гарин, Романчук…

Выдалась свободная минутка, из аппаратной высунулся любопытный нос Вадима Гарина — худощавого, улыбчивого, с двумя ранними залысинами, протянувшимися над лбом. Он не стал выходить — вдохнул полной грудью и снова спрятался. Из кабины РЛС выбрался Саня Давыдов — степенный, приземистый, образец хладнокровия и сдержанности (когда дело касалось работы), засек сигарету в руке командира и засеменил в его сторону — тоже покурить. Мрачноватый Романчук, голова которого была покрыта ранней сединой, отдаляться от кабины не стал, сел на корточки и стал возиться с кабелями, опутавшими порог. Их иногда и принимали за змей — могли шарахнуться. Давыдов был мокрый с головы до ног, тяжело отдувался, испарина сочилась с кончика носа. Голому торсу в этот день он предпочел расстегнутую льняную рубаху, смотрелось забавно — солидная рубаха и трусы в горошек. Льняные изделия любили, так как они не чувствовались на теле, но достать их было почти невозможно.

— Чем он там занимается? — кивнул Андрей на ковыряющегося в проводах Романчука.

— Самообладанием, Андрей Иванович. — Давыдов потянулся к пачке, забыв спросить разрешения.

— Потерял, что ли?

— Обронил, говорит, на минутку. Для него эти провода, как вязание для баб — успокаивает. Все нормально, Андрей Иванович, держимся. Напряжение дернулось — сейчас устранит. Как думаете, еще налеты будут?

— Уже летят «сто пятые», Саня. С Гуама летят. Неизвестно, куда именно, возможно, на Ханой, но следуют в нашем направлении. А стало быть, гостей надо встретить нормально, чтобы не злоупотребляли в дальнейшем визитами. Справимся?

— А как же, Андрей Иванович, когда не справлялись? Я докурю, ничего?

— Да хоть обкурись…

Времени на отдых уже не осталось, и Давыдов припустил к рабочему месту. Раевский вернулся на станцию. Заревели мощные ТЗМ, забираясь в свои «норки». Военные маскировали кабину и прицепы. В людской многоголосице звучали искрометные русские выражения: помимо офицеров во Вьетнаме проходило службу небольшое количество солдат и сержантов срочной службы. Проявлять дружелюбие удавалось не всегда, но «дружба народов» в итоге побеждала.

Проветриться на сорокаградусной жаре практически не удалось. Снова лезть в кабину — равносильно смерти. Андрей еще раз осмотрелся, вдохнул полной грудью, прежде чем забраться внутрь. С позиций хорошо просматривалась округа — особенно на севере. У джунглей местность повышалась, панорама мерцала в дымке. На горизонте скопились тучи — такое ощущение, что еще в Китае. На севере, километрах в пятидесяти, был Ханой, столица ДРВ, в двух верстах — промышленный город Ханьхо с важными стратегическими объектами: металлургические заводы, военное производство, склады, арсеналы, нефтехранилища. В окрестностях дислоцировался полк ствольной зенитной артиллерии — именно он отражал нападение, когда противник переходил на малые высоты. Из Ханоя через Ханьхо проходила важная железная дорога. Комплекс Раевского прикрывал железнодорожный узел на южной окраине города. Объект также имел стратегическое значение и его пока удавалось прикрывать. Но система ПВО была несовершенна, да и количество атакующих самолетов явно превышало норму — бомбардировщики прорывались через заслоны. Горели заводские корпуса, в дыму просматривались разрушенные цеха. В городе тоже наблюдались пожары — чадили здания, сновали пожарные машины. Виднелся мост с пафосным названием «Зуб Дракона» — его затейливые пролеты возвышались над местностью. Это был не просто мост — символ сопротивления вьетнамского народа американской агрессии. Его построили французские колонизаторы в 1904 году. Сверхпрочная конструкция — камень, сталь. Под мостом протекала бурная река Сонгма. Значение переправы для военных перевозок переоценить невозможно. По мосту шел основной поток грузов с севера на юг. В 45-м году его подорвали партизаны Вьетминя, а в конце 50-х, когда Ханьхо оказался в зоне ДРВ, мост восстановили. Американцы его бомбили, начиная с 65-го года, регулярно устраивали налеты, но все заканчивались безрезультатно, легкие повреждения сразу устранялись. В последние дни налеты участились, и американцы стали использовать высокоточные бомбы с лазерным наведением. «Зуб Дракона» прикрывал второй ЗРК дивизиона, группу советников там возглавлял майор Овчаров. Мост стоял, но все его окрестности были окутаны дымом…

Снова налет! «Все по местам!» — зарычал Раевский в громкоговоритель. Каждый знал свое место. Мелькали сосредоточенные вьетнамские лица, возбужденные славянские физиономии. Станция наведения ощетинилась антеннами. Жар расплавлял кости, но случались моменты, когда про него забывали. РЛС обнаружила идущий на Ханьхо «косяк». Давыдов докладывал: часть свернула в сторону, очевидно, на Ханой, другие движутся к Ханьхо. Как минимум два звена «сто пятых». Андрей уже прикидывал: часть — на мост, остальные — на железнодорожный узел. Давыдов продолжал информировать: уже на подходе, показались еще два звена…

Эти черти плясали по экранам радаров! Сосредоточенно пыхтел Газарян, оба трудились в поте лица. Три канала, по две ракеты на каждую цель. В случае необходимости трехканальное исполнение контура наведения давало возможность одновременно бить по цели тремя ракетами. Получалась короткая очередь — команды подавались станцией наведения. Где-то в городе уже гремели взрывы — первое звено заходило с моря. Бороться с помехами давно научились, отражения от предметов местности тоже могли отличать от самолетов…

— Товарищ майор, я его захватил, сопровождаю… — Газарян обливался испариной. — Следите, давайте команду…

Одна из точек на экране была захвачена. Захватить цель — не самое сложное. Главное — правильно сопроводить ракету к месту встречи… Пуск! Включился двигатель, бортовая аппаратура ракеты. Тяжелая «СА‐2» сорвалась с пусковой установки, ушла по пологой траектории в небо. Увы, давно миновал 66-й год, когда американские самолеты сбивали гроздьями и противник не знал, что с этим делать. Американцы вносили изменения в свою тактику — отрабатывали кинжальные удары по дивизионам, применяли атаки на малых высотах. На самолеты монтировали устройства по предупреждению о входе в зону излучения ЗРК, ставили активные помехи, отрабатывали противоракетные маневры. Американские войска снабжали самонаводящимися противорадиолокационными ракетами. Противник применял весь спектр помех: ответно-импульсные — когда на экране возникало множество ложных отметок, активно-шумовые — они засвечивали полосы на пол-экрана, и это полностью исключало наблюдение за целями. Или сбрасывали с самолетов металлическую игольчатую мишуру — она обладала большой отражающей способностью и тоже сбивала с толку. Но и советская военная мысль не сидела без дела — с помехами боролись успешно, и на каждое американское новшество приходились два наших…

— Анекдот рассказать, Андрей Иванович? — встрепенулся Газарян. — Американцы окружили в джунглях вьетнамский отряд, кричат: «Вьетнамцы, сдавайтесь!» Им в ответ: «Вьетнамцы не сдаются! Карпенко, снаряды!» А что, товарищ майор, прямо как мы сейчас — вроде бы есть, а вроде и нет, хотя весь мир прекрасно знает, что мы здесь есть… Попали, товарищ командир! — восторженно взвыл оператор. — Ей-богу, попали! Конец котенку, не будет больше гадить!

Цель поражена, сообщала станция. И не важно, целиком сбита или получила повреждения — гадить все равно не будет! Часть самолетов шла на малой высоте — ухала ствольная зенитная артиллерия. Взрывы гремели в отдалении — значит, прорвалась только часть. Поступали сигналы со станции разведки и целеуказания: самолеты прорываются к мосту! Несколько машин заходят на железнодорожный узел, который в данный момент забит составами! Снова цели на экране: неустойчивые прыгающие точки.

— Пологое пикирование, Андрей Иванович! — кричал Газарян. — Ох, любят они это дело… Да кто же так пикирует! У меня попугай у сестры лучше пикирует! Идут, Андрей Иванович, опять идут! Смотрите! — Армен смеялся в каком-то нездоровом возбуждении. — Они свет и свободу несут в брюхе своих бомбардировщиков!

Андрей отстранил подчиненного, сам припал к экрану. Точки на радаре сблизились, потом отпрыгнули друг от друга, словно резиновые мячики. Американцы использовали помехи, впрочем, ничего нового. Он всматривался в экран до острой рези в глазах. Рука дрожала на кнопке «Пуск». Уже можно… Нет, не стоит, лучше подождать, пусть точки сойдутся. Американцы в горячке штурма часто теряют контроль, увлекаются, делают то, что никогда бы не сделали на учениях. Он дождался, когда две цели окажутся практически рядом, зачем-то сблизились… и надавил на кнопку. Сорвалась ракета с северной пусковой установки, несколько секунд томительного ожидания, когда зубы отбивают яростный барабанный бой, а сердце готово выскочить из груди…

— Доставлено! — рассмеялся Газарян. — Высший пилотаж, товарищ майор! Вы две цели одной ракетой поразили!

Такое случалось нечасто. Есть, однако, бог на этом свете, видит, кому тяжко! Две отметки пропали с экрана радара. За пределами железной кабины прозвучали глухие разрывы — самолеты упали в обозримом пространстве, у летчиков не было возможности катапультироваться. Жалости к этим людям Андрей не испытывал. Они уничтожают мирных жителей тысячами, стирают с лица земли города и поселки, обрабатывают джунгли ядовитыми дефолиантами, а населенные пункты и позиции войск — напалмом, и там не остается ничего живого. А улетая обратно на базу, даже не смотрят, что наделали…

— Метко, командир! — прозвучал в динамике радостный крик Давыдова. — Но у меня плохие новости — это еще не все!

Первое звено рассеяли. Кто-то прорвался к городу, но большого урона не нанес. Один из самолетов резко сошел с курса. Он шел над рекой на малой высоте. Хлопали зенитки, размещенные вдоль береговой полосы. У пилота сдали нервы — он сбросил бомбы чуть не в воду, взмыл вверх, стал разворачиваться…

Истребительная авиация Вьетнамской народной армии в этот день не работала, и за все отдувались зенитчики. Новое звено истребителей-бомбардировщиков заходило на город с юго-востока. Они не кончались, работали с упорством обреченных. Всему миру известно, что война вот-вот кончится, американцы уйдут, и проиграет в этой мясорубке кто угодно, но не социалистический Вьетнам! Часть отметок пропала с экрана — три самолета свернули к мосту. Хлопала ствольная артиллерия, невозмутимо работал комплекс майора Овчарова. Цели возникли на экране — оставшиеся самолеты шли на Ханьхо. Такое и раньше случалось: пропадало ощущение времени, все мысли и чувства концентрировались только на экране. Захватить цель, довести до той точки, когда уже не жалко выпустить ракету…

Снова работали вдвоем — каждый по своей мишени. Три ракеты уже выпустили, осталось три. Перезаряжать комплекс во время боя нельзя — сразу слетится стая, и все разнесут в пух и прах. Да и долгий это процесс… Первая ракета ушла в «молоко». Газарян возмущался в полный голос, бил кулаком по раскаленной панели, допускал высказывания оскорбительного характера в адрес проклятых американских агрессоров. Азартный был парень, увлекающийся. Андрей опять выжидал до последнего, вел мишень, закусив губу. Пуск! Вел ракету, подавая сигналы на бортовую аппаратуру, рука практически не дрожала. Попадание — как бальзам на душу! Порой он ловил себя на мысли, что в определенные моменты становится кровожадным — особенно после сообщений о гибели мирного населения в обеих частях разделенного войной Вьетнама… «F‐105» отвалил от курса, летчик пытался удержать машину. Он уже не представлял опасности. Последняя ракета осталась…

— Товарищ майор, кажется, на нас идет… — прозвучал в динамике деревянный голос Романчука. — Американец засек наши позиции, сейчас вдарит из всех стволов. Вы уж поработайте с ним, а то пожить еще хочется…

Пожить еще лет сорок было бы неплохо! Если выбросит этот упырь все бомбы, то накроет площадь, равную тридцати футбольным полям. А это, как ни крути, вся позиция комплекса! Самолет заходил над джунглями, но это не помеха. Главное, чтобы раньше времени не начал снижаться, а то вряд ли попадешь… Отметка дрожала, исполняя искрометный танец. Вот, пропала на пару секунд, вызвав мощный выброс адреналина — снова возникла, видимо, уходила за гору. Высота три тысячи метров — критическая для ЗРК, дальность шесть километров… Он выпустил ракету с упреждением — под надрывный кашель Газаряна. У того от напряжения чуть глаза не выстрелили из орбит! Попадание! Набил руку, черт возьми! Как в тире! Отметка пропала с экрана и больше не возникала. Андрей в изнеможении откинулся на спинку стула. Пот хлестал как из ведра, даже подошвы сандалий промокли.

— Вы прямо ворошиловский стрелок, Андрей Иванович… — похвалил Газарян и резко помотал головой, словно стряхивал наваждение. — В джунгли упал, да и хрен с ними, джунглями, лишь бы не на наш «спальный район»…

Лагерь находился в километре от позиций, туда он при всем желании не мог упасть… Все, шабаш, зенитный комплекс выпустил все шесть ракет и больше стрелять не мог. Окружающее пространство ходило ходуном, в городе гремели взрывы — часть самолетов прорвалась и освобождалась от груза. Непосредственная угроза зенитному комплексу вроде миновала. Экран радаров был девственно чист. Но над городом шел воздушный бой, и повлиять на эту беду майор Раевский уже не мог.

Люди высыпали на улицу — здесь хоть как-то дышалось. Ноги путались в электрических кабелях. Земля не держала, уходила из-под ног. Какое-то опустошение в душе, беспокойство, что мог сделать больше, но, черт возьми, не сделал! Высовывались из укрытий вьетнамцы. Подбежал товарищ Динь — весь сморщенный, бледный.

— Товалися майор, все консилось? — Он сильно коверкал русские слова, но, в отличие от своих соотечественников, имел хоть какие-то познания. А многие команды схватывал чисто интуитивно. Ох уж эти стажеры-дублеры… Впрочем, из этих людей мог выйти толк, не боги горшки обжигают.

— Ваше дежурство, товарищ Динь, — устало махнул рукой Андрей. — Занимайте места операторов, сканируйте воздушное пространство. В случае появления самолетов неприятеля — немедленно докладывайте.

— Есть, товалися майор! — Бравый лейтенант лихо отдал честь и разразился командными возгласами. Для постороннего они звучали потешно, хотя ничего смешного в этом не было. Вьетнамцы любили улыбаться, были приветливы и благодушны, но за этой ширмой скрывалась серьезная нация — со строгой дисциплиной, стойкостью и самоотдачей. Вьетнамцы свято верили в правоту своего дела, и порой брала жалость за американцев — неужели те и впрямь решили, что эту нацию можно победить? Места операторов и вспомогательного персонала вьетнамцы заняли за считаные мгновения — просто разлетелись и уже находились на местах. За случайный пуск волноваться не приходилось — нечем стрелять. Дым над стартовыми позициями уже развеялся. Подошли офицеры — выжатые, обмусоленные. Саня Давыдов подтягивал трусы в горошек и виновато улыбался — резинка растянулась. Андрей мысленно усмехнулся: и это инженерно-интеллектуальное ядро зенитно-ракетного комплекса?

— Все в порядке, командир? — неуверенно улыбался Вадим Гарин. — Все, что нас не убивает, делает нас сильнее?

— Все, что нас не убивает, попытается это сделать еще раз, — отрезал Раевский. — Так что не расслабляемся, товарищи.

— Ага, расслабишься тут… — проворчал Газарян.

Представшая с холма панорама не взывала к идиллическому спокойствию. В городе Ханьхо горели здания — не меньше двух десятков. Что это было — жилые дома, промышленные объекты, административные строения — отсюда не видно. Над городом стелился дым, сквозь который прорывались всплески огня. Там сновали машины — пожарные, военные, мелькали фигурки людей. Над железнодорожной станцией зарево не стояло, значит, ЗРК свою работу выполнил. На паре участков что-то дымилось, но пожарные справлялись. Мост «Зуб Дракона» стоял как влитой, хотя все пространство вокруг него затянуло дымом. Из серых завихрений проявлялись решетчатые конструкции пролетов, массивные опоры, погруженные в воду. Длина моста достигала 170 метров — не бог весть, тот же Коммунальный мост в родном Новосибирске в десять раз длиннее, — но для Вьетнама с его узкими речками это была серьезная конструкция. К югу от моста бомбы повредили полотно — там уже возились люди. Зенитный комплекс Овчарова на востоке загадочно помалкивал. Там обильно произрастал кустарник, и элементы комплекса имели хорошую маскировку. В небе над мостом барражировали два американских самолета. Словно ястребы, витали кругами над потенциальной жертвой. У одного барахлило управление — самолет заваливался на крыло, пилоту приходилось стараться, чтобы поддерживать курсовую устойчивость. Бомбы они скинули, бомбить было нечем, но что-то держало их в этом районе, возможно, вели съемку или проводили визуальную разведку. Они барражировали на высоте примерно трех километров. ЗРК Овчарова хранил молчание — скорее всего, шло перезаряжание. Гавкнули зенитные орудия — явно для острастки. В синем небе обрисовались облачка разрывов. Самолеты стали смещаться к юго-востоку, к морю — их словно ветром сдувало. Явно уходили — медленно, неохотно. Пилоты набрали высоту. Экипажу поврежденного самолета удалось справиться с управлением, выровнять машину. Второй поначалу пристроился в хвост, но вдруг отвалил от первого и стал разворачиваться! Не мог он просто так уйти, душа не давала! Начал разворачиваться по широкой дуге, при этом пилот сбрасывал высоту, чтобы не попасть под огонь ракетного комплекса.

— Что делает, гад! — ахнул Романчук.

— Это не к нам, — проворчал Давыдов. — Последняя попытка атаковать мост…

Отказать американским летчикам в храбрости было бы несправедливо. Они упорно бились за свои сомнительные ценности! Не прошло и минуты, как «F‐105», поблескивая серым фюзеляжем, пошел обратно. Он двигался над руслом реки, совершая пологое снижение. Вьетнамцы разбегались — и кому-то повезло. Но не всем. Бомбовый боезапас пилот истратил, но на борту имелась скорострельная пушка, крупнокалиберные пулеметы. Он открыл огонь из всего оставшегося вооружения. На участке с поврежденным полотном прогремели еще два взрыва. С насыпи скатились фигурки — кто-то потом поднялся, пустился наутек, другие остались лежать. В полотне зияли повреждения. Самолет летел на мост, пикировал под углом тридцать градусов. Но едва ли в планы летчика входило повторение подвига Гастелло. Это была устрашающая акция, стрелок вырабатывал оставшийся боезапас. На мосту никого не осталось, брызгал щебень, ползла насыпь. Открыла огонь зенитная артиллерия, но расчетам требовалось время, чтобы сменить угол наклона к горизонту. Рваный залп не принес результата. Ракетный комплекс в подобной ситуации был бессилен. Самолет красиво прошел над мостом, траектория изогнулась коромыслом.

— Он словно на летном празднике работает, сука… — сплюнул Романчук. — А толку от этих потуг?

Практическая польза от содеянного вряд ли имелась, за исключением десятка убитых вьетнамцев. Повреждения на полотне легко восстанавливались — местные дорожники имели наработанный опыт. Заходить на второй круг пилоту было не с чем. Он снова развернулся, но теперь отправился на восток — под защиту своих корабельных батарей в Тонкинском заливе.

— Нагадил и свалил… — продолжал выражаться Романчук.

Но далеко самолет не ушел. В зенитных артиллерийских полках тоже работали советские специалисты, учили местных воинов премудростям артиллерийской науки, и стрельба на догонных курсах сюда входила. Пара орудий произвела нестройный залп. Снаряд задел фюзеляж в районе хвостовой части! Самолет тряхнуло, из фюзеляжа вывалил густой дым. Пожар на борту был явно «неоперабельным», самолет задрожал, клюнул носом, начал резко терять высоту. Недолгое время пилот пытался вывести его из пике, потом оставил тщетные попытки. Сработала катапульта, и летчика вышвырнуло в небо, распахнулся купол парашюта. Его закачало, как маятник, и парашют едва не сложился. Злорадно засмеялись офицеры. В стороне заулюлюкали вьетнамцы, тоже следившие за развитием событий. Самолет упал в километре от насыпи — где не было ни людей, ни объектов. Огненный шар поднялся в небо. Парашютисту тоже не повезло — его расстреляли автоматчики, взбешенные гибелью товарищей.

— Что и требовалось доказать, — пробормотал Андрей. — Ладно, хоть не создал угрозу пожарной безопасности…

Снова навалилось опустошение. Прав ли был Колумб, открыв Америку?

— А чего они хотели, сами начали… — мстительно процедил Газарян.

Остальные угрюмо помалкивали, потянулись к сигаретам, лежащим на столике.

Вразвалку подошел сержант Сабуров в расстегнутой рубахе и шортах до колен — на вид и не скажешь, что отличник боевой и политической подготовки, а также победитель социалистического соревнования между военнослужащими срочной службы. Парень был физически развит и неглуп, полностью контролировал своих подчиненных.

— Распоряжения будут, товарищ майор? Я так понимаю, мы не получили приказ о передислокации?

— Стоим на выбранной позиции, сержант. Собирай свое войско, пусть командуют: перезарядить пусковые установки. В ближайшее время не понадобятся, но вот что будет дальше — мутный лес.

— Есть! — приложил руку к пробковому шлему сержант и вразвалку двинул прочь.

— Думаете, снова прилетят? — задумался Гарин. — Сколько мы их сегодня сбили? Половина точно не вернется на базу.

— Прилетят, — вздохнул Андрей. — Не сегодня, так завтра. В городе они уже похозяйничали, а вот с мостом успеха не добились. Этот мост у них костью в горле, сколько зубов уже сломали.

— Вьетнамцы считают, что «Зуб Дракона» — заговоренный, — заметил Газарян. — Дескать, духи помогают в борьбе за правое дело. Или боги — я точно не разбираюсь. Я вообще не понимаю, как идеалы марксизма-ленинизма в их сознании сочетаются с суевериями и богобоязнью. Такое возможно, Андрей Иванович?

Остаток дня расчеты ЗРК жили обыденной жизнью. Горячих сводок из разведывательного управления не поступало, но операторы продолжали сканировать небо: самолеты могли прилететь откуда угодно. Пусковые установки были готовы к стрельбе. Обученные вьетнамские зенитчики под руководством советских товарищей заканчивали маскировочные мероприятия. Доложил командир охранного взвода товарищ Вань (парня, разумеется, нарекли Ваней): прибыла смена, охрану комплекса принимает взвод старшего лейтенанта Му Чиня, а подразделение Ваня выводится в Ханьхо. У Вани имелся переводчик с терпимым знанием русского языка, от него и получили свежие известия. В Ханьхо все плохо, разрушено несколько промышленных предприятий, бомбы попали в жилой сектор — там завершается тушение пожаров, из-под завалов вытаскивают выживших. Много погибших — женщин, детей, стариков. Городские больницы переполнены — у людей осколочные раны, сильные ожоги, обширные контузии. У паренька, что частил по-русски, слезы навернулись на глазах, он шмыгал носом — под бомбежкой в этот день погибла его мать, пострадала сестра. Но он не мог покинуть службу, которую ему доверила Родина. Железнодорожная станция повреждений не получила, за исключением метко пораженной водонапорной башни. «Зуб Дракона» тоже уцелел — отремонтировать поврежденный путь труда не составляло. Досталось зенитной батарее — погибли почти все расчеты, разбиты два орудия 61-К, поставленные Советским Союзом. Истребительная авиация ДРВ, к сожалению, прибыть в район не смогла, все «МиГ‐17» и «МиГ‐21» работали в окрестностях Ханоя, подвергшегося невиданной атаке. Всем сегодня досталось, особенно мирному населению, которое по определению ни в чем не виновато…

Вьетнамцы печалились, украдкой вытирали слезы. Все они были местными, в городе проживали их семьи, родственники, друзья. «Христофор Колумб» определенно был не прав, мрачно подумал Андрей, глядя в лица солдат.

— Что-то я не пойму, кто сегодня победил? — посмотрел на него Газарян. — Не иначе дружба, товарищ майор?

Глава вторая

К наступлению темноты взвод товарища Му Чиня взял объект под охрану. Часть бойцов ушла в дозоры, несколько человек с радиостанциями разместились в джунглях. Объект охранялся с суши и с воздуха. Аппаратура запитывалась, работала РЛС раннего обнаружения. Вчерашние курсанты получили подробные инструкции на все случаи жизни. «Нападение дракона не учли, товарищ майор, — заметил Газарян. — Впрочем, дракон у них священное животное — как корова в Индии, с драконом воевать нельзя…» Эфир был чист, связаться со вторым подразделением дивизиона оказалось несложно. «Рад, что вы целы, Андрюха, — радостно возвестил майор Овчаров. — Мост пока держим, местные путевые бригады устраняют повреждения. Наши тоже все целы, у охраны двое раненых, и курсант ногу сломал, когда через капот «Урала» кувырнулся. Осколки ТЗМ повредили — по счастью, только ходовку, ремонтируем. А так все нормально, стоим на дежурстве, проводим регламентные работы».

Вечерняя мгла улеглась на Северный Вьетнам. На первых порах было непривычно — в шесть часов вечера густая тьма, причем в любое время года. Но как-то притерпелись, нет таких неудобств, к которым не смог бы привыкнуть советский человек. Жара и духота к вечеру не спадали, влажность только усилилась. Прожектора в целях маскировки не включали, довольствовались фонарями и тусклым освещением кабин. От города распространялся запах гари, но и к нему привыкли. С Тонкинского залива доносилась канонада. Ухало на севере, в небе переливались лиловые зарницы. В Ханьхо было тихо — все, что могли сотворить американцы, уже сотворили. Отдохнуть не удалось — боевое дежурство никто не отменял. С первыми дождевыми каплями на стартовые позиции прибыла проверка — подошли два «газика» и разбитый японский грузовичок, доверху набитый автоматчиками. На КПП его не пускали — снова языковые сложности, а автоматчики в кузове сами не знали, кого охраняли. Им сказали ехать, они и поехали. Пришлось вмешаться — сигнал с командного пункта уже получили. Андрей облачился в брюки, надел рубашку, сверху набросил дождевик — что-то подсказало, что лишним не будет. Прибывшие офицеры не выражали возмущения по поводу проволочки. Принцип «лучше перебдеть, чем недобдеть» работал на всей территории Северного Вьетнама. Прибыли трое — капитан из учебного центра (знакомый по лицу, но незнакомый по фамилии), подполковник Коняев — один из заместителей генерал-майора Малашенко, командующего ограниченным контингентом советских советников, и незнакомый подполковник с блестящим от дождя черепом. Форму во Вьетнаме не носили, сориентироваться было трудно. Гражданский образ офицера дополнял «бухгалтерский» портфель с массивной застежкой.

— Подполковник Аверченко, — представился незнакомец. — Прибыл вчера из столицы, к новому витку напряженности, так сказать. Должен провести инспекцию всех подразделений и предоставить руководству подробный рапорт: как вы тут живете, как воюете. Будем знакомы, майор, — протянул короткопалую ладонь подполковник. — Наслышан о действиях вашего подразделения, хотелось бы осмотреться. В хозяйстве майора Овчарова мы уже побывали, в Ханое тоже посчастливилось поприсутствовать во время боевой работы…

Это было так кстати, весь день мечтали! Пришлось включить дополнительное освещение, построить офицеров и бойцов срочной службы — естественно, не голышом. Дождь усилился, но это было лучше, чем париться в духоте.

— Надо же, — поцокал языком Аверченко после представления офицерского состава, — Раевский, Давыдов… Прямо «бастион Раевского» какой-то. Багратиона нет?

— Багратиона нет, товарищ подполковник. Но в хозяйстве товарища Овчарова есть Платов, есть Уваров…

Проверяющий засмеялся, он был настроен доброжелательно. Группа военных советников жила и работала по уставу — с этим не поспоришь, да и боевые потери минимальные. Косили тропические болезни, медики зафиксировали несколько «психиатрических» случаев, связанных с нервным надрывом и последствиями контузий. Кого-то лечили на месте, других отправляли в Союз. О том, что будут сложности, перед командировкой не скрывали, люди знали, на что шли. Претензий к рядовому составу не имели, с местными не собачились, наоборот, дружили. А если случались инциденты, то сор из избы не выносили, проблемы решали на местах, используя все имеющиеся средства. Инциденты случались редко — всех, кто имел отношение к Вооруженным силам СССР, досконально проверили еще на родине, и неблагонадежных отсеяли. Неуставные взаимоотношения пресекались на корню сержантами — они предпочитали не наживать неприятности на свои головы. Визит проверяющего продолжался час, он осмотрел позиции, поговорил с людьми. Особенно подполковника интересовало, сколько самолетов сбили сегодня, сколько вчера, какое количество ракет, стоящих миллионы советских денег, ушло в пустоту. «Из зарплаты будут вычитать», — догадался Газарян. Потом подполковник, основательно промокший, побежал в «газик», а Андрею удалось перекинуться парой слов с Коняевым.

— Все нормально, майор, не обращай внимания, — успокоил Николай Ефремович. — Москва довольна нашей работой, будут представления к правительственным наградам. Извини, что по темноте приехали — весь день в Ханое провозились, Павел Афанасьевич впервые в жизни под обстрел попал, сильно впечатлен и что-то поменял в своих жизненных установках. С утра в Хайфон поедет. Вы славно продержались. Сколько, говоришь, самолетов сбили? А если без прикрас? Штуки четыре, как минимум? Неплохой результат. У Овчарова — три плюс зенитчики под занавес одного свалили. И это не считая тех, что получили повреждения и убрались своим ходом, не выполнив задачу. Но порадовать нечем, майор, это только начало. Ты в курсе, информацию имеешь. Так что в ближайшие дни придется поработать. Сегодня налетов не будет — по данным разведки, на базах США все спокойно. Дождь усиливается, будет полоскать всю ночь — по крайней мере, наши синоптики в этом уверены. Возвращайтесь в лагерь — и шесть часов сна в награду за проделанную работу.

— Вот это подарок, Николай Ефремович! — восхитился Андрей. — Пожалуй, лучшее, что могли услышать.

— Оставьте вьетнамцев, пусть дежурят. Связь с базой — обязательна. В пять часов утра вы должны быть на посту. Ожидаются новые налеты. Сколько ЗУР у тебя осталось? Впрочем, не отвечай, подвезут еще, получите полный боекомплект.

— Тяжело сегодня нашим пришлось, Николай Ефремович? Потери в группе есть?

— Бог миловал… — Коняев смущенно кашлянул и пояснил: — Пара осколочных ранений у рядовых, два комплекса под Хайфоном — в металлолом, но народ успел рассыпаться, прежде чем летчики дали залп. Американцы точно сбесились — чувствуют, что война проиграна, и хотят обратить парижские переговоры в свою пользу, чтобы не выглядеть посмешищем в глазах всего мира. Будут наносить максимальный урон. В Ханое и в промышленной зоне Фухао сильные разрушения, уничтожены казармы, склады — дай бог, не последние. Окраины Хайфона, где военные объекты, с землей сровняли. Горят нефтехранилища, разрушили базу торпедных катеров в Хью. Ударили, сволочи, по аэродромам нашей истребительной авиации — вот «МиГи» сегодня практически и не летают…

— Надолго мы здесь, Николай Ефремович?

— А это ты у штатовцев спроси. Им точно известно. Как наиграются, так и поедем. У них склады с авиабомбами по всей Юго-Восточной Азии — надо же истратить это благолепие… В общем, отдавай распоряжение, и спать со своими орлами. Срочников оставь здесь — не баре, в гамаках поспят… под дождиком… Ну, бывай, майор, нам еще с Аверченко в Ханой выгребать по распутице…

Дождь в последующие полчаса разгулялся на славу, превратился в настоящий тропический ливень. Земля под ногами раскисла, дождевики не спасали. Ветер отсутствовал, жара не сходила, и все же дышалось легче. Офицеры загрузились в старенький автобус «ГАЗ‐651», приписанный к подразделению. Водитель, сержант Калинин, — рослый, поджарый, отпустивший усы с попустительства начальства, зевал за рулем. Служба — не бей лежачего, знай, верти баранку да опахалом махай. Говорить в салоне было невозможно — дождь стучал по крыше со всей страстью. Последним прибежал Газарян — вспомнил, что забыл на радостях свою непромокаемую сумку, пришлось вернуться. Офицеры меланхолично смотрели сквозь дождевые разводы на стеклах, как он бежит к автобусу, разбрызгивая грязь.

— Во как несется, — усмехнулся Давыдов, — словно колбу с холерой разбил.

— Я здесь, можно ехать! — проорал Армен, влетая в автобус.

— Калинин, кого ждем? — рявкнул Андрей. — Главный пассажир прибыл, можно ехать!

Водитель газовал, колеса расшвыривали грязь. Андрей сплющил нос о стекло, провожал глазами стартовые позиции, которые дождь превратил в месиво. Проплыла замаскированная ТЗМ, пусковая установка с нацеленной ввысь ракетой. Вьетнамские товарищи постарались — обмотали ее брезентом, забросали пальмовыми листьями, и все же очертания смертоносной игрушки проявлялись сквозь стену дождя. Мелькнула фигура часового на КПП. Боец был закутан в непромокаемый плащ и напоминал привидение из дождя. Лагерь в километре от позиции сооружали на скорую руку. Вьетнамцы вырубили поляну, сложили из бамбука несколько шалашей, накрыв их пальмовыми листьями, а на тропах вокруг лагеря поставили ловушки — свое любимое развлечение. На вопрос, рассчитаны ли эти ловушки только на янки и их пособников, вьетнамцы традиционно пожимали плечами, а переводчики растолковывали: ведь русским друзьям ничто не мешает ходить по тропам, верно?

Проселок в джунглях разбух от дождя и превратился в кашу. Причудливые «плакучие» деревья склонялись к дороге, ворохи вьюнов-паразитов терлись об автобус. Колеса проваливались в клейкую жижу, смрад из выхлопной трубы окутал машину, проникал в салон. Ухабы, заполненные водой, тянулись бесконечно. В сухую погоду это было терпимо, просто трясло, сейчас это вылилось в проблему — мощности двигателя не хватало. Калинин ругнулся, когда объехал глубокую яму и зацепил бортом нарост на дереве. Препятствие осталось сзади, и он протянул еще метров триста, прежде чем началась сплошная непроходимость — машина буксовала, колеса прокручивались вхолостую, залпы грязи летели из-под колес.

— И мы еще ругаем российские сельские дороги, — удивлялся Давыдов. — Уверяю вас, товарищи, они идеальны! Настоящее бездорожье — здесь и сейчас! Калинин, прекращай стонать! А ну, разгоняйся!

— Товарищ капитан, а вы сами сядьте за руль! — сорвался сержант. — Посмотрю на вас…

Метров через сто застряли окончательно — на полпути между позициями и вожделенной раскладушкой! Колеса просто утонули. Машина накренилась — ухабы слева оказались глубже. Отчаянный рывок ничего не дал — только глубже просели.

— Калинин, два наряда вне очереди! — возмутился Раевский. — Ты что наделал, горе-водитель?!

Сержант, забыв про субординацию, огрызался, что он не дружен с небесной канцелярией — его в известность там не ставили. Раньше проезжали, а вот сегодня — извините, всегда что-то случается впервые!

Дождь продолжал хлестать — даже кроны деревьев ему не мешали. Забористая русская брань зависла над вьетнамскими джунглями. По команде офицеры покинули салон, побрели по щиколотку в грязи, предусмотрительно разувшись, попытались вытолкнуть автобус. Дружно навалились, дружно закричали. Грязь залепила лоснящиеся тела. «Калинин, три наряда вне очереди! — горячился Раевский. — А скажешь слово поперек, будешь до конца командировки картошку чистить и на толчке гнить!» Картошка во Вьетнаме не росла, но смысл послания был предельно ясен. Водитель приуныл в своей кабине, бормотал слова оправдания.

— Все, тренировка закончена, — отвалился от заднего бампера Андрей. — Пошли пешком, пятьсот метров осталось. Калинин, а ты остаешься, и нам до лампочки, как будешь вытаскивать свою колымагу! Рация есть? Вот ею и воспользуйся, вызывай вездеход!

Расстроенный водитель вяло огрызался: мол, негоже русским оставлять своих в беде, — но потом перед носом возник кулак, и он замолчал. Сам-то завтра выспится, пока старшие по званию будут стоять на боевом посту!

— И правильно, пусть остается, нам-то что? — пробормотал Газарян. — В следующий раз головой будет думать, джигит хренов…

У старшего лейтенанта в сумке был фонарь, и он включил его. Люди брели по грязи, проваливались в ухабы. Сержант в кабине ругался, терзал рацию: срочно вездеход в такой-то квадрат, приказ майора Раевского, засони!

До лагеря добрели минут за пятнадцать — усталые, уделанные с ног до головы. Часовые не ершились, увидев бредущие во мраке фигуры. Что такое искрометные русские выражения, они уже знали и не хотели ощутить их тяжесть на себе. Лагерь находился в стороне от дороги, к нему вела различимая тропа. Работал дизельный генератор, под навесами моргали лампочки, защищенные от дождя. В сером воздухе колебались фигурки часовых в водостойких накидках. За деревьями прятались примитивные хижины из бамбука и стеблей лиан. Тесные каморки, рассчитанные на одного-двух человек. Удобств — никаких, даже смешно говорить об удобствах. Но пальмовые листья на крыше уложили плотно — протекать не должны даже в такую слякотную ночь. Специалисты разбредались по своим каморкам — времени на сон оставалось мало. Андрей забрался в шалаш — пришлось согнуться вопросительным знаком — и облегченно перевел дыхание. Эти жилища вьетнамцы явно строили под себя — маленьких, щуплых и неприхотливых. Но раскладушки в эти клетки вмещались. Под ногами поскрипывали соломенные циновки — хоть какая-то прослойка между пятками и землей. В углу под брезентом ютились две сумки — личные вещи. Там же стоял тазик, наполненный водой и сдохшими насекомыми. Майор помылся, стоя на коленях, черпая горстями воду, потом утерся махровым домашним полотенцем — за четыре месяца оно превратилось в вафельную тряпочку и практически не сохло. Грубое суконное белье тоже было влажным. Он расправил марлевый полог, закрепленный под потолком. Спать под марлей было неприятно — каким-то образом она задерживала воздух, но выжить без нее в этой местности было невозможно — большую часть кровососущих тварей она все же задерживала. Какое-то время майор возился, давил крылатых насекомых, успевших забраться под полог, затем свернулся калачиком, надеясь, что уснет мгновенно и все отпущенное время проспит как убитый.

Он действительно уснул, пока какой-то кровопийца не вонзился в лоб. С насекомым он расправился, но сон уже не шел. Сквозь дыры в бамбуковых стенах мелькали огоньки, перекликались часовые. Дождь прекратился именно в тот момент, когда уже не имело значения, есть он или нет. За стеной усилились крики, Андрей напрягся — нет, все нормально, это вездеход втаскивал в лагерь автобус сержанта Калинина. Доносился возмущенный глас сержанта: «Куда ты тащишь, дубина? Не видишь — дерево!» Автобус, судя по отдельным репликам, не пострадал. Дай бог, дорога к утру подсохнет, и не придется бежать на своих двоих…

Посторонние звуки вскоре затихли, но спать уже окончательно расхотелось, тем более что ужасно чесались искусанные участки тела. Кровососы во Вьетнаме были серьезной проблемой, отдельные их представители переносили заразные болезни вроде тропической лихорадки. Медицина в ДРВ, мягко говоря, не считалась передовой, советские врачи тоже не всегда справлялись. О многих заболеваниях в этой части света просто не знали. Вакцина от заражения не всегда помогала. Раевский прожил во Вьетнаме четыре месяца и уже дважды перенес лихорадку — слава богу, на ногах, крепкий организм справлялся. Другим везло меньше — люди подхватывали серьезные болезни, валялись в больницах и госпиталях. У капитана Мелентьева в прошлом месяце стали отказывать почки — отбыл в Союз. Майора Хомченко сразила амебная дизентерия. Он месяц пролежал в ханойском военном госпитале, исхудал до крайности. Но справился с болезнью, вернулся в строй — истощенный, с ввалившимися щеками, какой-то задумчивый и молчаливый. За две недели пришел в себя, вроде пронесло…

Противостояние между коммунистическим севером и империалистическими марионетками юга продолжалось с 1955 года. Поражение под Дьенбьенфу в 54-м вынудило французов уйти из Вьетнама. На чем и закончилась 1-я Индокитайская война. Вторая началась почти сразу. Все смешалось на Индокитайском полуострове — война во Вьетнаме, гражданская война в Лаосе, гражданская война в Камбодже. Вьетнам разделился на два государства — север, выбравший социалистический путь развития, и капиталистический юг, поддерживаемый США. Последние вступили в игру в 63-м году — самая мощная армия мира взяла под полный контроль Южный Вьетнам, чем весьма порадовала тамошних марионеток. Партизаны Национального фронта освобождения Южного Вьетнама (янки называли его Вьетконгом) стали испытывать серьезные трудности. Южновьетнамские силы, при поддержке американского спецназа и западной техники, выдавливали их из ранее занятых сельских районов. На помощь братским патриотам юга пришла армия Демократической Республики Вьетнам. Вспыхнула партизанская война, и протекала она с переменным успехом. В январе 63-го партизаны НФОЮВ впервые нанесли крупное поражение южновьетнамской армии — это произошло в местечке Апбак. Американская авиация с 63-го года подвергала северную республику изматывающим бомбежкам. Техники и боеприпасов свезли в регион столько, что хватило бы на полномасштабную мировую войну. Америка доминировала в воздухе, на море. На базах по всему Южному Вьетнаму скопились горы боеприпасов, снаряжения, продовольствия. Вертолеты и самолеты тысячами сновали в небе. Только в 68-м году в стране находилось полмиллиона американских солдат. Система ПВО во Вьетнаме отсутствовала. Территория ДРВ и южные районы, занятые партизанами, подвергались ковровым бомбардировкам. Уничтожалось все живое. Самолеты сбрасывали обычные бомбы, боеприпасы объемного действия, бомбы с напалмом — сгущенным бензином, имеющим повышенную уничтожающую способность; распылялись химические вещества, гербициды, дефолианты, уничтожающие тропическую растительность… В 65-м году в Северный Вьетнам по просьбе руководства ДРВ стали прибывать советские специалисты — ракетчики, летчики, гражданский инженерный персонал. Имелось соответствующее решение политического руководства, постановление Совмина. Никто не собирался оставлять в беде молодую республику. Формально СССР в войне не участвовал. Но материальная поддержка осуществлялась полным ходом. Ставилась задача — создать эффективную систему ПВО. Во Вьетнам поступали ЗРК «СА‐75», истребители «МиГ‐17» и «МиГ‐21», бомбардировщики «Су‐17» и «Ил‐28», самолеты транспортной авиации, зенитные орудия, РЛС, техника связи. Военно-транспортные самолеты доставляли сотни тонн груза. Поставки постоянно росли — особенно после того, как вьетнамское правительство согласовало вопрос вступления Народной армии в Южный Вьетнам. Непрекращающимся потоком шло стрелковое оружие (частично изготовленное в Китае по советским лицензиям), танки «Т‐34» и «Т‐54» с инфракрасными прицелами ночного видения, орудия 100-го и 130-го калибра, ствольная зенитная артиллерия, малые боевые корабли…

Только зенитных комплексов «Двина» было поставлено около сотни, восемь тысяч ракет к ним. Советские специалисты разработали типовой штат зенитно-ракетного полка Народной армии. Приступили к работе учебные центры, где специалисты из СССР проводили обучение вьетнамских расчетов. Ставилась задача — в кратчайшие сроки ввести в действие два зенитно-ракетных полка. Учебные центры развернулись под Ханоем. Объекты усердно маскировали. Внешне — домики для проживания, построенные из бамбука, хозяйственные постройки и классы — обычные сараи с земляным полом и тростниковой крышей. Проблем было множество — трудности перевода, нехватка подходящих кадров, необходимость постоянной маскировки, запрет выходить в эфир (использовали имитаторы). Жара, влажность, болезни, бытовые неудобства… Инструкторский состав делал все возможное для подготовки расчетов ВНА. График учебы предельно уплотнили: начинали в пять утра, заканчивали поздно вечером — позволялся лишь двухчасовой перерыв в жаркий полдень. Каждый специалист вел определенный сектор, одну или две дисциплины. После получения техники матчасть изучали уже не по бумажкам. Обучали не только будущих ракетчиков, но и пилотов истребительной авиации, специалистов ствольной артиллерии, способных поражать мишени на малых высотах. Отдельно шло обучение радиотехническому делу. В июле 65-го на боевых позициях под Ханоем были развернуты два дивизиона ЗРК. Боевые расчеты состояли из советских специалистов, вьетнамцы числились стажерами. 24 июля к северо-востоку от Ханоя состоялся первый противовоздушный бой с участием ЗРК «СА‐75». В течение дня были сбиты три «Фантома» — при этом выпущено всего четыре ракеты. Пуски проводились на встречных курсах, на средних высотах. Для американского командования это стало полной неожиданностью. Они уже не могли безнаказанно хозяйничать на высотах выше 5 километров. Их разведка факт появления ЗРК проворонила. Меры по уничтожению выявленных дивизионов успехом не увенчались — подразделения постоянно маневрировали, меняли позиции. Воздушная война продолжалась, но теперь американская авиация несла потери, летчики, вылетая на задание, не знали, вернутся ли живыми. Вьетнамские расчеты обретали нужные навыки, учились действовать самостоятельно — хотя и с оглядкой на «старших товарищей». Пилоты противника меняли тактику, ставили помехи, но и советские специалисты развивали полученный опыт. ЗРК встречали врага в самых неожиданных местах, с успехом применялись действия из засад, оборудовались ложные позиции. 2 декабря 66-го года вошло в историю как «черная пятница» для американской авиации — в небе над Вьетнамом было сбито восемь самолетов…

Вьетнамские подразделения нарабатывали опыт, отпала необходимость в постоянном контроле. Но требовались новые кадры. Часть специалистов снимались с боевых позиций, возвращались в учебные центры. В действующих подразделениях оставались небольшие группы из наиболее опытных офицеров. Они выполняли обязанности инструкторов, ремонтников, советников, а в наиболее критические моменты удаляли из кабин «посторонних» и сами брались за выполнение задачи…

Майор Раевский прибыл во Вьетнам в начале января. В родном Новосибирске стояли студеные морозы — температура за минус тридцать, даже для Сибири перебор. В Свердловской области, где он проходил службу в 4-й Отдельной дивизии ПВО, тоже было, мягко говоря, не жарко. То, что советские кадры уже седьмой год работают во Вьетнаме, секретом не являлось. Но то, что самому представится возможность «погреть кости», стало полным сюрпризом. Судьба помотала. Из Сибири, где до сих пор проживали пожилые родители, призвался в армию, отслужил в зенитном полку под Печенгой. Недолгая учеба в электротехническом институте — факультет РТФ (радиотехника) полностью устраивала, но как-то наскучила гражданка. Все стремились из армии, а он, наоборот, — в нее, непобедимую и легендарную. Снова чемодан в зубы — учеба в Орджоникидзевском высшем командном зенитно-ракетном училище, окончил с отличием, вернулся в Сибирь, но ненадолго — впрочем, жениться успел. Много времени и ума на это не надо. Но ума не хватило, чтобы хорошенько все обдумать. Семейная жизнь с Натальей не удалась. Лишний раз убедился — женщины сами не знают, чего хотят. Изматывающие ссоры, громкие скандалы, потом пошли какие-то странные знакомые, ухажеры. Одному из кавалеров настучал по ушам, и только чудом «телега» не приехала на службу, где он уже занимал должность заместителя командира зенитно-ракетного дивизиона. Детей не было, но имелась квартира, совместно нажитое имущество, машина, так что без суда не обошлось. Это было противно — судиться с женой не хотелось. Оставаться голым в 33 года — как-то тоже. Несколько раз он пытался помириться, начать все заново, и даже Наталья была не против — но ровно до первого громкого скандала. «Что-то плохо у нас получается жить хорошо», — однажды горько заметила супруга. Эпопея с разводом продолжалась полтора года — впору в графе «семейное положение» писать «все сложно». А когда все закончилось, это был чуть ли не праздник для обоих. В последний раз посмотрели друг на друга и расстались с неясными чувствами — нервно истощенные, издерганные. Андрей чувствовал себя так, словно с войны вернулся. Потом полгода приходил в себя, проживал в квартире на подселении. Случалось, заходили дамы — интеллигентные, воспитанные, с дальним прицелом. Но он воздвиг себе барьер, снова на грабли — ни за что. Опыт есть, «прививка» сделана, пусть другим морочат головы с замужеством. Иногда с неясной грустью поглядывал на детскую площадку, где в песочнице возилась малышня, чему-то улыбался, вздыхал, потом решительно сбрасывал наваждение: отставить, майор, еще успеется…

Группы специалистов-ракетчиков для спецкомандировки формировались именно здесь — на базе 4-й Отдельной армии. Отобранных кандидатов тщательно проверяли — особенно по линии КГБ. Изучали биографии, опрашивали сослуживцев, друзей, соседей, разве что в кровать не лезли. Хотя к кому-то, возможно, и заглядывали. С отобранными кандидатами проводили беседы, «счастливчиков» отправляли на медкомиссии. Попутно проверялись теоретические и практические знания по специальности. А специальность в полку была одна: владение ЗРК «СА‐75». Раевский знал свое дело на «отлично» — это и пошло в актив, перевесило сомнительное положение на личном фронте. Недоумение после первых бесед усилилось, когда Андрея вызвали к члену Военного совета армии генерал-майору Худякову. Только тот стал называть вещи своими именами.

— Скажу честно, я был против вашей кандидатуры, товарищ майор, — сообщил главный армейский замполит. — Вы не член партии… Кстати, почему?

— Это проблема, товарищ генерал-майор? — не удержался от дерзости Андрей.

— Признаться, да.

— Пока не чувствую готовности принять на себя такую ответственность.

— Странно, — пожал плечами Худяков, — другие готовы, а он, видите ли, нет. В ближайшие полгода станете кандидатом в члены КПСС, уяснили, товарищ майор?

— Так точно, товарищ генерал-майор.

— За вас ходатайствуют генерал-майор Ордынский и полковник Жданов. По их мнению, вы один из лучших специалистов в своем деле, обладаете нужными волевыми качествами, морально готовы к работе за рубежом. Кстати, я вдумчиво перелистал ваше личное дело, и один из пунктов мне показался сомнительным…

— Все разрешилось, товарищ генерал-майор.

— Ладно, с женским вопросом не ко мне, — поморщился член Военного совета. — Ненавижу копаться в этом грязном белье. Все уже взрослые люди… Готовы отправиться во Вьетнам, Андрей Иванович?

— Готов, товарищ генерал-майор.

— Вот и отлично. Ваша команда вылетает 4 января. Срок командировки — 12 месяцев. Если повезет, новый 73-й год встретите уже дома. Ну, давай, майор, готовься, с наступающим тебя. Цели и задачи обрисуют на месте, и ты, надеюсь, догадываешься, что это не развлекательная поездка.

Он даже удивился, как быстро влился в коллектив. Во Вьетнаме не было такого понятия — зима. Все двенадцать месяцев были как один. Когда-то больше осадков, когда-то меньше, а бывало, вообще лило неделями. А еще американцы распыляли в небе Вьетнама йодистое серебро и свинец, отчего дожди в отдельных районах хлестали без передышки, что сильно затрудняло передвижения войск и техники, губило посевы, разрушало дороги. Учебный центр под руководством полковника Бахметьева находился на южной окраине Ханоя, готовил личный состав 264-го зенитно-ракетного полка ВНА. Почти три месяца Андрей занимался преподавательской работой — обучал курсантов премудростям наведения ракет на цель. Противник явно издыхал, сказывалось отупение от этой бесконечной войны. Трезвые головы на Капитолийском холме уже понимали, что выиграть войну невозможно, и лучшее решение — выйти из нее с достоинством. В конце марта армия ДРВ начала так называемое «Пасхальное наступление» в Южном Вьетнаме — совместно с местными патриотическими силами. Сайгонский режим слабел, разлагался, он мог держаться только на американских штыках. Армия США тоже испытывала проблемы. Наступление велось по трем фронтам, и довольно быстро удалось захватить несколько провинций. С начала войны это была самая масштабная операция. Упорные бои продолжались месяц. Одновременно шли парижские переговоры о восстановлении мира во Вьетнаме. С одной стороны выступали ДРВ и Временное революционное правительство Южного Вьетнама, с другой — Соединенные Штаты и Республика Вьетнам. Делегации от ДРВ требовался козырь. Реакция Америки была жесткой. В ответ на наступление в Южном Вьетнаме президент Никсон приказал возобновить бомбардировки Северного Вьетнама. Налеты отличались особенным упорством и жестокостью. Бомбили все подряд — военные, гражданские объекты. Били по Ханою, по Хайфону, по приморскому оборонительному району. Тонны бомб сбрасывались на наступающие в южных провинциях войска. Потери с обеих сторон были колоссальные. Наступление на юге захлебнулось, войска перешли к обороне. Налеты не стихали, проводились практически каждый день. «Тебя переводят на боевые позиции, майор, — сообщил в один прекрасный день полковник Бахметьев. — Направляешься в район Ханьхо, там крупный промышленный центр и транспортный узел. Американцы не успокоятся, пока окончательно его не разнесут. Туда переводится дивизион 264-го полка — ты и Овчаров. Зенитной артиллерии в местечке хватает, но она не может работать на средних высотах. Так что берите дело в свои руки. Уверен, ты справишься».

Это было неделю назад, и с этого времени ад не прекращался…

Глава третья

Взрыв подбросил, и что-то хрустнуло в раскладушке. Удар был тупой, словно многотонной чугунной бабой дали по земле. А как прошла дрожь, хлопнул непосредственно взрыв. От такого даже мертвый проснется! Андрей слетел с продавленной раскладушки, судорожно принялся искать сандалии, забыв, что они на ногах. Снова взрыв — совсем рядом. С потолка посыпались пальмовые листья, перекрученные стебли. Взрывная волна пробила стену и качественно ударила по загривку. Который час? Он мельком глянул на часы, благо стрелки светились. Половина четвертого утра, еще не рассвело. Взрывы не смолкали — теперь уже дальше, к северу. Но нет, опять громыхнуло под боком, и пламя сквозь пролом резануло по глазам. Кричали и бегали люди — словно муравьи в разоренном муравейнике. Андрей схватил свою сумку, перекинул ремень через спину — как чувствовал, что возвращаться не придется. Лагерь в джунглях подвергся атаке — кто, с какой стати? Он выбежал наружу — весь всклокоченный, толком не проснувшийся. Половина шалашей была разрушена, горел лес. В том месте, где находился сарай для личного состава вьетнамской армии (настил из досок, циновки, стенки из бамбука), полыхало пламя. Там возились люди, кого-то вытаскивали из-под поваленных деревьев. Вьетнамцы кричали, как галчата. Оказавшись на середине поляны, он стал озираться. В этом квадрате все закончилось. Теперь обстрелу подвергались северные участки района. Но самолеты в небе не летали. Что это было?

— Андрей Иванович, что происходит? — подбежал взъерошенный Газарян в одной сандалии. Парень ошарашенно вертел головой.

— С моря катера атакуют, — выдвинул Андрей единственную правдоподобную версию. — Пробили тамошнюю ПВО, ракетами садят — уж не знаю, по выявленным ли целям или просто так. Собирай наших, Армен, поспали — хватит.

Подбежал вьетнамский офицер, стал что-то частить, махать руками. Языковой барьер встал, как Великая Китайская стена. Всю жизнь Андрей считал, что знаний английского вполне достаточно, чтобы объясниться в любой части света. Мнение оказалось ошибочным. За четыре месяца он выучил только «базовый набор» — слов пятнадцать.

— Чего он хочет? — не понял Газарян.

— Не знаю. Что-то говорит и показывает. Ты еще здесь?

— Ах да, — спохватился Армен и умчался.

Слева занялось пламя, закричали люди. Загорелся замаскированный грузовик, солдаты в дыму что-то лихорадочно сбрасывали с кузова — вроде бы ящики. Хотелось надеяться, что не снарядные! Продолжалась «сорочья ярмарка». Вьетнамцы сбивали брезентом пламя — оно пошло на убыль. Дым над джунглями висел коромыслом. Подбежал Давыдов, растирая слезящиеся глаза:

— Командир, я что-то не понял… Можешь объяснить?

Андрей только отмахнулся. Что не так, где остальные? Недобро кольнуло в груди. Увы, общежития в джунглях не было, ночевали кто где, шалаши для сна были разбросаны вокруг поляны. Справа раздались крики — кричали свои, Газарян и Романчук. Бросились в дым, не сговариваясь, чуть не споткнулись о мертвое тело, которое вытащили вьетнамцы. Останки принадлежали щуплому пареньку, одетому в темно-зеленую униформу. Вся нижняя часть была залита кровью. Слева дымился сарай, на обломках суетились военнослужащие. По курсу — поваленные деревья, там тоже возились люди.

— Командир, сюда… — прохрипел Романчук. — Вадьку Гарина завалило…

Помчались, как на пожар. Имелось же недоброе предчувствие… Шалаш, в котором ночевал капитан Гарин, стоял на отшибе, под кроной мощных деревьев. С ветвей свисали присосавшиеся к стеблям лианы. Развесистое дерево свалило взрывом — прямо на шалаш! Из-под месива бамбука, пальмовой листвы, перепутанных веток паданца доносился стон. Жив! Офицеры набросились на проклятое дерево, дружно схватили, поволокли в сторону, бросили. Потом, мешая друг другу, задыхаясь от волнения, стали отшвыривать обломки. Жар еще не унялся, часть хижины сгорела — очевидно, рвануло рядом, и пламя пошло по кругу. Пострадавший стонал, царапал землю ногтями. Его перевернули на спину, потом схватили под мышки, поволокли на открытое место. Вадим отбивался — словно враги в плен брали. Капитан был полностью дезориентирован, боль в обожженной щеке сводила с ума. Во всем остальном не пострадал! Камень свалился с души. А он продолжал извиваться, пытаяся привстать.

— Лежи уж! — Романчук схватил его за шиворот, пристроил обратно.

Гарин закашлялся, схватился за живот. Выпуклые глаза блуждали в полумраке. На всякий случай его ощупали, пытались проверить пульс…

— Отстаньте, ироды… Вы еще температуру мне измерьте, она явно повышена…

— Фу, цел! — выдохнул Давыдов… — Натерпелись мы с тобой, Вадька…

— Ага, натерпелись они… Ладно, спасибо, мужики, вытащили… — Гарин привстал на колене, его держали с двух сторон. — Не помню ни черта, шибануло круто, потом все посыпалось, огонь в голову прилетел… Что это было, Андрей Иванович?

— Вопрос открытый, Вадим, — Раевский осветил фонарем дрожащее лицо. Ожог не был катастрофой, но кожу прорвало, пузырились волдыри. Впрочем, медицина нынче хорошая, след останется, но ничего страшного. Сметаной бы намазать, только где ее взять — в Москву сгонять?

— Все плохо, командир? — простонал Гарин. — Мне, ей-богу, больно, жжет сильно…

— Подумаешь, обжегся, — неуверенно заметил Давыдов. — Главное, что кости целы. Привстань-ка, дитятко, посмотрим, сможешь ли передвигаться.

— Смогу, отстаньте! Нет, правда, Андрей Иванович, я в порядке. Поболит — перестанет.

— Тем более что все равно женат, — хмыкнул Газарян и на всякий случай отодвинулся. — Для жены и такой сойдешь, а остальным ты и не обязан нравиться.

Вадим прихрамывал, но, в общем, шел. Потом вернулся в норму, побежал вместе со всеми.

Растерзанный лагерь приходил в себя. В характере вьетнамцев отсутствовала склонность к панике и истерии. У этой многострадальной нации был мощный коллективный дух. Огонь уже потушили, мертвых и раненых вынесли из-под деревьев. Попискивала уцелевшая радиостанция. Мужчина с сумкой медика через плечо бинтовал раненого. На севере за гущей джунглей гремели взрывы, но очень глухо, как будто эпицентр событий накрыли гигантским ведром. Андрей поторапливал: выдвигаемся на стартовую позицию! Снова кричал и семафорил вьетнамский офицер, тыкал пальцем, но Андрей лишь отмахнулся. А зря. На выходе из лагеря офицеров поджидало еще одно открытие. От автобуса «ГАЗ‐651» остался обугленный скелет. Пламя съело все, что могло, и угасло. У вездехода оторвало гусеницу, он тоже смотрелся неважно. Рядом со скелетом автобуса прыгал в нервном возбуждении сержант Калинин, хватался за голову, пытался забраться на водительское сиденье — в общем, вел себя неадекватно. Помимо техники пострадавших здесь не было.

— Товарищ майор, хорошо, что вы все целы! — бросился наперерез сержант. — Посмотрите, что стало с нашим автобусом! Кто возмещать будет?

— С Никсона спроси, — огрызнулся Андрей. — У него долларов много, на всех хватит.

— Нет, это просто беспредельщина какая-то… — горячился сержант. — Что творят, сволочи, а мы опять терпим? Сплю себе в кабине, сны всякие вижу… и вдруг как даст по башке, меня аж выбросило… Дальнобойными стреляли, товарищ майор, видимо, из Тонкинского залива — прямо с акватории лупили…

— То есть на автобусе мы сегодня не поедем, — расстроенно почесал затылок Романчук.

— Ты поразительно догадлив, Серега! — сказал Газарян. — Пробежимся, товарищ майор? Нам не привыкать, ведь так?

Этот обстрел не мог быть случайным. Он часть чего-то большего, что еще не наступило, но вот-вот наступит. И место офицеров отнюдь не здесь! Все поняли, побежали на дорогу. Сержант кричал им вслед: а как же я? Бранился с оглядкой Романчук: уж разберись, боец, не маленький! Где командир твоего подразделения? Снова группа месила грязь, люди задыхались. Частично рассвело, уже не приходилось плутать впотьмах. Отстал Гарин, парня качало. К нему метнулся Давыдов, но тот лишь со злостью оттолкнул товарища — сам справлюсь! И снова отстал. Потом просто уселся в грязь и сипел: бегите без меня, догоню, тут всего-то километр…

Снова назревали события. Американцам не сиделось, даже ночь не переждали! Корабельные орудия стреляли по квадрату, координат комплекса они не знали, просто имели информацию, что в районе дислоцирован ЗРК. Огонь уже прекратился, когда военные специалисты выбежали из джунглей. Стартовые позиции почти не пострадали. Взрывом свалило несколько деревьев на опушке, порвало маскировочную сеть на РЛС. Навстречу выбежали растерянные вьетнамцы, что-то зачастили, изображая загадочные пассы. От станции наведения, придерживая спадающие шорты, спешил сержант Сабуров.

— Сейчас скажет, что во время несения службы происшествий не случилось, — пошутил Давыдов.

— Товарищ майор, кажется, пронесло! — сообщил сержант. — Такая вакханалия была… ну, вы знаете. На опушке деревья выстригло, потом в низине гремело, чуть до железки не дошло! Сообщение получили из штаба полка: американцы идут! С баз на Гуаме целая свора поднялась — «Фантомы» и «В‐52»… Несогласованно у них получилось — сначала корабельщики отстрелялись, а теперь эти, с запозданием… Хотели за вами посылать, а вы легки на помине. А где товарищ капитан Гарин? — насторожился сержант, пересчитав прибывших офицеров.

— Задерживается, — буркнул Раевский. — Других новостей не было?

— Ракеты подвезли, товарищ майор. С этим мы сами справились, решили вас не будить…

Свежие боеприпасы — это хорошо… Начало пятого — начинался новый день, пока без осадков, по небу плыла рваная облачность. Ракетный комплекс работал в штатном режиме — специалисты заняли свои места, подтянулся Гарин, прохрипел, что с ним все в порядке. Щеку смазали противоожоговой мазью, прилепили пластырь — товарищи подтрунивали, но не усердствовали. Доложила техническая разведка: «Фантомы» заходят с моря. Их много, идут волнами. Соседи были уже готовы к отражению атаки — удалось связаться с майором Овчаровым, пришел в готовность зенитный полк. В городе Ханьхо надрывались сирены, люди спешно покидали жилища, прятались в бомбоубежищах. Горячился подполковник Коняев в штабе полка: приложить все усилия, чтобы ущерб был минимальным! Город и так достаточно пострадал, куда уж больше! Десятки предприятий разрушены, а это не просто мастерские по пошиву шляп, а оборонные производства государственного значения!

— Товарищ подполковник, вы уверены, что не следовало проводить передислокацию? — кричал в трубку Раевский. — А если американцам известны наши координаты?

— Если бы да кабы, майор! — выругался Коняев. — Сражайтесь с противником там, где вас поставили! Риск существует всегда, надеюсь, он минимальный! Что ты хочешь от меня, Раевский? Место дислокации определяют вьетнамцы, новых пожеланий мы не слышали. Твой комплекс неплохо замаскирован, и куда его везти, если вся местность открытая? Ты должен начать стрельбу в любую минуту, а сколько времени потребуется на перевод в походное положение и наоборот? Часа три?

— Могли бы за полтора управиться, товарищ подполковник…

— Не рассуждай мне тут в сослагательном наклонении. Работай, майор, удачи…

И снова нервы на пределе, напряжение, концентрация… Погода играла на руку, облака рассеялись. «Фантомы» шли на высоте пять километров. Опасный самолет, высокоскоростной, маневренный, в полной мере оправдывает свое название. Рекорд высоты полета — 30 тысяч метров, рекорд скорости — почти 2600 километров в час! Для противодействия зенитным ракетам американцы применяли средства радиоэлектронного подавления, но эти преграды советские ракетчики научились обходить. Ракет тратили больше, но это не самое страшное. Огонь открыли далеко на подлете, две ракеты ушли в небо. Газарян разочарованно взвыл: мазилы! Но боевой порядок нарушили, самолеты разбросало по высотам. Снова захват цели, единичный пуск. Попался, голубчик! Подбитый самолет выпал из-под разреженных облаков, какое-то время пилот пытался сохранить курсовую устойчивость, но оставил эти попытки. Из-под крыла потянулся дым. Сработали катапульты, два купола парашютов взмыли в небо, а самолет вошел в штопор и вонзился в землю где-то за возвышенностью на востоке. Дружно взвыли все, кто это видел, бросали в небо автоматы, головные уборы. Вьетнамцы народ непосредственный — каждой маленькой победе радовались, как большой. Взмыли ракеты с позиции Овчарова — еще один «Фантом», кувыркаясь, полетел к земле, рухнул с оглушительным взрывом. Попадание — в районе кабины, пилоты не то что выскочить — почувствовать ничего не успели. Снова две ракеты с ЗРК Раевского — пламенный привет от трудового советского народа презренным империалистам! Мимо! Не дошел привет до адресата! Раевский торопился — самолеты резко шли на снижение, еще немного, и выйдут из зоны поражения. Опять работал Овчаров. Теперь визуально наблюдали атаку — самолеты выходили из зоны облачности. Задымился ведущий «Фантом», стал терять высоту. Пилот прикладывал титанические усилия, чтобы не упасть. Машина эффектно прошла над землей, поднялась на пару сотен метров, скрылась, окутанная дымом, за возвышенностью на востоке. «Пуск!» — скомандовал Раевский. Дернулась пусковая установка, выплевывая тяжелую ракету. Ведомый получил под брюхо, задымился! Он тоже отвалился от компании, отправился вниз какими-то ломаными зигзагами. Выпрыгнул лишь один член экипажа, второй, должно быть, потерял сознание. Еще один факел расцвел в седловине между холмами. Мелкие фигурки бежали по полю на другой стороне железной дороги — вьетнамские пехотинцы бросились отлавливать парашютиста. Это было их излюбленным занятием…

— Получили, фантомасы хреновы! — веселился Газарян.

Пусковые установки опустели. Проводить перезаряжание во время боя категорически запрещалось, и члены боевых расчетов нырнули в ямы-убежища, вырытые у каждой кабины. Эти подземные склепы, возведенные вьетнамскими работягами, были просторны, имели лестницы, а сверху закрывались стальными щитами. Но пока не назрела необходимость прятаться — самолеты шли на город. Американцы потеряли треть своих машин, но отступать не собирались. ЗРК Овчарова выдал последний залп, сбив еще один «Фантом». Остальные снизились на критическую высоту, шли на город развернутым строем. Открыли огонь зенитные орудия. Еще один «F‐4» словно споткнулся, ушел в сторону, окутанный дымом, начал рывками набирать высоту, разворачиваться. До него уже никому не было дела. Зенитные батареи работали с предельной частотой, пытаясь остановить штурмующие город самолеты. Но часть «Фантомов» все же прорвалась к Ханьхо. Стремительно снижался, переливаясь в солнечных лучах, штурмовик со стреловидными обводами, раскрылся люк, посыпались бомбы. Они падали, кувыркаясь, выстраивались в какую-то жутковатую цепь. Городские окраины утонули в разрывах. Сложился, словно картонный, трехэтажный жилой дом, посыпались обломки. Рухнул соседний — поднялась гора пыли и пепла. Пара бомб упала на железнодорожную станцию. Взрывались остатки производственных корпусов под горой. Утонул в разрывах мост «Зуб Дракона» — снова ему досталось. В текущей ситуации ракетчики были бессильны — просто наблюдали за событиями. Большинству населения удалось укрыться. Отбомбившись, самолеты уходили ввысь, шли на разворот. Ствольная артиллерия вела огонь — теперь на догонных курсах. Самолеты рассыпались, терялись в небе и черными точками пропали на востоке, стрелять по ним было бессмысленно — восходящее солнце слепило глаза. В районе моста развеялся дым. «Зуб Дракона» стоял целехонький! И это не могло не радовать — особенно вьетнамцев, они злорадно смеялись, грозили кулаками пустому небу. А на железнодорожной станции горели здания, доносился рев пожарных машин…

— Раевский, перезаряжайте! — орал в трубку всезнающий Коняев. — У вас есть полчаса! Эскадрилья «В‐52» уже в воздухе!

Новость была отвратительной. Мурашки поползли по коже. «Летающие крепости» были самым опасным оружием массового поражения в этой войне. Действовали на высотах до 15 километров, могли нести разные виды вооружения. Основная задача, для которой разрабатывался этот дальний бомбардировщик, — доставить две термоядерные бомбы огромной мощности до любой точки Советского Союза. Перезарядить успели — получаса хватило. Тяжелые ТЗМ уползли в свои укрытия. А вот на перекур времени не хватило, надвигалась стая стервятников.

— Ого, товарищ майор, — пробормотал впечатленный Газарян, — в особо крупном размере идут. Ну ничего, мы всегда гостям рады, встретим по-людски…

— А ну-ка, отвали! — сказал Андрей, оттирая подчиненного плечом. — Сам постреляю. Уйди, говорю, Армен! И не смотри на меня как кот, которого согнали с дивана!

Последующие полчаса измотали до крайности. Шесть тяжелых бомбардировщиков в сопровождении постановщика помех шли на Ханьхо. Отметки целей прыгали, будто пьяные, по экрану. Исчезали, появлялись совсем в другом месте. Иногда экраны целиком покрывались рябящей штриховкой, и в эти мгновения требовались выдержка и хладнокровие. Только не сорваться, не загубить все дело! Андрей терпеливо ждал появления мишеней — и они непременно появлялись! Бомбардировщики шли развернутым строем, сохраняя интервал. Это не имело значения, уловки американских пилотов мало впечатляли. Захват цели, удержание, недолгое сопровождение! Газарян ассистировал по второму каналу. Залп из двух ракет, когда до цели осталось километров десять! Он почти не дышал, уверенно вел ракету, удивляясь собственному спокойствию. Первая ЗУР ушла в «дырку» — обидно, да и шут с ней. Вторая попала в брюхо в районе хвостовой части. Бомбардировщик словно в яму провалился, нос самолета резко ушел вниз, а хвостовая часть окуталась дымом. Огромная пятидесятиметровая махина стремительно пошла вниз под углом в сорок пять градусов. Посыпались члены экипажа, все пятеро: командир, пилот, штурман, операторы РЛС и радиоэлектронной борьбы. Высота была приличная, и какое-то время они не раскрывали парашюты, парили в воздухе. Их поджидала нелегкая посадка — в густые джунгли, где вряд ли имелись открытые участки для приземления…

Самолет тоже упал, не долетев до города несколько километров. Дрогнула земля, загуляли раскаты. Так и земля способна разверзнуться, когда на ней взрываются тридцать тонн бомбового вооружения… Второй залп — еще одна «летающая крепость» отклонилась от маршрута, стала падать. Члены экипажа стали выпрыгивать из самолета. Армен Газарян бормотал под нос: скоро их в джунглях целая армия сбитых летчиков соберется, можно партизанское движение организовывать…

Третий залп из двух ракет… увы, миллионы народных денег в пустоту. Американцы усердно ставили помехи, и несколько самолетов все же прорвались к городу. Взрывы катились по Ханьхо, будто огненная колесница. Город пропал из вида за густым дымом. Пилоты усердно вырабатывали боезапас — дорвались-таки! Позиции Раевского остались в стороне — самолеты к ним не шли, обрабатывали более серьезные цели. Боевые расчеты высыпали на улицу, растерянно смотрели, как город превращается в груду развалин. Но зенитчики еще сопротивлялись — ствольная артиллерия вела беглый огонь. К сожалению, защитникам города не повезло. Четыре бомбардировщика утюжили цели, и оставалось только смотреть на эти безобразия. Завод под горой превратился в жалкое зрелище, но его продолжали оборонять зенитные батареи. В центре Ханьхо рушились дома. Снова потерялся мост «Зуб Дракона», в том районе висел густой дым — словно одновременно активировали тонну дымовых шашек. На связи был майор Овчаров, извещал сорванным голосом: «Не наш сегодня день, Андрюха! Не устояли, хотя держались до последнего! Бомбы накрыли ЗРК! По крайней мере, три штуки взорвались на стартовых позициях, повреждена РЛС, хотя и не фатально — можно починить, но не в таких же условиях! Повреждена транспортно-заряжающая машина, разбило кабину станции наведения, но аппаратура вроде функционирует. В группе наших специалистов — двое раненых, слава богу, несерьезно, одному плечо осколком зацепило, другой контужен на всю голову, но какие-то знаки подает, даже улыбается. У вьетнамцев четверо погибших, трое раненых — одному ногу оторвало, кричит так, что сердце сжимается, он явно не жилец, здесь в округе ни одного операционного стола… Мост подорвали, Андрюха! Столько лет стоял, а именно сегодня подорвали! Весь центральный пролет — в куски… Вы там держитесь, мужики, мы, похоже, вышли из игры…»

Дым рассеялся, и предстали на обозрение скорбные остатки «вечного» моста. Наглядное подтверждение тому, что не существует в мире ничего вечного. Хватались за головы вьетнамцы из обслуги ЗРК, у людей на глазах стояли слезы. Мост служил символом стойкости и непобедимости — а теперь вдруг что-то пошатнулось, пошло не так. Покалеченный мост выплывал из пелены дыма. Средняя опора надломилась, пролеты сползли в воду, и теперь он напоминал какой-то жутковатый трамплин. Смотреть на это не хотелось. Но зенитчики сделали все, что смогли. Самолеты, отбомбившись, развернулись на севере по широкой дуге, — выходили из боя. Минут через десять они пройдут краем береговой полосы — и на базу в Гуам с чувством выполненного долга…

Впрочем, не все — один из самолетов вдруг сменил направление, он возвращался к городу! Очевидно, не весь боезапас исчерпал, решил облегчиться, прежде чем «откланяться». Он шел на малой высоте, недоступной для ракет ЗРК. Хотя все равно пусковые установки были пусты! Бомбардировщик шел над городом, угрожающе рос в размерах. Казалось, он направлялся на позиции Раевского! Снизившись на критическую высоту, стал стремительно приближаться. Заволновались вьетнамцы, что-то гортанно выкрикнул офицер. Все в укрытия! Всполошилась сирена. Люди бросились к убежищам. «Командир, валим отсюда, сейчас накроет!» — страшным голосом выкрикнул Давыдов. Андрей попятился. Но что-то подсказало, что по стартовым позициям «Боинг» стрелять не будет — они хорошо замаскированы, визуальное обнаружение невозможно. Или же он что-то не понимал, продолжал свято верить в защищенность своих людей?

Интуиция не подвела. До опушки тропического леса бомбардировщик не добрался. Что творилось в голове у пилотов? Возможно, отказали нервы, и обстреляли совсем не те мишени, что планировали. Хлопали зенитки, дислоцированные на южной окраине, воздух покрылся облачками разрывов. С самолета работала скорострельная пушка, включились крупнокалиберные пулеметы. Бомб в брюхе, к счастью, не осталось. Шквал огня накрыл дома на южной окраине города, дымящиеся склады на железнодорожной станции. Снаряды взрывались фактически на позициях зенитчиков. Но батареи продолжали вести огонь — о стойкости вьетнамских солдат и офицеров можно было слагать легенды! И они добились своего: снаряд, отправленный в небо почти вертикально, поразил брюхо бомбардировщика! Огромная «рукокрылая» машина словно зависла на миг в воздухе, качнула непропорционально развитыми крыльями. Все это происходило рядом, в каком-то километре! Люди застыли, завороженные зрелищем. Сноп дыма вырвался из нижней части фюзеляжа, машина улеглась на правое крыло и по дуге пошла вниз. Она неслась прямо в глаза. Вокруг Андрея кричали люди, свистел Газарян, охваченный каким-то бесшабашным экстазом. Две точки отделились от самолета, закачались в воздухе. Остальные не успели выпрыгнуть. Членам экипажа пришлось почти сразу раскрыть парашюты — иначе разбились бы в лепешку. Самолет, потерявший управление, с диким ревом, испуская струю дыма, прошел над головами ракетчиков, исчез за деревьями, и секунд через пятнадцать дрогнула земля. Он по касательной вошел в джунгли и взорвался где-то за лагерем. Вьетнамцы закричали от радости — эмоции хлестали через край.

Советские офицеры участия в общем веселье не принимали, их лица были какие-то постные, мучнистые. Ко всему привыкли, и смерть, невзирая на обещанную безопасность, частенько заглядывала в гости. Романчук почесал голый живот, пожал плечами. Саня Давыдов выудил сигареты из кармана шорт, стал чиркать спичками, которые даже во Вьетнаме имели вредную привычку не зажигаться. Газарян бормотал про «царствие небесное», хотя, с его просвещенной точки зрения, проклятые империалистические вояки такого не заслуживают. Парашютисты опускались на развалины завода под горой. Это было фактически рядом! Они парили в воздухе на расстоянии метров пятидесяти друг от друга. Их четко видели на фоне дыма, накрывшего город. Извивалось туловище в летном комбинезоне — пилот энергично тянул стропу, чтобы не упасть в дымящиеся руины, ощетинившиеся острозубыми обломками.

В поле зрения возник сержант Сабуров в смешных «расклешенных» бриджах. Он с интересом воззрился на небо, освободившееся от американского присутствия.

— Сабуров, Романчук, Гарин! — крикнул Андрей. — Перезарядить комплекс!

Особого приглашения не требовалось, забегали расчеты. Время для зарядки имелось — едва ли за опустошительным налетом сразу последует другой. Волновались солдаты вьетнамского взвода, тыкали пальцами в парашютистов. Вился кругами вокруг Раевского товарищ Динь, что-то выкрикивал. Целое отделение, увешанное амуницией, сорвалось с места, покатилось с горки. Вьетнамцы отличались какой-то дьявольской выносливостью — могли совершать стремительные марш-броски, а потом эффективно вести бой, не испытывая нужды в отдыхе. Кучка людей бежала по склону, иногда кто-то вскидывал «калашников», стрелял. Первый парашютист, болтая ногами, опустился в проезд между разрушенными корпусами. Изогнув позвоночник, он вытащил из кобуры пистолет, потом сунул обратно. Пара мгновений, и он исчез за грудой обломков. Автоматчики развернулись в цепь, приближаясь к заводу, форсировали битую кирпичную изгородь. Второму не повезло, как он ни старался избежать неудачного приземления. Парашют зацепился за наклонившийся столб электропередачи, и летчик повис. Он совершал энергичные телодвижения, орудовал стропорезом, а когда сорвался вниз, высота оказалась приличной, он сломал ногу и закричал так, что слышно было даже людям с горы. Потом выполз, волоча за собой перебитую конечность, задел оголенный провод высокого напряжения. Наблюдать за этим было неприятно, человек какое-то время бился в судорогах и затих.

Подразделение бойцов ВНА шло по заводу, избегая опасных участков. Выживший пилот избавился от парашютного хозяйства, выбежал в узкий проезд и попятился, обнаружив перед собой дюжину свирепых лиц. Он произвел несколько выстрелов из пистолета, кинулся обратно, закричал от боли, подвернув ногу. Солдаты никого не потеряли, заходили с флангов, стреляли для острастки, получив приказ взять летчика живым. Фигурки людей скользили по развалинам. Два бойца вбежали в узкий переулок, отрезав пилоту путь к отступлению. Тот метался по руинам, пытаясь найти лазейку. Стучали короткие автоматные очереди.

— Загнали в угол, — прокомментировал Газарян. — Интересно, что он будет делать, товарищ майор? Покончит с собой?

— Не думаю, — пожал плечами Андрей. — Это не в их традициях, слишком любят жизнь. Сдастся в плен, будет качать права, требовать уважительного отношения к своей персоне.

Так и вышло — летчик прекратил сопротивление, выбросил пистолет и вышел из-за угла с поднятыми руками. Он что-то кричал, используя несколько зазубренных вьетнамских слов. К пилоту подбежал боец, ударил прикладом в зубы. Американец покачнулся, упал на колено. Солдат опять занес приклад, но не стал добивать, повинуясь окрику командира. Подбежали остальные, летчику вывернули руки, заставили встать на колени. Потом схватили за шиворот и, награждая тумаками, погнали к выходу с завода.

Когда процессия возникла на вершине холма, процесс заряжания ТЗМ шел полным ходом. Но появление чужака без внимания не осталось. Собралась толпа, вьетнамцы глухо роптали, с ненавистью смотрели на заклятого врага. Андрей же поймал себя на мысли, что не испытывает никаких эмоций, помимо любопытства. Отношение к пойманным янки с вьетнамской стороны было предельно суровым. Их не расстреливали, если пленные не оказывали сопротивления, но избить могли от души, а потом гноили годами в ямах, лишая элементарных удобств. В далеком 66-м году власти ДРВ инициировали так называемый «Ханойский парад» — с целью показать миру пленных американцев. Их провели по центральной улице вьетнамской столицы, что стало ошибкой. Население отреагировало крайне эмоционально — на пленных набросилась толпа, в драке досталось и охране. Синяков и ссадин было не счесть. Пленных с трудом удалось увести, и с тех пор власти зареклись устраивать подобные мероприятия — слишком яростен народный гнев. Пилота затолкали на холм, он был бледен, облизывал губы. Форменный комбинезон висел клочьями, мужчина прихрамывал. Ему было меньше тридцати, светлые волосы, еще недавно аккуратно уложенные, стояли торчком. Челюсть распухла, под глазом красовался роскошный фонарь. Он встал по окрику, долго не мог отдышаться. Андрей равнодушно разглядывал его. Обычный парень, ничего отталкивающего во внешности, даже способен вызвать жалость — у того, кто не в курсе им содеянного. Старший в команде выступил вперед, отдал честь, начал объяснять на чудовищном русском языке, что и как. Раевский сделал знак: не надо, все понятно. Подходили люди, молча стояли. Пилот физически чувствовал исходящую от них ауру, опустил голову.

— А что, орел! — оценил Давыдов. — Настоящий американский ас. Летал, стрелял…

— Теперь бычки стрелять будет, — усмехнулся Газарян. — Причем так долго, что пожалеет, что выжил.

— Увы, — пробормотал Андрей, — возможно, он легко отделается. Если переговоры в Париже увенчаются успехом, американцы встанут в позу: из Вьетнама уйдем, но всех наших будьте добры вернуть. Вьетнамцы согласятся на эти условия. Но ничего, пока суд да дело, он еще натерпится, вкусит прелести вьетнамского плена.

Американец медленно поднял голову, обвел взглядом советских специалистов. Слабый огонек надежды блеснул в глазах. Возможно, он впервые видел русских, но чем по большому счету они отличались от американцев? Пилот сглотнул, неуверенно пробормотал:

— Рашенз?

— Рашенз, рашенз, — подтвердил Газарян. — Только легче тебе от этого не будет.

Американец ни слова не понял, но лицо его немного посветлело. По крайней мере, сразу не расстреляют, не отдадут на растерзание разгневанной толпы.

— Представьтесь, мистер, — попросил Андрей. Язык международного общения он знал не в совершенстве, но лучше, чем все остальные.

— Первый лейтенант Джеффри Карлсон… — откашлявшись, представился пилот. — Командир экипажа…

— Ну, здравствуй, Карлсон, не сработал сегодня моторчик? — проворчал Раевский. — Откуда будете, мистер?

— Я родом из штата Коннектикут, город Бриджпорт…

Ну что ж, хороший белый штат. Маленький, но экономически развитый. И чего не сиделось дома?

— Кто спрыгнул вместе с вами, мистер Карлсон?

— Это был наш штурман Алан Грисби, старший уоррент-офицер 4-го класса… Я не знаю, что с ним случилось, мы приземлились отдельно друг от друга… — Пилот сделал попытку обернуться, но увидел перед собой свирепое азиатское лицо и отшатнулся.

— Не надо резких движений, мистер Карлсон, ради вашей же безопасности. К сожалению, порадовать вас нечем, ваш товарищ оказался не дружен с электричеством, его обугленное тело осталось на заводе. Судьба остальных ваших сослуживцев — тоже не предмет для зависти. Боюсь, после крушения от них вообще ничего не осталось.

У пилота задрожала нижняя губа, обросшая легкой щетиной. Он изо всех сил пытался сохранить самообладание.

— Откуда вы летели?

— Наша база ВВС — в местечке Лаймрок, на острове Гуам…

— Кто командует войсками, сосредоточенными на базе?

— Бригадный генерал Лесли Шерман… Послушайте, мистер… — Пленный с надеждой посмотрел в глаза советскому офицеру: — Что со мной сделают эти люди? Они могут сохранить мне жизнь?

— Обернитесь, мистер Карлсон, посмотрите на город. Любезные вьетнамские военные не будут возражать.

Летчик медленно повернулся. Он мрачно смотрел, как над городом плавают клубы дыма, смотрел на разрушенный мост, на горящую железнодорожную станцию. Кожа натянулась на бледном лице.

— Зрелищно, мистер Карлсон? Никак не получается делать добро? Может, и пытаться не стоит? За несколько дней вы и ваши сослуживцы уничтожили несколько тысяч ни в чем не повинных мирных жителей — и я уверен, что многие люди вокруг нас потеряли по вашей милости родных и близких. Не советую смотреть им в глаза. Хотите сказать, не понимали, что вместе с военными объектами бомбили жилые кварталы?

— Но я выполнял приказ… — Летчик на глазах превращался в привидение.

— И это освобождает вас от ответственности?

— Но это война…

— Неужели? Что ж, с таким мировоззрением долго в плену не протянете. Советую быстрее избавиться от предрассудков и вашей пропагандистской дури, их вряд ли оценят ваши надзиратели. Сочувствую, мистер Карлсон, вас поджидают непростые времена. Хотя, если честно, я вам нисколько не сочувствую.

— Надо же, человек с тяжелой судьбой, — театрально вздохнул Газарян. — Карлсон, блин, улетел, но обещал вернуться. Такую фамилию, гаденыш, испортил…

Мультфильм про Малыша и Карлсона шел на экранах страны четвертый год. Недавно сняли продолжение, и оно пользовалось бешеным успехом — не меньше, чем «Ну, погоди» и серия советских мультфильмов про Винни-Пуха.

— Товарищ Фо Хой, отвезите его в комендатуру, — вежливо попросил Андрей. — А потом пусть переправят к его коллегам под Ханой.

Переводчик тут же передал его слова, и командир охранного взвода вытянулся по швам, козырнул. Летчика схватили под руки. На свою беду, он непроизвольно дернулся, и вьетнамцы сразу зароптали — они и так с трудом сдерживались. Выскочил вперед худощавый солдат с дрожащим лицом, ударил Карлсона в скулу. Американец качнулся, изменился в лице. Подбежал еще один, хлестнул по затылку. Еще мгновение — и бросилась бы вся честная компания. Офицер не спешил осаживать своих подчиненных, выжидающе поглядывал на советского майора.

— Прекратить! — опомнился Андрей.

Офицер спохватился, разразился гневной руладой. Солдаты неохотно подчинились. Пленный едва стоял. По губе стекала кровь. «А ведь так и не понял, за что, — подумал Раевский. — Что он видит из кабины своего самолета? Нажимает кнопки, работает рычагами. Он даже не отвечает за выброску бомб и орудийно-пулеметный огонь. Любуется видами с высоты, наслаждается полетом, а представление о войне имеет самое схематичное. Такие не задумываются, что происходит внизу, когда открывается бомбовый люк…»

Вьетнамцы погнали пленного к КПП, награждая затрещинами. Новая жизнь начиналась для американского гражданина…

Перезаряжание комплекса провели за двадцать пять минут. Шесть ракет на пусковых установках были готовы к бою. Но ночь прошла спокойно, хотя люди не смыкали глаз. Поступали сводки: на военно-воздушных базах США отмечается нездоровая активность, самолеты взлетают практически постоянно: «Фантомы», «сто пятые», бомбардировщики «В‐52», «Дугласы А‐1», истребители палубной авиации с авианесущих крейсеров в Тонкинском заливе… От напряжения слезились глаза, от жары и недосыпания начинались галлюцинации — приходилось постоянно встряхиваться, обливать себя водой. В туалет практически не ходили — вся влага выходила с потом. Андрей разрешил своим людям спать по часу — по очереди, но это оказалось форменным надувательством. Не успеешь уронить голову, как уже толкают, чего-то хотят.

На многострадальный Ханьхо за ночь не упала ни одна бомба. В городе продолжали выть сирены, военные и гражданские разбирали завалы, искали выживших. Среди пострадавших было много детей — что вызывало еще большую ярость. На позициях Овчарова полным ходом шли восстановительные работы. Комплектующие к ЗРК прибывали из Союза непрерывным потоком — поступали готовые к работе узлы и агрегаты. Поставки шли в основном через Китай — тяжелые транспортники с военными грузами могли совершать в сутки по два-три рейса. Дефицита вооружения вьетнамские зенитчики не испытывали…

Офицеры сновали привидениями и отвратительно себя чувствовали. Знали бы, что так произойдет, хоть выспались бы! Основной удар этой ночью нанесли по Ханою, Хайфону и некоторым объектам в приморской полосе. Коллеги из столицы сообщали: в городе разрушено несколько объектов, полностью уничтожен аэродром вьетнамских ВВС. Три офицера получили ранения, у одного — тяжелое. Система ПВО сбила восемь самолетов. Утром снова началось — теперь уже над Ханьхо, где, по мнению американских стратегов, остались незавершенные дела. Так и было — бомбежки последних дней принесли немало ущерба, но не повлияли на боеспособность вьетнамской армии. Последующие двое суток выдались самыми тяжелыми. Снова бессонные дни и ночи, моральное и физическое напряжение, полная отдача. «Фантомы» и «F‐105» налетали внезапно, словно из ниоткуда — спешили сбросить груз и поскорее убраться. В систему ПВО Северного Вьетнама они давно поверили. Далеко не все пилоты возвращались на базы. Потери американских ВВС в живой силе и технике росли постоянно. Но налеты продолжались. «Фантомы» весь день бомбили район, нанесли серьезные повреждения железнодорожной станции, провели точное бомбометание на армейских складах к северо-западу от города. На мосту «Зуб Дракона» даже под бомбежками трудились ремонтные бригады, работал плавучий автокран. Путевые рабочие тоже несли потери — но вместо выбывших бригад на дрезинах подходили новые. Один из «Фантомов», идущих на мост, загорелся в воздухе. Самое удивительное, что в него никто не стрелял — замкнуло электрическую цепь. Самолет рухнул севернее моста. Нелепых происшествий с «F‐4» было предостаточно: заводской брак, неподходящие условия, человеческий фактор. На первых порах эти самолеты использовались как перехватчики, затем их стали применять для наземной поддержки южновьетнамских войск, позднее превратили в истребители-бомбардировщики и бросили на ликвидацию объектов инфраструктуры. В июле 67-го произошла серьезная катастрофа над Северным Вьетнамом. Летчики обнаружили колонну грузовиков и стали выполнять боевой заход, обстреляли колонну неуправляемыми ракетами. На втором заходе ведомый вдруг взорвался в воздухе. Что произошло — осталось загадкой. Обломки самолета рухнули в джунгли. Прах членов экипажа благополучно развеялся по ветру. В тот же месяц случилось происшествие на авианосце «Форрестол» в Тонкинском заливе. Случайно прыгнуло напряжение в цепях стоящего на палубе «Фантома», произошел самопроизвольный пуск ракеты «Зуни» из подкрыльной кассетницы. Ракета перелетела палубу и ударила в топливный бак готового к полету штурмовика «А‐4». Бак сорвало с крыла, выплеснулось и загорелось топливо. Жар стоял такой, что стали взрываться баки других самолетов — а их на палубе столпилось предостаточно. Сдетонировали бомбы, пробили отверстия в бронированной палубе, и горящее топливо потекло внутрь. В результате погибли 130 человек, еще больше были ранены. Американцы потеряли 21 самолет, а авианосцу потребовался долгий и дорогостоящий ремонт. Дым пожара от авианесущего крейсера был виден на многие километры. На этом происшествия с авианосцами не закончились. И снова виновным оказался «Фантом». Очередной неконтролируемый пуск ракеты — теперь уже на корабле «Энтерпрайз» в том же заливе. Сценарий аналогичный — поражение топливного бака «А‐4», сильный пожар, а в дополнение — фейерверк из «Зуни», которые хаотично разлетались во все стороны. Погибли 27 летчиков, несколько сотен получили ранения. Сгорели 15 самолетов, включая семь «Фантомов»…

На второй день в небе объявились вьетнамские «МиГ‐21». Перехватчики работали слаженно, сами потеряли три машины, но и сбили ракетами «воздух — воздух» четыре или пять самолетов. Пилоты покинули кабины, а потом специально организованные поисковые группы бегали по джунглям, искали незадачливых американцев. ЗРК в этот день выпустил 18 ракет, из них было пять попаданий. Росло количество сбитой техники, разбросанной по району. Пошучивал Газарян: эх, сюда бы советских пионеров — весь этот металлолом собрать…

В небе Вьетнама в эти дни было жарко. Происходило что-то странное: пехотные подразделения армии США постепенно покидали страну, но одновременно проходило усиление авианесущей группировки. Командование не жалело ни бомб, ни самолетов. Потери живой силы тоже не имели значения. В паузах между налетами поступил приказ из штаба ЗРП от подполковника Коняева: противник вычислил координаты ЗРК, требуется срочная передислокация! То, что позиции выявили, уже почувствовали: один из «сто пятых» сменил направление, прошел на бреющем полете и «облегчился» в том месте, где джунгли переходили в холмистую равнину. Две бомбы взорвались на позициях ракетного комплекса. Резервная ТЗМ получила повреждения, несовместимые с жизнью (хорошо еще, что резервная), погибли трое вьетнамцев из обслуги, а Вадим Гарин, в добавление к обожженному лицу, обзавелся контузией. Минут десять он сидел под кустом, держась за голову, никого к себе не подпускал (особенно с санитарной сумкой), шептал, что ничего не видит, не слышит, не соображает, но это скоро пройдет, и он триумфально вернется в строй. Капитан Гарин действительно вернулся в строй, но с этого момента стал задумчивым и пугался даже собственной тени…

Контузионный невроз, как следствие воздействия ударной волны, был не редкостью. Гарину еще повезло, иным доставалось больше. Самые невезучие впадали в кому, другие теряли сознание — на пять минут, на сутки, на неделю. Терялся слух, зрение, утрачивался дар речи — а впоследствии очень трудно восстанавливался. Удар воздушной волны мог вызвать нарушение психики. Люди мучились головными болями, тошнило, рвало, были нормой головокружения, больные теряли память, быстро уставали, испытывали повышенную раздражительность…

Новую позицию вьетнамские товарищи выбрали к западу от города, где еще остались не обработанные авиацией объекты: пара замаскированных аэродромов, запасной командный пункт, оснащенный новейшей техникой связи, крупное подземное нефтехранилище. Возможность для маскировки имелась — местность сложная, озера, лесистые участки. Работали оперативно — пока не поступила информация о новом подлете. На первых порах, согласно нормативам, время свертывания и развертывания комплекса составляло шесть часов. Сюда входила работа со всеми элементами: антенный пост, кабина станции наведения с настройкой аппаратуры, дизельная электростанция, станция разведки и целеуказания, шесть пусковых установок. Жизнь вносила коррективы. Позднее это время сократили до четырех часов, а уже в шестидесятые годы — довели до 2 часов 20 минут. На учениях, на соревнованиях между подразделениями даже этот норматив многократно перекрывался — ракетчики работали как факиры, свертывали и разворачивали комплекс за 30–40 минут! Самое сложное — антенный пост и пусковые установки. А дальше дело техники — накрыть маскировкой, соединить все боевые элементы кабелями — для централизованного обеспечения электроэнергией, обеспечить синхронную связь систем наведения…

Операция по переводу в походное, а затем в боевое положение заняла чуть больше двух часов, включая получасовой переезд. Все расчеты работали на пределе. Плотный учебный график приносил плоды — вьетнамцы трудились, как пчелы. Среди них было много способных ребят — даже выпускники технических вузов и средних специальных заведений. В 65-м году Советский Союз принял на безвозмездной основе десять тысяч молодых людей из Вьетнама — для обучения в советских заведениях военным специальностям. Студенты учились на совесть, корпели над лекциями, бились на практических занятиях. Впоследствии выпускники вливались в командный состав ВНА, становились специалистами в авиатехнике, в системах ПВО, именно они превратили вооруженные силы ДРВ в одну из самых эффективных армий мира…

Разведка не подвела — старые позиции противник выявил. Бомбардировщик «В‐52» прошел на бреющем полете, из люка посыпались бомбы. Взрывы валили деревья, выдирали пласты земли, выворачивали наизнанку уже никому не нужные подземные убежища. Для ввода в заблуждение оставили пару муляжей ракет — и пилоты повелись! Бомбардировщик, закончив работу, с достоинством удалился. Люди выходили из укрытий, озадаченно смотрели, как в полутора километрах к юго-западу на опушке разгорается пожар. Именно там три часа назад стоял ракетный комплекс!

— Вот черт, — почесал макушку Газарян и честно признался: — Даже не знаю, что сказать, товарищ майор. Ни одна шутка в горло не лезет…

— А если не лезет, то стой и молчи, — проворчал Андрей. — Самое время задуматься над насущными жизненными вещами. Что так побледнел, клен мой опавший? Пустяки, дело житейское, как сказал бы наш друг Карлсон…

Начавшийся дождь потушил пожар в джунглях. Но не смог остановить налет «Скайхоков», поднявшихся с палуб авианосцев в Тонкинском заливе. «А‐4» налетели на город — шли небольшими звеньями, пакостили, уходили, прилетали следующие. За сутки ЗРК Раевского сбил два самолета, столько же восстановленный комплекс Овчарова — он тоже сменил позицию. Это остудило головы американским военным — в них закрадывались страшные подозрения, что ЗРК в районе Ханьхо вовсе не уничтожены, как им было подано на блюде! Но пилоты упорно отрабатывали свои задания, шли на город, не считаясь с потерями…

Люди работали как роботы, не замечали пройденного времени. Спали урывками, а большей частью вообще не спали. Вьетнамские снабженцы подвозили еду — ели суп из концентратов, консервы, вездесущий вьетнамский рис — главный продукт питания в Юго-Восточной (и не только) Азии. Рис уже вызывал тихое бешенство. Андрей и в Союзе был не в восторге от данного продукта, а здесь он его просто возненавидел. Вьетнамцы же ели рис постоянно, и не потому, что больше нечего, а потому, что нравилось! Вьетнамец мог прожить без риса день, мог прожить два, но потом начиналась ломка, человек впадал в глухую меланхолию, испытывал нервозность…

17 мая был самый трудный день. Разведка доложила: американское командование склоняется к мысли прекратить налеты. Свои задачи авиация выполнила: нарушены линии коммуникации и пути снабжения между Севером и Югом, нанесен урон инфраструктуре ДРВ, оказано воздействие на северовьетнамскую делегацию в Париже. Потери не в счет — самая мощная экономика в мире их даже не почувствует, а погибшие летчики станут национальными героями. Дальнейшие удары отправятся в пассив — всему нужна мера. В выводах аналитиков имелись резоны, но к 17 мая налеты только участились.

— Имею недобрые предчувствия, товарищ майор, — сообщил Газарян, наблюдая, как по экрану радара ползут четыре точки (разведка известила, что это две «летающие крепости» в сопровождении пары истребителей прикрытия). — В нашу сторону идут, от города отворачивают. Хотите, поделюсь с вами предчувствиями?

Свои девать было некуда! ЗРК стрелял залпами — по две ракеты. Один бомбардировщик пропал с экрана, аппаратура донесла: цель ликвидирована! Где он упал, мало беспокоило, главное, что не на голову. В воздух поднялись вьетнамские истребители-перехватчики. Вполне вероятно, что экипажи были советские, но об этом история умалчивает. «МиГи» шли на перехват, сцепились с самолетами прикрытия. Крылатые машины носились в небе, как стрижи, трассирующие очереди вспарывали воздух. «МиГ» потерял хвостовое оперение, штопором ушел в землю, но пилот успел покинуть кабину. Второй свалился со стороны солнца, расстрелял американца показательно, как на полигоне. «Фантом», не имеющий в этот день бомбовой загрузки, клюнул носом, стал заваливаться. Пилот советского истребителя проделал смелый маневр — подставил брюхо под пулемет, но не стал искушать судьбу: истребитель лихо накренился и помчался вниз по наклонной траектории, проделав «бочку» — однократный оборот вокруг продольной оси. Он сбил противника с толку, тот замешкался, и пулеметная очередь пропорола фюзеляж «Фантома». Тот тоже опустошал боезапас, но летчику-асу удалось увернуться — машина резко провалилась в яму, и над ним с ревом прошел «Фантом», за которым волочился дым…

Но второму бомбардировщику удалось прорваться на западные окраины Ханьхо. Он воспользовался моментом, когда советские истребители были заняты. «В‐52» шел на малой высоте — аккурат на стартовые позиции ЗРК! Иллюзий не осталось — никаких объектов, достойных внимания, за спиной Раевского не было. Ревела сирена. Люди ныряли в наспех вырытые укрытия, кто-то прыгал в овраг, проходящий под боком. Надвинулась крылатая тень, заслонила солнце. Размах крыльев у этой «птицы» был впечатляющим. Андрей не чувствовал страха — лишь бы спасти своих бойцов! Он орал дурным голосом: Чего стоим и рты разинули?! Валите к чертовой матери!» Офицеры уносились кто куда. Овраг пролегал за станцией наведения, туда и помчались втроем плюс Газарян и Романчук. Овраг был уже набит до отказа. Не успели как следует подготовить укрытия — вечно куда-то торопятся, нет времени на элементарные удобства!.. С запозданием заработала зенитная батарея на западной городской окраине. Гавкали старые советские пушки, опробованные еще на Курской дуге. До начала бомбометания остались секунды. Но пилот машинально отклонился от курса, решил не рисковать — слишком уж плотно работали зенитчики. Именно это и спасло людям жизни: весь бомбовый запас вывалился на правый фланг стартовых позиций. Грохот стоял ужасный, бомбы рвали землю, выдирали с корнями деревья. Все закончилось за полминуты. Бомбардировщик, злобно рыча двигателями, убрался восвояси. Народ валялся вповалку — сплющенный, оглушенный. Потом выбирались из оврага с какими-то блаженными ухмылками, прочищали уши. «У меня психическая травма, — драматично стонал Газарян. — Дайте денег…» — «А вам тоже нравится запах пороховой гари поутру, товарищ майор?» — настойчиво спрашивал Романчук. Обслуживающий персонал практически не пострадал. Один из операторов сломал ногу, другого повредила ударная волна — это оказался переводчик, единственный из всей обслуги, владеющий русским языком. «Ну все, братец, отвоевался, — хлопнул его по плечу Газарян. — Теперь родное правительство тебя на пенсию отправит». Тот только моргал и не мог взять в толк, о чем говорит русский. Слова «пенсия» во вьетнамском языке не существовало, они не знали, что это такое. А если бы узнали, то несказанно бы удивились: почему государство должно обеспечивать стариков, у которых есть дети, внуки, и те это сами могут делать?

Блаженно улыбался Саня Давыдов. Окончательно помрачнел и провалился в буддийское самосозерцание Вадим Гарин. Зенитчики здорово помогли, но комплекс получил серьезные повреждения. Взрывной волной сорвало антенны, превратились в куски металла две фланговые пусковые установки, перевернулась транспортно-заряжающая машина. Работать в штатном режиме ЗРК уже не мог. Ремонтные работы на месте ничего бы не дали. Андрей радировал в штаб: отстрелялись, товарищ подполковник! Личный состав на месте, техника отсутствует. Хоть из пушки по воробьям стреляй! Посмеивался Газарян со свежим анекдотом: американцы изобрели страшное оружие — водородную бомбу. Личный состав уничтожается, материальные ценности остаются. А русские и здесь всех переплюнули, их новое оружие еще страшнее, «прапорщик» называется: личный состав остается, материальные ценности исчезают… «Не прилетят больше твои воробьи, майор! — известил по защищенной линии подполковник Коняев. — К тебе высылаются вездеходы для транспортировки поврежденной техники. С заданием ты справился, молодец. Не без огрехов, но все равно молодец. Пусть знают, что безнаказанно хозяйничать в небе уже не будут! Твой комплекс выводится под Ханой, в местечко Чонг Линь. Там оборудованы замаскированные позиции, рядом — ремонтная база. Сдашь ЗРК вьетнамским товарищам — и домой… ну, в смысле, в учебный центр — до дальнейших распоряжений. Американцы сбавили обороты, можем позволить передышку. Действуй, майор! По прибытии доложишь генерал-майору Малашенко и начальнику центра полковнику Бахметьеву».

В полноценный отдых никто не верил. Но все же вернуться, хоть на день-другой… У майора имелись личные причины рваться на базу.

Глава четвертая

Быт под Ханоем, в учебном центре на базе 264-го зенитно-ракетного полка, был далек от комфортного, но все же лучше, чем в Ханьхо. Имелось подобие душа, собственная хижина, сбитая из бамбука и частично из досок. В хижине была мебель — самая настоящая тумбочка, ветхий шкаф и традиционная раскладушка, над которой опускался марлевый полог. С раскладушкой соседствовал соломенный шезлонг-качалка — личный подарок майора вьетнамской армии Му Ханя. Ни у кого такого не было, а у Раевского был. Впрочем, посидеть в нем удавалось нечасто. «Спальный район» располагался на краю центра, он ни разу не подвергался бомбежке (из-за неказистого вида сверху), его окружали живописные деревья, цветущие кустарники, дорожки, засыпанные галькой. Учебные корпуса находились дальше, а здесь, под боком, имелась спортивная площадка, столовая, «дом быта» и даже стол для игры в теннис. Вьетнамцы не понимали правил, но всегда внимательно следили за игрой и бурно реагировали на все, что, по их мнению, являлось «голом».

Последние две недели выдались тяжелыми. Но дивизион вел себя достойно, и количество сбитых самолетов было таким, что его не требовалось даже завышать. Комплекс сдали под роспись, загрузились в автобус и мгновенно уснули — никакие бомбежки не могли разбудить. Американцы приутихли, теперь их авиация лишь лениво бомбила приморские районы и минировала акваторию Тонкинского залива. «Сутки можете отдыхать, — великодушно разрешил полковник Бахметьев — советник командира части, старший группы советских специалистов, выслушав рапорт о проделанной работе. — А если повезет, получите еще сутки… это будет зависеть от обстановки, включая, хм, международную».

Раевский не помнил, как упал на раскладушку и заснул. Зато полог накинул, и в этом колпаке царила страшная духота. Но крылатые вампиры не беспокоили. Сквозь щели в стенах просачивался солнечный свет, в саду пели птицы. С волейбольной площадки доносились крики — военнослужащие срочной службы, свободные от дежурства, затеяли матч-реванш. В соседних хижинах слышался молодецкий храп — товарищи не теряли даром времени.

Снаружи вдруг кто-то покашлял, затем скрипнула соломенная циновка под ногами, затряслась дверь, сплетенная из стеблей бамбука.

— Майор Раевский? — раздался строгий голос. — Мы знаем, что вы здесь. Открывайте, КГБ!

Да пропадите вы… Пришлось вставать и двигаться в спящем виде. Майор путался в марле, чертыхался. Болела правая часть тела — последствие падения в овраг, и ходьба причиняла боль. Откинулся крючок, заскрипела дверь. К хижине была пристроена веранда — сущий смех, места ровно столько, чтобы спрятать от дождя маленького вьетнамца, — но табуретка туда входила. На ней сидел, раскачиваясь, представительный жилистый мужчина в парусиновых штанах и парусиновой рубашке, курил болгарскую сигарету и наслаждался покоем. Солнце давно взошло и уже жарило. Перед вереницей соломенных хижин (были и двухместные) проходила асфальтированная дорожка, за ней начинались лужайки, обрамленные цветущими кустами. С волейбольной площадки на другой стороне садика доносились азартные крики. Мужчина поднял голову, уставился на майора внимательным взглядом. У него было правильное, гладко выбритое лицо, аккуратный пробор, серые глаза излучали иронию. Под ногами лежала спортивная сумка иностранного происхождения — явно не пустая.

— Явление Христа народу, — улыбнулся мужчина. — Видел бы ты себя в зеркало.

— Рад, что не вижу, — проворчал Андрей. — Который час, Никита?

Посетитель взглянул на элегантные наручные часы:

— Половина одиннадцатого, подсудимый.

— Ой, уймись со своими специфическими шуточками… Мы ночью прибыли — в половине третьего, вчера… Дай поспать, мы две недели не спали…

— Знаешь, — понизил голос Ханов, и ирония из глаз полилась, как вода. — Но сегодня… как бы это помягче выразиться, чтобы тебя не шокировать… В общем, ты дрыхнешь вторые сутки без стыда и совести и твои подчиненные тоже… — Никита замолчал, прислушался. В соседних хижинах на разные голоса храпели люди. — Выдь на Волгу, чей храп раздается? — не выдержав, засмеялся он.

— Ты серьезно? — удивился Андрей.

— Вам дали второй выходной. Я в курсе, можешь мне доверять.

— Неужели? — Андрей озадаченно почесал затылок. — Ладно, заходи, а то сейчас табуретку сломаешь…

Он побрел, прихрамывая, в хижину. Гость пристроился в хвост, дышал в затылок.

— Почему хромаешь? Отказал один из двигателей?

— Оба отказали.

— Ладно, приятель, знаю, что вы пережили. Досталось вам. Хотя кому сейчас легко?

«Тебе легко», — подумал Раевский. Он добрался до раскладушки, снова упал. Никита без смущения опустился в шезлонг, бросив под ноги сумку, стал качаться, разглядывая обстановку.

— Небогато живешь, Раевский. Ох уж эти социально не защищенные слои населения… Ладно, не говори ничего, знаю, деньги тебя не испортили. Даже не пытались. Но порядок ты хотя бы можешь поддерживать?

— Никита, оставь меня в покое! — простонал Андрей. — В этом доме все аккуратно валяется на своих местах, что ты хочешь?

— Просто в гости зашел, — пожал плечами Ханов. — Не мог не зайти. Все же не чужой. Тем более после всего, что вам досталось под Ханьхо… Расскажешь?

— Конечно, в этом нет государственной тайны. Особенно для тебя. Но давай не сейчас, ладно?

— Ладно, просыпайся, черт с тобой. — Ханов откинулся на спинку шезлонга, сладко зевнул: — Заражаешь ты меня… Выпить хочешь? Водка? Виски? Странный напиток из кактуса под названием «текила»? — выразительно коснулся он ногой сумки, которая явно не пустовала.

— Шутишь? — вздохнул Андрей. — Нельзя, я на службе.

— У тебя выходной.

— Все равно нельзя… — произнес майор и, как бы невзначай, посмотрел на часы.

Никита уловил этот взгляд, усмехнулся. Он был дьявольски наблюдателен и умен. А еще умел раньше прочих добывать информацию — иногда складывалось ощущение, что она самостоятельно, какими-то невидимыми каналами загружается приятелю в голову и там оседает.

— Хорошо, держи. — Ханов вынул из сумки красно-синюю алюминиевую банку. — Буржуйская «Пепси», лимонад такой, хорошая штука. Говорят, в ней гвозди растворяются. Колечко отогни и потяни. Не граната, не взорвется. Час назад была холодной, ну а теперь… сам понимаешь. — Он посмотрел по сторонам и добавил: — Холодильник тебе завести надо. И зарплату другую, гм…

В этом товарищ был категорично прав. По неясным причинам, офицеры, проходящие службу во Вьетнаме, не имели никаких надбавок, получали обычную зарплату — ту же, что в Союзе. Возникала странная ситуация — на Кубе, в Египте, где тоже работали военные специалисты, зарплата была в разы выше, при этом боевые действия там не велись.

— Гадость, — поморщился Андрей, сделав глоток, — наш «Дюшес» гораздо лучше. Холодильник, говоришь… Может, еще и жену завести?

— Нет, жену не надо, — не растерялся Ханов, — жена у тебя уже была, — и он, не моргая, уставился на собеседника.

Темное прошлое часто вторгалось в голову и доставляло неудобства. С Никитой Хановым они учились в параллельных классах. Оба были родом из славного града на Оби, ставшего после войны чуть не центром мироздания в Сибири. Особо в школе не общались, но вышло так, что поступили в один институт, оказались в одной группе и долгое время не могли поделить Наталью. По воле рока она обучалась в той же группе. Наталья задумчиво наблюдала за их потугами, потом подумала и выбрала Раевского. Впоследствии закралось страшное подозрение: выбрала из-за фамилии. Жизнь длинная, лучше быть Раевской, чем Хановой. Никита остался с носом, вскоре перевелся на другой факультет, и эта тяжба как-то забылась. Чем закончилась семейная жизнь, тоже известно. Андрей ушел из электротехнического, посвятил жизнь армии, Наталья какое-то время кочевала с ним, копя обиды. Но однажды прорвало, и началась эпопея, связанная с разводом. С Хановым встретились случайно — уже во Вьетнаме. «Андрей Иванович, можете задержаться на минутку? К вам есть несколько вопросов от Комитета государственной безопасности», — вкрадчиво прозвучало в спину. И ведь напрягся — а потом этот исполненный иронии взгляд, язвительная улыбка. Мир оказался тесен — в нем, как в трамвае, не протолкнуться! Поначалу чувствовал настороженность — этот парень и впрямь работал в КГБ. Наивно предполагать, что контингент специалистов ограничивался только военными. «Старший брат» был везде, следили за моральным состоянием коллектива, занимались анализом, отдельные службы вели контрразведывательную деятельность, способствуя ГРУ, работали с пленными американцами и выходцами из Южного Вьетнама. Злобу Никита не затаил — как будто. Ко всему относился с юмором. «Можешь не рассказывать. Все про тебя знаю и про Наталью тоже. Ладно, не смотри с опаской, проехали. Надеюсь, ты спас меня — угробил лишь свою жизнь. А вдруг и я бы развелся с Наташкой… хотя вопрос тоже спорный. Что дает минус на минус?» Невозможно было понять, где он шутит, а где говорит всерьез. Настороженность осталась — даже после долгого общения в новых условиях. Что у человека в голове? Как он перешел на работу в КГБ с факультета приборных устройств? Эту тему Ханов не афишировал, только усмехался: направлен по комсомольской путевке. Он был неплохим человеком, но служба в интересном ведомстве не могла не наложить отпечаток. В Союзе Никита женился, воспитывал ребенка, хотя и в этом плане не распространялся, лишь показал фото суженой — эффектной брюнетки с длинными ногами, обтянутыми «буржуазными» джинсами.

— Ладно, не смущайся с утра пораньше, — отмахнулся Ханов. — Что за привычка у нашего человека? На полях сражений — храбрее не найти, а в присутствии людей из органов — сразу дрожь по телу, язык заплетается. Про личное — забыли. Ничего, как говорится, личного. Кстати, ты напрасно посматриваешь на часы. Я не зря к тебе пришел. Нина Ивановна еще вчера вечером в компании полковника Осипова изволили отбыть в Хайфон — встреча с представителями командования ПВО по вопросам поставок новой техники, в частности модернизированного ЗРК «Волхов». Прости, но я это знаю. Командировка на двое суток. Работа, знаешь ли, Нина Ивановна не могла ничего сделать. И почему мы так опечалились?

Андрей не скрывал расстройства. Нина Ивановна Метелина — скромная и очень привлекательная женщина, секретарь-делопроизводитель старшего в группе СВС в 264-м зенитном полку, куда входил и учебный центр, — была родом из Перми, состояла в разводе и имела сына, которого воспитывала бабушка. Последнее обстоятельство не препятствовало жаркому роману, вспыхнувшему три месяца назад. Отношения не афишировали, встречались при каждой возможности — хоть на минуту, на две, проявляли чудеса конспирации и извращенную фантазию. Нина Ивановна была гражданским человеком, но приказам подчинялась и вольностей в работе не допускала. Неизвестно, как другие, но Ханов был в курсе — он всегда был в курсе! Роман однокашника его забавлял и частенько являлся поводом для острот.

— Она расстроилась — если это тебя утешит, — развивал тему приятель. — Сильно волновалась, спрашивала, как там ваша война. Не беспокойся, чем дольше разлука, тем радостнее встреча. Хорошая, кстати, женщина. Нет, правда, умна, образованна, тактична, среди подруг скромна не по годам. Да уж, силен еще в некоторых товарищах аморальный дух, — шутливо заключил Ханов.

— Она не замужем, — проворчал Андрей. — И я, если помнишь, не женат. И вообще, у нас с Ниной Ивановной ничего нет.

— Разумеется, — кивнул Никита. — Вы вступили в сугубо деловые отношения. Да не грейся, приятель. Вы ничем предосудительным не занимаетесь, возможно, мы становимся свидетелями рождения большой и чистой любви. Нина Ивановна вернется только завтра, к вечеру. Поездка безопасная, янки временно унялись. И нет у них привычки расстреливать из самолетов одиночные мишени на дорогах — это фашисты в войну грешили, гонялись на истребителях за шальными полуторками. Сегодня у вашей группы отдых — заявляю со всей ответственностью. Можешь уточнить у Бахметьева. По моим сведениям, уже завтра вас переведут под 17-ю параллель — продолжать битву со злом. Но я тебе ничего не говорил, получишь официальное предписание.

— Все-то ты знаешь, — снова проворчал Андрей.

— Грош мне цена, если не буду ничего знать, — пожал плечами Никита.

17-я параллель в 54-м году разделила Вьетнам на две примерно равные части с различным государственным устройством. На этой широте располагалась ДМЗ — демилитаризованная зона, где запрещалось размещать военные объекты и армейские подразделения. Полоса шириной в несколько километров проходила между городами Куангчи и Виньлинь, по обоим берегам реки Бенхай. Статус зоны активно нарушали обе воюющие стороны. Власти ДРВ наряду с «тропой Хошимина» использовали ДМЗ для переброски воинских подразделений в Южный Вьетнам. США вели обстрелы и бомбардировки зоны. Южнее параллели были развернуты опорные базы американской пехоты — для сдерживания армии ДРВ, норовящей прорваться через ДМЗ. Здесь создали укрепленную линию с электронными средствами обнаружения. Три года назад вокруг зоны велись ожесточенные бои. Соединенные Штаты вторгались в ДМЗ, разрушая объекты вьетнамской армии. В последние годы интенсивность боев резко снизилась — в связи с началом вывода американских войск. Сейчас же, в связи с объявленной Никсоном операцией «возмездия», там снова творилось что-то непотребное.

— Сочувствую, приятель, — вздохнул Никита. — Если ты думал, что Ханьхо — дыра, то ты ошибся. Дыра будет там, куда вас завтра направят. Ну что, по пятьдесят? — хитро уставился он на Раевского. — Теперь не вижу причины для отказа.

— Лучше пойду на политинформацию, — вздохнул Андрей.

— Я тебе сам ее проведу, — хохотнул Ханов, резким движением открывая сумку. — Получишь подробную и исчерпывающую информацию по всем интересующим тебя аспектам. Итак, я повторяю свой вопрос: виски, водка, текила?

— Давай уж водку, — сдался майор.

— И это правильно. Все остальное — отступление от ценностей социализма. Водка — «Столичная», из неприкосновенных запасов наших снабженцев, закипеть, надеюсь, не успела. Виски, текила — трофейные, вьетнамцы привезли из Личиня, где нарвались на склады американской пехоты и не смогли пройти мимо… Кто тебе еще расскажет всю правду, если не я?

— Хорошо, давай по пятьдесят, но не больше.

Ханов, как факир, извлек из сумки завернутую в газету бутылку, пластиковые стаканчики. Возникла гроздь миниатюрных вьетнамских бананов, драконов фрукт, который Никита мастерски располосовал перочинным ножом (сразу видно, рука набита). Забулькал в стаканчики русский национальный напиток, который во Вьетнаме, как ни странно, запретом не пользовался. На каждый день рождения руководство презентовало специалисту альбом с «дарственной» подписью и бутылку водки. Пол-литра шли в расчете на пятерых, но получалось по-всякому.

— У тебя тоже выходной? — язвительно поинтересовался Андрей.

— Странно, что ты догадался, — удивился Ханов. — Но это не важно, я сам распоряжаюсь собственным временем. Давай за скорейшую победу социализма в отдельно взятой тропической стране. И чтобы они там все сдохли… я имею в виду американскую военщину, которая никак не может успокоиться.

Водка после суток беспробудного сна шла отвратительно — увлекаться не стоило. Андрей энергично жевал банан, взялся за драконов фрукт — сок потек по губам.

— Оголодал ты, дружище, в своем Ханьхо, — сочувственно поцокал языком Ханов. — Ничего, откормят.

— Так что в мире происходит? — спросил Андрей.

— Вражеские голоса не слушаешь? — осклабился Никита. — Да ладно, не напрягайся, верю, что не слушаешь. Некогда тебе. С борта авианосца «Энтерпрайз» в Тонкинском заливе ежедневно транслируются пропагандистские передачи на русском языке — для нашего брата. Я немного послушал — чушь полная, ни ума, ни фантазии у парней. Врать надо правдоподобно, а они врут, как Геббельс в 45-м. Но техническая разведка у них работает великолепно, в этом не откажешь. Упоминают фамилии представителей нашего командного состава во Вьетнаме, вплоть до заместителей советников командиров частей, а это, знаешь ли, вызывает удивление. Наши суда продолжают разгружаться — поступила партия модернизированных ЗРК. Разгружаются под носом у американцев, а они недовольны, злятся, но не могут помешать. Запрещено им бомбить наши корабли, а также базы, где работают наши советники. Рвутся в бой, ястребы хреновы, и не понимают, глупые, что в любой момент могут развязать Третью мировую войну… Кстати, давеча пережил культурный шок. — Никита одним махом снял шкурку с банана и целиком засунул в рот. — В одном из районов Ханоя дислоцировано вьетнамское подразделение. Присмотрелся — нет, не вьетнамцы, а только канают под них. А кто, как ты думаешь? Монголы, представляешь? Такие же узкоглазые, только лица широкие и в кости крупнее. Даже я не знал, что братская Монголия отправила во Вьетнам мотострелковую бригаду и пару подразделений ПВО. Внесли свою лепту. Кстати, анекдот по теме, — заулыбался он. — Сбили американцы двух вьетнамских летчиков. Куда их деть, чтобы не сбежали? Организмы нежные, боятся холода. Ну, и придумали — сунули в холодильник. Пусть околеют. Сами сидят, виски пьют, про вьетнамцев забыли. Открывают холодильник — а те уже инеем покрылись, в карты режутся. «Да все нормально, мужики, — говорят, — у нас на Чукотке и не такое бывает».

Весь мир сошелся на узком клочке азиатского пространства. За марионеточный режим Нгуен Ван Тхиеу выступали США, Канада, Австралия, индонезийские подразделения, сторонники проамериканского режима Лон Нола в Камбодже. На другой стороне — Советский Союз, страны — участники Варшавского договора, Куба, Монголия. До 69-го года Китай принимал активное участие — помогал войсками, предоставлял свою территорию для воздушных коридоров. Но после конфликта на Даманском в марте 69-го китайская компартия встала на странную позицию, поставки во Вьетнам фактически прекратились, зато шла разнузданная пропаганда — очевидно, культурная революция окончательно отняла разум…

— Последняя информация, — продолжал Никита. — В Южном Вьетнаме у города Чаньфо национально-патриотические силы атаковали вертолетную базу США. Уничтожены восемь «Ирокезов», убиты два десятка морских пехотинцев. Там были американские советники. Уж не знаю, что они насоветовали своим друзьям, но база охранялась из рук вон скверно…

— Это правда или новости? — перебил Андрей.

— Фу, как некрасиво, — поморщился Ханов, — ты словно сомневаешься в достоверности официальных СМИ. На этот раз это чистая правда, слово чекиста. Армию ДРВ из провинции выдавили, вот и расслабились. А партизаны нанесли коварный удар и все пожгли к чертовой матери. База горела и взрывалась, словно там праздновали вьетнамский Новый год. Американцы перебросили в район две роты спецназа, окружили джунгли, давай обстреливать из минометов. Потом пошли облавой, сжали кольцо. Не нашли ни одного трупа, зато наткнулись на лабиринты подземных ходов, вырытых партизанами. В буквальном смысле провалились под землю и ушли. Там весь район этими норами испещрен. Вьетнамцы маленькие, худые, под себя и копают. Американцы лезут и застревают. В общем, смех, да и только. Пока они пытались «Чарли» выкурить из джунглей, те в городе Урчин провели показательную диверсию: взорвали отель, где проживали военные советники. Погибли 19 американских офицеров во главе с полковником Митчеллом, большим специалистом по организации засад и диверсий. Еще по одной?

— Нет, Никита, хватит. В самом деле, не стоит.

— Ладно, настаивать не буду. А сам пропущу еще половинку. Америка гудит, антивоенные демонстрации полным ходом — надоело им это безумие. Гробы из Азии тысячами поступают, раненых — втрое больше, эти на всю жизнь калеками останутся. Помяни мое слово, Никсон в ноябре не переизберется. Его ведь почему избрали в 68-м? Обещал закончить войну на достойных для Америки условиях. Народ ему поверил. И в какой мусорной корзине сейчас эти обещания? Солдаты гибнут пачками. В общем, Америка бурлит, доходит до беспорядков, ветераны войны бросают свои награды на ступени Капитолия. И это не пропаганда, придуманная на Старой площади, — все в реальности. Почему они затеяли эти сумасшедшие бомбежки? Ясно же, что войну проиграли. Просто Северный Вьетнам настаивал на своих условиях, а американцам хочется лицо сохранить — чтобы не стать посмешищем.

— Что там произошло в Кентском университете?

— Ну ты и вспомнил, — удивился Никита, — два года прошло. Признаться честно, хрен его знает, товарищ майор. Студенты проводили акцию протеста против вторжения в Камбоджу. Обычный антивоенный митинг. Власти запретили проводить акцию — такая вот у них свобода слова. В студенческий городок прибыла Национальная гвардия Огайо с приказом разогнать демонстрантов. Что произошло, неизвестно, солдаты открыли огонь по толпе. Погибли четверо, включая двух девушек, около десятка раненых. Одна из убитых просто мимо шла. Бред, в общем, это был самый заурядный митинг. Прокатилась волна протестов по всем университетам. Началась общенациональная забастовка студентов. Марши протестов, походы на Белый дом, все такое. А через две недели — снова инцидент, теперь уже в институте Джексона, штат Миссисипи, — сознательная молодежь вышла на митинг, гвардейцы стали стрелять — в итоге два трупа и куча раненых. Захлестнуло Америку, сами виноваты. Уже два года бурлит и плещет. Скоро все закончится, вот увидишь. Я войну имею в виду. То, что сейчас происходит, просто агония. Выдохлись американцы. Уже пакуют шмотки, покидают Вьетнам. Тысяч триста их осталось, а пару лет назад шестьсот было. Режим в Сайгоне без них не вытянет. Многие южане переходят к нам — кто-то открыто, другие тайно, оставаясь на своих должностях. Американцы звереют, бомбят и северные, и южные провинции. За последнюю неделю напалмом сожгли четыре деревни вместе с населением. Успешно испытали модернизированные бомбы с эффектом объемного взрыва — слышал про деревню Кьёнонг? Вот больше не услышишь. Распыляют гербициды, дефолианты — растительность выводят под корень, прикрываются тем, что партизан сверху не видно. Слышал про «агент Орандж»? Синтетическая смесь дефолиантов и гербицидов. Штука убойная, за девять лет ее распылили над десятой частью Вьетнама. Десятки миллионов литров с диоксином. Мрет не только растительность, но и люди. А те, кто выжил, на всю жизнь инвалидами становятся. Дети с мутациями вырастут. И думаешь, кто-то понесет наказание? Про второй Нюрнбергский процесс даже не мечтай. Они же «свет несут» в отсталые тропические районы, спасают население от ужасов коммунизма. А миллионы убитых мирных жителей — это русские выдумали. А еще смешивают йодистый свинец и серебро да рассеивают в дождевых облаках, вызывая проливные дожди. Хлещет неделями, размываются дороги, гибнет урожай, а потом и люди с голодухи. Зато перекрывают дорогу, по которой на юг перебрасываются кадровые части ВНА. Угадай с трех раз, как долго умные вьетнамцы будут искать обходную дорогу?

— Что-то незаметно, Никита, чтобы американцы чемоданы паковали.

— Так пакуют, — пожал плечами приятель. — Флот и авиация еще сохраняют боеспособность, что мы и наблюдаем, а пехота окончательно разложилась. Дисциплина падает, пьют по-черному, каждый четвертый в сухопутных войсках — наркоман. Что так смотришь, будто я это выдумал? К нам сводки поступают прямо из Пентагона, очень удобно. — Никита самодовольно засмеялся. — Не видят смысла, разуверились, устали, опять же страх перед смертью. Отмечаются драки в воинских коллективах, неуставное применение оружия, убивают своих же… Бывает, что и у летчиков нервы сдают, хотя людей в авиацию берут хладнокровных и выдержанных. Вчера «Фантом» фокус отмочил — шел на Ханой и решил сумничать, пристроился в хвост нашему гражданскому рейсу «Аэрофлота», думал, что так система ПВО его не обнаружит. Обнаружила как миленького, заставила отойти от «Ту», а потом прибила точным попаданием ракеты. Причем вьетнамцы работали, хорошо вы их вышколили… В общем, с ума народ сходит, «крыша» у всех едет. ДРВ на юге несет большие потери — южане берут их в плен и без разбора расстреливают, а это только злобу вызывает. Наши тоже не отстают, расстреливают сайгонцев пачками, словно это и не их собратья. Чуть малейшее подозрение в сотрудничестве с американцами — и к стенке, вернее, в чистое поле. Больше тридцати тысяч уже настреляли. Такое тебе, брат, на политинформации не скажут. Но партизан можно понять, инцидент в деревне Милаи до сих пор в памяти. Самое настоящее военное преступление, совершенное американским спецназом, — захватили деревню и положили все население — полтысячи человек, включая женщин и детей. Не было в этом никакой необходимости, даже формальной. Обычные звери, убивать хотелось, и не важно кого. Генералы потом разбирательство затеяли, осудили одного человека. И того освободили по личному приказу Никсона. Стравили, в общем, юг с севером, натворили такого, чего и фашисты в войну не творили, а теперь хотят чистенькими выйти, да еще и пленных своих забрать… Кстати, насчет пленных. Забавный случай произошел, пока вы в Ханьхо развлекались. Американская разведка совсем перестала мышей ловить. Под шумок, пока мы их самолетами занимаемся, решили провести рейд на лагерь военнопленных в Шонгане и освободить своих летчиков. Это в районе Ханоя, там, ближе к морю, — неопределенно мотнул головой Никита. — Подразделение спецназа США тайно высадилось с десантного катера и проникло в глубь территории. Шли ночью, краем джунглей, по безлюдной местности. Напали на лагерь, вступили в бой с охраной, убили два десятка, потеряли троих, захватили лагерь. Молодцы, в общем, справились. Правда, никого не спасли, выяснили, к собственному стыду, что в лагере нет ни одного военнопленного! Их еще месяц назад в другой лагерь перевели. Вот скажи, как можно планировать спасательную операцию, опираясь на сведения месячной давности? Подтянулись войска, и хваленый спецназ погнали обратно, сбросили в море, где их в спешке подобрал десантный катер. Еще троих оставили на берегу… — Никита взглянул на Андрея и усмехнулся: — Слушай, тебе, похоже, неинтересно. Смотришь, словно не выспался.

— Очень интересно, Никита. Правда интересно. Но в целом ты прав — на сон, как всегда, не хватило одного часа.

— Ладно, закругляемся. — Приятель подтащил к себе сумку, потом принюхался и добавил: — Слушай, ты бы помылся, пахнет от тебя не очень…

В отличие от остального Вьетнама, на территории учебного центра имелись душевые кабины и даже теплая вода. После помывки и переодевания Андрей навестил полковника Бахметьева, и тот подтвердил: командировочные, вернувшиеся из-под Ханьхо, могут отдыхать. На ЗРК в Чонг Линь осуществляются ремонтные работы, трудится инженерный персонал, возможно, к завтрашнему дню неисправности устранят. Одну из ТЗМ придется заменить, а также пару антенных блоков. Об отправке людей к 17-й параллели полковник ничего не знал и озадаченно уставился на подчиненного. Откуда такие сведения? Узнав фамилию источника информации, тяжело вздохнул. Почему органы знают, а военное руководство — нет? Но в этом не было ничего удивительного. «Гуляй, майор, — сказал напоследок Бахметьев. — С преподавательской работы ты снимаешься, поскольку наработал серьезный боевой опыт, пусть школяров другие учат. На всякий случай находись на базе, не исключаю, что завтра ваши подразделения поднимут по тревоге…»

Нина Ивановна в самом деле уехала в Хайфон и еще не вернулась. В канцелярии, где Андрей тактично наводил справки, на него смотрели с жалостью и сочувствием, но ничем помочь не могли. «Может, я смогу ее заменить, Андрей Иванович?» — лукаво подмигнула вторая секретарь-делопроизводитель Селезнева Ирина Макаровна. «Нет, товарищ Селезнева, подобные вопросы — не в вашей компетенции».

Это был один из редких дней во Вьетнаме, когда Раевский изнывал от безделья. Подтянулись товарищи, выяснили, что ничегонеделание продолжается, обрадовались и расползлись по своим бунгало. Все устали, измотались, а долгий сон только усилил страдания на лицах. Вадим Гарин потащился в медпункт. Никто не шутил над его обожженным лицом, смущенно отводили глаза, и это вселяло опасения: не превратился ли он в Квазимодо? Руководство группы СВС обещало расследовать инцидент в спальном лагере под Ханьхо, но это выглядело смешно: американских ракетчиков, что ли, будут опрашивать?

Учебный центр работал бесперебойно. По плацу маршировали люди невысокого роста, одетые в рубашки песочного цвета с карманами и погончиками. Строевая подготовка была не главной дисциплиной, но как без нее? Занятия проводились в классах — продолговатых, ничем не примечательных сараях. Элементы ЗРК находились под брезентовыми тентами и маскировочными сетками. Матчасть сдавали с «переменным успехом». Вьетнамцы старались, проявляли усердие, но звезд с неба не хватали, брали зубрежкой и усидчивостью. Преподавание осталось в прошлом и особо радостных воспоминаний после себя не оставило. Приходилось самому готовить конспекты, потом вызывать переводчика и полночи вбивать парню в голову то, что назавтра ему предстояло донести до слушателей. Обидчивыми вьетнамцы не были, но установку старались соблюдать: ничем не ранить чувство национального достоинства, никакого снисходительно-пренебрежительного отношения к курсантам! Это такие же люди, и не их вина, что страна под игом колонизаторов не стала высокоразвитым государством. Еще станет — под руководством Партии трудящихся Вьетнама и лично товарища Хо Ши Мина.

Товарищ Хо Ши Мин — верный последователь марксизма-ленинизма, основатель Коммунистической партии Вьетнама, глава ДРВ, создатель Национального фронта освобождения Южного Вьетнама — умер в 69-м году, но дело его жило и побеждало. Весь Ханой был обклеен изображениями «дядюшки Хо», развевались алые полотнища с яркой желтой звездой, радовали глаз плакатные творения местных мастеров пропагандистского жанра. Все это причудливо соседствовало с тропической растительностью и изобилием цветов. Государственные флаги развевались даже над разрушенными зданиями. У вьетнамцев был силен дух коллективизма — они все делали сообща, индивидуализм и одиночество не любили. Желающих выучиться на ракетчика было с избытком. Отбирали лучших, а потом натаскивали в течение полугода, чередуя теорию с практикой. Своим успехам курсанты радовались со всей непосредственностью. Андрей преподавал эксплуатацию ракет и всего, что связано с ракетным топливом, боевой частью, сжатым воздухом, а заодно — содержание и эксплуатацию грузоподъемных устройств. Правила техники безопасности приходилось вбивать в головы постоянно, добиваться шаг за шагом твердого усвоения. Особый упор — на обеспечение комплекса электричеством. Подключиться к промышленной сети было практически невозможно — питание осуществлялось от автономных средств энергоснабжения, от автомобильных генераторов. Специальные подразделения занимались изготовлением и отладкой энергетиков, следили за бесперебойными поставками горючего…

Раевский издали наблюдал, как проводятся занятия, кивал знакомым офицерам и солдатам срочной службы. Курсанты на свежем воздухе разбирали элементы антенного блока, заучивали странные понятия: «контур», «соленоид», «узколучевой радиолокатор». Прибежал опухший Газарян со свежим анекдотом: «Сбили проклятые американцы вьетнамского летчика. Сам успел выпрыгнуть, самолет сгорел. Взяли в плен, неделю допрашивали, пытались выведать технические характеристики «МиГ‐21». Ничего не сказал. Плюнули в итоге, обменяли на своего. Встречают парня как героя: ну, как там, расскажи? «Да все нормально, мужики, только учите матчасть, там так спрашивают…»

— Как на личном фронте, товарищ майор? — поинтересовался Армен, делая кроткую физиономию. Андрей заскрипел зубами. Откуда они все берутся — эти посвященные и любопытные?

— На личном фронте без перемен, — процедил он. — Тебе заняться нечем?

— Абсолютно, товарищ майор, — признался подчиненный. — Буду рад, если найдете занятие. Побегать там, поотжиматься…

Никита Ханов больше не появлялся. В районе моря грохотало весь день, но до Ханоя не долетало. «Пляжи утюжат, — объяснил один из заместителей командира полка главный инженер Тищенко. — Там два зенитных полка не дают им разгуляться. Теперь, по-видимому, один зенитный полк…»

Повара в столовой кормили в этот день говядиной с рисом. Коровы во Вьетнаме были худые, костлявые, как говорится, но «голод не тетка», ели и их — вернее, говяжьи кости, слегка обернутые мясом. Вьетнамцы под маскировочной сеткой разбирали устройство ракеты, учились на имитаторах синхронизировать действия. Люди были неприхотливые, удобств не требовали, ели мало и быстро. Сравнительное соотношение отличников и троечников было как везде, — но во Вьетнаме большой преградой вставали трудности перевода.

Преподавательская «карьера», по-видимому, закончилась, и Андрей с жалостью поглядывал на своих коллег, несущих свет в умы ребят, многие из которых даже школу толком не закончили. «Некогда этим людям учиться, — объяснили старшие товарищи, — Родину надо было с оружием в руках защищать». Вьетнамцы сидели на земле, сбившись в кучку, слушали переводчика с открытыми ртами. А тот с трудом подбирал слова, делал уморительные гримасы. Авторитет Советского Союза был непререкаем. Каждый старший офицер — наместник бога на земле. Слово «дружба» выучили все, запоем читали советские книги, переведенные на родной язык, знали всех героев Советского Союза, особенно им нравилась партизанка Зоя, спалившая (вернее, пытавшаяся) немецкую конюшню, и на митингах они клялись «сражаться мужественно и стойко, как это делала советская партизанка Зоя». Люди были непосредственные, доверчивые, и порой это подкупало…

Следующая ночь прошла спокойно. Было странно, что ничего не происходит, и это начинало нервировать. В соседнем бунгало ругался Давыдов, получивший письмо из дома. Отправили два месяца назад, и только сейчас соизволили доставить! На буйволах через джунгли тащили — под перекрестным артогнем? Вся корреспонденция проходит по дипломатическим каналам, через посольство СССР, и где, скажите на милость, находится это посольство — на заброшенных островах в Тихом океане? Газарян посмеивался: очевидно, по ошибке на Кубу отправили, а потом спохватились и подводной лодкой через Марианскую впадину — сюда…

Утром последовал вызов к советнику командира полка, полковнику Бахметьеву. В канцелярии стучала по клавишам Ирина Макаровна, насмешливо поглядывая на прибывшего специалиста. «Не приехали еще, — мелодично промурлыкала она, — но из Хайфона уже выехали, нам сообщили. Я подумала о том же, о чем и вы, Андрей Иванович?»

— Твой дружок из органов оказался прав, — ворчливо произнес Бахметьев, когда Андрей вошел в кабинет. — Хотел бы я знать, какая сорока им приносит новости раньше всех. Сегодня отправляетесь под Качанг — это городок недалеко от 17-й параллели. Место дислокации определят вьетнамские товарищи. Поблизости — граница с Лаосом, сам понимаешь, что это значит. Будете прикрывать объекты материальной базы, разбросанные по квадрату. Американцы этим районом начинают интересоваться — видно, получают информацию, откуда на «тропу Чыонгшон» поступают грузы. Несколько раз были отмечены проникновения диверсантов — с ними удалось разделаться. Разведка противника проявляет интерес к району — снуют самолеты-разведчики, блуждают сухопутные группы. Вам придется проявлять осторожность — местность там нехоженая, джунгли и болота. Но военных в районе хватает, будете под защитой. Под Качанг направляется тот же дивизион — ты и Овчаров, но у каждого свои задачи. Взаимодействуйте с полком зенитной артиллерии, дислоцированным в районе, — там тоже есть наши люди. Удачи, майор. Пока свободны, но будьте готовы выступить в любой момент. Автобус доставит вас в Чонг Линь, где завершаются ремонтные работы…

Ремонтники в Чонг Линь трудились без сна и отдыха 48 часов — обычное дело для вьетнамских товарищей и советских инженеров. Андрей был уверен, что комплекс уже готов к работе. Офицеры получили уведомление — всем приготовиться и ждать, территорию части не покидать. Что-то неприятное сосало под ложечкой. Вещи были собраны, Андрей сидел в шезлонге у входа в бунгало, задумчиво смотрел на карту, отображающую нужный район. Городок Качанг находился в пятнадцати верстах от границы с Лаосом — и на том же расстоянии от демилитаризованной зоны. По сравнению с Ханоем и даже Ханьхо — глубокая дыра. На западе — гористая местность, к югу — сплошные джунгли, несколько деревень. Военные объекты на карте не значились, но можно представить, сколько их там находится. Наличие разделительной зоны по 17-й параллели Северному Вьетнаму было не указ. Именно здесь кадровые армейские подразделения переправлялись на юг страны, примыкали к партизанским соединениям и доставляли массу хлопот властям Юга. Но дорогу через ДМЗ быстро перекрыли, и властям ДРВ пришлось искать другие пути. Маршрут доставки войск и грузов пошел в обход — через Лаос и Камбоджу. В Лаосе шла гражданская война, и пограничные с Вьетнамом территории контролировали коммунисты. Камбоджа формально оставалась нейтральной, но принц Сианук не возражал против использования своей территории войсками Северного Вьетнама. Дорога через две страны была длиннее, но грузы доставлялись без сложностей — пока американцы не поняли, в чем дело. Совокупность обходных дорог с севера на юг вьетнамцы называли «тропой Чыонгшон», американцы — «тропой Хо Ши Мина». Эти дороги власти юга также пытались перекрыть, иногда это удавалось, иногда — нет. С конца 60-х годов на юг шел бесперебойный поток людей и техники. В районе тропы орудовал американский спецназ, наглели сайгонские диверсанты. Колонны подвергались артиллерийским обстрелам, налетам с воздуха. Но ручеек никогда не пересыхал, и патриоты получали всю необходимую помощь. С 67-го года в Камбодже шла гражданская война, затем произошел переворот, и к власти пришел проамериканский министр Лон Нол — бывший офицер французских колониальных сил. Сианука свергли, и новые власти пытались выдворить из страны северовьетнамские войска. Те в ответ провели несколько успешных операций против войск Камбоджи. Для помощи Лон Нолу США ввели свои войска в соседнюю страну — что вызвало очередную вспышку антивоенных выступлений в Америке. Спустя два месяца американцы по распоряжению Никсона покинули Камбоджу. Войска Южного Вьетнама какое-то время там оставались. В феврале 71-го при поддержке авиации началась крупная операция — Южный Вьетнам пытался перерезать «тропу Хо Ши Мина». Операция завершилась полным разгромом группировки юга, войска понесли тяжелые потери, американцы потеряли много самолетов… Теперь решили действовать иначе — уничтожать склады и базы, чтобы нечего было отправлять на юг.

Прибытие группы советников из Хайфона Андрей не пропустил. Шел бочком, маневрируя между цветущими кустарниками, стыдился самого себя. Но так уж сложилось. Он должен был увидеть эту женщину. В Нине Ивановне было что-то притягательное. И она однажды призналась в глубине аллей за сценой, где шел концерт артистов местной самодеятельности: прикипела к тебе, Андрюша, каждый раз жду тебя с нетерпением, волнуюсь сильно, как бы ничего с тобой не случилось… Можешь не бояться, не променяю тебя на другого, зацепил ты меня, даже не знаю, как теперь с этим жить… Любовные отношения в воюющей стране выглядели очень странно. Но что было, то было, и кто это первым придумал, уже не вспомнить.

Он тайком наблюдал, как группа советских граждан выгружается из автобуса. Доехали без происшествий. Нина Ивановна, невысокая, хорошо сложенная брюнетка 32 лет от роду, пользовалась успехом у сильного пола. О ее романе с майором ПВО знали не все, а многие из тех, кто знал, считали это несерьезным. В данный момент ее охаживал статный майор Конышев из 252-го ЗРП. Он следовал за женщиной по пятам, что-то увлеченно ей говорил. Она кисло улыбалась — присутствие мужчины ее явно тяготило, односложно отвечала, украдкой посматривала по сторонам, словно кого-то искала. Андрей держался в тени, не любил он выпячивать эти отношения. Происходящее между двумя требует тишины и уединенности. Нине Ивановне удалось наконец отвязаться от Конышева — видимо, сослалась на усталость и желание помыться. Она торопливо двинулась по дорожке в направлении вереницы бунгало, и майор невольно залюбовался женщиной. Случаются же жемчужины в бедных развивающихся странах! Теперь ничто не мешало подойти, Нина Ивановна была одна. Он собрался пересечь ей дорогу, губы уже расползлись в сбивающей наповал улыбке, и тут…

— А, вот вы где, Андрей Иванович, — забурчал за спиной Газарян. — Насилу вас нашел. Что это вы тут делаете?

Он чуть не взорвался! Резко обернулся, меняясь в лице. Какого, спрашивается, рожна?! Газарян оторопел, даже немного испугался. Вытянул шею, проследил за взглядом командира и, сделав туповатое лицо, проговорил:

— Мне так жаль, Андрей Иванович…

— Ну что тебе надо? — зашипел Раевский.

— Так это… Поднимают по тревоге, автобус уже ждет. Полковник Бахметьев бегает и кричит: где, мол, этот Раевский… Надо идти, Андрей Иванович.

— Да понял уже. — Андрей досадливо сплюнул, угрюмо смотрел, как мимо по дорожке проходит Нина Ивановна. Она спешила в предвкушении встречи и не видела, кто стоит за кустами. Окликнешь — потом не оторвешься. Да еще и Газарян все понял, ухмылялся: дескать, первым делом — самолеты (пусть даже самолеты противника), ну а девушки, соответственно, — потом. Ладно, он еще вернется…

Глава пятая

Больше суток ушло на передислокацию в требуемый квадрат. Зарядили дожди, размыло дороги. Постоянно над головами висели тучи, изливая из себя потоки воды. Тяжелые «Уралы» буксовали в грязи, ругалась прислуга. Неповоротливые тягачи тащили по бездорожью элементы ракетного комплекса. Месили грязь неуклюжие японские автобусы с обслуживающим персоналом. Один из них пришлось оставить на дороге — двигатель заглох. Попытки вызвать его к жизни успеха не принесли. Люди пересаживались в резервный автобус. «Что за машины такие — японские? — ругался Давыдов. — Барахло, а не машины. Зачем их собирают? Лучше бы и не пытались. Что за страна такая — Япония? Сакура, цунами, харакири… Никогда ей не стать законодателем автомобильной моды».

В Чонг Лине был подписан акт об осмотре всех узлов и проведении необходимых ремонтных действий. Ремонтники попотели в сжатые сроки. Эксплуатация сложной техники осуществлялась в адских условиях, в СССР с подобными трудностями не сталкивались: аппаратура страдала от влажности, на деталях скапливалась плесень, окислялись контактные соединения, на панелях радиоламп собиралась влага, ржавчина тоже не задерживалась. Все это надо было удалять, чистить контакты, проверять герметичность соединительных муфт. Штатные вентиляторы и калориферы с работой не справлялись. Влажный климат пагубно влиял на узлы и блоки. Часто выходила из строя аппаратура РЛС, электрооборудование пусковых установок. Пульсировало напряжение, усиливая раскачку ракеты на траектории при наведении на цель. Аппаратура станции наведения была непригодна для использования в условиях тропиков — приходилось ее постоянно перебирать. Ракеты поставлялись в темной камуфляжной раскраске — и их защищали от солнечной радиации. Часто выходили из строя модуляторные лампы и магнетроны. Бесило огромное количество кабельных соединений — с ними всегда было что-то не так. Поврежденные узлы просто удаляли, ставили новые — ремонт мог занимать недели. Инструкция требовала ежедневной проверки электрических составляющих, но в боевой обстановке это удавалось не всегда. В ремонте и обслуживании требовались мастерство и навыки, у вьетнамских зенитчиков этого не было, работали советские специалисты, прибывшие прямо с заводов и секретных КБ. Катастрофически не хватало времени для ремонта — чего уж удивляться, что регулярно выходили из строя компоненты и целые узлы…

В районе вокруг Качанга были дислоцированы войска ДРВ. Территория патрулировалась на бронетранспортерах и мотоциклах. Природа в этих местах была глуховатая — много озер, дикие заросли. По берегам водоемов среди мохнатых пальм были разбросаны небольшие деревушки. Качанг был довольно крупным поселением. Впрочем, дома высокой этажности здесь отсутствовали, один, два, от силы, три этажа. Разбитые фасады, изувеченные дороги, зато почти над каждым зданием — красный флаг ДРВ с желтой звездой. Горожане носили бедную одежду, сандалии на босую ногу, традиционные соломенные шляпы. «Самые обеспеченные» ездили на велосипедах, иногда на мотороллерах. Двухколесную технику использовали и военные — она была удобна для патрулирования.

Объявились вьетнамские сопровождающие, с ними офицер, ответственный за доставку на место зенитно-ракетного подразделения. Он предъявил бумаги, предложил следовать за ним. Старый «ГАЗ‐67» с вьетнамскими военнослужащими, выпускавшийся еще в войну, прыгал впереди колонны, прокладывал дорогу. Еще один субъект в лейтенантском звании, с черными как смоль волосами и широкой улыбчивой физиономией, забрался в кабину, назвал свое имя — Лин Зуен, командир охранного взвода, выделенного командованием 185-го мотострелкового полка, заодно и переводчик — он неплохо частил по-русски и весьма этим гордился, свысока поглядывая на сослуживцев-неучей.

— Я три года учился в Советском Союзе, товарищ майор, — с важностью сообщил Зуен. — Город Омск, командное пехотное училище, специальный курс для иностранных курсантов. Я даже материться умею, вот…

— Это хорошо, товарищ Зуен, — улыбнулся Андрей, — но не думаю, что эти знания произведут впечатление на ваших подчиненных. Долго еще до места?

— Часа три, товарищ майор. Скоро стемнеет. Выйдем за пределы города — погасим огни. С огнями опасно — мы постоянно ловим вражеских корректировщиков и наводчиков. Если засекут наш комплекс, могут вызвать авиацию, и мы до места не доедем.

— Без огней? — удивился Раевский. — А ты виртуоз, товарищ Зуен. Такое разве возможно?

— В этом нет ничего сложного, — улыбнулся вьетнамец. — Мы, местные, знаем все дороги и можем проехать с закрытыми глазами. Вам незачем переживать по этому поводу.

До темноты оставалось время. Но она всегда заставала врасплох — сгущалась в считаные минуты, и привыкнуть к этому было невозможно. Город растянулся, строения сползали с холмов. Люди выходили на дорогу, провожали глазами странную кавалькаду. Кто-то махал рукой, многие улыбались. Город утопал в тропической зелени. Встречались опрятные здания в колониальном стиле — наследие проклятых французских колонизаторов. Было много буддийских церквей, во дворах жилых строений стояли резные домики для «мертвых душ». Буддизм в Северном Вьетнаме причудливо переплетался с курсом на социализм и главенством Коммунистической партии. Опиумом для народа религия не являлась. Возможно, в этом имелся смысл. В Южном Вьетнаме насильно насаждали католичество, чуждое для Азии, подвергали гонениям буддистов, закрывали пагоды. Здесь же для приверженцев Будды было сущее раздолье — если разделяешь, конечно, генеральную линию партии…

Стемнело быстро, колонна ушла с дороги, двигалась проселками с погашенными огнями. Дикие заросли подступали к дороге, потом отдалялись, образуя пустоши. Проплывали, словно барханы в пустыне, лесистые вершины холмов. На каждом — наблюдательный пост. Перекликались мотоциклисты, проносясь мимо, — они корректировали направление, оберегали транспортные средства от съездов в кювет.

— Площадку наши люди подготовили, — ворковал на ухо Зуен. — Товарищи Тыонг и Мун постарались на славу. Территория пятнадцать гектаров, думаю, достаточно. Будут небольшие ограничения по секторам стрельбы, но ничего ужасного.

— Так надо? — улыбнулся Андрей.

— Так надо, — без тени смущения подтвердил Зуен. — Это связано с определенными объектами, разбросанными по району. Видели, как люди в городе радовались вашему приезду? Это искренняя радость. Они надеются, что с вашим появлением прекратятся бомбежки и закончится война. Мы понимаем, что это не произойдет в один день, но все же. Сейчас тихо… — Зуен высунулся из окна и прислушался. — Возможно, это связано с прогнозом на ночь. Обещают проливной дождь, грозу и низкую облачность. В таких условиях американцы не любят летать. Случалось, молнии попадали в самолеты, да и видимость низкая. Налет был утром — четвертый за прошедшую неделю. Это начинает беспокоить. В районе много складов, оружейных арсеналов. С одного из них сегодня ночью должны подвезти ракеты к вашему комплексу, так что недостатка в боеприпасах не будет… О чем это я? — задумался говорливый вьетнамец. — Да, сегодня утром был последний налет, после него настало затишье. В трех километрах отсюда были крупные пожары на складах, сгорели ангары с продуктами и обмундированием. Арсеналы удалось сберечь. Пожарные расчеты трудились до обеда. Вчера загорелось хранилище нефтепродуктов, позавчера уничтожили готовую к отправке в Лаос грузовую колонну. При этом погибло много людей. Мы не остановим отправку в Южный Вьетнам людей и техники, но это потребует дополнительного напряжения, погибнут солдаты, страна понесет убыток. Но надо показать американцам, что они не могут здесь хозяйничать…

— В районе есть зенитные полки?

— Да, вы видели орудия. У них устаревшая система наведения, отсутствие точности, и батареи могут вести огонь только по низколетящим целям. На высоте свыше трех километров они бессильны, а «В‐52» ниже пяти километров не опускаются, они используют точные бомбы. За четыре дня нам удалось повредить лишь один «Фантом» — летчик спустился, чтобы обстрелять деревню, но зенитчики попали точно в фюзеляж, и пилот увел самолет на бреющем полете… Мы уже подъезжаем, товарищ майор, ваши новые позиции — за этими кустами. В плане маскировки это очень выгодные позиции…

Словно и не было нескольких суток покоя. Снова изматывающее напряжение, жара, стопроцентная влажность. Операторы дежурили в кабинах, практически не выходя. Спасало обильное количество кипяченой воды — ее пили литрами, и она мгновенно выходила через пот. Первые сутки в районе Качанга ничего серьезного не происходило — но это был не повод покидать рабочие места. Вражеские бомбардировщики шли восточнее, пару раз попали в зону обнаружения ЗРК, но быстро пропали с экрана. «На Ханой идут, — мрачно резюмировал Газарян. — Снова мирным жителям достанется». Район Качанга бомбардировщики старательно обходили. Разведка донесла: границу с Северным Вьетнамом сегодня пересекли несколько десятков крылатых машин. В воздух поднимались истребители палубной авиации и обрабатывали прибрежные районы. Позднее вакханалия разразилась на западе — в районе лаосско-вьетнамской границы. Операторы РЛС сообщили: противник бомбит «тропу Хо Ши Мина». Колонне грузовых машин удалось уйти от обстрела — наученные жизнью вьетнамцы маскировались в джунглях. К вечеру нарисовался товарищ Зуен — он выглядел бодро, практически плакатно — военная форма еще не обмусолилась. Доложил с простодушной улыбкой: армия ДРВ опять понесла потери, противник уничтожил несколько грузовых машин, пятнадцать человек получили осколочные ранения. Но медицина во Вьетнаме хорошая — жить будут. Складские объекты в квадрате 12–14 американцы демонстративно игнорируют — интересно, почему? Это весьма странно, боевые арсеналы у деревни Кьонг опустошены на две трети, многие хранилища банально пустуют, их будут заполнять грядущей ночью — ожидаются крупные завозы. И такое подозрение, что американцам все известно, поэтому с этим районом они решили повременить. Работает контрразведка народной армии, и крайне любопытно, что ей удастся выяснить. Но бдительность нужно сохранять, многозначительно добавил товарищ Зуен. Никому не известно, куда свернут самолеты и на какие хитрости пустятся американцы, чтобы добиться поставленных целей.

Спали опять урывками — по полтора-два часа. Если явная опасность отсутствовала, дежурила вьетнамская смена — должные навыки им уже привили. Но во время боевой работы вьетнамцы терялись, могли допустить ошибку — на этот случай и существовали советские специалисты. Спать в кабинах было невозможно — в качестве казармы использовали автобус, который сержанту Калинину выдали взамен сгоревшего. На позициях располагалось отделение срочников, призванных обслуживать транспортно-заряжающие машины и быть на подхвате у офицеров, так как не все операции доверялись вьетнамцам, какое бы рвение они ни проявляли. Оружия у солдат не было — выполнять охранные функции в их обязанности не входило, с этим справлялся усиленный и полностью укомплектованный взвод Зуена.

Автобус не был такой душегубкой, как стальная кабина управления, Калинин распылял в нем какую-то гадость, призванную убивать насекомых. Химия лишь частично справлялась с задачей, от обилия «благовоняний» кружилась голова, и сержанта кляли последними словами. Приходилось, укрывшись марлей, спать, невзирая ни на что. Калинин демонтировал несколько задних сидений, чтобы расширить пространство, но этого было недостаточно. «Куда ты прешься со своей раскладушкой? — ругался Давыдов, когда лезущий напролом Газарян отдавил ему все ноги. — Сейчас наша очередь спать, иди, защищай светлое завтра вьетнамских детишек…»

Вполне объяснимая тревога заставила проснуться через сорок минут — Раевский поднял своих товарищей, погнал их на пост: «Не спите, а то замерзнете! А ну, марш к печке!» — «Вы даже не представляете, товарищ майор, как хочется замерзнуть, — стонал Вадим Гарин. — Эх, сейчас бы голым задом — да в снег!»

На следующее утро разведка упустила появление «Фантомов» со стороны тайских баз! А когда опомнились и сообщили, вражеские самолеты уже можно было наблюдать на экранах радаров! Самолеты шли на высоте свыше пяти километров, и «тропа Хо Ши Мина» их мало интересовала. Они подходили к квадрату, который прикрывал ракетный комплекс Раевского, шли на склады и нефтехранилища. «Прорвутся, черти!» — мысленно чертыхался Андрей, ловя и удерживая мишень. Слишком много самолетов, а ЗРК в районе один, не считая практически бесполезных зенитных батарей. И крайне неприятно, что «СА‐75» может вести одновременный огонь только по одной мишени — одиночными выстрелами или короткими очередями по две-три ракеты. Охватывать одним залпом несколько мишеней — до такого военно-научная мысль еще не дотянулась…

— Мало нас, товарищ майор, очень мало… — бормотал Газарян, думавший о том же. — Не сможем обслужить всех этих клиентов. Ладно, хотя бы попробуем…

Подразделение блестяще справилось с поставленной задачей! К черту пессимизм, делай что должно, и будь что будет! Ночью материальные склады действительно пополнились: разгружались колонны, прибывшие из Ханоя. В основном стрелковое оружие, обмундирование, продукты питания. Возможно, совпадение, что в этот день американцы затеяли массированный налет. Присутствие ЗРК стало для них сюрпризом — очевидно, их информированность ограничивалась только складскими делами. Транжирить ракеты откровенно не хотелось. Пусковые установки стреляли по очереди. Тяжелые ракеты взмывали в воздух, уносились на цель, до которой было десять километров. Обильный пот струился по телам, требовалась полная концентрация, чтобы сопровождать ракету. Отказов бортового оборудования в этот день не отметили — просто божий подарок! «Фантом» зарылся носом, ухнул вниз. Он падал, объятый дымом и пламенем. Из огня вывалился обожженный парашютист, у него хватило сил дернуть за кольцо, после чего он потерял сознание и падал куда придется, в данном случае — в расположение вьетнамской армии. Но строй не ломался, самолеты шли, плавно снижаясь. Снова залп — на этот раз, чтобы гарантировать попадание, выпустили две ракеты. «Фантом» завалился на крыло, стал выписывать круги, оставляя за собой дымный шлейф. Пилоты второпях покидали кабину. «Армен, держи ведомого, не упусти…» — твердил Раевский. «Держу, Андрей Иванович, не вырвется, зараза… Пять километров до объекта, ладно, пусть попробуют прорваться…»

Андрей ловил себя на странной мысли: ведь зачастую пилоты видят, как к их самолету подлетает ракета, и можно представить, какие чувства обуревают в этот момент. Может, конечно, и мимо пролетит эта «дура», но все равно в штаны наложишь. Хотя почему «дура»? Вовсе не дура, умное и сообразительное устройство — даром, что ли, лучшие умы страны трудились над ее созданием…

Еще один залп из двух ракет — слишком высоки были ставки. Зацепило за крыло, взорвался двигатель, отметка пропала с экрана. «Есть контакт!» — торжествующе воскликнул Газарян. Сдали нервы у пилотов. Сослуживцев расстреливали у них на глазах — в том районе, откуда не прогнозировалась подобная опасность! Последняя ракета в обойме ушла в «молоко», но это уже не имело значения. Половина машин из атакующей когорты была потеряна. Самолеты сбросили бомбы, не дойдя до нужного района. Джунгли покрылись частоколом разрывов, но там не было никаких объектов. Облегчившиеся бомбардировщики набирали высоту, разворачивались, чтобы взять курс на базу. Только один самолет прорвался через воздушное заграждение. Он резко снижался, чтобы выйти из зоны досягаемости ЗРК. О том, что пусковые установки были пусты, пилот не знал, ждал неминуемой атаки. ЗРК молчал — он сделал все, что мог, и даже больше. Но и у этого пилота нервы шалили. «Карьера» камикадзе в американских ВВС не имела популярности. Он избавился от бомб, не долетев до арсенала, координаты которого, безусловно, имел. Вспыхнул сильный пожар, но взрывов не было. Позднее поступит информация, что пожар на нефтехранилище ликвидировали за два часа — ущерб большой, но не фатальный, все могло быть хуже. Самолет, сбросив бомбы, отвернул в сторону — его встретил плотный огонь зенитных орудий, и пилоту пришлось увертываться.

Победе радовались бурно. Вьетнамцы пели бравурные песни, прибежал взволнованный товарищ Зуен, схватил руку Андрея и долго тряс ее, расточая дифирамбы советским воинам. «Подумаешь, делов-то, — смущенно говорил Андрей. — То же самое, что вороне из рогатки в глаз попасть. У нас еще с детства опыт наработан».

Цепь солдат пошла по джунглям — отлавливать сбитых летчиков. Урчали ТЗМ с ракетами в полуприцепах, стыковались с пусковыми установками — полным ходом шло перезаряжание. Из специального подземного хранилища, залитого бетоном, извлекли третью партию ракет, готовили к погрузке на ТЗМ. Расчеты работали отлаженно. Но прыгнуть через себя не могли — упорядоченность действий и технику безопасности никто не отменял. Разведданные не поступали, связь с командованием ЗРП в этот день отсутствовала, комплекс Овчарова располагался на другом участке. Полагаться можно было только на себя — благо ракет хватало и техника для их доставки тоже имелась.

Второй налет последовал через час — подразделение успело подготовиться. Эта атака была серьезнее первой — о наличии ракетного комплекса американцы уже знали. На подступах к квадрату разгорелся нешуточный воздушный бой. Для острастки ухали зенитки. С ближайшего аэродрома поднялись старенькие «МиГ‐17». Экипажи были вьетнамские, особой результативностью их действия не отличались. Но мужеству летчиков впору было былины слагать. Они справно путались у американцев под ногами, ломали их боевые порядки, вносили сумятицу. Два истребителя были подбиты ракетами «воздух — воздух» — один буквально рассыпался, рухнул по частям, из второго успел выпрыгнуть пилот, которого на земле встречали как героя. ЗРК Раевского за остаток дня выпустил двенадцать ракет, сбил четыре самолета. Еще один получил серьезные повреждения, но летчик вывел его из-под огня и ушел на базу. Сквозь слабенькую систему ПВО прорвались два истребителя-бомбардировщика, сбросили бомбы. Хранилища ракет не пострадали, но пожары на объектах разгорелись сильные. Раевский злился, но что он мог поделать? Люди сделали все, что могли. «Все в порядке, товарищ майор, мы славно поработали, — бормотал уставший, как собака, Романчук. — Представьте, если бы нас тут не было». Но всегда хочется чего-то большего, и при мысли, что при налетах пострадало гражданское население Качанга, охватывала злоба.

Последний налет был самым тяжелым — похоже, американцы вычислили координаты ЗРК. Часть самолетов отклонилась от маршрута, взяла курс на юго-восток, и это могло означать лишь одно: сейчас прилетит! Раскалилась аппаратура, кабина станции наведения пылала жаром. Отметки на экранах плясали перед глазами. Заряженными оставались только две пусковые установки. Это были «F‐105», они уверенно шли, выстроившись в шеренгу. Сомнительно, что пилоты обладали полной информацией о развернутом на земле комплексе. Но даже если начнут садить по площадям, мало не покажется! Первая ракета сбила самолет, идущий во главе строя. Вряд ли там кто-то выжил — «Тандерчиф», кувыркаясь, падал в джунгли. Нескольких секунд на принятие решения о катапультировании — крайне мало. Остальные меняли высоты, ставили помехи, уходили то влево, то вправо. Последняя ракета по пологой траектории умчалась в цель, но прошла мимо самолета, буквально рядом, пилот в последний момент сумел применить какой-то хитрый прием. До слез обидно! Оба уцелевших самолета сбились с курса, сбросили бомбы с большой погрешностью. Они взрывались слева, справа от стартовых позиций, дрожали кабины, звенело в ушах. Грохот стоял адский. Газарян сжал виски ладонями, тупо раскачивался, а Андрей успел выскочить на улицу. Полоскало безжалостно, слева и справа бесилось пламя, взлетали в небо деревья и кустарники. Стих гул моторов — бомбардировщики, отбомбившись, убрались восвояси…

Ущерб оказался незначительным. Пара контузий, сломанный шлагбаум, две пусковые установки засыпало землей. Все бомбы легли в стороне от позиций. Бог, как видно, существовал, хотя его милость проявлялась весьма странно. Люди сновали по позициям, как сомнамбулы, многих качало. Ругался сержант Калинин — что-то про шутку, повторенную дважды, так как снова досталось автобусу. Но на этот раз ничего необратимого — вылетели стекла, пробило шину, задний бампер живописно порезали осколки. А ведь это государственная собственность, ему за девять жизней не рассчитаться!

Зенитный комплекс, с учетом некоторой потрепанности, был готов продолжать бой. На джунгли укладывались сумерки, вьетнамские операторы сканировали воздушное пространство, а офицеры мрачно курили, воспользовавшись передышкой, наслаждались тишиной и покоем. Американцы явно выдохлись. Заработала линия связи, в эфире послышался возбужденный голос подполковника Коняева:

— Ты молодец, майор, объявляй своим подчиненным благодарность! И в свой адрес прими! Вьетнамское командование довольно. Вас представят к наградам за мужественное выполнение интернационального долга. Объекты пострадали, но жить будут, ущерб в пределах нормы. У Овчарова дела хуже, потерял две пусковые установки, но наши все целы, и то хорошо. Согласно данным разведки, в ближайшие часы налетов не будет, часок-другой можете поспать. Но чтобы люди на посту находились постоянно! Ты уж проследи за этим. Будь готов к завтрашнему дню, боеприпасы вам подвезут.

— Товарищ майор, давайте помоемся, — взмолился Газарян, — мочи больше нет ходить в таком виде! Хоть трусы с рубашками постираем — мы же провоняли насквозь. В ста метрах от нашего участка скалы, там термальные источники — даже воду греть не надо, такое добро пропадает! Мы быстро, товарищ майор! Одна нога там, другая здесь, даже заскучать не успеете!

— Не понял, — нахмурился Андрей, — то есть меня из списка купальщиков вы исключили?

Процесс помывки в братской республике часто выливался в утомительную процедуру. Добывать горячую воду приходилось с такими же сложностями, как золото на колымских рудниках. Грели в химических машинах, банально в ведрах на кострах. Вьетнамцы — даже самые понятливые и сообразительные — не могли взять в толк, какой смысл в жаркую погоду мыться горячей водой? Это было непостижимо для них. В конце трудного дня сооружали загородку из соломенных циновок, прикрывающую самые интересные места, и там мылись. Вьетнамские военнослужащие интереса не проявляли — привыкли, что русские так делают. А вот если поблизости оказывалась деревня, то собирались все жители от мала до велика, стояли в стороне и смотрели, как русские моются. Это было для них чем-то вроде мультфильма с детективным уклоном — ЗАЧЕМ? Смотрели внимательно, иногда отпускали замечания. Дети таращились с открытыми ртами. Молодые женщины застенчиво отводили глаза (или делали вид), но никуда не уходили. Поначалу это было непривычно, дискомфортно, старались быстро помыться и во что-нибудь закутаться. Потом привыкли, перестали обращать внимание. Женщины шушукались, хмуро смотрели седые сморщенные старухи — и такое повторялось в каждой деревне. Практически все население собиралось на «спектакль». Вот и сегодня без этого не обошлось. Деревня была в низине под боком. Мирные жители во время обстрела прятались в овраге, а когда все закончилось, стали подходить к лагерю. Охрана близко не подпускала, но им и не требовалось. Горячие источники находились в скалах, за пределами запретной зоны. Каменные глыбы живописно обрамляли природные ванны изрезанной конфигурации. Вода была теплой, практически горячей, она вытекала из-под камней и впадала в подземное озеро. «Советские офицеры трусов не снимают», — посмеивался Газарян, перебираясь на четвереньках в горячую ванну с зазубренными краями. Он погрузился по шею и застонал от наслаждения. Остальные сделали то же самое. Подводные струи массировали натруженные тела, люди расслабились, таяли от блаженства. Горячая вода имела странную консистенцию, походила на пуховое одеяло.

— Все, мы пропали… — пробормотал Давыдов, закрывая глаза. — Товарищ майор, это была никудышная идея, мы разлагаемся, не хотим шевелиться. Если сейчас налетят «Фантомы», то и хрен с ними…

— Я остаюсь, воюйте сами… — шептал Газарян.

Андрей тоже расслабился, даже забыл, где находится. Но командир должен помнить обо всем: он открыл глаза, обозрел свое «разложившееся» войско, утонувшее в горячей воде. Люди были никакие, их можно было брать голыми руками.

— Так, я не понял, — нахмурился майор. — Был приказ воспарить над обыденностью? Просыпаемся, товарищи офицеры, а то, погляжу, разложились вы тут, как мертвецы под тропическим солнцем. Спортом лучше займитесь.

— Спорт вреден, товарищ майор… — умирающим лебедем тихо ответил Газарян. — Вы не волнуйтесь, мы еще минутку поразлагаемся и встанем в строй… Товарищ майор, а можно устроить, чтобы отсюда до конца войны не выезжать? Место хорошее, воюем с огоньком, вон, девчонки молоденькие на нас смотрят…

Посмеивались вьетнамские военнослужащие, курсирующие по периметру «ванны молодости». Несколько десятков человек в бедных крестьянских одеждах стояли, сбившись в кучу, молча смотрели, как моются странные белые парни. Они бы и ближе подошли, но не пускала охрана. Ничего неприличного в своем поведении они не видели, и отгонять их было бесполезно — только лишние обиды. Мыться в таких условиях было не очень комфортно, вытираться — тем более. Впрочем, со стороны лагеря уже спешил товарищ Зуен со стопкой чистых полотенец, улыбался улыбочкой авгура. Он жил в СССР, знал, что такое горячая вода из крана, и понимал терзания советских людей…

С наступлением темноты последовал приказ: срочно передислоцировать подразделение! Противнику известны его координаты. И если до сих пор не разбомбили, то это вопрос времени и сложной американской бюрократии. Десять километров на запад — вьетнамские товарищи уже определили место. Утром будут налеты, вести огонь из засад, использовать муляжи, которые вьетнамцы сооружают быстро и в любых количествах! Действовать по обстановке, в случае необходимости многократно менять позиции!

Бегали люди, кричали командиры. Ровно час на перевод комплекса из боевого положения в походное! Сворачивалось антенное оборудование, разъединялись кабели. Ревели, выбираясь из укрытий, тяжелые транспортно-заряжающие машины. Работали вьетнамские расчеты, солдаты срочной службы сержанта Сабурова. Комплекс был готов к передислокации через 55 минут. Прибыли офицеры армии ДРВ, знакомые с местностью и планами командования. Ушли вперед «прокладчики» маршрута. На месте осталось подразделение для установки муляжей, остальные двинулись на запад. «Уралы» шли проселочными дорогами, свет фар прорезал тропическую тьму. За мощными грузовиками тянулись автобусы, машины сопровождения. Колонна двигалась какими-то вычурными зигзагами — на первый взгляд нелогичными, огибала населенные пункты. «Так надо. Работает вражеская разведка, — объяснил товарищ Зуен. — А еще есть подозрение, что среди наших высокопоставленных военных затесался вражеский шпион, передающий информацию южновьетнамскому командованию. Поэтому о том, что сейчас происходит, знают только несколько человек. Есть надежда, что маневр останется незамеченным для противника. В тех местах, куда мы идем, почти нет населенных пунктов, в нескольких километрах — граница с Лаосом, очень сложная местность, поэтому надо быть осторожными. Нам приданы дополнительные силы — два отделения охраны с пулеметами и ручным гранатометом. Однако, надеюсь, это не понадобится».

Наступивший день был не лучше предыдущего. Зачем, спрашивается, мылись? Иссушенные тела обрастали потом. Андрей злился — в этой местности он слабо ориентировался, топографических карт не существовало — по крайней мере, в распоряжении советских специалистов. К джунглям примыкало море тропической зелени. С ветвистых деревьев свешивались пышные лианы, безымянные вьюны-паразиты, усыпанные крупными цветами. Площадку выбрали сравнительно удачную — пусть и с перепадами по высоте. Среди безбрежного моря низкорослой растительности имелось достаточно полян и пустырей. В темпе трудились команды, приводя ЗРК в боевое положение. Ощущалось неудобство — новое место, непонятная обстановка. Командиры докладывали: пусковые установки к бою готовы, станция разведки и целеуказания приступает к слежению, электропитание на узлы и элементы подано. Завершались маскировочные работы.

Перед рассветом зарядил мелкий и густой дождь, расквасил землю, заштриховал сереющее пространство косой линейкой… Еще не рассвело, когда по линиям связи пробежала тревога. С баз ВВС США в западной части Камбоджи поднялись самолеты! Ставленник Америки Лон Нол попустительствовал строительству аэродромов. Объекты возвели в сжатые сроки, особо не афишируя процесс — вторжение в Камбоджу западная общественность восприняла болезненно. Пока не знали, куда они шли — в такие подробности американские штабы вьетнамских агентов не посвящали. На молодую свободолюбивую республику двигался целый рой. Эскадрильи разделялись, разлетались кто куда. Из центра приходили оповещения: снова идут на Ханой, на Хайфон, полтора десятка «Фантомов» и «сто пятых» разворачиваются на лаосской границе, заходят в глубь вьетнамской территории, движутся к Качангу, где военные объекты особой важности раскинулись на территории в десять квадратных километров…

Налеты в этот день были особенно упорными. Самолеты слетались как на мед — из Камбоджи, с Гуама, с тайских и индонезийских баз. Тактику действий из засад ракетчики уже обкатали. Иногда она приносила плоды, иногда была бесполезной. Но всякий раз возникали нюансы и сложности. Волнение зашкаливало — как столбик термометра в кабине. Мишени приближались с запада — от лаосской границы. Часть самолетов осталась там, работала на «тропе Чыонгшон», откуда доносились взрывы, хлопала зенитная артиллерия. Остальные двинулись на объекты у Качанга. Согласно поступившим данным, в город прибыл ЗРК из 278-го ЗРП Народной армии, так что беззащитным город не остался. В обязанности Раевского входило вносить сумятицу в атакующие порядки и прореживать ряды наступающих. Предполагался фланговый обстрел. Но жизнь внесла свои коррективы. Американцы действительно имели координаты стартовых позиций Раевского — но, слава богу, вчерашние координаты! О том, что комплекс сменил место дислокации, американцы не знали. Шесть самолетов шли развернутым строем на высоте четырех километров. Отметки плясали на экранах.

— За работу, товарищи, — процедил Андрей. — Встретим гостей там, где они не ждут…

На оставленном рубеже вьетнамцы славно потрудились, оборудовали ложные ракетные позиции. «Ракеты» сколотили из бамбука, окрасили известью, слегка замаскировали — но с тем расчетом, чтобы обязательно заметили. Сквозь зелень листвы явственно проступали пусковые установки, макет кабины станции наведения, вызывающие охапки пальмовых листьев, якобы маскирующие транспортно-заряжающие машины. В конце концов, там действительно были стартовые позиции, расчищена местность, виднелись укрытия — и это не могло не привлечь внимание. Особый изыск — в отдалении команда маскировщиков установила бамбуковые стволы «зенитных орудий», как бы прикрывающих комплекс. Настоящие орудия там тоже стояли, но дальше, и замаскированы так, что никакая оптика не обнаружит…

Самолеты прошли над головами — был слышен их рев. Дождь прекратился полчаса назад, разошлись облака — и это было на руку зенитчикам! Люди попрятались, никто не высовывался, хотя вряд ли их могли заметить с такой высоты. А вот теперь можно было бить вдогонку. Дичь попалась в капкан! Отметки на экране были явственные и даже какие-то выпуклые. Захватить цель — дело привычное, удержать — тоже сноровка позволяла. Выстрел одиночной ракетой! Она ушла по почти отвесной траектории и через сорок секунд перерубила хвост «Фантома». Пропала отметка с экрана. Первый — пошел! «Фантом» завалился на правое крыло, проделал какую-то бесформенную «бочку» и камнем полетел вниз. Раскрылся купол парашюта — да и бес с ним, найдется, кому отловить. Отряд не заметил потери бойца, самолеты летели строем. Вторая ракета сорвалась с установки — и снова попадание! Помехи отсутствовали, стервятников расстреливали, как на стрельбище. «Фантом» провалился в воздушную яму, загорелся. Остальные поняли, что по ним стреляют, но откуда? Заниматься маневрами не осталось времени — тогда пришлось бы отказаться от выполнения задачи. Самолеты снижались, и ложные позиции пилоты могли уже видеть невооруженным глазом. На этот раз не пожалели две ракеты. Третий самолет отвалил от строя, стал выписывать кренделя в светлеющем небе.

— Что, приятели, не научились стрелять задним местом? — злорадно засмеялся Газарян.

Глухой удар потряс землю. Сбитый самолет свалился где-то неподалеку, в джунглях. Армен непроизвольно втянул голову в плечи, как-то опасливо глянул на командира.

— Что, уже не так весело? — засмеялся Раевский. — На кого бог пошлет, как говорится…

Уцелевшие самолеты снизились, посыпались бомбы на заранее выявленные «позиции». Над участком местности площадью в пятнадцать гектаров встала стена огня. Горело все, что там находилось. Летели в небо вырванные с мясом деревья, бревна для подпорки отвесов в убежищах. Бомбы накрыли живописную «ванну молодости» с ее горячими источниками. Очень хотелось надеяться, что жителей деревни успели эвакуировать…

Уцелевшие самолеты встретил кинжальный огонь замаскированных в отдалении зенитных батарей. Это стало еще одной неожиданностью. В брюхе головного «Фантома» образовалась черная дыра, откуда вырвалось пламя. Машина упала на крыло — такое ощущение, что ее сносило ветром на джунгли. Два последних самолета прорвались сквозь огонь зениток и стали стремительно набирать высоту.

— Товарищ майор, смотрите, они опять на экране! — спохватился Газарян. — Высота три шестьсот! Мы можем сбить одного!

— Приготовиться к стрельбе!

Летчики расслабились, они не знали, что еще не покинули зону поражения. Отбомбившиеся самолеты набирали высоту, шли к морю, чтобы там развернуться и отправиться вдоль побережья. В текущей «обойме» остались две ракеты. И снова майор не пожалел обе — моветон оставлять после боя неиспользованную пусковую установку. Очередь из двух десятиметровых зарядов понеслась вдогонку улетающему самолету. Тряслись руки, дрожали пальцы, когда Андрей удерживал ракету в полете — словно на своих плечах в небо тащил и направлял, куда нужно! Пусть не судят пианиста, он играет, как может… От усталости немели пальцы, он их почти не чувствовал. А когда произошел контакт двух железных штуковин и пропала отметка на рябящем экране, в облегчении откинулся. Пот хлестал, как из дырявого корыта, вспотели даже уши, испарина текла в ушные раковины. Он не видел, как самолет загорелся в воздухе, какое-то время летел по маршруту, таща за собой шлейф дыма, затем началось неконтролируемое падение. Утробно заурчал помощник: знай наших…

— Я не понимаю, когда в этом железном гробу начнет работать вентилятор, калорифер, кондиционер или что там еще? — прохрипел Раевский.

— Не поверите, товарищ майор, — засмеялся Газарян, — все вентиляторы на станции работают как проклятые, исправно перемешивают горячий воздух. А что, товарищ майор, пять сбитых «Фантомов» из шести возможных — нормальный результат, нет?

Лишь один счастливчик вырвался из огненного кольца. Он покинул зону поражения, растаял в дымке. «Жалко, что ушел», — подумал Андрей с нервным смешком.

— Ну все, — пробормотал Газарян, — сейчас прибегут люди, будут поздравлять, на руках носить. Как думаете, товарищ майор, сколько нужно вьетнамцев, чтобы подбросить вас в воздух и не сломать позвоночник?

Радость была бурная, в воздух летели даже шлепанцы. «Как вы им всыпали, товарищ майор! — радовался светловолосый ефрейтор Верещагин. — Больше не прилетят, побоятся! А если прилетят, мы им так шею намылим, что маму родную забудут!» Эх, устами бы этих младенцев… Смеялся сержант Сабуров: «Не обращайте внимания, товарищ майор, какой же Верещагин не любит батальных сцен?» Снова последовал приказ о передислокации — нельзя находиться на одном месте. «Ну все, началась кочевая жизнь», — вздыхали офицеры. По накалу страстей это был самый безумный день. Колонна тащилась через джунгли на юго-запад, ее полностью закрыла бурная тропическая растительность. А из тех мест, которые оставили, доносились раскаты грома, в небе кружили бомбардировщики. На этот раз не успели оборудовать ложные позиции, уходили в спешке. «Ну их к чертовой маме, эти ложные позиции, — только людей зазря заставлять работать, — высказался капитан Романчук. У мужика от напряжения лопнули сосуды в глазах, это смотрелось жутковато. — Встанем в чистом поле, развернемся — и черта с два, они по ним ударят, ибо умные, решат, что это снова ложные позиции».

В текущей неразберихе эта шутка вполне могла стать правдой. Но эксплуатация «СА‐75» требовала искусной маскировки. Подразделение уходило дальше, через час опять развернулось, используя складки местности. О пятнадцати гектарах речь уже не шла, использовали минимальное пространство. В стороне осталась деревня, войска здесь не стояли, но приказ был неумолим: развернуться именно в этом квадрате. Из группы СВС поступило подтверждение: слушайте вьетнамских друзей, товарищ майор, они плохого не посоветуют. Пусковые установки были заряжены, но дополнительные боеприпасы отсутствовали. Обещали подвезти, но что-то не было. Хлынул дождь, раскисли дороги, и через два часа подразделение оказалось отрезанным от мира. Все это окончательно разонравилось, но работу выполняли. Едва ливень закончился, все снова находились на своих местах, трудились в поте лица. И снова сработала засадная тактика! Американцам и в голову не приходило, что советские ЗРК заберутся в такую глушь. Ведь здесь отсутствовали важные военные объекты. Здесь даже захудалых объектов не было! Комплексы работали только на прием, засечь их присутствие в радиопространстве было невозможно. Под крыльями самолетов расплывалось безбрежное море зелени с редкими вкраплениями открытых участков. Огонь открыли внезапно, когда стая «сто пятых» прошла мимо, держа курс… да глубоко плевать, куда она держала курс! Снова били вдогонку, сеяли панику. Первая ракета проткнула боевой строй, ушла в стратосферу — досадно, но ничего страшного. Обстрел не остался незамеченным, боевой порядок смешался. Зато последующий залп из двух ракет сбил одновременно две машины. Такое тоже случалось, хотя и редко. Пораженная машина завалилась на крыло, а сослуживец шел рядом, не успел среагировать, когда его крыло зацепил товарищ. Самолет пробила сильная дрожь, пилот пытался справиться с управлением, но не удержал свою летучую махину — и, кувыркаясь, она отправилась вслед за первой. Два мощных взрыва потрясли джунгли — сдетонировал весь боезапас. Горящее горючее разлилось по деревьям, и они тлели в стопроцентной влажности, испуская прогорклый дым. Пилоты предпочли не вступать в бой — слишком много неприятностей, сопряженных с разворотом, и ушли на малые высоты. Упустить такую лакомую добычу Раевский не мог, давал команды на пуск, пока позволяла высота. Одна из ракет зацепила заднюю часть фюзеляжа, нарушила герметичность. Все ракеты оказались отстреляны, необходимость присутствия в кабинах отпала. Люди высыпали на улицу, видели, как самолет безуспешно пытается набрать высоту, но его словно придавило к земле. Пилот рискнул сделать разворот, и это отчасти удалось. Он летел обратно на юг, теряя высоту, подрагивая крыльями.

— Смотри-ка, вальсирует, — хохотнул Давыдов. — Готов поспорить на десять рублей, что не дотянет до базы.

Чадя, как паровоз, «F‐105» прошел над стартовыми позициями и скрылся за деревьями. Возможно, летчик успел выпрыгнуть. Самолет отлетел достаточно далеко, прежде чем упасть, — взрыв прогремел секунд через сорок. Давыдов удовлетворенно крякнул, а Гарин подтвердил: да, не долетит он сегодня до базы…

В запасе не осталось ни одной ракеты — даже ради смеха! Связь с командованием ЗРП была ужасной, но все же удалось дозвониться до подполковника Коняева.

— Николай Ефремович, что нам делать? — кричал в трубку Раевский. — Район глухой, отдаленный, охрана есть, но сможет ли она обеспечить безопасность? Мы можем собраться и уйти на ранее занимаемые позиции. Можем остаться и ждать подвоза боеприпасов. Но когда их подвезут и смогут ли по этой распутице?

— Давай без нервов, майор, — раздраженно отозвался Коняев. — Ты хорошо выполняешь поставленную задачу, вот и дальше не пасуй. Насчет боеприпасов не знаю, это вопрос к вьетнамским товарищам. Приказа отходить в другой район вам не давали. Тщательно замаскируйте все элементы, ждите. У вас хорошая позиция, аванпост, так сказать, в дальнейшем мы сможем вас использовать. Боеприпасы будут, я уверен, попробую провентилировать этот вопрос. Ночуйте там, следите за небом и… убедительно прошу, замаскируйтесь, постройте в стороне ложные позиции… Хотя с последним я, наверное, перегнул — на это у вас нет ни времени, ни людей, ни средств…

Все происходящее окончательно перестало устраивать. Не было уверенности, что доставят ракеты, это не ящик с патронами подвезти. В одном подполковник был прав: маскироваться надо качественно.

К четырем часам пополудни подразделения обеспечения с поставленной задачей справились. Обнаружить ЗРК с воздуха было нереально. Командиры подразделений строили своих людей. отправляли на охрану периметра. Вчерашние курсанты работали в кабинах, сканировали воздушное пространство.

И ведь чувствовала душа, что добром это не кончится! Уже темнело, когда локаторы засекли приближение двух бомбардировщиков! Шли явно адресно, приближались со стороны 17-й параллели. Андрей лихорадочно размышлял. Видимость пока сохранялась, ЗРК замаскирован, никакого фона не издает, и точных координат его расположения у американцев нет. Они знают лишь примерный район, то есть снова будут бить по площадям, но и это опасно… Он отдал команду: всем покинуть позиции, уйти в укрытия и на стартовых площадках не отсвечивать! В общем, кыш все по оврагам!

Американцы славно пожелали им спокойной ночи! Бомбы сбрасывали не скопом, а с интервалами — чтобы охватить большой квадрат. Охрана, боевые расчеты, обслуга — все рассредоточились по щелям, ждали окончания этой свистопляски. Уже темнело, и пилоты ни черта не видели, били наобум. Округа пылала и взрывалась. Несколько бомб упали на позиции, воздух затянул прогорклый дым. «Валить отсюда надо, — мрачно подумал Раевский. — Начальство в далеком Ханое, или где оно там, не способно объективно оценивать ситуацию на местах». Но как нарушишь приказ, каким бы ошибочным он ни являлся? Одна из бомб рванула неподалеку. С треском повалилось пышное дерево, сползло в овраг, где прятались люди. Кому-то придавило голову, он смешно барахтался, пока товарищи его освобождали. Андрея засыпало землей, он отплевывался, загонял злость подальше в организм.

Снова ситуацию спас проливной дождь. Он разразился после того, как ушли самолеты, и хлестал, не переставая, два часа. В противном случае горящие джунгли окружили бы стартовую позицию, и все могло бы закончиться плачевно. Пострадала кабина наведения — осколками порвало стены, но аппаратура не пострадала, как уверили после осмотра товарищи. Зато пострадал «Урал» перевозящий станцию, два пустых полуприцепа транспортно-заряжающих машин и несколько блоков в системе слежения — осколок бомбы совершенно бесцеремонно пробил приборную панель. Все это было излечимо, но при отсутствии боеприпасов и гроша ломаного не стоило. Главное, что люди остались целы.

— Я понял тебя, майор! — кричал в трубку подполковник Коняев. — Не волнуйся, больше не прилетят! Если что-то можно сделать, подшаманьте на месте, добро? Ты привил своим курсантам должные навыки, могут отличить соленоид от коленвала? К утру подойдут ремонтники, обещаю! Будут тебе боеприпасы и все удовольствия! Извини, что так получилось, серьезные неприятности в Уйфуне и Галате — потрепали наши дивизионы, и все ремонтные подразделения направлены туда. Ракеты сегодня не подвезут, американцы как с цепи сорвались, держат под обстрелом все дороги! Но завтра все будет, обещаю! Не грусти там!

Глава шестая

Ночью спали в автобусе, под надоедливый шум дождя, под марлевыми «саркофагами». Духота царила страшная, офицеры обливались потом, да еще атаковал озверевший гнус, противно звенел над ухом. На улице перекликались и менялись часовые. Андрей проснулся посреди ночи, вскинул руку с «командирскими» часами. Светящиеся стрелки показывали начало второго. Сон как отрезало. В горле пересохло, он потянулся к бутылке с питьевой водой, выхлебал до дна. Дождь пошел на спад — капли по крыше уже не молотили, а вкрадчиво шуршали. Он снова ворочался с боку на бок, пытался заснуть. Чертов закон подлости — на этих нескольких часах весь последующий день держится! Он уже склонялся к мысли, что надо выйти, покурить, а потом все начинать заново, тогда, может, получится… Но тут внезапно вспыхнула беспорядочная стрельба — на юге, где уплотнялись джунгли и обрывались позиции ракетного комплекса! Андрей скатился с раскладушки — хорошо, что не спал! Проснулись все — было бы странно не проснуться. Стрельба в районе опушки разгоралась, кричали люди. Офицеры напряглись, вслушивались, сон как рукой сняло.

— Что такое, Андрей Иванович? — пробормотал Газарян. — Охранники подрались?

— Не думаю, не в их это правилах… Всем оставаться на местах, я узнаю. — Раевский выпрыгнул из автобуса, всмотрелся в темноту. Пространство разрывали вспышки автоматных очередей, голосили вьетнамцы. Прогремел взрыв — выстрел из ручного гранатомета! В темноте мелькали неясные фигуры. На краю стартовых позиций разгоралась перестрелка. На том участке находились две пусковые установки, замаскированные защитной сеткой, транспортно-заряжающая машина под пышной сенью дерева. С северного направления бежала группа вооруженных людей — отделение солдат Народной армии. Андрей прижался к автобусу — сразу в темноте и не поймешь, кто бежит. Солдаты на бегу сбрасывали «АКМ», передергивали затворы. Один из них сменил направление, припустил к автобусу.

— Товарищ майор, это я, Зуен… — Вьетнамец от волнения еще сильнее коверкал слова. — Немедленно уходите, вы не должны воевать…

— Да что случилось, Зуен?

— Не понимаю, товарищ майор… Это, похоже, диверсанты… Они прошли через джунгли, напали на нас, их не может быть много, мы отобьемся… Но вам лучше держаться подальше… Собирайте своих людей, бегите туда, — махнул рукой Зуен. — И весь рядовой состав должен быть с вами, незачем им лезть в эту свалку… Действуйте быстро…

И он вприпрыжку припустил за своими людьми.

Пробежали еще несколько солдат. Один из них вскинул автомат, выпустил в пространство короткую очередь. Прибежали срочники из соседнего автобуса — вид не самый боевой, в трусах, половина босые, кто-то нес в руках скомканные штаны и рубашку.

— Сабуров, ваши люди все здесь?

— Так точно! — выкрикнул сержант звенящим от волнения голосом. — Только Калинин не знаю где… А, вот он! — добавил он, увидев, как водитель выпрыгнул из кабины, завертелся как ошпаренный — позднее зажигание у парня. — Что происходит, товарищ майор?

Посыпались офицеры из автобуса — невмоготу там сидеть. Одежду тащили с собой, стали быстро облачаться.

— Держи, командир! — Гарин сунул Раевскому брошенные под раскладушку сандалии, шорты и рубашку с короткими рукавами вопиющей гавайской расцветки.

— Ага, спасибо… — Андрей стал лихорадочно одеваться. — Сабуров, уводите людей за пределы лагеря — всех, немедленно! Пусть вьетнамцы разбираются…

— Товарищ майор, может, подсобим нашим братьям? — подал голос Верещагин. — А то как-то некрасиво.

— Уходить, кому сказано! Вы не за тем сюда приехали! Товарищи офицеры, вы тоже. Кыш отсюда!

Приехали действительно не за этим. В обязанности специалистов входила только техническая помощь. Все истории о группах русского спецназа, промышляющих в джунглях и убивающих американских коммандос, были только байками. Им даже оружие не полагалось!

— Мы поняли, товарищ майор, — пробормотал Газарян. — Валим отсюда к той-то маме…

Люди сорвались с места, понеслись в темноту. Становилось жутковато, стрельба не унималась, и было ощущение, что охранники Зуена садились в большую лужу. Сабуров увел своих людей, включая сержанта Калинина и ворчащего Верещагина. Хоть за этих парней не придется трястись.

— Андрей Иванович, это кто, американцы? — выкрикнул Давыдов.

— Не знаю, Саня, как-то слишком нагло для американцев — довольно затяжной рейд они проделали. И не кричат там «по-американски»…

Стрельба усилилась. Как получилось, что офицеры протянули резину? Надеялись, что все закончится, и они вернутся на свои раскладушки? Рядовой состав уже растаял за деревьями, Андрей медленно отступал, остальные тоже не спешили, ориентировались на командира. С подобными вещами еще не сталкивались и поначалу не отнеслись к происходящему серьезно. Ну, проникли какие-то хулиганы, охрана отобьется и всех накажет. Но происходило ровно обратное. Шныряли тени за деревьями, разражались вспышки. За спиной бойцов Народной армии не осталось, все ушли воевать. Расчеты отступили вместе с рядовым составом группы — растеклись по оврагам и балкам. С них ничего не требовали, от безоружных мало толку. Снова гремели взрывы, стонали раненые. Приближались люди — и поди пойми, кто такие. Шальные пули уже свистели над головами. Офицеры бросились бежать — другого выхода не оставалось. Пули стучали по кабине радиолокационной станции, шарахнулся Газарян, свернул за угол, что-то возмущенно крича. Кучка людей выбежала на пустырь, бросилась к ближайшему кустарнику, за которым маячил полуприцеп транспортно-заряжающей машины. Гарин споткнулся, ударился носом. Его подхватили под мышки, потащили по траве. Ноги буксовали, но вскоре заработали, помчались быстрее головы. Люди влетели в балку, заросшую какой-то пряной травой, перевели дыхание. На севере пучками колыхалась растительность, просвечивала ленточка дороги через КПП. Мелькали смутные фигуры среди кустов, вьетнамская тарабарщина мешалась с живописными русскими оборотами.

— Андрей Иванович, вы что-нибудь понимаете? — крикнул Гарин. — Откуда здесь диверсанты? Местные силы разве не обязаны обеспечивать безопасность?

— Вот они и обеспечивают, — поморщился Раевский. — Другое дело, что плохо обеспечивают… Это никакие не американцы, друзья мои. Диверсионная группа южновьетнамских войск — усиленная и хорошо вооруженная. Рядом 17-я параллель с ее ДМЗ, где какая только публика ни шастает, чуть в стороне — Лаос, что вас удивляет? Этих ребят здесь как грязи. Возможно, шли адресно — уничтожить наш комплекс, доставляющий им массу хлопот, или случайно нарвались, направляясь на другой объект…

— Командир, смотри, они сбоку обходят! — обнаружил Давыдов. — Вот, мать честная, и с другой стороны тоже…

Огоньки фонарей плясали по кустам слева и справа. Прямо по курсу шла перестрелка, гремели взрывы, а часть диверсионной группы уже заходила с флангов, чтобы отрезать дорогу противнику. Бесформенные тени скользили в воздухе. Это была не просто маленькая группа, а крупный отряд, предназначенный именно для штурмовых целей!

— Все, уходим! — приказал Андрей, и горстка людей устремилась в темноту. Кто-то запнулся об электрический кабель, чертыхался, путаясь в жилистых переплетениях. Справа прогремел взрыв — снова гранатомет! Люди невольно прижались к земле. Раевский скрипел зубами — ухитрились-таки попасть в переплет! Не хватало, чтобы их тут перестреляли — на чужой, пусть и братской земле! Хороша получится командировка.

Стрельба по курсу пошла на убыль. Но разразилась перестрелка на северной стороне! К рассеянной охране прибыло подкрепление на грузовике — надсадно ревел мотор. Но на территорию комплекса они даже не заехали — противник был уже там. Перестрелка продолжалась недолго. Бойцов армии ДРВ застали врасплох, часть рассеяли, часть уничтожили. Что такое штурмовая винтовка «М‐16», Андрей знал — стреляли именно из них. Ответный огонь из «калашниковых» быстро подавили. Противник действовал нахраписто и умно. Получалось, что людей, оставшихся на базе, уже окружили! Или остались дыры?

— Командир, тебе не кажется, что мы влипли? — выдавил, подползая, Давыдов. — Что делать будем? Не скажу, что мы всякое повидали и жизнь нас к этому готовила, но должны постоять за себя…

Он не договорил. Прямо по курсу снова загремели выстрелы — похоже, небольшой группе удалось вырваться из западни. Тряслись кусты, перекликались люди, вспышки озаряли пространство. Один из голосов показался знакомым. Товарищ Зуен? Группа людей — человек шесть или семь — вывалилась из кустарника. Они пятились, вели огонь из «АКМ» по невидимому врагу. Один упал на колено, схватился за простреленный живот и завалился на бок. Остальные бросились бежать. До них было метров двадцать. Командир что-то прокричал ломающимся, как у подростка, голосом.

— Зуен! — позвал Андрей, поднимая голову. — Это Раевский! Мы здесь!

С перепуга кто-то выстрелил, но промахнулся.

— Товарищ майор, отходите, вы не должны пострадать, мы прикроем! — вскричал вьетнамский командир и начал что-то «лаять» своим людям. Бойцы мялись посреди поляны. Кто-то присел на колено. Другой расставил ноги, вскинул автомат, чтобы встретить врага во всей красе. Но противник не лез на рожон. Это был обученный и эффективный спецназ. Граната, выпущенная из ручного гранатомета, взорвалась посреди поляны, в самой гуще вьетнамских солдат! Уши заложило от грохота, яростная боль расколола черепную коробку. Рядом стонали оглушенные товарищи, кто-то кашлял, выплевывая землю. Вроде все целы, но состояние, конечно, неважное. Взрывом разметало незадачливое войско. Большинство погибло сразу, кто-то стонал, харкал кровью, но быстро затих. Выглянула желтая луна, озарила округу ядовитым светом. Товарищи сохраняли выдержку, все лежали рядом в канаве. Понимали, что лучше не вставать. Большая вероятность, что противник пробежит мимо, и тогда останется время поразмыслить на досуге. Но из кустов никто не появлялся. Перестрелка вспыхнула в стороне, в районе пусковой установки номер три. Там кто-то остался, пытался оказать сопротивление, беспорядочно строчили «калашниковы». За кустами каркали луженые глотки, трещали ветки. Голоса отдалялись — похоже, вся братия устремилась на звуки боя.

— Собрать оружие, — бросил Андрей, — быстро! И сразу все назад…

Он первым выкатился из канавы, кинулся на поляну. Тошнота подступила к горлу, когда он рухнул на колени перед мертвым Зуеном. Парню взрывом оторвало руку, грудь была нашпигована осколками. Андрей старался не смотреть в мерцающие мертвые глаза, забрал «АКМ», стащил с мертвеца ремень с подсумком, застегнул у себя на поясе. Решил не рисковать, выбил из автомата магазин — неизвестно, что там осталось, — и вставил новый. Рядом возились товарищи, торопливо вооружались.

— Будем пробиваться, товарищ майор? — спросил Газарян дрожащим голосом. — Нам умирать нельзя и в плен нам нельзя. У меня невеста в Энгельсе, между прочим, знаете, какая милая девушка?

Самое время поговорить о милых девушках! Все забрали автоматы, побежали обратно в кусты. Давыдов не успел застегнуть ремень, волочил подсумок, как собаку на поводке, тот зацепился за пряжку советского образца со звездой, прыгал по земле. Люди упали обратно в канаву, а из кустов на поляну уже лезли какие-то демоны, приблизились к горстке мертвых тел. Кто-то присел на колени и тут же издал встревоженный возглас. Действительно странно — почти у всех покойников отсутствовало оружие…

— Не стрелять, — прошипел Андрей. — Быстро уходим, все туда, — показал он пальцем, пробираясь сквозь сцепившиеся ветки. — Открывать огонь только в крайнем случае…

Основная масса обслуживающего персонала ушла и теперь пряталась в складках местности, ожидая подмоги. Геройствовать без оружия — то же самое, что нападать с кортиком на танк. Луна в этот час была не лучшим подспорьем. Группа выбежала из кустов, и снова начались неприятности. Стреляли по курсу, стреляли с флангов — и самое мерзкое, что теперь стреляли по ним! Диверсанты лезли из кустов, вели огонь из штурмовых винтовок. Они появлялись то слева, то справа, производили несколько выстрелов и пропадали. Офицеры скатились в ложбину. Здесь обрывались стартовые позиции, в кустах прятался лишь прицеп с ремонтной мастерской. К нему и побежали, используя углубление в земле. Но до укрытия не дотянули — перекрестный огонь накрыл с головой! Все вжались в землю, сдавленно матерясь. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Давыдов рискнул высунуться — и хорошо, что успел повалиться, прежде чем пуля отстрелила ухо. Раевский пополз по дну ложбины, закусив губу. Остальные пустились за ним. Прицеп находился слева, на другой стороне балки. Массивные колеса выделялись в полумраке. Но тоже сомнительное укрытие — разве что запереться в кабине и никого не пускать…

Происходило что-то страшное. На позициях ЗРК уже хозяйничали чужаки, что-то взрывали. Вряд ли после этой «хозяйственной» деятельности «СА‐75» сможет функционировать. Это был не первый комплекс, потерянный во Вьетнаме (потеряли ни много ни мало несколько десятков), но из тех, за которые отвечал майор Раевский, — первый! Он закричал охрипшим голосом: «Выбора нет, будем держаться, занять круговую оборону…» — и пополз на голый каменистый косогор, превращая «канареечную» рубаху в отрепье, стрелял короткими очередями, сжимая левой рукой цевье. Как давно он был на стрельбище! Но если однажды стрелял из «калашникова», уже не забудешь. Ныло плечо от отдачи, пороховая гарь закупорила ноздри. За спиной открыли огонь Гарин и Романчук — с тыла тоже подкрадывались. Кряхтел Давыдов, полз на боку к прицепу, наехавшему задними колесами на косогор. Возможно, Саня был прав, какое ни есть, а укрытие. Стрельба по центру прекратилась, и Андрей подался наверх. Пробежали несколько человек, залегли. Показались еще двое — они семенили, низко пригнувшись. Невысокие, в защитных комбинезонах, в разгрузочных жилетах, набитых всякой всячиной. Майор ударил длинной очередью — даже толком не целился. Невозможно целиться в таких условиях! В ответ открыли ураганный огонь, пули вычистили гребень от остатков растительности. Потом как-то сразу все стихло. И он рискнул высунуться. Никто уже не бежал, но и трупов в обозримом пространстве видно не было.

— Вы попали, товарищ майор? — пробормотал Газарян. — А у меня затвор заклинило, кажется, осколок в автомат попал, еще там, на поляне…

Да уж, в каком-то смысле они все попали. Армен возился с автоматом, и хотелось спросить: он когда-нибудь брал оружие в руки — этот изнеженный представитель армейской интеллигенции? Гарин и Романчук вели огонь, Раевский тоже стрелял, не забывая откатываться после каждой очереди. Так вроде учили — давным-давно, в какой-то другой жизни. Отчаяние забиралось в душу: неужели все? Почему так вышло, кто виноват и что делать?

— Командир, тут есть проход! — вдруг крикнул Давыдов. — Если под прицепом проползти, то сразу кусты, в них канава…

— Мужики, смещаемся… — Андрей перекатился, вскочил на колено, выплюнул очередь и подался к прицепу.

Но противник наседал. Он уже был близко, и его ничто не могло остановить. Вести огонь было невозможно — атакующих прикрывали их товарищи в укрытиях. Вскрикнул Гарин, резко перевернулся на спину, схватился за плечо и взвыл от боли! Час от часу не легче! Снова не повезло парню!

— Командир, Вадима подстрелили! — ахнул Газарян. — Вроде бы в плечо, не смертельно… Вадим, ты как?

— Да неважно, что тут скажешь… — простонал подстреленный офицер. — Ладно, все нормально, жить буду…

Стрелять ракетами выходило лучше. Каждому свое! Андрей кричал, срывая голос: «Романчук, Газарян, волоките раненого под прицеп, и чтобы через полминуты были в кустах! Саня, можешь стрелять?» Давыдов нашел удобную позицию и действовал на удивление грамотно. Забился автомат. Короткие паузы — Давыдов менял положение и снова стрелял, прижимая диверсантов к земле. Все смешалось, теперь и атакующие не понимали, что происходит. Романчук и Армен волокли Гарина — тот яростно пыхтел, отталкиваясь пятками. Андрей сместился ближе к прицепу, сменил магазин, выставил автомат за косогор и стрелял, не видя целей, — хоть как-то задержать этих демонов! Стонали подстреленные, их было как минимум двое. Андрей перевернулся на бок, подался вверх. Снова стрелял, видя, как снуют в пространстве неясные силуэты. Сменил магазин, опять давил на спусковой крючок. Последний магазин, да и шут с ним, лишь бы товарищи успели уйти! А те уже ползли под прицепом. Пули стучали по железу, звонко рикошетили. Давыдов продолжал отбиваться, сдерживая неприятеля. Андрей привстал на колени, одолел несколько метров, снова сжал раскаленный автомат, приподнял переводчик огня в среднее положение и начал выстреливать пулю за пулей.

— Командир, мы уже в кустах… — сообщил Романчук. — Давайте к нам, мы прикроем…

— Не ждите нас, уходите! Сами справимся! Саня, ты как?

— Да все отлично, Андрей Иванович! Парочку, кажется, подстрелил!

— Уходи вслед за ребятами!

— А вы?

— А я еще повоюю!

— Вам понравилось?

— Разговорчики, товарищ капитан!

В сопротивлении не было смысла. Противник наседал, уследить за всеми было невозможно. Но бросить все, пуститься наутек — сразу подбегут, расстреляют в спину. По ощущениям, в магазине осталось несколько патронов. Раевский крикнул: «Давыдов, уходи, твою мать!» — и кинулся бежать, но упал, вскинул автомат, лихорадочно жал на спусковой крючок. Откуда прилетела граната, Андрей не видел. Он уже вообще ничего не видел! Взрыв прогремел между ним и Давыдовым. Ударная волна ударила в грудь, было очень больно, и поначалу показалось, что схватил осколок. Андрей повалился навзничь — прямо на дно канавы. Осыпавшаяся земля залепила волосы, часть лица. Конечности потеряли чувствительность — валялись где-то в стороне, словно отделенные от тела. Сознание балансировало на краю… Он лежал, как труп, раскинув руки. Попытался пошевелиться, но не смог, тело буквально парализовало. Может, и к лучшему. Сквозь вой сирен донесся стон — Давыдову тоже досталось. Силуэты диверсантов колебались в ночном воздухе, двоились, троились. Их было несколько человек. Луна освещала их фигуры. Одеты в защитное, на головах каски с маскировочными сетками, говорят по-вьетнамски… На каком еще языке будут говорить бойцы спецназа южновьетнамской армии? Они держали наготове штурмовые винтовки и медленно подходили. Один спустился в канаву, постоял над поверженным телом. Свет луны обрисовал вражеский контур — приземистый, широкий в кости, с короткими ногами, на плече висела портативная рация, в которой потрескивал эфир. Шевелиться не было сил, да и взгляд остановился. Диверсант нагнулся, стал всматриваться, поблескивали узкие любопытные глаза. Для верности пнул сапогом по бедру, и когда безжизненное тело не среагировало, что-то крикнул своим, поднял автомат. «Вот и все, — подумал Андрей. — Жизнь проходит так быстро. А хорошая — еще и мимо, непременно сострил бы Газарян». Диверсант пару секунд поколебался и опустил винтовку. Зачем стрелять, если клиент и без того мертв? Он выбрался из канавы, двинулся дальше. Остальные не стали спускаться, шли краем. В стороне раздались выстрелы, но сразу смолкли. «Интересно, ушли те трое? — подумал Андрей. — Что с Давыдовым?» Он осторожно поднял голову, огляделся и встал на ноги. Контузия была чувствительной, но, в принципе, щадящей. Онемение уже прошло, члены слушались, сознание было ясным. Андрей нащупал автомат, в котором осталось несколько патронов, и прислушался. Диверсанты оживленно переговаривались, кто-то злобно засмеялся. Послышался хлесткий звук оплеухи. Застонал человек. Давыдов! Его подняли и продолжали бить. Значит, жив! А если не сопротивляется, значит, тоже контужен…

На юге грозно рычали моторы, приближалась военная техника. Мимо промчались несколько человек. Переводчик не требовался, и так понятно: смываемся, господа, их много, не переварим! На юге гремели взрывы, тянуло дымком. Очевидно, диверсанты забрасывали гранатами кабины управления, радиолокационную станцию, выводили из строя пусковые установки. Они добились своего! А тут еще и бонус: русского взяли! Вчетвером тащили обмякшие тело, — еще и тумаки отпускали. Давыдов был на голову их выше и, пока не пришел в себя, не понимал, чего от него хотят. Когда Раевский добрался до прицепа, там уже никого не было. Группа людей, кантующих что-то тяжелое, пропала в кустах. Мимо пробежала еще одна группа, догоняли своих. «Падающего» майора они не заметили. Над позициями клубился дым — диверсанты вывели ЗРК из строя и теперь уходили. Словно разряд по темечку: очнись же! — и Андрей тут же встряхнулся. Вроде цел, способен передвигаться, одежда в грязи, сандалии каким-то чудом держались. Выжившие диверсанты спешили скрыться в джунглях. Ждать машин с юга бессмысленно — Давыдова успеют увести! Раевский почти не раздумывал. Отстрелялись, товарищ майор, так хоть товарища спасайте, чтобы не было так стыдно на том свете! Он, прихрамывая, побежал за диверсантами…

Идея была не блестящая, но лучше, чем сидеть и праздновать труса. Станция наведения ракет горела, как соломенная скирда в сухую погоду. Ее облили горючим из транспортно-заряжающей машины. Вокруг валялись тела — в основном бойцы Народной армии. Несколько трупов в защитном. Андрей переоценил свои силы, он уже задыхался. Помощь не спешила, где-то буксовала. От джунглей доносились крики — диверсанты спешили укрыться в чаще. Что он замыслил? Он в своем уме? Но отчаяние гнало майора вперед. У чадящей кабины СНР тоже валялись тела. Один из трупов принадлежал сравнительно крупному вьетнамцу, что встречалось очень редко. Андрей стащил с него сапоги, носки, стал натягивать на себя. Минутная задержка, но она того стоила. Сапоги немного жали, но, в принципе, размер соответствовал. Пустой подсумок свисал с ремня где-то за спиной. Он натолкал туда снаряженные магазины, схватил первый попавшийся «АКМ» с окровавленным штык-ножом на стволе. Можно было вооружиться американской штурмовой винтовкой, но свое привычнее, можно опираться, как на трость…

Подкосились ноги, он съехал в канаву и от удара о землю чуть снова не потерял сознание. «Куда ты собрался? — злобно ныл какой-то мерзкий антагонист в голове. — Сам погибай, а товарища выручай? Так вы же оба, дураки, погибнете!»

Но Андрей упрямо побрел по канаве, она заросла травой и обрывалась почти у леса. Диверсанты по одному уже вбегали в лес. Сколько их осталось, трудно было оценить, так как всех майор не видел. Группа с Давыдовым немного отстала от остальных. Капитан не держался на ногах, и его приходилось волочить. Затрещины не помогали. Но идея доставить в расположение русского была привлекательной, и диверсанты не сдавались. Андрей лежал в пятидесяти метрах восточнее, все видел в лунном свете и несколько раз порывался открыть огонь. Но он мог зацепить своего, да и диверсанты могли пристрелить русского. Лучше сделать вид, будто нет свидетелей, как они умыкнули советского специалиста…

Давыдова втащили в лес — в последний момент он пришел в себя и стал сопротивляться. Раевский полз параллельным курсом, готовясь к самому худшему. Самочувствие улучшилось, он был настороженным и собранным. Про джунгли Вьетнама лекций не читали, обычно в них не задерживались или пользовались дорогами, но знающие люди советовали держаться от них подальше. Если заблудишься, уже не выберешься, кровососы съедят, а змеи и ядовитые ящерицы им помогут. Но пока Андрей не видел ничего страшного, скособоченные пальмы росли с интервалами. Папоротник (или что-то на него похожее) поднимался по пояс, и он брел по нему, как по морю, задыхаясь, истекая потом. Сделал короткую передышку, и словно второе дыхание открылось. Луна освещала местность — пусть бледно, но тьма отступила. Склонялись метелки пальм. На иссиня-черном небе переливались лампочки-звезды. Голоса отдалялись все больше, и Андрей сменил курс, стал смещаться вправо. Потянулись низкорослые банановые пальмы, ветерок теребил сморщенные листья, похожие на гигантские опахала. Он спотыкался о какие-то «расплющенные» валуны, натыкался на обломанные стволы, изъеденные жуками. Дальше шел на цыпочках, его курс наконец пересекся с тропой диверсантов, и он, осторожно ступая, вышел на нее. Она белела в полумраке, убегала в дебри. Вдруг холодок побежал по вспотевшей спине, и он, сойдя с тропы, спрятался за ближайшим деревом. По тропе, вдогонку за остальными, бежали двое — размеренно сопели, на лицах поблескивала грязевая «индейская» раскраска. Постороннего не заметили, хотя едва не коснулись его. Замыкающий дозор — убедились, что нет «хвоста» и можно расслабиться.

Топот вскоре затих, и майор вернулся на тропу, присел на корточки. Он не знал, на что рассчитывал. Следить за группой, держась от нее в стороне, и ждать удобного момента, чтобы освободить товарища? Не много ли на себя берет? Он кто — боец спецназа? Да, занимался борьбой, боксом, хорошо стрелял, обладал навыками рукопашного боя — но когда это было? Брюшком, конечно, не обзавелся, но все равно уже не тот… Он сильно нервничал, вглядывался в полумрак, напрягал глаза. Враг мог оставить после себя ловушки. Хорошо, если у опушки, но кто их знает… Никита Ханов рассказывал, на какие хитрости пускались партизаны Южного Вьетнама. Все джунгли были забиты смертельными ловушками. Самая популярная называлась «пунджи». Рылась яма, маскировалась, а на дно втыкались заостренные бамбуковые колья. Их часто измазывали животными или человеческими фекалиями, чтобы вызвать инфекцию у жертвы, упавшей на кол. Люди умирали в мучениях, бывало, что в яму проваливались несколько человек. На затопленных полях ставили растяжки под водой, сооружали что-то вроде охотничьих капканов с заостренными краями — человек наступал в центр такой ловушки, и штыри впивались в ногу. Ранения от таких «игрушек» были не смертельные, но человек навсегда оставался калекой, и американскому правительству приходилось платить ему пожизненную пенсию. Особо изысканной считалась ловушка-маятник над входом в крестьянскую хижину. Человек, входя внутрь, открывал дверь, тут же срабатывала пружина, опрокидывалась широкая доска, унизанная штырями, и беднягу буквально пришпиливало к ней — шансов выжить от такого «удовольствия» было немного. Было еще одно любопытное изделие, в изготовление которого требовались точность и идеальный расчет. В прочную бамбуковую трубку укладывался патрон, а ниже — маленький заостренный штырь. Конструкция втыкалась в землю, и когда на нее наступал ничего не подозревающий американский солдат, капсюль прокалывался, и происходил выстрел. С такими ранениями тоже в строй не возвращались. Калеки ехали домой в США и там либо умирали от перегрузки организма наркотиками и алкоголем, либо кончали с собой, либо становились яростными сторонниками антивоенных движений…

Американский спецназ и их местные союзники перенимали опыт своих врагов, вносили в него что-то новое. Тропу могли заминировать, устроить на ней пару «приятных» ловушек. Она заманчиво белела, приглашала пройтись по ней. Андрей прошел по ней метров тридцать, потом сместился под дерево, присел отдохнуть. Поднялся, пошел краем, начиная понимать, что подписался на убийственную авантюру. Время летело, в какой-то миг он обнаружил, что темнота вокруг уже не поглощающая, небо начинает сереть. Начало четвертого. Он ускорил шаг… и чуть не нарвался на остановившихся диверсантов! Шевельнулось что-то по курсу, обозначился силуэт за деревом. Андрей затаил дыхание и присел за гущу фауны. Через пару секунд человек снова бесшумно припустил по тропе — убедился, что погоня отсутствует. В жизненном багаже — игра в «Зарницу», нормы ГТО, походы в горы по молодости лет… Настоящим следопытом он не был, но сейчас собрался и двинулся дальше, выверяя каждый шаг. Затем присел за причудливым растением, напоминающим разросшийся столетник, и стал наблюдать.

В низине расположились человек двенадцать — все в маскировочном одеянии, уставшие. Они сидели тесным кружком, отдыхали. У одного была перевязана голова, у другого — согнутая в локте рука. У обоих бинты промокли от крови, но они были спокойны, как удавы. Сжалось сердце — Давыдов лежал в стороне, свернувшись в позу зародыша, и тяжело дышал, руки его были связаны. Над ним восседал боец с каменным лицом и следил за каждым его движением.

Привал оказался недолгим. Кряжистый командир с развитыми скулами бросил лаконичную фразу, диверсанты потянулись на тропу. Давыдова схватили за шиворот, но он, не желая получать дополнительную оплеуху, сам поднялся. На нем лица не было…

Глава седьмая

Охранение не выставили. Поначалу Давыдов брел в середине колонны, потом стал отставать, заплетались ноги. Диверсанты его обогнали, что-то злобно шипя. Двое крепких парней смотрели за пленным, и когда он начал отставать, устроили разминку — били его по затылку, по ногам. Это не помогало, капитан с трудом переставлял ноги. Один из бойцов что-то крикнул командиру. Тот задумался, помотал головой — пленного не убивать, если понадобится, на себе потащите! Информации о том, что советские специалисты попадали в плен, пока не было. Подобные инциденты никогда не случались. Добыча была знатная — в довесок к выполненному заданию. Конвоирам пришлось смириться, и они упорно тащили пленника. Потом остановились, запыхавшись, прислонили капитана к дереву, стали переругиваться. Их обогнали двое последних, что-то бросили: дескать, догоняйте. Те не стали возражать, и когда товарищи исчезли за плотной банановой гущей, подхватили под мышки сползающее по стволу тело и, дав очередного тычка, поволокли по тропе…

Другой возможности могло не подвернуться. Андрей набросился сзади, ударил в спину штык-ножом! Очень многое он вложил в этот удар, хорошо заостренный металл вошел в тело на несколько сантиметров. Он выдернул качественную сталь и уже не смотрел на этого господина. Диверсант выпустил Давыдова, повалился набок. Второй принял на себя всю тяжесть пленника, слабо вскрикнул, обернулся и, тут же получив прикладом в зубы, покатился по тропе. Давыдов, как ни странно, остался на ногах, он уже не выглядел доходягой. Их взгляды встретились, в глазах товарища мелькнуло изумление, губы растянулись. Каким-то удивительным образом спала веревка со связанных рук. И когда противник с перекошенной скулой начал привставать и открыл рот, чтобы заорать, Давыдов метким ударом снова повалил его обратно.

— Второй разряд, — возвестил, скаля зубы. — Спасибо тебе, командир, век не забуду.

— У меня первый… А ты вроде еле шел…

— Я притворялся, — объяснил капитан. — Ждал подходящего момента, веревку незаметно распутал.

— Считай, что дождался, — Андрей вскочил на ноги.

Первый диверсант не шевелился. Второй вел себя как-то странно. Дышал с голубиным клекотом, пытался дотянуться до своей спины — словно чесался укус. Из раны хлестала кровь. Он дергался, как припадочный, норовил подняться, сверлил презрительным взглядом своего врага, посмевшего нанести ему смертельное ранение.

— Пошли, — потянул Давыдова за плечо Андрей, — сейчас хватятся.

— А этого так оставим? — Давыдов не мог оторвать глаз от жутковатого зрелища.

— А он тебе нужен? Пошли, говорю, земляк… — Андрей схватил штурмовую винтовку «М‐16», повесил на плечо Давыдову — сам ведь ни за что не догадается!

Ошибку осознали позднее. Но не было времени стаскивать с диверсантов сапоги. И не тот «формат» — нога у Давыдова была на два размера больше. Он ковылял, как подстреленный, истрепанные сандалии сваливались с ног. Когда прошли метров пятьдесят, за спиной послышались встревоженные крики. Да чтоб им пусто было! Беглецы свернули с тропы, кинулись в заросли, где папоротник и тропические «лопухи» росли по грудь, жалила высокая жгучая трава, отдаленно смахивающая на русский осот. Раевский шел первым, давил хищную растительность, постоянно озирался. Давыдов тяжело отдувался, хватался за деревья, разражался стоном, когда наступал не туда. Ремешок на сандалии практически порвался, висел на честном слове, пятка постоянно съезжала, и он фактически шел босиком!

Заросли неожиданно оборвались, потянулась глиняная проплешина, дорогу загородило причудливое дерево, словно сотканное из множества стволов, некоторые из них жили самостоятельной жизнью, вгрызались в землю, имели собственную корневую систему. Между стволами пришлось лавировать, как в лабиринте. Снова лезли в заросли, уходили то влево, то вправо, сбивая погоню со следа, несколько раз останавливались, прислушивались. Поначалу чудились крики, потом их заглушили проснувшиеся джунгли — стрекотало какое-то громкое насекомое, ветер шумел в затейливых кронах. Давыдов по незнанию прислонился к дереву, и какая-то гадость переползла на рубашку, потом на кожу, он постоянно чесался, делал страдальческое лицо. Эти насекомые были неразрывной частью тропического ада и доставляли нешуточные мучения. Они могли ползти по коже, оставляя за собой кровавый рубец, инфекция попадала в организм, и приходилось глотать какие-то мудреные препараты — чесотка проходила, но очень медленно.

— Садись, отдохнем, не могу больше… — Давыдов упал на колени, грудь тяжело вздымалась, волосы слиплись, пот с головы лил ручьем. — Что смотришь, командир? Все нормально, селедка под шубой вспотела, — пошутил он с натугой. — Уйдем, куда денемся? А если не уйдем, примем последний бой, как говорится, оружие есть… — Скинув с плеча незнакомую винтовку, он изумленно уставился на нее.

— «М‐16», — пояснил Андрей. — Основное стрелковое оружие вооруженных сил США. С «калашом» и рядом не лежала, но штука, в принципе, неплохая. Вот здесь оттягиваешь, вот сюда нажимаешь…

— Да разберусь, не институтка же… Слушай, а чего ты меня земляком назвал? — поднял Давыдов заплывшие глаза.

— Ты же из Омска, нет?

— Ну да, оттуда.

— А я из Новосибирска родом, совсем рядом.

— Точно, — хмыкнул Давыдов, — не сообразил. А то, что между городами расстояние в половину Франции, об этом мы умолчим. Действительно, зачем? Для Сибири это разве расстояние?

— Все правильно, — улыбнулся Раевский. — Ну, пойдем, земеля. Прорвемся. В удачу веришь?

— В удачу верю, — кивнул Давыдов. — В Бога не верю, в Деда Мороза тоже… особенно трезвого, а вот в удачу очень даже верю. Не понимаю только, почему ты ее с нами связал.

— Да типун тебе на язык… Ладно, в путь!

И снова лезли в гущу какого-то растительного мракобесия. Это был никакой не папоротник. Разве папоротник цветет? К тому же растение кусалось, как крапива. В какой-то миг Андрей потерял ориентацию — куда идти? Солнце еще не взошло, да и где тут солнце в этом хаосе тропической флоры? Следовало выждать, отсидеться. Но тоже не лучший вариант — они имели дело с хорошо обученными людьми, ориентирующимися на местности, как в собственном туалете, подмечающими все нюансы и способными передвигаться незаметно. Но что-то поздно пришла в голову эта, безусловно, ценная мысль…

Их взяли в кольцо, когда они поднялись, чтобы идти дальше! Высыпалась из зарослей целая ватага с перекошенными лицами «вьетнамского вида», страшные, злые, в боевой раскраске, наставили штурмовые винтовки. Давыдов попятился, скидывая с плеча «М‐16», но Андрей схватил его за плечо.

— Не вздумай, поживем еще…

Их взяли в оборот без всяких шансов вырваться. Злорадно скалились чумазые физиономии. Офицеры попятились, и тут со спины набросились двое, не дожидаясь, пока они сами вскинут руки, стали душить. А вот такого офицеры Советской армии стерпеть не могли. Дыхание перехватило, но руки работали, Андрей, вспомнив кое-что из боевого самбо, согнулся, отставив бедро, схватил противника за шиворот и перебросил через себя. Тот не ожидал ничего подобного — таким вещам не учили, да и веса он был незначительного, — проделал в воздухе какой-то «коловорот» с болтающимися ногами, ударился позвоночником. Давыдов ударил второго затылком — тот как раз подпрыгнул, когда вцепился ему в шею. Боец от неожиданности выпустил руки, отлетел, но капитан резко развернулся и схватил его за шиворот:

— Ну что, Чингачгук хренов…

Увы, разгуляться им не дали, набросились со всех сторон, повалили, стали пинать ногами. Андрей защищался руками, пытался прикрыть живот. Искры сыпались из глаз. Пролетаем, мужики, как фанера над Парижем, пролетаем! Отчаяние обуяло. Как же так? Произошло именно то, что ни при каких условиях не должно было произойти! Подобных случаев никогда не было, а если и были, то КГБ разводило такую секретность, что и слушок не проскочит! Носок армейского ботинка ударил по лицу, рассек губу. Ярость взыграла — Андрей схватил кого-то за ногу, дернул. Потом опять свернулся калачом — на него снова градом посыпались удары. Рядом кряхтел Давыдов, терпел, закрывался руками.

— Командир, убивать, что ли, будут? — прохрипел он. — Ты давай, это самое… держись… Попрощаемся, что ли?

— Не будут убивать… — выдохнул Андрей и чуть не потерял сознание от вспарывающей боли в животе.

Убивать действительно не стали — все же добыча, да не какая-нибудь, а явно два русских офицера. Диверсанты были злы, их осталось всего десять (а изначально, судя по учиненной вакханалии, было человек тридцать), пленников схватили по окрику командира, потащили через джунгли. Командир разорялся: зачем так избили, теперь сами их потащите? Идти самостоятельно было невозможно, ноги заплетались. Давыдов упирался всеми конечностями, его избивали, над левым глазом поверх старого расплылся новый синяк — крупнее и ярче. Снова прозвучала команда, избиение прекратили. Перед мутным взором появилось лицо командира, оно не лучилось радушием. Военный что-то кричал, потрясая пистолетом. В принципе, перевод не требовался: либо сами пойдете, либо здесь оставим! «Заботливые» руки помогали идти, направляли, куда нужно, иногда не сдерживались, били по шее. Ноги превратились в ватные палочки, но упасть не давали, сразу же принимали меры. Группа хорошо ориентировалась на местности — через энное количество времени вернулись на тропу. Зрение отказывало, пелена стояла перед глазами. На тропе валялись тела — старые знакомые. Обладатель штыкового ранения в спину уже отмучился, но перед смертью пришлось пострадать. У второго были перебиты лицевые кости, он вяло шевелился, стал глух и нем. Брать его с собой было неразумно, слишком долгая дорога, к тому же все равно не выживет. Над телом склонился сослуживец с каменным лицом, заткнул несчастному нос (а ртом тот все равно не мог дышать), держал его, пока тот дергался и болтал конечностями…

Дальше все было в тумане. Как долго их гнали по джунглям? Бить перестали, но не стеснялись делать страшные физиономии и орать в лицо. Добродушием эти вояки не отличались. Руки пленникам не связывали, в этом не было смысла — избитые, обессиленные, они не могли сбежать. Время потеряло значение, пройденное расстояние — смысл. Боль пылала по всему телу.

Потом был привал на какой-то поляне. Пленников оттащили к лесу, бросили. Вьетнамцы сидели в кружке на поляне, иногда посматривали на русских, слушали командира. Тот визгливо разглагольствовал. Смысл сказанного не доходил. Возможно, отряд сбился с курса, за что теперь «следопыты» и получали. Диверсанты тоже смертельно устали, сидели с потухшими глазами. У некоторых во фляжках осталась вода, ее пустили по кругу. Пленным не предложили, они и не рассчитывали. Шевелиться не хотелось, но Андрей все же приподнял голову, скосил глаза. За сухим деревом, напоминающим пришельца из страшноватой русской сказки, валялись сухие ветки, причудливо переплетались корни, вылезшие из земли. За этими клубками, похоже, была канава — чернела глубокая полость.

— Что смотришь, командир? — прошептал Давыдов. Он еле шевелил окровавленными губами. — Побег замыслил или что? Прости, но без меня, что-то я сегодня не в форме…

— Да просто так, Саня, любопытствую… Тоже как-то не в духе… Не убежать нам уже, эти бесы в нас прочно вцепились…

— Что же теперь будет, командир? — Давыдов со скрипом повернул голову. — Я в плен не пойду, надо что-то делать… Ты представляешь, что с нами станет в плену? Посадят в яму, как американцы сидят у наших вьетнамских друзей, и хрен кто о тебе позаботится, потому что наши сочтут нас погибшими… К тому же официально нас тут нет…

— Прорвемся, Саня, не мучай себя… Самому хреново, ничего пока дельного придумать не могу… Я вот о чем подумал. Ведь наши должны нас искать, уже, поди, ищут, пятки сбивают… Коняев, когда узнает, что отсутствуем в строю и трупы наши не нашли, всех на уши поставит, всю армию ДРВ мобилизует, чтобы джунгли прочесали… А эти черти столько времени потеряли, когда нас в чаще отлавливали… Они тревожатся, я же вижу, не по себе им…

— Сплюнь, командир. А то накаркаешь сейчас: пристрелят нас и налегке на свою базу побегут…

Оглушительная автоматная пальба расколола воздух! Стреляли из джунглей — с обратной стороны поляны. Несколько диверсантов с воплями повалились на землю, из них хлестала кровь. Остальные всполошились, схватились за оружие. Солдаты армии ДРВ подкрались незаметно, устроили классическую засаду. Среди деревьев замелькали солдатские каски, прозвучал командный окрик. Он слился с воплем южновьетнамского командира, и началась настоящая вакханалия. Выжившие диверсанты палили по лесу, а из леса палили по ним. Схватился за живот командир, осел на землю с вытаращенными глазами. Солдаты Севера выбежали из леса, ведя огонь из автоматов. Их было немного, человек шесть. Очевидно, поисковая группа разделилась, и именно этим людям повезло выйти на след. Пальба усилилась, стреляли в упор, дико кричали, падали раненые и мертвые — с обеих сторон. Как-то безграмотно, мелькнула мысль. Впрочем, мыслей было много — не поймешь, за какую хвататься! Выжившие бросились друг на друга врукопашную, замелькали приклады, дикий ор, исполненный десятком луженых глоток, потряс джунгли. Раненный в плечо диверсант лежал на боку, истекал кровью, задыхался, тянулся к кармашку в разгрузочном жилете, чтобы достать гранату — и на него, что характерно, никто не обращал внимания…

Молния пронзила мозг — сейчас же всех накроет! Этот парень — смертник, уже понял, что перевес не на их стороне… «Валим на хрен!!!» — заорал Андрей, хватая товарища за шиворот. Откуда взялись силы? Какие только резервы не мобилизует страх смерти! Оба прыгнули одновременно, прорвались через переплетения веток и корней, покатились в канаву, крича от боли. Взрывом накрыло поляну! Это была мощная граната, не слабее памятной «лимонки» «Ф‐1» оборонительного действия, которую разрешается выбрасывать только из укрытий. Радиус сплошного поражения осколками — семь метров, а больше в текущих условиях и не надо! Осколки и взрывная волна долетели до канавы, перепахали глину с ветками — она засыпала офицеров. В ушах вибрировал колокольный звон. Навалилось какое-то оцепенение. Никаких больше звуков — только звон. Они со стоном отряхнули с себя ветки вперемешку с грязью, посмотрели друг на друга — ужаснее картины, конечно, не придумаешь, такого даже Гойя не напишет.

— Что это было, командир?

— Ангелы летают, Саня…

— Ага, что-то низко они сегодня летают — к дождю, видать… Отлетались, командир, наши ангелы, вовремя мы с тобой в яму подались. Что ты там говорил про удачу…

Выбравшись из канавы, они бродили, как сомнамбулы, по опустевшей поляне. Ноги не держали, глаза не верили. Поляна была небольшая, и мощный взрыв в ее центре разбросал всех, кто здесь находился. Валялись изувеченные тела — одни в защитных комбинезонах, другие в простеньких темно-зеленых гимнастерках Народной армии. Молодой боец с окровавленной грудью еще шевелился, губы что-то тихо шептали. Потрясенные офицеры опустились на колени. Это был совсем еще мальчишка — вряд ли старше семнадцати. У него были большие глаза — редкость для вьетнамца. Он тяжело дышал, порывался что-то сказать. Потом задергался, застонал от боли, сжал кулаки до посинения в суставах — и вдруг расслабился, разбросал руки, уставился в небо с какой-то трогательной мольбой. Офицеры растерянно озирались — погибли все, кто находился на поляне. Больше никто не выходил — джунгли молчали. Одно невероятное событие наслаивалось на другое. Что же будет дальше? Кто первым прибежит на звук взрыва — американский или южновьетнамский спецназ? Может, бойцы Народной армии? А может, национал-патриоты Юга, рискнувшие вторгнуться за 17-ю параллель? Хотя прибытие последних — это уж совсем из разряда сказки…

— Что же получается, командир? — уныло спросил Давыдов. — Эти парни за нас свои жизни отдали?

— Получается, что так, — вздохнул Раевский. — Не смотри, что маленькие и щуплые — они сильны духом и не боятся смерти, если знают, что их смерть пойдет на пользу общему делу. Опять же в большинстве они буддисты, верят в цепь перерождений и в то, что однажды снова возродятся — в лучшем качестве и в процветающей стране. Возможно, в чем-то они и правы… — дрогнувшим голосом добавил он.

— Да, я тоже иногда жалею, что ни во что не верю… — как-то странно посмотрел на него Давыдов. — Хочется иметь какой-то тыл за спиной, когда идешь на риск… Будем выбираться, командир?

— Не спеши, подождем…

Ждать пришлось долго, и ничего не дождались. Джунгли наполнялись шумом — кричали разноцветные птицы, кто-то методично долбил клювом по стволу, пели цикады. Вслушивались долго — но никаких признаков, что приближаются люди. У мертвого командира Народной армии к поясу была пристегнута рация — примитивная, одноканальная, хотя и портативная. Андрей снял ее, включил. Безжизненно трещал эфир. Слишком далеко бойцы забрались, а зона действия устройства наверняка километров пять.

— Молчит, зараза? — уточнил Давыдов.

— Молчит, — кивнул Андрей. — Знаешь, в чем досадный драматизм нашего положения, Александр Борисович? Ты, наверное, и сам догадался. Мы находимся очень далеко от нашего расположения. Эти ребята, — кивнул он на покойных бойцов, — оказались здесь по чистой случайности, возможно, засекли тропу и решили проверить. А когда обнаружили трупы на тропе, то все поняли и пошли осторожно. Других поисковых групп в округе нет, о чем свидетельствует пустой эфир. На сколько километров мы ушли — десять, двадцать? Не удивлюсь, если мы уже в Лаосе или, скажем, в демилитаризованной зоне. За сторонами света, знаешь ли, неясность. В общем, так, дружище, ждать у моря погоды мы не будем. Рацию берем с собой. Надо переодеться, подыскать подходящую обувку… Да, смешно, но надо, Федя. Пусть трещит по швам, пусть давят сапоги… мы это стерпим. Иначе далеко не уйдем. Берем по два автомата — на всякий пожарный, карман не оттянут, запас боеприпасов, гранаты. Боюсь, плутать придется долго, а в джунглях встречаются разные нежелательные персоны. Поищем воду во фляжках, что-нибудь пожуем — ведь эти ребята не святым воздухом питались? Идти будем с особой осторожностью…

— Куда пойдем, командир?

— Для начала сориентируемся. Пойдем на север, или северо-восток… или еще куда… — задумчиво проговорил Андрей.

— Я понял, — усмехнулся капитан. — Пойди туда, не знаю куда… Слушай, у тебя ничего не болит?

— У меня все болит. Но, как видишь, держусь, чего и вам желаю. Надежда придает сил, слышал о таком мнении? Но если ты по поводу американской походной аптечки… — уставился Андрей на выпавшую из ранца диверсанта коробку. — Отличная идея, Саня, лечиться так лечиться…

К девяти часам утра сбежались тучи, и на джунгли обрушился ливень. Тропу размыло, она практически исчезла. Земля превратилась в жидкую кашу. Офицеры сидели под развесистым деревом, ждали конца этого светопреставления. Но дождь лил без остановки. Земля разбухла, дождь хлестал с такой силой, что рвал листья папоротника. Лиственный полог над головой был сомнительной защитой, вода текла по головам, мокла одежда…

— Мы становимся свидетелями уникального явления, — криво усмехнулся Давыдов. — Влажность превысила сто процентов, вопреки всем законам физики и природы, и продолжает повышаться… Как думаешь, такое возможно, командир?

— Не уверен, Саня. Но, судя по ощущениям, именно это и происходит…

— Сволочи американцы — опять химичат, облака чем-то опрыскали… Навоюются, уйдут, а людям придется жить во всем этом долгие годы, разгребать то, что натворили…

— Разгребут, Саня. Вьетнамцы — народ терпеливый, упорный, все сделают. «Звездно-полосатые» уйдут, вопрос времени. И тогда сайгонский режим просто рухнет, как бы они ни пытались внедрить эту свою… как ее — «вьетнамизацию»…

— А это что за зверь? — не понял Давыдов.

— Никсон объявил такую политику в отношении войны во Вьетнаме. Доктрина, так сказать. Уже и не знают, что придумать, лишь бы сохранить свое влияние на эту часть Азии. Никсон победил на выборах в 68-м году под лозунгом прекращения войны во Вьетнаме и возвращения домой всех солдат. Скоро четыре года долой, к новым выборам надо готовиться, а воз и ныне там. Америка недовольна, бурлит, антивоенные настроения в обществе очень сильны. Никсону нужно сократить потери своих солдат — иначе его просто снесут вместе с его Белым домом. Вот и придумали эту фишку вместе с господином Тхиеу, своей главной марионеткой: качественно улучшить армию юга Вьетнама, нарастить количество солдат, улучшить их подготовку, обеспечить боевой техникой, перевооружить современным оружием. Раньше создавалось ощущение, что воюет только Америка, а их клевреты — лишь устраивают карательные набеги на партизан. Сейчас, извините, — пусть лучше ваши люди гибнут, чем наши, а то Никсона на второй срок не изберут. В общем, южновьетнамской армии предоставили возможность самостоятельно вести войну против коммунистов. Одновременно объявили о постепенном уходе американцев — в течение нескольких лет. Короче, предлагают контролируемую самостоятельность, экономическую и военную помощь, а если дела пойдут совсем плохо — то они тут ни при чем. Влили кучу денег, боеспособность действительно подняли — наши северные друзья это почувствовали, когда отправились в «Пасхальное наступление». Но это недостаточные меры. Американцам на самом деле не нужна эффективная южновьетнамская армия — им нужно свернуть свое участие в этой войне и сохранить лицо. Наивная позиция…

— Вот именно, — пробормотал Давыдов. — Глупо сражаться с властью коммунистов, когда она организована и поддержана народом. Не припомню случая, чтобы коммунисты когда-нибудь проиграли. Гражданская война в России, Великая Отечественная, Фидель на Кубе, Альенде в Чили — куда уж прочнее. В Кампучии скоро красные кхмеры во главе с Пол Потом свергнут Лон Нола — и американцы вообще в осадок выпадут…

Не все в этом мире было так однозначно, случалось, и социалистические движения терпели неудачу — та же Германия в двадцатые годы. Но дискутировать под дождем хотелось меньше всего — да особо и не о чем. В полной изоляции от США господин Тхиеу быстро проиграет войну, и оба Вьетнама объединятся под красным знаменем…

— Пожрать бы сейчас, — сменил тему Давыдов. — Не поверишь, командир, уже несколько месяцев мечтаю о московской сосиске — нигде их так не делают, как в Москве. В командировку приезжал, очередь отстоял, но оно того стоило — объедение!.. Не то что в остальных городах пытаются производить — какие-то жидко-картонные изделия…

Напрасно он это сказал — лучше бы про политику продолжали. Когда про еду не думаешь, голода не чувствуешь, а стоит только вспомнить — начинается слюноотделение…

— Ты вообще не думаешь, о чем говоришь… — простонал Андрей. — Учись держать при себе свои крамольные мысли, а то сейчас погоню в дождь — до ближайшего московского гастронома…

Идти под тропическим ливнем было невозможно. Кроны деревьев практически не защищали. Ненастье продолжалось минут сорок, потом пошло на убыль. Свежести не прибавилось, воздух невыносимо парил. Дышали, как рыбы, выброшенные на берег. Из-под листьев папоротника выползали страшноватые ящерицы, смотрели на пришельцев бусинками глаз. С насиженного места советских специалистов прогнала змея — ей непременно понадобилось под это же дерево! Тварь выползала из-под трухлявых гнилушек — грациозная, темно-фиолетовая, блестящая, с раскраской кожи «под рыбью чешую» — «восьмерками» направилась под дерево, словно и не видела, что там занято! Ее могли бы убить парой выстрелов, но не хотелось поднимать шум. Казалось, что змея смотрит им в глаза, и сжалось сердце, стали понимать, что чувствует кролик под гипнотизирующим взглядом удава…

— Саня, не шуми… — прошептал Андрей. — Ты ее напугаешь, и тогда она станет непредсказуемой…

— А сейчас она такая предсказуемая… — Давыдов напрягся, побелели костяшки пальцев, сжимающих рукоятку автомата. Сил не прибавилось, но они отползали, не сводя глаз со змеи, и было по-настоящему страшно. Тропическая тварь не стала их преследовать, свернулась клубком под деревом.

— Вот же гадость, прогнала советского человека… — сокрушался Давыдов. — Ты подкованный, командир, по особенностям местной фауны — кто такая? Может, только на вид страшная, а на деле безвредная, вроде нашего ужа?

— Хорошенько ее запомни, Саня, и, если увидишь когда-нибудь, вали со всех ног… Королевская кобра — самая ядовитая гадина в мире. Вырастает до пяти метров, а то, что данный экземпляр намного меньше, — нам просто повезло. Яд у нее очень токсичный, и она может впрыскивать его в неограниченных количествах. Паралич мышц гарантирован, убивает за считаные минуты. Я не такой уж специалист по местному серпентарию, но такая штука заползла в мое бунгало в первую неделю пребывания в стране. Познакомиться, видимо, решила. Вьетнамцы прибежали, убили ее, потом переводчик объяснил, что это такое. Так что в некоторых случаях лучше встретить в джунглях южновьетнамский спецназ, чем эту прелесть… Куда побежал? — схватил он товарища за рукав. — Будешь шуметь, суетиться — тогда точно нападет и места мокрого от нас не оставит. Змея, в принципе, спокойная, предпочитает сбежать, чем бросаться в атаку. Бывали случаи, что стреляла «холостыми»…

— Это как? — не понял Давыдов.

— Контролирует количество яда, который выстреливает, может не задействовать нейротоксин — просто отпугивает чужака. Умная, в общем, тварь, выборочно работает. Ладно, Саня, чего так побелел, может, еще перекрестишься? Королевскую кобру встретишь нечасто, вряд ли нам посчастливится еще раз…

Земля раскисла, дождь смыл все следы, и путники сбились с курса. Тропа, протоптанная покойными диверсантами, просто исчезла! Повсюду была одна и та же картина — море пропитанного влагой папоротника, безбрежные заросли банановых деревьев, с которых сочилась вода. Земля превратилась в кисель, вязли ноги, и не спасали даже сапоги. В какой-то миг, после блужданий вокруг заваленной корягами речушки, Андрей поймал себя на мысли, что перестал ориентироваться по сторонам света! Светлее в джунглях не стало, определить местоположение солнца было невозможно.

— Ищите мох, Шура, — шутил он из последних сил, — который во Вьетнаме не растет…

Он иногда включал рацию, кричал в нее, но слышал только треск эфира. Однажды за частоколом помех послышался голос — судя по интонации, говорили на вьетнамском, обрадовался, стал что-то частить, перемежая русские и английские слова, потом спохватился — английский язык для северных друзей, что красная тряпка для быка, стал кричать по-русски, твердил фамилии: Давыдов, Раевский! Не может быть, чтобы никто не слышал! Но голоса пропали, а эфир так трещал, что возникло сильное желание размозжить рацию о первое попавшееся дерево…

— Эксперимент неудачный, командир, — покачал головой Давыдов. — Игра в «Зарницу» в джунглях — не наше… У тебя есть конструктивные идеи?

Из конструктивных идей осталась только одна — помолиться. Не важно кому, но лучше местным богам, так как именно они контролируют территорию. Снова пошел дождь, но быстро прекратился. Ноги подкашивались, вязли в корнях и жидкой каше. Жадно пили дождевую воду, имеющую какой-то странный химический привкус. Напалм, гербициды, дефолианты — чему тут удивляться… Внезапно разбежались тучи, и вышло солнце, превратив джунгли в настоящую парную. Появилась возможность сориентироваться, и дальше от выбранного направления не отклонялись. Но скорость передвижения была удручающе низкой. Перед глухими зарослями чего-то «древовидно-папоротникообразного» Давыдов внезапно остановился, потянул носом и вопросительно уставился на Раевского:

— Странный запах, командир, чувствуешь? Запах окалины, авиационного бензина плюс сгоревшая древесина… Или это мне кажется?

«Лишь бы не серы», — подумал Андрей. Запашок действительно присутствовал, и познать его природу удалось, лишь пробившись через заросли. Они лежали на краю поляны, с изумлением разглядывали представшую перед ними картину. Увиденное впечатляло. Американский самолет рухнул в лесу, в нескольких шагах от открытого пространства. Сбитый истребитель-бомбардировщик «F‐105» «Тандерчиф» превратился в груду обожженного металла и с трудом узнавался. Он врезался в землю по пологой траектории. От кабины и горделивого игольчатого носа остались одни воспоминания. Крыло от удара просто оторвалось, хвост покорежился. Очевидно, перед попаданием ракеты пилоты успели избавиться от бомбового запаса, в противном случае после падения от самолета и этого бы не осталось. Деревья в окрестностях были повалены, частично обгорели, вокруг самолета простиралась полоса выжженной земли. Взрыв при падении, очевидно, был сильный. Лес вспыхнул, вовремя собравшийся дождь погасил пожар, но запах гари до сих пор присутствовал.

— Скопытился звездно-полосатый молодец… — своеобразно выразился Давыдов. — Приятно посмотреть — весь убитый, всюду мятый… но зато «сто пятый», — приглушенно засмеялся он. — Нашел, короче говоря, свою могилу…

— Это не просто «сто пятый», — задумчиво проговорил Раевский. — Это «F‐105F», «Дикая ласка‐2», двухместная модификация «Тандерчифа». Оригинал, насколько помню, был одноместный. Разрабатывался как учебно-боевой самолет, но часть изготовленных образцов была отправлена во Вьетнам. Используются не только для бомбежки и обстрелов объектов инфраструктуры, но и по нашу, собственно, душу — для уничтожения зенитно-ракетных комплексов. Вызывают облучение самолета радаром противника, и пилот получает координаты радара еще до того момента, как мы запустим ракеты.

— Я в курсе, командир, — хмыкнул Давыдов. — А как только это происходит, запускают противорадиолокационную ракету, РЛС — в труху, и мы становимся слепыми котятами. Впрочем, если эта ракета запускается уже после нашего залпа, то хрен что у них получится… Командир, тебе не приходит в голову, что это наша работа? Мы вчера его подбили, не успел запустить ракету против РЛС, она и рванула, когда он в землю чпокнулся…

— Похоже на то, — согласился Андрей. — Ты прав, приятно посмотреть. Утешили свое самолюбие? Теперь обходим это несчастье и пошли дальше.

— Подожди, товарищ майор, там кто-то есть… — Давыдов напрягся, подтянул к себе автомат.

— Да кто там может быть… — начал бормотать Андрей и осекся. В груде железа действительно кто-то возился. «Бездомный?» — мелькнула юмористическая мысль. Голоса не звучали, там, видимо, находился один человек. Он ковырялся в раскроенном фюзеляже, кряхтел. Потом образовалась согбенная фигура. Он вытаскивал из самолета небольшой контейнер с красным крестом. Потом опять пропал из вида, опять возник и побрел под правое крыло, задранное в небо, будто стела в память о сбитых самолетах. Офицеры недоуменно переглянулись.

— Кажется, я догадываюсь, — прошептал Давыдов.

— Нет, я первый, — усмехнулся Андрей. — Ну что ж, пойдем знакомиться. Надеюсь, оно того стоит. Не возражаешь?

— Пойдем, командир, люблю новые знакомства…

Офицеры пересекли поляну, стараясь не шуметь, автоматы держали наготове. Теперь он вытаскивал из недр самолета какой-то железный поддон. Чтобы не лежать на голой земле, предположил Раевский. Мужчина повернулся к ним спиной, волоча поддон. Он был одет в рваный летный комбинезон песочного цвета. На боку висела кобура. Эти люди жили и воевали со всеми удобствами. Даже в критических, порой безнадежных ситуациях им требовался комфорт. Парашютный шелк был закреплен в нижней части крыла, расправлен с помощью распорок и представлял собой неплохой шатер от кровососущего гнуса. Под этим балдахином пилот соорудил лежачее место — натаскал туда веток, пальмовых листьев, теперь пытался пристроить поддон. Офицеры с ухмылками переглянулись, и Андрей выразительно покашлял.

Летчик резко обернулся. Он был невысок, плотно сложен, стрижен «ежиком». Левую часть лица украшал ожог — словно раскаленной вилкой прикоснулись. У него было обыкновенное, ничем не примечательное лицо — в нем точно не наблюдалось ничего отталкивающего. В первое мгновение пилот заулыбался — ну, как же, европейские лица! Он издал торжествующий возглас, сделал шаг навстречу. Но потом насторожился. На него смотрели неулыбчивые чумазые физиономии. И одеты «спасители» были странно, и автоматы в их руках смотрели прямо в голову. Он словно споткнулся, сглотнул. Но добродушная улыбка продолжала присутствовать на лице.

— Ты бы не радовался, приятель, — пробормотал по-русски Давыдов. — Отлетался, отпрыгался, а теперь и отсмеялся…

Русского языка визави, разумеется, не знал. Но немецкий или английский языки большинство людей тоже не знают, однако узнают их, когда слышат. Летчик застыл, покрылся смертельной бледностью. Забегали глаза, трясущиеся пальцы непроизвольно потянулись к кобуре.

— Уберите руку, мистер, иначе мне придется стрелять. — Андрей говорил по-английски, но тон не предвещал ничего хорошего. — Саня, забери у него пистолет.

Рука застыла, пилот смотрел, не моргая, в дырочку ствола американской штурмовой винтовки. Автомат Калашникова висел у Андрея за спиной. Почему он в этот час предпочел «М‐16», осталось загадкой. Давыдов извлек из кобуры пилота увесистую «беретту», похлопал американца по плечу и сделал шаг назад. Пилот разочарованно выдохнул — еще бы, парню предоставили прекрасную возможность познать все прелести вьетнамской тюрьмы (считай, ямы) и основы построения социалистического общества.

— Вы точно не американцы? — на всякий случай уточнил он надтреснутым голосом. — Вы хорошо говорите по-английски, у вас американская штурмовая винтовка…

— Да, мистер, вынужден вам посочувствовать… Полчаса назад мы уничтожили отделение американского спецназа, спешащего вам на выручку, и завладели их оружием. И знаете, мистер, имеем ощущение, будто мы что-то недоделали. Встреча с вами — это просто подарок…

— Командир, ты его пугаешь, — ухмыльнулся Давыдов, немного понимающий английскую речь. — Он в штаны сейчас наложит. Кстати, то, что ты ему сказал, — не совсем правда.

— Я творчески развил нашу правду, — объяснил Андрей. — Имею право.

— Да, это так, — согласился товарищ. — Именно так и рождаются легенды и мифы о звероподобных русских чудовищах, рыщущих по джунглям и пачками убивающих мирных американских солдат. Что делать с ним будем, Андрей Иванович? Расстреляем к чертовой матери?

— Ты это серьезно? — удивился Андрей.

— Не знаю. — Давыдов растерялся. — Вроде он враг, сбрасывал бомбы, собирался уничтожить наш ЗРК вместе со всеми расчетами. Думаешь, они не в курсе, что на зенитных комплексах работают наши специалисты?

— Сам расстреляешь?

— Не, давай лучше ты. Чего сразу я? Плохо себя чувствую, рука может дрогнуть…

Ситуация складывалась пикантная. Пилот жадно всматривался в их лица, пытался понять, о чем говорят русские. Он никогда в своей жизни не видел русских — об этом красноречиво свидетельствовало его лицо, меняющее окраску каждые пятнадцать секунд. Хотя он и северных вьетнамцев никогда не видел, а только наблюдал за целями под брюхом своего самолета. При этом вряд ли задумывался, что убивает не только военных.

С треском повалилось надломленное дерево метрах в пятнадцати от самолета. Долго же оно собиралось! Хрустели, ломались ветки. Брызнула вода. Офицеры резко повернулись, вскинули автоматы. Пилоту хватило этих секунд для принятия решения. Он отпрыгнул вбок и пустился наутек, перепрыгнул через поддон, который не доволок до места назначения, стал ускоряться. Он смешно подбрасывал ноги в стоптанных форменных ботинках. Андрей и ахнуть не успел. Вот паршивец! Хотя все правильно делал парень, собственная жизнь дороже всего. Давыдов среагировал быстрее, бросил автомат, подхватил с земли какую-то обожженную корягу и швырнул по навесной траектории. Метательное орудие метко поразило мелькающую фигуру. Летчик вскрикнул от боли, сменил направление и протаранил собственный полог от насекомых из парашютного шелка. Затрещала материя, отрываясь от кронштейнов, и парашют накрыл пилота с головой, бедняга запутался, и чем больше барахтался, тем больше терял подвижность. Офицеры задумчиво смотрели на его бессмысленные движения. Летчик глухо ругался, посылал всех к своей «американской матери», а когда к нему подошли, чтобы помочь, стал яростно отбиваться. Капитан опустился на колени, схватил его за конечности, Андрей штык-ножом разрезал шелк. Давыдов тоже стал ругаться — этот «кузнечик» чуть не двинул его пяткой в ухо.

— Командир, давай быстрее… — сипел Давыдов. — Он точно мне сейчас двинет… Я как тебе должен?..

— Ну, не знаю, Саня… — Андрей задыхался от смеха. — Попробуй сменить позу…

Словно кошку вытаскивали из колодца! Вместо благодарности пилот набросился с кулаками — при этом скорчил такое лицо, что стало страшно за Америку. Раевский ударил его в живот, потом еще немного — в качестве добавки. Лицо увечить не стал, хотя имелись к тому возможность и желание. Пилот согнулся крючком, опорожнил желудок. Давыдов схватил его за шиворот, оттащил в сторону. Тот лежал на земле, приходил в себя. Потом привстал с жалобным кряхтением, сел на землю. Боль накатывалась волнами, он вздрагивал, скрипел зубами. Андрей пристроился напротив, внимательно разглядывал добычу. Это был обычный человек — такой же белый, ничего отталкивающего. Давыдов расположился в стороне, чтобы держать ситуацию под контролем, положил на колени автомат.

— Вы кто, уважаемый? — вкрадчиво спросил Раевский.

Американец поднял голову, облизнул пересохшие губы и со скрипом выдавил:

— Убьете меня?

— Посмотрим на ваше поведение.

— Лучше умереть, чем попасть в плен к вашим союзникам-изуверам… — Презрительная усмешка перекосила еще молодое лицо. — Даже и не думайте, я буду сопротивляться до конца, и вам придется меня убить… Я знаю, что происходит с пленными летчиками в ваших тюрьмах — их там за людей не считают, содержат в скотских условиях, подвергают побоям и издевательствам…

— Это не наши тюрьмы, — пожал плечами Раевский, — это тюрьмы наших союзников, и мы не вправе им указывать, как содержать людей, которые массово уничтожают их гражданское население.

— Мы не уничтожаем гражданское население, мы ликвидируем объекты военной инфраструктуры, бомбим дороги, по которым вы переправляете грузы своим бандитам в Южный Вьетнам…

— Не будем спорить, кто эти люди — бандиты или патриоты, борющиеся за освобождение своей страны. Каждый считает по-своему, и его не переубедить. За годы этой войны, по самым скромным подсчетам, вы уничтожили пять миллионов мирных жителей на севере и юге, сотни городов и деревень, до сих пор жжете джунгли и посевы, заставляя голодать тех, до кого не дотянулись ваши бомбы. Сверху это незаметно, верно? Вы просто нажимаете на кнопки и давите рычаги. Нет, вы, конечно, догадываетесь, что тут что-то неладно, иначе с чего бы ваша армия — по крайней мере, сухопутная — превратилась в разложившееся болото из пьяниц и наркоманов? Спорить бесполезно, это факты. А посмеете оспорить, получите в зубы — причем от нас обоих. Повторяю свой вопрос, кто вы, уважаемый?

— Алекс Варковски, капитан, 12-й полк истребительной авиации, входящий в 19-ю дивизию ВВС… — опустил голову пленный.

— Алеша, стало быть… Ну-ну. Вы поляк?

— У деда были польские корни, он переехал в Калифорнию перед Первой мировой войной, работал инженером на авиационном заводе…

— Понятно. То есть время впитать так называемые западные ценности у ваших потомков имелось… Кто командует вашей дивизией?

— Бригадный генерал Бенджамин Уоллес…

— Где базируется ваша часть?

— Это Таиланд, восточная провинция Амахуси, местечко Чгыенхон…

Об этой базе разведка знала — а также о количестве «Фантомов» и «Тандерчифов» на тамошних аэродромах. Формирование в регионе несло тяжелые потери, только за последнюю неделю на базу не вернулись около двух десятков самолетов.

— Когда вас подбили, Алекс?

— Вчера вечером…

— Командир, скажи ему, что это мы в него ракету запузырили, — подал голос Давыдов.

Андрей сказал, и американец недоуменно уставился на него. Постепенно в нем что-то менялось, побелели скулы. Броситься на них он не мог, не в том состоянии человек. По глазам собеседника пилот понимал, что тот не врет, розыгрышем здесь не пахнет. Бедняга как-то сморщился, словно собрался заплакать. Но шумно выдохнул, стал усердно проявлять выдержку.

— Так вы… не русский спецназ? — пробормотал он гаснущим голосом.

— Русского спецназа во Вьетнаме не существует, — засмеялся Андрей. — Это военная тайна, но я вам ее открою. Не спрашивайте, как мы оказались в джунглях, считайте это расслабляющей прогулкой после боя. И вообще, воздержитесь от вопросов, здесь их задают другие. Вы курите? В кармане на бедре у вас выделяется пачка сигарет. Позвольте закурить, Алекс?

— Да, разумеется… — Пилот встрепенулся, стал дрожащими пальцами расстегивать карман. Давыдов поднял автомат — подальше от греха, как говорится. Варковски извлек мятую красно-белую пачку «Мальборо» — в ней оставалась как минимум половина содержимого, потом медленно достал позолоченную зажигалку. Офицеры потянулись к сигаретам, жадно задымили, кашляя с непривычки к «забугорному» табаку.

— «Ява» лучше, — передернул плечами Давыдов. — Ладно, на безрыбье сойдет. Что делать будем с этим кексом, командир? Тащить к своим — это сурово. Мы в дороге с ним намучаемся, и неизвестно, чем закончится. Самим бы выйти. Мы даже не знаем, где находимся и где наши. Как ни крути, кончать его придется.

— Ладно, не гони гусей, — поморщился Раевский, — отдохнуть все равно надо.

Пилот нервничал, постоянно сглатывал — правильно понимал, что речь идет о нем. Навыками рукопашного боя он владел в минимальном объеме. Возможно, и достиг мастерства в своем летном деле, но на земле был беспомощен. Он снова совал сигаретную пачку: дескать, курите, господа, курите, быстрее сдохнете. Снова закурили, теперь уже втягивали дым без жадности, с толикой ленцы и вальяжности.

— Где второй пилот, Алекс? — как бы между прочим спросил Андрей. — Ваш самолет рассчитан на двух членов экипажа. Вам вменялось уничтожить наш зенитно-ракетный комплекс, но, увы, не сложилось. Вы спрыгнули оба или только вы? Потерялись? Другие варианты?

Варковски еще больше помрачнел. Он впадал в какое-то липкое оцепенение, непроизвольно дрожали пальцы. Погасший окурок выпал из руки. Пробормотав «Пойдемте, покажу», он начал медленно подниматься. Они тоже встали, не опуская автоматов. Прихрамывая, пилот побрел к хвосту самолета, отбросил наваленные на папоротник пальмовые листья. Под ними лежало тело, завернутое в брезент. Нагнувшись, Варковски отогнул край материи. Обрисовалось остроносое лицо, острые скулы, покрытые трупными пятнами. Вздохнув, он снова укрыл своего товарища, стал набрасывать листья.

— Бенни Лестер, первый лейтенант, второй пилот, радист и штурман… Вместе учились в летной школе, дружили, жили в Сан-Франциско на соседних улицах… Он женат на моей сестре Хлое… — Пилот разогнул спину и исподлобья, недобро, посмотрел на русских. — Мы были обстреляны в спину вашими ракетами, пришлось сменить курс, зашли на объект западнее города Качанг, сбросили бомбы. Когда возвращались, обнаружили, что не работают приборы, а высота теряется. Мы даже не заметили, как в нас попали, повреждение в хвостовой части было незначительным, но огонь разгорелся, повредил проводку. Бенни хотел дотянуть до базы, уверял, что мы справимся, но я уговорил его покинуть самолет, так как мы уже падали… Шел дождь, но я видел, опускаясь на парашюте, где упал наш самолет. Видел, как спускается Бенни… Он упал неудачно. Зацепился за ветку, она сломалась, и он, упав на ту, что была ниже, проткнул живот острым суком… Сперва шутил, когда я его отстегивал от парашюта, даже шел самостоятельно, но потом ему стало плохо, началось сильное кровотечение, и я не смог его спасти, хотя перевязал рану и колол антибиотики…

— Сочувствую, — пробормотал Андрей.

— А ты точно ему сочувствуешь? — удивленно посмотрев на него, переспросил Давыдов.

— По-человечески — конечно… — Андрей задумчиво уставился на пленника, с которым, хоть тресни, не знал, что делать. — Вы вернулись к своему самолету, Алекс, свили себе гнездо, то есть никуда не собираетесь в одиночку. Признайтесь, работает «радиомаяк»? Вы же не думаете, что мы технически безграмотны? Эта штука не сгорела, не разбилась — она рассчитана на нагрузки и воздействия, верно?

Летчик смертельно побледнел. Это был последний из секретов, в которые он не собирался посвящать своих советских коллег.

— Вы серьезно думаете, что за вами прилетят? Пойдут на такой риск — практически в логово врага, не зная, жив ли кто-то из вас?

— Мы всегда выручаем своих, — спотыкаясь, пробормотал пилот. — Впрочем, я не уверен. В этой мясорубке, когда наши самолеты падают один за другим, когда можно только приблизительно высчитать их координаты… Я не знаю, но очень надеюсь. Самостоятельно я никуда не пойду. Ориентироваться могу только в воздухе, а в джунглях… Даже если пойму, куда идти, не проживу и полдня, у меня сильная аллергия на укусы насекомых…

Только сейчас Андрей заметил, что руки пилота покрыты пунцовыми пятнами. Странно, как этим людям удается проходить военные комиссии. Впрочем, на высоте нескольких тысяч метров ни один комар к тебе не привяжется…

— Он так и напрашивается, чтобы его пожалели, — фыркнул Давыдов. — Дальше пойдем, командир, или здесь останемся, будем американцев ждать? Хотя ежу понятно, что никто за ним не прилетит — нема дурных. Давай решать, что делать с ним будем. Тащить через джунгли, конечно, суровый вариант…

Андрей мрачно разглядывал американского капитана. Человек как человек — вон, товарища-родственника пытался вытащить. Явно не трусит, на коленях не ползает, сигаретами поделился. Советский Союз официально в войне не участвует, он оказывает техническую помощь братской республике в отражении воздушной агрессии. Угрозы их жизням этот парень не нес. Смотрел, набычившись, расставив ноги, готовился к худшему. Пристрелишь такого — потом всю жизнь будет сниться. Он вопросительно глянул на товарища. Давыдов сокрушенно вздохнул и отвернулся. Он тоже предпочел бы всю оставшуюся жизнь спать спокойно.

— Оставим его, товарищ майор? Ох, нехорошо это… Давайте хоть по морде треснем напоследок? Сигареты заберем?

— Сигареты заберем, — согласился Андрей. — Переживет, курить вредно. Зажигалку тоже надо взять. Никто за ним не прилетит, это факт. Фигура не столь выдающаяся, и информацией владеет в том же объеме, что и наша разведка. Посидит тут еще пару дней, потом сам загнется. Решит пройтись — значит, в джунглях загнется. Пусть робинзонит, если хочет. А если и выберется, то на всю жизнь останется сбитым летчиком…

— Нехорошо это, очень нехорошо, — твердил, как попугай, Давыдов. — Ладно, шут с ним, не хочется брать грех на душу… Эй, как там тебя, сигареты давай!

Они уходили, взвалив на плечи автоматы. Капитан американских ВВС изумленно смотрел им вслед, пару раз порывался что-то сказать. Может, и к лучшему, спокойнее будет на душе, подумал Андрей. Не было в нем ненависти к этому парню — боялся в этом себе признаться, не понимал, что творится в душе. Ведь американцы были союзниками, совсем недавно, 27 лет назад, вместе мир освобождали от фашистской заразы. Пусть не в том объеме, но тоже внесли вклад. А теперь враги? Давыдову тоже было неспокойно, он постоянно оборачивался.

— Он там? — ворчал Андрей.

— Там, командир. Стоит под горою Алеша… Да ладно, хрен с ним, отвоевался. Хочешь вернуться, адресами обменяться?

— До пошел он… Слушай мой приказ, товарищ капитан: о встрече с этим «летуном» никому не рассказываем, если не хотим проблем в дальнейшем. Будут беседы, если выберемся, — в КГБ и так далее. Они обязательно будут. Просто исключаем этот эпизод, уяснил? Я до сих пор не уверен, что поступил правильно. Ну, не учили нас реагировать на подобные ситуации.

— Да не тупой, командир, понимаю. А «Мальборо» у нас откуда? В джунглях нашли?

— Нет, ты тупой, Саня! Сигареты выкурим, пачку выбросим…

Глава восьмая

Чувство долга (по остроумному изречению Сани Давыдова) «терзало недолго». Тащить американца через непролазные дебри действительно было безнадежным занятием. Не обучали технических специалистов подобным фокусам. Заросли вставали сплошной стеной. Ветки и стебли перекручивались, как тюремные решетки. Из этих капканов выбирались короткими шагами — по метру, по два. Потом вдруг все это сразу оборвалось: вывалились на открытый участок и обнаружили себя на вершине возвышенности. Под ногами крутой глиняный спуск, внизу — открытое безлесное пространство размером с футбольное поле, а дальше — снова осточертевшие джунгли, пальмы сплошной стеной, лианы, плотные заросли банановых деревьев. Зелень создала глухую зону, вертолет свалился, как снег на голову! Было тихо, и вдруг — треск, разбежалась волна горячего воздуха, затрясла деревья. Душа ушла в пятки. В армии ДРВ вертолетов практически не было. Неужели заметили? Андрей машинально попятился в джунгли, отметил краем глаза, что и Давыдов проворно шмыгнул обратно. Перекатился за пучок скрученных в косичку корней, распростерся на животе. Холодок побежал по спине. Вертолет «Bell UH‐1», прозванный «Ирокезом», самая популярная «вертушка» в войсках Соединенных Штатов, был совсем рядом. Он завис и медленно снижался. Кабина была напротив, и казалось, что пилоты в наушниках и франтоватых темных очках смотрят прямо на майора Советской армии! Они сидели за стеклами кабины, неподвижные, как истуканы, у одного шевелились губы: он что-то говорил в микрофон. Потом вертолет стал поворачиваться вокруг вертикальной оси, плавно снижался на поляну. Вздымалась волнами высокая трава. Вертолет был окрашен в серо-зеленые камуфляжные тона. На боку проступали буквы «US ARMY». Двери в средней части фюзеляжа отсутствовали, салон просматривался насквозь. На турели крепился крупнокалиберный пулемет, с него свисала лента с патронами. По бокам свесили ноги два спецназовца с европейскими лицами — в защитной форме, в шляпах с бесформенными полями, при всей амуниции, закованные в разгрузочные жилеты. Они болтали ногами, что-то кричали друг другу, смеялись. За ними возвышался пулеметчик, он водил стволом, вглядываясь в непроницаемые джунгли. За этими парнями сидели еще несколько человек.

Вертолет качнулся, коснувшись полозьями земли, двое спрыгнули на землю, побежали, пригнувшись, к краю поляны, придерживая шляпы. За плечами подпрыгивали штурмовые винтовки. За ними высадились остальные, отбежали от винта, гоняющего потоки воздуха. Военнослужащие рассыпались, присели на корточки, — каждый отслеживал свой сектор. В вертолете, кроме пилотов, остался только пулеметчик. Машина плавно поднялась, покачивая упитанными бортами, и опять поравнялась с залегшим на обрыве майором. Матово поблескивали очки пилотов. «Ирокез» набрал высоту, потом лег на левый борт, развернулся, стал смещаться на запад и вскоре пропал за деревьями. Затих невыносимый треск. Андрей выбрался из-за корней, подался вперед, вытянул шею. Он, кажется, понимал, что происходит. Американцы выручали своих, если имелась такая возможность! Их было семеро — молодые, накачанные, обвешанные оружием. Они прекрасно себя чувствовали, скалились, шутили. Светловолосый капрал махнул рукой, и группа стала смещаться в южном направлении. Выходит, умозаключения оказались верными — это было единственное место в округе, где вертолет класса «Ирокеза» мог совершить посадку. Размеры поляны с упавшим самолетом для этого не подходили. Повезло сегодня господину Варковски…

Спецназовцы подтянули амуницию, передернули затворы. Они со снисходительными ухмылками выслушали капрала: дескать, и так все понятно. Четверо в компании были белыми, один темноволосый — латиноамериканец, другой — вообще негр, с пухлыми губами и белозубой улыбкой. У него в разрезе глаз присутствовало что-то азиатское, хищное. Сущий «интернационал», надо же… Военные рассыпались в цепь, потянулись на крутой склон. Сыпалась глина, доносились глухие голоса. Снова ситуация неважная, и это начинало утомлять. Чертыхаясь про себя, Андрей отполз в гущу растительности, забрался под листья папоротника, застыл. Давыдова нигде видно не было, но должен сообразить, как себя вести…

Голоса приближались, вояки грузно лезли на склон, волоча на себе снаряжение. Специалисты по борьбе с коммунистическими режимами, чтоб их… Кто-то споткнулся, разразился бранью. Остальные громко засмеялись. Спецназовцы особо не скрывались, меньше всего в этих дебрях они рассчитывали встретить чужаков.

— Мама миа, и через этот лесок мы должны пройти? — присвистнул кто-то, первым выбираясь на вершину. — Капрал, ты уверен, что мы не сможем это обойти?

— Шевели булками, Сэмми, — прокряхтел младший командир. — Здесь недолго, мы видели ту поляну с высоты. Футов девятьсот, и мы на месте. Не знаю почему, но мистер Адамс решил, что на той поляне он не сядет. Может, и так, пилотам виднее.

— А зависнуть в воздухе он не мог, капрал? Нам что-то мешало спрыгнуть?

— От меня-то ты чего хочешь, Сэмми? Шевели булками, кому сказано? Мистеру Адамсу плевать, как мы полезем через эти джунгли. Хотя с высоты, надо признаться, все представлялось несколько иначе… Эй, вы там, а ну, не отставать! Все поднялись? Рассыпаться цепью, и вперед!

— Эх, Юджина не хватает с его мачете, — посетовал, отдуваясь, кто-то из бойцов. — Быстро бы нам тропу проделал. Он мастер на эти штучки…

— Ранили Юджина, — буркнул молодой голос. Сообщение вызвало почему-то дружный смех.

— Вот объясни мне, Гарри, как можно в бою получить ранение в пятку? Мы вроде наступали, «чарли» закрепились в деревне и стреляли в нас из своих берданок. Вызвали вертолет, он парой ракет снес эту ветхую деревушку, а потом и спецназ пошел. Да, сопротивление было, но мы его подавили, никого не потеряли. Только смотрим, Юджина нет, а потом нашли его возле леса — лежит, ругается… Объясните мне, парни, как можно в условиях наступления получить ранение в пятку?

— Ну, может, противник с тыла зашел? — предположил кто-то, и это вызвало новый приступ гомерического хохота.

— Ладно, развеселились вы что-то! — прикрикнул капрал. — Тихо, парни! Входим в лес, и вперед!

Сердце заколотилось барабанным боем. Заскрипели листья под подошвами армейских ботинок, зачавкала жижа. Спецназовцы руками разводили ветки, лезли в гущу растительности. Под ноги они не смотрели, и не всегда имелась возможность это сделать. Американский пехотинец прошел в каком-то метре от Андрея — он выставил вперед плечо, предплечьем второй руки отгибал ветки. Ботинки с высокими голенищами провалились в клейкую жижу. Идущий за ним в шутку предложил нашпиговать этими зарослями пулями — для вящего душевного спокойствия, но поддержки инициатива не получила. Андрей перевел дух — сапоги чавкали уже за спиной, цепь прошла мимо, хруст и голоса затихли. Давыдова они тоже не заметили! По спине проползла какая-то колкая букашка, оставляя за собой кровавый нарыв. Спина зачесалась, но приходилось терпеть. Андрей застонал, перевернулся на спину, начал ерзать, чтобы избавиться от чесотки. Зеленая масса шевелилась перед глазами, расплывалась, кружилась голова. Во рту образовалась горечь, словно наглотался гусениц…

— Командир, это я… — прошипел, подползая, Давыдов. Он выглядел, как страшный черт, волосы — дыбом, глаза — по полтиннику. — Не много ли приключений, Андрей Иванович? Я уже обалдеваю от всего этого… Ты как, держишься? Представляешь, мне узкоглазый черт — не то кореец, не то китаец — на руку наступил, еще немного, и суставы бы переломал, так и хотелось ему сухожилия перерезать… Еще и посмеивался, сука: ой, я на что-то мягкое наступил, слон, наверное, в сортир сходил… Ты молчаливый какой-то стал, командир, нет?

— Есть немного, — признался Андрей. — С приключениями и впрямь перебор, дали мы с тобой жару, Саня…

— Об этом инциденте тоже не будем рассказывать?

— Почему же, — пожал плечами Андрей. — Встретились с американским спецназом, обычное дело. Мы же не знаем, куда он направлялся. Мне кажется, господину Варковски сегодня несказанно повезло, прилетел за ним волшебник в голубом вертолете…

— Представляю, командир, забери мы его с собой и нарвись на это войско. От смеха бы обделались. Хотя на самом деле это совсем не смешно, в плену мы с тобой уже были, а я — даже дважды… Чего ржешь, командир? Смешно тебе? А я вот уже не могу смеяться, живот надорвал…

Они спешили убраться с поляны, пока опять не прилетел «Ирокез». Скатились с глиняного откоса, побежали, забыв про усталость, опять ввалились в джунгли. Эта «сказка про белого бычка» начинала бесить. Но джунгли уже не казались такими непроходимыми, природа и люди прекратили издеваться. В рации, притороченной к поясу, сквозь шум помех пробились голоса, но когда Андрей схватил ее, эфир опять безмолвствовал. Он кричал в рацию: «Это майор Раевский и капитан Давыдов, находимся примерно в таком-то квадрате! Есть кто-нибудь живой, в конце концов?!» Потом опять были голоса, а через четверть часа возникли люди! Они бежали навстречу с автоматами Калашникова — в приплюснутых касках, в темно-зеленой униформе с отложными воротниками, многие были в сандалиях на босу ногу. «Не стрелять! — закричал Раевский, укрывшись за деревом. — Мы свои!» Давыдов лежал, уткнувшись в землю, закрылся руками. Переполох обошелся без стрельбы. Вьетнамцы подбегали с радостными лицами — ну наконец-то отыскались! Офицеры едва стояли на ногах. Давыдов повис на ветке, не в состоянии двигаться дальше, глупо улыбался, и их взяли под руки. Сознание болталось на тонкой ниточке, иногда отключалось. Потом была машина — старенький советский «газик», была дорога, похожая на вытянутый водоем. Офицеров везли на заднем сиденье, вьетнамцы бежали рядом, а когда машина буксовала в грязи, дружно наваливались на нее, выталкивали и бежали дальше…

Бомбардировок сегодня не было. Операция «Лайнбэкер» по «умиротворению» Ханоя взяла паузу. Изредка случались налеты, но интенсивность их стремилась к нулю. На позициях подвергшегося атаке комплекса работала ремонтная техника. Уцелевшее оборудование эвакуировали в тыл, чинили поврежденные тягачи. От радиолокационной станции остались только грустные воспоминания. Пятачок земли находился под усиленной охраной. Работал палаточный медицинский пункт. При штурме ЗРК было много раненых из числа бойцов Народной армии. Вадима Гарина увезли в Ханой, о чем известил обалдевший от радости Газарян. Ранение проникающее, но жить будет, врачи сказали, что через пару недель пойдет на поправку, а потом со всеми воинскими почестями — домой. Улыбался до ушей Романчук, хлопал товарищей по плечам, словно не видел, что они едва стоят.

— Уже и не надеялись, товарищ майор, — простодушно смеялся Газарян. — Из рядовых никто не пострадал. Рвались в бой пацаны, но с голыми руками это… как-то не принято. Мы так и не поняли, куда вы с Саньком подевались. Думали, подтянетесь, а вас все нет. Хотели на комплекс вернуться, но диверсанты пальбу затеяли — не подойти. Пришлось подкрепления ждать. Бойцы в атаку пошли, а там уже никого, только техника горит. Два взвода на группы разбились и облавой в лес пошли, остальные давай окрестности осматривать, и мы с ними. Не было вас нигде — ни среди мертвых, ни среди живых. На иголках с тех пор. Подполковник Коняев категорически запретил покидать дислокацию — мол, хватит с него и двух потерянных…

В медпункте работал советский врач. Состояние было омерзительным. Он что-то колол, делал примочки, поил микстурой. Разгулялся кашель, поднялась температура. На соседней раскладушке страдал Давыдов. К вечеру самочувствие улучшилось, но врачу что-то не нравилось. Он бормотал про «отложенную болезнь», про необходимость сдать анализы, что все не так хорошо, как кажется. «Надеюсь, это не паразитарное заболевание», — качнул головой опытный медик, съевший не одну собаку на тропических болезнях. «Доктор, прекратите, я прекрасно себя чувствую, — поморщился Андрей. — Ну, насколько это возможно после столь длительного забега по джунглям».

На следующий день расчеты ЗРК вывезли в Качанг. Подразделение Овчарова тоже пострадало, два офицера получили легкие ранения, ЗРК ремонту не подлежал. Но дивизион поставленную задачу выполнил — пусть с огрехами, но интенсивность воздушных атак удалось сбить. На охраняемых объектах было несколько пожаров, но сейчас все потушены. Работали следователи из штаба Группы советских специалистов — совместно с местной военной прокуратурой. Офицеры, прибывшие из джунглей, дали показания, которые всех вполне устроили. Давыдов пошучивал: ни пыток, ни психологического прессинга, даже неинтересно. К обеду следующего дня прибыл возбужденный подполковник Коняев, выслушал рассказ подчиненных и долго ругался.

— Ладно, майор, не первый и не последний потерянный комплекс, главное, что люди целы, а оборонные заводы у нас работают и перевыполняют план. Ты знаешь, сколько мы «СА‐75» потеряли за семь лет? Больше тридцати штук. Считай, на каждые пятнадцать-двадцать сбитых самолетов — один ракетный комплекс. Нормально. То на то и выходит, даже в плюсе. А сколько еще зенитных орудий потеряно, танков, самолетов, десантных и торпедных катеров… Ладно, дело не в этом. Рад, что с вами все в порядке. Выздоравливайте, на днях поедете в Ханой, на базу. Посмотрим, что делать дальше. Все будет зависеть от наших американских друзей. Надеюсь, эта вакханалия прекратится, тогда вплотную займемся учебным процессом. Кстати, любопытный факт: вьетнамские товарищи провели кропотливую работу и выявили ренегата в своих рядах. Честь и хвала их военной прокуратуре — умеют работать, когда нужно. Это заместитель командира 2-й дивизии ПВО полковник Фан Чой — из тех, на кого в последнюю очередь подумаешь. Мотивы пока выясняются — похоже, его крепко прижали за неблаговидные делишки и стали шантажировать. Увы, и во вьетнамской среде случаются такие личности, не все тут кристально честные. В общем, сообщал южновьетнамской разведке шифры и коды, координаты радаров и РЛС, места базирования авиации, координаты дислокации зенитных батарей и ракетных комплексов. То, что информация уходит налево, знали давно, но некого было схватить за руку. Провернули хитрую операцию — слили ложные данные, при этом точно знали, к кому в руки они попадут. Двоих исключили, остался этот… Чуть не выскользнул, гад, пустился в бега, отстреливался, потом решил гранатой себя подорвать, но на это вьетнамские товарищи пойти не могли, метким выстрелом выбили гранату из руки, заодно с парой пальцев, а осколок из бедра товарища Фан Чоя потом вытащили. Плакался на допросе, жаловался, что бес попутал… В общем, это он слил разведке Южного Вьетнама координаты вашего подразделения. Ему и скажи спасибо. Разбомбить с воздуха не получилось — вот они и выслали усиленную диверсионную группу, которую впоследствии и уничтожили в полном составе. Полковника Фан Чоя увезли в Ханой, с ним сейчас работают. Хотели сразу к стенке «именем трудового народа», но потом решили обождать, использовать в качестве двойного агента. Ты неважно выглядишь, майор, здоров, вообще? Чем вы там с Давыдовым в джунглях занимались?

Состояние было средней паршивости. Ни то, ни се. Словно и впрямь что-то зрело в организме. Оставалось лишь надеяться, что это упадок сил.

Группу вывезли в Ханой под покровом ночи. Маленькую колонну сопровождали два бронетранспортера — уважали советских специалистов… Давыдов тоже неважно себя чувствовал, но не температурил. Он отвел Андрея на заднее сиденье, пробормотал на ухо:

— Нехорошо получается, командир… ну, с этим американским паршивцем, как там бишь его… В КГБ не дураки, поймут, что мы что-то темним. Будут расспрашивать по очереди, ловить на нестыковках, и некрасивая история вылезет. Нам оно надо? Я и так себя чувствую, как какой-то антисоветчик, совесть неспокойна. А мы ведь, если вдуматься, ни в чем не виноваты, наоборот, такие трудности преодолели…

Капитан был прав. Беспокойство на душе от скрытого факта только усугублялось. Почему они отпустили американского летчика? Объективные причины в расчет не примут. Пусть и не за этим они во Вьетнаме, но обязаны были реагировать. Их было двое, при автоматах, а тот один и без оружия. К тому же спецназ на «Ирокезе» был явно по душу Варковски, наверняка своего пилота они вытащили, тот сейчас злорадно потирает ладони, вспоминая добреньких русских, и готовится снова сесть в кабину бомбардировщика, чтобы наводить ужас на мирных жителей…

— Что предлагаешь, Саня?

— Сказать как есть, командир. Правда все равно всплывет. Дескать, выявили пилота у сбитого «сто пятого», допросили на месте, но потом он кинулся в драку, пытался завладеть оружием, мы его и «приголубили». На вид был вылитый мертвец, поэтому оставили, пошли дальше. Тоже вранье, но хотя бы близко к теме. Или еще лучше: допросили, а он воспользовался моментом и убежал в джунгли. Пробовали искать, завязли… ну, как-то так.

— Вторая версия мне нравится больше, Саня. Хорошо, давай ее придерживаться. Он ведь и в самом деле чуть не сбежал, когда в своем парашюте запутался…

Пристрастных бесед с потомками «железного Феликса», по счастью, не было. По прибытии «герои дня» были вызваны к генерал-майору Малашенко. Ночь еще не кончилась, но генерал не спал. Штаб разместился в приземистом кирпичном здании, накрытом, как саркофагом, маскировочной сетью. Генерал-майору было далеко за пятьдесят. Великую Отечественную войну он прошел от первого до последнего дня. Начинал командиром зенитной батареи, оборонял Путиловский завод от налетов немецкой авиации, выдержал всю блокаду, а когда ее прорвали, уже командовал дивизионом, потом полком зенитной артиллерии. Прошел половину Европы, защищал небо отвоеванных городов — Варшавы, Кракова, закончил войну под Прагой в мае 45-го, когда поддерживал со своей бригадой ПВО действия авиации 1-го Украинского фронта, штурмующей запертые в Чехословакии остатки группы армий «Центр». Там же получил тяжелое ранение, два года мыкался по госпиталям, но выздоровел полностью и продолжил военную карьеру. Он сидел в своем кабинете с задернутыми шторами. Работал кондиционер, но толку от него мало — весь лоб генерала был усыпан бусинками пота.

— Поздравляю, майор, что удачно выпутались из истории. — Рукопожатие генерала было твердым, невзирая на предрассветный час. — Буду ходатайствовать о представлении твоей группы к награде. Как ваш раненый?

— Еще не навещал, товарищ генерал-майор, — только с колес. Он здесь, в госпитале. Говорят, что все в порядке.

— Ну, дай-то бог… Извини, что отрываю от сна, давай-ка быстро — всю историю в лаконичном виде. — Выслушав не вполне связный рассказ, генерал поморщился и покачал голово: — Славно вас угораздило… Мне, если честно, плевать на этого американского летчика, вы не спецназ, чтобы брать его в плен, у вас другие задачи в этой стране. Мы не кровожадные. Спасли его свои, да и шут с ним, в следующий раз хорошо подумает, прежде чем отправиться на боевое задание. Трещинка в психике парню гарантирована. Но засекретить все произошедшее мы обязаны, надеюсь, ты и сам понимаешь. Слухи о ваших приключениях не должны просочиться. С советскими специалистами во Вьетнаме такого случиться НЕ МОЖЕТ, уж не обижайся.

— Да я понимаю, товарищ генерал-майор…

— И парням своим скажи, чтобы языками не трепали. Дело подсудное. Впрочем, им компетентные люди и так скажут, гм… Будут донимать тебя органы, сразу ко мне — справимся с любой ситуацией, мы своих в обиду не даем. Налеты американцев будут продолжаться еще долго, но их накал уже спал. Пару дней назад их авиация заминировала гавань Хайфона, чтобы грузы в порты не поступали. Работают морские саперы, потребуется несколько недель, чтобы избавиться от этого геморроя. Вчера над тем же Хайфоном летали самолеты-разведчики, проверяли свою работу… Вы временно снимаетесь с боевых заданий, хватит с вас, ваша группа не железная. Что будет дальше, посмотрим, возможно, продолжишь преподавательскую карьеру. А сейчас отдыхать, майор. Неважно выглядишь. Все в порядке?

— Врач считает, что нет, я считаю, что да, — отшутился Андрей. — Время покажет, кто из нас прав.

— Смотри, не разболейся. Суток хватит, чтобы выспаться?

Он спал, как сурок. Соломенный домик Наф-Нафа сотрясался от богатырского храпа — равно как и соседние, и люди опасливо обходили их стороной. Учебный центр 264-го ЗРП жил своей суетливой жизнью, шли занятия, часть курсантов из числа наиболее подготовленных убыла на боевые стрельбы, вернулись не все. Соблюдался режим секретности — учебный центр ни разу не подвергся бомбардировке. Это был островок стабильности и спокойствия посреди хаоса. В течение дня Андрей несколько раз пытался проснуться, однажды это удалось. Он посидел на раскладушке пару минут и снова повалился. Не слышал ни дождя за окном, ни криков любителей волейбола, которые находили свободную минутку даже в плотном учебном процессе. В дверь постучались Романчук и Газарян, поинтересовались, жив ли командир, выслушали адрес, по которому следовало идти, и на цыпочках удалились. Ничего срочного, видимо, не стряслось.

Следующей ночью снова шел дождь. Он монотонно стучал по пальмовым листьям, убаюкивал. Неизвестная личность проникла в бунгало за час до рассвета. Дверь почти не скрипела — и как ей это удалось? Личность сбросила дождевик, сняла с себя что-то еще — вернее сказать, сняла ВСЕ. Она отогнула марлевый полог, забралась к нему на раскладушку, и та возмущенно заскрипела. Про «любовь на раскладушке» сколько шуток уже было сказано! Но где еще, если больше негде? Случалось, что и раскладушка под рукой отсутствовала. Паники по пробуждении Андрей не испытывал — словно так и надо! К вспотевшему телу прижалось другое горячее тело, обдало жарким дыханием, женщина целовала своего мужчину, обнимала мягкими руками. Он плавно вышел из «режима сна» и недоуменно стал ощупывать ее голову, плечи:

— Нинок, это ты? Ты здесь какими судьбами?

— Устала ждать, родной… — прильнула она к нему. — Знала, что вы прибыли прошлой ночью, и даже догадалась, что будешь спать без задних ног. Но чтобы вот так… Это просто неприлично, дорогой. У меня неоднократно складывалось ощущение, что про меня забыли…

— Я помнил, неправда, — вяло отбивался Андрей. — Но эта дикая усталость была сильнее меня, прости. Я очень рад тебя видеть… Нет, чувствовать, потому что я тебя вообще не вижу…

Она стонала, заводилась, просила не делать резких движений — эта раскладушка так предательски скрипит, и весь учебный центр в курсе, а также американский спутник-шпион за облаками… Оба страшно соскучились. Долго не могли пересечься — то одной не было на базе, то другого. Ночная встреча выдалась бурной. Раскладушка стерпела.

— Все, насытилась… — наконец облегченно выдохнула Нина и откинула голову, продолжая машинально гладить его. — А ты еще ничего, Андрюша, мне сказали, что ты совсем никакой, еле ноги тащишь.

— Так ноги тут и ни при чем, — отшутился Раевский, — мы с тобой уже целый час лежим.

— Что у вас случилось, Андрюша? Вадим Гарин лежит в госпитале, про остальных — никакой информации, ходят слухи, что ваш район безжалостно бомбили. Места не могла себе найти — никто не говорит, что у вас происходит, делают загадочные лица и уверяют, что все будет хорошо. Когда «сорока на хвосте» — читай, Ирина Макаровна — принесла весть, что вы прибыли, у меня чуть ноги не отнялись. Ладно, думаю, еще увидимся, главное, что ты здесь. «Сорока» также сообщила, что вы неделю проведете в центре… Работой завалили, весь день не могла вырваться. Потом ты храпел, как дракон, а я, как полная дура, круги вокруг твоей хижины наматывала, людей смешила… Перед рассветом, знаешь ли, не выдержала, решилась на проникновение в чужое жилище… Завтра или послезавтра снова едем с Петром Аркадьевичем в Ангун — ты даже не представляешь, как не хочется… Так что у вас произошло, расскажешь?

— Это информация конфиденциальная, — уклончиво отозвался Андрей, — прости. Во-первых, ничего интересного, во‐вторых, тема засекречена.

— Серьезно? — удивилась Нина. — Засекречено и ничего интересного? Такого не бывает. Ладно, я даже знать не хочу, что с тобой приключилось. Стану нервничать, потеряю сон и аппетит… Ты, вообще, здоров? — Она насторожилась, приложила руку к его лбу: — Температуры вроде нет, но не могу избавиться от чувства, что с тобой что-то происходит.

— Устал, переспал, больше суток не ел… — Андрей тоже понимал, что в организме что-то не в порядке. Болезнь не спешила, пока еще думала, осматривалась. Но подозрительная тяжесть уже присутствовала, и в горле першило.

— Не вздумай разболеться, больным ты мне не нужен, — предупредила Нина и потянулась к нему: — Давай еще полежим, и я пойду. Впереди рабочий день, надо привести себя в порядок, а то я такая лахудра…

Впрочем, окончательно проснувшись, он неплохо себя чувствовал и решил воздержаться от прогулки к местным медицинским светилам. Учебный центр работал по расписанию. Местность, где находилось заведение, редко подвергалась ударам — о существовании объекта не знали даже многие лица из высшего вьетнамского командования. Андрей сидел на табуретке у входа, курил и задумчиво смотрел, как по аллее с деловым лицом приближается Никита Ханов. Тот был одет в рубашку и штаны песочного цвета, гладко выбрит, выглажен, помахивал кожаной папкой с государственными секретами, за спиной висела элегантная спортивная сумка. Обнаружив знакомую фигуру, Никита свернул с аллеи, обменялись рукопожатием.

— Хотел позднее зайти, но раз ты уже проснулся… Хорошо вам, бездельникам, а мы, как пчелки, ежедневно летаем…

— Да, я знаю, этот мир держится на ваших сильных плечах. Присядешь? — Андрей подтолкнул ногой вторую табуретку.

— Конечно. — Однокашник пристроился рядом, закурил. — Хороший денек, Андрюха… Синоптики уверяют, что адский зной уходит на запад, к нам с океана движется обычная жара. Зальет, конечно, но ничего, жить будем. Я действительно рад, что вы с Давыдовым вернулись невредимыми. Не смотри так удивленно, я все знаю. В разработку брать не стали, радуйся. Ваши задницы прикрыли генерал-майор Малашенко, полковник Бахметьев и… твой покорный слуга. Моему начальству не понравилась история с американским пилотом, которого вы великодушно отпустили. История с его бегством у вас из-под носа выглядит, мягко говоря, неправдоподобно. Возможно, так и было, не знаю, ты же все равно правду не скажешь? — Никита хитро глянул на Раевского. — Лично я тебя понимаю, твое руководство — тоже не дуболомы, но отношение к данному вопросу в некоторых специфических кругах… Бесплатный полезный совет, Андрюха. Почаще говори дураку: «Вы же умный человек, все понимаете». Ежу понятно, что задерживать сбитых летчиков — не ваша компетенция. И как он, нормальный парень? Поговорили по душам? Признайся, пожалел паршивца? — подмигнул Никита.

— Прекращай! — поморщился Андрей. — Мы с Давыдовым были не в том состоянии, чтобы повторять встречу на Эльбе. Прогнать его через джунгли все равно бы не смогли, а расстреливать… Извини, не убийцы.

— Не заводись, забыли, — отмахнулся Ханов. — Вам досталось и в ходе артналетов, и с этой диверсионной акцией. И повоевать пришлось.

— Мы свои жизни защищали, — проворчал Андрей. — Там знатная мясорубка была…

— Говорю же, забыли. Ваша группа точно должна об этом забыть. Получите медали, грамоты, денежные премии… и никому ни слова. — Никита вдруг резко сменил тему: — Мне уже доложили о приподнятом настроении твоей пассии.

— Никита, ты опять?

— Даже не думаю, приятель, свято верю в твои высокие моральные устои. Надеюсь, не разболтал ничего лишнего Нине Ивановне?

— Нет.

— О, ты стал мудрее… Рад, что произошла встреча двух любящих сердец. Но в скором времени вам опять предстоит разлука. Американские налеты будут продолжаться. План «Лайнбэкер» в действии. Пока войска ДРВ не отойдут с захваченных позиций в Южном Вьетнаме, все, что севернее 17-й параллели, будет подвергаться бомбежкам. Армия США получает новые образцы вооружения — их же надо где-то испытывать? А лучше всего это делать в реальных боевых условиях. Бомбы с эффектом объемного взрыва, бомбы с лазерным наведением… Я бы предпочел секс-бомбу, — рассмеялся Ханов.

— Что это?

— Забудь, так, вырвалось… Вьетнамскому командованию с его «Пасхальным наступлением», похоже, не повезло. Давят так, что придется его приостановить. И Киссинджер в Париже уже потирает алчные ладошки. Умный, кстати, мужик, жалко, что ярый антисоветчик и антикоммунист. Ладно, у наших друзей тоже хватает умных голов. Но с окончанием войны и торжеством социализма на всей территории Вьетнама придется повременить. Инфраструктуре ДРВ нанесен серьезный ущерб, и делегация на переговорах в Париже будет менять тактику. Так что повоюем еще, майор. На следующей неделе ждем прибытия десяти комплексов «Двина» и двух десятков наших специалистов. Ладно, некогда мне тут, дела ждут. — Никита затоптал ногой окурок. — Отдыхай, радуйся жизни, только сильно этим не увлекайся. Ты все рассказал о своих увлекательных приключениях в джунглях?

— Вроде все, — пожал плечами Андрей. — А если что-то не рассказал, ты же все равно додумаешь?

— Обязательно, — кивнул Ханов. — Но проблема в другом. Если додумаю я — это одно. Если кто-то другой — то большая разница. Ладно, не грузись, это моя профессиональная деформация. — Он поднялся, машинально похлопал по сумке, висящей на плече, отстегнул замок, подозрительно принюхался.

— Компот забродил? — усмехнулся Раевский.

— Нравится мне твое чувство юмора, приятель… — хохотнул Никита. — Бражкой не увлекаюсь, есть вещи куда приятнее. Но эти фрукты весьма подозрительные. Дареному коню, конечно, в зубы не смотрят… Ты, вообще, здоров? — смерил он майора испытующим взглядом.

— Ты уже десятый, кто об этом спрашивает.

— И что ты обычно отвечаешь?

— Здоров.

— Тогда безумно рад за тебя. Береги здоровье, Андрей, оно еще нам пригодится. Завтра, между прочим, субботник. Парково-хозяйственный день, все такое. Вьетнамские товарищи будут нам показывать, как надо наводить порядок на вверенной территории. А потом концерт силами нашей и их самодеятельности — танцы, песнопения, рассказы о героических буднях вьетнамского народа. Тут я, кстати, без иронии, людям есть что рассказать. Бывает, наслушаешься этих душещипательных историй…

— Ты понимаешь по-вьетнамски?

— Нет, это чересчур, — помотал головой Никита. — Я понимаю три языка: русский, английский и бюрократический. Этого достаточно. Все, что нам вещают со сцены и в кулуарах вьетнамские товарищи, транслируется через переводчиков, предварительно получив одобрение в отделе идеологии и пропаганды. Большинство этих историй правдивы — в стране такое происходит, что нет смысла что-то выдумывать…

Глава девятая

В канцелярии Группы СВС круглосуточно кипела работа — ожидалось прибытие новой партии вооружений и военных советников. К порту Хайфона приближался крупный транспортный конвой. Его сопровождали американские штурмовики, но занимались только запугиванием, в прямую конфронтацию с экипажами судов американцы не вступали. Многие грузы по-прежнему шли через Китай, ставший враждебным государством. Но контракты соблюдались, китайцы пропускали советские составы — хотя и случались инциденты. Продолжала работать тяжелая транспортная авиация. Нина Ивановна вырвалась из своего «порочного круга» только раз, добежала до жилой зоны, убедилась, что с ее мужчиной все в порядке, и припустила обратно. Группе майора Раевского предоставили несколько «отпускных» дней. Он мог сходить в город, побродить по улицам. Но большого удовольствия эти прогулки не доставляли. Многие дома были разрушены, практически не работали рынки и магазины — люди получали необходимые товары по карточкам. Патрули наводнили Ханой, многие районы были перекрыты. Покидать учебный центр не имело смысла. Офицеры слонялись без дела, играли в теннис и волейбол, посещали политинформации. Партийно-политическая работа проводилась даже в трудные дни, считалось, что именно она поднимает людям моральный дух и помогает справляться с трудностями. Андрей полдня сидел в ленинской комнате, писал письмо матери, перелистывал подшивку «Комсомольской правды» — единственной официальной газеты Советского Союза, где иногда попадались интересные статьи. Красный уголок и ленинскую комнату прилично оформили, здесь было уютно, циркулировал воздух. Со стены сосредоточенно и принципиально смотрело руководство Вооруженных сил Союза ССР, члены Политбюро ЦК КПСС, которых все приличные люди должны были помнить наизусть. Это же видные государственные деятели, руководящая и направляющая сила советского общества! Фамилии зазубрили, как молитвы: товарищи Косыгин, Подгорный, Полянский, Шелепин, Шелест, Мазуров, Гришин, Пельше, Кулаков, Кунаев, Воронов, Щербицкий…

В этот день действительно проводился коммунистический субботник. Вьетнамцы работали на благоустройстве территории, дружно таскали какие-то бревна, вывозили мусор. В отдалении гремела канонада, но в самом Ханое было спокойно. О подлете вражеских самолетов техническая и радиолокационная разведка сообщили бы заранее. В пять часов вечера начался концерт, по окончании которого предстоял просмотр «Свадьбы в Малиновке» и новые серии «Ну, погоди», от которого вьетнамцы просто балдели и хохотали, как подорванные. Концерт был подготовлен советскими военными совместно с работниками посольства. Пели песни под гитару, декламировали какие-то стихи, снова пели, а вьетнамцы подпевали — потому что знали эти песни наизусть. По окончании каждого номера разражались бурные и несмолкаемые аплодисменты, вьетнамцы скандировали «Дружба! Дружба!». Все улыбались, обнимались, атмосфера царила дружеская и непринужденная. На советских людей чуть не молились — даже рядовые бойцы получали свою толику уважения и признательности. Вьетнамские артисты исполняли на сцене зажигательные танцы, изображая сценку из жизни рядовых бойцов. Гомерический хохот вызвал американский «Фантом», представленный тремя участниками труппы. Один изображал крылья, другой — перепуганного пилота под рваным звездно-полосатым флагом, третий — изувеченный хвостовой стабилизатор, и это было на самом деле смешно. Впрочем, к концу представления стало скучно. Не считая «самолета», все представленные номера знали наизусть. Андрей тихо покинул «зрительный зал» на свежем воздухе, вышел на аллею, чтобы покурить. Здесь лучше дышалось, пряно пах цветущий кустарник, и зеленая стена заглушала звуки со сцены. Небо потемнело, высыпали звезды. Он не видел, как еще одна фигурка отделилась от зрительских мест, зашла с другой стороны, обогнула кустарник; он вздрогнул от неожиданности, когда его сзади обвили теплые руки. Резко обернулся и угодил под шквал жарких поцелуев. Прижал к себе женщину и почувствовал, как пылает ее тело под легким платьем. Нина Ивановна пользовалась популярностью в мужской среде, с ней флиртовали, за ней ухаживали, бывало, откровенно домогались — в том числе лица с положением, — но она не реагировала, отбивалась шутками и улыбками, а проявляла интерес только к Раевскому, остальных не воспринимала. «Полюбила тебя, майор, — как-то призналась в минуту откровения. — Не хотела, не ждала, боялась — и вот нате, случилось. И как теперь в этом жить? Одна радость, что ты неженатый…» Она не обманывала, что было, то было — что ей взять с этого майора в материальном плане? Гол как сокол, зарплата средняя, даже жилья в Союзе толком нет, не считая родительской квартиры в заснеженном Новосибирске…

— Ты прямо как «Фантом», — пошутил Андрей, отстраняясь. — Следила за мной, о женщина?

— Следила, — призналась Нина. — Но очень ненавязчиво, по всем правилам сыскного дела. Скоро вообще не сможешь от меня отбиться… Ты не рад?

— Я очень рад… Подожди, я даже сигарету не выбросил…

— Так выбрасывай, и пошли… — Она потянула его на примыкающую аллею — и вовремя, навстречу шли люди, смеялись.

— Ты уверена?

— Конечно, мой милый, мы с тобой лишние люди на этом празднике жизни — наизусть знаем все, что будет. А «Свадьба в Малиновке» мне никогда не нравилась и уже вызывает болезненную чувствительность — заумно говоря, идиосинкразию…

Она задыхалась от смеха, тянула его в глубь парковой зоны. За изгибом аллеи опять припали друг к другу, завелись. Лунные огоньки женских глаз загадочно мерцали в темноте. Со стороны сцены разразились овации, кричали и смеялись люди. Их опять вспугнули, и они бросились дальше. Потом свернули с тропы, протиснулись сквозь кустарник. На краю парка ютились бамбуковые хижины. Кроны развесистых деревьев закрыли небо. Между стволами были натянуты гамаки. Этим местечком в послеобеденное время пользовались вьетнамцы — прятались от палящего солнца. Сейчас здесь никого не было, и не удивительно — все ушли на концерт. Заниматься любовью в гамаке было еще труднее, чем на раскладушке, но разве существуют преграды для влюбленных? Они залезли в гамак, задыхаясь от смеха, сбросили одежду на землю. Засеки их в эту минуту руководство — последовали бы жесткие оргвыводы. И бесполезно объяснять, как хочется, когда нельзя!

А когда все кончилось, быстро оделись и, опять прижавшись друг к другу, перевели дыхание.

— Прости, не удержалась, — прошептала Нина. — Только не подумай, что я такая развратная…

— Что ты, никогда не подумаю. Совершенно нормальное поведение для нормального человека.

— Мне немножко стыдно… Какой пример мы подаем нашим целомудренным вьетнамским друзьям? Но это вынужденная мера, я сегодня не смогу к тебе прийти — в четыре утра мы должны быть готовы к поездке в Ангун и уже сидеть в автобусе. Это объясняется мерами безопасности, не я их придумала. Не волнуйся, нас будет сопровождать усиленный конвой. Поездка на трое суток, мне так жалко, милый…

Это действительно был нож под сердце. Где он будет через три дня? Опять разлука — нервничать, считать дни. У него командировка кончается под Новый год, у Нины — примерно тогда же. Она уедет в свою Пермь, он — в Свердловск. Может быть, дадут краткосрочный отпуск — слетает к родным на историческую родину. Все закончится, останется горечь, воспоминания…

— Ты никогда не задумывалась сменить фамилию? Есть у меня одна на примете, хорошо звучит, навевает ассоциации с победоносной войной 1812 года… Уверен, она тебе подойдет. — Он не узнал своего голоса и сам изумился, что такое сказал.

Нина застыла, перестала дышать, как-то даже съежилась. Потом пробормотала:

— Заметь, Раевский, я эту тему никогда не поднимала, и тебя за язык никто не тянул. Ты сам это сказал. Нет, я допускаю, что слова вырвались под впечатлением момента… А вот завтра, когда меня не будет рядом и ты будешь в здравом уме, вдали от соблазнов, подумай еще раз. Учти, то, что мы делаем сейчас, и семейная жизнь — это разные вещи, можно сказать, противоположные…

— Уж мне ли не знать, — проворчал Андрей. — Но ничего другого ты от меня не услышишь.

— Давай не будем спешить, хорошо? — обняла она его за плечи, закрыла глаза. — Звучит хорошо, не спорю, но впереди еще долгие восемь месяцев командировки…

«Значит, будем дни считать, — подумал Андрей. — Как солдат срочной службы — до дембеля…»

Пробиться в госпиталь к Вадиму Гарину удалось с третьей попытки. Помог вездесущий Никита Ханов, оказавшийся поблизости на «газике».

— Иди, навещай своего пострадавшего, — снисходительно разрешил он, когда утряс вопрос с неприступными медсестрами. — Я тебя подожду. Есть идея прошвырнуться на выставку достижений вьетнамской армии. Не век же тебе в хижине коротать, а твоя любовь до гроба все равно уехала.

Вадим сидел на кровати, как сыч, огрызался на медперсонал, а при виде командира сменил гнев на милость и позволил себе улыбнуться.

— Ты напомнил мне одного героя из нашего мультфильма… забыл, какого…

— Ежика в тумане?

— Нет, хуже. Это был злой и взъерошенный галчонок, который на всех крысился и разве что матом не ругался. Держи, боец! — Андрей выгрузил на тумбочку увесистый сверток. — Завтра наши придут, то же самое принесут.

— Что это? — Гарин подозрительно потянул носом.

— Это фрукты. Апельсины здесь не водятся, пришлось довольствоваться заменителем. Мангостины, логаны, манго, папайя, личи, рамбутан…

— Издеваешься, командир? Я таких слов никогда не слышал. Как я это есть буду?

— Не знаю, просто ешь. Надзиратели разрешили пронести, значит, ничего заразного.

— Про надзирателей — это ты в самую точку, — возбудился Вадим. — Если бы я знал, что здесь такой тюремный режим, то ни за что бы под пулю не полез. Слушай, командир, включи там свои связи, может, меня условно-досрочно освободят? Пулю извлекли, жить буду, какого черта им всем от меня надо? Здесь нет ни одной приличной медсестры, а врачам женского пола — далеко за сорок.

— А тебе молоденьких подавай? Довольствуйся тем, что есть. Не волнуйся, мы будем тебя помнить. Напрягись, Вадим, ты же офицер, а наш девиз — презирать трудности.

Раевский провел с больным минут пятнадцать, наотрез отказался рассказывать о своих «лесных» приключениях. Разве не достаточно, что они с Давыдовым живы? Потом в дверь пролезли остальные члены группы — они прорвались с боем, при этом Газарян продолжал вести «арьергардные бои», — и Андрей ретировался.

— Прокатимся? — предложил Никита Ханов, жестом приглашая в машину.

Этот парень мог беспрепятственно перемещаться по городу и ни перед кем не отчитывался. «Выставка достижений» северовьетнамской ПВО находилась на окраине города и работала каждый день. Сомнительно, что ее могла разбомбить американская авиация — даже если бы захотела. «Дважды не расстреливают», — объяснил Никита. На обширном пустыре была представлена вся «линейка» сбитой американской авиатехники, включая вертолеты, самолеты-заправщики, самолеты радиоэлектронной борьбы и разведки. Доставить сюда это благолепие было непросто, но оно того стоило. Денег за осмотр не брали, и здесь всегда было людно. Блуждали толпы любопытных. Выставка охранялась по периметру, незримо присутствовали сотрудники спецслужб в штатском. Здесь были представлены целые галереи искореженного металла, сбитой техники было много, выставка занимала несколько гектаров. Принадлежность летательных аппаратов сомнений не вызывала — звезды ВВС на фюзеляжах, узнаваемые очертания «Фантомов», палубных «Дугласов», «летающих крепостей» «В‐52». Присутствовали журналисты с загнивающего Запада, аккредитованные в Ханое, пишущая братия из стран Варшавского договора. Имелись даже «экскурсоводы», владеющие английским языком. Выставка впечатляла. Офицеры бродили по представленной экспозиции, разглядывали груды металла. От некоторых самолетов практически ничего не осталось, другие были вполне узнаваемы. Щелкали затворы фотоаппаратов, люди живо обсуждали выставку. «Гарри, ты уверен, что это американские самолеты? — интересовался у коллеги лысоватый обладатель англосаксонской внешности. — Тебе не кажется, что эти ушлые вьетнамцы водят за нос весь мир? Это могут быть советские самолеты, какие-то еще — нанесли на них американские эмблемы, опознавательные знаки…» — «Увы, дружище, такое не подделаешь, — уныло отзывался коллега. — Это самолеты ВВС США. Думаешь, вьетнамцы их сбивают? Ничего подобного — это работа русских». — «Боже правый, какая жестокость… — удрученно качал головой журналист. — Ведь в каждом из этих самолетов находились живые люди…»

— Красиво, согласись, дружище? — плотоядно улыбался Ханов. — У наших вьетнамских друзей есть вкус — выставка берет за живое. В принципе, если абстрагироваться, это произведения искусства, обладающие эстетической ценностью. Своеобразные арт-объекты, инсталляции. Знаком с тенденциями современного искусства? Абсурдные, взаимоисключающие вещи собирают в кучу, выставляют на обозрение, объявляют бесценными творениями и продают за невероятные деньги. На Западе это совершенно нормально — люди конкретно сходят с ума, целые состояния выбрасываются непонятно на что. Если бы вьетнамское правительство однажды начало продавать на Запад сбитые самолеты, оно бы баснословно обогатилось. А пока — только так…

— Пусть так и остается, — проворчал Андрей. — Искусство должно принадлежать народу.

— Это ты правильно сказал, — одобрительно кивнул Никита.

— Товарищ Ханов? Никита? — вдруг прозвучал за их спинами приятный женский голос. У его обладательницы был сильный акцент, и ударение в имени она сделала на последнем слоге. К Никите спешила улыбающаяся молодая женщина с короткой стрижкой, в застиранных американских джинсах и с фотоаппаратом на груди. За ней ковылял, как медвежонок, полноватый оператор с кинокамерой.

Никита словно споткнулся, смутился на пару мгновений, быстро глянув на спутника, но справился со слабостью, склеил дружелюбную улыбку:

— Товарищ Франческа, если не ошибаюсь? Познакомьтесь, Андрей Иванович, журналистка из братской Чехословакии Франческа Билякова. Мы несколько раз встречались на светских, так сказать, раутах…

— Да, вы очень интересный собеседник, Никита, с вами так приятно разговаривать… — Журналистка была весьма неплоха собой, у нее лукаво поблескивали глаза. Оператор притормозил, не стал приближаться. — Я все время забываю, где вы работаете, Никита? — щебетала чешка. — В торговом представительстве, в обществе советско-вьетнамской дружбы?

— И там тоже, моя дорогая Франческа, — любезно улыбнулся Ханов, испытывая некоторую неловкость оттого, что встреча была незапланированной. — Вы снова во Вьетнаме? Зачастили вы сюда, Франческа.

— А как же, Никита, граждане нашей страны должны быть в курсе, что происходит в это страшное время в этой героической стране. Если быть точной, я здесь уже в третий раз и не устаю поражаться. Это что-то невероятное…

Журналистка щебетала, несла какую-то чушь, но дурой она не была, внимательные глазки перебегали с Ханова на Раевского. Последний вызвал интерес, но Андрей мастерски сохранял отсутствующий вид. Советские граждане как-то не избалованы общением с иностранцами. Он отстраненно улыбался, переминался с ноги на ногу.

— Познакомьтесь, это один из наших технических советников, — представил Никита своего спутника. — Зовут Андрей. Гражданский специалист, так сказать, помогает вьетнамским товарищам осваивать сложные технические специальности.

Журналистка охотно подыграла, пожала руку — у нее была маленькая, теплая ладошка.

— Ой, как интересно… Позвольте взять у вас интервью, Андрей? Нам нечасто приходится сталкиваться с советскими специалистами… Это правда, что вам приходится участвовать в боевых действиях?

— Какая глупость, кто вам это сказал? — натянуто улыбнулся Раевский. — Увы, Франческа, все гораздо прозаичнее…

Ханов изображал глазами: мол, давай, так и быть, но не посрами великую страну и знай, что говоришь. А если беспокоит разрешение на интервью от специальных органов, то эти органы уже здесь…

Франческа тем временем завалила Андрея вопросами: «А как ваша фамилия? Ага, Нечаев, сейчас запишу, можно? А правда, что девяносто процентов сбитых самолетов — это работа именно советских специалистов? А чем занимаетесь именно вы — воюете в небе на «МиГ‐21», управляете зенитно-ракетным комплексом, командуете зенитными батареями? Товарищ Андрей может быть спокойным и откровенным — он имеет дело с порядочной журналисткой из социалистического лагеря, которая никогда не напишет ничего лишнего. Но так хочется узнать больше положенного!»

Интервью ей явно не понравилось, Андрей не сообщил никаких потрясающих сенсаций. Работа специалиста скучна и предсказуема — ремонт и обслуживание сложной военной техники, обучение школяров, из которых надо выковать достойных профессионалов. Жизнь — по распорядку, ничего увлекательного. В боевых действиях советские военные не участвуют, они здесь вообще не за этим, а персонаж русско-вьетнамского фольклора по имени «Ли Си Цин» — это всего лишь выдуманный персонаж…

От журналистки насилу отбились. На каверзные вопросы следовали дежурные ответы, и это переливание из пустого в порожнее стало утомлять. Никита проявлял нетерпение, выразительно поглядывал на часы. Напоследок Франческа одарила Андрея очаровательной улыбкой, вздохнула с затаенной жалостью. Уходя, она обернулась, выразительно состроила глазки.

— Не женщина, а живая граната, — облегченно вздохнул Ханов. — Ну, что я тебе скажу, Андрей Иванович… Как мужчина, ты ей понравился, как источник информации — решительно нет. И это хорошо.

— Граждане Чехословакии не имеют права знать, что происходит в дружеской стране?

— Об этом не имеют права знать даже граждане СССР, — отрезал Никита. — Вернее, имеют, но только то, что не противоречит нашим идеологическим установкам.

— Ты знаком с этой гражданкой?

— Вроде того, — смутился Никита. — Втирался, так сказать, в доверие. А это может принимать самые разнообразные формы, гм… Вот только не надо меня сейчас попрекать моей семьей, — вдруг рассердился он. — Это совсем другое.

— Даже и не думаю, — пожал плечами Андрей. — Приказы начальства — превыше всего, а безопасность государства куда важнее какой-то семьи.

— Язва же ты, Раевский… Это Европа, пойми, там все сложнее, чем кажется. Вроде социалистические республики, коммунисты у власти, народные государства, все такое. А все же гнильца присутствует и разъедает общество. Слышал о событиях так называемой «пражской весны» 68-го года, когда мы чуть не потеряли эту страну, и пришлось срочно вводить туда полмиллиона войск? Впрочем, о чем это я? Так, незначительный антикоммунистический мятеж… В общем, гайки закрутили, но не до конца. К этой журналистке надо относиться со всей осторожностью. Вроде своя, в совершенстве знает нашу идеологическую лексику, горой за социализм… а смутная, между прочим, фигура. Есть основания полагать, что она подрабатывает, сливая интересную информацию на Запад. Но это только подозрения. Не пойман — не вор. Вот черт! — Никита снова занервничал. — Видишь, к нам мужик направляется? Такой нудный, скользкий, приставучий… но, увы, в доску свой, считается одним из лучших в плеяде отечественной журналистики… Евгений Анатольевич! — расплылся он в лучезарной улыбке. — Сколько лет, сколько зим, вы снова с нами!

Опять были рукопожатия, дежурные, ничего не значащие фразы.

— Познакомьтесь, Андрей Иванович, это журналист «Красной звезды» Рощин Евгений Анатольевич — наше «золотое перо», так сказать, страстный обличитель американского империализма и их мелких прихвостней.

— Ну, вы и скажете, Никита Владимирович… — улыбнулся журналист. Понятие «личное пространство» для него, похоже, не существовало. — Рад, очень рад… Но я с претензией к вам, Никита Владимирович. Кто обещал устроить экскурсию по местам не столь отдаленным? Кто обещал, что обязательно ее проведет, как только разгребется с текучкой? Так и ношу в кармане допуск от своего руководства и даже разрешение от вашего руководства, а вы все отнекиваетесь и прячетесь. Нехорошо, Никита Владимирович…

— Совершенно забываю, мой друг, совершенно забываю… — Никита скорбно поджал губы. — Впрочем… вы сейчас свободны?

— Разумеется! — воскликнул журналист. — Ради такой поездки могу отложить остальные дела! Вы ведь на машине?

— Составишь компанию? — повернулся Ханов к Андрею. — Документы с собой? Одет вроде прилично…

— Не совсем понимаю, о чем речь, Никита.

— Поехали, узнаешь. Ничего не бойся, со мной не пропадешь. Есть у меня в этом заведении парочка знакомых со знанием английского языка…

Это была тюрьма, где содержались пленные американские летчики. Действовал режим секретности, но Никита был вхож и в эти круги. Происходящее интриговало. Рощин всю дорогу пребывал в возбуждении, рассказывал несмешные анекдоты, а когда въехали за бетонный забор и захлопнулись стальные ворота, как-то собрался, сосредоточился, подтянул к себе «Зенит» с широким профессиональным объективом.

— Вынужден огорчить, мой друг, — огорошил его Ханов. — Никакой съемки — здесь даже я бессилен. Сдайте аппаратуру на пункте пропуска и не вздумайте хитрить. Вы хотели встретиться с господином Купером, и эта возможность вам предоставляется. Я знаю, что у вас широкие полномочия, Евгений Анатольевич, вам многое позволяется у себя в редакции, но все же держите себя в руках, договорились? Нам ведь не нужны неприятности?

Ханова здесь знали, вьетнамская охрана беспрепятственно пропустила людей внутрь. Заведение располагалось на северной окраине Ханоя, имело несколько степеней защиты. Охраны явно больше, чем заключенных. В окрестностях — малоэтажные здания, пустыри, свалки, ни одного стратегического объекта, поэтому район не бомбили. Здание было бетонным, двухэтажным, имело несколько ответвлений от основного корпуса. Охранники с автоматами учтиво кивали, пропускали русских товарищей — их определяли уже по лицам. Запутанные полутемные коридоры, страшная духота. Рощина куда-то увел сотрудник в штатском, Никита с Андреем остались в коридоре.

— Кто такой Купер, Никита?

— Пилот «В‐52», сбит под Нгон Нфуеном несколько месяцев назад. Выжить удалось только ему, остальные погибли. Внизу Купера чуть не растерзали мирные жители, но солдаты спасли — у них выдержка лучше. Джесси Купер — нормальный парень, с ним поработали, теперь это идеальный образец для обличения распоясавшейся американской военщины. Парень словно на другой планете жил. Не помню, с чего началось, но к нему решили присмотреться. Под охраной привезли в район, который бомбила его эскадрилья, показали последствия, потом отвезли в ближайший морг — и еще кое-что показали. Почти все погибшие — гражданские. Купера это сильно впечатлило — он был уверен, что бомбит военные объекты. Сообщил, что будет сотрудничать, дабы искупить вину. Его содержат отдельно, чтобы свои не задушили. В общем, рассказал все, что знал, выдал ценную информацию, больше выжать нечего. Заявляет, что раскаялся, перековался и после освобождения из плена будет просить политического убежища в СССР. Поэтому с ним работают журналисты. От парня, кстати, будет толк — его будущие обличения гармонично лягут на антивоенную шумиху в Штатах. Фигурант, как говорят, перспективный…

— Политическое убежище, надо же… — недоверчиво пробормотал Андрей. — А такое бывает?

— Да чего в нашей жизни не бывает? Скоро выйдет серия репортажей о простом американском парне, у которого открылись глаза, и он понял, в каком обществе живет… Давай прогуляемся, время есть.

Они вышли во внутренний двор. Пространство было зарешечено — своеобразная «баскетбольная площадка» внутри двора. По периметру курсировала охрана с суровыми лицами. За решеткой томились человек двадцать — заключенных вывели на прогулку. Одежда превратилась в лохмотья, многие были в гражданском. Лица в большинстве — европейские, исхудавшие, серые, обросшие бородами. Люди слонялись в замкнутом пространстве, презрительно поглядывали на охрану. Несколько человек сидели на земле, беседовали. Седой мужчина с осунувшимся лицом кашлял в кулак. На офицеров, вышедших из здания, устремились неприязненные взгляды. Кто-то сплюнул. Другие смотрели оценивающе, с какой-то тайной надеждой.

— Да уж, не гостиница «Космос», — пробормотал Андрей.

— А иного не заслужили, — пожал плечами Ханов. — Ладно хоть не убили. Ты представляешь, сколько бед они натворили — и это без всякого преувеличения. Многие погибли, скончались от болезней, но остальные сидят, терпят, ждут, когда закончатся переговоры в Париже и их всех освободят. То, что ты видишь, еще приличные условия. Прогулки, крыша над головой, чем-то поят и кормят, почти не издеваются, могут врача пригласить, если очень надо. Основная же масса сидит в ямах — причем сидит годами, вот там действительно условия адские, болезни — пышным цветом. Многие с собой кончают… На эту тюрьму несколько раз совершались атаки, проникал американский спецназ, южновьетнамский — устраивали ночные нападения, чтобы освободить своих. Все атаки отбивались, а теперь охрану многократно усилили, так что даже корпус морской пехоты США не пройдет. Нынешний контингент — полторы сотни страдальцев. Публика сидит любопытная, есть и стойкие господа, поневоле зауважаешь, хоть и враг… Давай еще пройдемся.

Они вернулись в здание, спустились в подвал. Помещение почти не проветривалось. Несколько раз пришлось свернуть, погружаясь в клоаку. Конвоир смерил их пристальным взглядом, сдержанно кивнул и растворился в полумраке. Пленные жили в зарешеченных отсеках, спали на каких-то тюфяках. В подвале царил удушливый смрад, кто-то надрывно кашлял. Никита подвел Раевского к решетке. Внутри что-то заворочалось, поднялся истощенный мужчина среднего роста с немного квадратным лицом. Он был уже не юноша, порядком за тридцать, и выглядел ужасно. Кожа была серой, словно покрыта налетом тли, борода торчала клочьями. У мужчины дрожали ноги, он вцепился узловатыми пальцами в прутья решетки, всматривался мутными глазами. Освещение в этой части подвала было отвратительным.

— Это опять вы… — хрипло пробормотал узник. — Чертов КГБ…

— О, тебя и здесь знают, — подметил Андрей.

— Точно, — кивнул Никита. — Как писал поэт Есенин, «каждая задрипанная лошадь знает мою легкую походку». Здравствуйте, Джон, как вы, ничего?

— Я в порядке, разве не видно? — Сухие губы арестанта изобразили скорбную улыбку Пьеро. — Вы снова явились к Куперу? Больше ведь у вас нет никого? Купер — трус, слабак и предатель…

— Зато вы — образец стойкости и отваги, которому бесполезно доказывать, что убивать гражданских — плохо. Впрочем, — повернулся Ханов к Раевскому, — Маяковского он не читал, едва ли представляет, что такое хорошо, а что такое плохо. Кстати, познакомься, Андрюха, — боевой летчик Джон Маккейн, сбит над Ханоем в 67-м году и уже пять лет парится во вьетнамском плену. В яме он тоже сидел. Да где он только не сидел.

— Я не знаю, о чем вы говорите, — поморщился пленник. — Или ваш спутник не понимает язык международного общения? Ну что ж, ничего удивительного…

— Ярый нелюбитель коммунистических режимов и всего, что связано с русскими, — пояснил Ханов. — Кстати, представитель яркой трудовой династии. Дедушка и папа были адмиралами военно-морских сил США. Нынче его папа — главнокомандующий Тихоокеанским флотом США, а до этого был командующим военно-морскими силами США в Европе.

— Ничего себе, — хмыкнул Андрей.

— Впрочем, освободить сыночка из вьетнамской тюрьмы папуля не смог, да и вряд ли пытался. Это не из вытрезвителя отпрыска вытащить. Сидит на общих основаниях, на контакт не идет, посылает всех к едреней фене. На папочку мы никогда и не рассчитываем, сами всего добиваемся в жизни, верно, Джон? Кстати, почему бы вам однажды не стать сенатором? Уверен, из вас получится идеальный «ястреб» — вроде того же Киссинджера или Збигнева Бжезинского — автора глобальной стратегии антикоммунизма. Если досидите, конечно, до освобождения с вашим характером.

— Спасибо, я обдумаю ваше предложение, — проворчал узник.

— Что окончили, мистер Маккейн? — поинтересовался Андрей.

Арестант недовольно поморщился — такое количество знатоков английского не вмещалось в его теорию отсталой России — и с пафосом возвестил:

— Я окончил военно-морскую академию в Аннаполисе, штат Мэриленд.

— Но оценками не блистали, — усмехнулся Никита. — И по поведению был твердый «неуд». Любили гонять на гоночных автомобилях, спали со стриптизершами… О, не подумайте, Джон, я вас нисколько не осуждаю. Вы были участником нескольких авиационных аварий, в Испании ухитрились зацепить самолетом электрический провод. Потом в 65-м году, еще до Вьетнама, разбили самолет при посадке. А вы сорви-голова, Джон.

— У вас семья есть, мистер Маккейн? — спросил Андрей.

— Да, конечно, — помедлив, ответил Маккейн. — Я женился в 65-м, усыновил двух сыновей Келли от первого брака. Через год у нас родилась собственная дочь Сидни…

— Ты лучше поинтересуйся, что он творил во Вьетнаме, — хмыкнул Никита. Он говорил по-английски. — На войне с 65-го года, выражал недовольство ограничением списка целей, что нельзя бомбить советские транспорты, возмущался тем, что в ДРВ при участии СССР создана эффективная система ПВО и уже нельзя бомбить людей безнаказанно.

— Мы бомбили только военные объекты…

— Расскажите это вашей бабушке, Джон, она поверит. Вам всегда было плевать на жизни тех, кого вы бомбили. Вы чуть не погибли во время пожара на авианосце «Форрестол» — произошел непроизвольный пуск ракеты, и она ударила в ваш самолет. Успели сбежать? А остальные полторы сотни — не успели. Вас перевели на другой авианосец, вы стали совершать боевые вылеты. Бомбили Ханой, Хайфон. Сколько таких вылетов в вашем послужном списке? Ваши сослуживцы уверяют, что не меньше двадцати. Потом ваш штурмовик, слава богу, сбили, и упал господин Маккейн не куда-нибудь, а в центр Ханоя. И сбил его, кстати, ЗРК «СА‐75». Вы метко приземлились в озеро…

— Меня избили вьетнамские солдаты, — проворчал пленник. — Сломали обе руки и ногу.

— Не согласен, Джон. Свои конечности вы сломали самостоятельно, а уже потом вас избили. — Никита снова повернулся к Андрею и продолжил: — На допросе выяснилось, что он сын высокопоставленного папаши, и о его пленении объявили официально. Даже в больницу положили. В гости приходили французские журналисты, видные вьетнамские чиновники — ведь не каждый день с неба падают представители американской элиты. Потом наш Джон похудел, поседел, получил почетное прозвище «Белый торнадо», был переведен в лагерь для военнопленных, потом в одиночную камеру. Папочка уже командовал военно-морскими силами во Вьетнаме, был страшно зол…

— Меня избивали каждые два часа… — процедил Маккейн. — Уходили одни, приходили другие, выливали на меня ведро воды, чтобы привести в чувство… Я переболел дизентерией… Из-за переломов не мог поднимать свои руки… Меня пытались унизить: надзиратели заставляли кланяться, а когда я отказывался, били по голове…

— Но своего предела вы не достигли, это похвально. Вы отказывались предоставлять информацию военного характера, не хотели встречаться с американскими антивоенными активистами и с журналистами, сочувствующими Северному Вьетнаму…

— Мне с ними не о чем было разговаривать…

— Мы так и поняли. Вы напрасно, господин Маккейн, обвиняете вьетнамцев в жестокости. Они имеют на это право. Армия США уничтожила пять миллионов ни в чем не повинных людей, а вы остались живы и имеете реальный шанс через полгода выйти на свободу. Этого нет у убитых вами людей.

— Вы лжете… — проскрипел американец. — Лжете всему демократическому миру… Вы сами развязали эту войну, убивали ни в чем не повинных людей…

Он что-то продолжал шипеть в спину, когда они уходили, перенапрягся, стал надсадно кашлять.

— Такой вот экземпляр, — сказал Никита, когда они вышли на улицу и закурили. — Более ярого антикоммуниста и не представить. Но надо отдать ему должное — волю парню не сломили. Враг, но заслуживает уважения. Пытались выколотить из него военную информацию — сообщил, что готов сотрудничать, начал перечислять своих товарищей по эскадрилье, — а потом выяснили, что это список футболистов какой-то второсортной команды из его родного города. Юморист, однако… Не так давно Маккейну предложили свободу — в чисто пропагандистских целях, так он опять в позу: выйду, если освободите моих товарищей, попавших в плен раньше меня. На такое, понятно, пойти не могли, обрисовали ситуацию американскому представителю на парижских переговорах… Ну, и долго мы еще будем ждать этого Рощина? — Ханов вскинул руку с часами. — Ехать пора, что он возится?

Болезнь напала внезапно — вечером того же дня. Как долго она зрела! Врачи позднее объяснили, что организм сопротивлялся, зараза притаилась в кишечнике, не вызывая симптомов. А потом паразиты внедрились в ткань кишки, вызвав резкое воспаление. Сначала слабость, температура, затем ослепительная боль в животе — на грани потери сознания. Развилась лихорадка. Нина Ивановна, по счастью, оказалась рядом, умчалась звонить. Прибежали подчиненные, но какой с них толк? До госпиталя было двадцать минут езды, он как-то вытерпел. Военный медик на ощупь выявил увеличение печени, скорбно вздохнул: ну, все понятно. Амебная дизентерия — одна из популярных местных болезней. Одни переносят ее на ногах, другие подвергаются долгому и усиленному лечению. По майору Раевскому амебиоз ударил основательно. Фрукты немытые поел? Употребил инфицированную воду? Это уже не имело значения — ведь чувствовал, что после «прогулки» по джунглям с ним что-то не то… Он плохо помнил первые дни, стонал от боли, голова не работала. Краткие периоды ремиссии сменялись острыми вспышками. Врачи проводили интенсивное лечение — предотвратить появление язвы, некроза тканей. В тумане мелькали люди в белых халатах, склонялось дрожащее личико Нины, которая бежала к нему каждую свободную минуту, мялись у порога товарищи по группе, делали озадаченные и озабоченные лица…

Андрей плохо помнил, как бежали дни. Что-то происходило, часто стены вздрагивали от раскатов грома, в уши прорывался рев самолетных моторов. Нина приходила почти каждый день, сидела рядом, а когда ее пытались выгнать, поднимала крик. Дурная баба, переговаривались между собой санитары, лучше не связываться. Бойся, как говорится, козла спереди, лошадь сзади, а дурную бабу — со всех сторон. Позднее знающие люди сказали, что он провел в интересном состоянии без малого две недели, только потом начал приходить в себя. Болезнь истощила, он почти ничего не ел, не мог себя заставить. Регулярно поднималась температура, бросало в жар. В него кололи какие-то препараты с целым спектром побочных воздействий. Иногда хотелось на стенку лезть. «Изоляция и лечение — до полного клинического выздоровления, — объявили врачи. — Вы же не хотите других заразить?»

«Милый, меня в командировку отправляют, — расстроенным голосом сообщила Нина. — Это недалеко, на севере, там безопасно, но меня не будет несколько дней. Не могу иначе, меня просто выгонят с этой работы. Никуда не уходи, лечись до упора. Не переживай, скоро ты снова увидишь перед собой мое глубокое декольте…»

Болезнь проходила мучительно долго, всего измучила. Нина наконец вернулась из командировки, продолжала навещать. На фронте изменений не было, бомбежки продолжались, вьетнамская ПВО эффективно работали. У нормальных людей продолжалась жизнь, а он валялся, как бревно, и толком не мог даже встать! Однажды попробовал — и повалился, как куль, в руки подбежавшей медсестры дюжего сложения.

Излечения Андрей даже не почувствовал. Тело оставалось слабым, постоянно шатало, болела голова. Возвращаться на службу врачи запретили. Товарищи воевали где-то под Фанхоном, иногда он получал информацию, что все живы, а янки продолжают нести потери. «Не повезло вам, батенька, — сочувствовал лечащий врач. — Теперь проблемы с кишечником — ваша пожизненная беда. Но не скажу, что вы навсегда останетесь таким растением. Пора вас отправлять в Союз, нам нужны здоровые специалисты. Диспансерное наблюдение — в течение 12 месяцев. Медицинское наблюдение и лабораторное обследование — каждые три месяца, а также при появлении дисфункций кишечника. Вы же хотите однажды полностью излечиться?»

Раньше он сочувствовал таким людям, а теперь оказался в их числе. «Окончена твоя командировка, майор, — резюмировал полковник Бахметьев. — Что мы можем поделать? Даже к преподаванию в таком виде тебя никто не допустит, что уж говорить про боевые стрельбы. Ты наработал колоссальный опыт — увы, твою работу закончат другие. Завтра отдам приказ подготовить документы». — «Милый, уезжай, все хорошо, — жарко уговаривала Нина. — Долечись, продолжай службу в своей части. Я буду писать. К Новому году закончится командировка, мы обязательно встретимся. Жизнь не кончилась, вот увидишь, она только начинается…»

Андрей чувствовал себя как последний дезертир. Словно частичку себя оставил в душном Вьетнаме. Но оспаривать приказы в армии не принято. Рейс «Аэрофлота» доставил в столицу, оттуда местными авиалиниями — на Урал. «Вы еще не окрепли, — сообщил доктор в ведомственной поликлинике. — Я назначу курс лечения, а вы уж соблюдайте все предписания». Полное восстановление шло с трудом. В Союзе было жаркое лето, тоже мучила духота. Но постепенно здоровье приходило в норму, правда, болезнь оставила после себя какую-то опустошенность.

Раевский вернулся на службу в свой зенитно-ракетный полк. О времени, проведенном во Вьетнаме, особо не распространялся и вообще становился каким-то букой. О его болезни люди знали, никто не лез. После дежурств возвращался в съемную квартиру, делал уборку, что-то жарил, варил. Написал родителям, что вернулся из зарубежной командировки, все хорошо, но приехать пока не может — на службе аврал. Пару раз получил письмо от Газаряна: все отлично, солдат спит — служба идет. Приходилось читать между строк: воюем, командир, больше некому, а эти проклятые американцы вконец обнаглели! Он увлекся эпистолярным жанром. Писал своим подчиненным, писал Гарину в далекий Псков — того тоже турнули из тропиков, отправили долечиваться на родину. Нина отправляла письма дважды в неделю, и опять он всматривался, что там между строк. Грусть, тоска, работы непочатый край. А еще она, кажется, стерпелась с идеей поменять фамилию на более звучную…

Время остановилось, дни тянулись, как резиновые. Иногда болезнь напоминала о себе, мучила хандра. Возвращался в голые стены, слонялся из угла в угол, случалось, что прикладывался к бутылке. Однажды привел незнакомку — встретились в каком-то кафе. Наутро констатировал — не понравилось, принес массу извинений. Дама обиделась, что за дела — узнал поближе и послал подальше?

На дворе уже был октябрь. Однажды компетентные сослуживцы сообщили: американцы завершили операцию «Лайнбэкер», прекратили налеты и обстрелы. Северный Вьетнам облегченно вздохнул. Восстанавливалась инфраструктура, продолжались переговоры в Париже. И письма от товарищей и Нины стали как-то бодрее. Андрей тоже восстановился, проснулся интерес к жизни. Ждал прихода зимы, какого-то новогоднего чуда. Наступил декабрь, прошла половина месяца. Болезнь не напоминала о себе, и врачи удивленно восклицали: да вы практически здоровы, батенька…

Новые удары обрушились на Северный Вьетнам 18 декабря! Снова мирные переговоры зашли в тупик, а американские генералы не знали других способов разрешения политических споров. Начались ковровые зачистки крупных городов, гибли все без разбора. Об этой возмутительной акции сообщило даже государственное телевидение. Операцию назвали «Лайнбэкер‐2», и преследовала она ту же цель: сделать вьетнамцев сговорчивыми. Предложение поступило утром 19 декабря. Раевского вызвали в штаб. Заместитель начальника штаба 4-й армии ПВО с трудом сохранял спокойствие.

— Мы не можем приказывать, майор, — в связи с перенесенной вами болезнью. Решайте сами. Но если согласитесь вернуться во Вьетнам — будем признательны. Там снова лютые бомбардировки, и по волшебству они не прекратятся. Американцы с цепи сорвались — бросают в бой все, что у них есть. Самолеты идут сплошным потоком, Ханой и крупные города уничтожаются подчистую — и это, поверьте, не преувеличение. Система ПВО не справляется. Мы формируем команду из людей вроде вас — кто уже был в этом аду и набрался боевого опыта. Нужны грамотные специалисты, способные сдержать натиск. Наших людей во Вьетнаме немного, местным кадрам не хватает умения… Командировка кратковременная — пока не утихнет новый виток напряженности. Вам нужно время все обдумать?

— Уверен, что нет, товарищ полковник, — вытянулся в стойке Андрей. Словно свежим воздухом подуло. — Куда и к какому часу я должен прибыть?

Глава десятая

Это был самый мощный удар по Вьетнаму за всю историю войны. На Ханой и другие центры, подконтрольные правительству ДРВ, обрушились тысячи тонн смертоносного металла. Американцы несли тяжелые потери в борьбе против Национального фронта освобождения Южного Вьетнама. Президент Никсон рвался ускорить исход войны. Наступал предел прочности Вашингтона. На Никсона давили — требовали вернуть домой американские войска. Только невозвратные потери в американской армии превышали 50 тысяч человек. Переговоры же в Париже снова буксовали. Делегация коммунистического правительства не желала идти на уступки в вопросе обмена пленными. Отношения Генри Киссинджера и правительства на юге были напряженными. Давили генералы, и Никсон решил одним ударом разрубить узел. Вечером 18 декабря в небе над Ханоем появились 130 стратегических бомбардировщиков…

Налет был ужасен. «В‐52» проводили ковровые бомбардировки, уничтожая все живое. От жилых домов оставались груды развалин, а иногда — страшные дыры в земле. Постоянно выли сирены, мирные жители разбегались по укрытиям.

Вместе с Раевским чартерным рейсом «Аэрофлота» прибыла группа офицеров из тридцати человек. На аэродромном поле людей распределили по автобусам, повезли в разные стороны света. В свой учебный центр Андрей не попал, угодил на перевалочную базу в здании разрушенного цеха. По небу плыли хмурые тучи, ветер приносил отзвуки разрывов. Паники не было, народ действовал грамотно и слаженно.

— Рад видеть тебя, майор, — энергично пожал ему руку полковник Бахметьев — он практически не изменился за эти месяцы, только все больше напоминал обугленное дерево. — А ты похудел, бледным каким-то стал… Ладно, без лирики. Обстановку уже знаешь — в самолете просветили. Твой комплекс — в центре Ханоя, там твои ребята, подразделением временно командует Давыдов. Но если ты перехватишь у него бразды правления, он возражать не будет. Твоя задача — держать вот этот район… — Полковник обвел карандашом на карте значительную часть городского центра. — Боеприпасы будут подвозить регулярно — насчет этого не беспокойся. Вижу, что дергаешься, хочешь о чем-то спросить… В порядке твоя Нина Ивановна, не переживай, и даже в курсе, что ты должен прибыть. В районе учебного центра упали несколько бомб, и приняли решение закрыть школу, а весь персонал вывезти в безопасное место. Это временное явление. В условиях постоянных налетов вести учебный процесс, сам понимаешь, нереально. Вот отгремят эти страсти… Женщин вывезли за город, в тихое место — сейчас их канцелярия никому не нужна…

— Спасибо, товарищ полковник, — с чувством поблагодарил Андрей. — Прямо камень с души. Сильно лютуют американцы?

— Озверели черти, — усмехнулся полковник, — решили истратить все боеприпасы, накопленные в регионе. Бомбежки начались позавчера, 18 декабря. Разведка, слава богу, работает. Двумя днями ранее командование ПВО и ВВС получило предупреждение о возможности нанесения удара. На следующий день узнали время удара. Так что сюрприза не получилось. Командующий ПВО, старший полковник Ле Ван Чи, собрал командиров частей и поставил задачу: зенитно-ракетным частям и зенитной артиллерии — уничтожать ударные «В‐52». Истребительная авиация — на втором плане, будет действовать только дежурными силами и за пределами Ханоя. Так что наших самолетов ты увидишь немного, можешь стрелять по всему, что летает. Тебя отвезут на место. Удачи, майор, и с наступающим тебя. Такие вот у нас в этом году Святки…

— Ну все, командир, занимай должность бога, — щедро разрешил Саня Давыдов, когда улеглось возбуждение от встречи. — Мне эта должность — как корове седло. Дико рады тебя видеть, надеюсь, что и ты нас… Представляешь, какую заподляну нам американцы подсунули. Мы уже домой собирались, вещи паковали, сувениры родным и знакомым купили, и вдруг эта буча, будь она неладна…

Скалились Серега Романчук и Армен Газарян — возмужали за эти месяцы, стали черными, как сажа. Настороженно посматривали на «новую метлу» незнакомые офицеры — старший лейтенант Агашкин и капитан Бондарь, оба из Подмосковья, два месяца во Вьетнаме, уже въехали во все фишки, хотя и вряд ли были сильно обстреляны — ведь бомбежек с октября практически не было! Рядовой состав сменился, командовал военнослужащими срочной службы невысокий мускулистый сержант Бузовой, похожий на боксера. Давыдов лаконично рапортовал: небо сканируется постоянно, вьетнамцы с этим легко справляются, но, когда требуются боевые пуски, места операторов занимают советские специалисты. Первый налет отразили позавчера — о нем предупредили заранее, и комплекс успел развернуться. Вернее, не отразили, а немного попугали: сбили один «111» и повредили «В‐52», который развернулся, не отбомбившись, и сгинул во мраке. Остальная армада завалила Ханой бомбами — янки шли, невзирая на потери. В районе еще несколько ЗРК — работают на удалении в полтора километра, сбили несколько самолетов. Потом была ночь, насыщенная событиями, потом был день, не уступающий ночи…

— Бывает, что обманывают наши радары, — посетовал Давыдов, — так как подкрадываются на малой высоте. Но это не самое страшное, от таких ударов ущерб незначителен. Налетают штурмовики, сбрасывают по паре бомб и уходят, пока их не подбили. Ночью же идут «В‐52», вот это страшно, командир… Снижаются, вываливают бомбы — и айда к себе домой. Двух прошедшей ночью ликвидировали, упали где-то за городом. «В‐52» — это сила. Заслон им не поставишь, можно лишь пощипать, чтобы особо не наглели…

Защитой неба занималось Управление ПВО Северного Вьетнама, состоящее из четырех частей: Управление ВВС, зенитной ПВО, ракетное и радарное управления. Работа не прекращалась ни днем ни ночью. Пилоты истребителей и перехватчиков были недостаточно подготовлены, советских летчиков тоже не хватало, поэтому вся тяжесть борьбы ложилась на плечи ракетных полков ПВО. Штаб управления ПВО находился в пещере близ Ханоя. Она была напичкана современной аппаратурой, и специалисты могли видеть целостную картину воздушного сражения. В регионах располагались собственные штабы ПВО, выявляли и отслеживали отдельные цели. Вся страна была покрыта сетью радаров — в основном «Лена» и «Енисей», работающие на дальности 200 километров. Пусковые установки ракетного комплекса располагались в парковой низине — близ оживленной центральной улицы Пхам Тхиен, где до войны процветали торговля и деловая активность. Улица была застроена нарядными зданиями с зауженными фасадами, здесь было много жителей, и большинство по-прежнему оставалось в районе — им было некуда уйти. Стартовые позиции тщательно замаскировали, под мощными развесистыми деревьями грудились транспортно-заряжающие машины. Развернуться здесь было сложно, но народ справлялся.

Под вечер небо затихло, Раевский обошел позиции, пользуясь передышкой. Волнение теснилось в груди — он снова был в деле, снова взвалил на себя ответственность! Все болячки остались в прошлом, он был собран и деловит. На окраине парковой зоны находились подземные склады, специальные подъемники опускали в ямы ракеты «СА‐2». Американцы называли их «телеграфными столбами» и в чем-то были правы. Но ракеты обладали эффективными управляющими поверхностями и являлись нешуточной угрозой. «СА‐2» доставлялись к месту запуска в цилиндрических контейнерах — «сигарах». Иногда их собирали на месте, если позволяло время, условия и имелся квалифицированный персонал. Специалисты проверяли электронные системы ракет, блоки наведения на цель, несущие плоскости. Здесь же проводилась заправка. Вне «сигар» снаряды могли находиться ограниченное время — 40 дней в условиях вьетнамского климата. Но складывалось ощущение, что в текущем месяце это будет не актуально…

Ночь еще не стартовала, был поздний вечер, когда в воздушное пространство страны вошла целая армада. Часть самолетов приближалась с юга, еще несколько десятков поднялись с палуб авианосцев 7-го флота в Тонкинском заливе. По линиям связи прошла тревога. С аэродромов в разных частях страны поднимались перехватчики, раскалились радарные установки. Это была показательно-устрашающая атака. Первой группой, опережая ударные звенья, шли «Фантомы» — с задачей постановки пассивных помех и блокирования аэродромов. Они опережали основные силы на 15 минут и занимали высоты от 6 до 7 километров. За ними шли «F‐105» — для выявления и подавления средств ПВО. На вооружении — противорадиолокационные снаряды «Шрайк», «Стандартные АРМ», высота — 3–4 км. Следом — снова «Фантомы», они прикрывали ударные группы на высоте 8–9 км. Следом — основная сила, стратегические бомбардировщики «В‐52», под завязку набитые бомбами. Они занимали высоту свыше 10 тысяч метров и представляли основную угрозу. Приборы ЗРК работали на полную мощность, раскалилась кабина, обжигали пальцы кнопки и тумблеры. Нечем было дышать, пот шел градом. В какой-то момент Андрей поймал себя на мысли: как же ему этого, черт возьми, не хватало!

— Я их вижу, командир! — горячился Газарян. — Это мелочи, что-то вроде «Фантомов»! Ну что, погнали наши городских?! Заставим попотеть американских чертей?

Дальше следовала непереводимая игра слов — технические термины, помноженные на выразительный и беспощадный русский язык. «Придержи коней! — кричал Раевский. — У нас приказ — работать только по «В‐52»! По вспомогательным группам пусть соседи работают!»

Такой приказ действительно прошел — и он имел все резоны. Отстреляться по незначительным мишеням, и что потом делать — когда налетят «пятьдесят вторые», а ракетам требуется полчаса для перегрузки на пусковые установки? Комплекс действовал на 60 миль, и соседние подразделения открыли огонь, координируя связь между собой. Небо покрылось разрывами, рев моторов терзал уши. Южные окраины уже подверглись бомбовым ударам. «Фантомы» и «F‐105» заходили на цели, сбрасывали груз. В небо взмывали снопы пламени, картина сражения озарялась ярким светом. Система ПВО не была на сто процентов эффективной, большинство самолетов прорывалось. После запуска у ракеты «СА‐2» включался ускоритель, он работал шесть секунд, и в эти мгновения ракету могли обнаружить визуально — яркое пятно на фоне темной земли. Факел запуска угасал, ракета сбрасывала ускоритель, после чего включался основной двигатель — и в последующие двадцать секунд разгонял снаряд до нужной скорости…

Самолеты шли волнами. Первую волну рассеяли, но часть машин прошла заслон, отбомбилась. Основной удар пришелся по ложному аэродрому, досталось и настоящим, но основная масса истребителей с них уже перебазировалась. Потом вторая волна, третья… Небо над Ханоем переливалось, как новогодняя елка, грохот стоял, как в сталелитейном цехе. Вот сорвалась с неба «комета», по наклонной устремилась вниз, волоча за собой огненный след. Самолет упал за городом, взрыв не слышали, но персонал реагировал бурно. Вьетнамцы подпрыгивали, грозили кулаками небу. Вот рухнула вторая «комета», за ней третья, четвертая… Вспышки с земли следовали бесперебойно, и часть ракет (примерно треть) попадала в цель. Только в районе Ханоя располагалось не меньше двадцати ЗРК и несколько десятков зенитных батарей. Последние били без остановки, расцвечивая небо, и все же основную роль в происходящем играли ракетные комплексы. За прошедшие годы советские специалисты внедрили новую технику сканирования. Один из лучей, который не участвовал непосредственно в сканировании, использовался для подсветки цели, а отраженный сигнал принимался сканирующей антенной, не излучающей энергии. Методика была остроумной и оказалась очень эффективной — американцы постоянно ловились на этот номер…

Свистопляска в небе продолжалась четверть часа — в ней участвовали далеко не все комплексы, готовые к бою. Резервные подразделения ждали сигнала. Подходили ударные группы — самые опасные, нагоняющие ужас. Мишени появлялись на экранах радаров. Все уже давно поняли, что техническое превосходство американцев не абсолютно, их можно и нужно сбивать в любое время суток и при любых погодных условиях. А вот теперь погнали городских! Бомбардировщики приблизились к городу, когда по ним открыли огонь сразу несколько комплексов. Ракеты выпускались с шестисекундным интервалом. Техника постоянно усовершенствовалась, дорабатывалась. Комплекс «СА‐75» использовал две антенны, работающие на разных частотах. Одна антенна определяла высоту цели, другая — ее азимут. Данные с радара обрабатывались, определялась точная позиция самолета, вектор движения. Офицеры ПВО определяли точку перехвата противника — комплекс мог отслеживать до шести целей одновременно…

Одной из «крепостей» ракета попала в двигатель. Самолет устремился вниз, вращаясь в воздухе. Второй получил повреждение в брюхе, резко ушел с маршрута, и пилот стал энергично бороться за живучесть машины. «Это мы его подбили!» — ликовал Газарян. Часть бомбардировщиков прорвалась в город, самолеты резко снижались. Подразделения ЗРК продолжали вести плотный огонь. Еще одна мишень попала в расставленную ловушку, ее вели до середины экрана, потом последовала команда «Пуск». Радар отслеживал положение снаряда и цели — транспондер включался через шесть секунд после пуска. Связь ракеты и РЛС поддерживал информационный конус. Если ракета выходила из зоны слежения радиолокатора, то она становилась неуправляемой. Американцы знали про эту особенность ЗРК и использовали специальное устройство РЭБ в подвесном контейнере — оно глушило транспондер и срывало режим обратной связи. Но и с этой напастью научились остроумно справляться. Маршруты подлета были известны, на пути следования самолетов расставляли электронные ловушки — исключительно для «В‐52». Обычные передатчики имитировали присутствие РЛС — они включались при подлете бомбардировщиков, и пилотам приходилось выпускать антирадиолокационные ракеты. Обман работал идеально, и очень часто американцы подлетали к объектам, уже истратив запас ракет. Сегодня было именно так — у пилотов остались только бомбы! Вторая ракета из двух пущенных попала в цель — отметка пропала с экрана! Но самолеты уже были здесь, распахнулись бомбовые люки, кубарем валились смертоносные болванки. Вереница мощных взрывов сотрясла город, в десятках мест вспыхнули пожары. По радио истерично сообщали, что точным попаданием уничтожена зенитная батарея в правительственном квартале. На улице Пхам Тхиен, которую прикрывал ЗРК Раевского, творилось что-то ужасное. Многие здания перестали существовать, местность озаряли пожары. Еще один пуск — мимо. Самолеты можно было видеть невооруженным глазом. Тяжелые махины выныривали из-под облаков, приближались словно гигантские птицы. За ними катилась волна огня и дыма. Несколько бомб упали на краю стартовых позиций, не причинив вреда. Еще одна — в гуще парковой зоны, где не было компонентов ЗРК. Последняя ракета попала точно в цель, бомбардировщик закачался словно на воздушной горке. У экипажа было время покинуть самолет — пусковые установки были пусты, и люди высыпали из кабин.

На улице Пхам Тхиен бушевали пожары, надрывались пожарные сирены. Часть бомбардировщиков ушла на северные окраины, и теперь ударам подверглись отдаленные районы. С неба падал, кувыркаясь, горящий факел — только что подбитый «В‐52», и казалось, что он падает прямо на позиции ЗРК! Иллюзия была потрясающей — еще мгновение, и накроет. Андрей застыл, как и все остальные, сердце бешено стучало. Факел приближался, от него отваливались горящие элементы. Наконец он упал метрах в четырехстах от улицы Пхам Тхиен и парковой зоны. Дрогнула земля, огненный шар взметнулся в небо, и еще долго невозможно было вытрясти звон из ушей.

— Ну, полный бак, командир… — облегченно выдохнул Газарян, когда вернулась способность складывать слова в предложения.

Налет продолжался еще минут десять, потом уцелевшие бомбардировщики стали разворачиваться. Город горел, на развалинах дружно работали люди — все от мала до велика знали, что они должны делать (если выживут). Рычали ТЗМ, подъезжая к пусковым установкам. Полчаса на перезарядку — успели уложиться. Испарина градом текла с людей. Гоготали военнослужащие срочной службы — кто-то рассказывал анекдот: «В отсеке атомной подводной лодки: «Кто бросил валенок на пульт управления?!» В ответ — тишина. «Кто бросил валенок на пульт управления?!» Снова тишина. «Мужики, да хрен с ней, с Австралией! Но какая-то дисциплина должна быть? Кто бросил валенок на пульт управления?!»

Через полчаса ракетный комплекс был готов к отражению новой атаки. В городе продолжали выть сирены. На Пхам Тхиен потушили пожары, пространство затянула едкая вонь. Робко улыбались офицеры Агашкин и Бондарь. С боевым крещением, что ли? Никто не подвел, все вели себя достойно.

Через какое-то время в небе снова творилось черт-те что. «Дугласы» шли с моря — бомбить береговые позиции. Вспышки рвущихся зенитных снарядов расцвечивали небо, метались всполохи. Позиции армии ДРВ обрабатывались тщательно и методично. Отбомбившиеся звенья сменялись новыми. Из штаба последовал приказ — поддержать огнем береговые части! 60 километров — нормальное расстояние для «Двины». Комплекс работал залпами по две ракеты, захватывая и ведя мишени. Как минимум одна попала в цель. Связи между ракетами и РЛС не прерывались, вычислительная машина обрабатывала расстояние и генерировала ракете команды по корректировке курса. Подобная «автоматика» срабатывала не всегда — американцы применяли глушение дальнего радиуса действия при помощи самолета «ЕВ‐66», который явно присутствовал в тени «Дугласов». И все же потери у янки были, причем немалые…

Всю ночь операторы провели в напряжении. Радары ощупывали небо. На земле творился ад — тушили пожары, вывозили тела погибших и раненых. К утру Андрей едва стоял на ногах. Старые болячки напомнили о себе, его качало, как былинку. «Командир, ну и какого лешего ты приперся в этот Вьетнам? — возмущался Давыдов. — Ты же на ногах не стоишь! А ну, мужики, двести грамм наркомовских ему!» Алкоголь в подобных ситуациях не приветствовался. Кофе — еще куда ни шло. Он пил терпкий напиток, в котором плавали непережаренные зерна, чувствовал, как открываются глаза.

На рассвете снова налет — звено бомбардировщиков утюжило казармы и склады на западе Ханоя. ЗРК сбил одну машину, еще одной нанес повреждения. Запасов ракет в Ханое скопилось предостаточно, дефицита не было. «Это сыр у нас в дефиците, — бормотал Романчук, — а также мясо, колбаса всякая… а ракеты — вовсе нет, их как грязи…» Утром удалось поспать два часа — в гамаке на дереве. А когда на улице снова стали рваться бомбы, он свалился на землю, скачками помчался в кабину, заполошно крича, почему его не разбудили? «Сами спали», — пошутил Газарян, за что едва не получил по кумполу. Начинался новый день, и вновь разверзся ад…

Американцы несли серьезные потери, но упорно лезли, как будто им тут медом намазали! Что двигало этими парнями, Андрей до сих пор не понимал. Ведь явно дело не правое, должны догадываться, что творят. Верят своей пропаганде, что несут освобождение, свет и демократию? В течение дня удалось прикорнуть часок, потом опять в кабину. Хлестал дождь, потом разбежались тучи, и над всем Вьетнамом было безоблачное небо. «F‐105» на подлете сменили боевой порядок, подходили вереницей, смещаясь во фланги. Снова в небе шмелями носились ракеты, многие попадали в цель. 100 кг взрывчатого вещества в носовой части — убедительный повод, чтобы проделать хотя бы дырку в фюзеляже. Три ракеты по целям, одна — «счастливая». Потом стрельба вдогонку — и еще одну машину удалось подбить…

Время перестало иметь значение. За безумным днем наступила безумная ночь, потом опять день, когда в течение нескольких часов хлестал ливень, и казалось, что пусковые позиции сейчас поплывут. Кофе не спасал, приходилось совершать пробежки вокруг РЛС. Одна из этих тренировок закончилась для Андрея плачевно — долго кашлял, привалившись к раскаленной стенке. Видимо, правду говорят: спорт вреден.

Четыре дня пролетели как один. Скудная еда из картонных коробок, кофе ведрами, сон урывками. Мылись каждый день — под боком протекала мутная речушка, спускались к ней, ныряли, яростно оттирались, стараясь не наглотаться воды, кишащей бактериями. Газарян куском мела рисовал звезды на кабине СНР — вроде бы шесть самолетов сбили (но это не точно). Ворчал Давыдов: нечего тут портить казенное имущество, держи в голове свои цифры, это несложно! От нечеловеческой усталости набрасывались галлюцинации. Молодой Агашкин смущенно признался, что видел тысячи жуков, атакующих его, когда сидел за пультом. Твари ползали по экрану радара, по антеннам, простирали свои клешни, похожие на ковши экскаваторов. Бондарю мерещилась обнаженная женщина с непристойными предложениями, при этом меньше всего она напоминала любимую жену, наряжающую елку в Зеленограде. Давыдову чудились злобные южновьетнамские диверсанты — и он постоянно хлопал себя по плечам и коленям. «Клиника, в общем, — обескураженно заявил Газарян. — Но ничего, на пару атак нас еще хватит».

А 25 декабря бомбардировки вдруг прекратились. Абсолютно. Небо было чистым, тревожных сигналов не поступало. «Одумались, что ли?» — недоуменно переглядывались офицеры.

— Рождественские каникулы, — хмыкнул Газарян. — Отпразднуют и снова возьмутся.

— Это как? — не понял Давыдов.

— Рождество у католиков и протестантов, — объяснил Армен. — Считается великим религиозным праздником. У нас, формально православных, оно позднее — 7 января.

— Христос, что ли, воскрес? — предположил Давыдов.

— Сам ты воскрес. Какая же ты тьма невежественная, Саня, — посетовал «образованный» в ряде вопросов Армен. — Христос воскрес — это Пасха, весной. А сегодня он родился, улавливаешь разницу между «воскрес» и «родился»?

— По правде, не совсем, — признался Давыдов, — не силен я в этих заморочках. А ты откуда про это знаешь?

— Дед у меня был настоятелем прихода в храме под Ереваном. Батюшкой, короче говоря, работал, ну и меня в детстве необразованного просвещал…

— Так что же ты в ракетчики подался, а не в попы? — засмеялся Андрей.

— А какая разница? — не растерялся Газарян. — Смежные профессии. Дед работал по небу, и я… по небу. Давайте сменим тему, товарищ майор. Не будем гневить Бога — так, на всякий случай…

Вьетнамская сторона воспользовалась передышкой, перегруппировала силы. В район прибывали дополнительные зенитные комплексы, солдаты вспомогательных частей оборудовали позиции. Поврежденные ЗРК заменялись новыми. Усилилась группировка истребителей-перехватчиков. И когда на следующий день американцы ринулись в атаку, их поджидал серьезный отпор. Но это были самые тяжелые сутки. Волны бомбардировщиков шли одна за другой, казалось, что противник решил стереть Северный Вьетнам с лица земли. Пожары бушевали повсеместно, улица Пхам Тхиен превратилась в сплошные развалины. Офицеры и рядовой состав трудились не покладая рук. Про сон забыли. В головах было пусто. Это ничего, лишь бы навыки работали, да в руках оставалась небольшая чувствительность…

Ночь на 27 декабря выдалась поистине адской. В воздушное пространство над Ханоем вошло не меньше ста тяжелых бомбардировщиков. Ничего подобного не было со времен Второй мировой войны! Оборона держалась, вели огонь зенитки, ракетные комплексы. Поднимались в небо эскадрильи перехватчиков. То здесь, то там вспыхивали ожесточенные воздушные бои. Падали «МиГи», падали американские самолеты прикрытия. Андрей своими глазами видел один таран. Кончились боеприпасы, и бесстрашный вьетнамский пилот решил пожертвовать своей жизнью, атаковал с тыла «летающую крепость». Он, в принципе, достиг намеченного, но попал под огонь пулемета из «В‐52». Пострадала хвостовая часть бомбардировщика, самолету пришлось уходить, меняя курс. Падал почти отвесно подбитый «МиГ», отчаянный летчик не успел выпрыгнуть…

Еще один бомбардировщик свалился на город — практически в центр главной площади. Брызнуло фонтаном горящее топливо, занялся жилой дом. Самолеты прорвались через кордоны ПВО, но даже над городом их продолжали сбивать. За полчаса американцы безвозвратно повредили несколько ЗРК, перепахали пару аэродромов, включая один гражданский. Тяжелые бомбы пробили бетонную защиту подземного нефтехранилища, и вспыхнул гигантский костер. Несколько зенитных батарей были разнесены в пух и перья. Но система ПВО продолжала отражать нападение. Глаза слезились, отметки плясали на экране. Захватить цель было то же самое, что вытащить из реки десятикилограммовую щуку. Из шести ракет в последнем бою половина попала в цель! Два попадания пришлись на «Фантомы», один — на «В‐52». Тут прибежал рядовой в стоптанных шлепанцах и сообщил прескверное известие: в хранилище — голяк! Нечем больше отстреливаться! Вчера ночью ничего не подвозили, потому что был пожар на ракетном арсенале. Две последние ракеты — и ни в чем себе не отказывайте, товарищ майор! Их заряжали, не дожидаясь окончания налета, что было нарушением инструкции, но обстановка того требовала. Снова подходили самолеты — они не кончались. Руки тряслись, Газарян перехватил управление, вел мишень. Пуск! Промазал! Через шесть секунд — снова пуск! Двадцать секунд в полете, ракета несколько раз меняла траекторию — и все же поразила истребитель-бомбардировщик, уже начавший снижение. «Гол! — возликовал Газарян. — Товарищ майор, мы им забили!»

Он плохо помнил, что было дальше. Оставаться в кабинах не имело смысла. Люди разбегались по укрытиям. На правом фланге гремели взрывы. Похоже, бомба повредила крайнюю установку. Развалилось здание на другой стороне парковой зоны — там находился госпиталь. Больных давно эвакуировали, но в здании все равно находились люди. Поблизости не было ни спасателей, ни пожарных, и к зданию по команде старших устремилась часть обслуги.

Снова гремели взрывы — похоже, разнесло еще одну пусковую установку. Противный рев вгрызался в уши — он нарастал, делался невыносимым. Штурмовик спустился по пологой траектории, и уже включился крупнокалиберный пулемет.

— Уходим, мужики! — крикнул Андрей, собирая своих людей. — Все в овраг, он здесь, за кабиной!

— Как уходим? — опешил Бондарь. У парня, видимо, уши заложило, он ничего не слышал.

— Как можно смелее… — толкнул парня в спину майор. Дошло, наконец, выбило затычки из ушей! — Противник выявил позиции подразделения и сейчас сровняет их с землей!

Народ брызнул во все стороны, а пули крупного калибра уже сбивали ветки с деревьев, лохматили пальмовую листву. Упал Агашкин. Андрей схватил его за шиворот, придал пинка для ускорения. Упал Серега Романчук. Сговорились они сегодня, что ли? Романчук не вставал, хрипел, хватался за грудь. Что за незадача? Майор опустился на колени, всматривался слезящимися глазами. Рубашка на парне была порвана, из груди выплескивалась кровь, глаза закатывались. Романчук вздрагивал, горлом шла кровь. Андрей не верил своим глазам, холодно стало спине — и это в сорокаградусную жару! Он что-то кричал, махал руками. Несколько человек вернулись. «Серега ранен, — прохрипел Раевский. — Помогите донести». Агашкин и Газарян схватили раненого под мышки, поволокли к оврагу. Андрей не замечал, что происходит вокруг. Свистели пули, за спиной взорвалась кабина станции наведения. Он сделал только несколько шагов, а потом нога стала ватной, ослепительная боль пропорола до мозга, и он просто растянулся, упершись ладонями в землю. Завертелась карусель в голове, посыпались искры фейерверка. Ну, просто вьетнамский Новый год… Кричали товарищи, снова кто-то возвращался. «Командир, ты чего тут разлегся?!» — страшным голосом орал Давыдов. Да ничего он не разлегся, просто осколок попал в бедро. Его схватили под мышки, потащили, потом куда-то бросили… А на позициях бушевала огненная кутерьма, все взрывалось, горело, падали деревья…

Он долго, как ни странно, не терял сознание. Но боль сводила с ума, и сознание было необычным — то становилось белесым, черно-серым, то вспыхивало огненными красками. Его насыщали необычные персонажи с причудливыми голосами.

Истребитель ушел, сделав свое черное дело, подъехала машина, в нее загрузили Андрея и еще несколько человек, среди которых был, кажется, Серега Романчук. Потом везли под грохот канонады, и над ними склонялись озабоченные вьетнамские лица… Добравшись до госпиталя, раненых выгрузили из машины, хорошенько тряхнули, и все кончилось…

Но операция прошла успешно — по мнению лечащего хирурга. Кто бы сомневался, не ранение, а смех один. Но в ноге периодически вспыхивала пульсирующая боль. Андрей возвращался в мир, но очень неохотно. Мелькали люди в белых халатах и без, склонялась женщина, целовала его. Сколько дней прошло, когда он окончательно вспомнил, кто он есть и где находится? Позднее выяснилось, что четыре дня. Новая болячка идеально вписалась в старую, и было очень плохо. Самолеты уже не летали, бомбы не падали. Андрей лежал пластом на кровати, ни на что не реагировал. Пришли товарищи, озабоченно спрашивали, как дела. Газарян в шутку предложил прогуляться. Все, что вынес майор из этого визита, — Романчук жив, но проблемы со здоровьем будут преследовать всю жизнь. Новость была великолепная, он даже сел на кровати. В таком сидящем состоянии его и застал полковник Бахметьев, проникший в палату с подозрительной корзинкой. Ужаснулся, когда Андрей попытался привстать, схватил за плечи, усадил обратно. Потом пристроил на тумбочку корзинку.

— Что это, товарищ полковник?

— Фрукты. Рамбутан, мангостин, личи… Все мытое. Еще пара подозрительных вьетнамских яблок, если честно я, не стал бы их есть. Впрочем, как и все остальное…

— Спасибо, товарищ полковник…

— Да не за что, больной. С наступающим тебя. Сегодня куранты будут бить, ты в курсе? Сам скоро вприпрыжку побежишь, подумаешь, осколок в ноге… Операция, кстати, закончилась, майор.

— Я знаю, товарищ полковник, осколок удалили…

— Да бог с ним, с осколком. Американская операция, говорю, закончилась. «Лайнбэкер‐2» ее окрестили. Говорят, что добились поставленных целей, но я в этом сильно сомневаюсь. Это конец войне, майор, уж поверь. Возобновятся переговоры, что-нибудь решат, и войска США наконец уберутся из этой несчастной страны. На юге еще продолжатся стычки, но бомбардировок больше не будет. И миссия группы наших советников подходит к концу. За семь лет мы потеряли семнадцать человек — погибших от обстрелов и бомбежек, болезней, несчастных случаев. Несколько десятков раненых, но все вернутся к жизни или уже вернулись. Если вдуматься, это немного. Ты долечивайся, скоро поедешь домой, документы оформим. Ты знаешь, что за двенадцать последних дней американцы потеряли больше восьмидесяти самолетов? Тридцать пять из них — бомбардировщики «В‐52». Только ваше подразделение поразило семь или восемь целей…

Полковник побыл еще немного, потом сослался на важные дела, еще раз поздравил с Новым годом и удалился. Андрей сидел на кровати, отрешенно смотрел на дверь. Она открылась, и на пороге возникла темноволосая женщина, которую он уже где-то видел, на плечи наброшен халат.

— Ой, простите, я ошиблась, — пробормотала дама с сильным акцентом, взялась уже за дверную ручку, но, всмотревшись в раненого, произнесла: — Подождите, нас, кажется, однажды представляли, сейчас вспомню…

— Я уже вспомнил, Франческа. Нас представлял Никита Ханов на выставке достижений вьетнамских вооруженных сил. Вы — журналистка из Чехословакии.

— Совершенно верно, — заулыбалась женщина. — А вы — военный советник, преподаватель, в боях никогда не участвовали. Кстати, что вы делаете в этом госпитале, если никогда не воевали? Здесь лежат только те, кто участвовали в боях… О, у вас ранение?

— Пустяки! — отмахнулся Андрей. — Со стремянки упал.

— Со стремянки? — Журналистка округлила глаза. — А что вы делали на стремянке?

— Обои клеил.

— А где вы их клеили? В бамбуковой хижине? — прыснула она.

— Верно.

— Ну что ж, в следующий раз будьте осторожны, когда соберетесь клеить обои. Всего хорошего, выздоравливайте. — Франческа очаровательно улыбнулась и вышла из палаты.

Тут же в дверях появилась Нина Ивановна с корзинкой, нахмурилась, выглянула в коридор, провожая глазами посетительницу.

— Заводишь новые знакомства, дорогой?

— Так, на всякий пожарный случай, — уклончиво отозвался Андрей.

— Нет уж, не надо нам больше никаких пожарных случаев, — решительно проговорила женщина, входя в палату. Она пристроила на тумбочку корзинку, увидела такую же вторую и дрогнувшим голосом спросила: — А это что? Та женщина принесла?

— Это принес мужчина. Ему далеко за пятьдесят, он сильно занят, не очень разговорчив…

— Понятно. — Нина улыбнулась, села рядом, положила голову ему на плечо и вздохнула: — Неужели это все, Андрюша?

— Это все, моя хорошая… — обнял он женщину, прижал к себе. — Вьетнам — хорошая страна, но надо отсюда уезжать. Через недельку обязательно уедем, если смогу ходить. Заканчивай дела, подписывай обходной… Когда-нибудь мы сюда вернемся, на солнышке погреемся, в море искупаемся. Но, думаю, не скоро.

— И даже не в этой жизни, — прошептала Нина. — Но я очень благодарна этой стране. Не могу понять, с чем это связано. Ты не знаешь?..

Content

Тамоников Александр Александрович Вьетнам. Отравленные джунгли

Александр Тамоников Вьетнам. Отравленные джунгли

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая