Дженнингс Люк

Убивая Еву: умри ради меня

Люк Дженнингс

Убивая Еву: умри ради меня

Luke Jennings

Die For Me

© Luke Jennings, 2020.

© Г.Л. Григорьев, перевод, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020Глава 1

С наступлением темноты нарастает ледяной ветер. Он дует с юго-востока, со стороны Рижского залива, несется через Балтику и врезается в борт нашего корабля, заставляя контейнеры со стоном и скрипом натягивать найтовы. Чем ближе мы к России, тем ниже температура.

Контейнер, в котором мы с Вилланель сидим вот уже пятый день, отплыв от северо-восточного побережья Англии, – это ящик из гофрированной стали размером с тюремную камеру и высотой метра два с половиной или даже чуть больше, частично занятый тюками одежды. Он стоит среди нескольких таких же по правому борту. Внутри холодно, как в могиле. Мы сидим, словно две крысы, греемся друг о дружку, поклевываем тающий на глазах провиант – черствый хлеб, сыр и шоколад, попиваем воду, строго разделенную на порции, и мочимся в пластиковое ведро. У меня-то всю дорогу запор, а Вилланель опорожняется в пакеты из зоомагазина, которые она потом аккуратно завязывает и складывает в углу.

В стенке контейнера, что ближе к носовой части, есть аварийный люк сантиметров примерно тридцать на тридцать, и он открывается изнутри. В него порой просачивается тоненький луч света и морозное дыхание соленого воздуха. Если забраться на тюки, можно наблюдать, как линия горизонта качается вверх-вниз, а носовая волна с ее гребнем – белым на фоне серого – вздымается и опускается, словно в замедленной съемке. Я стою и смотрю на это слезящимися глазами, пока лицо совсем не онемеет. Когда ветер стихнет, я выплесну в аварийный люк содержимое нашей пластиковой параши. И оно застынет ледяной коркой на стенке контейнера. Я спрашивала Вилланель, не хочет ли она отправить туда же свои пакеты с дерьмом, но она опасается, как бы пакет не шмякнулся на палубу.

Вилланель продумала все: одежда, термобелье, туалетная бумага, мыльно-рыльные принадлежности, тампоны, неопреновые перчатки, красные сигнальные фонари, боевой нож, пластиковые наручники, девятимиллиметровые патроны для ее «зига» и моего «глока», увесистая пачка потертых долларов. И никаких телефонов, лэптопов, кредиток, паспортов. Ничего, по чему нас можно отследить. Вилланель – единственный человек в мире, кто знает наверняка, что я жива, а сама она официально числится в мертвых. Ее могила на кладбище Индустриального района Перми, где на небольшой металлической табличке написано «Оксана Воронцова».

Два года назад я понятия не имела о существовании Вилланель – Оксаны Воронцовой.

Я руководила мелким отделом в Темз-хаусе, отвечавшим за внутренние связи МИ-5, и мои дела, в общем и целом, шли неплохо. Работа была скучноватой – со своим магистерским дипломом по криминологии и судебной психологии я лелеяла надежды на нечто более увлекательное в стенах спецслужб. Светлая сторона моей жизни состояла из не особо впечатляющей, но стабильной зарплаты и мужа Нико, доброго и порядочного человека, которого я любила и с которым мы планировали завести детей. На свете есть вещи похуже рутинной работы, уговаривала я себя, а то, что каждую свободную минутку на службе я посвящала созданию досье по нераскрытым политическим убийствам, так это было моей личной инициативой. Просто чтобы не терять форму. Хобби, так сказать.

Эти неофициальные изыскания привели меня к уверенности, что некоторые из убийств совершила женщина, причем, скорее всего, – одна и та же. В обычных обстоятельствах я бы оставила свою теорию при себе. Официально я занималась в МИ-5 не расследованиями, а административной работой, и заведи я разговор на эту тему с руководством, в ответ получила бы поднятые брови и снисходительную улыбку. На меня бы посмотрели как на недотепу, потерявшую надежду на продвижение и задумавшую прыгнуть выше головы.

Когда в лондонской гостинице застрелили ультраправого русского политика Виктора Кедрина и его трех телохранителей, меня обвинили в том, что я не смогла обеспечить ему надлежащую охрану, и уволили.

Все, кто был в курсе дела, понимали, насколько это несправедливо. Как понимали и то, что, если департамент так грандиозно облажался (а убийство столь популярной фигуры – куда уж грандиознее), то нужно кого-то назначить крайним. В идеале крайний должен занимать хоть какой-то пост, но не слишком высокий, а такой, чтобы его можно было без труда заменить. Кто-то, кем можно с легкостью пожертвовать. Кто-то вроде меня.

Вскоре после того, как я освободила свой рабочий стол и сдала пропуск в Темз-хаус, со мной тайно связался один из ветеранов МИ-6 по имени Ричард Эдвардс, который, в отличие от коллег с северного берега[1], с готовностью выслушал мои идеи. Я возглавила его неофициальную команду, чьей задачей было найти убийцу Кедрина. Теперь я гонялась за Вилланель по всему свету. Она оказалась неуловимым призраком – всегда на один шаг впереди. Мне оставалось лишь тащиться по ее кровавому следу. И невольно восхищаться ее зловещим артистизмом. Вилланель была дерзкой, свободной от страха или чувства вины, и ей, вероятно, немного наскучила легкость, с какой она уходила от преследования. Осознав, что я неотступно следую за ней, она была польщена и отплатила мне той же монетой. Однажды ночью в Шанхае она залезла с улицы в мой номер и прихватила с собой трофей – мой браслет. Затем в качестве компенсации – и из чистейшей наглости – она средь бела дня проникла в мой лондонский дом и оставила там другой (и куда более дорогой) браслет, который специально для меня купила в Венеции. Эти вторжения были флиртом, но и внушали ужас. Они тихим шепотом напоминали, что она ко мне неравнодушна, но может прикончить меня в любой момент, когда захочет.

Я отказывалась признаться в этом даже самой себе, но ее извращенные ухаживания достигли своей цели. Одержимость начинается не сразу. Она подкрадывается к тебе, незаметно подползает, и вдруг – от нее уже никуда не деться. Впервые я увидела Вилланель случайно и опять же – в Шанхае. Я ехала на скутере, остановилась в пробке и заметила, как она шагает по тротуару мне навстречу – вся в черном, с зачесанными назад русыми волосами. Наши взгляды встретились, и я поняла – это она. Вилланель, когда захочет, умеет быть очень милой, но в тот вечер ее глаза были пустыми, как у змеи. Она утверждает, что тоже узнала меня, но я ей не верю. Она врет. А врет она, как дышит. В тот же вечер она заманила моего коллегу Саймона Мортимера в темный закоулок и зарубила его мясницким топориком. Жестокость убийства шокировала даже видавших виды следователей из шанхайского убойного отдела, которые насмотрелись на своем веку расправ «Триады» и прочих ужасов.

Вторая наша встреча произошла в Англии на обочине шоссе – она была спланирована с леденящей кровь гениальностью. Я возвращалась в Лондон из хэмпширского допросного центра. Со мной в машине был Деннис Крэйдл, высокопоставленный офицер МИ-5, признавшийся мне тем утром, что получает деньги от «Двенадцати», организации, которая заказывает Вилланель убийства. Я пыталась убедить Крэйдла сдать информацию о «Двенадцати» в обмен на неприкосновенность, а он в ответ принялся вербовать меня – офигенная, между прочим, наглость с его стороны, учитывая все обстоятельства.

Через двадцать минут после того, как мы выехали, нас остановила полицейская на мотоцикле. Конечно же это оказалась Вилланель, но я просекла слишком поздно. Она сказала, что скучает по мне. Коснулась моих волос, назвала мои глаза «милыми». В некотором роде все это было романтично. Они прокололи покрышки моей машины и умчались на мотоцикле, а я, несолоно хлебавши, осталась стоять на обочине. Крэйдл, вероятно, считал, что его спасают. На самом деле Вилланель отвезла его в глухое местечко неподалеку от Уэйбриджа, размозжила ему череп тупым предметом (полагаю, полицейским жезлом) и сбросила труп в речку Уэй.

Из Вилланель – та еще подружка, но я и не искала себе никаких «подружек» – ни в каком смысле. Я же была счастлива в браке с мужчиной. И хотя секс с Нико не был чем-то из ряда вон выходящим: никаких тебе комет с пылающими хвостами или взрывающихся сверхновых, никаких вурдалачьих завываний – меня в нем все устраивало. Он был редкий человек, неподдельно добрый. Другие люди меня не замечали, а Нико меня любил. Хвалил мою безнадежную стряпню, находил очаровательной мою нелепую манеру одеваться, постоянно говорил мне, вопреки очевидному, какая я красивая. А я в ответ поступила с ним гнусно. Знала наверняка, какую боль ему причиню, но все равно сделала это.

И все из-за Вилланель. Несмотря на весь зловещий ужас ее деяний, она внушала восхищение. Ее концентрация, ее педантичность, ее безжалостная ясность цели. Я шла по жизни, словно во сне, и вдруг появилась она, моя идеальная соперница.

Как потом выяснилось, Вилланель чувствовала то же самое. Работа на «Двенадцать» в качестве звезды-суперубийцы имела свои профессиональные и материальные выгоды, но она стала тосковать по возбуждению, которое уже не получала от рутинных политических убийств. У нее развился аппетит к опасности. Ей хотелось манить за собой дышащего ей в затылок охотника, который был бы достоин ее темперамента. Ей хотелось танцевать на лезвии бритвы. Она хотела меня.

Нико меня любил, и в его объятиях я всегда чувствовала себя в безопасности, но сатанинские игры Вилланель затягивали в бездну. Лишь после убийства Саймона я осознала весь безграничный диапазон ее психопатии. Я возненавидела ее, чего она на самом деле и добивалась. Она продемонстрировала мне себя с наихудшей стороны, чтобы посмотреть, не дам ли я задний ход. Но вместо этого я с удвоенной страстью продолжила преследование, что привело Вилланель в восторг – впрочем, она никогда не чувствовала особой разницы между ненавистью и желанием, между охотой и любовными ухаживаниями – и я, в конечном итоге – тоже.

Когда же я потеряла берега? Может, в Венеции, где, обнаружив, что Вилланель месяц назад побывала тут с другой женщиной, своей любовницей, я вдруг почувствовала укол ревности? Или, может, еще раньше, на обочине шоссе, после ее рассказа о той дождливой ночи в Шанхае, когда она проникла в мой гостиничный номер и разглядывала меня спящую? Но сейчас это уже не имеет значения. Важно только то, что, когда Вилланель позвала меня с собой, приказав бросить свою жизнь вместе со всем и всеми, что в ней были, я сделала это без колебаний.

К тому моменту я уже знала, что моя работа была ложью. Что с самого первого момента нашего знакомства с Ричардом Эдвардсом меня мастерски и коварно водили за нос. Когда Ричард попросил меня заняться Вилланель и «Двенадцатью», мне польстило, что он по достоинству оценил мои дедуктивные способности и интуицию. На самом же деле он все это время работал на «Двенадцать» и использовал меня, как канарейку в шахте, тестируя систему безопасности своей организации. Это была классическая операция под ложным прикрытием, и, проводя ее неофициально – по причинам, которые в то время казались мне вполне резонными, – он делал все, чтобы об этом ничего не пронюхали в МИ-6.

Я и сама начала подозревать, что меня используют, но именно Вилланель подтвердила мои подозрения. Она – психопатка и патологическая лгунья, но при этом – единственный человек, кто открыл мне глаза. Она хладнокровно показала, с какой легкостью мною манипулируют. Я чувствовала себя зрителем, наблюдающим, как демонтируют хитроумные сценические декорации, когда на их месте вдруг остаются только канаты, блоки и голые кирпичи задней стенки. Она рассказала, что ей назначили следующую цель, и что эта цель – я. Мне стало известно больше, чем предполагалось. Для «Двенадцати» я перестала быть простофилей и превратилась в проблему.

Наша встреча и последовавшие события – все это было обставлено в духе классической Вилланель. Я тогда только что вернулась из кошмарной поездки в Москву и, войдя в свою квартиру, обнаружила там Вилланель в латексных перчатках – она сидела в ванне и мыла голову. Между кранами лежал девятимиллиметровый «зиг». Я была почти уверена, что она собирается меня застрелить. Когда спрашиваешь, сколько людей она убила, Вилланель скромничает. «Сколько надо», – говорит она, но по моим подсчетам, число ее жертв – девятнадцать или, может, двадцать.

Нам требовалось инсценировать мою смерть, а затем – исчезнуть.

Что мы и сделали, и вскоре уже мчались к северу на ее мотоцикле «Дукати» – я сидела сзади, крепко обхватив ее руками. На самом деле Вилланель не оставила мне никакого выбора, но в тот момент мне это было и не нужно. Я была готова, улетая прочь, сжечь все мосты.

С тех пор я часто думаю, что бы случилось, прими я другое решение. Если бы вымолила у Нико прощение, обратилась в полицию или пошла бы со своей историей к газетчикам. Осталась ли бы я в живых? Или все бы кончилось машиной с отказавшими тормозами, сердечным приступом по пути в магазин или смертью со всеми признаками самоубийства? Или «Двенадцать» решили бы, что я не стою смерти, и обставили бы дело так, чтобы меня сочли чокнутым конспирологом, очередным новобранцем в тоскливой, мутной армии людей, несущих легкий бред, – поверил бы мне хотя бы Нико? Или я до исхода дней ловила бы на себе его изучающий взгляд, болтая ни о чем за ужином или просиживая бесконечные вечера в бридж-клубе?

В линкольнширском порту Иммингем мы пробрались на борт. Это стоило нам мотоцикла и остатков моего самоуважения. Покупателем был палубный матрос, сошедший на берег по моряцкой визе. Мы подцепили его неподалеку от терминала, в псевдоирландском пабе – настолько унылом, что это даже веселило. Уже битый час мы сидели там над парой кружек пива, и тут вошел он. Вилланель с первого взгляда опознала в нем русского, перескочила за его столик и принялась за работу. Его звали Игорь, а плыл он – как мы и надеялись – на «Кирово-Чепецке», контейнеровозе класса «Панамакс», направлявшемся в Петербург. Вилланель времени даром не теряла. Влив в Игоря три рюмки водки, она перешла к делу. Игорь, похоже, не был слишком удивлен.

Когда мы повели его показывать мотоцикл, на улице шел снег. Вилланель расстегнула непромокаемый чехол, и Игорь присвистнул. Даже я, которая в мотоцикле не отличит руль от колеса, видела, насколько прекрасен «Дукати», а мчаться на нем, сидя позади Вилланель, было поездкой мечты.

– Хочешь попробовать? – спросила Вилланель, выпустив изо рта облачко пара. Задумчиво поглаживая переключатели на руле и пепельно-серый бак, Игорь кивнул. Он перекинул ногу через седло, включил зажигание, почти беззвучно тронулся и объехал вокруг парковки, ловя светом передней фары порхающие снежинки. Слезая, он выглядел явно очарованным, и Вилланель на быстром и образном русском принялась ковать железо, пока горячо. В ответ он что-то промямлил, смущенно переминаясь с ноги на ногу.

– Он проведет нас на борт завтра вечером, – сказала Вилланель. – Но мотоцикла будет недостаточно. Если его застукают, он получит срок.

– Чего он хочет?

– Он хочет посмотреть на твои… – Она кивнула на мою грудь.

– Мои… Нет. Еще чего!

– Всего один снимок, только для личных нужд. Он говорит, ты ему напоминаешь его тетю Галю.

– Ты, б…, издеваешься?

– Нет. Она – водитель трамвая в Смоленске. Покажи ты ему.

Я обвела взглядом парковку. Кроме нас троих там не было ни души. Я расстегнула молнию на своей кожаной куртке и задрала свитер, терможилет и лифчик. Черт, было нежарко.

Не спуская с меня глаз, Игорь пошарил в карманах своих спортивных штанов и вытащил телефон. Потом он не меньше минуты всячески приседал и наклонялся, пока не сделал наконец желанный снимок.

– Только чтобы там не было моего лица! – сказала я, дрожа. Снег залепил мне очки.

– На фига ему твое лицо? Нет, правда, он говорит, что у тебя очень красивая грудь. И я с ним согласна.

– Рада, что вы тут так замечательно проводите время. Но я сейчас себе сиськи отморожу буквально. Можно мне одеться?

– Угу, все в порядке. Он нам поможет.

– Когда этот контейнер погрузят на борт? – шепотом спросила я, пока мы вили себе гнездо среди тюков одежды.

– Водитель сказал, завтра. Скорее всего, где-то в районе полудня.

– Как думаешь, перед погрузкой будут проверять, что внутри?

– Могут. Боишься?

– В данный момент просто не хочу, чтобы нас поймали.

Она промолчала.

– Ты долго это планировала? – спросила я.

– Я всегда знала, что в один прекрасный день все может измениться и мне, возможно, придется валить. Поэтому прорабатывала пути отхода. Но вот чего я не планировала – так это тебя.

– Ну извини.

– Все нормально. Разговорный русский у тебя ни к черту, так что в Питере прикинешься немой. Или, может, слабой на голову. Или и то, и другое. Скидывай всю эту свою кожу и ботинки.

– Зачем?

– Чтобы завтра, когда проснешься, было что надеть. И потом, мы должны греть друг друга, делиться теплом своих тел. Делай, что я говорю.

– Прошу, – произнесла я.

– Прошу что?

– Просто прошу.

Она отпрянула от меня.

– На х… твое «прошу», suchka. Хочешь выжить, слушайся меня.

– Понимаю.

– Не похоже, чтобы понимала. Это – мой мир, ясно?

– Но теперь и мой тоже. Хочу я того или нет.

– Думаешь меня кинуть? Отлично. Посмотрим, сколько ты протянешь, yebanutaya.

В темноте я ее не видела. Но ощущала, как лучи ее ярости пронзают мрак.

– Вилланель, – начала я. – Оксана…

– Никогда не называй меня так!

– Ладно, прости. Но…

– Никаких «но», Поластри. Надеюсь, ты околеешь от холода. Я серьезно! Надеюсь, ты сдохнешь здесь на х…!

Я сняла куртку, брюки и ботинки и положила так, чтобы их было легко найти на ощупь. Я слышала, как рядом то же самое делает Вилланель. Дрожа от холода, я примостилась среди тюков примерно в метре от нее. Медленно ползли минуты, меня все плотнее окутывал холод, я лежала и слушала ее ровное, спокойное дыхание. Гнусная сука!

Чем я занимаюсь? Почему, зная о ней столько всего, я доверилась ей? Я стиснула зубы, но они все равно продолжали стучать. Я зажала ладонью рот, пытаясь сдержать слезы отчаянной ярости и унижения и сознавая, что перечеркнула в своей жизни все, имевшее хоть какую-то ценность. Что я проигнорировала внутренний голос, пытавшийся меня уберечь, и связала свою судьбу с лишенным чувств чудовищем, которое запросто убивает людей направо и налево и которое, скорее всего, рано или поздно прикончит и меня.

Я шмыгнула и вытерла нос рукавом. В тот же миг я почувствовала, как Вилланель пододвинулась. Она приникла ко мне сзади, повторяя изгибы моего тела: ее колени – в ложбинках с изнанки моих коленей, ее груди прижаты к моей спине. Раздвинув носом мои волосы, она уткнулась лицом мне в шею. Потом положила ладонь на мою руку и сомкнула пальцы на запястье. Моя дрожь не унималась, и она прижалась ко мне еще плотнее.

В итоге тепло ее тела проникло в меня, и я успокоилась. Нас обволакивала тишина, и я представила, как снежинки шуршат по крыше и стенкам контейнера. Моя рука дернулась, как это порой бывает во сне, и Вилланель сжала мою ладонь, твердо упершись в нее большим пальцем. Она закусила прядь моих волос и нежно дернула, а потом лизнула мой загривок, как львица. И цапнула зубами – довольно сильно.

Я стала изгибаться, пытаясь вывернуться, но она схватила меня за плечи, рывком перевернула на спину и забралась на меня сверху – мы оказались лицом к лицу в темноте, ее холодный нос касался моей щеки, я ощущала кислое от пива дыхание. Потом ее язык оказался у меня во рту – извиваясь, ощупывая. Я отвернула голову.

– Прекрати!

– Почему?

– Просто… давай поговорим.

Она перевернулась на бок.

– О чем?

– Тебе когда-нибудь был небезразличен другой человек? Ты когда-нибудь чувствовала хоть что-то?

– Думаешь, я не умею чувствовать?

– Не знаю. А умеешь?

– Я чувствую так же, как и ты, Ева. Я – не какой-то там урод.

Она взяла мою руку и засунула себе в трусы.

– Потрогай мою киску. Она мокрая.

Действительно, мокрая. Я на миг задержала там свою руку – мимолетный, головокружительный миг.

– Это не то же самое, что быть неравнодушным к человеку, – услышала я свой голос.

– Но это неплохое начало.

Я вернула контроль над дыханием.

– Ты когда-нибудь любила?

– М-м-м… Типа того. Однажды.

– И?

– Она не захотела меня.

– Что ты почувствовала?

– Хотела себя убить. Ей назло.

– Ну и где же во всем этом я?

– Ты здесь, коза! Со мной. – Ее пальцы нащупали мои волосы. – И если ты меня сейчас же не поцелуешь, я тебя точно прикончу. – Она потянула меня к себе, но этого и не требовалось, мои губы уже искали ее рот.

Наши тела сплелись, мы ласкались носами, терлись губами и вслепую, отчаянно целовались. Я почувствовала, как ее пальцы пробираются под пояс моих термолосин и трусов и стягивают их, а когда она вновь уселась на меня, я попыталась снять с нее свитер, но ворот оказался слишком тугим, и она упала на меня, смеясь и нашептывая, что я сейчас ее задушу. Сидя верхом на мне, она медленно стянула свитер через голову. Он скользнул по моим щекам – теплая шерсть, застарелый пот – и исчез, а следом за ним – ее жилет и лифчик. С меня она тоже все это сняла, и я передернулась от накрывшего меня холода.

– Нам надо заняться твоей закалкой, pupsik, – прошептала она, освобождаясь от лосин и трусов.

Все, что дальше, – восторг познания. Ее кожа и моя кожа, ее запах и мой запах, ее губы и мои губы. Вилланель взяла на себя инициативу – мне и самой это требовалось, – и ее рука уверенно проникла между моих бедер. Она однажды убила человека, проткнув ножом бедренную артерию. Удар был настолько искусным и хирургически выверенным, что жертва, скорее всего, не сразу осознала случившееся. Чувствовала ли она пульс моей бедренной артерии? Когда ее пальцы скользнули в меня – помнила ли она в тот момент другие, более кровавые проникновения? А зондируя меня своим теплым языком – вспоминала ли она, как, бывало, раздвигалась в стороны плоть перед смертью?

Когда все закончилось, мы укрылись нашими свитерами и куртками, и я свернулась, приняв ее позу и прижавшись к ее спине. Несколько минут я так и лежала, переполненная эмоциями, касаясь губами нежных волос на ее шее, которые слегка вздрагивали от моего дыхания.

– Странно, – произнесла она. – Я не помню, как ты выглядишь.

– Совсем?

– Совсем. Ты можешь быть кем угодно.

Я приподнялась на локте.

– Почему я тебе нравлюсь? Только честно.

– А кто сказал, что ты мне нравишься?

– Не нравлюсь?

– Может и нравишься. А может, я просто хотела залезть к тебе в трусы. Они, кстати, ужасные.

– Ах вот как!

Она потерлась об меня задом.

– Если честно, у меня слабость к долбанутым теткам. Особенно в очках.

– Вот спасибо тебе большое.

– Pozhaluysta. Мне надо пописать.

Она этим и занялась – шумно, в ведро, установленное ею между тюками в углу. Я отправилась следом и сделала то же самое (нелегкая задача в темноте), а потом мы оделись – иначе слишком холодно, – и я вновь прижалась к ней сзади, чувствуя острый запах ее волос.

– Согласись, pupsik, – еле слышно прошептала она, – этот твой медовый месяц куда романтичнее, чем в первый раз.

Наутро мы пробудились вместе с грузовиком, который, вздрогнув, направился к докам. Мы лежали, не шевелясь, а тишину нарушало лишь поплескивание мочи в ведре. Через двадцать минут мы остановились, и я почувствовала, как тело Вилланель расслабилось, а дыханье – замедлилось и успокоилось. А ведь это – момент максимальной опасности. Если содержимое контейнера и будут проверять, то именно тут. Я попыталась подражать дзеновской отрешенности Вилланель, но меня тут же неудержимо затрясло. Сердце заколотилось так бешено, что я уже собралась на тот свет.

Через весь контейнер прокатился глухой лязг. Я принялась отчаянно закапываться в тюки, не обращая внимания на взрыв боли в носу, которым я врезалась не то в лоб, не то в плечо Вилланель. Грузовик снова тронулся, но я оставалась лежать под тюками, вдыхая плотный запах слежавшегося хлопка. На этот раз мы ехали не так долго и, по всей видимости, встали в очередь на погрузку, поскольку теперь продвигались вперед рывками. После последнего рывка двигатель умолк. Потом – резкие звуки металла по металлу, глухой, тяжелый удар, и мы стали подниматься в воздух. До этого я с ужасом ожидала момента, когда нас начнут перегружать с берега на борт, представляя доводящее до тошноты раскачивание контейнера под стрелой крана. Но, разумеется, ничего подобного. Процесс прошел гладко, как по маслу. Единственный стальной удар – когда наше временное жилище поставили на место. А потом еще один легкий стук – когда его зафиксировали на нижних контейнерах.

Шли часы, вонь мочи нарастала, а Вилланель продолжала пребывать в подобном трансу состоянии суровой немоты. Может, она мысленно жалела о своем решении взять меня с собой и теперь считает его роковой ошибкой? Может, прошлая ночь ничего для нее не значила? Я лежала, уставившись в холодный мрак. И в итоге заснула.

Проснулась я от мурлыканья двигателей «Кирово-Чепецка» и легкого поскрипывания окружающих нас контейнеров. Пока я очухивалась, рука Вилланель нащупала в темноте мою.

– Ты в порядке? – прошептала она.

Я кивнула, хотя еще не совсем пришла в себя.

– Алё! Мы живы. Мы выбрались.

– Это сейчас.

– А кроме «сейчас» ничего и нет, pupsik. – Она прижала мою ладонь к своей ледяной щеке. – Кроме «сейчас» нет ничего и никогда.

Глава 2

Я потихоньку вникаю в жизненные циклы Вилланель.

Она порой уходит в себя. Замыкается в потайной цитадели своего разума. Я сижу рядом, ощущаю ногой тепло ее ноги, мы дышим дыханьем друг друга, но она при этом – где-то за тысячу миль, в своем арктическом затворничестве. Порой это случается, когда мы укладываемся спать, а она подкапывается ко мне, чтобы согреться. Душой она по-прежнему где-то не здесь. Мне постоянно хочется сказать ей, что она не одинока, но фишка в том и состоит: она одинока чрезвычайно.

Эта ее замороженность может длиться часами, а потом – словно солнце взошло – она вдруг осознает, что кроме нее тут еще и я. В такие минуты я научилась ждать и подмечать, куда прыгнет эта кошка, поскольку она абсолютно непредсказуема. Порой меланхолична и просто хочет на ручки, а порой – сердита и ехидна, как капризный ребенок. Когда она хочет секса, то тянется ко мне. Четверо суток в море – за это время секс превратился в жесткое, дикое занятие. Вода нужна нам для питья, и о том, чтобы подмыться, не может быть и речи. От нас воняет. Но мы не слишком этим озабочены. Вилланель знает, чего она хочет, и особо не церемонится, а я – благодаря темноте и отчаянной неопределенности нашей ситуации – окончательно освободилась от своих табу и в итоге стала великолепной партнершей. Ей это нравится. Она гораздо сильнее, и с легкостью могла бы отпихнуть меня в сторону, когда я валю ее на спину, а сама усаживаюсь сверху, но она позволяет и лежит подо мной, пока я глажу ее грудь и нащупываю языком и зубами шрам на ее губе. А потом она хватает меня за руку, тянет ее вниз, засовывая мои пальцы внутрь себя, и трет мое запястье, пока не начинает стонать, а порой – смеяться, и я тогда ощущаю, как ее бедра напрягаются и резко вздрагивают.

– Ты никогда раньше не была с женщиной? – говорит она. – Неужели я первая?

Этот диалог у нас состоялся раньше.

– Ты прекрасно знаешь, что это так, – отвечаю я.

– Я не знаю.

– Солнышко, поверь мне на слово. Ты – первая.

– Угу.

– Я много об этом размышляла. Каково это – быть с тобой. Что бы из этого вышло.

– Так вот чем ты занималась целыми днями в своем говенном офисе. Думала о сексе со мной?

– В основном я пыталась тебя поймать, если помнишь. Тебя пыталась поймать целая бригада из МИ-6.

– Вы даже близко не подобрались, pupsik. Как там их зовут, этих лузеров, которые с тобой работали?

– Билли и Ланс.

– Точно. Билли и Ланс. Ты думала о сексе с ними?

– Вообще ни разу. Билли – ботан-компьютерщик, который живет с мамочкой, а в Лансе есть что-то от крысы. Суперхитрой, отлично дрессированной, но все равно, понимаешь…

– Крысы?

– Именно.

Она задумывается.

– А ты знаешь, что в Париже я порой от нечего делать хакала твой компьютер?

– Да, ты говорила.

– Это было так скучно. Всегда. Я надеялась найти имейлы от любовника или что-нибудь в этом духе. Но там были только заказы на мешки для мусора, ловушки для моли и жуткие, уродливые шмотки.

– Ну извини. Это называется жизнью.

– Жизнь не обязана быть такой тоскливой. Тебя никто не заставляет, например, покупать акриловые свитера. Даже моль от них тошнит.

– Ты зарабатываешь убийствами и при этом критикуешь мой трикотаж?

– Нет, Ева, это не одно и то же. Одежда – это важно. И что такое «Ринс-Эйд»? Что-то для волос? Или благотворительный фонд?

– Солнышко, ты никогда не пользовалась посудомойкой?

– Нет. Зачем?

Я целую ее в нос.

– Неважно.

– А теперь ты надо мной смеешься. Снова.

– Нет, что ты! Серьезно.

Ее дыхание замедляется.

– Я могла убить тебя, Ева. С легкостью. Но не стала. Я спасла тебе жизнь, рискуя своей, и это, между нами говоря, было офигенно тупо. Но поскольку ты мне небезразлична, я вытащила тебя из Лондона, избавила от «Двенадцати» и от идиота мужа, которого ты никогда не любила, и везу тебя в свою страну. И что ты делаешь в ответ? Стебешься надо мной – я, видите ли, не знаю, что такое гребаный «Ринс-Эйд».

– Солнышко, я…

– Прекрати называть меня «солнышком». Я – не солнышко тебе, а ты – не солнышко мне. Ты в курсе, что моя девушка сидит из-за тебя в московской тюрьме?

– Если ты о Ларисе Фарманьянц, не думаю, что она там из-за меня. Она пыталась застрелить меня на людной станции метро, а попала в безобидного старика и ее арестовали.

– А сейчас она заперта в Бутырке. Знаешь, что я тебе скажу? Мне жаль, что ты не там, а Лариса – не здесь. Она могла лизать мою киску часами напролет. Таких мощных челюстей я у женщин больше не встречала – как у питбуля.

– Судя по описанию, она очаровательна.

– Так и есть.

– Я трепещу. Ты закончила?

– Закончила что?

– Быть избалованной, манипулятивной мелкой сучкой.

– Я буду такой сучкой, какой захочу. Я создала тебя, Поластри. Могла бы проявить, б…, благодарность.

Вот такой она занозистый клубок противоречий. Я не могу взять в толк, как в одном человеке уживаются столь свирепая самодостаточность и эмоциональная нестабильность. Она может игриво и нежно покрывать мое лицо поцелуями, а через миг поливать меня самыми обидными словами, какие только способна придумать. Знаю, что ее жестокость – лишь оболочка, способ защитить хрупкое чувство собственного «я», но все равно это всякий раз ранит меня, как нож. Потому что в настоящий момент потерять ее значит потерять все. И она в курсе.

Возможно, мне не следует удивляться поведению Вилланель: конечно, так беситься из-за «Ринс-Эйд» – полное безумие, но этот эпизод позволяет мне осознать, насколько бесконечно одиноким было ее существование. Она никогда не пользовалась посудомойкой, ей это было не нужно – она всегда жила и ела одна. Решив спасти мне жизнь, рискуя своей, она пошла против собственной природы.

Почему она это делает? Инсценировка моей смерти и наш побег из Лондона – все это было чрезвычайно дерзко и тщательно спланировано. Почему она взваливает на себя все эти хлопоты ради меня? Я ей и впрямь небезразлична, или же у нее просто идефикс, зудящее место, которое невозможно не почесать? А я сама? Что чувствую я, если не считать того факта, что я безумно хочу ее и буквально дышу теми моментами, когда в темноте мы тянемся друг к другу?

Мы беседуем. Поначалу – с грехом пополам и урывками, но вскоре наши беседы начинают длиться часами напролет. Разговоры отвлекают от болезненных спазмов в желудке, которые я начала порой испытывать. Когда я ощутила их впервые (словно змея в кишках все туже и туже сворачивается в кольцо), то испугалась, что это гастроэнтерит или заворот кишок. Я поделилась с Вилланель, а она в ответ рассмеялась, ткнула мне в живот жестким пальцем и сказала, что это от голода.

– У меня часто такое бывало в детстве. Первые пару дней будет неприятно, а потом пройдет.

– А дальше что?

– А дальше твои внутренности начнут переваривать сами себя.

– Замечательно.

– Да шучу. Все будет в порядке. У меня в Париже была знакомая модель, чей дневной рацион состоял из одного-единственного макаруна от «Лядюрэ».

– Ух ты. А с каким вкусом?

– Фисташковым.

– О боже. Я бы сейчас душу продала за фисташковый макарун.

– Поздно.

– В смысле?

– Твоя душа принадлежит мне. Она не продается. Придется тебе поголодать.

– Вот черт! Ладно, тогда рассказывай.

– О чем?

– Расскажи о Париже.

– Я любила его. Я там была une femme mystérieuse[2]. Никто не знал, кто я на самом деле, но я видела, как люди глазеют на меня, и думала: вот блин, если бы вы только знали. Но они, разумеется, ничего не знали. И я от этого тащилась. Там был один мужик, очень богатый…

Она всегда хвастается. Ей нравится описывать, как она отомстила тем, кто ее недооценил (длинный список), и с какой легкостью она перехитрила тех, кто хотел ее расколоть.

Из-за ее привычки мифологизировать свою жизнь сложно установить истинную картину, но основные факты мне и так известны, поэтому я постепенно складываю детали в единый образ. Ее настоящее имя Оксана Борисовна Воронцова, родилась она в заштатном приуральском промышленном городе Пермь. Мать умерла от рака, когда Оксана была еще ребенком, а отец служил в армии и частенько отсутствовал. Имея асоциальное расстройство личности, Оксана провела детство в одиночестве, без друзей и подруг. Она превосходно училась, но нередко попадала в истории из-за вспыльчивого нрава и деструктивного поведения. В школе она сильно привязалась к учительнице французского по имени Анна Леонова. Однажды вечером по дороге из школы Анну изнасиловали на автобусной остановке. Подозрение пало на одного парня, и вскоре после этого его нашли в состоянии спутанного сознания и с большой кровопотерей.

– Я кастрировала его, – рассказывает мне Вилланель с налетом самодовольства. – Я притворилась, будто сейчас сделаю ему минет, а сама ножом отрезала ему яйца. На меня никто не подумал.

На самом деле местная полиция очень хорошо представляла, кто это сделал. В отделе по делам несовершеннолетних на нее уже имелась папка, но расследование прекратили за отсутствием улик. Но когда Оксану – которая к тому времени училась в университете – арестовали по обвинению в убийстве, полицейские проявили бо́льшую дотошность. Жертвами оказались три местных бандита, которые – как она заявила – убили ее отца. Это соответствует тому, что я слышала в ФСБ от Вадима Тихомирова – правда, версия Вилланель существенно отличается от официального изложения. По ее словам, отец внедрился в банду под прикрытием. Полиция же считала, что в банде он был шестеркой, и поймали его на воровстве у паханов.

Когда Оксана ожидала суда, человек по имени Константин вытащил ее из тюрьмы, инсценировав смерть. Она не знала его фамилии, но вероятнее всего это был Константин Орлов, бывший высокопоставленный и весьма уважаемый офицер разведки. Он несколько лет возглавлял Управление «С», секретное бюро, в чью компетенцию входило устранение зарубежных врагов Российского государства. К моменту их знакомства с Оксаной он, судя по всему, выполнял похожие функции на службе у организации под названием «Двенадцать».

– Он знал обо мне все, чуть не с самого рождения, – с гордостью вспоминает Вилланель. – Он сказал, что моя миссия на этом свете – изменить ход истории.

На практике это означало выполнение заказных убийств для «Двенадцати». Орлов сам контролировал ее обучение и позднее стал куратором, организовал ей парижское жилье и время от времени отправлял убивать.

Вилланель полюбила свою новую жизнь. Просторная квартира с видом на Булонский лес, деньги, прекрасная одежда. Она даже завела себе подругу, состоятельную молодую женщину по имени Анна-Лаура, с которой они обедали в фешенебельных ресторанах, занимались шопингом и порой устраивали с кем-нибудь секс втроем. Думаю, даже больше всего этого шика ей нравился ее секрет – что она не тот человек, каким ее знает мир. В зеркале она видела перед собой не стильную светскую тусовщицу, а темного ангела, вестника смерти. Эта тайна была для нее не меньшим наркотиком, чем сами убийства.

И по-прежнему остается. Она не посвящает меня в свои планы, касающиеся нашей поездки в Россию, – ведь пока она держит информацию при себе, это дает ей некоторую власть надо мной. Не знаю, удастся ли мне убедить ее ослабить хватку. Надеюсь, что удастся – ведь без взаимного доверия у нас ничего не выйдет.

Я – уже не та, какой была прежде. События прошлой недели показали мне темную сторону моей натуры, которую я всегда отвергала, и заставили меня прислушаться к звукам на заднем плане, которые существовали и раньше, но я всегда делала вид, будто их нет. Мои основы не пошатнулись, а попросту исчезли. Их стерла Вилланель.

– Твою мать, Вилланель!

– Чего?

– Ты лягала меня буквально всю ночь.

– А ты всю ночь пердела.

– Неправда. Это ты только что сочинила.

– Ничего я не сочинила. Все потому, что ты не срешь.

– Ага. Теперь ты у нас тут врач?

– Ева, с тех пор, как мы вышли из Лондона, ты ни разу не посрАла.

– Не посрАла, а посралА.

– Что, правда?

– Женский род, прошедшее время.

– А знаешь, pupsik, почему ты целую неделю не сралА? Потому, что ты зажата.

– Ты у нас еще и психолог. Прелестно.

– Ты стесняешься. Вот и держишь все в себе.

– Ни фига подобного.

– Тебе надо замочить пару человек. Освободить свою систему. Тогда не будешь так напрягаться и сможешь спокойно посрать перед своей девушкой.

– Повтори.

– Что повторить?

– «Своей девушкой».

– Своей девушкой. Своей девушкой, своей девушкой, своей девушкой. Довольна?

– Нет. Повторяй, не умолкая.

– Ты какая-то подкаблучница.

– Знаю. Иди сюда.

Последняя ночь в контейнере – самая тяжелая. Боковой ветер со свистом лупит по скрипящим и стонущим стеллажам. Мои голодные судороги объединяют в темноте свои усилия с килевой и бортовой качкой, и меня начинает выворачивать. Прижав колени к груди, я лежу с открытыми глазами, чувствуя, как к горлу подкатывает кислота. Потом неудержимые рвотные позывы поднимают меня на четвереньки, но мой желудок пуст. Натиск ветра длится уже несколько часов, мое тело выжато, а горло саднит от рвоты всухую.

Все это время Вилланель не произносит ни слова, не делает ни единого сочувственного жеста. Хватило бы просто касания, но я не удостаиваюсь даже намека. Не знаю, спит она или нет, злится или ей наплевать. Ее просто нет. Я ощущаю тотальное одиночество, я чуть ли не готова уже найти себя поутру в пустом контейнере. Если, конечно, утро вообще наступит.

Кое-как я отключаюсь. Сколько я проспала – неведомо, но, проснувшись, обнаруживаю, что ветер стих, мои спазмы прошли, а Вилланель спит, прижавшись к моей спине. Я лежу, не шевелясь, чувствуя тяжесть ее руки на моей и слушая посапывание у своего уха. Осторожно двигаясь, стараясь не разбудить ее, я меняю позу, чтобы взглянуть на часы. Седьмой час утра по местному времени. Снаружи светает, наступает новый день – холодный и опасный.

Вилланель наконец начинает ворочаться, зевает, потягивается как кошка и утыкается лицом в мои волосы.

– Ты в порядке? А то ночью ты издавала жуткие звуки.

– Ты не спала? Почему же ничего не сказала? Я думала, что помру.

– Ты вовсе не умирала, pupsik, а маялась морской болезнью. Словами тут не поможешь, и я заснула.

– Я чувствовала себя покинутой.

– Но я лежала прямо здесь.

– Неужели ты не могла ничего сказать?

– И что бы я сказала?

– Блин, Вилланель, я не знаю. Просто дала бы мне знать, что понимаешь, как мне плохо.

– Но я же не знала, что ты чувствуешь. – Она встает и по тюкам пробирается к аварийному люку. Через минуту в контейнер проникает тусклый утренний свет. Спустив лосины и трусы, Вилланель присаживается над ведром. В своем толстом свитере она выглядит бесформенной и зачуханной, волосы клоками торчат во все стороны. Я следую в ту же сторону, тоже мочусь, потом несу ведро к люку и выплескиваю содержимое. Моча замерзает моментально, добавляя новый слой к каскаду желтоватого льда, покрывающего внешнюю стенку контейнера.

Высунувшись навстречу морозным порывам ветра, я вглядываюсь в горизонт. Небо от земли отделено серым, еле заметным лезвием ножа. Не исключено, что это оптический обман, поэтому я достаю из кармана куртки очки и снова смотрю. Это земля. Россия. Пытаясь собраться с мыслями, я выглядываю из люка, и тут сзади подходит Вилланель, прижимается холодной щекой к моей.

Она шмыгает и вытирает нос рукавом.

– Когда доберемся, будешь делать все, что я скажу, ладно?

– Ладно. – Я наблюдаю, как постепенно материализуется силуэт Санкт-Петербурга. – Вилланель?

– Да.

– Мне страшно. Я, блин, реально, до чертиков боюсь.

Она засовывает руку под мой свитер и кладет ее мне на сердце: – Не проблема. Бояться, когда ты в опасности, – это нормально.

– А ты боишься?

– Нет, но я же ненормальная. Сама знаешь.

– Знаю. Я не хочу тебя потерять.

– Ты не потеряешь меня, pupsik. Но ты должна мне доверять.

Я оборачиваюсь к ней, и мы обнимаемся, мои руки – в ее грязных волосах, а ее – в моих.

– Хороший был медовый месяц, правда? – произносит она.

– Идеальный.

– Ничего, что я психопатка?

Я напрягаюсь:

– Я никогда тебя так не называла. Вообще никогда.

– В глаза не называла. – Она покусывает меня за мочку уха. – Но я же и есть психопатка. Мы обе это знаем.

Я выглядываю в люк. Теперь видны и другие контейнеровозы, стекающиеся к порту вдалеке.

– Слушай, Ева, я знаю, ты хочешь, чтобы я – как бы – пыталась чувствовать так же, как ты…

То ли это от голода, то ли от недосыпа, то ли просто от морозного ветра, но из моих глаз начинают бежать слезы. – Солнышко, все нормально, правда, все хорошо. Я… Ты меня устраиваешь такой, какая есть.

– Я попробую быть нормальнее, но если мы хотим остаться в живых, ты тоже должна быть немного как я. Немного…

– Немного Вилланелью?

Она проводит по моей шее обветренными губами.

– Немного Оксаной.

Глава 3

Мы чувствуем, что «Кирово-Чепецк» сбавляет скорость. Выглянув в люк, мы видим, что море до берега – мили две – покрыто льдом. Следующую пару часов мы стоим почти без движения, но потом слева по борту появляется ледокол, который начинает пробивать для нас дорогу к порту. Это безумно медленный процесс, и мы то лежим на тюках в раздраженном молчании, то высовываемся из люка навстречу студеному ветру, пока ледокол метр за метром разрезает скрипящий, с трудом поддающийся лед.

Уже давно стемнело, когда «Кирово-Чепецк» входит в док Угольной гавани, и вибрация двигателей постепенно прекращается. В стальном боксе, который без малого неделю служил нам домом, воздух пропитан запахом наших тел. Мы давно доели остатки сыра и шоколада, и мой желудок терзает голод. Я истощена, выжата и ужасно напугана – в основном меня страшит мысль, что Вилланель куда-нибудь денется, и я останусь одна. Какой у нее план? Что произойдет, когда контейнер откроют? Что будет с нами, и с чем мы столкнемся?

Разгрузка начинается через пару часов после остановки. Нас снимают одними из первых. У меня сердце готово выскочить из груди, пока раскачивающийся контейнер перемещают по воздуху, а потом фиксируют на поджидающем прицепе. Во внутренних карманах моей мотоциклетной куртки – «глок», который врезается мне в ребра, и три обоймы девятимиллиметровых патронов. Бог знает, что может случиться, если наш контейнер станут сканировать на предмет тепла человеческих тел или подвергнут досмотру. Игорь заверял нас в Иммингеме, что никаких подобных проверок не будет и что здесь позаботятся о нашей благополучной доставке на промышленный склад, но от Иммингема мы очень далеко. Когда грузовик трогается, я нащупываю щеку Вилланель. Она резко отстраняется.

– Что?

– А вдруг нас остановят?

Она зевает.

– Ева, иди на хер.

– И все-таки?

– Если нас остановят, просто делай, что я скажу.

– Ты всегда так говоришь. Мне от этого не легче.

– Мне насрать. И хватит уже меня доставать.

Она поворачивается спиной, а я лежу, скрипя зубами. В настоящий момент я была бы рада аресту, полагайся к нему приличный обед, и наплевать на Вилланель и на то, что будет дальше. Мое воображение рисует теплый кабинет, дымящуюся тарелку борща, серый хлеб с толстой коркой, фруктовый сок, кофе… Я жутко взбешена и завязана в узел от голода и тревоги, и поэтому не сразу замечаю, что мы уже, оказывается, выехали из портовой зоны.

Грузовик неторопливо едет по городским окраинам, и мы ощущаем, как со скрежетом переключаются передачи. Там, где мы в конце концов останавливаемся, – полная тишина. Вдруг контейнер начинает оглушительно вибрировать, резко наклоняется, и все, что есть внутри, скользит вниз, заваливая задние двери. Меня несет туда же, и я в итоге обнаруживаю на лице колено Вилланель. Руками и ногами мы разгребаем завалившие нас тюки. Я провалилась так глубоко, что чувствую холодный стальной пол. Двери вот-вот откроют, и мое сердце колотится с такой скоростью, что я боюсь отдать концы.

Контейнер с мучительным скрежетом опускается на землю. Через несколько минут раздается приглушенный лязг стержней запора и двери распахиваются. Я застываю под тюками – челюсти стиснуты, глаза крепко зажмурены, а сама я так напугана, что не могу ни о чем думать. Проходят секунда за секундой, но новых звуков нет. Я смутно осознаю, что на моей спине лежит рука Вилланель. И вдруг всего в паре метров от нас что-то громко захлопывается, с рычанием оживает мотор грузовика, и через мгновение слышится отдаленный скрип несмазанных ворот.

Мы лежим неподвижно еще несколько минут. Я чувствую, как рука сползает с моей спины, и тюки начинают шевелиться. Но я все равно лежу, примерзшая к полу контейнера, даже не смея надеяться, что кроме нас здесь никого нет. Лишь услышав голос Вилланель, я открываю глаза и направляю взгляд вверх.

– Эй, коза! – шепотом зовет она, направляя мне в лицо сигнальный фонарик. – Все в порядке. Тут никого.

– Точно?

– Да. Вылезай.

Я неуверенно, на ощупь пробираюсь к открытым дверям контейнера, нахожу очки и озираюсь. Мы – на погрузочной площадке склада величиной с собор. Линейные неоновые светильники, висящие над нами на ржавых балках, испускают мрачное рассеянное свечение. Слева – смутные очертания стальных ворот. Узкий луч света на одной из створок указывает на калитку поменьше. Перед нами, уходя в даль и исчезая в темноте, стоят плечом к плечу ряды промышленных вешалок со свадебными платьями. Словно армия невест-призраков.

Вилланель кивком командует идти за ней. Через пару шагов я останавливаюсь от дурноты и головокружения. Меня раздуло, и тут мои кишки пронзает резкая боль.

– Ты в норме?

Я стою пару секунд, покачиваясь:

– Мне просто надо очухаться.

Она хмурится, затем поворачивается и тыкает мне в бок пальцем:

– Больно?

– Да. Откуда ты знаешь?

– Это очевидно. Нельзя не срать неделю без последствий.

– Наверняка я скоро этим займусь. Ладно, все прошло, пойдем.

Мы обходим склад по периметру, но как отсюда выйти – неясно. Есть пара стальных, наглухо запертых пожарных дверей. До окон не добраться, они метрах в десяти над головой, а стеклянная крыша – и того выше. Небольшой кабинет, куда мы поднимаемся по лестнице, висит над залом. Он не заперт, на столе – накладные и другие документы, из которых следует, что склад принадлежит фирме под названием «Прекрасная невеста». Тут также лежит дешевенький телефон «Тексет» и черствый бутерброд с колбасой в бумажном пакете.

– Ешь, – говорит Вилланель. – Я не голодная.

Разумеется, она врет, но я все равно с жадностью за него принимаюсь.

– Только не жди от меня поцелуев в ближайшем будущем, – произносит она, натягивая латексные перчатки, которые у нее всегда с собой. – Ну и запашок! Не иначе колбаса из ослятины.

– Я и не жду, – отвечаю я. – И мне плевать.

Она включает телефон. В батарее остался один процент заряда. Пока он совсем не сдох, я сверяю время со своими часами. Без двадцати шесть.

– Как думаешь, когда здесь начинается рабочий день?

– Я заметила у входа табельный таймер. Давай вернемся и глянем на карточки сотрудников.

Выясняется, что первые работники приходят в шесть или чуть позже – то есть уже вот-вот. У нас не больше четверти часа.

– Нам надо валить отсюда именно тогда, когда они начнут заходить, – говорит Вилланель. – Если попытаемся здесь спрятаться, нас точно накроют.

Пока я роюсь в контейнере, заметая следы нашего присутствия – рюкзаки, пустые бутылки из-под воды, обертки от продуктов, пакеты с дерьмом, – Вилланель бродит по складу, изучая ряды свадебных платьев. Ее особый интерес, похоже, вызывает один из массивных электрокалориферов на колесах, установленных в центральном проходе на некотором отдалении друг от друга. Через пару минут она возвращается к контейнеру, собирает аккуратно завязанные пакеты с собственным дерьмом и показывает мне удобное укрытие среди вешалок метрах в десяти-двенадцати от ворот.

– Жди здесь, – наказывает она, передавая мне рюкзаки, – и не шевелись.

Минуты тянутся мучительно медленно. Меня ужасает мысль, что люди придут раньше, Вилланель сразу схватят, а меня обнаружат сидящей на корточках среди свадебных платьев. Но она наконец вновь возникает рядом.

– Когда я скажу, беги что есть дури к воротам, – говорит она, когда мы надеваем рюкзаки. – Молчи, не оглядывайся и держись ближе ко мне.

– Это и есть твой план? Бежать что есть дури?

– Да, такой план. Они – простые работяги и испугаются тебя куда больше, чем ты – их. Они не врубятся, что происходит.

Я гляжу на нее с сомнением, и в этот момент мы слышим, как со скрипом открывается та маленькая калитка в воротах. Я тут же срываю с носа очки и запихиваю их в карман. Раздается приглушенный гул голосов и неторопливая серия электронных звуков: работники «Прекрасной невесты» прикладывают свои электронные пропуска. Над головой дрожит свет ламп, в воздухе появляется душок табачного дыма, мимо нашего укрытия шаркают ногами невидимые фигуры, и мне начинает казаться, что расстояние от нас до ворот постепенно растет. «Хладнокровнее! – приказываю я себе, пытаясь успокоить дыхание. – Это все равно что бежать по Тоттенхэм-Корт-роуд на 24-й автобус. Как два пальца».

Раздаются тарахтящие звуки— включаются калориферы. Затянув ремешки рюкзака, Вилланель становится на низкий старт.

– Приготовься, – шепчет она, и я повторяю ее движения с пересохшим от волнения ртом. Тарахтение калориферов перерастает в рокот, а затем раздаются звуки, похожие на дождь, прерывистые вопли, взрыв ругани и топот ног, бегущих к центру склада.

– Пошли! – командует Вилланель и бросается к выходу.

Я бегу на полкорпуса сзади, как будто мчусь на этот автобус. Поодаль справа от нас я ощущаю замешательство орущих людей и оборачивающиеся в нашу сторону злые лица. Мы кое-как добегаем до калитки, сигаем в нее и несемся по неровной, обледенелой земле к забору из рабицы. У выхода нас уже поджидает охранник в светоотражающем жилете. Он раскидывает руки в робкой попытке блокировать нам проход, но Вилланель мгновенно выхватывает из куртки свой «зиг» и направляет ему в лицо. Он ныряет вбок, а я бегу мимо Вилланель к воротам и рывком открываю засов. Она вырывается за ворота, таща меня за собой, но тут моя нога на мерзлой земле подворачивается, и я тяжело валюсь наземь. Пытаюсь встать, но лодыжка взрывается от боли.

– Вставай, Ева, – говорит Вилланель спокойным, настойчивым голосом, а из склада тем временем начинает валить толпа.

– Не могу.

Вилланель смотрит на меня сверху вниз лишенными выражения глазами.

– Извини, детка, – произносит она, убегая.

Через пару секунд я окружена. Они спорят между собой, таращатся на меня и орут, о чем-то спрашивая. Я лежу на земле в позе зародыша, прижав колени к груди и зажмурившись. Чувствую, как опухает лодыжка. Боль адская. Это конец.

– Otkryvay glaza. Vstavay. – Мужской голос грубый, с обличительными нотками.

Я, прищурившись, украдкой смотрю вверх. Злые лица на фоне серо-стального неба. Говорящий – немолодой мужчина с бритой головой и лицом, похожим на череп. Рядом стоят женщина за сорок с пожелтевшими зубами, бледная, как призрак, и молодой парень с татуированной паутиной на шее. Вокруг топчется еще человек десять. Все они одеты в толстовки с капюшоном, комбинезоны и рабочую обувь. У них резкий тон, хотя по большей части они попросту выглядят озадаченными.

– Ty kto?

Я не отвечаю. Быть может, они – как и рассчитывала Вилланель – сочтут меня психически нездоровой. Решат, будто я слышу голоса, которые заставляют меня спонтанно проникать на чужую территорию и совершать там акты вандализма. А вдруг – хотя шансы на это стремятся к нулю, – кто-нибудь отвезет меня в больницу, откуда я смогу связаться с британскими властями. Непредсказуемое поведение, посттравматический стресс, – скажу я, оправдываясь, и это будет не так уж далеко от истины. Меня отправят на самолете домой и предпишут покой. Придется долго разбираться с Нико, но рано или поздно он примет меня назад и простит. А потом меня убьют «Двенадцать». Вот блин!

– Ty kto?

Я снова перевожу взгляд на череполицего. Он отдает серию приказов. Меня рывком ставят на ноги, снимают со спины рюкзак, и я, опираясь на двух женщин, тащусь, подпрыгивая на одной ноге, назад на склад. Все это время татуированный парень со спокойной настойчивостью говорит что-то в телефон. Я обнаруживаю, что теперь, когда я абсолютно беспомощна и неспособна повлиять на ход событий, страх улетучился.

Женщины помогают мне забраться по ступенькам и пройти через калитку, и меня тут же окутывает чудовищная вонь. Ею пропитано все, она лезет мне в ноздри, в горло, в легкие, и чем дальше мы продвигаемся в глубь здания, тем сильнее она становится.

– Zdes vonyayet, – говорит одна из женщин, прикладывая к носу косынку, и я не могу не согласиться. И впрямь воняет.

Вокруг одного из вентиляционных калориферов словно распылили тонкий, мелкодисперсный спрей из дерьма. От него стал скользким пол, им покрыты потолок и светильники, а дюжина самых изысканных свадебных платьев, еще недавно – цвета чайной розы, белые или кремовые, стали теперь в неромантичную коричневую крапинку.

Импровизация Вилланель оказалась шокирующе эффективной. Когда она готовила свою диверсию, я была слишком напряжена и не обращала внимания на то, чем она занята, но теперь мне понятен ее замысел. Прибыв на склад, работники «Прекрасной невесты» захотят первым делом обогреть помещение, – рассудила она, – и загрузила в один из калориферов недельную порцию своего дерьма, аккуратно расфасованного в шесть биоразлагаемых пакетов. Пакеты быстро расплавились, а вентиляторы сделали все остальное. Сам калорифер уже отключили, но с него продолжало капать и испаряться дерьмо.

Омерзительно, конечно, но это – классическая Вилланель. Коронный, можно сказать, номер, исполненный гениальностью и ужасом, которыми славятся ее лучшие работы. Даже задыхаясь от вони, я узнаю тот особый дар, что заставил меня идти по ее следу. Кроме того, трудно не разглядеть в этой картине личное послание. Если надеешься на сказку со счастливым концом, – как бы говорит она, – можешь об этом забыть, поскольку все – дерьмо. И она не шутила, ведь ее здесь нет. Встав перед дилеммой, как поступить – прийти мне на выручку или спасать свою шкуру, она сделала выбор в пользу второго.

Разумеется. Она же психопатка.

Женщины ведут меня к центру склада, где уже ожидает череполицый. Меня сажают на стул, рюкзак кладут рядом. Учитывая обстоятельства, я удивлена их вежливостью и обходительностью.

– Ty kto? – снова спрашивают меня, и я снова отвечаю отсутствующим взглядом.

– Kto ona takaya? – Череполицый указывает в направлении, куда побежала Вилланель, и я хмурю брови, делая вид, что не поняла вопроса или не знаю, о ком речь.

– Ona bolnaya na golovu, – говорит женщина с косынкой, и я, услышав предположение о проблемах с психическим здоровьем, устремляю на нее жалобный взгляд и, к своему удивлению, обнаруживаю, что у меня из глаз текут слезы.

Раз начала, то надо продолжать в том же духе. Я подаюсь вперед, прячу лицо в ладонях и принимаюсь всхлипывать. Я чувствую, как содрогаются мои плечи, а слезы текут сквозь пальцы. Я лишилась мужа, дома и, в сущности, жизни. Меня схватили в стране, которую я едва знаю, и вынуждают говорить на языке, которым я едва владею, бежать от врага, которого я не могу идентифицировать даже примерно. Нико считает меня мертвой, но «Двенадцать» так просто вокруг пальца не обведешь. Единственный человек, который мог бы меня защитить, это Вилланель, но я лишилась и ее.

Не знаю, сколько я так просидела, переполненная жалостью к себе, но когда я наконец подняла голову, татуированный опустил руку с телефоном и сухо объявил:

– Едет Даша Квариани. Будет с минуты на минуту.

Вытирая глаза тыльной стороной руки, я рассматриваю окружающие меня лица. Кем бы эта Даша ни была, известие о ее приближении к хорошим новостям явно не относится.

Их пятеро. Четверо – молодые, одетые с иголочки мужчины бандитского вида. Войдя, они встают, как вкопанные, заткнув носы и недоверчиво переглядываясь. Женщина не обращает внимания на запах и на беспорядочно бродящих кругами по складу работников, она широко шагает к центру помещения и осматривается. В этом антураже она – как видение. Черная дубленка, застегнутая на молнию до самого горла, холодные зеленые глаза, прическа каре из глянцевитых каштановых волос.

Она жестом подзывает мужчин. Двое из них приближаются ко мне, гоня перед собой дурманящую волну одеколона. Первый сажает меня на стул и брезгливо обыскивает, а второй вытряхивает вещи из моего рюкзака на пол и отделяет «глок» с обоймами от мятых свитеров и грязных носков с трусами. Женщина бросает взгляд на пистолет. Положив ладони на колени, она наклоняется вперед и задумчиво меня рассматривает. Потом отвешивает пощечину, и довольно сильную.

Я чуть не падаю. Но по-настоящему меня поражает не хлесткий удар, а то, что она считает меня кем-то, кого можно и нужно бить. Я в изумлении гляжу на нее и получаю вторую пощечину.

– Ну что, сука гнойная, как тебя зовут? – Русские ругательства порой весьма колоритны.

У меня внутри что-то щелкает, и я вспоминаю слова Вилланель. Ее пожелание, что я должна быть немного как она. Должна быть немного Оксаной. Она бы не сидела безвольно на стуле, готовясь со слезами на глазах к худшему. Она бы наплевала на страх, засунула боль куда поглубже и обдумывала бы следующий шаг.

Я ни разу в жизни никого не била. Поэтому, когда я вдруг рывком вскакиваю со стула и звонко всаживаю кулак в милый носик Даши Квариани, то не знаю, кто из нас больше удивлен – она или я. Звук – словно хрустнула печенька, из ноздрей хлещет кровь со слизью, и она, прижав руки к лицу, резко отворачивается.

Все вокруг застывают на месте, и мужики, что обыскивали меня, хватают меня за запястья. Адреналин во мне настолько зашкаливает, что я ничего не чувствую. Даже боль в лодыжке утихла. Квариани сыпет злобными проклятиями, в ее голосе – кровь и слизь. Я почти ничего не понимаю, но улавливаю слова ogromnaya blyat oshibka. Она отдает пару команд, двое из складских рабочих убегают и вскоре возвращаются: у первого в руках моток промышленной веревки, а другой катит одну из высоких стальных вешалок.

Мужики ставят меня перед вешалкой и веревкой фиксируют мои кисти за спиной, ловко завязывая узлы. Моя самоуверенность быстро проходит, я не знаю, долго ли еще лодыжка сможет держать меня вертикально. Колени начинают дрожать, а мужики хватают меня под мышки, приподнимают и ставят на нижнюю перекладину у основания вешалки сантиметрах в тридцати над полом. Потом я чувствую, как мои кисти с силой выкручивают вверх и подвешивают к верхней перекладине. Я со связанными сзади руками заваливаюсь вперед, и боль начинает приступами врезаться мне в шею и плечи. Изо всех сил стараясь удержать равновесие, я понимаю, что, если ноги соскользнут с перекладины, то обе руки вывернутся из суставов, но колени у меня делаются ватными, а вывихнутая лодыжка горит.

Боль усиливается, я всхлипываю с одышкой и хватаю ртом воздух. Даша Квариани встает передо мной, я вижу лишь ее отороченные мехом полусапожки. Потом возле ее ног появляется пластиковое ведро с водой, ее руки поднимают его, и в следующий миг я уже вся мокрая, задыхаясь от ледяного шока. Я дергаюсь и извиваюсь с такой силой, что вешалка вдруг начинает клониться к полу. Доля секунды, и я бы оказалась на полу с расквашенным лицом, но невидимые руки успевают схватить вешалку и вернуть ее в вертикальное положение. В руках и плечах я больше ничего не чувствую. Мне нужно пытаться дышать, вталкивать воздух в сдавленные легкие. От холода в голове ни единой мысли.

И тут внезапно громыхает выстрел, тускнеет свет и по полу барабанят осколки разлетевшегося вдребезги стекла. Затем раздается мясистый хруст и глухой, тяжелый звук.

– Даша Квариани. Хорошо выглядишь, suchka. – Это Вилланель. Ее голос убийственно спокоен. От облегчения я расплакалась. Она вернулась за мной.

– Воронцова? – Голос Даши стал хриплым и неровным. – Оксана Воронцова? Мне казалось, ты погибла.

– Это не так. Быстро снимай ее оттуда, б…, а то сама, на х…, погибнешь.

Чьи-то руки развязывают меня и помогают дойти до стула. Я сижу мокрая и дрожу от холода. Вилланель стоит, широко расставив ноги, над лежащим бандитом – одним из тех, кто привязывал меня к вешалке. Глубокая кровоточащая рана в его голове нанесена, похоже, рукояткой вилланелевского «зига». Сочувствия я не испытываю, я счастлива видеть, что этот «зиг» сейчас направлен в лоб Даше Квариани.

– Отправь кого-нибудь за сухой одеждой, – приказывает Вилланель, кинув на меня. Квариани подает знак бледной женщине, и та нервно и торопливо удаляется, хрустя лопающимися под ее ногами осколками простреленной стеклянной крыши.

– Ты мне скажешь, какого хера тут делаешь? – спрашивает Квариани у Вилланель. – И убери свой «зиг». Ведь мы, в конце концов, обе – выпускницы Добрянки[3].

Вилланель медленно опускает пистолет.

– Твоя? – Квариани показывает на меня.

– Да.

– Извини, если мы грубовато с ней обошлись. Но я должна снова тебя спросить, Воронцова, что за херня тут происходит? Хозяин этого бизнеса платит мне за то, чтобы здесь все было спокойно, и тут мне звонят и говорят, что две сумасшедшие бабы залили весь склад дерьмом, сломали оборудование и испортили товара на сотни тысяч. И что я должна была делать?

Бледная женщина возвращается и ведет меня в обшарпанный женский туалет. Она нашла мне футболку, замызганный розовый свитер и выцветший рабочий комбинезон. На двери висит грязное полотенце для рук. Женщина жестами указывает на одежду и исчезает. Переодевшись в сухое и прихромав назад, я застаю весело болтающих Вилланель и Дашу. Там, где лежал бандит с пробитой головой, теперь лишь кровавое пятно. Когда я подхожу, Вилланель и Даша устремляют на меня взгляды.

– Мило выглядишь, – обращается ко мне по-английски Вилланель. – Тебе идет пролетарский шик.

– Угу, очень смешно. Ты успела заметить, что еще пять минут назад твоя новая подруга меня пытала?

– Да ладно, она извиняется, и ей правда очень жаль. И потом, она не новая подруга, а старая. Мы знакомы еще по тюрьме.

– Мир тесен.

– Да уж. Даша в Добрянке была известной личностью по кличке Шеевёртка. Ее отец был известный вор в законе. В Питере он имел такой вес, что прокуроры не осмелились судить ее в городском суде, а отправили за несколько тысяч километров в Пермь. И семья даже там смогла все уладить.

– Круто.

– Anglichanka? – спрашивает Даша, белозубо мне улыбаясь. – Ты англичанка?

Я игнорирую ее вопрос. Мои плечи до сих пор нестерпимо болят.

– А за что ее судили? – спрашиваю я Вилланель по-английски. – Что она натворила?

– Как-то вечером ехала в метро домой из института. Вагон был битком набит, и какой-то чувак стал ее лапать.

– Мою задницу, – добавляет Даша. – И я… – Она жестом показывает, как берет чувака за голову и яростно выворачивает. – Его шея так и хрустнула… как popkorn.

– Боже.

– Да ладно, я знаю.

– А свидетелей разве не было?

– Были, но отец с ними пообщался. – Потом она переходит на русский.

– Она говорит, это был ее эпизод. «MeToo», – объясняет Вилланель.

Глава 4

– Думаю, тебе пора называть меня Оксаной, – говорит она с ноткой сожаления в голосе.

– Наверное, пора. Мне нравилось Вилланель.

– Знаю. Классное имя. Но сейчас это опасно.

– Угу. Ладно… Оксана.

Мы лежим друг напротив друга в огромной старой эмалированной ванне в Дашиной квартире. Высокие окна выходят на магистраль, откуда еле слышно доносится гул машин и лязг трамваев. Оксана, само собой, заняла конец ванны, противоположный от кранов, но горячая вода – все равно настоящее счастье после нашего заточения в контейнере.

Квартира – на третьем этаже массивного неоклассического здания в районе под названием Автово. Судя по всему, этот дом когда-то считался шикарным, такие строили для коммунистических шишек и их семей, но он явно уже пришел в упадок. Сантехника износилась, трубы щелкают и урчат.

– Смотри, какого цвета вода, – говорит Оксана, играя с пальцами на моей ноге.

– Вижу, грязноватая. А от твоего пердежа она чище не становится.

– Еще как становится! Это же прикольно. Гляди. Сжимаешь задницу – маленькие пузырьки, расслабляешь – большие.

– Грандиозно.

– Когда живешь одна, становишься экспертом в таких вещах.

– Наверняка. А что у нас с Дашей?

– В смысле, что у нас с Дашей?

– В смысле – мы у нее в гостях, в тюрьме или…?

– Мы с Дашей вместе сидели в Добрянке, и по бандитскому кодексу под названием vorovskoy zakon, мы – сестры. Сестры по убийству. Это значит, что она должна мне помогать. Я сказала ей, что была torpedo, стрелком, и работала на одну могущественную европейскую семью, а потом мне пришлось быстро свалить. Сейчас это все, что ей надо знать.

– А я?

– Про тебя она не спрашивала.

– Я – просто подружка у torpedo?

– Хочешь, чтобы я поведала ей про МИ-6? Я рассказала ей достаточно, чтобы она мне доверяла, потому что сейчас она нам нужна. Нам нужны новые документы, а она может это устроить. Или, по крайней мере, знает людей, которые могут это устроить. Короче, мы можем жить здесь сколько хотим, она нам поможет и не сдаст. Но взамен она ждет от меня ответной услуги. Что-то серьезное. Пока не знаю, поживем – увидим.

– А что делать мне?

– Ничего. Не добавишь горячей воды? На этом конце уже остывает.

– Хватит горячей воды. В каком смысле ничего?

– В смысле – ну не знаю – просто гуляй, что хочешь, то и делай. Даша знает, что ты – моя женщина. Она не станет втягивать тебя в криминал.

– Блин! Это выглядит… Даже не знаю, как это выглядит.

Она кусает большой палец моей ноги.

– А ты что же, хочешь стать гангстером, pupsik?

– Я хочу быть рядом с тобой. Я проделала весь этот путь не за тем, чтобы просто шляться по магазинам.

– А я – за этим. Я хочу, чтобы ты выглядела потрясающе.

– Серьезно, Оксана, я же не просто твоя детка.

– А кто же еще? Ты в курсе, что твои ноги на вкус – как сыр «Эмменталь»? Который с большими дырками.

– А ты в курсе, что ты реально, серьезно, б…, ненормальная?

– Я ненормальная? При том, что в одной ванне с психопаткой лежишь именно ты.

Я пытаюсь поудобнее пристроить голову между кранами.

– Чем занимается Даша?

– Контрабанда, крышевание, наркотики… Скорее всего, в основном – наркотики. У ее отца, Геннадия, была бригада в купчинской братве, а эта братва контролирует в Питере весь героин. Когда он отошел от дел, то передал бригаду Даше. Это почти неслыханно, чтобы женщина имела у бандитов такой ранг, но она к тому времени уже была официально признанный vor v zakone и люди ее уважали.

– Еще бы. Она – гребаная садистка.

– Ева, pupsik, тебе пора уже забыть это утро и жить дальше. Попытайся взглянуть ее глазами. Склад «Прекрасной невесты» платит ей как крыше, а тут появляемся мы и устраиваем там реальный боже-ж-мой. Даше нужно было показать людям, что она контролирует ситуацию.

– Пытать меня было не обязательно.

– Ну, немножко попытала.

– Было бы множко, не появись ты.

– Она просто делала свою работу. Почему, когда женщина на своем рабочем месте проявляет служебное рвение, ее сразу все называют сукой?

– Хороший вопрос.

– А я тебе скажу. Это потому что пытки и убийства считаются мужским делом, а когда тем же начинает заниматься женщина, это разрушает гендерные стереотипы. Это смешно.

– Знаю, солнышко, жизнь несправедлива.

– Она действительно несправедлива. И, кстати, просто к сведению, – она брызгает ногой мне в лицо, – я бы не отказалась от «спасибо» за то, что утром тебя вытащила.

– Спасибо тебе, моя девушка! Моя защитница, моя феминистка.

– Сколько же в тебе дерьма.

Даша, справедливости ради, устроила нас неплохо. Квартира выглядит нежилой, а в выделенной нам комнате – затхлый воздух. Судя по толщине и зеленоватому оттенку, стекла в наглухо закрытых окнах пуленепробиваемые. Но кровать вполне удобна, и после завтрака, который нам принесла девушка, представившаяся Кристиной, мы снова завалились спать.

Проснулись в почти полдень опять голодные как волки. В квартире никого нет, кроме Кристины, – судя по всему, она ждала, когда мы вылезем из постели. Она выдает нам по пуховику, и мы, спустившись в трясущемся лифте, в ее сопровождении выходим на улицу. Опухоль на лодыжке немного спала, нога по-прежнему ноет, но ходить я уже могу.

Какое счастье – вновь оказаться под прямыми солнечными лучами. Небо – темно-лазурное, а утренний снег, застыв на закопченных желто-коричневых домах, покрыл их белыми блестками. На обед у нас – по бигмаку с картошкой фри, после чего, немного прогулявшись по проспекту Стачек, мы оказываемся у бывшего кинотеатра «Комета», где сейчас магазин секонд-хенд. В зале вместо сидений прилавки с одеждой. Там есть всё – от готическо-панковского стиля до древних театральных костюмов, от армейской и полицейской парадной формы до фетишистских штучек и самодельной бижутерии. Стоит обычный для таких мест затхлый приторный запах, мне неприятно ходить по рядам с барахлом, роясь в лохмотьях чужих жизней под люстрами ар-деко.

– В этой одежде вас никто не отличит от питерских. Будете типа неформалы, – говорит Кристина. Она высокая, длинноногая, с волосами цвета пшеницы, а по ее мягким, робким манерам непохоже, чтобы она была членом банды. Она мало говорит и всегда так тихо, что приходится напрягать слух.

– Открой себя заново, pupsik. – Оксана крепко обнимает меня за талию. – Совершай безумства!

В этом духе я и стараюсь выбирать вещи, даже думать о которых в прошлой жизни мне было бы странно. Темно-синее бархатное пальто с превратившейся в тряпку шелковой подкладкой и биркой Михайловского театра. Шипованная куртка с анархистскими лозунгами. Мохеровый свитер в пчелиную черно-желтую полоску. Я вдруг замечаю, что мне все это в кайф, чего раньше при покупке одежды никогда не случалось. Похоже, Оксана тоже не скучает. Шопинг у нее такой же суровый, как и остальные сферы жизни – если ей приглянулась шмотка, которую я изучаю, она выдирает ее прямо у меня из рук, не задумываясь.

Завершает наше преображение поход в салон красоты по соседству. Оплачивает все Кристина. У нее внушительная пачка купюр, которую ей дала Даша. В салоне, пока нас с Оксаной обслуживают, она сидит, молча уставившись в пространство. Моя новая стрижка – короткая и волнистая, а у Оксаны – под мальчика, с рваными прядями. Мои ногти бирюзовые, ее – черные.

– Теперь вы совсем как русские, – Кристина одаривает нас редкой для нее, робкой улыбкой.

После этого мы на такси едем в Парк авиаторов. Зачем – мне не вполне ясно. Может, это – ближайшая от Автово туристическая достопримечательность. Небо темнеет, начинается снегопад, мы бредем через почти безлюдный парк к замерзшему пруду, окруженному мрачными скелетообразными деревьями. Напротив нас – мыс, на котором стоит памятник – взмывающий в небо истребитель «МиГ». Кристина небрежно указывает на него, а потом продолжает призраком шагать по обледеневшей тропе вдоль берега. И только тут до меня доходит, что ей приказали держать нас подальше от квартиры, пока Даша не осмотрит наши вещи и не решит, как с нами поступить. И не исключено, что она решит нас сдать.

Я задаю этот вопрос Оксане, но в ответ она высказывается неопределенно:

– Единственные люди, кого я интересую – кого мы интересуем, – это «Двенадцать», но они летают куда выше бандитов из купчинской братвы.

– Но Даша могла о них слышать. Надо полагать, у нее есть доступ ко всем возможным источникам информации теневого мира.

– Наверняка есть, но на «Двенадцать» они ее не выведут.

– Но вдруг ей удалось с ними связаться? Чисто теоретически.

– Каким образом? Через Фейсбук?

Я киваю, но без уверенности.

– Если бы Даша была дурой, она никогда не стала бы бригадиром внутри bratvy. Если она нарушит vorovskoy кодекс и выдаст меня хоть «Двенадцати», хоть кому угодно еще, ей перестанут доверять. К тому же тогда я ее убью. Может, не прямо сейчас, но наступит момент, когда я за ней приду, и она это знает.

С каждым днем я набираюсь сил. Плечи по-прежнему болят – особенно по утрам, – да и лодыжка протестует против длительных прогулок. Но Даша кормит нас очень прилично, и последствия голодовки в контейнере постепенно сходят на нет. Оксана совершает пробежки ежедневно – порой по два или три часа, – а когда возвращается, делает серьезный комплекс упражнений. Я тем временем пытаюсь улучшить свой русский, листая накопившиеся у Даши «Воги» и слушая «Радио Зенит», станцию местных новостей.

Спать с Оксаной – это совсем не то же, что спать с Нико. Его тело было понятным и настолько знакомым, что воспринималось как часть пробуждений и засыпаний, но Оксанино тело – всегда загадка. Чем дальше я его изучаю, тем больше тайн в нем обнаруживаю. Жесткое и одновременно мягкое, податливое и одновременно хищное. Оно увлекает меня все глубже и глубже. Порой она впадает в непроницаемое молчание или отталкивает меня, окаменев от гнева на очередной мой воображаемый промах, – но большей частью она игрива и ласкова. Она – как кошка: зевает, потягивается и мурчит – аккуратные мышцы и спрятанные когти. Когда мы спим, она поворачивается спиной, а я приникаю к ней. Она храпит.

Она не распространяется о подробностях нашего побега из Англии, но при этом уверена, что Даша ей более-менее верит. Она попросила Дашу уладить вопрос с нашими российскими паспортами на новые имена. Та ответила, что за некоторую сумму это возможно.

О ком Оксана пока не упоминала, – это томящаяся в московской Бутырке Лара Фарманьянц. Лично я была бы счастлива, если бы сучка гнила там вечно. Дело даже не столько в том, что она – бывшая Оксанина девушка, а в том, что эта Лара пыталась меня убить. Но Оксана хочет ее вытащить и собирается просить Дашу использовать бандитские связи.

Я всячески стараюсь сохранять душевный покой и не зацикливаться на Ларе, но Оксана знает, насколько ранимой я делаюсь при одном только сравнении с ее бывшей подружкой, и не отказывает себе в удовольствии отпустить замечание-другое о потрясающем телосложении и атлетичности Лары, о том, какой она виртуоз в сексе. Конечно же, рациональное мышление подсказывает мне, что Оксана не может скучать по Ларе так, как она мне описывает, и, скорее всего, не каждый день вспоминает о ней хотя бы на миг. Но любовь иррациональна, и я, несмотря на всю Оксанину стервозность, не могу больше убеждать себя, будто не люблю ее.

Я знаю, что никогда ей этого не скажу, как и то, что она никогда не признается мне в любви, поскольку эти слова лишены для нее всякого смысла. И я знаю, что винить мне, кроме себя, некого. Я верила, что мне каким-то образом удастся подействовать на ее лишенную эмоций натуру, однако теперь, при отрезвляющем свете дня, я вижу, что это нереально. Но зимние дни в Петербурге коротки, а ночи – длинны. В нашей совместной постели, когда мы укутаны в темень и сны, когда я вдыхаю запах ее тела, эта вера начинает возрождаться во мне.

Через неделю после нашего приезда Кристина отправляет нас с Оксаной в универмаг, где есть фотобудка. Потом Даша берет снимки и говорит, что наши российские паспорта и другие документы будут готовы через неделю. Это обойдется нам в полторы тысячи долларов, и Оксана тут же отсчитывает эту сумму. Даша объясняет, что можно и подешевле, но качество будет гораздо хуже. Я испытываю облегчение от того, что деньги – Оксанины, поскольку меня уже начинает напрягать, что за все платит Даша по непонятным мне правилам – хоть там воровской кодекс, хоть какой другой. К тому же я вижу, как растет Оксанино нетерпение, которое ни пробежки, ни упражнения унять не в силах.

– Мне нужна работа, – говорит она, вышагивая по квартире, словно пантера в клетке. – Мне нужно почувствовать себя живой.

– А меня тебе для этого мало? – спрашиваю я, и тут же жалею о сказанном. Оксана устремляет на меня исполненный жалости взгляд и оставляет вопрос без ответа.

Положив деньги в карман, Даша сообщает нам, что сегодня она зовет сюда гостей на ужин. Приедет шеф, его зовут Асмат Дзабрати, но обращаться к нему надо «Пахан». Он, по всей видимости, – весьма уважаемая фигура. Бандитский босс старой школы, который в юности был славен тем, что с конкурентами расправлялся топором. С Паханом будут три бригадира, Даша – четвертая. Даша втолковывает нам, насколько это для нее важное событие, а значит, все должно пройти идеально. Кристина подберет нам подходящую одежду.

Оксана – не в настроении, и примерка не ладится. Она окидывает взглядом Кристинин гардероб, выхватывает смокинг от Сен-Лорана, прикладывает к себе перед зеркалом и, не сказав ни слова, выходит из комнаты.

– Все нормально? – спрашивает Кристина, глядя ей вслед.

– Ну… Ты же понимаешь.

– Еще как понимаю, – с легкой улыбкой отвечает она.

– Кристина?

– Крис.

– Крис… так у вас с Дашей…?

– Да, уже год.

Я разглядываю множество нарядов, не зная, с чего начать.

– Ты ее любишь? – спрашиваю я на автомате.

– Да. И она меня любит. Мы хотим когда-нибудь уехать в карельскую деревеньку. И, может, удочерить девочку.

– Пусть у вас все получится.

Она снимает с вешалки гофрированное шелковое платье от Боры Аксу и хмуро разглядывает его.

– А ты со своей Оксаной? Вы собираетесь жить долго и счастливо?

– Типа того.

Она протягивает мне платье.

– Ведь она киллерша? Профессионалка?

Я выдерживаю ее взгляд. Слушаю звук собственного дыхания.

– Я различаю их с первого взгляда. То, как они смотрят на тебя. Тебе нравится имя Эльвира? Мне кажется, прекрасное имя для маленькой девочки.

Асмат Дзабрати – один из самых малопримечательных людей из всех, с кем мне доводилось сталкиваться. К застолью он приезжает последним – мелкий, редеющие волосы, сальный взгляд кроличьих глазкок. Он входит тихо, но тут же становится центром всеобщего внимания. Пахан обладает властью, которая сама по себе никак не проявляется, но заметна по тому, как ведут себя рядом с ним другие. За ним ухаживают: помогают снять облезлое пальто, потом проводят его к стулу, подают бокал, а остальные гости тем временем исполняют затейливый танец почтительности, размещаясь вокруг него в соответствии с иерархией. Ближний круг состоит из Даши и других бригадиров, затем следует кордон телохранителей и рядовых бойцов, а за ними – жены и подружки. Оксана акулой лавирует между этими группами, не чувствуя себя уютно ни в одной из них, а я дрейфую по внешнему периметру среди надушенных, разодетых женщин, с улыбкой вслушиваясь в их разговоры и перемещаясь от одних к другим, как только начинаю подозревать, что от меня ждут чего-то большего, чем согласный кивок.

Стол накрыт в главной гостиной, которая обставлена с тяжелой пышностью. Доминирует подсвеченный портрет Даши в мужском домашнем смокинге, расслабленно сидящей с сигарой в руке. Напротив портрета, между высокими окнами, глядящими на проспект Стачек, стоит, капая на сервант, ледяная скульптура российского президента верхом на медведе. В дальнем конце комнаты официант в белом пиджаке и с перебинтованной головой подает напитки из бара с богатым ассортиментом. Я с некоторым запозданием узнаю в нем бандита, которого Оксана вырубила на складе. Его коллеги, разбирая напитки, подшучивают над ним и, похлопывая по плечу, смеются, что, мол, надо же быть таким идиотом, чтобы женщина отправила тебя в больницу.

Взяв у забинтованного бармена, который одаривает меня горестным взглядом, бокал латвийского розового шампанского, я ищу глазами Оксану. Она поглощена беседой с Дашей. Я не слышу, о чем они говорят, но замечаю лукавый огонек в Оксанином взгляде и Дашину ленивую, заговорщическую улыбку. Посмотрев в мою сторону, они разражаются хохотом, и меня подмывает запустить в них бокалом, но вместо этого я продолжаю потягивать сладкое ледяное вино.

Рядом материализуется Крис. На ней – элегантное платье из серого шифона, и она в нем – на фоне расфуфыренных дам купчинской братвы – словно мотылек среди светлячков.

– Какие они скучные! – полушепотом говорит она. – Не о чем даже поговорить. У них только три темы: шмотки, дети и как отвадить баб от их мужей.

– Боже мой.

– Вот именно. Боже мой. Они бесконечно талдычат, какая ленивая у них няня, как она только тем и занимается, что набивает пузо из холодильника и треплется по вотсапу с подружками, забивая на малыша Диму или малышку Настю, а потом они глядят на меня с жалостью, словно вспомнили о чем-то, и говорят: «Ах да, у тебя же нет детей. Но ведь будут, наверное, если встретишь нормального парня». Но я, конечно же, должна блюсти вежливость и подыгрывать им. Мне надо быть с ними милой, иначе Даша взбесится, но меня так и подмывает сказать: «Знаете что, суки? Никаких «нормальных мальчиков» не будет, так что идите и отсосите!»

Из уст Крис это – целая тирада.

– А ты уверена, что vorovskoy mir – это твое? – спрашиваю я.

– Я люблю Дашу, – отвечает она с усталой улыбкой, – а это – ее мир, так что, наверное, он должен быть и моим. Как ты познакомилась с Оксаной?

Я напрягаюсь. А вдруг Даша велела ей выудить из меня информацию? Я допиваю шампанское и смотрю Кристине прямо в глаза. У нее абсолютно простодушный взгляд, а мне настолько необходим союзник, что я уже почти готова рассказать ей всю правду.

Но я сдерживаюсь.

Хлопком в ладоши оповестив, что ужин подан, Даша лично провожает Пахана в столовую. Мы все размеренным шагом следуем за ними в изысканно декорированную комнату, где накрыт стол на двадцать персон. Из хрустальной люстры острыми пиками бьют радужные лучи, воздух густо насыщен ароматом лилий, а в центре стола, окруженный золотыми столовыми приборами и хрусталем, лежит – словно труп в морге – заливной осетр. Специальные карточки указывают, кому куда сесть, и этот протокол строго соблюдается. Пахан занимает почетное место, рядом с ним – Даша и еще один бригадир. По обе стороны от них – бойцы, а женщины кучкуются на другой стороне стола.

Оксану, которая в смокинге выглядит просто фантастически, усадили между двух бойцов, и я подмечаю ее гневный прищур, когда она понимает, что здесь она – не часть элиты. А если Оксана вдруг заподозрила, что ее не уважают, – я уже прекрасно знаю, чем это чревато. В ней что-то щелкает. Она одержима желанием восстановить контроль над ситуацией, и ради этого способна на самые злодейские поступки. Я наблюдаю, как один из мужчин пытается заговорить с ней и как он наталкивается на ледяной игнор. «Даже не пытайся», – сказала бы я ему, обратись он ко мне за советом. В ее теперешнем настроении это пустой номер.

– Кто здесь твой? – спрашивает женщина слева от меня, пока на стол подают блины, салаты, икру и – на серебряных подносах – рюмки с водкой. Судя по карточке, ее зовут Ангелина. У нее нервный взгляд и волосы цвета жженой карамели.

– Я с Оксаной, – отвечаю я. – С той, в черном костюме.

Она пару секунд разглядывает меня с сомнением.

– Павел, – говорит она, кивая на одного из мужчин, которых Оксана упорно игнорирует. – Мой муж. Boyevik. Из Дашиной команды.

– А его не напрягает, что им командует женщина?

– Он говорит, ему наплевать, потому что ум у нее мужской.

– А сама чем занимаешься? – спрашиваю я, наваливая на блин икру.

– В смысле?

– Типа работаешь? Или…

– Я терплю Павла и все его дерьмо именно потому, что не должна работать. – Она опускает взгляд в декольте, где ее кожа усыпана крошечными золотыми звездочками. – Мы затем и выходим замуж за этих bratkov. У них есть бабки. Не как в списке «Форбс», конечно, но, понимаешь, вполне достаточно. А ты сама откуда? Русский у тебя какой-то странный.

– Из Лондона. Долгая история.

– А эта Оксана, вы с ней друзья или…?

– Партнеры.

– По бизнесу?

– По жизни.

Ее лицо на миг теряет всякое выражение, но потом проясняется.

– Какое милое у тебя платье! Где ты его купила?

Меня выручает Даша, которая встает, поднимает бокал с витиеватым тостом за Пахана:

– Долгих лет и прекрасного здоровья отцу нашей братвы, – говорит она в заключение. – Смерть врагам. Могущества и славы – нашему отечеству.

Пахан зажмуривается, улыбается своей кроличьей улыбкой и подносит рюмку к губам.

– Еще я хочу поднять бокал за свою сестру Оксану, – продолжает Даша. – Мы вместе отдыхали в Добрянке, изысканнейшем из уральских курортов. И верьте мне, друзья, это была та еще крутая сучка. Нам потом сказали, что она повесилась в камере, но сами видите – вот она перед нами, целая и невредимая.

Оксана кланяется, косо улыбается и поднимает бокал в ответ:

– От одной крутой сучки – другой, спасибо!

Тут, видимо, Даша находит уместным охватить беседой и меня.

– Ведь вы с Оксаной проделали неслабый путь. В железном контейнере, надо полагать, было не очень тепло.

Над столом опускается вежливое молчание, и девятнадцать лиц поворачиваются ко мне. Я выжимаю из себя улыбку и, теряя вдруг уверенность в своем русском, пытаюсь объяснить, что мы с Оксаной всю неделю дрожали.

Даша выпучивает глаза и заходится от хохота. Весь стол присоединяется, включая Пахана. Мужчины смотрят то на меня, то на соседей по столу и, захлебываясь, повторяют мои слова, а у Даши от смеха текут по щекам слезы. Хохот не прекращается, а я в отчаянии перевожу взгляд с одного лица на другое. Даже Крис улыбается.

– Не волнуйся, – говорит один из бригадиров, протирая глаза салфеткой. – Мы – друзья. Ваша тайна навсегда останется с нами.

Лишь одному человеку за столом не до смеха. И это – Оксана, она пронзает меня взглядом, полным ледяной, неприкрытой ненависти.

Ужин, по-моему, будет продолжаться вечно. Бесконечные перемены блюд – супы, запеченное мясо, жаренная до состояния углей свекла, осетрина с белыми грибами, вареники, десерты. И водка, море водки, рюмочка за рюмочкой. Лимонная водка, малиновая водка, водка на кардамоне, перцовка, зубровка. Не проходит двух минут, чтобы кто-нибудь не предложил тост. За дружбу, верность, честь, воровскую жизнь, прекрасных женщин, за тех, кто не с нами, за смерть. Я стараюсь не вливать в себя всю рюмку, а лишь чуть-чуть пригубить, но все равно довольно скоро осознаю, что безнадежно и в стельку пьяна. Время замедляется, стрелка на часах практически застывает. Разговоры и смех звучат то громче, то тише, а комната – то в фокусе, то нет. Ангелина и другие женщины поначалу пытаются завести со мной разговор, но вскоре отказываются от затеи, увидев, что я способна лишь на невнятные односложные реплики. Время от времени я бросаю взгляд на Оксану, но она всячески делает вид, что не замечает, она веселится и флиртует со всеми подряд. Хоть одна мимолетная улыбка, один дружеский взгляд в мою сторону, и мой вечер сразу бы стал другим, – но этому, судя по всему, не бывать. Ее взгляд лишь скользит по мне, как по пустому месту.

И наконец, слава богу, звучит последний тост. Na pososhok. Все встают, и телохранители эскортируют Пахана из комнаты. Стоя у дверей, я смотрю на проходящую мимо меня череду гостей. Некоторые мне улыбаются, некоторые – жмут руку, кто-то из женщин – видимо, не трезвее, чем я, – обнимают меня, как старую подругу. Оксана проходит с каменным лицом.

Квартира пустеет – лишь Даша, Крис и Оксана стоят у останков ледяной скульптуры. Когда я подхожу к ним, Оксана приказывает мне отправляться спать.

– Нам с Дашей надо поговорить.

– Планируете новый сеанс пыток? – спрашиваю я, и Даша тактично строит недовольную мину. – Я просто хочу поблагодарить за превосходный вечер. Еда была божественная, компания – дивная. Особенно я в восторге от Пахана. Занимательнейший человек.

– Ева, прошу, – полушепотом произносит Оксана. – Ты недостаточно сегодня подставилась, тебе мало? А сейчас окажи нам всем милость, п…й отсюда.

Я повинуюсь, старательно пробираясь к нашей спальне сквозь плотную пелену тишины. Там я сажусь на край кровати и сижу так минут десять, прислушиваясь к глухим ударам сердца, а водка тем временем продолжает расползаться по телу. Отдернув занавеску, я наблюдаю, как по улице, рассыпая каскады искр, ползет трамвай. Потом подхожу к комоду, выдвигаю второй ящик и достаю из-под своего пчелиного свитера «глок». Мне жаль, что я так и не успела поносить этот свитер, но сейчас пора свыкнуться с тем фактом, что моей жизни – конец. Я приняла ряд катастрофических решений, худшим из которых было вручить свою судьбу свихнувшейся убийце, чей интерес ко мне оказался, в лучшем случае, лишь мимолетной прихотью. Она убедила меня, что деваться мне некуда, что она – мой единственный шанс выжить, а я, в свою очередь, убедила сама себя, что все это правда.

Конечно, все это звучит жалко, но теперь уже – какая разница? Я сожгла все мосты. У меня – ни легального статуса, ни любви. Я абсолютно одинока.

А стреляться – это больно? Невыносимая боль – неужели это будет последним, что мне суждено ощутить? Или же правду говорят: мол, после выстрела, который тебя убьет, ты не то что ничего не почувствуешь, но даже и сам выстрел услышать не успеешь. То есть просто… бай-бай?

Мне кажется, выстрел в голову – это уже чересчур. Полчерепа вынесено, а мозги раскиданы по шелковому изголовью кровати и шторам из дамаста. Нет уж. Я не особо люблю Дашу, но заниматься уборкой после такого – даже она этого не заслужила.

В сердце? Это куда лучше во многих отношениях. С одной стороны, я умру не совсем сразу, а через пару секунд, но с другой – не буду обезображена. Я снимаю очки и кладу их на ночной столик. Потом скидываю туфли и ложусь на кровать, подложив под себя две подушки. Поехали. Конец всем страхам, волненьям, вот этому всему.

Устроившись на подушках поудобнее, я вставляю в «глок» обойму, щелчок – и он заряжен, но, чтобы выстрелить в сердце, нужно вывернуть пистолет, приложить дуло к грудной клетке и нажать подушечкой большого пальца на спуск. А это не очень простой маневр, если ты под градусом. Ведь у «глока» нет курка, а есть лишь двойной спусковой крючок. И надо большим пальцем надавить на обе его части одновременно. Когда у меня это уже почти получилось, в подсознание проникает еле слышный звук.

Это Оксана. Она на секунду задерживается у двери, а в следующий миг уже сидит на мне, вырывая «глок» из рук. Я смотрю на нее снизу вверх. Она что-то орет, но движения ее губ и слова не синхронны. Потом она вскакивает с кровати, прыгает к окну, распахивает занавески и остается стоять спиной ко мне. Я слышу металлический лязг – это она вынимает из «глока» обойму.

– Ну и чем ты тут занималась? – спрашивает она еле слышно.

– А на что это было похоже?

– Ты же не такая дура.

– А что тут дурацкого? Приведи мне хоть одну долбаную причину продолжать жить.

Она мрачнеет.

– Мы.

– Мы? Оксана, я тебя раздражаю. Ты не посвящаешь меня в свои планы, а стоит тебе открыть рот, я чувствую лишь ненависть. Никаких «мы» нет.

– Ева, умоляю.

– Именно об этом я и говорю. Твой тон. Я тебя бешу.

– И поэтому ты решила покончить с собой?

– А у тебя есть идеи получше?

Она возвращается к кровати.

– Ева, ну ты и дура. Ты просто гребаная дура.

– Никакая я не дура. У меня с головой все в порядке. Дура – это ты.

Она присаживается на кровать и протягивает руку к моей щеке. Я отшвыриваю эту руку, вскакиваю и застываю на краю кровати, свесив ноги и трясясь от гнева.

– Ты в этом платье очень сексуальна.

Я игнорирую ее реплику, встаю и направлюсь к двери – правда, понятия не имею, куда я, собственно, иду. Она спрыгивает с кровати, бежит через комнату и загораживает мне проход. Не замедляя шаг, я отталкиваю препятствие, хватаю Оксану за горло и прижимаю ее к стене. Она задыхается, выпучив глаза, но не сопротивляется.

– Я хочу, чтобы ты была хоть немного поласковее со мной, – говорю я, выплевывая слова ей в лицо. – И мне насрать, если для тебя это проблема. Настала пора тебе научиться быть, б…, человеком.

– Понимаю. – Ее шея под моей рукой пульсирует, как анаконда.

– Нет, ты ни хрена не понимаешь, потому что тебе влом, б…, понимать. Ты прячешься за своей маской психопатки – типа, тебе все можно, потому что ты – ходячее психическое расстройство, но ты – не оно, и знаешь об этом не хуже меня.

– И кто же я? – ухмыляется она. – Ответь, когда закончишь меня душить. Кстати, мне это в кайф.

– Ты – та, кто не может врубиться в простой факт, что тут, прямо перед тобой – реальный, живой человек, который бросил ради тебя всё. Всё!

Как бы невзначай Оксана ввинчивает костяшки пальцев в мой локоть, и нервный шок пронзает мою руку до самых ногтей. Я отпускаю ее горло. Она хватает меня обеими руками за уши и за волосы и притягивает мое лицо к себе – мы теперь глаза в глаза, нос к носу, губы к губам.

– И чего же ты, Ева, хочешь взамен? – шепчет она.

Вместо ответа я зажимаю зубами ее нижнюю губу и прикусываю. Оксана нежно выдыхает, а я чувствую во рту вкус ее крови.

– Я хочу тебя. Хочу, чтобы я была твоей, а ты – моей.

Какое-то время мы стоим, не шевелясь. Лишь дышим.

– Целиком и полностью? – спрашивает она.

– Да, целиком и полностью.

Она откидывает голову назад, чтобы лучше меня рассмотреть, и медленно проводит по моему лицу указательным пальцем. По бровям, по щеке. Вставляет его между моих губ, которые слиплись от ее крови. Ее кровь сохнет быстро.

– Ладно, – говорит она. – Ладно. – Потом берет с ночного столика мои очки и аккуратно надевает их на меня. – Теперь ты можешь разглядеть меня получше.

– Все та же сучка, – шепчу я, хватая ее за руки.

– Я знаю, pupsik. Извини. – Она смотрит на меня сосредоточенно. – Завтра мы все спланируем. Вместе. Даша уже разбирается с нашими паспортами и с деньгами, но я должна кое-что для нее сделать. Мы должны кое-что для нее сделать.

– И что же это?

– Давай завтра. – Она притягивает меня к себе. – Сейчас у меня на уме совсем другое.

– Правда? Что именно?

– Просто… другое.

– Я такая пьяная.

– Я заметила. Я тоже пьяная. Правда, не настолько.

Через час я уже засыпаю, но тут вспоминаю, что хотела спросить.

– Солнышко?

– Да?

– А почему все засмеялись? Когда я сказала, что мы всю неделю дрожали. Что в этом смешного? Они, типа, чуть не обоссались.

– Дело в твоем русском. Твое drozhali прозвучало похоже на drochili.

– Солнышко?

– Ева, прошу, заткнись на хрен и дай мне поспать.

– О чем попросила тебя Даша?

– Ты реально хочешь узнать это сию секунду?

– Да, хочу.

– Она попросила убрать Пахана.

Глава 5

Полмесяца пролетают незаметно. Впервые с тех пор, как мы покинули Лондон, Оксана выглядит спокойной и сосредоточенной. Она скрытна по своей природе, архетипический одинокий волк, и планирование убийства в команде со мной дается ей нелегко. Мне тоже. Убийство, как ни крути, есть убийство, даже если цель – жуткий персонаж вроде Пахана. Но мы справляемся. Оксана начала делиться со мной своими мыслями, а я, всячески пытаясь игнорировать то, что она пренебрежительно называет «гражданским чувством вины», концентрируюсь на практических вопросах и логистике. Уж в чем в чем, а в этом я разбираюсь.

Я тронута тем, как она изо всех сил старается быть полноценным партнером, причем не только в нашем общем деле, но – что важно – и в наших отношениях. Ведь тут у нее нет инстинкта, который мог бы ею руководить. Она знает, как вывести меня из равновесия, как мной манипулировать, как причинить боль, но прочесть мои чувства – невыполнимая для нее задача, хоть мы и неразлучны. Я порой ловлю взгляд ее серо-бирюзовых глаз. Ее попытки вычислить мои эмоции щемят мне сердце. Мне трудно даже представить, насколько она одинока, вынужденная все время стоять, прижав нос к стеклу, отделяющему ее от остальных людей. Вечно торчать на улице, пытаясь разглядеть – что там внутри.

Я сделаю все, чтобы она почувствовала мою любовь, даже если это сведет меня в могилу.

Асмату Дзабрати, он же Пахан, шестьдесят девять. Его квартира расположена в массивном сером семнадцатиэтажном доме на Малой Балканской улице неподалеку от метро «Купчино». У него там даже несколько квартир, где живут среди прочих четыре телохранителя, бывшая жена Елена и сестра Рушана с мужем. Еще он снимает небольшую квартирку в доме за Фрунзенским универмагом – на машине ехать недалеко – для своей содержанки, двадцатичетырехлетней украинки по имени Зоя, которую он нашел через агентство знакомств. Его близкие, включая Елену, эти отношения не одобряют и Зою не признают, поэтому на Малой Балканской она никогда не появляется.

Пахан регулярно бывает в Зоиной квартире, клинике на Невском, где Зое делают инъекции ботокса, а Пахану – тоже какие-то омолаживающие процедуры, и еще в Елизаровских банях на Пролетарской. Встречи с бригадирами купчинской братвы проводятся либо в осетинском ресторане «Зарина», где специально для Пахана и его гостей бронируют отдельный кабинет, или в той же бане. Иногда Пахан устраивает приемы у себя дома, и за хозяйку тогда – Рушана, она накрывает стол для членов банды и их родни. Время от времени он ездит к кардиологу в частную клинику в центре. У него проблемы с сердцем, ему диагностировали мерцательную аритмию и прописали дигоксин.

Мы знаем все это от Даши, и ее данные подтвердились в ходе проведенных Оксаной разведопераций. Я порой тоже участвовала, но всегда – удаленно. Большую часть времени я сижу одна в квартире на Стачек, сверяя и обрабатывая информацию. Мне бы хотелось быть там вместе с Оксаной, но она опасается, что я или потеряюсь, или каким-нибудь образом привлеку внимание. Вероятно, она права. У меня топографический кретинизм – помню, как однажды в МИ-5 я выполняла учебное задание в службе внешнего наблюдения, и с прохождением маршрута вышел сплошной конфуз.

В общем, Оксана занимается слежкой одна, и ей так больше нравится. Пару раз она пропадала больше суток и возвращалась уставшая и голодная как собака. Мне хватает ума, чтобы в такие моменты даже не пытаться заговорить с ней. Я просто наполняю для нее ванну, подаю чай и бутерброды с сыром и огурцом, укладываю спать.

Все собранные данные стекаются в единый файл, который мы постоянно изучаем в поисках повторяющихся схем. Но пока не нашли ни одной. Несмотря на свою старомодную манеру руководства, Пахан осторожен, как лис, и, по словам Оксаны, большой мастер уходить от наблюдения. Все визиты и встречи он неизменно назначает в последнюю минуту, использует отвлекающие машины, а его водители всегда ездят разными маршрутами. Насколько мы можем судить, общественным транспортом он не пользуется никогда.

Мы ищем трещины в этой стене. Уязвимость, которую можно использовать в своих целях. Я решила рассматривать эту операцию как интеллектуальное упражнение – как я делала, работая в МИ-5. Но во время охоты на Оксану я утратила ощущение дистанции, позволила себе личную заинтересованность. В этом проекте я твердо намерена вернуться к былой объективности.

– Почему бы тебе не принять ванну? – спрашиваю я Оксану. – Я наполню. Можем залезть вместе.

– Не раньше, чем я решу эту задачу.

– Не раньше, чем мы решим эту задачу.

– Один черт.

Мы сидим в нашей спальне, в пыльных плюшевых креслах, прорабатывая сценарии убийства. Когда Оксана решает сложную задачу, она не следит за гигиеной, но сегодня с утра она выглядит совсем уж зачуханной. Сальные волосы торчат в разные стороны, джинсы – словно обноски, а замызганный розовый свитер со склада «Прекрасной невесты», который она у меня реквизировала и теперь, не снимая, носит уже неделю, источает убийственный аромат.

– Даша сказала, зачем ей понадобилось устранить Пахана? – спрашиваю я.

– Это и так ясно.

– Она хочет править bratvoy?

– Она видит, что он слабеет. Стареет, теряет хватку. И ей нужно сделать ход, а то его сделает кто-нибудь другой. Так уж устроена эта система.

– А что потом?

– Когда с Паханом будет покончено, Даша срочно созовет остальных бригадиров и объявит, что теперь главная – она. Никто не скажет вслух, что убила его она, но все будут знать, что это – так, и еще они будут знать, что если станут хитрожопить, то их тоже уберут.

– А ничего, что она – женщина?

– Как ни жаль, но да, это проблема. В русской организованной преступности женщин практически нет. Даша называла мне цифры, они ничтожны.

– Выходит, мы…

– Да, pupsik, мы делаем благое дело.

Я отнюдь в этом не убеждена, но мы имеем то, что имеем. Как говорит Оксана, если Дзабрати не уберем мы, кто-нибудь все равно это сделает. Так что почему бы нам не выполнить этот контракт, чтобы потом получить документы и деньги и исчезнуть. Меня тревожит другое: если мы задержимся здесь надолго, слухи о нас могут доползти до «Двенадцати».

– Давай еще раз глянем, какие у нас есть варианты, – предлагаю я. – Мы точно не можем пробраться к нему домой?

– Можем, но будет очень сложно. Эти большие советские дома с узкими проходами специально строились так, чтобы легко было следить, кто входит и выходит. Там два лифта, оба очень медленные. На улице у подъезда всегда дежурит один boyevik, а другой – на девятом этаже, где живут Пахан и его люди. К тому же даже у себя дома Пахан никогда не бывает один. С ним всегда телохранитель. Добавь сюда родню, детей… Я не говорю, что это невозможно, на свете нет ничего невозможного, но должны быть способы попроще.

– Ладно. Зоина квартира?

– Как вариант. Он бывает там два-три раза в неделю, обычно – поздно вечером. Телохранитель доводит его до квартиры и остается ждать снаружи, пока Пахан занимается там с ней уж не знаю чем, а потом ведет его назад к машине.

– Гадость какая. Ведь он на сколько – на сорок пять лет ее старше?

– Нищета, Ева, вот что гадость. Можешь мне поверить, я это все проходила. Кроме квартиры она еще наверняка получает щедрое содержание, типа, тысячу баксов в месяц, и вместо того, чтобы работать уборщицей или позировать перед веб-камерой в каком-нибудь украинском притоне, она весь день ухаживает за собой, наводит красоту и покупает роскошные шмотки.

– Угу. Если не считать того, что она должна быть под рукой у старой гнусной кроличьей морды в любой момент, когда ему вдруг захочется потрахаться. И мне даже думать страшно, какой именно секс ему нравится.

– Сомневаюсь, что он сейчас способен на что-то серьезное. У него проблемы с сердцем, и если ей хватает ума, она вполне в состоянии его контролировать. У одной моей университетской знакомой был богатый папик. Он давал ей все – бабки, шмотки, развлечения… И он ни разу к ней даже не прикоснулся. Ей нужно было лишь ублажать себя игрушками, а он просто смотрел, и все. Она говорила – мол, я бы и без него этим занималась.

– Все равно жесть.

– Говорит новоявленная бисексуалка.

– А я разве бисексуалка?

– А кто же? Ведь мы обе, между прочим, спали с мужчинами.

– Значит, вот кем ты в душе считаешь себя? Бисексуалкой?

– Я себя вообще никем не считаю, но технически – да, все так и есть.

– То есть ты хочешь сказать, что по-прежнему хочешь спать с мужиками?

Она пожимает плечами:

– Бывают занятия и похуже.

– Ну тебя на хер, Оксана. Серьезно – иди на хер!

– То есть ты теперь больше не захочешь мужика? Ни за что на свете?

– Я вообще никого не хочу, кроме тебя.

– Как интересно.

Разумеется, я снова попалась на ее удочку – она прекрасно знала, что так и будет.

– Почему от тебя никогда не дождешься доброго слова?

Она скользнула по мне взглядом:

– Видимо, потому что издеваться над тобой куда прикольнее. Кстати, я попросила Дашу разузнать о Ларе.

Я молчу. Единственная новость, которую бы мне хотелось узнать о Ларе, это что она отдала концы.

– В общем, я просила разузнать. И, судя по всему, ее выпустили из Бутырки за недостаточностью улик. Суд закрыл дело.

– Что ж, гип-гип-ура неподкупной российской юстиции. Выйдешь с ней на связь?

– Нет. А зачем мне это?

– Она у тебя с языка не сходит.

– Это чтобы ты ревновала, коза. С Ларой хорошо в постели, но она глуповата. Помню, в Венеции мы ужинали в отеле, и я заказала ризотто с лобстером – а это у них типа фирменное блюдо, – и сомелье спросил, какое вино мы предпочитаем, так вот Лара заказала «Бейлиз»! Извини, конечно, но это просто – фу! Мы потом после ужина целовались, и я чувствовала у нее на языке этот привкус.

– За последнюю деталь – особое спасибо. Я старалась не думать о том, как вы с ней ездили в Венецию.

Она пожимает плечами:

– Что было, то было. И я должна признаться, что просто обожаю, когда в пицце есть ананас.

– Фу!

– В Париже я свожу тебя в «Хэнк»[4]. Это супервкуснятина.

– Не уверена, что хочу это пробовать. Даже в Париже.

– Ну ты и динозавр! И как я только ухитрилась затащить тебя в постель?

– Ни в какую постель ты меня не затаскивала.

– Нет?

– Я сама запрыгнула. Никто меня туда не тащил.

– Правда?

– Правда. И я уж точно не ем пиццу с ананасом.

– С этим мы разберемся. Но возвращаемся к Зоиной квартире. Проникнуть внутрь, когда Пахан – там, трудно: бронированная дверь и камера высокого разрешения. Он ни за что не позволит Зое впустить незнакомого человека. Гораздо проще убить Дзабрати и телохранителя внутри здания, но не в квартире, а где-нибудь в подъезде. В идеале – по пути от квартиры к лифту.

– А как попасть в подъезд?

– Я выяснила, что на втором этаже живет одинокий мужик, он преподает в университете, и к нему регулярно наведывается студентка. Я знаю, как их зовут, могу прикинуться ее подругой, у которой срочное сообщение. Так я попаду внутрь. Потом вырублю его и смогу действовать дальше. Не идеально, но, в принципе, реально.

– А вариант с рестораном?

– Опять же – в принципе, реально. Я могу войти, выстрелить в упор, завалить пару телохранителей, пока они не успели очухаться, и по-быстрому смыться. Но в больших популярных ресторанах, типа «Зарины», много неприятных моментов. Там полно народу, яркое освещение и видеонаблюдение. Чисто сработать не выйдет, и будет куча свидетелей.

– Свидетели – точно неприятный момент.

– Именно. Надо найти такое решение, чтобы не пришлось мочить телохранителей или любых других бойцов. Даша никогда не сможет завоевать доверие и преданность банды, если они будут знать, что она ответственна за гибель братков. Короче, нам нужно, чтобы с Паханом никого не было, и убрать его без свидетелей.

– Есть вариант – banya. Он там один, нам это известно. И беззащитен.

– И как ты предлагаешь мне – или нам – пробраться в баню? Он туда ходит только по мужским дням.

– Должен быть способ.

Оксана хмурится:

– Однажды в женский день я провела там много времени. И теперь знаю планировку всего здания. Проверила все шкафы, все ниши в потолках, все вентиляционные трубы – в общем, всё, и там абсолютно негде спрятаться. Дому больше ста лет, его построили еще при царе, с мозаиками и античными статуями. И повсюду – клиенты.

– Голые мужики с полотенцами на бедрах?

– В тот день, когда была я, – бабы. Но в целом – да.

– То есть никаких пушек.

– Спрятать в бане пистолет – без шансов.

– Расскажи-ка еще раз, как там все устроено.

– Зачем?

– Оксана, умоляю, просто расскажи, и все.

– Ладно. Входишь с улицы, платишь в кассе, потом идешь в раздевалку со шкафчиками, оставляешь там одежду, берешь с собой полотенце. Затем – через парилки. Там стоят каменки – такие ящики с горячими камнями, типа огромных духовок – и вдоль стен деревянные полки, где ты сидишь. Можешь взять ведро, набрать воды из-под крана и плеснуть на камни. Получается пар, который повышает температуру.

– Вроде сауны?

– Примерно то же самое. Только всё – больше размером. Это – более социальное место, чем европейская сауна, где все просто молча сидят. Дальше – типа комнаты отдыха с мраморными колоннами и полом, там тебе могут сделать массаж, и все хлещут друг друга березовыми вениками, это считается полезным для кровообращения. – Оксана скрещивает руки на груди. – Ева, ты же все это знаешь, я тебе уже подробно рассказывала.

– Да, рассказывала. Но все равно продолжай. Я пытаюсь понять одну вещь.

– Хорошо. Дальше небольшой бассейн.

– С горячей или холодной водой?

– Холодной. Туда попадаешь из парилки.

– Какого размера?

– Только на одного человека. Метра полтора глубиной.

– Что там есть еще?

– Чайная комната с самоваром. Можно купить пироги, блины и все такое.

– Вкусные?

– Вполне.

– Ты что брала?

– Кусок наполеона.

– Всего один?

– Ну два.

– То есть ты не будешь сильно возражать против того, чтобы туда вернуться? И взять меня с собой?

– Не буду. Но поскольку нам все равно не попасть туда в мужской день, я не вижу в этом смысла.

– Просто запасись терпением. У меня есть идея.

– Внимательно слушаю.

Я излагаю свой план. После этого она минуту сидит неподвижно. Затем медленно, но возбужденно подходит к окну, размахивая руками, словно крыльями.

– Как тебе?

Она поворачивается:

– Это может сработать. Если Даша достанет нам все необходимое, это определенно может сработать.

– Но?..

– Но для этого нужны мы обе. Понадобится твое участие. Поэтому…

– Что «поэтому»?

– Ты готова это сделать? Убийство – билет в один конец. Обратной дороги нет.

– Готова.

Она пристально смотрит на меня пару мгновений и кивает.

– Ладно.

– Оксана.

– Да?

– Попытайся не быть такой сукой. Из нас может получиться неплохая команда.

– Прекрасно. Наполняй ванну.

Когда план окончательно созрел и все организационные вопросы были решены, у нас с Оксаной вдруг оказалась масса свободного времени. И мы начинаем совершать долгие прогулки, чаще всего в Купчино – спальном районе, где и хозяйничала Дашина банда. Это – далеко не лучшее место: огромные глухие пространства, где кварталы ветшающих бетонных жилых домов пересечены автомобильными развязками и замерзшими каналами. С севера Купчино отделено от города промышленной зоной, а его продуваемые ветрами улицы напоминают заброшенную лунную колонию, но зато там практически нет ни полиции, ни камер видеонаблюдения, и мы чувствуем себя в безопасности. Это – Дашина вотчина, и когда к концу дня бледно-розовые сумерки смягчают серые силуэты домов, там бывает почти красиво.

Гуляем мы большей частью молча. Порой по целому часу не произносим ни слова, а лишь шагаем бок о бок под холодным небосводом, расчерченным электрическими и трамвайными проводами. Мы изучаем друг друга. Иногда я смотрю на нее и чувствую, что она сейчас здесь, целиком рядом со мной; а иногда натыкаюсь на пустой взгляд и понимаю, что она – где-то в своем измерении. Она очень старается быть внимательной, даже когда у нее это не очень получается. Она может вдруг остановиться на тротуаре и нежно смахнуть рукой в перчатке снег с моей щеки, или задать какой-нибудь неуместный, но милый вопрос – счастлива ли я, не хочу ли выпить чаю? Замечая в такие минуты решительный, слегка смущенный взгляд, я хочу обнять ее, но знаю, что это стало бы нарушением ее правила – не привлекать внимание в общественных местах. Поэтому я просто отвечаю ей, что счастлива, и это – чистая правда. Я не думаю о ждущем нас убийстве. Все мои мысли – о здесь и сейчас, о нас двоих и о слабом, еле уловимом мерцании ее доброты.

Так проходит девять дней. Сегодня – понедельник. Даше становится известно, что Пахан приказал водителю забрать его из квартиры на Малой Балканской и везти в Елизаровские бани. Нас с Оксаной это вполне устраивает. У нас уже есть все необходимое, а сейчас валит снег, который снизит эффективность камер видеонаблюдения на улицах вокруг бани.

В полдень мы едем к метро «Купчино», а оттуда – две остановки на север до «Московской». Наша машина, как и было условлено, ждет нас у входа в Альфа-банк. Это – десятилетняя «Газель» «Скорой помощи», из которой вынули всю начинку, но сирена и маячки остались на месте. Даша говорит, что такие такси «Скорой помощи» постоянно вызывают состоятельные бизнесмены, чтобы по питерским пробкам не опоздать на встречу. На машине с воющими сиренами и ярко вспыхивающими маячками можно прорваться даже через плотный затор.

Мы натягиваем латексные перчатки, сверху на покрышке заднего колеса находим ключи, оставленные водителем, и открываем «Газель». Проверив оборудование, мы переодеваемся в голубую форму бригады «Скорой», натягиваем парики и хлопчатобумажные колпаки. У Оксаны парик – под ярко-рыжую хну, а я – пергидрольная блондинка. За рулем – Оксана. Мы выехали с большим запасом времени, и поэтому она едет по правой полосе проспекта, ведущего на восток, бесстрастно справляясь с оживленным движением. Она излучает спокойствие, в ее взгляде – никаких эмоций, кроме предвкушения. А вот я – места себе не нахожу. Иногда мне удается сосредоточиться, и все вокруг становится ярким и отчетливым. Но в следующий миг все сдувается до двухмерности, и я напрочь выпадаю из происходящего – словно мою жизнь сейчас проживает кто-то другой.

Мы прибываем на место без четверти два. Оксана паркуется на узенькой улочке рядом с баней в тридцати метрах от входа, и мы, закинув ноги на приборную доску, ждем, когда приедет Пахан. Сердце колотится, я ощущаю невесомость и тошноту. Он прибывает ровно без двух минут два, выкарабкивается из черного «Мерседеса SUV», а я включаю телефон, чтобы войти в приложение, контролирующее микрокамеру с охранным датчиком, – мы установили ее в бане три дня назад с помощью комка жвачки размером с вишневую косточку. Сама камера – примерно с ноготь моего большого пальца.

К своему ужасу я обнаруживаю, что у телефона осталось три процента заряда. Blyat! С оборвавшимся сердцем я сообщаю об этом Оксане. Она не теряет время на гневные выговоры, а лишь сосредоточенно кивает. Секунды и минуты ползут мучительно медленно. Осталось два процента. Прежде чем пойти в бассейн, где спрятана камера, он посетит парилку. Я касаюсь пальцем иконки приложения, и экран телефона заполняется зернистым изображением бассейна. В бассейне плещется, словно кит, какой-то крупный парень, и это явно не Пахан. Он выбирается из бассейна и исчезает. Его место занимают двое мужчин постарше, они по очереди спускаются в воду по лесенке, быстро окунаются и уходят.

Остается один процент заряда, а в бассейне – никого. Еще пара минут, и телефон отключится. Меня мутит от ужаса. Страх подвести Оксану полностью затмил все мысли о нашей цели. Мы сидим, уставившись на крошечный экран. Оксана дышит ровно. Ее парик, благоухающий многовековым потом, щекочет мне щеку. В поле зрения камеры появляется фигура, и тут экран чернеет.

– Вперед! – произносит Оксана, хватая аптечку и сумку с инструментами. – Давай, давай!

Я крепко сжимаю в руке дефибриллятор. Это монофазный прибор, ему лет двадцать, и он довольно тяжелый. Оксана толчком распахивает боковую дверь «Газели», мы выскакиваем на тротуар и через пару секунд врываемся в баню. На входе за столом с невысокой стопкой сложенных полотенец сидят двое парней. Увидев нас, они привстают, но Оксана рявкает на них, приказывая оставаться на месте. В их взгляде читается сомнение, но наша форма внушает мысль об официальном статусе, и они подчиняются.

Оксана энергично шагает впереди, и мы входим в раздевалку, где полуголые фигуры удивленно застывают при нашем появлении, а затем – в парилку с ее скользкими полами. Там тоже все таращатся на нас, застыв на своих полках. От удушающего жара по моему лбу бежит пот, очки запотевают, и я перестаю различать, куда иду. Оксана хватает меня за локоть и вытаскивает в прохладную комнату с бассейном, где, вытерев очки о халат, я обнаруживаю голого и одинокого Пахана – он стоит в небольшом мраморном бассейне по грудь в воде. На его теле – впечатляющая коллекция выцветших наколок: вонзенный в шею нож, восьмиконечные звезды на ключицах и эполеты на плечах.

– Вы в порядке? – спрашиваю я его, задыхаясь. – Нам поступил вызов.

Он уставился на меня – до него не доходит ни суть происходящего, ни, скорее всего, мой нетвердый русский. Оксана тем временем, бросив на пол все, что было у нее в руках, занимается дефибриллятором.

– Со мной все в порядке, – произносит Пахан с улыбкой. – Тут какая-то ошибка.

– Приносим извинения, – бормочет Оксана и касается поверхности воды пластинами дефибриллятора. Пахан вздрагивает, выпучивает глаза и оседает вбок, затем опрокидывается на спину, суча ногами под водой. Его лицо приобретает землистый цвет, а губы становятся синевато-серыми. Пальцы дергаются и вяло пытаются схватиться за воду. Я отмечаю, что руки у него неожиданно маленькие для человека, которому доводилось убивать топором.

– Может, добавим? – предлагаю я.

– Отойди-ка, – говорит Оксана и дает новый разряд.

Но Дзабрати все никак не умирает. Он лежит с открытым ртом, положив голову на воду, и глядит на меня с грустью, словно разочарован моим выбором парика. Я опускаюсь на колени, одной рукой хватаюсь для устойчивости за Оксанино запястье, а другой – погружаю его голову в бассейн и держу так, пока не перестают подниматься пузыри. Ничего особенного. Мне даже не пришлось слишком напрягаться.

Не успеваю я подняться с колен, как в комнату, хлюпая пластиковыми шлепанцами, вбегают те двое, что сидели на входе.

– Сердечный приступ, – объясняет Оксана. – Пытаемся его откачать. Поможете?

Один из парней спускается по лесенке в воду, и они вдвоем вытаскивают голое тело Пахана на кафельный пол. Пока они заняты, Оксана тайком снимает камеру с верхней части дверной рамы. Присев у мокрого трупа, я механически пытаюсь произвести сердечно-легочную реанимацию. Но она почему-то никакого эффекта не дает – кто бы сомневался.

Через час мы с Оксаной идем от нашей «Скорой», которую припарковали там, где взяли – у Альфа-Банка на Московской. Мы снова в своей одежде. Медицинская форма, парики и оборудование – все это заброшено в приемник мусоровоза, и сейчас направляется куда-то на свалку.

– Мне ужасно жаль, что так вышло с телефоном… – начинаю я, но Оксана – в любвеобильном, чуть ли не легкомысленном настроении. Под кожаной курткой на мне сегодня свитер в черно-желтую полоску, и она зовет меня pchelka.

– Ты прекрасно справилась, – говорит она, беря меня под руку и ведя, пританцовывая, к метро. – Ты держалась реально офигенно. Я супергоржусь тобой.

Решив, что она проголодалась, Оксана тянет меня в полупустой Макдоналдс, и мы берем по «Хэппи Милу».

– Люди думают, будто между жизнью и смертью есть жесткая граница, – произносит она, набивая рот картошкой фри. – Но это совсем не так. Там лежит настоящий космос. Это потрясающе.

Я разворачиваю бургер. Мы сидим бок о бок, касаясь друг друга плечами.

– Даша не сказала, когда даст нам деньги и документы?

– Сказала. На этой неделе.

– А у нас есть план?

– Есть!

– И каков он?

– Доверься мне, pchelka.

– Нет, ты же помнишь, что тоже должна мне доверять.

– Ах, да, точно. Ну ладно… Мы можем обсудить это вечером?

– А почему не сейчас?

Я чувствую, как под мой свитер проскальзывает рука, а пальцы начинают пощипывать мою талию.

– Это не ответ. И оставь в покое мой жир.

– Я люблю твой жирок.

– А остальную меня?

– Х-м-м… – Она поворачивает голову вполоборота. – О боже, вы только взгляните на это лицо! Я тебя дразню.

– Смешная девчонка. Итак, что мы собираемся делать?

Ее рука продолжает свою экспедицию. Кончик пальца зондирует мой пупок.

– Давай вернемся в квартиру.

– Зачем?

– Ты знаешь, зачем.

Я откусываю от бургера. Этот жирный запах висит между нами в воздухе.

– Ведь я тут ни при чем, да? Тебя тянет на секс из-за того, что мы сделали в бане.

– Честно? И то, и другое. – Она вытирает подбородок салфеткой.

– Что именно возбуждает тебя в убийстве этого старого мерзкого козла? Ведь это все было довольно отвратно.

– Этот гамбургер, pupsik, тоже довольно отвратен, но порой тебе хочется именно его. На одной черной икре не проживешь.

– Продолжай.

– Когда я убиваю таких, как Пахан, я чувствую могущество. Константин говорил: «Ты – орудие рока». И мне это понравилось. Мне нравится, что я меняю историю, и что если бы не я, мир был бы другим. Ведь в итоге разве не все мы об этом мечтаем? Изменить мир.

В кафе входят человек пять-шесть полицейских и, окинув беглым взглядом зал, начинают пялиться на девушек за стойкой.

– Не смотри на них, – шепчет Оксана, потихоньку убирая руку из-под моего свитера, и я перевожу взгляд на оставленный кем-то номер «Известий». Передовица посвящена грядущему новогоднему саммиту в Москве с участием президентов России и США.

Один из ментов неторопливо подваливает к нам.

– Отпросились на обед? – У него гнусное лицо с раздражением от бритья.

– Туристы, – говорит Оксана по-английски. – Ne govorim po-russky, – добавляет она с комично кошмарным акцентом.

– Ty amerikanka?

– Англичанка.

– Pasport?

– В отеле. Four Seasons. Sozhaleyu. Извините.

Он кивает и отходит к товарищам.

– Мудак, – шепчет Оксана. – Не надо было нам сюда идти. Думаю, они поверили про туристок, но все могло закончиться плохо. Нам надо быть осторожнее.

Полицейские еще пару минут топчутся в кафе, обмениваются с женской частью персонала легкими бессодержательными репликами, вынимают телефоны, делают селфи и уходят.

– Зачем они сюда приперлись? – шепчет Оксана. – Что они, б…, здесь делали, что за селфи? Ты заметила – они ничего не купили? Даже стакана колы.

– Просто заглянули на минутку погреться, проведать девушек.

– Возможно. Надеюсь.

– Знаешь, чего я ужасно хочу? – говорю я. – Вот бы поехать в центр. Говорят, Петербург – один из самых красивых городов в мире, и я всегда мечтала сюда съездить, особенно зимой. Дворцы, художественные музеи… Просто погулять по улицам, посмотреть на замерзшую Неву. Это, наверное, сказочно.

– Знаю. Я тоже хотела бы увидеть. И однажды мы непременно увидим. Но сейчас в центре слишком опасно. Там повсюду системы массовой слежки – видеонаблюдение, распознавание лиц, вот это вот все, – и мы должны исходить из того, что «Двенадцать» секут эту информацию и ведут за нами охоту. И это касается всех больших городов мира. Так что пока нам стоит держаться окраин.

– Пообещай, что мы сюда однажды вернемся и вместе все исследуем. Пообещай.

– Ладно.

– Нет, ты скажи. Я обещаю…

– Я обещаю, что мы вернемся в Санкт-Петербург и вместе погуляем по набережным Невы…

– Зимой, когда снег.

– Да, зимой. Когда снег.

– Нет, в самом деле?

– Я клянусь. Но ты тоже должна мне кое-что пообещать.

– Что?

– Ты должна мне доверять. В смысле, доверять целиком и полностью, несмотря на…

– На психопатию?

– Да, несмотря на нее. Даже если все пойдет очень плохо.

– Виллан… Оксана, ты меня пугаешь. Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, доверяй мне. Вот и все.

– Теперь я боюсь.

– Не надо бояться. А сейчас давай сделаем то, что нужно было сделать час назад. Поедем на квартиру и займемся сексом.

– Ты моя девушка с серебряным язычком!

– Что еще за язычок?

– Английское выражение. Это значит, что ты умеешь найти слова. Знаешь, как уговорить женщину.

– Это правда.

– А как бы ты поступила, откажи я тебе? Если бы мы вместе сбежали, и все остальное, но при этом я бы тебе отказала?

– В чем отказала?

– Спать с тобой. Заниматься сексом. Быть твоей девушкой.

– Я всегда знала, что у нас все будет.

– Но откуда? В смысле, я же была в браке, жила с мужем, и на женщин никогда даже не смотрела…

– Ты посмотрела на меня. И я оглянулась.

– И что же ты увидела?

– Тебя, pchelka.

Глава 6

В пять вечера семье Асмата Дзабрати разрешили забрать тело из Покровской больницы. Судя по всему, никаких сомнений в естественных причинах смерти нет – то есть, конечно, не совсем ясно, почему в баню, где у него случился приступ, приезжали, как выяснилось, две бригады. Но это Россия, здесь подобные недоразумения случаются. Покровка – государственная больница, она работает в очень напряженном ритме, и дежурный врач, который зафиксировал смерть Дзабрати, когда тело доставили из бани, и оформил соответствующие документы, не увидел никакой необходимости в аутопсии. Кроме всего прочего, выяснилось, что морг переполнен. Все это нам пересказывает Даша после трудного телефонного разговора с Еленой, безутешной бывшей женой Дзабрати. Потом Даша созывает трех бригадиров купчинской братвы на экстренное совещание, и те через час уже на месте.

Мы с Крис обедаем на кухне. Оксана, которая весь день после нашего возвращения вилась вокруг меня, как кошка, и буквально затащила меня в постель, теперь пребывает в состоянии безмолвного бешенства. Когда мы садимся есть, она, сделав глоток марочного рислинга, заявляет, что это не вино, а пойло, и наливает себе шампанского из холодильника. У меня хватает ума не спрашивать ее о причинах гнева, но я уверена – все из-за того, что ее не пригласили на гангстерский конклав. Но с чего она взяла, что ее должны были пригласить? Пока мы с Крис обмениваемся встревоженными взглядами, Оксана приканчивает порцию борща с вишней, насухо вытирает куском хлеба тарелку, бросает ложку в раковину и выходит, не сказав ни слова.

– Извини, – говорю я Крис. – Она сегодня опять.

Крис кивает.

– Даша рассказывает мне не все, но я не дура. И знаю, что вы с Оксаной как-то замешаны в сегодняшних событиях. Ни о чем не расспрашиваю – просто хочу, чтобы ты знала, что я в курсе.

– Ладно. Спасибо.

– Ты в порядке? Оксана, ясное дело, справляется с этим по-своему, но…

– Думаю, в порядке. Хотя не уверена.

– Это было ужасно?

– Не очень. Если честно.

Крис чистит банан.

– Она тебя любит. Ты же знаешь, да?

– Хотела бы знать. Иногда мне кажется, что теоретически – очень даже может быть. Но порой мне не верится, что я ей даже просто нравлюсь.

– Ева, ты подтверждаешь ей, что она существует. Ты для нее – единственная реальность за пределами ее «я». Ни больше ни меньше.

– Думаешь, она настолько беззащитна?

– Думаю. Вы скоро уезжаете, да?

– Вроде как.

– Я знаю. Ваши паспорта и деньги уже готовы. Я буду скучать.

– И я по тебе, Крис. Что ты думаешь о Даше в роли пахана?

Крис пожимает худенькими плечами.

– Она этого хочет, хотя я никогда не понимала – зачем? В смысле – блин! Вся эта bratva. Они – шакалы. Стоит на секунду отвернуться, и они порвут тебя на клочки. – Она отводит взгляд. – Мне, Ева, есть за что быть ей благодарной – и много за что. В отличие от Зои мне не приходится спать с жутким стариком, чтобы себя прокормить. Но мне тревожно. Мне все время тревожно.

– По поводу?

– По поводу такой жизни. Весь этот vorovskoy mir. Главари не доживают до старости. – Она обматывает палец банановой кожурой. – Я люблю Дашу и не хочу смотреть, как она умирает.

– Я видела ее в деле, и, могу сказать, она очень даже умеет постоять за себя.

– Ты имеешь в виду, на складе?

– Извини, я не собиралась касаться этой темы. И мы там устроили такой бардак. До сих пор совестно.

– Не стоит. Пару дней назад там все сгорело дотла, так что страховка будет солидной. Бери свой бокал. Я хочу тебе кое-что показать.

Она ведет меня в их с Дашей спальню. Я никогда там не была, и теперь стою, изумленно оглядываясь. Кровать с пурпурным дамастовым балдахином на четырех столбиках, на стенах в рамках – плакаты с амазонками верхом на динозаврах и гигантскими стрекозами, полки уставлены плюшевыми единорогами, игрушками Бини Бэйби и статуэтками героинь из марвеловских комиксов.

– Это все больше присуще тебе, чем Даше, я права?

– Она сказала, я могу делать с этой комнатой все, что пожелаю. Ну как тебе?

– Здорово. Дай угадаю, твоя сторона кровати – та, что без пушки.

Крис задвигает под подушку рукоять пистолета «Гюрза».

– Ты угадала. Я терпеть не могу, что он там лежит, но она настаивает. А в остальном я люблю эту комнату. Прихожу сюда, когда все достало.

Она жестом приглашает меня устраиваться поудобнее на кровати, приглушает свет, берет с полки DVD-диск и вставляет его в плеер. Это мультфильм, очень старомодный, о ежике, идущем к своему другу медвежонку, чтобы вместе с ним считать звезды на небе. По пути ежику привиделась прекрасная белая лошадь, он пошел за ней и заблудился в ночи.

Фильм – короткий, минут десять, и когда он заканчивается, в глазах Крис блестят слезы.

– Ну как тебе? – спрашивает она.

– Очень милый.

– Я ужасно его люблю. Я так себя все время и чувствую. Будто заблудилась в тумане, и вокруг лишь силуэты чудовищ. Но там – счастливый конец. Ежик выбрался, нашел своего друга, и они вместе считают звезды, как у них заведено. И это именно то, чего я хочу, – считать звезды с Дашей.

Я не знаю, что ответить, и просто тянусь к ее руке.

– Непременно так все и будет, – говорю я.

Оксана уже спит в одной из моих футболок. Шторы не задернуты, за окном под фонарями сверкает свежий снег. Оксанино лицо повернуто в сторону окна, и я смотрю, как подрагивают во сне ее ресницы. Какие сюжеты создает сейчас ее сознание? Есть ли в них я?

Я подтягиваю одеяло повыше. Ее глаза остаются закрытыми, но рука делает выпад, как змея, и стальные пальцы смыкаются на моем запястье.

– Спокойной ночи, сучка, – бормочет она и начинает храпеть.

На следующее утро Даша завтракает с нами.

– Было приятно познакомиться, – говорит она. – И спасибо за помощь с моим предшественником. Но вам нужно валить из Питера сегодня же. Сейчас я исполняю обязанности пахана, так что…

Завершать реплику необязательно. Мы все прекрасно понимаем, что это значит. Мы полностью в расчете. И теперь – пора уезжать, пока наше присутствие не начало создавать ей проблемы.

– Паспорта, – говорит она, вручая Оксане конверт.

– Спасибо. Я никогда не забуду, как ты нам помогла.

Даша бросает мне свою обычную острую, мимолетную улыбку.

– Извини за то, что подвесила тебя. Наверное, было не очень уютно.

– А я заехала тебе в нос.

– Да, было дело.

Вернувшись в нашу комнату, мы с Оксаной пакуем рюкзаки и проверяем паспорта. Они новенькие, а мы теперь – Мария Богомолова и Галина Тагаева. Я – Галина.

Сборы не занимают много времени. Мы решили поездом добраться до Сочи, там снять недорогую гостиницу и обдумать дальнейшие планы. Мне грустно прощаться с Крис. За это время мы успели подружиться. Я оставляю ей синее бархатное пальто из Михайловского театра. Крис трогательно взволнована – ведь я знаю, что оно сразу приглянулось ей в том секонд-хенде. Она тут же надевает его, застенчиво позируя.

Даша провожает нас до дверей подъезда. Я не знаю правил здешнего протокола и просто жму ей руку, а с Оксаной они обмениваются быстрыми объятиями. Крис, которая в бархатном пальто выглядит, как эпизодический персонаж из «Анны Карениной», хочет проводить нас до метро. Снега с утра не было, Крис на миг останавливается – ветер сдувает ей на лицо выбившуюся прядь волос, она поднимает руку, чтобы убрать ее, но тут раздается негромкий хлопок. Девушка приподнимается в воздухе и влетает в открытые двери подъезда, словно гонимый ветром листок, и падает на бок между Дашей и мной.

– В дом! – командует Оксана, рывком затаскивая меня в подъезд. – Даша, шевелись! – Но Даша на коленях смотрит, не отрываясь, в удивленные глаза Крис, на ее подергивающееся тело. Пятясь назад к лестнице, я вижу под левым плечом Крис отверстие величиной с кулак и месиво из крови, костей и бархата.

– Даша, – произношу я дрожащим голосом.

Но она все равно не двигается. Потом просовывает руку под колени своей любимой, другую руку кладет под плечи и поднимает ее, словно спящего ребенка, из расползающейся лужи крови.

– Наверх! – приказывает Оксана, ее взгляд пустой, как у змеи, в руке «зиг».

Когда Даша уходит, унося Крис, мы хватаем свои рюкзаки и бежим к другому выходу из дома. Через тяжелые застекленные двери мы видим заснеженную парковку и мусорные баки. Оксана окидывает этот пейзаж быстрым, внимательным взглядом, и тащит меня туда, откуда мы только что пришли.

– Там они нас накроют, – говорит она. – Надо вернуться в квартиру. Нужна черная лестница.

– Кто «они»? – спрашиваю я Оксану, но она просто смотрит на меня. Мы обе знаем, кто такие эти «они».

«Двенадцать» нас вычислили.

Мы вбегаем в квартиру. Даша отнесла тело Крис в спальню. С каменным лицом она деловито дает распоряжения по телефону, вызывает своих бойцов, живущих в этом же доме. Оксана тем временем сидит на корточках под окном и в бинокль изучает улицу. Я занимаюсь проверкой и перепроверкой своего «глока», чтобы не путаться под ногами. От шока я слегка не в себе. Из головы не идет бархатное пальто, которое последние две недели я носила через день и которое я подарила Крис.

– Трое в черном «Мерседесе», – произносит Оксана через пару минут. – Я почти уверена, что они… Да, все вооружены. Выходят из машины. Сейчас идут к дому.

Не успевает она договорить, как раздается настойчивый тройной звонок в дверь. Это три boyevika с автоматами и запасными магазинами. Даша с тяжелым «макаровым» в руке быстро впускает их и отдает серию отрывистых приказов. Двое выходят из квартиры, занимая позиции на лестнице и лестничной площадке, а третий строит в прихожей баррикаду из перевернутых столов и тяжелой мебели. Оксана тем временем гасит всюду свет и задергивает шторы. В перестрелке темнота на руку тем, кто знаком с обстановкой.

– Им нужна я, – говорю я Даше, и у меня в этот момент пропадают на этот счет все сомнения. – Они стреляли в Крис, потому что она была в моем пальто. Давайте я выйду к ним. Прошу, не надо больше рисковать ничьими жизнями.

Даша растерянно хмурится.

– Иди в мою спальню, – говорит она. – И запрись.

– Делай, что она говорит, – вторит ей Оксана, и я подчиняюсь. У меня ощущение, будто я бреду во сне и я больше не командир собственным ногам.

Глаза Крис не закрыты. Кошмарная сквозная рана мне не видна. Единственный видимый след убившего ее выстрела – аккуратное отверстие в синем бархатном пальто над сердцем.

Глядя на нее, окруженную сказочными плакатами и единорогами, я начинаю плакать. Я чувствую себя такой пропащей, такой бесполезной, такой виноватой. Я понимаю, что Оксана, Даша и бойцы знают свое дело, и что я бы им только мешала, но это ощущение бессилия – оно ужасно, особенно при том, что именно я ответственна за смерть Крис. Да и потом – Даша. Я не питаю к ней теплых чувств, но мы с Оксаной не принесли в ее жизнь ничего, кроме хаоса, и навлекли месть «Двенадцати». А сейчас Даша рискует жизнью, чтобы защитить нас.

Я еле слышу, как где-то там внизу что-то раскалывается, – это штурмующие подъезд высаживают дверь. Затем следуют единичные хлопки – поначалу отдаленные, но потом их громкость нарастает, когда boyeviki вступают в бой. Я, по идее, должна бояться, но страха не чувствую. Сидя на кровати с пистолетом наготове, я вообще ничего не чувствую, кроме голой тоски. В другом конце квартиры раздается оглушительный грохот выбитой двери, а следом – беспорядочные крики и стаккато автоматных очередей. Кто-то вопит, и хотя мне слышно, что это не Оксанин голос, я все равно обмираю от ужаса при мысли, что могу ее потерять. Вопль переходит в прерывистый стон.

Я обязана помочь. Или хотя бы попытаться.

Я на ощупь проверяю карман – на месте ли запасные обоймы от «глока», иду к двери и дрожащими пальцами поворачиваю ключ. За ней – коридор, ведущий в темную гостиную, где мы сидели перед ужином с покойным Паханом.

Я выхожу в коридор, слезы на щеках уже почти высохли, вокруг – звенящая тишина. Тут из прихожей раздается пистолетный выстрел, оглушающе усиленный замкнутым пространством, и вновь опускается безмолвие. Боязливо придерживаясь за стенку, я крадусь через гостиную к открытой двери в прихожую. Там тоже темно, но я уже способна в целом разглядеть очертания. Всего в паре метров от меня лежит перевернутый набок стол с мраморной столешницей, рядом – пара свалившихся с него тяжелых ониксовых ламп, а за столом боком ко мне на корточках сидят двое в уличной одежде с автоматами в руках. За этой парой я вижу тело третьего – оно лежит на ребре вертикально стоящей столешницы и выглядит, словно ныряльщик перед прыжком. В другом конце прихожей лицом к ним стоят люди – кто именно, я разобрать не могу, но молюсь, чтобы среди них оказалась Оксана.

Я стою, погруженная в темноту, вдыхаю едкий от дыма воздух и пытаюсь оценить ситуацию. Я не знаю, что за человек сидит ближе ко мне, это может оказаться кто-то из Дашиных бойцов. Но тут я замечаю на толстых подошвах его солдатских ботинок тающие остатки вдавленного снега. Он недавно с улицы. Он – один из штурмовиков, и я решаю убить его или хотя бы попытаться. «… Если мы хотим остаться в живых, ты должна быть немного как я».

Я очень медленно поднимаю «глок», выстраиваю в одну линию мушку, целик и ухо штурмовика.

А второй? Я словно слышу ее шепот.

Он будет следующим, – обещаю я и спускаю курок.

Я его не убила. Девятимиллиметровый патрон лишь снес прядь волос и осколок кости с затылка, и теперь он быстро поворачивается, направляя на меня автомат, но тут на дальнем конце комнаты в поле зрения появляется Оксана и быстро делает два выстрела – один за другим. Обе пули пробивают ему горло, и он, задыхаясь, валится на пол.

Второй открывает было ответный огонь, но Оксана уже исчезла. Он поворачивается ко мне, и я выпускаю в него пулю, которая проходит сквозь его щеку и сносит ухо. Из дула автомата вылетает каскад оранжевых вспышек, и вдоль моей спины проносится огненная плеть. Я смутно осознаю, что прозвучал выстрел третьего оружия – Дашиного «макарова», – и отрешенно наблюдаю, как у штурмовика подкашиваются колени, а из виска вылетает струя мозгового вещества.

Даша с Оксаной вскакивают на ноги, и Оксана бросается в ту сторону, где лежу я.

– Ты мудачка! – орет она. – Ты долбаная идиотка!

– Моя спина. Меня зацепило.

– Садись. Дай глянуть.

Она включает в гостиной свет, стягивает с меня куртку и рывком снимает через голову пропитанный кровью свитер. Всего в паре метров от меня в темной прихожей лежат все три штурмовика – словно отдыхая в перекошенных, гротескных позах. Один из них еще жив и следит глазами за переступающей через него Дашей, которая вставляет в пистолет свежую обойму и выпускает пулю в основание его носа. Потом она направляется к входной двери.

– Схожу на лестницу. Посмотрю, выжил ли кто-то из моих.

– Ладно, – отвечает Оксана.

Мне так тошно от чувства вины, что я не могу не то чтобы ответить, а даже посмотреть на Дашу. Я думаю о Крис, безжизненно лежащей в их спальне.

Оксана уходит и возвращается с армейской аптечкой и мокрым полотенцем. Оно ужасно холодное, и когда Оксана обтирает мне спину, по мне катятся волны лютой боли.

– Тебе повезло, – бормочет она. – Сантиметром глубже, и ты бы осталась парализованной. Даша спасла тебе жизнь. О чем ты, б…, думала? Мы же сказали тебе…

– Я знаю, что сказали. Мне хотелось помочь.

– И ты наверняка помогла. Но Ева – твою мать!

– Знаю. Все просрано.

– Только не шевелись. – Она сильно прижимает полотенце к моей спине. – Я думала, что потеряла тебя, глупая ты сучка.

– Мне жаль, – повторяю я.

– Сейчас тебе будет еще жальче, потому что мне надо тебя заштопать.

Оксана опускается возле меня на колени и принимается за работу лигатурной иглой. Боль адская, но меня она радует. Такая боль заглушает все мысли.

– Ты делала это раньше? – бормочу я.

– Нет, но мы занимались шитьем в школе. Я сшила крокодила. У него были зубы и все прочие прибамбасы.

Возвращается Даша с абсолютно отсутствующим лицом и без пистолета. Ее сопровождают двое мужчин и женщина. «Макаров» теперь в правой руке молодой, коротко стриженной блондинки крепкого телосложения с грубоватыми чертами и глазами грифельного цвета.

Я сразу узнаю ее по записи с камер видеонаблюдения, которую мы смотрели и пересматривали на Гудж-стрит. Это Лара Фарманьянц, Оксанина бывшая девушка и подельница, недавно освобожденная из Бутырки. Рядом с Ларой стоит, покачивая автоматом, человек, известный мне как Антон, бывший командир Отряда Е, который возглавляет в «Двенадцати» отдел по клинингу, то есть координирует заказные убийства. Второй мужчина – Ричард Эдвардс, мой бывший босс в МИ-6 и давний агент «Двенадцати».

Боль превращается в парализующее отчаяние. Все кончено.

Новоприбывшие обезоруживают нас и оглядываются по сторонам, оценивая обстановку – перевернутую мебель, тела, забрызганные стены, лужи сворачивающейся крови. Видно, что среди кровавого побоища все трое чувствуют себя как дома.

– Итак, – произносит Оксана, не отрываясь от штопки моей спины. – Значит, ты.

– Да, – отвечает Лара.

В записи, которую нам прислала итальянская полиция, она и Оксана прогуливаются по Венеции, разглядывая витрины на Калле-Валларессо. Там Лара в соломенной ковбойской шляпе, сдвинутой набок под правильным углом, больше похожа на модель с подиума. Но в жизни – суперсовременная снайперская винтовка через плечо, Дашин «макаров» в руке – вид у нее куда более угрожающий.

– Это она убила Кристину? – Даша говорит так тихо, что я едва ее слышу.

– Не она, а они, – поправляет Лара. – Мои местоимения теперь – «они», «им», «их»[5]. Но да, это я. Мне жаль.

Даша хмурится. Я знаю, что ей сейчас хочется с криком броситься на Лару и подвергнуть ее какому-нибудь мучительнейшему насилию. Но она теперь – пахан, и поэтому ничего подобного не делает.

– Просто к сведению, – говорит она Ларе. – Я тебя убью. Обещаю.

– Ты уже убила троих наших солдат, – говорит Ричард. – Впечатляющий результат для местных bratkov.

Даша поворачивается к Оксане, решительно глядя на нее зелеными глазами.

– Это твои люди?

– Уже не мои. – Я чувствую, как она затягивает последний стежок.

– Ты слышала про Dvenadsat? – спрашивает Ричард.

– Слышала, – отвечает Даша. – И что?

– А то, мисс Квариани, что ты проявила гостеприимство к двум людям, с которыми у нас проблемы. Это миссис Поластри, моя не слишком смышленая бывшая подопечная. И ее несколько неуравновешенная подружка. – Он кивает в нашу сторону.

– И за это вы убили ни в чем не повинную молодую женщину, штурмовали мою квартиру с гранатометами, нанесли тяжкие увечья двум людям, которые пытались меня защитить, а третьего убили? Пошли вы на х… со своими «Двенадцатью»!

– Наши соболезнования по поводу девушки. Это вышло не нарочно. – Он переводит взгляд на Лару. – Она приняла ее за Еву.

– Они приняли ее, – поправляет Лара.

– Соболезнования? – Мой голос дрожит. – Да у тебя же, Ричард, дочь ее ровесница. Что бы ты почувствовал, если бы кто-нибудь убил Хлою, а потом повернулся к тебе и сказал, что это было «не нарочно»? Ты гребаное чудовище!

Ричард игнорирует меня и продолжает обращаться к Даше.

– Все, что нам от тебя нужно, это Вилланель.

– Что еще за Вилланель? – спрашивает Даша.

– Меня так звали, – произносит Оксана. – Долгая история.

– Она наша, – говорит Ричард. – Куплена и оплачена.

– Врешь, мудак, – откликается Оксана. – Это все позади.

Ричард одаривает ее краткой улыбкой и переключается на меня. Он – в пальто с бархатным воротником, из-под которого виднеется старый университетский галстук, черный в бледно-голубую полоску.

– Значит, говоришь, Ким Филби тоже учился в Итоне? – спрашиваю я его.

– Нет. В Вестминстере. Он был балбес, наш Ким, ну и предатель, разумеется, в отличие от меня.

– И что же, Ричард, делает тебя «непредателем», можно поинтересоваться?

– Если бы я мог обрисовать тебе картину целиком, Ева, ты бы поняла. Но в данный момент ни у кого из нас нет на это времени. – Он отходит от меня и бегло осматривает трех мертвых мужчин на полу. – Тебе будет приятно узнать, что твоя попытка инсценировать свою смерть задержала нас на целые сутки. Убедительно сработано. Мы мельком показали фотографию твоему мужу, и он был весьма огорчен. Но на этот раз все будет не понарошку. Антон, не окажешь нам честь?

Антон достает из кармана Оксанин «зиг» и взвешивает его в руке.

– Нет, у меня есть идея получше. – Он извлекает обойму, вынимает все патроны, кроме одного, и протягивает пистолет Оксане.

– Вилланель, выстрели ей в голову. Только побыстрее, пожалуйста.

В моей голове легко и пусто. По крайней мере, это будет она.

– Не тяни резину! – торопит Антон.

Оксана не двигается. Она спокойна, дыхание ровное. Хмурясь, она глядит на «зиг».

– Или мне самому это сделать? Я был бы только счастлив. Просто подумал, что так получится более по-семейному. – Он разглядывает нас с брезгливой неприязнью. – Мне известно, как вы… неравнодушны друг к другу.

– Если кто-нибудь тронет Еву, я застрелюсь, – отвечает Оксана, поднося дуло «зига» к виску. – Я серьезно. Выпущу себе мозги.

Ричард дарит ей самую натянутую из своих улыбок.

– Вилланель, у нас есть для тебя работа. Такая работа, что все предыдущие твои задания можно считать лишь разминкой.

– А если откажусь?

– Не откажешься. Это будет апофеозом твоей карьеры. А когда сделаешь, можешь отправляться на все четыре стороны, причем с такой суммой, что ты ее за всю жизнь не потратишь.

– Ну да, ну да, один раз вы меня уже отпустили.

– На этот раз отпустим. Мир к тому моменту полностью изменится.

– А Ева?

– В данный момент ее информированность – большая угроза для всех нас. Убей ее и двигайся дальше.

– Нет. Ева идет со мной.

Ричард снисходительно смотрит на нее.

– Вилланель, на свете есть другие женщины. А эта – довольно заурядна. Она будет тебе мешать.

Серые глаза Оксаны становятся ледяными, она возвращает дуло к виску.

– Ева остается жить. Соглашайся, или я стреляю.

Антон пару секунд бесстрастно смотрит на нее.

– Если она останется в живых, ты подписываешься на дело?

– Кто цель?

– Настанет время, узнаешь. Но гарантирую, ты будешь впечатлена.

– А если не подпишусь?

– Если нет, то тогда ты и твоя… девушка, – он произносит это слово, будто его сейчас вырвет, – превратитесь в нерешенную проблему. И мы эту проблему решим. Никаких инсценировок, никаких побегов в последний момент. Просто два безымянных трупа на свалке. – Направив на меня дуло, тем самым намекая, чтобы Оксана не вздумала делать глупости, он забирает у нее «зиг». – Только не порти момент. Ты не откажешься. А самая волнующая новость состоит в том, что ты снова будешь работать с Ларой. Ей уже не терпится.

– Им не терпится, – поправляют Лара.

Глава 7

Остаток дня мы проводим в черном «Мерседесе», мчащемся в Москву. За рулем – Антон, Ричард – рядом на пассажирском сиденье, а мы с Ларой и Оксаной – сзади. Идиотская ситуация. Спина болит адски: любой ухаб, малейшая тряска словно дергают за шов. Оксана молча смотрит в окно, у Лары скучающий вид, а я сижу между ними, уставившись на проплывающий мимо однообразный заснеженный пейзаж. Между тем Оксанин «зиг» и мой «глок» по-прежнему лежат в кармане у Антона.

«… выстрели ей в голову».

Время от времени я начинаю плакать или безудержно дрожать. Тогда Оксана хмурится и смотрит на меня с беспокойством. Она не знает, какие слова или действия от нее требуются. То и дело она берет меня за руку, вытирает салфеткой мои глаза или обнимает меня неловко и прижимает мою голову к своему плечу. Лара демонстративно все это игнорируют.

«Убей ее и двигайся дальше».

Я не откликаюсь на Оксанины жесты. Я не могу. Я застряла в сегодняшнем утре. Та невесомость, в которой словно оказывается Крис, отброшенная назад высокоскоростным снайперским патроном, та неожиданная мягкость, с которой ее тело падает на мраморный пол. Шлепки пуль, проходящих сквозь одежду в тело. Крошечное смазанное оранжевое пятно, вслед за которым выстрел вспорол мою спину, и то открытие, что звук, оказывается, может стать причиной боли. Дашины бойцы на лестнице – последнее, что мы видим, уходя. Один лежит распластанный на ступенях, приклеенный к ним собственной свернувшейся кровью. Двое других – раненые, но живые – сидят на площадке между пролетами, и один из них – тот, кому Оксана давеча врезала «зигом» по голове, – горестно машет нам рукой на прощанье.

«… выстрели ей в голову».

Мы проезжаем мимо поворотов на Гатчину, Тосно, Кириши.

«Только побыстрее, пожалуйста».

Новгород, дорога на Боровичи.

«Убей ее и двигайся дальше».

Оксана кладет ладони мне на щеки и мягко поворачивает мою голову к себе.

– Слушай, – тихо, чтобы не слышали остальные, шепчет она. – Я расскажу тебе историю. О моей матери. Ее звали Надежда. Она выросла в деревне неподалеку от города Новозыбкова, ее родители когда-то переехали туда из Чувашии. Мать была красавица-чувашка – высокий лоб и длинные черные волосы. Что-то в ее глазах – или, может, в изгибе бровей – придавало ее лицу удивленный вид. Когда ей было пятнадцать, случилась чернобыльская авария, а это – в ста пятидесяти километрах. Ветер принес радиацию на северо-восток, в Новозыбковский район, и всю деревню эвакуировали. Потом она стала частью закрытой зоны.

Я точно не знаю, как мать оказалась в Перми. Может, ее отправили туда к родственникам. В двадцать два она вышла замуж за отца, а через год родилась я. Я была смышленым ребенком, и не знаю уж откуда, но мне всегда было известно, что мать больна и скоро умрет. Я ненавидела ее за это, за ту печаль, которую она мне причиняет, и мне иногда снилось, что ожидание ее смерти позади, и все уже кончено. Она выглядела такой беспомощной, такой уязвимой, и это тоже меня злило, поскольку я знала: это неправильно. Она должна заботиться обо мне. Учить меня всяким вещам, которые мне надо знать.

Она иногда целыми днями не вставала с постели, и отцу приходилось оставаться дома, готовить мне еду. Он служил армейским инструктором и понятия не имел, как обращаться с маленькой девочкой. Поэтому он обучал меня тому же, чему и своих людей – как воевать и как выжить. Ярче всего мне запомнилось, как мы зимой пошли с ним в лес и поймали в силок зайца. Мне было лет шесть. Он заставил меня собственноручно убить его и освежевать, а потом мы приготовили этого зайца на костре в снегу. Я ужасно гордилась.

Потом через какое-то время мать сказала, что ей лучше, и повезла меня в Кунгурскую ледяную пещеру. Для меня это был настоящий праздник. Отчасти – сама поездка, но главное – я целый день провела с матерью. На меня даже надели новое пальто – стеганое, из розового нейлона, с капюшоном, на молнии.

На центральном вокзале мы сели на автобус. Ехали часа два, в Кунгуре пообедали в кафе. Гамбургер с картошкой фри, кока-кола – настоящее лакомство. Я не знала, что нас, собственно, ждет в этой пещере. Представления не имела, что это такое – пещера, а то, что она ледяная, как-то не интриговало – лед у нас и так шесть месяцев в году. Поэтому, когда мы спустились под землю, я была совершенно не готова. Мы шли по мощенной камнем дорожке, и мне казалось, что она ведет в какое-то потайное сказочное царство. С потолка пиками свисали огромные сосульки, вокруг – сверкающие ледяные колонны и водопады, бассейны чистые, как стекло. Все это было в красочной подсветке. «Это волшебство?» – спросила я у матери. «Да», – ответила она. Потом, когда мы уже ехали в автобусе назад, я спросила, не может ли эта магия ей помочь, и она ответила, что возможно – не обязательно, но возможно – так и будет.

Она умерла через пару недель, и я потом много лет точно не знала – вдруг я все это нафантазировала или увидела во сне? Но я понимала одно: некоторым волшебство помогает – кинозвездам, моделям, – но не простым людям, вроде моей семьи. Когда мать умерла, я не плакала. Я не могла. – Оксана на пару мгновений замолкает. – Я никогда и никому не рассказывала эту историю.

– Правда?

– Да. Во всяком случае, мне так кажется. Это все было настолько давно. А теперь положи голову мне на плечо и спи. До Москвы еще три часа.

– Вчера, – шепчу я, – ты была готова ради меня умереть?

– Спи, pupsik.

Когда я просыпаюсь, уже темно, а наша машина еле тащится в пробке через какие-то промышленные окраины. Дорога под колесами – сплошная взбитая каша из грязи. Антон сворачивает с шоссе за указателем с надписью «Раменки».

– Получше? – спрашивает Оксана.

– Точно не знаю. Может быть.

– Отлично. Надо поесть. – Она пинает спинку водительского сиденья. – Алё, козлы, мы жрать хотим. Какие у нас планы на ужин?

Ричард и Антон переглядываются.

– Антон, жаборылое ты мудло, я к тебе обращаюсь! В какой ресторан ты нас ведешь? Надеюсь, он ох…ный?

– Она все время такая? – спрашивает Ричард Антона.

– Да, она всегда была дегенератка. Хотя одно время вела себя приличнее.

– Отсоси, сука! С тем временем покончено. Куда мы едем?

– Туда, где сможем цивилизованно побеседовать с глазу на глаз, – отвечает Ричард. – Нам предстоит вместе работать. Нельзя, чтобы проект дал трещину из-за личностных проблем. Он слишком важен.

Мы молча петляем по задворкам, а я сижу и слушаю мягкое постукивание «дворников» и шипение слякоти под колесами. Уличное движение в этом городе – сплошной хаос, и, стоило нам проехать МГУ и пересечь реку, как мы снова вынуждены ползти в пробке. Последняя пара сотен метров занимает у нас чуть ли не полчаса, но в итоге мы, наконец подъезжаем к массивному сталинскому дому. Его серый, прорезанный арками фасад тянется вдоль всей улицы.

Мы выбираемся из машины и разминаем затекшие конечности. Безличная необъятность здания внушает мне ужас. Высоченные башни уходят в ночное небо и теряются там. Я стою рядом с Оксаной, в спине – пульсирующая боль, и тут прямо передо мной что-то просвистывает, раздается громкий треск, в мое лицо летят сверкающие осколки. Оксана хватает меня за руку и затаскивает в арочный проем.

– Что за…

– Сосулька, – объясняет она, и я, протерев очки, теперь вижу в снегу обломки – ледяные глыбы, некоторые – величиной с детскую голову.

– Ни хрена себе!

– Да. Здесь надо поглядывать вверх.

Лара вылезает из «Мерседеса» и вразвалку подходит к нам, ухмыляясь.

– Что, опять в миллиметре от виска?

Я не отвечаю. Не могу. В данный момент образ летящего с небес ледяного копья абсолютно не кажется чем-то из ряда вон выходящим.

Антон соскакивает с водительского сиденья, окидывает нас с Оксаной раздраженным взглядом и запирает машину.

– Хватайте свои вещи и – за Ларой, – приказывает он. – И чтобы никакого дерьма. Она будет только рада, если у нее появится повод вас пристрелить, я это точно знаю.

– У них появится повод.

Вслед за Ларой мы попадаем в огромный, тускло освещенный двор со множеством проходов в разных направлениях. Мраморные колонны, элементы классической архитектуры, какие порой можно увидеть на международном вокзале, но общее впечатление от всего этого – безрадостное. Порой нам попадаются закутанные в зимнюю одежду люди, но никого из них, видимо, не смущает, что у Лары – снайперская винтовка и автоматический пистолет. На снегу – тропинка из следов, ведущих к ближайшему лифту, но Лара, миновав ее, ведут нас к небольшой нише и набирают на настенной панели код. Отъехавшая в сторону дверь скрывала за собой лифт из стекла и стали, который на тошнотворной скорости несет нас на двенадцатый этаж.

Мы оказываемся в мягко освещенном холле, где окна с бронированными стеклами и огромный тигр кисти Сальвадора Дали. Мы видим двери справа и слева и слышим тихое, зловещее жужжание – то ли системы кондиционирования, то ли где-то работает какое-то оборудование. Москва-река вдали за окнами вьется среди заснеженных парков и продуваемых ветрами набережных.

Лара касаются кнопки у правой двери, нас впускает молодой человек в полувоенной форме и ведет по коридору, увешанному абстрактными картинами в кремовой, алой и ярко-красной палитре – резкие мазки на них столь сильно напоминают ножевые раны, что шов на моей спине тут же начинает ныть. По дороге нам попадаются несколько мужчин и женщин в деловых костюмах. Лара впускают Оксану в одну из комнат, а меня демонстративно ведут в другую. Комната выкрашена в голубино-сизый цвет и почти ничем не декорирована, кроме бронзовой пантеры на ореховом ночном столике.

– Боюсь, лишние тапочки и халат в сервис не входят, – кисло произносят Лара. – Мы не ожидали, что ты выживешь. Через час ужин, мы за тобой придем.

Я сажусь на кровать и устраиваюсь поудобнее. Спина теперь просто вопит.

– Здесь есть врач? Ты можешь позвать?

– Болит?

– Да.

– Покажи.

В ответ я стягиваю через голову свитер, задираю футболку и поворачиваюсь спиной.

– Угу, похоже на воспаление. Почему ты ей так нравишься? – произносит она после паузы.

– Оксане? Честное слово, не знаю.

– Все время, даже в постели – Ева, Ева, Ева, Ева. Ужасно бесило. Мы пытались тебя убить уже дважды.

– Я заметила.

– «Умри, но не сейчас». Смотрела этот фильм?

– Нет.

– Розамунд Пайк, вся из себя суперкрасотка. Пирс Броснан тоже ничего. Как думаешь, мы могли бы сняться в фильме про Бонда?

– Несомненно. Там всегда есть какой-нибудь ненормальный русский с короткой стрижкой и крутой пушкой.

Лара смотрят на меня с сомнением.

– Ладно, сейчас кого-нибудь поищем.

Не проходит и десяти минут, как появляется врач. Деловитая молодая женщина в российской военно-морской медицинской форме с чемоданчиком, полным всяческих инструментов. Она тыкает в шов, щупает лимфатические узлы и дает мне две упаковки лекарств – антибиотик и болеутоляющее. Она не спрашивает, откуда у меня явно огнестрельная рана, но зато интересуется швом.

– Никогда такого не видела. Обметочный шов. Впрочем, аккуратная работа.

– Это моя девушка, – объясняю я. – После школы ей нечасто доводилось держать иголку с ниткой.

– А что это за следы на шее? Похоже на укусы.

– Это они и есть.

– Тоже ваша девушка?

– Угу.

– Что ж, дело ваше. Но соблюдайте осторожность.

Я стучусь к Оксане. Она только что из душа и закутана в белый банный халат. Торчащие в разные стороны волосы и влажная розовая кожа – она сейчас похожа на ребенка.

– Ты знаешь, что это за место? – спрашиваю я. – Может, Константин или еще кто-нибудь упоминал?

– Ни разу.

На столике звонит телефон. Оксана отвечает, слушает двадцать секунд и кладет трубку.

– Это Ричард. Он говорит, у нас был напряженный день, ха-ха, б…, и он хотел бы пригласить нас на тихий неформальный ужин. Он полагает, что нам следует познакомиться получше, чтобы подвести черту под злополучными утренними событиями и двигаться дальше.

– Двигаться дальше. Серьезно? Он полный, блин, псих.

– А я проголодалась, и ничего против не имею. Лара придет за нами через пятнадцать минут. Надень пчелиный свитер. Ты мне нравишься в нем.

Двенадцатый этаж – фешенебельный и безликий, как сетевой отель, но для нас это, несомненно, тюрьма. Окна с тройным остеклением не открываются, а двери и лифты – на кодовых замках. Молодые мужчины и женщины – некоторые из них вооружены – бдительно патрулируют коридоры, перемещаясь между офисами с загадочными номерами. Когда мы выходим из Оксаниной комнаты, в здании продолжает кипеть жизнь. Не знаю, чем тут занимаются, но работают они, похоже, круглые сутки.

Ужинаем мы в апартаментах с видом на реку. Декор – сталинский неоклассицизм с некоей своей изюминкой. У официантов в костюмах, которые провожают нас к столу, отчетливо полувоенный вид. Меня помещают между Антоном и Ларой – нетривиальная задача в смысле застольных бесед, – а Оксану – напротив меня, рядом с Ричардом. Наши с Оксаной наряды не вполне подобающи для здешнего антуража, но мы, в конце концов, сюда не напрашивались.

– Все это решительно странно, – обращаюсь я к Антону.

– Это Россия, – отвечает он, пожав плечами. – Театр, где пьесу переписывают каждый день. А артистов меняют в разгар действия.

– Какую же роль сейчас играете вы?

– Маленькую, но очень важную. Копьеносец. А вы, миссис Поластри?

– Учитывая, что вы меня пытались убить уже трижды, то, полагаю, можете называть меня Евой.

– Прекрасно. – Он замолкает, пока официант наливает ему вина. – Итак, Ева, могу я узнать, что вы чувствуете – каково это для вас быть не зайцем, а бежать вместе с гончими?

– По правде говоря, я вообще надеялась избежать охоты.

– Поздно. Вы лишили себя этой опции, когда убили Асмата Джабрати. – Он улыбается. – Да-да, нам всё про это известно.

– Понимаю. – Шов на спине гневно пульсирует. Рана кажется живой и рваной.

– Вы, Ева, считаете себя не такой, как мы, но вы такая же. – Он делает пробный глоток. – Весьма недурное. Оцените.

– Боюсь, что если выпью хотя бы каплю, то вырублюсь. Это был самый тяжелый день в моей жизни начиная с того момента, когда Лара убили Кристину, приняв ее за меня.

– И именно поэтому бокал великолепного румынского шардоне вам просто необходим.

Из вежливости я подношу к губам тяжелый хрустальный бокал и делаю большой глоток. Антон прав, вино действительно превосходное.

– Я не всегда был солдатом, – продолжает он. – Моей первой любовью была литература, особенно Шекспир, и я знаю толк в моральных дилеммах. Я не такой, как вон та ваша подруга, у которой ни чувств, ни мыслей.

– Вы ее не знаете, – говорю я, тайком запивая вином парочку таблеток болеутоляющего.

– Нет, Ева, что вы! Я прекрасно ее знаю. И мне доподлинно известно, как она работает. Она – как заводная игрушка, которую можно бесконечно разбирать и снова собирать. Она абсолютно предсказуема, и поэтому так полезна. Развлекайтесь с ней сколько хотите, но не делайте ошибку, не думайте, что она когда-нибудь станет человеком.

От необходимости отвечать меня спасает прибытие первого блюда.

– Морские гребешки из Охотска, – шепчет официант, пододвигая ко мне фарфоровую тарелку.

– Ух ты! – Лара выжимают ломтик лимона на гребешки, надавливая с такой силой, что брызги сока летят мне в глаз. – Вот блин! Черт! – Они протирают мне лицо салфеткой. – Сначала та девушка утром, теперь вот это. Явно не наш день, да?

– Давно ты живешь… м-м-м… вне бинарной гендерной системы? – спрашиваю я.

Лара оживляются.

– Несколько месяцев. С Англии. Ты когда-нибудь была в Чиппинг-Нортоне?[6]

– Нет. Наверняка много потеряла.

– Мы работали няней в одной семье. Уидл-Смайты. Приглядывали за дочерьми, пятнадцатилетними двойняшками.

– Получалось?

– Просто великолепно. Отец, красномордый тори, член парламента, приезжал домой только на выходные, а остальное время жил в Лондоне. У него там была подружка, наверняка какая-нибудь проститутка, но жена не обращала внимания, поскольку это давало ей возможность смотреть «Нетфликс» ночами напролет. А Силия и Эмма – очень милые. Вечером они частенько брали нас с собой. Мы шли в местный паб, нажирались, а оттуда – на собачьи бои.

– Что, на самом деле?

– Да. Это же очень традиционная семья, высшее сословие. Девочки спрашивали, есть ли у нас парень в России, и мы, разумеется, сказали, что никаких парней нет. Мы объяснили им, что нам довелось работать в этом мачистском мире (разумеется, ничего конкретного о своей работе мы не рассказывали). Мы, мол, теперь не считаем себя девушкой или женщиной и не хотим, чтобы к нам относились как к женщине. Тогда они предложили сменить местоимения – это будет прикольно, тем более нас отправили туда совершенствовать английский. Ну мы и сменили.

– Как это восприняли их родители?

– Мать такая, типа: «Девочки, почему вы говорите о Ларе «они»? Разве ее раскололи на две части?» А отец закатил глаза и высказался о «политкорректной тусовке». В общем, типа того. А потом нас вдруг отправили в Москву, чтобы… – Их рука летит ко рту. – Блин, ты не поверишь. Мы собирались сказать «чтобы убить одну женщину», но тут вспомнили, что «женщина» – это ты.

– Мир тесен. И у тебя вышел промах.

– Ты наклонилась.

– Какая я мошенница!

– С тобой весело. Оксана всегда говорила, что у нас нет чувства юмора.

– У тебя наверняка есть другие чудесные качества. – Наблюдая, как они уминают гребешки, я вспоминаю слова Оксаны о Лариных челюстях.

– Да, и немало. Но ведь мы теперь квиты? Мы покушались на твою…

– Дважды.

– Ладно, дважды. А ты увела у нас девушку.

– Она никогда не была твоей, Лара, она всегда была моей.

– Это не так.

– Это так. Расскажи мне еще об этих гендерных делах.

– Да, расскажи, – присоединяется Антон, который услышал мою реплику. – О чем там вообще речь? В смысле, ты выполняешь мужскую работу, и никто не делает из этого истории, в чем тогда проблема?

– Почему убивать людей из винтовки с оптическим прицелом – это мужская работа? – спрашивают Лара, протыкая вилкой очередной гребешок. – Этому может научиться любой. Уже достало, что все нас называют женщиной-снайпером. Мы просто снайпер. Торпедо. Мы не хотим всю эту фигню, которая ассоциируется с женским гендером.

– А привилегии?

– Какие привилегии? Это когда мужики глазеют на твои сиськи и разговаривают с тобой, как с дурой?

– Никто не разговаривает с тобой, как с дурой, – вмешивается Ричард, который наблюдал за этой пикировкой. – Люди считают тебя умной, поскольку ты – в двойном выигрыше. Тебя уважают как элитного киллера и восхищаются тобой как весьма эффектной женщиной. – Он с отталкивающей галантностью поднимает бокал.

Лара глядят на него с сомнением.

– Можешь говорить, что хочешь, но наши местоимения останутся нашими местоимениями. Не будете ими пользоваться, мы тогда тоже не будем ни в кого стрелять. Имя мы тоже собираемся изменить.

– Ну хоть в вегетарианцы ты не подашься? – спрашивает Антон.

– Не смеши нас.

Официант приносит второе блюдо. Мой русский лексикон не слишком богат на крупных млекопитающих, но на блюде – что-то вроде лося или оленя. Кто-то, у кого имелись рога и кто стал теперь темными окровавленными котлетами в соусе из красных ягод. Нам поставили бокалы побольше и заменили вино на грузинское – оно пьется так легко, что я почти сразу прошу новую порцию. Сидящая через стол Оксана, воодушевленная утренней бойней, – в блестящей форме. Она отвечает сдержанным кокетством на покровительственную манеру Ричарда, намеренно игнорирует Антона, похотливо пялится на Лару и бросает на меня нежные, обволакивающие взгляды. Это – бенефис, шанс продемонстрировать весь репертуар освоенного ею человеческого поведения.

В детстве у родителей жила кошка, прекрасное кровожадное существо, которое звали Силли, хотя имя Насилли подошло бы ей больше, и эта кошка ежедневно таскала им сувениры в виде окровавленных, умирающих мышей-полевок и птичек. Мне невыносимо было смотреть на эти душераздирающие дары, и я умоляла родителей или повесить на Силли колокольчик, или лучше ее кормить, но они не делали ни того, ни другого. «Это кошачья природа, – говорили они. – Это инстинкты. Охота – ее потребность». Смерть Силли была столь же жестокой, как и вся ее жизнь – она погибла ночью под колесами несущейся машины. Оглядываясь на годы, которые она провела с нами, я думаю, что родители не просто мирились с ее дикарскими повадками, но и втайне им радовались. Ведь поведение Силли было, в некотором смысле, аутентичным, оно давало возможность почувствовать себя круче городских, которые воротят взгляд от темных реалий природы. Сегодня я лучше понимаю родителей. Оксана, с кровью на зубах и когтях, – это моя Силли. Ее природа – это природа мира, если смотреть на него, не зажмуриваясь и не отворачиваясь. Охота – ее потребность.

Ричард стучит ножом по бокалу, и я открываю глаза. Я полностью вымотана и выжата, и открыть глаза – единственное, что я еще в состоянии сделать, дабы не дать себе сползти под стол.

– Давайте мы все на минуту встанем и подойдем к окну, – предлагает Ричард.

Лара помогают мне подняться со стула. Похоже, они думают, что мы теперь подруги.

Ричард ослабляет на шее галстук и начинает говорить. Широким взмахом руки он обводит сверкающую московскую панораму. После дряхлого величия Петербурга Москва выглядит монолитной крепостью. Она весьма впечатляет, но красотой это не назовешь – слишком бесчеловечны ее масштабы. Лара поддерживают меня за локоть.

– Все, что вы видите перед собой, либо при смерти, либо уже мертво, – говорит Ричард. – Все перестало работать. Нет ни больших политических идей, ни великих лидеров, ничего, что могло бы вселить в людей надежду. Я говорю не только о России, хотя Россия – прекрасная иллюстрация к моим словам. Все, что люди считали ценным, что раньше давало повод для гордости, – все это осталось в прошлом. Коммунизм был дефектной системой, но в нем некогда существовал идеал. Предмет устремлений. Люди видели себя частью чего-то большего, пусть и несовершенного. А сегодня нет ничего. Ничего, кроме систематического разграбления национальных богатств ненасытной, самозваной элитой.

Его слова лоснятся от частого употребления. Чувствуется, что он уже произносил их – причем многократно. Оксана слушает, слегка нахмурившись, на лице Антона – никаких эмоций, а Лара, отпустив мою руку, теперь изучают свои ногти.

Почувствовав мой взгляд, Лара наклоняются ко мне.

– Как тебе имя Чарли? – шепотом спрашивают они. – Нам ужасно нравится. Оно было кодовым именем Оксаны на одесской операции. Мы ужас как ревновали.

– Хорошее имя. Тебе идет.

– Итак, что же предлагают «Двенадцать»? – продолжает Ричард, поворачиваясь от окна к нам. – Какова цель наших планов и стратегий? Новый мир – ни больше ни меньше. Мы положим конец страданиям этих коррумпированных стариков и все перестроим.

– Он, похоже, любит толкать речи, да? – шепчут Лара.

– Ну-у…

– Ты правда считаешь, что имя Чарли нам идет?

– Угу.

– Старое умирает, рождается новое. Так устроена история. Золотому веку – эре процветания, благородства и мудрости – настал конец, начались тысячелетия упадка, а сам золотой век сегодня – всего лишь часть народной памяти, набор недопонятых легенд, смутное стремление обрести утраченное. Вот что мы сейчас имеем. На ощупь пробираемся в темноте.

– А не Алекс?

– Нет. Чарли – идеально.

– Ты права. Алексов – как собак нерезаных.

– Но мы можем вновь найти его, этот золотой век, поскольку история циклична. Все, что для этого нужно, – несколько правильных людей. Несколько мужчин и женщин, способных разглядеть, что старое должно умереть, дав дорогу новому, и обладающих достаточным мужеством.

Галантный голос Ричарда продолжает струиться. Я где-то читала, что в Итоне преподают навык, который называется «промасливанием», искусство вежливо, но твердо склонять других к своей точке зрения. Ричард сейчас нас промасливает, но его слова начинают склеиваться. Я пододвигаю свой стул и опускаюсь на него, ловя Оксанин раздраженный взгляд. Я не очень пьяна, но координация нарушена, и я ощущаю тяжесть во всем теле. Сесть на стул – единственная доступная альтернатива тому, чтобы улечься с закрытыми глазами под обеденным столом.

– И тут, друзья, в дело вступаем мы, – продолжает Ричард. – Мы, авангардный отряд новой эры. И мы не одиноки. По всему миру есть люди, похожие на нас, аристократы духа, и они лишь ждут, когда пробьет час. Но наша задача – самая сложная и самая, пожалуй, опасная. Одним решительным действием мы должны запустить весь процесс. И поэтому я спрашиваю всех вас – Вилланель, Ева, Лара, Антон, старина, – с нами ли вы? Готовы ли вы войти в историю?

Оксана кивает.

Антон прищуривает бледные глаза.

– Целиком и полностью.

– Конечно, – говорят Лара. – Только мы теперь – Чарли. С Ларой покончено.

Ричард еле заметно кивает.

– Очень хорошо. Пусть будет Чарли. Ева, у тебя вид… неуверенный.

– Тяжелый день выдался. Но давай проясним ситуацию. Сегодня утром ты был немало озабочен тем, чтобы лишить меня жизни, а сейчас хочешь взять в свою команду?

– А почему бы нет? Ты можешь внести свой вклад. И поправь меня, если я неправ, но я чувствую, что ты бы приветствовала возможности нового миропорядка. Ведь старый, если уж на то пошло, обошелся с тобой не очень.

– А ты уверен, что я не слишком… как ты там назвал меня сегодня утром? Заурядная?

– Ева, сегодня утром мы все были в ином измерении. Я считаю тебя уникальной.

Я пожимаю плечами.

– Ладно.

Можно подумать, у меня есть хоть капля выбора.

Так или иначе ужин подходит к концу, и Оксана ведет меня за собой в свою комнату. Я еле переставляю ноги. Через пару минут она, раскинув руки в стороны, уже храпит с открытым ртом, а я так устала, что даже спать не могу. К тому же еще этот шов. Болеутоляющие с вином подействовали, заместив боль горячей, тупой пульсацией, но все равно, стоит сделать резкое движение, как она строго напоминает о себе.

На что я подписалась? Останется ли кто-нибудь из нас в живых? Судя по апокалиптическому тону Ричарда и его словам об опасности миссии, – едва ли. Во всяком случае, это касается рядовых солдат. Сам-то Ричард – совсем другое дело. Если о чем-то и можно сказать с уверенностью, так это то, что, когда рассеется дым, Ричард будет стоять там же, где и стоял – с аккуратным узлом на старом итонском галстуке и галантной улыбкой на устах.

И тем не менее я согласилась. Не знаю, что это за проект, но он наверняка предполагает убийство по меньшей мере одного знакового деятеля. Странно, что Ричарду захотелось взять меня в команду. Скорее всего, я ему нужна, дабы поддерживать Оксану в тонусе или как средство контролировать ее.

И вот что самое невероятное. С одной стороны, я знаю: речи Ричарда – не более чем медная, гулкая херня. Все эти разговоры о золотом веке и духовном перерождении – несомненно, лишь прикрытие для очередного жалкого политического переворота. Но с другой стороны, оказаться запертой вместе с Оксаной в одном заговоре – в этом есть что-то извращенно волнующее. Это – ее мир, каким бы ужасным он ни был. Бросая свой мир, я прекрасно отдавала себе в этом отчет. И так ли уж нелепы слова Ричарда об уничтожении и возрождении? Разве сама я совершила не то же самое? Разве не я убила старую жизнь, чтобы дать дорогу своей более подлинной, темной сущности?

Я переворачиваюсь на другой бок, Оксана – тоже, и мы сталкиваемся, сплетаясь руками и ногами.

– Спи, коза, – сонно бормочет она.

– Я, типа, в ужасе. И спина болит.

– Знаю.

– Они нас убьют. Просто хотят, чтобы мы сперва выполнили для них последний заказ.

– Скорее всего.

– Что значит скорее всего?

Одеяло шевелится, и она приподнимается на локте.

– Это значит, pchelka, что надо жить настоящим. Я тебе уже это говорила. В данный момент с нами все в порядке и нам следует выспаться. Особенно тебе. Завтра на свежую голову составим план.

– И ты не боишься?

– В смысле? Чего?

– Того, что может случиться.

– Нет. Не боюсь. Мы уже довольно скоро узнаем, чего от нас хотят, и тогда продумаем следующий ход. Сейчас мы им нужны, а все остальное – не важно.

Я протягиваю руку и в темноте нащупываю ее лицо. Линию ее щеки, ее рта. Я касаюсь ее губ, а она кусает меня за палец.

– Тебе это доставляет удовольствие, – говорю я. – Мы несемся в этой безумной машине смерти, совершенно неуправляемой, и…

Я чувствую, как она пожимает плечами.

– Ты же знаешь, кто я. Почитай учебники. Там сказано, что таким, как я, очень плохо дается совладать с угрозой.

– А это так?

– Нет, это фигня. А правда в том, что мы не лажаем. Мы всегда спокойны и сосредоточенны. Мы хорошо высыпаемся, и на следующий день готовы к новой борьбе.

– Значит, ты читала учебники по психиатрии?

– Разумеется. Всю так называемую «основную литературу». На самом деле они ужасно смешные. Все эти отвратные чуваки, которые пытаются нас расшифровать. Ведь ты же знаешь, да, что во всех их практических примерах фигурируют одни мужчины? Они просто исходят из предположения, что у психопаток – все то же самое.

– И они заблуждаются?

– Неизменно.

– Приведи пример.

Она зевает.

– Ну, для начала, они говорят, что психопаты не могут любить.

– А что, могут?

– Конечно могут! В смысле, я же, скажем, тебя люблю, детка-пчелка.

Я лишаюсь дара речи. Оксана протягивает руку и подносит ее к моему сердцу.

– Послушай себя, – говорит она. – Бум, бум, бум. Ты такая милая.

– Почему ты не сказала?

– А ты почему не сказала, коза? Ведь ты же меня любишь?

– Я… да, еще как.

– Ну тогда другое дело. А теперь повернись, чтобы я могла прижаться к твоей спине, и – спать.

По молчаливому соглашению завтрак проходит почти в полной тишине, если не считать полушепота официантов, которые раздают крепкий, словно разряд дефибриллятора, кофе. Мы сидим на вчерашних местах. За окнами летит снег, повинуясь норовистым потокам, обдувающим здание. Накладывая себе яичницу и красную икру, я гляжу в окно, но земли практически не вижу. Лишь черный изгиб дороги и серо-зеленый завиток реки.

Оксана выбрала те же блюда, что и я, и теперь ест, вперившись в пространство. Настроение у нее явно мерзкое. Когда мы сегодня пробудились в объятиях друг друга, она брезгливо высвободилась из моих рук и оделась с яростной скоростью смерча. Словно я вызываю у нее отвращение, словно ей невыносима сама мысль стоять передо мной обнаженной. Мне оставалось лишь избегать ее взгляда и жалеть, что я – здесь, а не где-нибудь еще.

Я знаю, что происходит. Произнеся слова о любви, Оксана теперь думает, будто зашла слишком далеко, и теперь своей ненавистью пытается вернуть все назад. И это срабатывает. Чарли хотят было заговорить с нами, но, взглянув на наши лица, отворачиваются и принимаются тщательно размазывать абрикосовый джем по квадратным тостам – один за другим. Сидящий рядом с ними Антон истребляет мягкое слоеное печенье.

Когда приходит Ричард, мы уже покончили с завтраком. Игнорируя еду, он наливает себе кофе и занимает свое место за столом.

– У нас десять дней, – объявляет он. – Десять дней на подготовку операции, которая потребует беспримерной отваги и высочайшего технического мастерства. Когда и если мы с ней справимся, изменится ход истории. – Он разводит руками и смотрит на каждого из нас по очереди. – Я хочу, чтобы вы запомнили слова фельдмаршала Суворова, которые наверняка были любимой цитатой в бывшем полку Антона.

– Точно, – подтверждает Антон. – «Тяжело в ученье – легко в бою». Это было написано краской на двери командира.

– Завтра в полдень выезжаем, – продолжает Ричард. – Куда едем – узнаете в свое время. Сегодня надо разобраться с материальным обеспечением и документами. С вас снимут мерки, чтобы подобрать одежду и снаряжение, вас сфотографируют на паспорт, ну и тому подобная карусель. Это довольно напряженный график, но наши люди привыкли работать в авральном режиме. Ваши документы, одежду и ручную кладь доставят в течение суток. Оружие уже ждет вас там, где будут проходить тренировки.

Я слушаю с растущим недоверием. Не знаю, что там задумали Ричард с «Двенадцатью», но я согласилась участвовать в этом ради Оксаны и в силу отсутствия выбора. Я не могла себе вообразить, что Ричард и Антон, которые знают про меня все, проявят столь самоубийственную недальновидность и поручат мне нечто большее, чем роль статистки. Пару дней в баллингтонском тире едва ли можно считать серьезной подготовкой. Я умею разбирать и чистить табельный «глок», умею стрелять, но этим все и ограничивается. Всю свою профессиональную жизнь я просидела за столом. Я очкарик. Какую лепту могу я внести в операцию, требующую «беспримерной отваги и высочайшего технического мастерства»? Я буду лишь обузой, и всякий, кто думает иначе, – псих. Но ведь Ричард, тем не менее, пригласил меня на этот брифинг.

День тянется медленно и тоскливо. Оксана – вне пределов досягаемости, она даже не смотрит на меня. Вместо этого она вяло флиртует с Чарли, прежде убедившись, что я это вижу, или глазеет в окно. Несмотря на климат-контроль, атмосфера здесь спертая и гнетущая. Мы все на нервах. За окном целый день падает снег, но – пусть на улице сейчас и мороз – я бы отдала все, чтобы оказаться там, подышать чистым холодным воздухом. Однако об этом не может быть и речи. Нам нельзя даже открыть форточку.

Ужин, как и вчера, выше всяких похвал, но у меня нет аппетита, а от запаха полусырого мяса и сдобренной кровью подливки просто воротит. Зато я приговариваю чуть не целую бутылку дорогущего «Шато Петрюс» – я даже помыслить не могла, что когда-нибудь его попробую. Ричард снисходительно наблюдает, как я наливаю пятый бокал.

– «Петрюс» – неофициальное брендовое вино «Двенадцати», – отмечает он. – Так что ты идеально вписываешься.

– О, несомненно, мне не терпится продегустировать вагон и маленькую тележку этого дерьма, – произношу я шлюшьим голоском. – В смысле, если выживу.

– Выживешь, – отвечает он. – Тебя очень трудно убить. И это – то, что мне нравится в тебе больше всего.

– Да ничего тебе во мне не нравится, – говорю я и агрессивно наклоняюсь к нему, пошатываясь и слегка проливая красное вино на белую скатерть. – Я нужна тебе только из-за моей девушки. Будем здоровы!

Он улыбается.

– А она – и вправду твоя? В смысле, девушка. Похоже, ей неплохо и с Ларой или как там ее нынче зовут?

Я вижу, о чем он. Через стол от меня Оксана, не отрывая взгляда от Чарли, играет с их рукой, и они обе покусывают друг дружке кончики пальцев.

– Я бы обеспокоился, будь это указательный палец, который на спусковом крючке, – произносит Ричард, но я уже вскочила со стула и нетвердой походкой обхожу стол.

– Надо поговорить, – обращаюсь я к Оксане.

– А она, может, занята.

– Отвянь, Чарли. Оксана, ты меня слышала.

Она смиренно следует за мной. Полагаю, больше из любопытства.

Захлопнув за нами дверь, я отвешиваю ей такую звонкую оплеуху, что она, выпучив глаза, застывает на пару секунд в шоке.

– Кончай, ладно? Кончай с этой мордой утюгом, с этой херней с Чарли, с тем, что ты ведешь себя, как полнейшая, абсолютнейшая сука!

Ладонь теперь горит, а шов на спине – такое ощущение, что он лопнул. Оксана приходит в себя и бросает мне лукавую полуулыбку.

– Ты же знала, во что ввязываешься, если ты со мной. Знала лучше, чем кто-либо другой.

– Иди на хер, Оксана. Это все неубедительно. Нельзя шагать по жизни и постоянно приговаривать: я, мол, такая как есть, и точка. Ты достойна большего. Мы достойны большего.

– Правда? А вдруг мне нравится быть такой, какая я есть. Вдруг я не хочу быть человеком, какого ты себе нафантазировала. Такая мысль закрадывалась к тебе в голову?

– Еще как закрадывалась. Каждый день. Каждый божий день с тех пор…

– С тех пор, как ты отказалась от всего ради того, чтобы быть со мной? Ты что, сейчас снова затянешь эту волынку? И вот что я скажу тебе, Поластри, это ни фига не сексуально!

– Наплевать. Мне уже все равно.

– Бу-га-га! Какая киска!

Я подхожу к окну и смотрю на фигурки внизу, пригибающиеся навстречу ветру со снегом.

– Слушай, – говорю я. – Единственная причина, почему я здесь, единственная причина, почему я вообще до сих пор жива, состоит в том, что Ричарду и Антону кажется, будто я тебе небезразлична. Им нужна ты, и поэтому они держат тут меня. Но знаешь что? Я, пожалуй, скажу им, что они ошибаются, и что тебе на самом деле на меня насрать. Тогда они преспокойно выпустят пулю мне в затылок, и никаких проблем. С меня довольно.

– Ева, я никогда не говорила тебе, что мне на тебя наплевать. Прошлой ночью…

– Что прошлой ночью?

– Ты же слышала, что я сказала.

– Ты сказала, что любишь меня.

– Именно!

– А потом ты запаниковала. Стала думать, будто теперь у меня есть какая-то власть, которую я смогу использовать против тебя. И ты не захотела довериться мне, не захотела взаимности, а решила отвернуться от меня – как обычно.

– Ты ведь все придумала. Сгребла в кучу все свои теории. Но знаешь что? Это не делает тебя неравнодушным ко мне человеком. Ты просто встаешь в хвост длинной очереди мудаков, которым всю жизнь, с самого моего детства, не терпелось залезть мне в мозги.

– Я просто пытаюсь тебя понять.

– А вот и не надо этого делать. Ты понимала меня куда лучше до нашего знакомства, когда я была просто самым, б…, жутким существом, какого ты могла себе вообразить. Монстром, объектом охоты. Продолжай в том же духе, и сильно не ошибешься.

Я поворачиваюсь к ней лицом.

– Оксана.

– Что?

– У нас тут еще одна ночь. Две, в лучшем случае. А что дальше – фиг знает. – Я беру ее за руку выше локтя. Я чувствую, как подрагивают мышцы под тонким свитером, и вижу взгляд бездонных серых глаз, от которых не оторваться. Я провожу пальцем по шраму на ее губе и слышу, как в ответ робко дрожит ее дыхание. – Есть только сейчас – ты сама так сказала. А ты – это все, что у меня есть, и все, чего я хочу.

Она хмурится, словно пытаясь припомнить что-то далекое.

– У меня нет чувств, как у других людей. Мне приходится симулировать. Но любовь у меня есть – своеобразная, моя. Наверное, она не такая… – Оксана слегка пожимает плечами. – Но она настоящая.

– Я знаю.

Она отводит взгляд в сторону, и я вдруг замечаю проблеск слез. В поцелуе я пробую эти слезы на вкус.

– Извини, – говорит она. – Я сейчас вообще никакая. Просто трахни меня, о’кей?

Глава 8

Cледующим утром выдают одежду. Коробки с утепленными куртками и парками, зимними шапками, брюками, термобельем, обувью. Никакого показного шика, но все – брендовое и, очевидно, весьма дорогое. Еще – каждому по чемодану на колесиках размером с ручную кладь и по папке с неновыми российскими загранпаспортами, водительскими правами, кредитками и прочими документами.

– Как думаешь, куда мы отправляемся? – спрашивают меня Чарли.

– Может, на Гавайи?

Выезжаем мы в полдень. Выйдя из лифта в своих дизайнерских нарядах, мы шагаем за Ричардом через бесконечные холлы, и ни одна живая душа не обращает на нас внимания. Словно мы группа элитных туристов или компания богатых русских в отпуске. На улице – прекрасный мороз, и я поворачиваюсь навстречу ветру, чтобы ощутить снежинки на лице. Но это длится всего лишь мгновение, поскольку мы сразу залезаем в «Порше SUV» с тонированными стеклами. За рулем – Антон, рядом – Ричард, а мы сидим сзади, я – между Оксаной и Чарли.

Мы едем на северо-запад по указателям, ведущим к аэропорту Шереметьево. Видимость ограниченна, а гололедица на дороге – весьма коварна. На обочине появляются силуэты разбитых машин, мигающих аварийными сигналами. Я нервничаю, но рада, что рядом – Оксана. Более того, пусть это и ненормально, но я рада даже тому, что рядом – Чарли.

Мы проезжаем под МКАД, и тут дорогу нам преграждает полицейская машина с включенными маячками.

– Ч-черт! – бормочет Антон, останавливая «Порше» в луже слякоти. – Что еще?

Настойчивый стук пальца с пассажирской стороны, и Ричард опускает стекло. Лицо офицера за шлемом и щитком не разглядеть, но, судя по эмблеме на рукаве, он из ФСБ. Впереди стоят такие же, как наша, машины. Некоторым водителям и пассажирам приказали выйти, и они, взяв документы, направляются к бронированному фургону с зарешеченными окнами и эмблемой ФСБ, припаркованному на обочине.

– В чем проблема, лейтенант? – спрашивает Ричард офицера, а внутрь машины тем временем задувает ветер и залетает снег.

– Проверка. Будьте добры, паспорта.

Мы протягиваем ему документы, он внимательно их изучает, вглядываясь в каждого по очереди. Потом возвращает все паспорта, кроме моего.

– Выйдите, пожалуйста, – обращается он ко мне, указывая рукой в перчатке на фургон.

Снаружи морозец. Натягивая капюшон парки на голову, я становлюсь в очередь к фургону.

– Наверно, ищут кого-то важного, – обращаюсь я к женщине пенсионного возраста в розовом шерстяном платке.

Она с безразличным видом пожимает плечами и притоптывает ногами по снегу.

– Они вечно кого-нибудь ищут. Просто останавливают машины наугад.

Наконец моя очередь. Я забираюсь по лесенке в фургон и, оказавшись внутри, пару секунд щурюсь. После снежной белизны там вдвойне темно. Напротив меня на металлических лавках сидят два офицера, а третий – слева в тени. Он подает сигнал, и те двое уходят.

– Миссис Поластри. Ева. Я чрезвычайно рад, что слухи о вашей смерти оказались преувеличены.

Мне знаком этот голос, и когда он подходит ближе к свету, проникающему сквозь зарешеченное окно, я его узнаю. Широкие плечи, которые в форме выглядят еще шире, седые волосы, стриженные под машинку, саркастическая улыбка.

– Господин Тихомиров! Вот так сюрприз! И да, в живых оказаться неплохо.

– Я видел фотографию. Отличная работа, многих бы обманула, но… как там говорят? Жулика не пережулишь. В нашем мире, как вы знаете, все не то, чем кажется, – даже жизнь и смерть. Сплошной симулякр.

Вадим Тихомиров – высокий чин в ФСБ. Вообще-то генерал, чего уж там, но он не из тех, кто размахивает своим рангом. Мы познакомились в сложной ситуации, когда Чарли – то есть тогда их звали Лара – безуспешно покушались на мою жизнь на станции метро «ВДНХ». И Тихомиров в той ситуации не только помог мне выбраться из России, он еще и косвенным образом намекнул, что мой тогдашний босс Ричард Эдвардс работает на «Двенадцать».

Тихомиров – это благородный фасад организации, которая зачастую ведет себя жестоко и без всяких компромиссов, и я понятия не имею, работает ли он именно на нее. С виду, конечно, он – верный слуга Российского государства, но даже если так, что это может значить? Беспрекословное подчинение приказам Кремля или другие игры – не столь однозначные и куда более замысловатые?

Он наклоняется ко мне, сидящей на лавке.

– Ева, у нас очень мало времени. Если мы затянем разговор, у ваших друзей в машине возникнут подозрения. Во-первых, это было гениально с вашей стороны – то, как вы внедрились в «Двенадцать».

Я смотрю на него в изумлении. Неужели он и впрямь думает, будто я здесь с этой целью? Будто по-прежнему работаю на МИ-6?

– Откуда мне это известно? Давайте просто скажем, что у нас в Петербурге есть общий друг. Но нам крайне важно знать, что именно сейчас планируют «Двенадцать», поскольку если это то, что я подозреваю, последствия обернутся катастрофой, и не только для России. Поэтому, Ева, вам надо разузнать как можно больше. И доложить.

Тут холодно, как в мясном рефрижераторе, и я застегиваюсь на молнию до подбородка.

– Вы же прекрасно знаете, кто сидит в этом «Порше». Наш общий друг Ричард Эдвардс. Почему бы вам просто его не арестовать?

– Да я бы и с удовольствием, поверьте. Но не могу. Я должен позволить ему уйти. Посмотреть, к кому он нас выведет.

– А это не рискованно? В смысле…

– Видите ли, Ева, мы имеем дело с «Двенадцатью». Нам нужно накрыть всю организацию целиком, а раз так, то наша цель куда выше, чем Эдвардс. Он полезен для них, но заменим, и к тому же едва ли владеет слишком большим объемом информации.

– Понимаю. – Эти новости мне как-то не нравятся.

– Поэтому нам надо сохранять спокойствие, позволить им думать, что у них все хорошо, и ждать, когда проявятся ключевые игроки. Тогда и только тогда мы сможем сделать свой ход. А прежде нам нужно узнать, что они планируют.

– И тут в дело вступаю я?

– Именно.

– Тогда расскажите.

– Я дам вам телефонный номер, который вы должны будете запомнить, а все остальное зависит от вас. Вы – весьма находчивый человек, и я уверен – так или иначе у вас все получится. – Последние его слова повисают в воздухе. – Ну что, вы с нами? Боюсь, что решение нужно принять прямо здесь и прямо сейчас.

– Одно условие.

– Слушаю.

– Оксана Воронцова.

– А! Знаменитая Вилланель. Я полагал, мы сможем добраться и до нее.

– Не убивайте ее. Прошу, я… – Взгляд у меня беспомощный.

Он отвечает на мой взгляд, задумывается и поворачивается к двери. Потом кивает – медленно и еле заметно.

– Не могу ничего гарантировать. Надо подумать, как это будет выглядеть. Но если вы окажете мне услугу, я сделаю все возможное. Вот номер…

Он произносит его трижды. И заставляет меня трижды повторить.

– Они забрали у нас оружие, телефоны, ручки, вообще все, – рассказываю я. – Они будут следить за нами каждую секунду, поэтому не знаю, как смогу…

– Вы найдете способ. Уверен, вы сможете. – Он встает, наклоняя голову, чтобы не стукнуться о потолок фургона. – А теперь вам пора идти.

Когда я, в свою очередь, встаю, входит симпатичный молодой человек в зимнем камуфляже, и я узнаю в нем Диму, помощника Тихомирова. Они переглядываются.

– Пожалуйста, – шепчу я. – Не забудьте.

Тихомиров грустно смотрит на меня и поднимает руку.

Пробираясь через слякоть к «Порше», я повторяю про себя телефонный номер.

– И что они хотели? – спрашивает Ричард, когда мы вновь выезжаем на дорогу.

– Сверили мое лицо с фотографиями женщин в лэптопе. Моя внешность не подошла – к тому же те все были в хиджабах. Офицеры даже не спросили, как меня зовут. Я поинтересовалась, в чем, собственно, дело, но мне ничего не ответили.

– Кто там был?

– Офицер ФСБ лет сорока с лишним и еще два парня помоложе. Когда я уже выходила, вошел четвертый с сигаретой во рту. У меня не сложилось впечатление, что они охвачены энтузиазмом.

– Они тебя фотографировали? Снимали отпечатки? Делали копию паспорта?

– Нет, ничего такого.

Антон оглядывается на меня и ухмыляется.

– Зырят на девчонок, чтобы скоротать время?

– Очень может быть.

Ричард прощается с нами у взлетной полосы под мрачным, цвета кровоподтека, небом. Он жмет нам руки через окно «Порше» с водительской стороны, натянуто улыбаясь, фальшиво щуря глаза и особо не пытаясь скрыть облегчение от того, что ему не надо ехать с нами. Как я умудрилась, столько проработав с ним, не заметить этого притворства в манерах?

Вскоре после прощания «Лирджет» уже набирает высоту, направляясь на запад. По словам Антона, наш ближайший пункт назначения – Бельгия, город Остенде. Дополнительных вопросов никто не задает.

Оксана сидит рядом, положив голову мне на плечо, и мы фантазируем о том, чем займемся и куда поедем, когда все закончится. Мы обе знаем, что это – лишь мечты, что едва ли мы когда-нибудь прогуляемся рука об руку вдоль Невы, глядя на проплывающие льдины, или посидим на залитой солнцем террасе Оксаниного любимого парижского кафе, но мы все равно обещаем друг другу совершить все это, и не только это. Я молчу о разговоре с Тихомировым. Я стараюсь вовсе о нем не думать и игнорировать жуткое ощущение, что мы движемся во сне к краю крутого обрыва. Вместо этого я увлечена настоящим моментом и чувствую лишь нежную тяжесть Оксаниной головы на своем плече.

Через три с половиной часа мы приземляемся в аэропорту Остенде – Брюгге. Солнце почти село, и, когда мы покидаем уют обитого мягкой тканью салона «Лирджета», нас встречают ветер, пробирающий до костей, и летящий в лицо мокрый снег. Микроавтобус уже поджидает нас и провозит пару сотен метров до вертолета «Суперпума». К этому моменту винты вертолета уже вращаются, пилот раздает нам шумоподавляющие наушники, и вскоре мы наблюдаем, как далеко под нами исчезают огни аэропорта и появляются пустынные пляжи размытых ветром просторов Северного моря.

Оксана снова подбирается поближе ко мне, но из-за грохота двигателей и наушников разговор невозможен. Я понятия не имею, куда мы летим, однако у Оксаны – судя по ее задумчивому виду – возможно, есть какие-то мысли на этот счет. Вертолет держит курс примерно на северо-запад, в сторону Англии, но зачем добираться туда таким способом? Если наша цель – Лондон, почему нельзя было просто полететь туда из Москвы? Или мы планируем приземлиться на корабле?

Через сорок пять минут начинается снижение. Огни вертолета освещают темные, морщинистые волны.

– Нам – вон туда, – произносит одними губами Оксана. – Смотри. – Она пальцем тычет куда-то вниз.

Поначалу я ничего, кроме морской поверхности, не вижу. Но потом прожекторы «Суперпумы» выхватывают из темноты некий серый прямоугольник. Морская платформа, чьи размеры трудно оценить, на двух похожих на древесные стволы колоннах. Когда мы подлетаем ближе, я замечаю на одном из концов платформы вертолетную площадку, а на ней – две крошечные фигуры с фонарями в руках. Столь неумолимой суровости, как здесь, я в своей жизни еще ни разу не видела.

– Твою мать! – губами произношу я, и Оксана в ответ кивает.

После посадки «Суперпума» остается на платформе не дольше тридцати секунд, за которые мы успеваем выбраться на сбивающий с ног и несущий мокрый снег ветер. Он жутко свиреп, и я, опасаясь, что если не удержусь на ногах, то меня попросту снесет в море, уцепляюсь за руку ближайшего ко мне человека, который оказывается Антоном. Он что-то мне кричит, но его слова уносит ветром.

Опустив головы, мы пересекаем платформу, направляясь к трем бывшим грузовым контейнерам, прикрепленным к настилу стальными тросами. Антон подводит нас к первому из них, включает свет и, когда все мы – в том числе двое мужчин, помогавших вертолету сесть, – оказываемся внутри, закрывает стальную дверь.

Там не бог весть как уютно, но все же гораздо приличнее, чем в последнем контейнере, где мне довелось побывать. Вырезанные в стенке два окна с двойным остеклением обрамляют вид на море и небо. На одном конце контейнера – стол и шесть складных стульев, на другом – микроволновка, переносной холодильник и чайник. На столе – поднос с баночками меда, мармайта и клубничного варенья. Над столом висит книжная полка, на ней – замусоленные покеты Мика Херрона, Андрея Кивинова и прочих подобных авторов, а еще – «Птицы Северного моря» Мэнгана и Проктор в твердой обложке[7].

– Добро пожаловать на «Нок Том»! – говорит Антон. – Эту платформу англичане построили во время Второй мировой для установки ПВО, чтобы защитить судоходные пути. Так что, если вдруг заскучаете и захотите искупаться, – он указывает в сторону дальнего окна, – эссекское побережье примерно в десяти милях в ту сторону. Но я обещаю, что скучать не придется. У нас масса работы и предметов для обдумывания.

– В общем, давайте ближе к делу. Прежде всего, познакомьтесь со Стилягой и Имбирем. Они будут вашими инструкторами и вашим надзором, слушайте их внимательно и делайте все, что они скажут. Они раньше служили командирами снайперских подразделений в Отряде Е, и свое дело знают. Лара и Вилланель, я в курсе, что у вас богатый опыт, но то были соло-операции, а наш проект – уникальная задача. Лучшей охраны, чем у наших целей – обратите внимание на множественное число, – нет во всем мире. Поэтому сыгранность нашей команды критически важна.

– Чарли. Нас зовут Чарли. Если уж мы говорим о работе в команде.

Молчание. Стиляга с Имбирем обмениваются ухмылками.

У Антона вид – словно он проглотил пчелу.

– Ладно, пусть будет Чарли. Теперь дальше. Мы разобьемся на две группы. Каждая будет состоять из корректировщика и стрелка. Удобный момент для удара будет очень кратким, так что роль корректировщика в этом проекте – решающая. Стрелками будут Вилланель и … э-э-э… Чарли. Корректировщиками – Ева и я.

– А что не так с этими двумя героями? – интересуется Оксана, махнув большим пальцем в сторону инструкторов. – Если они, б…, такие все из себя крутые, то на кой хрен нужны мы?

Во взгляде Антона – тихое отвращение.

– Стиляга и Имбирь ушли со сцены. Они предпочитают делиться мудростью с новыми кадрами.

– То есть риск настолько огромен, – произносит Оксана с ухмылкой.

– Я не собираюсь врать вам и говорить, что это не так. Это в самом деле чрезвычайно опасно. И поэтому подготовка – наше всё. У нас есть неделя, чтобы полностью сосредоточиться на этой задаче. Здесь нет вай-фая, поэтому никаких активных связей с внешним миром. Единственное, чем мы будем здесь жить и дышать, – наша миссия. Тяжело в ученье – легко в бою.

В этот миг все мои надежды рушатся. Связаться с Тихомировым – нереально, и к тому же у меня нет ни единой зацепки, чтобы понять, кто будет целью – ну или целями, – так что думать о связи бессмысленно. Более того, Антон явно не собирается раскрывать нам детали операции до самого последнего момента. А может, ему они тоже неизвестны. Тот факт, что нас привезли аж в Северное море, а не на какой-нибудь режимный объект в России, показывает, насколько серьезно «Двенадцать» относятся к тому, чтобы наружу не просочилось ни слова. Мы ограничены этой крошечной, изолированной, побитой штормами платформой, не имея ни малейшей возможности сбежать или как-то контактировать с внешним миром.

– Группы будут заниматься раздельно, – продолжает Антон. – Мы с Вилланель занимаемся у Стиляги, а Чарли с Евой – у Имбиря. Участникам запрещено обсуждать свою миссию с членами другой группы. Жить вы будете в отдельных помещениях, три помещения – в северной части платформы, три – в южной, и никакого сожительства. – Он бросает злобный взгляд на нас с Оксаной. – Это не просьба, это – приказ.

Глядя на Антона с его неестественно бледными глазами, волчьей челюстью и тонким, брезгливым ртом, я не могу не содрогнуться. Он – из тех самцов, чья мизогиния укоренилась столь глубоко и столь основательно, что стала чуть ли не базовой для их натуры характеристикой. С мужчинами он всегда знает, как себя вести. С Ричардом он слегка подобострастен, а со Стилягой и Имбирем обращается по-приятельски, но все же как начальник. Со мной ему тоже более-менее все ясно: я слишком большая трусиха, чтобы ожидать от меня неприятностей. А вот как быть с Чарли и Оксаной, он понятия не имеет: они обе ни капли не уступают ему в крутизне и не боятся это демонстрировать. Я поворачиваюсь к Оксане, но она бесстрастно глядит в пространство. Что она думает по поводу спальных условий, понять невозможно.

За брифингом следует приготовленный Стилягой ужин – теплая печеная фасоль с ветчиной из консервных банок. Все это время Оксана остается безмолвной, замкнутой и ни разу не удостаивает меня даже взглядом. Хоть это и ранит, но уже давно не удивляет. Я успела изучить ее циклы настроения. Мне прекрасно известно, что, когда я пожелаю ей доброй ночи, она поднимет взгляд и посмотрит куда-то сквозь меня. Так и происходит.

По вертикальной лестнице я спускаюсь с палубы в отведенное мне жилье. Это – будка с бетонными стенами во внутренней части северного крыла. В ней – металлические нары с отсырелыми матрасом и бельем и шкафчик с зимним обмундированием.

Я набираюсь решимости раздеться в этом холодильнике, но тут раздается стук в стальную дверь. Это Чарли.

– Итак, мы с тобой теперь – одна команда, – говорят они.

– Похоже на то. – Я сажусь на нары, развязываю ботинки и скидываю их с ног. – Как тебя разместили?

– То же самое, что у тебя, только в южном крыле, между Оксаной и Стилягой. Чем-то смахивает на Бутырку.

– Сочувствую, что к тебе прицепили такого корректировщика. Я понятия не имею, как это делается.

– Как у тебя с математикой?

– Вообще никак.

– Дело в том, что на корректировщике лежат все расчеты. Ну, там, дистанция, направление ветра, вот это всё. И наша безопасность тоже на тебе. Ты стоишь на стреме.

– М-да, ясно. А ты?

– А мы смотрим в прицел. И видим только этот кружок. Потом стреляем. Потом мы обе смываемся как можно быстрее. Как думаешь, кто будет целью?

– Не знаю, Чарли. Даже думать не хочу.

– Во всяком случае, не ты. Уже что-то.

– Да, не без того.

Чарли прислоняются к покрытой ржавыми подтеками стенке и складывают руки на груди.

– Ты скучаешь по ней? В смысле, по Оксане, когда вы не вместе?

– Ну-у. Да, скучаю. Даже сильно. Как жилось в тюрьме?

– Ужасно хреново. Одиноко. Дерьмовый секс.

– Боже мой, Чарли!

– Знаю. Но мы-то думали, что нам там сидеть всю жизнь. И когда нам сказали, что скоро выпустят, мы были на седьмом небе. И кстати, люди говорят, что «Двенадцать», мол, – патриархальная контора, но мы считаем, что они предоставляют реальные возможности женщинам и людям вне бинарной гендерной системы. Шанс на самореализацию и воплощение мечты. В нашем случае – в виде стрельбы по людям.

– Опасная работа.

– И мы превосходно с ней справляемся. Конечно, ты так не думаешь, но…

– Я никогда этого не говорила.

– Говорить не обязательно. Послушай, мы понимаем, что ты не сильно впечатлена тем, как мы дважды не смогли тебя убить, но дело, может быть, в том, что тут было много личного? Типа, мы знали, что ты нравишься Оксане, ну или что-то в этом роде, и поэтому не могли расслабиться. Ведь у нас тоже есть чувства, мы не робот Рэйчел из «Бегущего по лезвию».

– Да, Чарли, понимаю.

– Но объясни нам, как ты вообще оказалась с женщиной? В смысле, ведь ты же жила с мужем? Как там его, Нико? Оксана всегда называла его «польским козлом».

– Он не козел, он хороший человек – но да, так и есть.

– И все было нормально?

– Ну-у. Да.

– И что же случилось? Ты проснулась однажды утром и сказала: нахрен все это дерьмо, хочу киску? Так?

– Нет, совсем не так.

– Так как же? Расскажи.

– Думаю… Боже, тут все так сложно. Ладно. Начнем с того, что Оксана – ее тогда звали Вилланель – меня просто очаровала. От тогдашней работы руки опускались, было ощущение, что она ведет в никуда, и тут вдруг появляется эта женщина, которая не подчиняется никаким правилам, которая на ходу сама сочиняет жизнь, которая творит любую херню, какую заблагорассудится, и выходит сухой из воды, и поначалу меня это бесило, поскольку моя собственная жизнь была настолько… была совсем не такой. «Да как она смеет?» – думала я. Я негодовала. Но потом, мало-помалу, меня начало восхищать ее мастерство, ее хитроумие, да и вся эта игра, которую она ведет. Это стало очень личным. Очень интимным. Помнишь браслет, который она купила мне в Венеции?

– Еще бы не помнила. Мы были готовы ее придушить.

– Знаю. А ведь на тот момент мы с ней еще даже ни разу не встречались.

– Переходи к сексу.

– Секс был вообще ни при чем. В то время.

– Секс всегда при чем.

– Тогда зачем ты меня расспрашиваешь?

– Потому что, б…, мы ревнуем. Потому что хотим вернуть ее.

– Чарли, спустись на землю. Думаешь, кому-то из нас позволят просто уйти? Думаешь, будет, типа, «стали жить-поживать»?

– А ты так не думаешь?

– Нет. Если провал, мы погибнем. Если успех – и если наша цель настолько высокого полета, как говорят, – мы все равно погибнем, поскольку никто не захочет, чтобы мы шлялись по миру и трепали языком.

– Но зачем нам что-то рассказывать? Мы будем молчать, ты тоже, Оксана – тем более. Просто будем дальше работать на «Двенадцать».

– Чарли, если ФСБ услышит хотя бы полслова, что мы в этом замешаны, ты не успеешь произнести «Бэйлиз», как уже будешь сидеть на допросе в лефортовской камере. А там мы заговорим, можешь мне поверить. Там любой заговорит.

– Мы любим «Бэйлиз», это лучший напиток в мире. И извини нас, конечно, но мы все равно хотим, чтобы Оксана вернулась к нам. Нет, ну в самом деле – что у вас с ней общего? Ничего. И сегодня вечером. Она с тобой даже словом не обмолвилась. Одной тебя, Ева, ей мало.

– Иди спать, Чарли. Я устала. Завтра увидимся.

Рано проснувшись, я сползаю вниз по лестнице в уборную, которую Антон упорно называет «гальюном». Она крошечная, но уединенная, и в ней есть душ с пресной водой, нагреваемой от генератора. Окутанная паром, я тороплюсь насладиться горячей водой, которую позволяю себе включить на минуту с небольшим. Подозреваю, что основную часть дня мне предстоит провести на собачьем холоде.

Вместе с Чарли и Имбирем, приземистым, лысеющим валлийцем с белозубой улыбкой, мы завтракаем сэндвичами с беконом и чаем.

– Чудный выдался день для занятий, – ухмыляется он, а снаружи тем временем завывает ветер, проносясь по палубе.

Он ведет нас почти к краю платформы, где примерно в десятке метров друг от друга стоят две конструкции из бензиновых бочек и брезента – импровизированные укрытия для стрельбы. Под брезентом лежит плоский матрас, а на нем – снайперская винтовка, оптический прицел, металлическая коробка с патронами и непромокаемый рюкзак. Самый край платформы – метрах в двух от нас, если не меньше. Внизу кипит и пенится море, ударяясь волнами в бетонные опоры.

– Теперь устроимся поудобнее. Ты, Чарли-девочка, на винтовке. Ты, Ева, сзади справа, а я приткнусь слева. Ну что, уютно?

Я вижу, как Чарли напрягаются, когда их называют «девочка», но потом нехотя расслабляются. Мы занимаем свои места на матрасе. Сидеть почти впритык к Имбирю и Чарли стремно, но зато не на ветру. Здесь все равно довольно холодно, и моя спина начинает жутко ныть. Интересно, успею ли я избавиться от этого шва при жизни?

– Если я правильно понимаю, ты уже кое-что смыслишь в этом деле? – с ухмылкой спрашивает у Чарли Имбирь.

– Кое-что, – настороженно отвечают Чарли.

– Тогда ты уже знаешь многое из того, что я буду рассказывать, но все равно слушай внимательно, поскольку работка предстоит непростая. Я не знаю, ни где именно будет огневая позиция, ни имя вашей цели. Но мне известно, что окно возможности для выстрела крошечное – может, всего пара секунд, – и цель будет движущейся, причем на расстоянии свыше семисот метров. Поэтому, Чарли, тебе придется действовать очень быстро и решительно, сохраняя при этом полное хладнокровие. А твоя задача, Ева, – обеспечить ей эти условия.

Во-первых, ваше оружие. Это – британская снайперская винтовка «АХ» с прицелом «Найтфорс», она стреляет мягко и очень точно. В целом – довольно аккуратно сделанная штука. – Он открывает коробку и демонстрирует ряды блестящих медных патронов с медными гильзами. – Калибр —.338 Лапуа Магнум. Высокой мощности. Выстрелите таким в свою цель, и там будет сплошное месиво. Скажи, Чарли, что тебе обычно необходимо знать, чтобы прицелиться с пятисот метров?

Чарли хмурится.

– Дистанция, сила и направление ветра, сопротивление воздуха, отклонение траектории, эффект силы Кориолиса…

– Тебе, Ева, говорят что-нибудь эти слова? – злорадно улыбается Имбирь.

– Не слишком многое.

– Не волнуйся, будут говорить. Начнем с дистанции. Чем дальше летит пуля, тем ниже она успеет опуститься в полете из-за силы тяжести, так?

– Просекла.

– Ветер тоже влияет. Сильный боковой ветер будет сносить пулю в сторону, а встречный ветер усилит сопротивление воздуха. Холодный воздух плотнее теплого, и поэтому его сопротивление, опять же, больше.

– Так.

– Пуля вылетает из ствола, вращаясь с очень высокой скоростью. Это создает некоторое отклонение в сторону направления вращения, и на больших дистанциях это отклонение тоже приходится учитывать.

– М-да, ну ладно, будем считать, я тоже в общих чертах поняла. А вот это вот, последнее?

– Не хочешь потолковать про эффект силы Кориолиса, Чарли?

– Можем. Допустим, мы стреляем в Еву.

– Опять?

Они улыбаются.

– Допустим, мы целимся с расстояния в километр, то есть пуля будет лететь до тебя секунды три-четыре, так?

– Наверное.

– Но пока она летит, Земля продолжает вращаться. А ты на ней стоишь. Поэтому даже если ты стоишь, не двигаясь, ты все равно двигаешься. Понятно?

– Ну… типа того. М-да.

– Ну тогда порядок! – Имбирь сверкает мне белыми зубами. Полагаю, что, когда он служил снайпером в спецназе и работал с Антоном, он снимал людей выстрелами с такой же жизнерадостной улыбкой на лице. – В давние времена, когда я был еще в игре, нам приходилось высчитывать все эти факторы и соответствующим образом настраивать прицел. Хорошо, если на это имелось время, а вот если нет, то нам приходилось туго. Но сегодня у нас есть лазерная система, которая делает все эти расчеты сама, автоматически. Просто глядишь в прицел, и видишь уже скорректированную точку прицеливания.

– В чем тогда моя функция? – спрашиваю я.

– Мы до этого дойдем. Сперва установим винтовку. Чарли-девочка, не окажешь нам честь?

– Просто Чарли. Без «девочки».

– Правда? – Его улыбка не гаснет никогда. – Ну пусть будет просто Чарли.

Мне прежде не казалось, что Чарли особо искусны, но сейчас, наблюдая, как они спокойно кладут винтовку на двуногу, прилаживают свою щеку к щеке приклада, проверяют прицел, открывают и закрывают затвор, я больше не сомневаюсь: передо мной – весьма высокий профессионал в своем ремесле. На моих глазах оружие становится продолжением их тела.

– Для тебя, Ева, тоже есть приятная штучка. – Имбирь открывает непромокаемый рюкзак и достает предмет, похожий на усеченный телескоп. – Это – оптическая труба фирмы «Люпольд», чтобы следить за мишенью. Ее степень увеличения гораздо мощнее, чем у телескопического прицела на винтовке, и поэтому ты можешь крупно, реально видеть, куда попал снайпер.

– Круто.

– Так, сейчас скажу, что делать дальше. Посмотрите в море, в направлении на один час, и попробуйте разглядеть красный буек. Очень маленький, на пределе видимости. Ну как?

Я щурюсь через очки, слегка запотевшие на влажном соленом воздухе, и нахожу наконец крошечную красную точку.

– Когда найдете ее глазами, – инструктирует Имбирь, – посмотрите на нее через свои приборы.

Он прав, «Люпольд» – действительно вещь! Кажется, что качающийся на волнах буек теперь можно потрогать рукой.

– Итак. Буек – в пятистах метрах, плюс-минус, от огневой позиции, и сегодня мы работаем с этой дистанцией. Я так понимаю, ваша цель будет находиться в семистах с лишним метрах. Она будет двигаться, а атмосферные условия – неизвестны. Ну что, приступим?

Пока мы с Чарли на словах репетируем алгоритм, Имбирь готовит мишени. Он достает из рюкзака коробку желтых воздушных шариков, моток шпагата, пакет с грузилами, ножницы и баллончик с воздухом. Потом надувает шарик, завязывает его шпагатом, цепляет к нему грузило и кидает с края платформы. Через минуту он появляется в поле зрения, несомый ветром по воде к буйку. Имбирь тем временем готовит следующий шарик.

Подождав, пока первый шарик отнесет метров на сто, я приникаю глазом к трубе. Волны сегодня невысокие – может, с полметра, – но движение воды вверх-вниз все равно достаточно ощутимо, чтобы шарик стал труднопоражаемой целью. Временами он вовсе пропадает из виду. Лежащая рядом Чарли, похоже, погрузилась в себя целиком и замерла до почти противоестественной неподвижности. Щека – к щеке приклада, глаз – у глазка прицела, палец – на спусковом крючке.

– Дистанция четыреста восемьдесят, – докладываю я. – Четыреста девяносто. Огонь!

Раздается резкий щелчок, который в тот же миг тонет в ветре. Шарик продолжает свой танец на волнах.

– Куда пошла пуля? – спрашивает Имбирь.

– Не увидела, – признаюсь я. – Не заметила никакого всплеска.

– Тебе не нужен всплеск, смотри за полетом пули. Нужно научиться видеть в трубу ее след.

Чарли снова стреляет, и в этот раз я замечаю. Крошечный прозрачный хвост, пронзающий боковой ветер.

– Одно деление вправо, – говорю я Чарли.

Третий щелчок, и шарик исчезает. Я отрываю глаз от трубы и вижу, как вдали, в паре метров влево от места, где был желтый шарик, теперь мелькает, подскакивая на волнах, розовый. Еле слышный щелчок, и розовый тоже пропадает.

– Похоже, у нас тут соревнование, – бормочет Имбирь. – Антон считает, что у второй девчушки реально глаз – алмаз. Один из лучших снайперов, каких он встречал.

– Поглядим, – мрачно откликается Чарли, и Имбирь мне подмигивает.

Идут часы, и мы постепенно вырабатываем эффективный алгоритм взаимодействия. Чарли неизменно пребывает чуть ли не в дзеновской медитации – медленное дыхание, щека приклеена к прикладу, на лице – ни единой эмоции. Лишь ветер хлопает потрепанным краем брезента и еле слышно скользит затвор. «Огонь!» – командую я и жду щелчка выстрела, тут же уносимого ветром. Я стараюсь не думать о том, к чему мы здесь готовимся. Калибр. 338 – серьезная пуля: даже при выстреле с полукилометровой дистанции она проделает в туловище выходное отверстие размером с кроличью нору. Это не совсем то же самое, что хлопнуть шарик.

Мы, впрочем, продолжаем их хлопать, тем же заняты и Оксана с Антоном. Имбирь начинает вести счет их попаданий против наших, желтые против розовых, но без особого азарта. В полдень мы отправляемся в столовую, где пластиковыми ложками едим разогретый в микроволновке пастуший пирог. Оксана со мной не разговаривает и даже не смотрит в мою сторону, быстро поедает свою порцию, сохраняя мрачное молчание. Стиляга и Имбирь сидят спиной ко мне и сравнивают свои заметки – вполголоса, но различимо.

– Твоя, конечно, снайпер от бога, – бормочет Имбирь. – Но в долгосрочной перспективе я бы поставил на мою. Она…

– Ее нельзя называть «она».

– Да, черт, точно! Но ты сам только что это сделал.

– Сделал что?

– Сказал о ней «ее».

– О ком я сказал «ее»?

– О ней. Моей.

– А им разве не по барабану? Они же все равно русские и все такое.

– «Они» – это, в смысле, они обе или одна из них?

– Да фиг его знает! С этим политкорректным птичьим языком хрен че поймешь.

– Ты, пацан, динозавр, вот в чем твоя беда. Будь поактивнее – как я.

– Имбирь, старина, ты только не обижайся, но ты, по большому счету, карлик. Не подумывал сняться в порно?

Я попиваю остывший чай. У меня пропало всякое представление о том, что и зачем я делаю. Я тренируюсь, чтобы участвовать в политическом убийстве по заказу «Двенадцати», или же работаю под прикрытием как агент Тихомирова и ФСБ? Стрелка моего компаса вертится как сумасшедшая. Единственный предмет моей настоящей верности – это Оксана. Я репетирую убийство, чтобы быть на ее стороне, а она сейчас на меня даже не смотрит.

Но ведь такова Оксана. Любить ее – это почти как смерть. Я чувствую себя выпотрошенной, словно кто-то выедает сердцевину моего существа, как осы – яблоко. Именно этого она всю дорогу и хотела? Пленить и опьянить меня? Сделать меня целиком и безнадежно своей, а потом просто отпочковаться?

Мы с Имбирем и Чарли возвращаемся на огневую позицию и продолжаем занятия до темноты. С сумерками ветер становится злее, и пустынность этого места просачивается в мою душу, или что там от нее осталось. Чарли, между тем, сохраняют спокойствие, неутомимо посылая пули в мишени по моей команде. Я учусь выбирать правильный для команды момент, приводить свое дыхание в соответствие с дыханием Чарли, ловить миг, когда их выдох совпадает с подъемом шарика над волной, чтобы выстрел пришелся на ту самую долю секунды, пока он застыл над гребнем. Невзирая на все наши различия, из нас получилась хорошая команда.

Вечером Стиляга с Имбирем пикируются насчет подготовки еды – назвать это готовкой язык не повернется, – а мы с Оксаной старательно игнорируем друг дружку, и тут Антон объявляет, что сегодня – Рождество. Он достает из шкафчика небольшую бутылку бренди и разливает по бумажным стаканчикам.

Мы сконфуженно смотрим друг на друга. Оксана залпом осушает свой стакан, протягивает его за добавкой, и Антон неохотно наливает ей еще. Она вливает в себя новую порцию и вновь замыкается в угрюмом молчании.

Чарли делают глоток и передергиваются.

– Тебе не нравится? – спрашиваю я.

– Мы любим бренди пополам с горячим шоколадом. Так его пили Эмма с Силией. А чистым он слишком резкий.

– Ты потрясающе управляешься с винтовкой.

– Мы знаем. – Они смотрят на меня твердым взглядом. – Но ты супер как нам помогаешь с наводкой. Сейчас здесь просто море. Но когда мы будем на настоящей огневой позиции, ты сама убедишься, насколько важная у тебя задача. Тебе нравится с нами работать?

Вопрос застает меня врасплох. Несмотря на весь свой смертоносный профессионализм, они порой ведут себя чуть ли не как ребенок. Я открываю рот, чтобы ответить, но тут Оксана встает и пускается в пляс. Мы все изумленно наблюдаем, как она скачет по крошечному помещению и вьется между нами, покачивая бедрами и двигая руками.

– Идемте все танцевать, – пропевает она. – Рождество!

Никто не двигается с места. Все разинув рот смотрят, как Оксана распахивает стальную дверь контейнера и в танце выходит наружу. Пару мгновений спустя я следую за ней на неосвещенную палубу, где она продолжает плясать, крутясь на месте, а соленый ветер прижимает ее боевое обмундирование к телу. Я хватаю ее, ужаснувшись, что она так близко к краю, но она яростно выворачивается из моих рук.

– Оксана, прекрати. Прошу.

Она начинает говорить, но мне приходится поднести ухо к ее губам, чтобы разобрать слова за ревом шторма.

– Ты слышала, что сказал Антон? Рождество!

– Слышала.

– Тогда почему ты не хочешь потанцевать со мной?

– Не здесь. – Я тяну ее назад к двери. – Пойдем внутрь.

– Почему ты не хочешь потанцевать со мной? – Она глядит на меня с упреком. – Ты такая, б…, … скучная. – Последнее слово она выкрикивает, но его срывает ветром.

Я оставляю ее там со слезящимися глазами и с прической, которая стала похожа на терновый венец. В контейнере сигнал микроволновки извещает, что ужин готов. На этот раз – какое-то месиво на основе карри из пакетов. Я накладываю порцию, но чувствую себя в такой в ярости, что кусок в рот не лезет.

Возвращается Оксана. Не обращая ни на кого внимания, она наваливает себе целую гору этого карри и принимается запихивать его в рот. Пластиковая ложка ломается почти сразу, она швыряет обломки на пол и продолжает есть руками.

Сначала все молчат, но потом Стиляга начинает травить байку о женщине, с которой познакомился в клубе на Брентвуд-Хай-стрит, а Чарли – рассказывать мне о своей мечте стать голливудской звездой; они уверены в успехе и спрашивают мое мнение по этому поводу. Я беру себя в руки и отвечаю, что случаются и более невероятные вещи.

Физически из Чарли – с их крупными, точеными чертами лица, мускулистыми руками и статной фигурой – вполне мог бы выйти хороший супергерой. И очень даже может быть, что обвинение в убийстве, тюремная отсидка и диковинный акцент сработали бы даже в плюс. Однако подозреваю, главной проблемой стала бы собственно актерская игра. Эмоциональная гибкость не входит в число сильных сторон Чарли. Взять хотя бы то, с какой бесхитростной жадной похотью уставилась она на Оксану, которая языком вылизывает остатки карри со своей бумажной тарелки.

– Чарли, – говорю я. – Из этого ничего не выйдет.

– Ты и впрямь совсем ее не знаешь, – отвечают они, не дрогнув взглядом.

На следующее утро я просыпаюсь на заре и отправляюсь на палубу, замечая, что моя злость угасла. Вокруг колышется море, образуя черно-синие пики и впадины, отделанные мрамором пены. Небо – нежно-серое, шумит ветер. На западном конце платформы курят Стиляга и Имбирь, прикрывая самокрутки сверху ладонью.

Я стала относиться с осторожной нежностью к нашей одинокой заставе. Ее физические границы обозначены жестко и недвусмысленно. Пока мы здесь, мы живы. Допустим, случится невероятное и мы останемся живы и впредь, есть ли тогда у нас с Оксаной совместное будущее?

Отношениям с психопатом обычно наступает конец, когда он, увидев, что жертва полностью подчинена, теряет к ней всякий интерес. Но у нас – другая история. Мы играем в игру, где Оксана – хищник, а я – добыча, но это – именно игра, и мы обе это знаем. С самого начала, с той секунды, когда Оксана, тогда еще Вилланель, впервые посмотрела мне в глаза, она разглядела то, что мне предстояло понять лишь позднее: в основе своей мы одинаковы, и, следовательно, ни одна из нас не сможет установить над другой полный контроль.

Думаю, именно поэтому она ведет себя столь несносно, требуя от меня внимания к себе и тут же его отвергая. Она знает, что я люблю ее, но знает и то, что обычный сюжет о любви психопата – где все заканчивается моим уничтожением и ее первобытным триумфом – здесь не прокатит. Мы, похоже, движемся к некоему условному равновесию. Мне известно, что есть территория, куда я не могу пойти за ней, где она всегда была и будет лишь сама с собой. Но я уверена, что вполне могу с этим жить. Что требуется просто быть терпеливой. Ожидать ее возвращения с распростертыми объятиями.

Этот хрупкий оптимизм удерживается во мне лишь до того момента, когда я вхожу в столовую и застаю там сидящих рядышком Чарли с Оксаной. Они излучают удовлетворенное самодовольство людей, которые протрахались всю ночь. Пальцы Чарли непринужденно растопырены на бедре у Оксаны, а та собственнически склонила голову к плечу Чарли.

Вся эта сцена столь вопиюща, столь неприкрыта и беззастенчива, что я поначалу застываю как вкопанная. Как я раньше не замечала, какие у Чарли пальцы? Мясистые, розовые, лопатообразные, похожие на домашние свиные сардельки, которые Нико покупал – и, скорее всего, по-прежнему покупает – на фермерском рынке в Западном Хэмпстеде.

– Чайку, detka? – спрашивают Чарли у Оксаны, пригвождая меня взглядом своих глаз цвета мокрого шифера, и я чувствую, как у меня внутри все закипает, как вхолостую сжимаются мои кулаки. Как же мне хочется чем-нибудь их шарахнуть! Нет, даже не так. Глядя на эти сарделищи и представляя, куда они ночью лазали, мне хочется убивать. Замочить их обеих!

Оксана качает головой. Она строит индифферентную мину из серии «а-че-такова?» – и смотрит, не мигая, как я приближаюсь.

– Ева, – говорит она. – Привет.

– Пошла ты на хер! – говорю я, стараясь не дать голосу сорваться на крик. – Пошли вы обе на хер!

– Может, расслабишься? – предлагают мне Чарли, и я, не задумываясь, хватаю первый попавшийся под руку твердый предмет, которым оказывается невскрытая банка печеной фасоли, и запузыриваю прямо в них. Банка попадает Чарли точно между глаз. Они кренятся набок вместе со стулом, валятся на пол и остаются там лежать.

Оксана безмолвно смотрит на меня, вытаращив серые глаза.

– Между нами все кончено, – говорю я ей, подбираю с пола банку, засовываю палец в кольцо и вытряхиваю содержимое в соусницу. – Не вздумай со мной заговаривать. Надеюсь, вы будете счастливы вдвоем, как свиньи в говне.

Вошедший Антон замирает на месте, увидев валяющихся на полу Чарли.

– Что за херня тут творится? – спрашивает он, не веря своим глазам. – Вы подрались, что ли?

Я бухаю соусницу на портативную газовую плиту и зажигаю конфорку.

– Сам знаешь, какими мы, женщины, порой бываем эмоциональными.

Чарли шевелятся и стонут. Посреди лба у них шишка с грецкий орех и нехилый порез. На одну из бровей стекает струйка крови.

Антон раздраженно их разглядывает.

– Что с ней?

– Стукнулись головой. С ними все будет в порядке.

– Для тебя лучше, чтоб так и было. Ты ее корректировщица. Найди аптечку и наложи повязку.

– Сам, блин, пойди и найди. А у меня завтрак стынет, и, честно говоря, мне пофиг, помрут Чарли или нет.

Антон ухмыляется.

– Гляди-ка, а у нас вдруг язычок проснулся. С чего бы это? Подружка решила попастись на новых лугах?

Я не обращаю на него внимания, как игнорирую и Оксану, которая поднимает упавший стул и осматривает шишку Чарли. Когда фасоль готова, я с горячей соусницей и ложкой иду на палубу, где натыкаюсь на Стилягу с Имбирем.

– Чудное утречко, – приветствует меня Имбирь своей ежеутренней поговоркой.

– Это точно, – откликаюсь я. Никогда еще не съедала банку фасоли в один присест.

На огневую позицию Чарли приходят с перевязанной головой и опасливо на меня поглядывают. Имбирь явно уже в курсе, но тактично делает вид, что его это не касается. А Чарли – следуя моим указаниям по дистанции и направлению – знай себе палят из винтовки. Видимость сегодня хорошая, море – спокойное, бокового ветра почти нет. Едва ли я нанесла Чарли серьезные увечья, поскольку шарики мы хлопаем уже на почти километровой дистанции.

– Лучше бы ветер дул посильнее, – бормочут Чарли Имбирю.

– Что, слишком легкая задачка?

– Нет, Ева все время пердит.

Он слегка откидывается назад и оборачивается на меня с улыбкой.

– У меня был пес с такими проблемами. Прекрасный пес, прошу заметить.

День идет своим чередом. Я не пытаюсь отвлечься от своего гнева, а наоборот, поддерживаю в себе его ледяную остроту и не удостаиваю Чарли ни единым словом, кроме указаний по стрельбе. Вид их повязки и серовато-лиловой припухлости дарит некоторое утешение. Это был блестящий ответный выстрел – пусть даже похвалить меня, кроме самой себя, некому, – и я уверена, никакой мести на ближайшее будущее они не планируют.

Им это и не нужно. Их триумф и без того абсолютен. И почему я оказалась не готова к тому, что Оксана поведет себя так необратимо стервозно? Ведь задним умом понимаешь, что никак иначе и быть не могло. Я знаю, она не способна по-другому, ей обязательно надо подвергать мои чувства жестоким и травматичным испытаниям, и это был вопрос времени – когда она доиспытывается.

Ну ее на хер. Честное слово. Лучше быть одной.

К концу дня поднимается резкий ветер, а с востока приходит вихрящийся мелкий снег. Я стою в боевом обмундировании на краю платформы, ощущая на лице уколы мороза, и чувствую, как меня поглощают вина и тоска. Я стою, уставившись в море, – мне кажется, будто я тут уже очень давно, – и по мере того, как опускаются сумерки и как постепенно немеют ничем не защищенные руки и лицо, нечто от безучастной безбрежности окружающего пейзажа проникает в меня, и мой гнев приобретает характер твердой решимости. Пусть я опустошена, пусть Оксана высосала, выжрала всю мою сердцевину, пусть я одинока и безнадежна – но меня не сломить.

Пошли они все на хер!

Меня не сломить.

Глава 9

Следующий день пролетает быстро. Я говорю, только если ко мне обращаются, Оксану игнорирую полностью, а мои реплики в адрес Чарли ограничиваются установками по стрельбе.

На платформе нам осталось провести две ночи, а потом – назад в Россию. Во всяком случае, я так думаю, поскольку никаких других виз в моем паспорте нет. Весь день я прокручиваю в голове способы связаться с Тихомировым. Мой единственный шанс позвонить ему – когда мы приземлимся в России и будем проходить пограничный контроль. До того момента мы будем находиться под недремлющим оком Антона, а после – такая возможность тоже едва ли представится.

Я продумываю разные сценарии. Может, какой-нибудь отвлекающий маневр, в ходе которого я отдам себя на милость офицеров таможни и службы безопасности? Например, экстренная медицинская проблема: я корчусь на полу зала прибытия, симулируя приступ гастроэнтерита. Смогу я это провернуть? Едва ли. Антона насторожит любой намек на странное или неадекватное поведение. Он будет держать нас на очень коротком поводке, и у него наверняка есть опыт решения вопросов с должностными лицами в российских аэропортах.

Может, попытаться украсть телефон? Очередь к паспортному контролю – удобное место, где можно умыкнуть мобильник из заднего кармана или сумки собрата-туриста. Мне понадобится лишь набрать номер и дождаться гудков. Тихомиров тогда поймет, что это я, установит мое местонахождение и сможет отслеживать телефон. Но если меня разоблачат, наказание будет суровым, а учитывая то, как тщательно за нами приглядывают, разоблачение – наиболее вероятный исход.

Мы возимся с ужином вот уже минут пятнадцать, как я вдруг осознаю происходящее прямо перед моими глазами. Антон во главе стола наблюдает за нами и делает записи в блокнотике на спирали.

Он пишет. Карандашом.

Потом Антон засовывает блокнот в карман брюк, а карандаш кидает на стол между коробкой с пластиковыми ложками и стеклянной банкой с чайными пакетами. Подняв глаза, он ловит мой взгляд, и мы обмениваемся натянутыми, ни к чему не обязывающими улыбками. Ни он, ни я толком так и не поняли, как вести себя друг с другом. Он как минимум дважды пытался меня убить, а я никогда не скрывала тот факт, что нахожу его отвратительным. Не вполне идеальная основа для развития отношений.

Я бросаю взгляд на карандаш. За коробкой ложек я вижу только его кончик. И в ту же секунду у меня в голове созревает полностью оформившийся план. Он ужасно рискованный – настолько, что мне с трудом удается заставить себя перейти к обдумыванию деталей, но это – мой единственный шанс. Однако – парадоксальным образом – мысли о нем приносят некоторую умиротворенность.

Я соскальзываю со своей койки в обмундировании и в носках, медленно, дюйм за дюймом, открываю дверь, опасаясь, что меня выдаст скрип петель. Снаружи темно, но я здесь уже ориентируюсь. Теперь я на маленькой площадке внутри одной из цилиндрических колонн. Напротив – привинченная к стене лестница, ведущая вниз – к морю, а вверх – на палубу. Подо мной – Имбирева будка, а надо мной – Антонова. Чтобы выбраться на палубу, мне надо неслышно прокрасться по лестнице мимо его двери.

Я делаю глубокий вдох и начинаю лезть вверх. Мои носки скользят на холодных стальных ступеньках, я чувствую, как сердце в груди колотится от страха, но заставляю себя двигаться дальше. Из будки Антона не доносится ни звука. Я продолжаю карабкаться, и теперь уже слышу слабое гудение питающего платформу генератора в помещении рядом со столовой.

Я выбираюсь через люк на палубу, мои волосы на штормовом ветру хлещут меня по глазам. Надо мной – сине-черные разводы неба, вокруг – серое бушующее море, еле-еле подсвеченное сигнальными фонарями на углах платформы. Пару секунд я стою, пригнувшись. Генератор теперь не слышен, лишь – вой ветра и грохот разбивающихся волн. Затем я, не разгибаясь, осторожно бегу в столовую и прикрываю за собой дверь. Внутри тише, чем снаружи, но не теплее. Еще пара шагов, и я стою у стола, пытаясь на ощупь найти карандаш, лежащий где-то рядом с коробкой ложек.

И вот он у меня в руках. Но не успеваю я ощутить пальцами его шестигранную форму, как распахивается дверь и мне в лицо бьет свет фонарика. Шок настолько силен, что у меня перехватывает дыхание, и я застываю, разинув рот и вперив взор в этот поток света.

– Ах ты лживая п…, – произносит Антон. – Я не ошибался насчет тебя.

За светом я не вижу его лица, но прекрасно представляю эту ухмылку. Мне отсюда не вырваться. Он стоит между мной и дверью.

– Ты хотела попытаться отправить сообщение, ведь так? Ты увидела, как я пишу карандашом, и решила его сп… ть. А ты знаешь, глупая леcба, что все так и задумывалось? Я специально оставил карандаш, чтобы ты пришла за ним. Тупая ты, б…, баба, право слово.

Я прямо ощущаю волны его ярости. Каким-то невероятным образом я вдруг обретаю ясность в голове и сосредоточенность.

– Жаль, что я не сэкономил всем время и не пришил тебя в Питере. На пару с твоей чокнутой телкой. Ну да ладно, лучше поздно, чем никогда.

Свободной ладонью он хватает меня за руку и рывком толкает к открытой двери. Я сопротивляюсь, изо всех сил пытаясь высвободить руку, и при этом у меня возникает сюрреалистическое ощущение, что в моем теле сейчас кто-то другой. Кто-то сильный и безжалостно боеспособный. Кто-то вроде Оксаны.

Кряхтя от напряжения, я что есть мочи стараюсь вывернуться и внезапно прыгаю вперед, он теряет равновесие и тяжело валится на спину, трескаясь башкой о стальной дверной косяк. Пока он лежит, полуошалело моргая в продольном луче фонарика, я собираю все силы и втыкаю карандаш в его левую ноздрю.

Глаза у Антона вытаращены, пальцы извиваются, а из горла вылетает вибрирующий звук. Он пытается поднять голову, но я крепко держу торчащий конец карандаша и вдавливаю его все дальше и дальше в нос. Пройдя сантиметров десять, карандаш застревает, поэтому мне приходится навалиться всем своим весом, это дает еще пару сантиметров. Я отбираю у Антона фонарик и направляю ему в лицо. Глаза у него закатились, губы дрожат, а из проткнутой ноздри в рот червяком ползет кровь.

– Тупая, блин, баба, да? – бормочу я. – А теперь что скажешь?

Острие карандаша уже почти наверняка прошло в мозг, но еще не смертельно. Нужно что-нибудь твердое и увесистое.

– Лежать! – командую я и обвожу лучом фонарика столовую. На книжной полке замечаю фундаментальный том. Пока я тянусь за ним, Антон с диким взглядом выпученных глаз полуприподнимается на ноги. Схватив книгу обеими руками, я стаскиваю ее с полки, прицеливаюсь и вгоняю карандаш еще на дюйм. Антон опускается на пол, безжизненно дергая ногами.

– Ева, детка, что происходит?

Я вскрикиваю и, уронив книгу, хватаюсь за сердце.

– Чем ты тут занимаешься?

– А на что, по-твоему, это, б…, похоже? – Вколачиваю Антону в нос карандаш «Птицами Северного моря».

– А это хорошая…

– Книжка-то? «Исчерпывающее издание», если верить «Обcерверу».

– Нет, я имею в виду идею замочить Антона. Он тебя доставал?

– Он застукал меня за кражей карандаша.

– Не понимаю.

– Это подождет. Лучше подержи его ноги для финального аккорда.

Когда Антон перестает наконец вздрагивать, я в изнеможении опускаюсь на корточки, прислонившись к стенке контейнера.

– Готов? – спрашивает Оксана, пощелкивая пальцем по торчащему концу карандаша.

– Типа того.

Она присаживается напротив меня и, протянув руку к фонарику, выключает его.

– Ночное ви́дение, – объясняет она.

Я почти ничего не вижу, лишь чувствую теплую тушу Антона у своей ноги.

Оксана делает долгий, флегматичный вдох через нос.

– А ведь ты реальный игрок, да, pupsik?

– Что ты тут забыла?

– Искала тебя. Пришла в твою будку, а тебя там нет.

– Зачем ты меня искала?

– Я соскучилась.

– Мне пофиг. Вали трахаться с Чарли.

– Чарли – это не ты.

– Тогда какого лешего ты с ними трахалась?

– Вообще-то технически мы не трахались. Мы…

– Слышать не хочу, чем вы там занимались, мне интересно лишь, зачем ты так поступила.

– Не знаю. Я просто… – Она снова делает вдох. – Честно?

– Честно.

– Потому что я на тебя разозлилась.

– За что?

– Потому что люблю тебя.

– Боже мой, Оксана. Я тебя умоляю.

– Но это правда. Честно.

– Раз так, поможешь мне избавиться от тела? Выбросить в море?

– Ладно, pupsik. Я беру за одну ногу, а ты – за другую?

– Не называй меня так. Я тебя еще не простила.

– Это была просто игра в секс.

– Для меня игры в секс с другими людьми – не норма, Оксана.

Она бросает взгляд на Антона.

– Прасти-и… И прекрати на меня так смотреть, Буратино.

Нам требуется несколько минут, чтобы отволочь Антона из столовой к западному краю платформы.

– Тебе еще нужен карандаш? – Оксана старается перекричать завывания ветра.

Я уже и забыла, что весь этот сыр-бор, собственно, из-за карандаша. Кивнув в ответ, я опускаюсь на колени рядом с Антоном и тяну пальцами за карандаш. Глаза Антона вращаются, но карандаш двигаться не желает, он застрял намертво.

Попытка Оксаны тоже ничего не дает. Она смотрит на меня.

– Единственный способ – я буду держать его голову, а ты тащишь карандаш зубами.

– Фу-у! Какая мерзость!

– Детка, но ведь карандаш нужен тебе.

– Угу, знаю. Вот блин!

– Ну так приступим.

Мы приступаем. Оксана смыкает пальцы у Антона под челюстью, а я наклоняюсь сбоку к его лицу и хватаю зубами кончик карандаша. У него сухие губы, его щетина царапает мне щеку, а изо рта легкими волнами идет запах бренди и карри. Я тяну за карандаш изо всех сил, но он не двигается, и я к тому же опасаюсь этот кончик откусить. В итоге я, поперхнувшись, поднимаю голову и втягиваю в легкие морской воздух.

– Еще раз, – произносит Оксана одними губами.

– Не хочешь попытаться? – кричу я ей, но она трясет головой.

Я снова закусываю зубами карандаш, упираюсь руками в Оксанины бицепсы и что есть мочи тяну. На этот раз я чувствую, как он чуть-чуть подается, потом продвигается еще на миллиметр-другой, и наконец вылезает полностью, – и тут мою шею и грудь заливает теплая жидкость.

– Вот блин! – ругаюсь я. – Теперь все в крови.

– Не волнуйся, детка, мы с этим разберемся. Давай сядем спина к спине, чтобы я могла спихнуть этого мудака за борт.

Я чувствую, как напрягается ее спина, когда она ногами совершает толчки, и когда я оборачиваюсь, Антона уже нет. Я даже всплеск не слышала.

Следующие десять минут мы приводим себя в порядок. Пока я отмываюсь от крови в столовой, Оксана пробирается в Антонову будку и находит мне чистую футболку и военную рубаху. Я переодеваюсь, и тут мы обнаруживаем початую бутылку «Наполеона», которую берем с собой. Оксана поливает содержимым край платформы, а бутылку оставляет на палубе. Я собираю окровавленную одежду в узелок, сую туда для веса фонарик и швыряю в море. Завершив ночную работу, мы покидаем палубу. Оксана закрывает за мной люк.

– Твоя будка – в южном крыле, – говорю я ей, но она не обращает внимания. Молча, ступенька за ступенькой, она карабкается вслед за мной вниз по стальной лестнице мимо опустевшей Антоновой будки. Внутри я включаю свет, мы пару секунд просто стоим, а потом я размахиваюсь и кулаком бью ее в зубы, вложив в удар все оставшиеся силы.

– Ну что, – шепчет она, облизывая губы, – мы теперь квиты?

Я качаю головой, собираясь нанести еще один удар, но тут обнаруживаю, что вся дрожу, и никакого удара не получится. Я пытаюсь заговорить, но это у меня тоже не выходит, я даже дышу с трудом, поскольку она крепко зажала мое лицо в теплом месте между плечом и бугорком груди, приникла щекой к моему лбу и зарылась пальцами в мои волосы.

– А теперь? – спрашивает она, громко шмыгая у меня над ухом, и мне остается лишь кивнуть. Она держит меня так некоторое время, а потом приподнимает мою голову и приближает свое лицо к моему почти вплотную.

– Это ничего не значило, – говорит она. – Просто секс.

– Это был дерьмовый поступок. Ужасно гадкий.

– Знаю.

– У тебя есть салфетка?

– Нет. Тебе нужна салфетка?

– Она нужна тебе. Ты постоянно шмыгаешь и глотаешь. Это противно.

– Я простыла, Ева. Такое случается. Даже с русскими.

– Ну так сделай с этим что-нибудь. Боже.

Она лезет в карман, вытаскивает пару смятых трусов и сморкается в них.

– Готово.

– И, кстати, на всякий случай, ты принимала душ после того, как трахалась с Чарли?

– Я же сказала, мы с ней на самом деле не…

– Принимала?

– Нет.

– Так прими.

– Ева, с утра поднимется хрен знает что. Я, чего доброго, разбужу Имбиря.

– Никого мы не разбудим. А даже если и разбудим. Ведь Антона теперь нет.

– Мы?

– Я снова с тобой. Хоть мне и мерзко.

Она щурит свои серые кошачьи глаза.

– Только ничего не говори, ладно?

Она застегивает воображаемую молнию вдоль рта, но ее губы подрагивают.

Мы позволяем себе роскошь – целых две минуты под горячей водой. В первую минуту мы смываем все приключившееся, а во вторую – начинаем вновь открывать друг друга. Крохотная душевая кабинка – не идеальное место для любовного свидания, но зато в ней тепло и много пара, и к тому же Оксана очень сильная. Она поднимает меня вдоль стенки, пока ее лицо не оказывается у меня между бедер. Я кладу ноги ей на плечи и откидываюсь на мокрый кафель, открыв рот и страстно дыша.

Мы ютимся вдвоем под тоненьким одеялом на моей узкой койке – ее теплое тело прижимается к моему, в моих ноздрях ее запах, – и обмениваемся воспоминаниями о наших первых встречах.

– Тот жаркий дождливый вечер в Шанхае, – шепчет она. – Мы лишь мельком успели заметить друг друга, но между нами проскочило электричество. Я словно встретила на улице саму себя. Потому я и залезла к тебе в номер, наблюдала, как ты спишь. Хотела убедиться, что не ошиблась.

– Ну и как? Не ошиблась?

– Ты знаешь ответ. А сегодня еще раз это подтвердила. Ты не хочешь мне рассказать, зачем тебе так сильно понадобился карандаш?

– Завтра расскажу. А сегодня не хочу об этом думать. Я хочу, чтобы мы лежали здесь, в этой койке, в этой будке, целую вечность.

– Знаю, pchelka, я тоже. Однажды это сбудется.

– Обязательно.

– Spoki noki, пчелка.

– Сладких снов.

Когда Антон на следующее утро не приходит на завтрак, никто особо не удивлен. Стиляга с Имбирем уже успели приметить пустую бутылку у края платформы и обменялись сочувственными замечаниями о бодунах и отходняках. Однако в полдевятого они начинают посматривать на часы, озабоченно переглядываясь. Имбирь предлагает пойти разбудить Антона и возвращается с посерьезневшим лицом.

Они со Стилягой совещаются, и мы, разбившись на две группы, прочесываем платформу дюйм за дюймом. Много времени это не занимает. Оба контейнера-офиса заперты, но в окна видно, что там никого нет.

– А здесь нет случайно какой-нибудь лодки или надувного плота? – Я пытаюсь быть полезной, но Имбирь качает головой.

– Нету. Но даже если бы лодка и была, вчера штормина стоял баллов восемь. Босс – не псих, он не стал бы делать ничего такого.

– Единственный возможный вывод: он шагнул за борт, – произносит Стиляга. – После того как приговорил эту бутылку.

– Намеренно? – спрашиваю я.

– Ну что ты! Зачем ему? Он болел за этот проект и явно хотел довести его до конца. Видать, скушал лишнего и не устоял на ногах. Запросто.

Имбирь кивает:

– Вопрос в том, что нам теперь делать? Вертолет прилетит только через сутки.

– Почему бы не заниматься тем же, чем и раньше? – предлагает Оксана. – Ведь в этом смысле мало что изменилось.

– Могу сегодня побыть твоим корректировщиком, – говорит Стиляга.

– Почему бы и нет.

Взгляд Имбиря скользит по нашим лицам.

– Все согласны? Продолжаем занятия? А я тем временем гляну, что можно сделать с замком на главном офисе. Наверняка антенна работает, и там есть спутниковый телефон.

– И кому ты собрался звонить? – спрашивает Стиляга. – Охотникам за привидениями?

– Нашим нанимателям. Надо их предупредить.

– Лучше ты, чем я.

– Всенепременно, пацан.

Мы возвращаемся на огневые позиции. Море и небо сегодня спокойнее, чем накануне, и видимость гораздо лучше. На семистах с лишним метрах Чарли срубают практически каждую мишень. Один выстрел – один труп, как не устает повторять нам Имбирь. Оксана, насколько я вижу, в меткости не уступает ни на шаг.

Последнюю ночь на платформе мы проводим в моей будке. Я рассказываю Оксане о своей внезапной встрече с Тихомировым и о том, как он просил связаться с ним, когда я узнаю о планах «Двенадцати», а потом добавляю, что намерена так и поступить. Чем выше фигуры, которые станут нашей целью, – убеждаю я Оксану, – тем меньше у нас шансов выжить после всего – слабо верится, что «Двенадцать» позволят нам спокойно уйти. Мы – не просто расходный материал, мы станем проблемной обузой.

С другой же стороны – если позвонить Тихомирову и дать ему достаточно информации, чтобы они смогли вмешаться и все предотвратить, то, возможно, он увидит свои плюсы в том, чтобы оставить нас в живых – типа мы все время работали как его агенты. Оксана злится – правда, недолго, – что я ничего не рассказала ей раньше, затем выражает глубокое недоверие к какому бы то ни было сотрудничеству с ФСБ, но потом соглашается, что в более долгосрочной перспективе нам, пожалуй, и впрямь немного выгоднее иметь дело с государственной службой безопасности, чем с «Двенадцатью».

– И карандаш тебе был нужен за этим? – спрашивает она.

– Именно. Попытаться передать ему сообщение.

Я объясняю ей свой план – какой уж есть, – и она молча его обдумывает.

– Может и сработать, – в итоге произносит она, поглаживая мою щеку шершавыми от холода пальцами. – Но мне все же хотелось бы довести эту работу до конца. Я бы с удовольствием выпустила пулю в какую-нибудь реальную шишку. Поставила финальную подпись.

– Мне жаль, что ты находишь в этом столько удовольствия.

– Я – спец в этом деле. Любому океану нужны свои акулы. Каждое мое убийство делало мир немного лучше.

– Но ведь причина же совсем не в этом? В смысле, совершенствование мира – не главный твой интерес.

– Ну-у… да. Пожалуй, не главный.

– И ты же не садистка. Наблюдать, как человек страдает, – это тебя не заводит.

– Не особо. – Ее рука скользит вниз по моей спине. – То есть, если речь, конечно, не о тебе.

– Очень смешно. И прекрати рыскать по моей заднице.

– Я люблю твою задницу.

– Легко говорить, когда у тебя тело, как у куницы на стероидах. Но рассказывай дальше. Что тебя так заводит в убийстве?

– А тебя?

– В смысле?

– В смысле, не будь такой сукой, детка, ведь ты – тоже убийца. Уже двукратная.

– Ну ладно, да, хорошо, но в обоих случаях…

– Что?

– Ты сама прекрасно знаешь. У меня не было выбора.

– А у меня что, был? Ты правда думаешь, будто я могла сказать: мол, извини, Константин, но мне сейчас не до твоего заказа. На утро я записалась к парикмахеру в «Карите», потом у меня обед в «Арпеж», а ближе к вечеру я планировала хакнуть почту Евы Поластри и помастурбировать, приговаривая коробочку глазированных каштанов от «Фошон».

– И что, у тебя это получалось?

– В смысле? Сожрать коробку каштанов в один присест?

– Нет, мастурбировать на мою почту.

– Я пыталась. Но там же не было ничего интересного. Ни сексуальных писем. Ни селфи нагишом.

– Зачем мне сниматься голой?

– Ясное дело – затем, чтобы я нашла. Не стану же я теребить себя пальцами на твои банковские выписки. Но давай вернемся к тебе, pupsik. Ты – очень много кто. Ты – бывшая шпионка (хотя, сказать по правде, не из великих). Ты – бывшая жена мудака Нико. Ты – моя теперешняя девушка.

– Теперешняя?

– Да. В смысле, в настоящий момент.

– Мне известно значение этого слова. Я владею английским. Это просто несколько… А ты не могла просто сказать «ты моя девушка»?

Она покусывает мою щеку.

– Нужно же тебя подразнить. Итак. Ты умная, слегка ботанистая, немного нищебродка. Ты трусиха, но, как ни странно, очень смелая. Ты сексуальна и прелестна в постели, и ты ужасно, просто ужасно готовишь.

– Ты откуда знаешь?

– Заглядывала к тебе в холодильник. Там сплошная трагедия.

– Что-нибудь еще?

– Да, чувство моды у тебя – на нуле.

– Благодарю.

– Я к чему? Если с тебя все это убрать, снять слой за слоем, то внутри все равно останешься ты. Подо всем этим живет Ева. И тебе об этом известно, ты точно знаешь, кто ты есть. А у меня такого нет. Если я уберу с себя все, что сделала, уберу все личности, которыми я была или которыми притворялась, все эти слои, то под ними не окажется ничего. Никакой Вилланель, никакой Оксаны, вообще никакого «я», а лишь… – Она на миг замолкает. – Ты смотрела фильм «Человек-невидимка»? Его самого ты не видишь, а видишь только результаты его воздействия на предметы и окружающих людей. Я так себя и ощущаю. О существовании некоего «я», некоей «Оксаны» я знаю исключительно благодаря следу, который она оставляет. Я вижу ужас в глазах людей, и он говорит мне, что она существует – что я существую. Константин прекрасно это понимал. Он знал, как оно мне нужно – это эхо, рождающееся в мире от моего присутствия.

– И тогда ты ощущала себя всесильной?

– Я ощущала себя живой. Эти убийства по заказу Константина – они все были прекрасны. Идеально спланированы и идеально реализованы. Да что там – настоящие произведения, б…, искусства.

– И ты хочешь еще раз ширнуться этим наркотиком, а потом завязать? Прощальный приход? Последний и незабвенный?

– Может, и так.

– Но разве ты не видишь? Если тебе это необходимо, чтобы чувствовать себя живой, то завязать ты не сможешь. Потом будет еще одно убийство, потом еще одно, потом еще и еще. Пока кто-нибудь не пришьет тебя саму.

– Я завяжу, поверь.

– Почему ты так уверена?

– Потому что убийства для «Двенадцати» – не единственное, что делает меня живой. С некоторых пор.

– А что еще?

– Ты, pupsik. Это ты. Ты смотришь на меня с такой нежностью, с такой любовью. Впервые с самого детства, с моей поездки в Кунгурские пещеры, я чувствую, что меня видят. А значит, под этим всем дерьмом кто-то есть. Настоящая Оксана. Настоящая я.

– Но одной моей любви, по-видимому, недостаточно, раз ты хочешь совершить последнее убийство.

Она пожимает плечами.

– Если это и впрямь какой-то реально крутой гнусный говнюк, мне не хочется, чтобы эта работа ушла к кому-то еще.

– А вдруг он вовсе не гнусный? Вдруг это вообще женщина?

– Ни разу не убивала женщину.

– Весьма по-сестрински с твоей стороны.

– Я не сказала, что никогда не убью, я сказала, что не убивала.

– Истина в том, что у нас в любом случае нет выбора. Когда наступит час, нас доставят на огневые позиции, и нам придется либо убить, либо быть убитыми. Если я попытаюсь передать Тихомирову сообщение, у нас хотя бы появится шанс.

– А что ты ему скажешь? У нас нет никакой полезной информации. Кого, где, когда, за что – нам ничего не известно.

– Ты права, это так. Мы знаем лишь дистанцию. А это не слишком информативно.

– Как думаешь, Стиляга с Имбирем в курсе, кто цель?

– Им это ни к чему, так что нет, думаю, не в курсе. Они просто старые армейские кореша Антона. Я, кстати, сомневаюсь, что и ему было что-нибудь известно.

– А ведь это уже скоро.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что я знаю, как работают «Двенадцать». Все выстроено так, чтобы ты не шатался без дела. Время на подготовку дают, но не очень много, поскольку чем дольше исполнитель ждет, тем выше риск, что возникнут проблемы с безопасностью. Полагаю, это должно произойти где-то в течение пары дней после того, как мы отсюда улетим.

– Значит, времени терять нельзя.

– Да, pupsik, нельзя. Поэтому кончай трепаться и иди ко мне.

Глава 10

Вертолет прилетает за нами в полдень. На борту – двое полувоенного вида парней с пистолетами на поясе. Они спрыгивают с вертолета, бегло кивают Стиляге и Имбирю, прочесывают всю платформу и потом конвоируют нас на борт «Суперпумы». Когда мы, разворачиваясь, поднимаемся в воздух, мною вдруг овладевает тревога – а вдруг неспокойное море вынесет сейчас на поверхность труп Антона с раскинутыми в стороны руками, и я пристально вглядываюсь вниз. Но там ничего нет, никаких улик – лишь уменьшающиеся фигурки Стиляги и Имбиря на платформе да серые морские просторы.

В Остенде наши конвоиры не спускают с нас глаз и в ускоренном порядке проводят через проверку безопасности и паспортный контроль к взлетной полосе, где заправляется ожидающий нас «Лирджет». На взлете я беру Оксану за руку, сжимаю ее и еще долго потом не отпускаю. Как я и предполагала, мы направляемся в Москву. Гул двигателя еле заметен, но мне не до разговоров – я вся на нервах.

Перед лицом опасности мы с Оксаной – полные противоположности. Я просчитываю возможные последствия, и они ввергают меня в ужас, а Оксана реагирует на нависшую угрозу легко – со стороны практически незаметно. Пока ее тело готовится к действию, разум сохраняет полное спокойствие. Скорее всего, то же самое можно сказать и о Чарли, которые сидят, откинувшись на своем месте, жуют резинку, которую каким-то образом добыли у наших конвоиров, и старательно нас игнорируют.

– Ты в порядке? – спрашивает Оксана.

Я киваю. Столько всего нужно сказать, но я не могу.

– Ты рада, что уехала со мной из Англии?

Я касаюсь пальцем ее щеки.

– Разве у меня был выбор?

– Я знаю, что для тебя лучше, pchelka. Ты только верь мне, хорошо? Я в курсе, что была эта история с Чарли, но все равно, правда, верь мне.

– Теперь я начинаю беспокоиться. Тебе известно что-то, чего не знаю я?

– Ничего. Я просто говорю. Как бы дело ни обернулось.

– Блин, Оксана! Колись.

– Ничего такого я не знаю. Просто говорю. Верь мне. Верь в нас.

– Мне очень страшно.

– Знаю, детка.

Страх страхом, но надо делать задуманное. Еще на платформе я после завтрака тайком оторвала клочок пустой страницы «Птиц Северного моря» и, капнув медом, приклеила его к последней странице паспорта. Теперь, когда мы уже в самолете, я достаю добытый в суровых боях карандаш и пишу записку, где вместо заголовка – заученный мною телефон. В записке я прошу человека, который ее прочтет, срочно набрать этот номер, поскольку речь идет о безопасности государства, и передать генералу Тихомирову следующее сообщение: 2 стрелка, на этой неделе, дистанция – 700 м.

Незадолго перед снижением один из наших конвоиров собирает паспорта и скрепляет их вместе резинкой. Круги, которые мы накручиваем над Москвой, кажутся мне бесконечными, и когда в Шереметьево мы направляемся в терминал, меня тошнит от постоянного страха. Если конвоир заглянет в паспорта – а он запросто может – это конец. Если повезет, то просто пуля в затылок. О других вариантах мне думать пока не хочется.

В терминале нас по ускоренной процедуре проводят через ВИП-зал. Там дежурят два офицера: женщина постарше с крошечными гранитного цвета глазками и бритоголовый парень помоложе в фуражке с высокой тульей, которая велика ему на пару размеров.

Наш полувоенный спутник достает из кармана паспорта, снимает резинку и вдруг – перед подачей верхнего паспорта – бегло его пролистывает. У меня начинают трястись колени. Думаю, я жутко побледнела, поскольку Оксана, обняв меня, интересуется, все ли со мной в порядке. Кивнув в ответ, я вижу, что меня подозрительно разглядывает второй от «Двенадцати».

– Запоздалая реакция, – заикаюсь я. – Аэрофобия. Жутко перенервничала.

– Давайте их все сюда, – командует женщина с гранитными глазами. Судя по бейджику, ее зовут Лапотникова Инна. Она берет паспорта, открывает первый, поднимает глаза и подзывает Чарли. За ней – моя очередь. Я наблюдаю, как Лапотникова неторопливо листает мою фальшивку и, дойдя до последней страницы, на секунду замирает. Не меняя выражения лица, она читает записку и медленно переводит на меня взгляд, выразительно приподняв бровь. Я еле заметно киваю, она как бы между делом вынимает записку, а паспорт возвращает мне. Оставшиеся три паспорта она поручает коллеге, а сама не спеша выходит из комнаты.

В первый миг у меня едва не подкашиваются ноги от облегчения, но тут мне приходит в голову, что она ведь может позвать службу безопасности. Или решить, что я – сбрендивший конспиролог. Тогда мне конец. Я чувствую, как по моей спине под внезапно раскалившейся одеждой сбегает капля пота. Я стараюсь выглядеть как можно беззаботнее, но Оксана сжимает мою руку.

– Расслабься, – шепчет она. – У тебя такой вид, будто ты сейчас обосрешься.

Когда офицер в большой фуражке отдает последний паспорт, возвращается Лапотникова. Не обращая на меня никакого внимания, она садится на свое место. Мне хочется сжать ее в объятиях. Все получилось. Я сделала все, что смогла, а остальное зависит от Тихомирова – не знаю, правда, сможет ли мое сообщение хоть чем-то ему помочь. Сомневаюсь.

В Москву нас везут в том же «Порше SUV», но на этот раз за рулем один из наших конвоиров. Второй сидит на пассажирском месте с пистолетом на коленях – вероятно, опасается, как бы кто-нибудь из нас не попытался стащить его из кобуры. Я, как всегда, – между Оксаной и Чарли. Символичность подобного расположения не ускользает от Чарли – всю дорогу они сидят, подчеркнуто уставившись в окно. У Оксаны в предвкушении действия игривое настроение, ее пальцы то и дело лезут мне под свитер, бегают по моей талии, щекочут и пощипывают.

– Ты слышала выражение «ушки на боках»? – шепчет она.

Ближе к центру мы то и дело сталкиваемся с уличными заграждениями, перекрытыми дорогами и объездами.

– Что происходит? – спрашиваю я водителя, когда скорость дорожного движения падает уже совсем до нуля.

– Новый год, – отвечает он, раздраженно совершая разворот в три приема.

– Но ведь это же не сегодня? – Я совсем потеряла счет дням.

– Нет, послезавтра.

Нас доставляют на двенадцатый этаж уже знакомого серого небоскреба и провожают в наши прежние комнаты. Я продолжаю бояться, это – фоновая эмоция, но главное мое чувство в настоящий момент – дикий голод. Завтра будь что будет, а сейчас я жду не дождусь ужина и последующей ночи с Оксаной в кровати нормальных размеров. Пока что мне и этого довольно.

Опускаются сумерки, и внизу зажигается Москва. Новогоднюю подсветку уже включили, и город со всеми его улицами, церквями, небоскребами горит золотом, серебром и сапфирами. Глядя в окно, я мечтаю, как чудесно было бы побродить по улицам с Оксаной без груза тревог, страхов и мыслей о смерти, бездумно окунуться в ослепительный свет этого волшебства.

За ужином Ричард обстоятельно расспрашивает нас об Антоне. Говорят большей частью Чарли, объясняя, что Антон, по единодушному мнению, вечером перебрал и свалился с платформы.

– Ты, Вилланель, знала его лучше остальных. Как он тебе показался?

– Все как обычно. Я никогда не была его фанаткой, но он профессионал, и все делал как следует. Организация, припасы, оружие – никаких накладок. Но однажды утром он вдруг просто не появился.

– Ева?

– Что я могу сказать? Я терпеть его не могла, но вслед за Оксаной могу повторить – все шло безупречно.

– Лара?

– Меня зовут Чарли. Но – да. Мы присоединяемся. Наверняка все дело в выпивке. Как-то раз, когда мы перед завтраком готовили кофе, он вышел в столовую с запашком изо рта. Мы, конечно, ничего ему не сказали, но…

– А инструкторам сказали?

– Они не спрашивали. А когда он исчез, нам не хотелось говорить о нем ничего плохого. Надеемся, нас ни в чем не обвиняют. Мы говорим правду.

Я бросаю взгляд на Чарли. Они тоже смотрят на меня – смотрят невозмутимо, без ненависти, без ревности, словно хотят сказать, что мы квиты, и я еле заметно киваю им в ответ.

– Кому вина? – оживляется Ричард. – «Шато Петрюс».

– Ничего себе, опять? – восклицает Оксана.

– Нужно же отметить ваше возвращение, – улыбается он. – Выпить за Новый год, и все такое. Думаю, в нашем скромном пристанище на Северном море об эту пору прохладно. – Он наполняет бокалы. – Удачи вам, дамы.

– И нам тоже, – говорят Чарли.

Следующий день тянется гнетуще медленно. Двенадцатый этаж нам покидать нельзя, мы можем лишь вышагивать взад-вперед, словно звери в зоопарке, вдыхая рециркулируемый воздух. Ни книг, ни газет, ни компьютеров, ни телефонов. Запас тем для разговоров у нас с Оксаной тоже временно иссяк, так что после обеда я большей частью сплю. После ужина Ричард ведет нас в кинозал, комнату с экраном почти во всю стену.

– Фильм короткий и без звука, – говорит Ричард, когда мы рассаживаемся. – Но довольно-таки познавательный.

Титров нет, только дата и счетчик времени. Немая панорама гостиничных апартаментов, снятых широкоугольной неподвижной – скорее всего, скрытой – камерой. Качество картинки – так себе, но видно, что это элитное местечко, где ночь может стоить несколько тысяч баксов. Цветовая гамма – пергамент и дуб, занавески – из кремового шелка, свет приглушенный. У мраморного камина сидят двое мужчин в костюмах со стаканами для виски в руках. Их нельзя не узнать. Один – президент России Валерий Стечкин, а второй – президент США Рональд Лой. У обоих щеки – будто нарумянены и припудрены, что характерно для людей, только что принявших на грудь. У дверей – третий мужчина с бдительной повадкой телохранителя.

– А это не двойники? – спрашиваю я у Ричарда.

– Ни в коем случае.

Стечкин и Лой встают, ставят пустые стаканы на каминную полку и пожимают друг другу руки. Затем Лой провожает Стечкина до двери. Фильм обрывается, а потом возобновляется – с того же ракурса при еще более приглушенном освещении – на кадре, где в комнату входят три молодые женщины. Все – длинноногие блондинки, вид у них эффектный, но безучастно-обдолбанный. Лой откидывается на спинку кресла, кивает и что-то приказывает. Раздевшись и бросив вещи на свободное кресло, женщины принимаются целовать и ласкать друг дружке груди, утрированно закатывая глаза и симулируя страстные стоны.

– Ну давайте же, не тяните, – бормочет Оксана.

В итоге нас потчуют полномасштабным порношоу втроем. Зрелище довольно удручающее. Лой не участвует, он с барственным видом восседает в своем кресле. Когда одна из женщин в порядке эксперимента пробует помахать перед его носом блестящим страпоном, он раздраженно отмахивается крошечной, как у ребенка, ручкой.

Следующий план – спальня тех же дорогих расцветок. Огромных размеров кровать покрыта золотым покрывалом. В кадре появляются женщины, за ними – Лой. Он приказывает им лезть на кровать, где они сначала принимаются без особого энтузиазма прыгать, а потом замирают, приседают и дружно мочатся на золотое покрывало.

Лой глядит на них со своего кресла, прищурившись, словно наблюдать за ними – скучная, но важная часть президентских обязанностей. По ходу дела одна из женщин теряет на высоких каблуках равновесие, накреняется вперед и соскальзывает с кровати в потоке мочи.

– У нее теперь все волосы в моче, – говорят Чарли. – Фу-у!

– И замшевые туфли загублены, – добавляет Оксана.

– Очень симпатичные. Точнее, были симпатичными.

– «Прада». В Париже у меня было две пары. Одна бежевая, другая антрацитовая.

– А эта девочка слева писает уже секунд семьдесят, – говорят Чарли. – Ей бы сняться в «Минуте славы».

Наконец, слава богу, сцена подходит к концу.

– Ну вот! – протестует Оксана. – На самом интересном!

В зале зажигается свет, и Ричард обводит нас взглядом.

– Я рад, Вилланель, что ты получила удовольствие, но съемка велась не для развлечения. Этот короткий ролик повлиял на мировую историю сильнее, чем любое политическое событие или решение за последние десять лет. Этот козырь, этот kompromat позволил Стечкину рулить Белым домом, как ему вздумается. И не просто рулить, а катастрофическим образом кардинально изменить всю политику. А Российская Федерация, которой он руководит, словно римский император эпохи упадка, погрязла в закоснелости и коррупции.

Я говорю вам это, поскольку мне нужна ваша вера в то, что мы здесь и сейчас пытаемся осуществить. Новый мир, о котором мы мечтаем, недостижим демократическим путем, эти грезы пора похоронить. Требуются решительные действия, и вы трое будете в них главными героями. Ваши цели – Рональд Лой и Валерий Стечкин, президенты Соединенных Штатов и России. Завтра они должны умереть.

– А девушки? – интересуются Чарли.

– Какие девушки?

– Из фильма.

– А что с ними?

– Нам не надо их убивать?

– Разумеется, нет.

– Уф!

– А когда мы пройдем подробный инструктаж? – спрашивает Оксана. – До завтра времени уже почти не остается. А ведь нам нужно произвести рекогносцировку на огневых позициях, подготовить оружие, всякие прочие дела.

– Все проверено и подготовлено. Об этом не волнуйтесь. Завтра вас доставят на позиции, там вы найдете все необходимое, а финальные детали – уже на месте. Так что выспитесь как следует.

Выспитесь. Легко сказать. Я лежу спиной к Оксане, которая обвила меня рукой и зарылась лицом в мои волосы, и пытаюсь разглядеть хоть проблеск надежды в том, что нас ждет.

– Я знаю, почему они решили меня привлечь, – говорю я. – Если все сорвется, они смогут указать на меня – якобы это, мол, все МИ-6. Я – их алиби.

– Ну-у. Кроме того, взять тебя – это единственный – и лучший – способ заполучить меня.

– Просто хотелось бы, чтобы существовал хоть какой-то выход.

– Но его нет, pupsik. И все равно нажимать на спуск придется не тебе.

– Знаю. Но я хочу, чтобы мы остались вместе. И не в гробу или на пожизненном сроке.

– Мы пока не в гробу.

– Пока – нет.

Она напрягает руку и прижимает меня к себе.

– Верь мне, pchelka.

– Я верю. И я тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю. А теперь спи.

Проснувшись утром, я не обнаруживаю ни ее самой, ни ее одежды. Я шагаю по коридору, заглядывая во все незапертые комнаты, но она исчезла, и на меня наваливается отчаяние. Завтракаем только мы с Чарли. Молча. Они с жадностью поглощают еду. Я еле впихиваю в себя рогалик с джемом и кофе.

После завтрака никто за нами не приходит – лишь обычные здесь безликие фигуры перемещаются между офисами. Мы сидим в ресторанной зоне и смотрим в окно. С тех пор, как мы въехали в Москву, снег еще ни разу не шел, и небо сейчас – цвета холодной, глубокой синевы. С подоконников на фасаде свисают сосульки.

– Нужно подготовить и сложить зимнюю экипировку, – говорят Чарли. – Термобелье, перчатки, шапки, все вот эти дела. Не исключено, что на позиции придется лежать часами.

Они правы. Я собираю все самое теплое из того, что мне выдали, а остальное оставляю в комнате. У меня нет иллюзий, что я сюда когда-нибудь вернусь. Время тянется. Приносят обед, мы его съедаем. Меня подташнивает от дурных предчувствий, но аппетит Чарли неубиваем.

После обеда они складывают руки на груди и смотрят на меня.

– Ведь это ты убила Антона?

– Чарли, какого хрена?

– Мы знали его гораздо лучше, чем ты. Он никогда особо не пил. Ему была противна даже мысль об утрате контроля.

– Извини, но это просто глупо. – Я качаю головой. – Нет, ну правда, зачем мне его убивать? И главное – как?

– Как – я не знаю. Но что именно глупо – мы тебе скажем. Глупо – верить, будто он вылакал полбутылки бренди и свалился с платформы. С ним бы это не могло произойти.

– Слушай, я не знаю, что с ним случилось, ладно? Тема закрыта.

Чарли улыбаются.

– Ева, мы не будем ничего говорить. Просто хотим, чтобы ты знала, что мы в курсе. Хорошо?

– Как хочешь, Чарли.

Глава 11

За нами приходят ближе к концу дня, когда свет за окном уже начинает тускнеть. Это – Ричард, на котором нелепо смотрится российская армейская шинель, молодой парень в кожаной куртке, с холодным взглядом и автоматом через плечо и мужчина постарше в мятом пальто и с чем-то вроде шахтерской каски в руках.

Ричард приветствует нас и представляет Толю и Геннадия.

– Все готовы? – спрашивает он, и мы с Чарли киваем в ответ. С пересохшим от предчувствий ртом я иду за ними до конца коридора, где Ричард набирает код и вызывает лифт. Мы молча спускаемся в подвал – два этажа вниз от первого – и выходим в холодный мрак. Ричард нажимает на выключатель, и я вижу, что попала в пыльную, пропахшую сыростью пещеру Аладдина, полную пустых коробок, электрогенераторных блоков, стройматериалов, приставных лестниц, ржавеющих холодильников и дорожных кофров, и отчетливо слышу, как среди всей этой свалки шныряют крысы.

Вслед за Ричардом мы пробираемся через кучи рухляди и подходим к стальной двери, встроенной в центральную колонну. Он поворачивается к камере с функцией распознавания лиц и толчком открывает дверь. Впереди – железная спиральная лестница, спускающаяся во тьму. Щелчок, и перед нами загорается, помигав, непрерывный ряд неоновых ламп. Ричард с Геннадием идут впереди, мы с Чарли – за ними, а замыкает шеренгу Толя. Ледяной, пропитанный сероводородом сквозняк усиливается по мере нашего спуска, и я с благодарностью думаю о термобелье и зимней экипировке.

В конце концов мы ступаем на бетонный пол. Ричард достает из кармана фонарик, а Геннадий включает свой – на только что надетой шахтерской каске. Мы бредем за ними в темный туннель, различая в свете их фонарей покрытые каплями воды стены и железный настил, из-под которого доносится звук хлещущей воды. Здесь адский ужас и страшная вонь.

– Что это за место? – шепотом спрашиваю я.

– В народе его называют изнанкой мира, – отвечает Ричард. – Вода, чей звук ты слышишь, – это река Неглинка, отведенная под землю в восемнадцатом веке. Здесь внизу – целая сеть туннелей, канализационных труб, водостоков. В давние времена у КГБ тут были свои посты перехвата информации. Геннадий работал на одном из них. Он – один из немногих оставшихся krotov, которые знают эту сеть как свои пять пальцев.

– Тут можно так заблудиться, что тебя не найдет никто и никогда. – Луч фонаря на каске Геннадия скользит по семье сероватых, растущих из-под кирпичей грибов. – Я встречал здесь скелеты. В основном – со сталинских времен. Их можно узнать по отверстию в задней части черепа.

– Господи Иисусе!

– Иисус никогда сюда не спускался, – мрачно произносит Геннадий.

Туннель резко обрывается, и мы оказываемся в зале под сводами из выцветшего кирпича, освещенном цепью маломощных лампочек. По всей длине зала над глубоким каналом, по которому течет речка, протянуты железные мостки. Я в потрясении замечаю группу мужчин и женщин, продвигающихся в темноте вдоль стены.

– Кто это? – спрашиваю я Геннадия. Он пожимает плечами.

– Наркоманы, бывшие зэки, отшельники… Некоторые живут здесь месяцами.

В группе примерно человек двадцать. Бледные, неопределенного возраста силуэты – кто-то в потрепанном пальто, кто-то в старой форме, – они смотрят на нас с безразличием. Худощавая молодая женщина с измученным лицом изобличающе указывает на меня пальцем, кривя губы в безмолвном гневе. Вид людей, живущих в подобном месте, меня потрясает, но Чарли, похоже, это ни капли не трогает. Может, дело в том, что после Бутырки удивить чем-то уже невозможно.

Направляемые лучом от налобного фонаря Геннадия, мы идем по узкому настилу над каналом. Со сводчатого кирпичного потолка свисают сверкающие сталактиты. Время от времени с них в реку падают капли, и их звук гулко отдается в окружающей нас тишине. Так мы бредем минут десять или даже больше, и тут я вдруг обращаю внимание на отдаленный шум какого-то потока. Его громкость с каждым шагом усиливается, пока мы не доходим до его источника – водопада: через борт канала река каскадами низвергается в бассейн, расположенный метрах в пяти внизу.

– Да, тут сложный кусок, – произносит Геннадий. – Туннель – за этим водопадом.

– Я пойду первым, – говорит Ричард. – Мне уже приходилось здесь бывать.

Он вручает Геннадию свой фонарик и начинает спускаться по стальной лестнице, приделанной к вертикальной части консоли, на которой мы стоим. В любое другое время высокий чин из МИ-6 в русской шинели и галстуке, спускающийся в подземную речку, произвел бы неизгладимое впечатление, но в последние дни мне довелось увидеть столько всего жуткого и странного, что сейчас это зрелище не рождает у меня никаких эмоций. Ричард, между тем, исчезает из поля зрения.

Я перевожу взгляд на Геннадия, а он в ответ улыбается.

– Ты следующая. Это не страшно, вот увидишь.

Я начинаю спускаться в свете фонарика по холодным, мокрым ступенькам. В темноте подо мной грохочет и бурлит река. Геннадий направляет луч за водопад, и тут я замечаю проход, ширины которого как раз хватит, чтобы протиснуться. А за ним – еле заметный в дрожащем свете – новый туннель. Появляется Ричард и протягивает мне руку. Я хватаюсь за нее, делаю полушаг-полупрыжок, и он рывком втаскивает меня внутрь.

– Вот блин! – задыхаюсь я.

– Все в порядке? – спрашивает Ричард.

– Более-менее.

Когда и остальные благополучно перебираются к нам, Ричард поворачивается к двери, которая преграждает дальнейший проход. Дверь защищена кодом, который Ричард набирает, заслоняя телом кнопочную панель. Дверь отворяется, и они с Геннадием жмут друг другу руки.

– Дальше дойдете без проблем, – говорит krot, поднимая руку в прощальном жесте и перебираясь обратно на ту сторону. Вскоре луч фонарика на его каске скрывается в темноте.

Его сменяет бледный свет, пробивающийся из-за приоткрытой двери. Теперь мы стоим на мостках у края огромной цилиндрической шахты. Лестничные пролеты зигзагами уходят вниз как минимум метров на сто. Ричард, не теряя времени, жестом показывает следовать за ним. Мы быстро спускаемся, этаж за этажом, глухо стуча ботинками по металлическим ступенькам. С каждым новым уровнем вид этого места делается все более зловещим. Стены со стальной арматурой покрыты шелушащейся красной антикоррозионной краской, хотя самим конструкциям на вид уже много десятков лет. Следы подошв на пыли и раздавленные окурки указывают на то, что здесь недавно кто-то проходил, и через некоторое время до нас начинает доноситься приглушенный гул снизу. Весь путь до подножья лестницы занял у нас минут десять, и в итоге мы оказываемся в некоем подобии атриума, где нас поджидает вооруженный охранник в форме с эмблемой в виде крылатого щита – то есть перед нами – офицер ГУСП, бывшего 15-го Главного управления КГБ. Моего внутреннего шпиона этот факт не может оставить равнодушным. В Лондоне мы знали, что из всех российских секретных служб ГУСП – самая секретная, но чем она, собственно, занимается, понятия не имели.

Ричард показывает пропуск, и охранник кивком разрешает пройти. Перед нами открывается автоматическая дверь, за которой вонь сероводорода неожиданно усиливается, и мы по коридору вдруг попадаем в место столь нереальное, что Чарли и я – обе застываем как вкопанные. Мы – на подземной железнодорожной платформе. Слева и справа – исчезающие в темном тоннеле пути. Прямо перед нами на облицованной кафелем стене – метровые серп и молот из бронзы и эмалированная табличка «д6-ефремова».

– Что это? – спрашиваю я у Ричарда.

– Станция Ефремова, – отвечает он. – Часть подземной сети Д-6. Официально объекта Д-6 не существует. А неофициально его начали строить еще при Сталине, чтобы связать Кремль с подземными командными постами КГБ и обеспечить возможность эвакуации Политбюро и московских генералов в случае ядерной войны. Эта работа до сих пор продолжается в условиях строжайшей секретности.

– До нас доходили слухи, – говорят Чарли, осматриваясь по сторонам. – Их слышали все. Но нам всегда казалось, что это dezinformatsiya.

Ричард улыбается.

– Ты же знаешь поговорку? Величайший трюк дьявола – убедить всех, что его нет. Это – про КГБ.

– Что теперь? – спрашиваю я Толю, который до сих пор не проронил ни слова.

Вместо ответа он кивает на Ричарда.

– Все очень просто, – говорит тот. – Ждем поезда.

Так мы и стоим – Ричард, одетый как житель пригорода, ожидающий утреннюю электричку, чтобы ехать на работу, в какой-нибудь лондонский инвестиционный банк, мы с Чарли, закутанные в черную зимнюю экипировку, словно лыжники на альпийском курорте, и Толя, похожий на мафиозного бойца.

– Если Д-6 – это секретный правительственный объект, то как вышло, что ты вместе с «Двенадцатью» получил сюда доступ?

Ричард задумчиво хмурится.

– Ева, есть вещи, которые я не вправе обсуждать. Скажем так… Все довольно сложно.

От дальнейших объяснений его спасает прибывший поезд. В составе – всего один вагон, построенный, по всей видимости, много десятилетий назад, но зато к нему прицеплены два электровоза – по одному с обеих сторон. Мы забираемся внутрь. Там – все потрепанное, но в рабочем состоянии: единственная мигающая лампочка, истертая обивка и пожелтевшие окна с полузадернутыми занавесками. Мы садимся, двери с еле слышным гидравлическим шипением закрываются, и поезд отбывает от платформы во мрак туннеля.

Толя продолжает хранить безучастное молчание.

– Запомните эту поездку, – говорит Ричард нам с Чарли. – Никто не поверит вам, если скажете, что катались в «глубокой подземке». Вас сочтут или ненормальными, или фантазерками.

Вскоре мы минуем еще одну станцию, «д6-волхонка» – успеваю заметить сквозь мутное стекло, но поезд останавливается, лишь когда мы доезжаем до «д6-центральной». Вся поездка не заняла и десяти минут. Мы покидаем поезд с сожалением – по крайней мере, в моем случае – и выходим в атриум, очень похожий на тот, что был на Ефремова, только на сей раз пустынную станцию охраняют полдюжины офицеров в форме ГУСП. В шахте со стальными стенами вместо ефремовских лестниц работает последовательный ряд эскалаторов. До верхнего уровня мы добираемся за несколько минут и попадаем в пыльный, замусоренный вестибюль с расходящимися в разные стороны коридорами.

Ричард ведет нас по самому дальнему из них, над которым висит указатель с надписью «никольская». На бетонной стене есть выключатель, но Ричард его игнорирует, предпочитая освещать дорогу бледным светом своего фонарика. Я чувствую прохладный сквозняк и слышу стук своего сердца.

Коридор абсолютно прямой. Под ногами то и дело попадаются темные лужи и битое стекло. В какой-то момент луч фонарика выхватывает пару горящих глаз, и из мрака прыскает кошка. В итоге мы доходим до глухой стены с опертой на нее алюминиевой стремянкой. Толя устанавливает лестницу, карабкается вверх и, добравшись до стальной крышки люка, отодвигает ее в сторону.

– Тут я с вами прощаюсь с пожеланиями ни пуха ни пера и удачной охоты, – говорит нам Ричард. – Толя, ты в курсе, что делать.

Толя кивает и, подтянувшись, непринужденно заныривает в темное отверстие. Чарли следуют за ним. Я лезу туда же, просовываю руки до локтей в люк и с Толиной помощью кое-как выталкиваю свое тело на холодный каменный пол, куда и валюсь, чтобы полежать хотя бы несколько секунд.

– Ты в порядке? – шепчут Чарли не без сочувствия.

– Да, спасибо.

Толя дает нам пару минут, чтобы наши глаза привыкли к темноте.

– Ладно, – в итоге произносит он, впервые открывая рот за все это время. – Сейчас опять надо лезть.

Мы карабкаемся почти в кромешной темноте – в старинной, пропахшей плесенью башне. Узенькая лестница ведет через три этажа с деревянными полами мимо высоких готических окон, в которые виден яркий свет фонарей снаружи, и оканчивается в небольшой восьмигранной комнате. В окошках стекла либо треснутые, либо вовсе отсутствуют, и через эти отверстия в комнату залетает морозный воздух вместе с веселыми криками и песнями.

Я выглядываю наружу. Метрах в шестидесяти под нами раскинулась сияющая, подсвеченная Красная площадь, где гуляют толпы, празднующие Новый год. На дальней стороне – ГУМ с башнями и башенками, весь в гирляндах из золотых лампочек, а напротив играет огнями прожекторов каток, на котором кружатся, порой наталкиваясь друг на дружку, люди на коньках под гремящую из громкоговорителей музыку. В любых других обстоятельствах этот праздничный пейзаж подействовал бы на меня опьяняюще, но сегодня он пугает. Я словно впервые вижу сцену, куда сейчас выйду играть главную роль, не зная ни строчки текста.

Теперь я понимаю, что подземная дорога Д-6 позволила нам, обойдя многочисленные уровни контроля безопасности с системами видеонаблюдения, проникнуть незамеченными внутрь самого Кремля. Я прикидываю, что сейчас мы должны находиться в одной из исторических башен на восточной стене. В твердом футляре на полу – винтовка «АХ», прицел «Найтфорс» и глушитель. Рядом – упаковка патронов «.338 Лапуа Магнум», люпольдская оптическая труба в отдельном чехле, две пары беспроводных наушников, термос и коробка с сэндвичами, плиткой шоколада и кофеином в таблетках.

Пока Чарли устанавливает винтовку, а я занимаюсь трубой, Толя подключает одну из пар наушников, произносит несколько коротких фраз и затем раздает наушники нам. Первые секунд десять мы слушаем тишину, но потом бесплотный, лишенный интонации голос присваивает нам позывные Чарли и Эхо и приказывает назваться. Потом нам велят подготовить оборудование и доложить. После этого Толя желает нам удачи и по узкой лестнице спускается на свой пост этажом ниже. В термосе я обнаруживаю горячий сладкий кофе и наливаю себе чашку.

– Чарли готовы.

– Эхо готова.

– На вашей позиции восемь окон. Встаньте спиной ко входу и выберите то, что смотрит на одиннадцать часов. Вы увидите, что в окошках под ним нет стекол. Направьте в одно из них прицел, а в другое – трубу.

– Готово.

– Готово.

– Напротив вас – музей с белыми башенками и крышами. Проведите воображаемую линию от своей позиции до гребня самой высокой крыши. Высота над препятствием – приблизительно один метр минус толщина слоя снега на крыше. Доложите по готовности.

– Готово.

– Готово.

– Продолжайте эту линию на четыреста метров, и, пройдя между высокими домами, увидите справа декоративный сквер. Пересекаете улицу, ваша линия проходит через северо-восточный угол площади с круглым фонтаном в центре. Еще сто метров, и вы – у здания с восьмью колоннами перед тремя двустворчатыми дверями. Нашли?

– Эхо нашла.

– Чарли нашли.

– Эхо, дистанция до центральной колонны?

– Семьсот тридцать и пятьдесят три сотых.

– Чарли, подтвердить.

– Подтверждаем.

– Эхо, видимость?

– Отличная.

– Боковой ветер?

– Отсутствует.

– Прекрасно. Сейчас девять минут седьмого. В семь тридцать машина с двумя целями проследует по улице с односторонним движением вдоль восточного фасада театра. Вас предупредят о приближении. Машина остановится у восточной колонны, и цели пройдут за колоннами либо к первому, либо к центральному входу. Ваша цель – русский. Повторяю, ваша цель – русский. В группе идущих будут телохранители и другие фигуры, поэтому правильная идентификация цели – задача первостепенной важности. У вас не больше пятнадцати секунд на то, чтобы идентифицировать и поразить цель. Один выстрел, один труп. Как поняли?

– Эхо – так точно.

– Чарли – так точно.

– Отлично. Оставаться на связи. Огневую позицию не покидать. Сохранять тишину и бдительность. Помните, что снизу вас могут заметить.

– Ты знаешь, что это за дом? – спрашивают Чарли. – Который с колоннами.

– Какой-то театр?

– Не какой-то, а Большой.

Становится все холоднее. Кофе мы допили, и Чарли принимают таблетку кофеина.

– Хорошо, что нам достался Стечкин.

– Почему? – спрашиваю я.

– Потому что он ниже ростом, чем Лой. Наша цель сложнее.

– Значит, Оксане достался Лой?

– Очевидно, да.

На этом полу я постепенно перестаю чувствовать локти и колени.

– Умираю, хочу в туалет, – говорю я через некоторое время.

– Ну так сходи, – отвечают Чарли.

– Куда?

– Да куда угодно. Хоть на пол.

– Польется сквозь доски. На Толю.

– Ну тогда в коробку из-под сэндвичей.

– В ней нет места.

– Оно появится, если вынуть сэндвичи.

– Ладно. Только не смотри.

– Блин. Ева. Можно подумать, нам интересно.

Когда я заканчиваю свои дела, то обнаруживаю, что Чарли сожрали все сэндвичи и полплитки шоколада.

– Что за нафиг? – интересуюсь я, застегивая штаны.

– Профилактическая мера. Мы не хотим, чтобы в самый ответственный момент ты стала дергаться и говорить, что тебе надо посрать.

– Иди нафиг, Чарли, это просто твоя жадность. А вдруг приспичит тебе?

– Самоконтроль. У нас в России нет этой привычки немедленно удовлетворять свои желания. Доедай шоколад.

– Премного благодарна.

– Не за что. – Чарли поворачиваются ко мне с гнусной ухмылкой. – Просто тебя бесит, что мы развлеклись с твоей девушкой.

– Это все уже история, Чарли. А сейчас нам надо выполнить работу.

Голос мой спокоен, но внутренности сводит от страха. Я уже перестала даже думать о том, что вмешается Тихомиров, что процесс кто-нибудь остановит. Он уже запущен. И сейчас мне хочется только одного – сделать дело и побыстрее свалить.

Но, глядя наружу, я вижу, что задача будет не из легких. Число людей на площади растет прямо на глазах, они орут, теснятся, поют. Через час Красная площадь будет битком забита. То и дело над толпой, вычерчивая мокрую дугу, пролетает снежок, встречаемый радостным визгом и смехом. Издалека доносятся обрывки приветственных возгласов, хлопки петард и басовая пульсация последнего хита Димы Билана.

– Ты не знаешь, как мы будем отсюда выбираться? – спрашиваю я.

– Толя выведет.

– То есть как доехать до того дома, где мы останавливались, тебе известно?

– Да.

– Чарли, ну расскажи же. Какой план отхода?

– Толя все знает. В данный момент нам нужно, чтобы ты делала свою работу и отслеживала боковой ветер.

Я осторожно пододвигаюсь к правому из двух окошек без стекол, следя за тем, чтобы снизу не было видно ни меня саму, ни пар из моего рта, и осматриваю в трубу нашу линию огня. Патрон «Лапуа» полетит под снижающимся углом над крышей музея на высоте меньше полуметра от снежного покрова на ней, дальше – между двумя монументальными зданиями девятнадцатого века, пересечет две площади и декоративный сквер и найдет свою цель возле украшенного колоннами входа в Большой. В люпольдскую трубу я смотрю, как люди чуть не в полумиле от меня по очереди проходят через двери театра в вестибюль. Оптика настолько качественная, а вечерний воздух настолько морозен и чист, что я различаю выражения их лиц. Я даже могу прочесть афишу сегодняшнего спектакля. «Щелкунчик». Я отрываюсь от трубы, и все вновь становится миниатюрным, а Большой превращается в белый спичечный коробок вдалеке.

В четверть восьмого наш координатор вновь на связи.

– Цели – на маршруте, в десяти минутах от места. Эхо, Чарли, готовность номер один!

– Готовы.

Чарли заряжает винтовку – щелчок затвора почти не слышен – и устраивается, готовясь к стрельбе, а я на пару секунд перевожу трубу на покрытые снегом кусты в полукилометре от меня. Все неподвижно, ни единая веточка не шелохнется. У нас идеальные условия, полный штиль.

Я пытаюсь успокоить сердце. Вдох, считаю до четырех, выдох, считаю до четырех. Вдох… Не помогает. Сердце колотится о ребра, во рту пересохло, а от глазения в «Люпольд» уже шею ломит. Я сканирую район нанесения удара. Подход к театру уже очищен от публики. Левая и правая двери закрыты. У центральной двери ожидает делегация из трех мужчин и одной женщины.

– Уточнишь дистанцию до средней двери? – просят Чарли.

– Семьсот четырнадцать и девять десятых.

– Цели приближаются. Прибудут через две минуты.

Я чувствую, как Чарли подстраиваются к винтовке, приклад – к плечу, щека – к прикладу, глаз – к прицелу. Несмотря на наушники, мне слышно их медленное, хорошо контролируемое дыхание.

– Машина остановилась. Максимальная готовность.

Стечкин выбирается из машины первым и пару мгновений стоит рядом, пока выходит Лой. Когда они идут к театру и поднимаются по боковым ступеням, их не видно за телохранителями.

– Подожди до дверей, – говорю я Чарли. – Они остановятся для рукопожатий.

За колоннами группа передвигается быстро. Стечкин с его асимметричной ковбойской походкой и немыслимая блондинистая шевелюра Лоя то и дело мелькают в моем поле зрения. Подойдя к делегации у дверей, оба останавливаются. Профиль Стечкина виден отчетливо.

– Огонь! – негромко произношу я на удивление спокойным голосом, но Стечкин вдруг пропадает из виду. И тут мы слышим, как где-то под нами раздается частично заглушаемый нашими наушниками звук, похожий на петарду, и вслед за ним топот ног по лестнице. Я замираю, Чарли оборачиваются, и им в грудь врезается автоматная очередь. Сзади нас с оружием наготове стоят трое мужчин в полевой форме ФСБ. Из-за их спин появляется четвертая фигура, явно женская, в черной лыжной куртке и лыжной маске. Подойдя к Чарли, которые корчатся, задыхаясь, в расползающейся луже крови, она снимает маску и достает «макаров».

– Это тебе за Кристину, сука, – говорит она и выпускает единственную пулю прямо в переносицу Чарли. Потом переводит холодный взгляд от трупа на меня.

– Ева.

– Даша.

Эфэсбэшники помогают мне подняться. Меня так трясет, что я едва удерживаюсь на ногах, и, когда в переполненную людьми восьмигранную комнату входит Вадим Тихомиров, я просто стою, тупо на него уставившись.

– Мертва? – спрашивает Тихомиров Дашу, указывая на Чарли, и та кивает в ответ.

– Тогда мы в расчете, – говорит он ей.

– В расчете, – отвечает Даша, расстегивая куртку, убирая пистолет в кобуру и кидая мне бледную, натянутую улыбку. – Всем спасибо, и пока.

Тихомиров склоняет голову.

– Прощайте, госпожа Квариани.

Когда она уходит, у Тихомирова звонит телефон. Он сначала слушает, потом что-то невнятно бормочет и качает головой.

– А где Воронцова? – обращается он ко мне.

– Не знаю.

– Я считал, что мы вычислили, где будет вторая огневая точка. Там сейчас работает наша группа, но они никого не обнаружили.

Она жива, говорю я про себя. Она жива.

– Хорошая новость состоит в том, что Лой и Стечкин – в театре, целы-невредимы, – продолжает он.

– А как вы узнали, что именно они будут целями «Двенадцати»? – спрашиваю я.

– Это было очевидно. Я сразу понял, как только получил вашу записку. За которую, кстати, я очень вам благодарен. Вы проявили отвагу и ум, на большее я не мог и надеяться.

Он протягивает руку, и я – памятуя о навевающей грусть фигуре Чарли, лежащей в крови перед нами, – пожимаю ее.

– А сейчас, пока мои люди здесь все зачищают, я отвезу вас в безопасное место.

Я спускаюсь следом за ним по лестнице, проходя мимо бездыханного тела Толи. На первом этаже Тихомиров открывает мне дверь, но, нахмурившись, вновь закрывает ее.

– Давайте предположим – чисто теоретически, – что никакой второй точки не существует. Что вся эта идея с двумя снайперами с самого начала была лишь уловкой. Отвлекающим маневром, который скормили вам из-за подозрений, что вы можете оказаться подсадной уткой ФСБ. Что тогда?

Я пытаюсь собрать воедино свои рассыпающиеся от шока мысли.

– Тогда, наверное, два момента. Во-первых, ваше вмешательство доказало им их правоту – то есть я – информатор. А во-вторых…

– Продолжайте, Ева.

– Во-вторых…

Его голос становится жестче:

– Ну говорите же.

– Реальный удар сейчас произойдет где-то в другом месте, – шепотом произношу я.

– Вот именно. И такое место – только одно: там, где сейчас намеченные цели. В Большом театре.

Он берет меня за запястье, почти с силой ведет в темную арку, и через массивную, покрытую шипами дверь мы выходим на Красную площадь. Там не протолкнуться, и на нас тут же наваливаются слепящие огни, рев поп-музыки и едкий запах дыма от петард. Тихомиров тащит меня сквозь толпу, мимо дорожных заграждений к черному «Порше SUV» с эмблемой ФСБ. За рулем – помощник Дима.

– Театральная, – командует Тихомиров. – Быстрее.

Глава 12

Дима ведет машину очень агрессивно, сирена воет, но все равно дорога до Большого занимает минут десять. Входные двери закрыты, в роскошном фойе царит тишина, если не считать приглушенного полушепота работников театра, которые поначалу назойливо нас окружают, но, взглянув на удостоверение Тихомирова, почтительно расступаются. Тихомиров звонит по телефону, и через тридцать секунд по главной лестнице к нам поспешной походкой спускаются двое офицеров ФСБ в парадной форме и, отдав честь, заверяют, что все идет нормально, и что все полагающиеся меры безопасности соблюдены. Тихомирова, судя по его виду, их слова не убеждают, и он велит администраторам провести нас в зал.

Поднявшись по лестнице на один пролет, мы оказываемся в полукруглом коридоре с пронумерованными дверями.

– Здесь ложи бенуара, – объясняет администратор, открывая самую дальнюю дверь. – Эта ложа зарезервирована. Можете распоряжаться ею в течение всего спектакля.

Он вкрадчивой походкой курьера покидает ложу, а я оглядываюсь по сторонам. Ложа – крошечная, обитая алым. Над залом парит музыка Чайковского, на сцене – в самом разгаре рождественский бал с танцорами в викторианских костюмах. Это все настолько чарующе, что я на мгновение забываю, зачем я здесь.

Я вижу облегчение на лице Тихомирова. С противоположной стороны бенуара в ложе покрупнее и куда роскошнее, увешанной бархатистыми золотыми кисточками, сидят Стечкин и Лой. У Стечкина вид непроницаемый, а Лой, похоже, задремал.

– Ждите здесь, – шепчет Тихомиров.

Он возвращается через две минуты.

– Все в порядке. На входе в президентскую ложу дежурят два вооруженных офицера. Туда никому не проникнуть.

Я киваю. Я изнурена. С каким удовольствием я бы сейчас закрыла глаза и отдалась течению музыки, но в душе продолжаю гадать – как наверняка и Тихомиров: где может быть Оксана? Если мы с Чарли – лишь отвлекающий маневр, в чем же тогда состоял основной план?

Первый акт подходит к концу, занавес опускается, и в зале загорается свет. Напротив нас Стечкин встает и куда-то уводит Лоя.

– К президентской ложе примыкает частная гостиная, – говорит Тихомиров. – Там их никто не потревожит.

– Наверняка им есть о чем поболтать.

– Не то слово, – утомленно улыбается он, закатывая глаза.

Мы остаемся на своих местах. У Тихомирова одна из телефонных линий всегда свободна для связи с его офицерами, но им нечего ему доложить. Он притопывает ногой и, наконец, встает.

– Может, пройдемся?

– Конечно.

Мы выходим из ложи и начинаем пробираться по длинному узкому полукруглому коридору. Идем мы долго: здесь людно, причем некоторые из зрителей весьма немолоды. На полпути натыкаемся на администратора, который что-то говорит в телефон раздраженным тоном.

– Что-то случилось? – спрашивает Тихомиров.

– Ничего особенного. Зрительница заперлась в туалетной кабинке и вырубилась – скорее всего, пьяная.

– Где?

– Внизу, в женской уборной.

– Отведите нас туда. Быстрее.

Услужливый администратор ведет нас по лестнице в фойе, где его поджидает встревоженная женщина из персонала.

– Покажите, – говорит Тихомиров.

В уборной Тихомиров, особо не церемонясь, проталкивается сквозь очередь. По местной трансляции передают звонок и объявляют, что второй акт «Щелкунчика» начнется через пять минут. Мы добираемся до запертой кабинки, и Тихомиров, надавив широким плечом на дверь, выламывает задвижку. Внутри на полу в обмякшей позе сидит молодая женщина. С виду она не из бедных, у нее утонченные черты и модная стрижка, на лице – минимум косметики. Мы с администратором стоим позади Тихомирова, который подносит нос к ее рту и приподнимает ей веко. По трансляции объявляют, что осталось три минуты.

– Она не пьяна, и это не передоз. – Он обыскивает карманы. – Причем у нее ни сумки, ни денег, ни документов. Вы ее узнаете?

– Нет, – отвечаю я. – Впервые вижу. – И это чистая правда.

Но кое о чем я все же умолчала: черные джинсы, серый свитер и серо-черная камуфляжного цвета куртка «Монклер» на женщине – все это идентично одежде, в которой с утра ушла Оксана. Только бы дурнота и слабость, которые я сейчас испытываю, не отразились на моем лице!

Звонок оповещает, что осталась одна минута, и Тихомиров хмурится.

– Как вы тогда сказали?

– Когда?

– Десять минут назад. О Стечкине и Лое.

– Что у них… есть о чем поболтать?

– Именно. Именно! – Он вскакивает на ноги, игнорируя женщину на полу и администратора, и бежит к выходу, таща меня за собой. – Скорее, Ева! Бегом!

Мы пробиваемся сквозь толпу в золоченом фойе, взбегаем по лестнице мимо капельдинеров и продавщиц программок и влетаем в коридор с дверями в ложи. Сейчас он практически пуст, все зрители уже расселись по своим местам. В правом конце коридора у входа в президентскую гостиную и ложу стоят два объемистых офицера ФСБ. Завидев Тихомирова, они отдают ему честь.

– Никто не входил, товарищ генерал, – говорит один из них. – Ни единой души.

– Это неважно! – рявкает Тихомиров. – А кто-нибудь выходил?

– Только переводчица.

– Черт! Открывайте двери.

Мы вчетвером врываемся в гостиную. Она – ярко-алая, с шелковым потолком в форме шатра. На столе для напитков стоят открытые бутылки шампанского и виски, рядом со столом – три обитых шелком стула. Два стула пусты, на третьем сидит Валерий Стечкин. Он мертв, его шея неестественно вывернута вбок, а рот широко разинут – словно жуткая маска наигранного наслаждения. Тело американского президента установлено на четвереньки напротив российского коллеги. Шея у Лоя тоже свернута, а лицо трупа уткнулось в пах Стечкина. Несколько долгих секунд мы вчетвером смотрим, не веря глазам, на последнюю и самую великую работу художницы, некогда творившей под именем Вилланель.

– Найдите ее, – шепчет Тихомиров офицерам. – Схватите долбаную переводчицу.

Он закрывает дверь, оставляя за ней мертвых президентов, достает телефон и принимается раздавать приказы. Прибегают еще сотрудники ФСБ, и их отправляют прочесывать здание. Через несколько минут Тихомиров опускает телефон и переводит взгляд на меня.

– Ева, вам нужно уходить. Разыщите Диму. Он в машине где-то на улице. Дима отвезет вас в безопасное место. Идите сейчас же.

Я бреду, как во сне, как в ночном кошмаре. Коридор не кончится никогда, и я беззвучно ступаю по алой ковровой дорожке. Когда я выхожу в бельэтаж, оркестр играет «Вальс снежинок». У родителей была старая заезженная пластинка с «Щелкунчиком».

Но тут раздаются крики, и откуда-то со стороны партера в фойе врываются шестеро сотрудников ФСБ. Между ними, извиваясь и пинаясь, – женская фигура в черном костюме. Это Оксана, и она пытается оказывать яростное сопротивление. Она получает по голове прикладом винтовки, но не сдается – все лицо в крови, зубы оскалены, как у зверя. Ей удается, бешено извернувшись, выскользнуть из пиджака, за который держали ее двое офицеров, и рвануть к главному выходу. Выбежав на улицу, она несется вниз по ступеням к площади. Один из офицеров очень неторопливо выходит за дверь, поднимает винтовку, прицеливается и стреляет. Пули попадают Оксане в верхнюю часть спины, на белой рубашке проступают пятна крови, и она, на миг приподнявшись в воздух, обрушивается лицом вниз в мокрый снег. Из меня вылетает вопль, я хочу броситься к ней, но ноги отказываются меня нести, а чьи-то руки тянут меня назад, и все, что я вижу, – лишь темный, распускающийся цветок ее крови.

О том, что было дальше, мои воспоминания обрывочны. Помню, как вооруженные люди заталкивают меня в машину и быстро везут по городу. Помню, что когда мы приехали, на улице сильно похолодало. Как меня, подгоняя, ведут через двор, а потом – вверх по лестнице, до маленькой комнатки с железной койкой, и как меня оставляют там. Как я в итоге сдаюсь и признаюсь себе, что разбита вдребезги.

Дело не только в Оксане, хотя, конечно, дело всегда будет только в ней. А еще и в том, что я успела повидать и натворить сама. Я последовала за ней в tenevoy mir, не осознавая, что я там не смогу жить, что я, в отличие от нее, не смогу дышать его ядовитым воздухом. Я как сейчас помню свои ощущения, когда мы ехали с ней на вулканически сером «Дукати». Как я пристраивалась к ней на заднем сиденье, как крепко прижималась к ее спине, как мы мчались в ночь. Я никогда не встречала столь опасного, столь смертельно безрассудного человека, но она была единственной в мире, с кем я чувствовала себя в безопасности. А теперь ее нет, и от меня тоже ничего не осталось.

Моя любовь. Моя Вилланель.

Тут, в конце концов, я начинаю рыдать, и уже не могу остановиться.

Глава 13

Через час после рассвета Дима доставляет мне на подносе еду и кофе. Он молчит, его движения быстры и бесшумны. Я узнаю двор за окном, это – комплекс на Лубянке, штаб-квартира ФСБ. Дверь в мою комнату не заперта, за ней – коридор, там – уборная и ведущая вниз лестница, но дальше уборной я не иду. Весь день я лежу на кровати, свернувшись калачиком и глядя на крыши и падающий снег. Позднее приходит человек в гражданском, делает мне укол, и я забываюсь глубоким сном. На второй день появляется женщина-врач, просит меня раздеться и проводит медосмотр. Остаток дня я вновь в оцепенении лежу на кровати, и у меня нет сил ни о чем думать. Вечером – снова укол, и я мягко проваливаюсь в забытье.

На следующее утро Дима приносит завтрак и, скрестив на груди руки, стоит в дверях, пока я ем.

– Вас ждет долгая поездка, – говорит он. – В Пермь, это полторы тысячи километров отсюда. Вы будете ехать двое суток.

– Зачем? – спрашиваю я. – И почему Пермь?

– Вам необходимо уехать из Москвы. Здесь слишком опасно, да и там вы будете в надежных руках. И потом… – Он смотрит на меня с сочувствием. – Мы подумали, вы захотите посмотреть город, где выросла Воронцова.

Ничего подобного мне в голову не приходило, но я безучастно киваю. Если я должна куда-то уехать, то почему бы и не в Пермь? Дима уносит поднос и вскоре возвращается с чемоданом и зимним пальто. В чемодане – новые, но ничем не примечательные вещи, туалетные принадлежности и пластиковая папка с документами.

Через час я сижу на пассажирском месте гражданского полноприводного автомобиля – какая-то «Лада» – рядом с офицером в штатском. Алексей – так он представился – немногословен, но от него исходит жесткий, неторопливый профессионализм. Ведя «Ладу» по узеньким, покрытым слякотью улочкам к востоку от Лубянской площади, он говорит по громкой связи с женщиной по имени Вика – сообщает ей, что уезжает на четыре дня в командировку, и просит отвести Арчи к ветеринару, если хромота не пройдет.

Через двадцать минут мы выезжаем на трассу в восточном направлении. Щелкают дворники на лобовом стекле, мимо проплывают затушеванные снегопадом пейзажи в тоскливо-серых и морозно-белых тонах.

– Музыку? – предлагает Алексей, и я включаю радио, настроенное на канал с классикой. Играет скрипичный концерт – приторный романтизм, абсолютно не моя музыка, но я чувствую, как по щекам бегут слезы. Алексей предпочитает их не замечать. – Глазунов, – бормочет он, перекладывая пачку сигарет из кармана куртки в бардачок. – В исполнении Хейфеца.

Когда отзвучала эта часть концерта, я вытираю глаза и громко сморкаюсь в платок.

– Прошу прощения.

– Не стоит. – Он бросает на меня взгляд. – Я не знаю всех деталей, но генерал Тихомиров рассказал нам, что вы совершили подвиг. Подвиг для России.

Неужели? Что еще за херню он рассказал?

– Работать под прикрытием очень трудно, – продолжает он, ускоряясь, чтобы обогнать череду медленных машин. – Это большой стресс. Мы у вас в долгу.

– Спасибо, – отвечаю я, решив, что правильнее всего этим и ограничиться.

В тепле машины меня всегда клонит в сон. Через некоторое время я закрываю глаза, и мне снится Оксана, она возникает во влажном, жарком воздухе шанхайской улицы и, не мигая, глядит на меня змеиным взглядом. Я пытаюсь дотянуться до нее, но колючие капли муссонного дождя превращаются в пули, впечатывающиеся в нашу плоть. Мы падаем в Северное море, и там, в ледяном полумраке, видим подвешенных в толще воды Чарли, Антона, Крис в бархатном пальто и голого, с посеревшими губами Асмата Дзабрати – все они наблюдают, как подводные потоки разносят нас с Оксаной в разные стороны, – вот мы уже касаемся друг друга лишь кончиками пальцев, и Оксана исчезает за пределами видимости. Я пытаюсь позвать ее, но в мой рот тут же врывается морская вода, и я просыпаюсь.

Алексей говорит, что я проспала три с лишним часа. Остановившись на заправке, мы покупаем сэндвичи, кофе и шоколад «Милка». Потом Алексей заливает в бак бензин, достает из бардачка сигареты и вручает мне заряженный «глок».

– Только пять минут, не больше, ладно?

– Конечно. А мне что-то угрожает?

– Нет-нет. Но мне приказали не оставлять вас без защиты и оружия, пока не доедем до Перми.

– Хорошо.

Я прячу «глок» в карман и иду облегчиться в грязный промерзший туалет, размышляя – как тогда, в Дашиной квартире, – не пустить ли себе пулю в лоб. Вот какое будущее меня ждет. Переезжать с места на место, не имея дома, не зная покоя, не в состоянии забыть.

Потом мы еще шесть часов едем в колонне грузовиков и легковушек. По обе стороны трассы до горизонта – бесконечные равнины, занесенные снегом, и угрюмые леса под плотно затянутым тучами небом. Время от времени мы проезжаем мимо небольших населенных пунктов.

Алексей, похоже, склонен говорить о себе не больше моего. Поэтому мы просто слушаем музыку, которой он, как выяснилось, большой знаток. Начало каждой пьесы он сопровождает кратким комментарием. Его любимый композитор – говорит Алексей – это Рахманинов, который спас ему психику в первые дни и ночи после событий в театре на Дубровке, его первой полевой операции, где погибли сто тридцать заложников.

Алексей указывает на бардачок, и там, среди мятых сигаретных пачек и запасных обойм для «глока», я нахожу треснутую коробочку, а в ней – диск с рахманиновским Первым концертом. Пока мы слушаем эту музыку, Алексей поглядывает на меня, словно желая убедиться, что она оказывает должное воздействие. А ведь, пожалуй что, и оказывает – концерт, конечно, сложноват для моего восприятия, и мне трудно следить за его темами, но сам акт его прослушивания занимает меня, вытесняя все остальное. Нет, он не гасит мое горе, но он удостоверяет его, управляет им. Отводит ему свое место.

Вечер начинается рано и приносит с собой резкий ветер, который продувает снежные просторы и гонит игольчатые шлейфы, сверкающие в лучах наших фар. На ночь мы останавливаемся в Свечинском районе, в безликом городке. Наш хостел – одноэтажный пенобетонный дом, примыкающий к автозаправке на трассе. Комнатки в нем неказистые, но Алексей говорит, что зато в здешнем круглосуточном кафе можно весьма прилично поужинать. Я пытаюсь есть, но кусок в горло не лезет. Слезы стекают по носу и капают в тарелку.

Алексей откладывает вилку, передает мне бумажную салфетку и начинает рассказывать о своей личной жизни. Он разведен, а с Викой они познакомились год назад на дне рождения у товарища по службе. Вика работает в библиотеке МГУ. Она тоже в разводе, и у нее есть помешанный на футболе сын-подросток, который, по выражению Алексея, «слишком загулялся без присмотра». Они живут неподалеку от Лубянской площади, в доме, населенном только офицерами ФСБ и их семьями. Днем, когда никого нет дома, Арчи выгуливает соседка.

Я слушаю его вполуха, признательная за то, что мне не приходится говорить самой, а после ужина отправляюсь в свою комнату, ощущая в кармане пальто тяжесть «глока». В несессере с туалетными принадлежностями я обнаруживаю упаковку снотворного и принимаю одну таблетку. Потом залезаю в постель и лежу, слушая шум грузовиков на трассе. Засыпаю я, к счастью, очень быстро.

Мы выезжаем рано утром и едем еще девять часов. Небо сегодня чище, и сквозь пелену туч порой пробивается солнце, освещая морозные поля и посеребренные льдом озера. На подъездах к Пермскому краю ландшафт начинает меняться. Мы – в самой глубине России, и когда блеск снега тускнеет, реки и леса ненадолго заливает нежно-розовое свечение.

«Азов» – крошечная однозвездочная гостиница в центре Перми, в переулке рядом с улицей Пушкина. Мы подъезжаем к ней в начале одиннадцатого, Алексей провожает меня внутрь, топает у входа, стряхивая снег с ботинок, и о чем-то перешептывается с пожилым человеком за стойкой.

Он говорит мне, что мой номер оплачен и что со мной свяжутся в ближайшие дни. Из внутреннего кармана пальто он достает бумажник с пачкой банкнот и дебетовой картой Газпромбанка. Вся моя потерянность написана, должно быть, у меня на лице, поскольку Алексей быстро, по-солдатски меня обнимает, крепко пожимает мне руку и желает держаться. Потом возвращается в «Ладу», дает задний ход и, выехав на дорогу, уезжает.

В маленьком номере – темно-каштановый ковер и одно окно, выходящее на улицу. Сквозь задернутую тюлевую занавеску проникает неяркий рассеянный свет. Еще там есть диван-кровать с вязаным покрывалом, деревянный комод и миниатюрный холодильник, чей громкий стук заставляет меня выключить его через десять минут.

На подоконнике за занавеской я обнаруживаю колоду карт таро. Видимо, остались от предыдущего постояльца. Я не знаю их значений и как ими гадают, но несколько часов сижу на кровати, переворачивая карты одну за другой и разглядывая странные, таинственные образы. На загаданной мною карте – похожий на Оксану ангел. А моя карта – девятка мечей, которые пронзают меня во всех направлениях.

Эта комната вместе с заснеженными улицами вокруг гостиницы становятся моим миром. По утрам я встаю поздно, обедаю в кафе через дорогу, а потом гуляю, пока не стемнеет. В первый день я отправляюсь на прогулку по Комсомольскому проспекту. Меня радуют светлые и теплые универмаги, но мне грустно глядеть на семьи, укутанные в зимние пальто и шерстяные шарфы. Я чувствую, что перестала быть одной из них, и поэтому – чтобы не расстроиться еще больше – перехожу в менее людные места, в расположенный по соседству парк вдоль Камы.

В кафе «Сказка», которым заведует дружелюбная пара средних лет, – приглушенный свет и теплый, влажный воздух. Они приветствуют меня улыбкой и машут мне, а потом я спокойно сижу за чашкой чая. На пятое утро их дочь, которая помогает по выходным, наливая мне вторую чашку, предлагает вчерашнюю «Правду».

За все время в Перми я не брала в руки газет, и всякий раз спешу побыстрее пройти мимо магазинов и баров с включенным телевизором, где едва ли не круглосуточно транслируют фотографии убитых президентов. Я не готова узнавать подробности или читать о смерти Оксаны, хотя – бог свидетель – ни о чем ином я думать не могу. Тем не менее, тронутая любезным жестом, я беру газету, начинаю читать, и мне уже не оторваться.

В передовице (хотя этот выпуск – весь одна сплошная передовица) излагаются новые подробности «преступления века» из «правительственных источников». Убийство американского и российского президентов – говорится там – было спланировано транснациональной анархистской организацией, и российские спецслужбы в ходе двух ожесточенных перестрелок ликвидировали исполнителей. Рядом – фотографии мертвых убийц. Оксана Воронцова, главарь группы и руководитель операции, «одиозная киллерша, работавшая под именем Вилланель», лежит на спине в снегу у Большого театра в окружении спецназовцев из «Альфы», ее лицо и грудь – темные от крови. В правой руке отчетливо виден автоматический пистолет. На второй фотографии с подписью «Лариса Фарманьянц, второй киллер» – тело Чарли, изрешеченное автоматной очередью, лежит рядом со снайперской винтовкой у окна в Никольской башне Кремля, «куда она проникла нелегально».

На внутренней полосе помещена фотография ТАСС семилетней давности: медалисты на подиуме после соревнований по стрельбе на Универсиаде в Екатеринбурге. У бронзовой призерки Фарманьянц мечтательный вид, а золотая призерка Воронцова загадочно улыбается. Обе совсем молоденькие.

По данным официальных правительственных источников, убийство президентов почти удалось предотвратить благодаря некоей сотруднице британской разведки, которая, работая под прикрытием, помогала российским службам безопасности. Она сумела проникнуть в группу, но, к большому сожалению, не успела вовремя передать все детали готовящегося теракта своим кураторам из ФСБ, дабы воспрепятствовать планам убийц. Ее имя не разглашается, а теперешнее местонахождение неизвестно.

В статье подчеркивается, что ФСБ под руководством генерала Вадима Тихомирова продолжает давнюю невидимую войну с терроризмом и анархизмом. «С подобными людьми не может быть никаких компромиссов или переговоров, – сказал Тихомиров. – Нашей первоочередной задачей была и остается безопасность народа России». На фотографии рядом с текстом вид у него мудрый и жизнеутверждающий. Немного похож на Джорджа Клуни, только больше стали во взгляде.

На шестой день в полдвенадцатого утра, когда я, еще не одетая, сижу, скрестив ноги, на неубранной кровати и переворачиваю карты таро, раздается стук в дверь. Решив, что это – уборщица Ирма, запуганного вида девочка-подросток, которая опасливо снует по гостинице с допотопным пылесосом, – я кричу ей минуту подождать. Стук повторяется, и я тогда сгребаю карты, накидываю на себя вязаное покрывало и приоткрываю дверь на щелочку.

За дверью вместо Ирмы – владелец гостиницы, господин Грибин.

– К вам пришли, – сообщает он.

Я ополаскиваю лицо, одеваюсь и настороженно спускаюсь вниз. В лобби спиной ко мне, лицом к улице стоит женщина в темном пальто, ее волосы убраны под берет. Услышав мои шаги, она оборачивается. Ей около сорока, взгляд мягкий и усталый. Я ощущаю легкий запах табачного дыма.

– Доброе утро, – говорит она, протягивая руку. – Меня зовут Анна Леонова.

Я стою, уставившись на нее.

– Я была учителем французского у Оксаны, – говорит она, бросая взгляд на Грибина, который продолжает понуро топтаться поблизости.

Придя в себя, я тоже протягиваю руку.

– Да, я знаю, кто вы.

– Я подумала, может, мы могли бы сходить куда-нибудь и побеседовать?

– С удовольствием.

Мы идем в «Сказку» и заказываем чай. Я говорю Анне, что Оксана отзывалась о ней очень нежно, но с грустью.

– Я, пожалуй, не встречала учеников одареннее, – произносит Анна. – Французский буквально лился из нее. Она чувствовала язык инстинктивно. Но внутри она была искалечена. Ужасно искалечена. В итоге она совершила поступок настолько чудовищный, что мне пришлось ее прогнать.

– Она рассказывала.

Анна отводит взгляд, устремив глаза вдаль.

– Я была к ней очень привязана, даже более чем привязана, но не буду делать вид, будто тот поступок стал для меня неожиданностью… Как не стало неожиданностью и то, во что она превратилась.

– Анна, зачем я здесь? И откуда вы узнали, кто я?

Дочь хозяина кафе подает нам чай. Мой вопрос пропущен мимо ушей.

– Ева, вы никогда ее не боялись? Только честно.

Я поднимаю чашку, касаюсь губами обжигающего чая и снова ставлю на стол.

– Никогда. Я любила ее.

– Знали, на что она способна, и все равно любили?

– Да.

– Даже несмотря на то, что она никогда не сможет ответить вам взаимностью?

– Она тоже любила меня. По-своему. Я не ожидаю понимания ни от вас, ни от кого-либо другого, но это так.

Анна задумчиво смотрит на меня.

– Вы читали статью в «Правде» два дня назад?

– Читала. И я видела, как Оксана погибла. У нее в руках не было никакого пистолета. Она была безоружна, а они стреляли ей в спину. А не в грудь, как это изображено на снимке.

Анна пожимает плечами.

– Я вам верю. Фотографии лгут. Даже эти иллюзии – всего лишь иллюзии. – Она кладет руки на стол и сплетает пальцы. – Со мной связались. Рассказали вашу историю. Спросили, не соглашусь ли я помочь вам обустроить будущую жизнь.

– Кто связался?

– Мне очень жаль, но я не могу сказать. Это Россия.

– Да, я заметила. – Я снова пробую чай, но он все равно слишком горячий.

– Я понимаю, Ева, как вы сейчас расстроены, но все же можно вас попросить сделать для меня одну вещь?

Я изумленно смотрю на Анну. У нее мягкий спокойный взгляд.

– Пойдемте вечером со мной в театр Чайковского. Там сегодня опера «Манон Леско». Одна из моих любимых. Я уверена, вам тоже понравится.

– Я… Да, с удовольствием. Спасибо.

– Может, там и встретимся? В семь?

– Буду ждать с нетерпением.

Мы молча попиваем чай. Приближается обеденное время, и кафе постепенно начинает наполняться.

– Закажем что-нибудь? – спрашиваю я.

– Нет, мне уже пора. Но прежде чем уйти, я хочу вам дать кое-что. – Она вынимает из сумочки конверт и вручает мне. Внутри – маленький снимок: несколько девочек в школьной форме, среди которых – Оксана. На вид ей лет шестнадцать, фотограф поймал ее с открытым ртом – она стоит вполоборота и хохочет. В ней чувствуется что-то взъерошенное и диковатое, но все равно это – детская радость.

– О боже, – произношу я, чувствуя, как к глазам подступают слезы. – Этой фотографии цены нет.

– Да. Я точно помню, когда этот снимок сделан. Объявили, что весь класс успешно сдал экзамен, и что у девочки по имени Мариам Галашвили, которая тем утром поскользнулась на льду, перелом лодыжки.

– Зачем вы мне это рассказываете?

– И после моего рассказа ей по-прежнему нет цены?

Я убираю фотографию в конверт.

– Она мертва, Анна. И все это бесценно.

К вечеру начинает валить снег. Войдя с холода во внезапное тепло театрального фойе, я оказываюсь среди людей, восхищенных старинным великолепием вокруг. В ожидании Анны я отхожу в уголок, рядом – пара с двумя девочками, затейливо наряженными по такому случаю – с гигантскими капроновыми бантами в волосах.

Анна машет мне рукой. На ней черное платье, которому уже, наверное, не один десяток лет, а ее мышино-каштановые волосы заколоты в «ракушку». Она ведет меня наверх по лестнице, лавируя в толпе с профессиональной легкостью. Чайная комната роскошна – голубовато-зеленые стены и красно-коричневые бархатные шторы. Две люстры-близняшки излучают мягкий желтоватый свет. Мы выбираем угловой столик. Анна направляется к стойке, а когда возвращается, в руках у нее отнюдь не чашки с чаем, а два мартини с водкой.

– Это так щедро с вашей стороны, – говорю я ей. – Не знаю даже, зачем вам все эти хлопоты со мной?

– Может, мы не такие уж и разные. – Она улыбается над бокалом. – Мы обе – потерявшиеся.

Я иду следом за ней на балкон. Мартини приятно холодит кровь. Наши места – в последнем ряду.

– Места не очень дорогие, – шепчет Анна. – Но зато здесь лучшая акустика. В кассе меня давно знают. Я всегда беру эти места.

Свет тускнеет, поднимается занавес. Поют по-итальянски, и я даже не пытаюсь следить за сюжетом. На сцене – рединготы и плащи, сладострастные мужчины и падшие женщины. Меня омывает сентиментальная музыка, печаль несет меня на волнах водки и Пуччини.

В антракте Анна, извиняясь, говорит, что ей нужно позвонить, и я, оставшись одна, разглядываю зрительный зал, декорированный в алых и золотых тонах. Проходит минут двадцать, а ее все нет. Вокруг меня люди возвращаются на свои места, перешептываются, смотрят в программки. Тускнеет свет, и гул голосов спадает. Дирижера встречает взрыв аплодисментов, и – под дрожащий звук флейты – поднимается занавес. В темноте зала я краем глаза отмечаю краткий проблеск света – сзади открылась и закрылась дверь, – а потом вижу Анну, пробирающуюся на свое место.

Но это не Анна. Силуэт не тот.

– Pupsik.

Это она. Я лишаюсь дара речи.

– Ева, lyubimaya. – Она садится, притягивает меня к себе и прижимает мое лицо к своему плечу. Ее не может быть здесь, это все невозможно, но я слышу запах ее тела, ее волос, я чувствую силу ее рук и биение ее сердца под моей щекой. – Прости меня, моя любовь, – шепчет она. – Мне ужасно, ужасно жаль.

Я отстраняюсь, чтобы взглянуть на нее в слабом свете, долетающем со сцены. Она осунулась, и вид у нее усталый. Она в простой, повседневной одежде – свитер, джинсы и сапоги.

– Я думала, ты умерла.

– Знаю, pupsik.

Я начинаю плакать, она пару секунд озабоченно смотрит на меня, а потом достает из рукава салфетку и нерешительно протягивает ее мне. Этот жест настолько Оксанин, что теперь я уже точно знаю: это – она.

– Я же просила тебя мне верить, – говорит она.

Глава 14

С тех пор минул уже год. Мир сегодня сильно изменился. Тихомиров теперь президент России, а в Европе заправляет свежая когорта лидеров националистического толка, авангард нового миропорядка, и все они отмечены печатью «Двенадцати». Мы с Оксаной живем под другими именами в спальном районе на самой окраине Петербурга. У нас тихо, окна выходят в парк, он очень мил летом и прекрасен – с налетом меланхолии – зимой. Оксана учится в университете на лингвиста. Она на несколько лет старше прочих студентов, и я подозреваю, что ее находят странноватой (в тот единственный раз, когда я встречала ее после лекций, я заметила, что двое сокурсников откровенно ее боятся, но она клянется, что у нее есть друзья). Мои дни проходят в чтении, прогулках и работе на онлайновое агентство переводов. Я надеюсь, что на следующий год начну удаленно изучать психологию. Есть много вещей, в которых мне хочется разобраться.

Оглядываясь назад, я дивлюсь искусности и дальновидности Тихомирова, когда он разыгрывал свои карты. Я часто вспоминаю, как тогда, на шоссе в Шереметьево, он сказал мне о симулякре. Чего я долго не могла понять, – зачем Тихомирову – если он заранее знал все детали готовящегося убийства в Большом (а он наверняка знал) – понадобилось создавать некую видимость, используя меня для получения той же самой информации? Почему он – если ему было известно о роли Оксаны (а ему явно было известно – ведь требовалось спланировать ее постановочную смерть) – притворился, будто клюнул на отвлекающий маневр?

И лишь когда его выбрали в президенты, все встало на свои места. Он отнюдь не собирался предотвращать убийство своего предшественника, напротив – он обеспечил его успешную реализацию. Для того и выстроил всю эту сложную игру. Узнав о планах «Двенадцати», он (весьма вероятно, через того же Ричарда Эдвардса, чья способность к измене, похоже, пределов не имеет) заключил с ними сделку. Они получат свое образцово-показательное убийство, а Тихомиров – после хоть и безуспешной, но героической попытки сорвать их планы – заменит Стечкина на посту президента. Чтобы Тихомирову после неизбежного служебного расследования простили неудачу, ему требовалось продемонстрировать, что в его распоряжении имелся лишь минимум информации. То есть мне отводилась роль не просто агента под прикрытием, но и ключевого свидетеля. Потому он и оставил Оксану в живых. Чтобы я молчала. А если спросят, придерживалась бы генеральной линии.

Могла ли я догадаться об этом раньше? Могла ли насторожиться и понять, что ни в одну профессиональную снайперскую группу никто и ни за что в жизни не включит меня – человека столь неопытного и неподходящего по складу характера? Вероятно, могла. Но я была совершенно зациклена на том, чтобы быть рядом с Оксаной, и очевидные вещи попросту прошли мимо. Впрочем, в итоге все оказалось к лучшему.

Многого я так и не знаю, и, вероятнее всего, не узнаю никогда. Как удалось «Двенадцати» найти нас с Оксаной в Петербурге? Может, выдала Даша? А если даже не она, то что за договоренности у нее были с Тихомировым? И в более широком смысле – кто вообще тут главный – Тихомиров или «Двенадцать»? Он – орудие в их руках, или же они – в его? Разумеется, фотографии гротескной «живой картины» из президентской гостиной Большого театра просочились в Интернет. Трудно придумать более эффектный способ заявить о могуществе и длине рук «Двенадцати» и предостеречь остальных мировых лидеров.

В качестве оплаты за тот вклад, который мы – сознательно или нет – внесли в приход президента к власти, а также за наше молчание и лояльность на наш с Оксаной общий счет ежемесячно поступает некоторая сумма. Она невелика, но ее вполне хватает на повседневные нужды. Деньги от агентства переводов я откладываю на путешествия. В сентябре мы летали в Париж. Остановились там в небольшой гостинице в Пятом округе, завтракали в крошечном дворике и ходили по магазинам в районе церкви Сен-Сюльпис, где Оксана заставляла меня примерять шмотки, которые нам не по карману. К тем местам, где она раньше жила, мы не приближались на пушечный выстрел.

Даша Квариани процветает. Мы как-то раз столкнулись с ней в районе университета, на Садовой, где у Даши свой ночной клуб. Потом мы однажды ходили в этот клуб. Даша угостила нас ужином в ВИП-зале, но разговор не клеился, и Оксана была раздражена. Возможно, на нас просто слишком сильно давил груз взаимных тайн.

Сейчас снова зима, и в парке за нашими окнами – голые деревья и замерзшие фонтаны. Я читаю, а Оксана рядом доделывает на лэптопе домашнее задание. Она – весьма амбициозный студент, и уверена, что сдаст эту работу на отлично. Мы уже примерно час не произносили ни слова, да нам это и не надо. Когда Оксана закончит писать, она потянется и возьмет меня за руку.

Мы много обсуждали тот вечер в Большом. Не столько события в алой гостиной, сколько произошедшее после. Пусть даже без представления у театра было не обойтись – считает Оксана, – но получилось ужасно. Холостые патроны, пакет с кровью под рубахой… Но главное – ее потряс мой вопль. В тот миг – вспоминает она – что-то внутри у нее перевернулось. «Я вдруг почувствовала то, что чувствуешь ты».

Прошлой ночью я проснулась под утро вся в слезах. В уверенности, что Оксана мертва, и что весь прошедший год был лишь сном. Она целую минуту прижимала меня к себе, нашептывала мое имя, убеждая меня, что она жива. Сама она избавлена от всех этих кошмаров, но видит, как они действуют на меня, и знает, что в такие минуты главное – довести до моего сознания, что она реальна, что она – рядом.

Сегодня утром мы ездили на метро до Невского. Там полно туристов, увлеченных шопингом. Мы пообедали в кафе «Зингер» на втором этаже Дома книги, а потом зашли в «Зару» через дорогу, где я примерила какие-то юбки и свитера, а Оксана купила себе худи. Когда мы вновь оказались на улице, небо уже тускнело, а в воздухе носились первые снежинки. Рука об руку мы дошли до набережной. Мы долго стояли там, но никто не обратил на нас никакого внимания. Просто две женщины у замерзшей Невы глядят вдаль в увядающем свете зимнего дня.

Примечания

1

Штаб-квартиры МИ-5 и МИ-6 находятся соответственно на северном и южном берегах Темзы.

Вернуться

2

Таинственная дама (фр.).

Вернуться

3

СИЗО, где сидела Вилланель и где Константин организовал инсценировку ее смерти в камере (прим. пер.).

Вернуться

4

Парижская пиццерия с веганским уклоном (прим. пер.).

Вернуться

5

В английском языке местоимение «они» используется, когда половая принадлежность человека неизвестна или когда сам человек не хочет, чтобы его относили к определенному полу (прим. пер.).

Вернуться

6

Небольшой город в графстве Оксфордшир (прим. пер.).

Вернуться

7

Автор, очевидно, намекает на Джеймса Бонда, которому Йен Флеминг дал имя «в честь» орнитолога, автора книги «Птицы Вест-Индии» (прим. пер.).

Вернуться

Content

Дженнингс Люк Убивая Еву: умри ради меня