Анатолий Чмыхало

СЕДЬМАЯ БЕДА АТАМАНА

Роман

Семь бед — один ответ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

1

Паровоз гукнул на всю тысячеверстную тайгу, и вслед за гудком, как бы догоняя его, залязгали буфера. Пассажирский состав на Ачинск был недалеко, сразу же за поворотом, где на широкой мари затаилась небольшая железнодорожная станция.

Иван понимал, что его, убежавшего из тюрьмы, искали повсюду, перекрыв все дороги окрест, поэтому не заходил в села, а пробирался мшистой тайгой, далеко от жилья, и теперь поджидал состав за станцией, спрятавшись на песчаном откосе в кустах еще нераспустившейся жимолости. Отсюда была видна узкая, как тюремный коридор, просека с голубыми полосками рельсов, с мутными красками вечернего неба за частоколом тайги.

По просеке тянул сквозняк. Время от времени Иван зябко подрагивал в своем потертом, вонявшем карболкой френче с большими накладными карманами. Шинель он с умыслом оставил в тюрьме на нарах, бежать с ней было немыслимо: не увернулся бы от пуль, а стреляли целым взводом из винтовок и пулемета.

Поджарый, среднего роста, Иван был подвижным, ловким. Он смело выходил в круг бороться с дюжими казаками и, на удивление всей станице, неизменно побеждал соперников точной подсечкой, кидая наземь через колено. И тогда яро клокотала, захлебываясь от восторга, охочая до зрелищ станица. Чтобы случаем не опозориться, с Иваном предпочитали не связываться — ну его! — а сам он, длинноносый, рыжий вьюн, безнаказанно задирал молодцов, упиваясь своей необузданной лихостью.

А уж и было похвал, когда, вернувшись целехоньким с фронта, он вместе с однополчанином Гришкой Носковым показывал на радостях настоящую казачью джигитовку. За станицу, за ее каменистый верхний край, выходивший на пригорок, к кладбищу и амбару, где на льду держали до похорон покойников, люди хлынули по улицам торопливыми толпами, и невозможно было пробиться к выбитому копытами кругу, по которому на сыромятных вожжах ходили, свирепо кося налитыми кровью глазами, лучшие в станице скакуны. Тогда на мухортом дончаке Автамона Пословина, гордом и злом, как зверь, Иван проделал такое, чего отродясь не видывали казаки и даже не могли себе взять в ум. В петроградском цирке, говорят, где собраны лучшие наездники со всего света, и то не всегда показывали этот номер: на полном галопе человек прыгал с коня и летел вкруговую, а потом, будто подброшенный стальной пружиной, взмывал в седло, чуть ухватив рукой смоляную конскую гриву. Даже старики, много видевшие на своем веку, которых, казалось бы, уже ничем нельзя удивить, и те невольно приседали и ахали от возбуждения:

— Хват, якорь его! Хват!

— Каналья!

— Ахфицером Ванюшке быть!

Сейчас Иван думал, что все-таки найдет свидетелей своего призыва в армию Колчака — не добровольно пошел он туда. Тот же Гришка Носков подтвердит. И станет Иван свободным, как сокол. Надо только поскорее добраться до Озерной!

Поезд накатывался. По верхушкам черных елей резво прыгали красноватые зайчики от огней. Тонко, как натянутые струны, гудели рельсы.

Шелестя гравием, Иван выскочил на горб насыпи. Его обдало густым паром. Мимо с пугающей быстротой пробежал один вагон, а за ним тут же другой. Медлить было нельзя — Иван чуть отпрянул, затем встрепенулся, подобрался жилистым телом и одним сильным рывком взлетел на подножку.

В спертой духоте пассажирского вагона он сразу обмяк и стал согреваться. Через узлы и мешки, через копошащихся и спящих на полу людей Иван прошел к нижней боковой полке, на которой при тусклом свете фонаря резались в карты вороватые, одетые по-городскому парни. В их компании был лупоглазый плюгавый мужчина в кавказской шляпе, он звонко пощелкивал языком, снимая банк за банком.

«Везет человеку», — откровенно позавидовал Иван. Он сам был азартным игроком, чаще выигрывал, чем проигрывал, но сейчас у него за душой не было ни копейки, а ставки были миллионными, да и не о картах думал он — нестерпимо хотелось есть, уже который день во рту не было крошки хлеба.

Быстро перетасовав колоду, картежники начали по новой. Наметанный глаз Ивана приметил, что кавказец ловко передернул бубновую даму, а перед этим ему подмигнул жуликоватый парень, сидевший на полке напротив. Игра шла явно не по правилам, но Соловьев, сдвинув от неудовольствия рыжие брови, все-таки не решился вмешаться в нее: не ему теперь затевать скандал.

Поезд спотыкался у семафоров и останавливался на больших и малых станциях, и тогда люди, как по команде, вихрем срывались с мест и, обгоняя друг друга, бежали за кипятком. Но кипятка не было, пассажиры с досады ругались, гремя пустыми чайниками и котелками, принимались жевать всухомятку.

Соловьеву посчастливилось занять краешек нижней полки напротив хилого старика, который то и дело выдавливал в пузатом мешке и отправлял себе в запавший рот маленькие, с пятак, каральки. Они смачно похрустывали на зубах, и от этого частого хруста Ивану было невмоготу. Попросить бы хоть одну каральку! Но этот удавится за черствый сухарь, а дома, поди, потайные ямы с отборной пшеницей.

От нестерпимого голода противно кружилась голова, в глазах навязчиво мелькали зеленые и синие мотыльки. Иван отвернулся к окну, стараясь не думать о еде, но думы эти приходили сами собою и не было с ними уже никакого сладу.

Старик наконец наелся, аккуратно, по-хозяйски, завязал мешок и, распустив веревочную опояску, щекою прильнул к перегородке. Немного погодя он вытянул ноги и захрапел, завсхлипывал во сне.

А колеса вольно летели, выстукивая свое. В соседнем отделении нещадно зачадили самокрутками, и облачко горького дыма, растекаясь, потянулось по коридору. Что-то чирикнул, взбираясь на багажную полку, довольный выигрышем кавказец.

«А мешок можно вытащить», — подумал Иван.

Тошнота вдруг подкатила к горлу. На какое-то время Ивана сморило, обдало угаром и кинуло в бездонную пропасть забытья. А едва он пришел в себя, разомлевшие, квелые руки его враз налились силой и неотвратимо потянулись к похрапывавшему старику.

В последнюю секунду Ивана остановил сдержанный кашель. И когда он, застигнутый врасплох, пугливо метнулся взглядом в угол, то увидел большие навыкате глаза. И внутренне собрался: этот сторожкий взгляд обеспокоил его.

Резким движением рук он тронул ребро полки, намереваясь встать и уйти, в это время из угла донеслось негромко, но внятно:

— Сидите.

— Чо? — растерянно и в то же время со сдержанной враждебностью проговорил Иван.

— Вот, — она принялась рыться в своем кожаном бауле и извлекать из него и раскладывать у себя на коленях какие-то цветные сверточки, банки, хлеб.

— Кто вы? — давясь слюной, спросил он.

— Ешьте.

Женщина усмехнулась краем рта, большого и влажного, и, подавая Ивану еду, подвинулась лицом к свету. Она выглядела молодо, у нее было нерусское бронзовое лицо и нос с небольшой горбинкой. Иван мог бы поклясться, что никогда прежде ее не встречал, но отчего она оказалась такой подозрительно доброй к нему? Что ей понадобилось от Ивана? Ведь не будет же человек просто так, безо всякой корысти принимать участие в другом, совсем чужом ему человеке. Ведь он же не набивался ей в знакомые и не просил у нее никакой помощи.

Иван, как бы извиняясь за волчий аппетит, смущенно покачивал тяжелой головой. Но в коротком и остром его взгляде она явственно почувствовала крайнюю настороженность и опять разоружающе усмехнулась:

— Отвратительно с продуктами. Это мне привезли из деревни.

— В деревне тож не рай, — заметил он.

— Люди все едут.

— Значит, надо. Кто бы поехал без нужды…

Разговора не получалось. Они натянуто помолчали, с жадностью разглядывая друг друга. Женщина подала Ивану еще кусок сала, он принял его уже без стеснения, как должное. Она улыбчиво кивнула вдруг на спящего старика:

— Счастливый. Долго жить будет.

Иван понял ее намек, но не сказал ни слова. Тогда она сразу посерьезнела и с неожиданным участием спросила:

— Вы до Ачинска?

Соловьев промычал что-то неопределенное, чувствуя, как, вопреки здравому смыслу, проникается к ней доверием. Конечно же, она случайная попутчица — Иван мог сесть в любой вагон, — просто она жалеет его, ей хочется помочь ему. Бывает ведь так.

— Ах, вон оно что! Вам дальше, — раздумчиво продолжала она. — Если уж задержитесь в Ачинске, милости прошу, я смогу устроить вас на квартиру.

«В тюрьму», — мелькнуло в сознании Ивана, но он решительно отбросил эту мысль. Оголодал, выхудал, вот и определила, что больной, а кто из женщин не посочувствует захворавшему в пути человеку!

— Есть у меня знакомые. Пустят, — она подняла ресницы. — Впрочем, как хотите.

И все-таки Иван чувствовал себя тягостно и суетился, сам замечая это. Ощущение опасности не проходило. Однако, беда, подумал он, теперь всегда ходит с ним рядом, глядит на него из каждого угла, из каждой щели, к этому надо привыкать. «А может, сойти с поезда пораньше, на какой-нибудь маленькой станции?»

В Ачинск приехали воробьиным утром. Подсвеченная низким небом привокзальная площадь враз заполнилась разношерстными, говорливыми толпами. Мешочники, перегоняя друг друга, ударили в узкие улочки и рассыпались, как горох, по дворам, по крестьянским подводам, ожидавшим их у коновязей.

За чьей-то громоздкой, обтянутой овчиной спиной Иван выскользнул из вагона, стараясь не терять из виду знакомую. А ладная, осанистая фигура женщины уже маячила далеко в толпе. Женщина словно позабыла о нем: не оглянулась, не осмотрелась ни разу.

Самый короткий путь со станции в город лежал через островок сосняка, прошитый насквозь строчками извилистых тропинок. Женщина, помахивая баулом, уверенно вошла в лесок и сразу же потерялась за его красноствольем. Иван невольно заторопился, огибая лужи, и вскоре догнал ее. Услышав за спиною легкие, скользящие шаги, она выжидательно остановилась.

— Ах, это вы, — обрадовалась она. — Давайте знакомиться, — переведя дыхание, церемонно подала ему маленькую смуглую руку. — Сима.

— Иван.

— Вот и хорошо. А память у меня верная. Ведь мы с вами знаем друг друга. Да, уже больше года.

Он удивленно поглядел на нее:

— Смеетесь, милая дамочка.

— Не смеюсь, — с некоторой игривостью в голосе сказала она. — Это было еще при Колчаке. Он только что дорвался до власти. Вы где служили?

Знобкое чувство страха снова сжало его сердце. Это, в сущности, походило на допрос. Женщина оказалась в поезде не случайно, она ездит и выуживает таких, как Иван. Она что-то знает о нем, может, даже все, что было в его тюремном деле и даже чего не было там.

— Не бойтесь. И не зовите меня дамочкой. Я ваш искренний друг, слышите!

— Чудно, право… — Иван натянуто улыбнулся.

— Да вы вольны идти куда угодно. Как встретились, так и разойдемся.

— Я не боюсь! — решительно сказал он, продолжая путь.

— Тем более.

— Ну и чо?

— Вы служили в Красноярске, ведь так? — она быстро заглянула ему в глаза. — Не перечьте, я же сама видела.

— Чо видели?

Он остановился, а Сима по-дружески взяла его под руку и потянула вперед, на пригорок, где уже кончались сосны. Немного помолчав, она продолжила низким полушепотом:

— Давайте в таком случае зайдем с другого конца. Я ненавижу их, ненавижу, они меня осудили, и если бы не мой отец, принципиальный большевик, сестра тоже… За что осудили? Как белую шпионку. А и вины-то моей было — что жизни радовалась, с офицерами гуляла, вот и посадили в тюрьму.

— Я вас не знаю.

— Допустим. Но я знаю вас. Тогда в городе шли повальные аресты. На Благовещенской взяли сестру. Вы ж арестовали ее, вы!

— Не был я на Благовещенской, — холодно произнес он.

— В общем, поймите — мы союзники.

В кургузом тупичке за базаром, еще безлюдном в эту раннюю пору, они вошли во двор, потонувший в навозной жиже. Их приветливо встретил одноногий мужчина, провел в избу с низким потолком. В избе пахло луком и вареной картошкой.

— Отдыхайте. К вечеру что-нибудь принесу, — сказала Сима.

Едва за нею хлопнула дверь, Иван стащил с себя набрякшие влагой яловые сапоги и бросился на топчан.

2

Это случилось в феврале тысяча девятьсот двадцатого, два с небольшим месяца назад. На лесной заимке Теплая речка Иван жил с отцом, который у Мраморной горы выжигал известь. Места были диковатые, необыкновенно красивые и зимою, и летом, кругом лиственничные да еловые пади с богатой охотой на лосей и маралов да на всякую птицу, а руку протяни — тут тебе и рыбалка, в сумеречи речных ям неподвижно чернеют на дне тяжелые таймени, трепещут, рассыпая брызги на перекатах, быстрые хариусы и ленки.

Иван помогал отцу, тем и кормился, а мечтал о большем: хотел завести себе пару добрых рабочих коней и заняться прибыльным делом — возить грузы на золотые прииски по Черному и Белому Июсам.

Настя тоже не сидела на заимке сложа руки. Она была расторопная, на редкость трудолюбивая, безропотная, готовая к любым испытаниям, наполовину русская, наполовину хакаска. Еще при первом муже, погибшем в начале мировой войны, выучилась Настя редкому в селах ремеслу модистки и тем зарабатывала себе на жизнь, когда Иван служил в Енисейском казачьем полку в Красноярске.

Все было вроде бы ладно, все шло к лучшему, живи себе не тужи, да в один из дней нагрянула на Теплую речку милиция: двое в новенькой военной форме с красными бантами и наганами, третий — с бантом и винтовкой, а штык у винтовки был русский, со ржавыми пятнышками на острие. Иван в ту пору колол дрова на каменистой площадке у дороги. Приезжие соскочили с розвальней и обступили его, сторожко поглядывая, как он управляется топором с кряжистыми чурбаками. Потом один из милиционеров, знакомый Ивану парень из волостного села Дума, миролюбиво сказал:

— Поехали, паря.

Чуял Иван, не пиво варить и не на гулянку повезут его под усиленным конвоем — сердце враз защемило от предчувствия беды. Да что поделаешь — не убежишь, когда застигли вот так, врасплох. Иван не спеша надел на шею шерстяной шарф крупной домашней вязки — Настино рукоделье — и срывающимися пальцами застегнул на крючок тугой ворот шинели:

— Поедем, раз надо.

А тревожная мысль напряженно билась в мозгу: за что его? Что могло случиться? Правда, в то время аресты были не в диковинку, в домзаки и сельские каталажки сажали многих. Кого тут же списывали в расход, иные пропадали без вести, но случалось, что и выпускали, когда людей арестовывали по ошибке, безвинно, по чьему-то наговору. Вот и с Иваном должны бы теперь разобраться, проступка на нем вроде бы никакого не было.

Ехали в Думу на заледенелых крестьянских розвальнях. Едва тронулись с места, старший из милиционеров деловито переложил наган из кобуры за пазуху:

— Ежли взял себе в соображенье, так оставь.

Иван усмехнулся. Это явно не понравилось всем троим: суровые взгляды их разом сошлись на его чуть побледневшем лице. Старший повторил предупреждение и огрел хворостиной по крупу сильного, запотевшего на боках жеребца. Конь рванул так, словно собирался выскочить из оглобель, из-под копыт ошметьями брызнул спрессованный снег.

И тогда Иван услышал за спиной надрывный крик, перешедший в причитания. Это, сраженная происшедшим, плакала Настя. Иван не оглянулся и даже не повел ухом, но сколько раз потом, уже будучи в тюрьме, он мысленно видел набрякшие слезами длинные черные Настины глаза! Может, и бежал-то из заключения он ради них, чтоб утешить эту близкую, верную ему женщину.

Бежать-то бежал, да не знал, куда теперь податься. На Теплую речку? Так там его ждут уже, снова схватят — и в Красноярск. Если бы определиться в Ачинске, но человек — не иголка, разве скроешься среди чужих! Вот и выходит, что как ни крути, а остается для тебя, Иван, одна нехоженая тайга, глухомань вековечная, где медведи да пухлые непролазные снега. А надежда у тебя лишь на то, что когда-нибудь сменится власть.

Провальный сон освежил Ивана, думалось неторопко, обстоятельно. И именно теперь понял он со всей ужасающей ясностью, что боится не столько нового ареста и суда — хрен с ними! — сколько чужой ему черной тайги и лютого одиночества. Он же обыкновенный человек, а не какой-то хищный зверь. Мать родила его добрым.

За беленой перегородкой временами постукивала о пол деревянная нога хозяина. Кто он такой? Ради чего приютил незнакомого ему Ивана? На эти и другие вопросы, то и дело возникавшие в его сознании, Иван не мог дать ответ. Разве что придет Сима и как-то объяснит Ивану все это.

Затем Соловьев, попросив у хозяина бритву, сел перед зеркальцем и увидел в упор чужое, белое как полотно лицо. На впалых щеках и на подбородке топорщилась густая рыжая щетина, посинели и растрескались сухие губы, а в глазах затаилась настороженность, как у почуявшей кошку мыши.

Хозяин подтянул сыромятный ремень деревяшки, опустил пониже штанину и сел на лавку напротив. Некоторое время он молча наблюдал, как Иван густо намыливал щеки и правил бритву на ладони, затем вкрадчиво проговорил:

— Ищут, подлюги.

В руке у Ивана застыл помазок.

— Кого ищут?

— Знамо кого. Может, тебя, — понизив грубоватый голос, испытующе сощурился хозяин.

Иван невольно отвел взгляд. Мужик был, видать, тертый, знал, кого и зачем прятать. От этой мысли стало спокойнее. Соловьев добрился и дружелюбно сказал все еще наблюдавшему за ним хозяину:

— Не задержусь.

— Уж и дела, — недоверчиво протянул тот, затем простучал деревяшкой к порогу и тут же вернулся к столу. — С ума спятил люд православный. Жалятся, как осы. А бог спросит со всех. Куда ты скроешься от божьего суда?

Хозяин говорил с густым присвистом в груди. Казалось, его распирает ненависть ко всему на свете и он не в силах совладать с нею. Он еще не разобрался в Иване и, наверное, жалел, что нервы сдали, не сдержался — бросил угрюмо, с досадой:

— Иди за ради Христа.

— Не задержусь, — повторил Иван.

Сима пришла к вечеру, пахнула холодком, свежая, похорошевшая, с аккуратно пришпиленными на затылке прямыми волосами. От ее коричневой кашемировой юбки и коричневой же, из гипюра, кофты тонко веяло ландышами. Иван с удовольствием потянул ноздрями необыкновенно волнующий запах раннего лета.

— Не узнаете? — хохотнула она.

— Почему ж?

В свою очередь Сима оглядела чисто выбритые щеки Ивана, открытый, с залысинами лоб:

— Таким я помню вас по Красноярску.

Он качнул головой:

— У меня были усы.

— Верно, — расправляя крылья смоляных бровей, согласилась она. — О, как я ненавидела вас!

Это она говорила не столько для Ивана и не для себя, а скорее для пришедшего с ней человека. Полный, стриженный под нулевку, с густой проседью на висках и глубоким — от уха к подбородку — шрамом, незнакомец стоял за спиною у Симы и медленно пожевывал верхнюю губу. Он был в парусиновой толстовке с помятым воротником, а когда Сима пригласила его сесть, Иван разглядел на нем темно-серые брюки-дудочки и грубые штиблеты. Незнакомец сосредоточенно молчал, пока девушку занимали воспоминания, а когда она, наконец, умолкла, наморщил бескрылый нос:

— Все переменчиво на земле.

Иван скосил глаза на отошедшую в сторонку Симу. Он ждал ее совета или помощи, не зная, как вести себя с незнакомцем.

— Я вас не представила, — увидев недоумение Ивана, спохватилась девушка. — Это Макаров, бывший офицер, поручик.

— Почему — бывший? — дернул шрамом Макаров. — Я настоящий.

Эти слова должны были убедить Ивана в том, что не все потеряно, убедить в твердой решимости поручика не покладая рук драться до конца, но желаемого эффекта, увы, не получилось: его голос прозвучал устало, с нотками явного равнодушия и даже обреченности. Чувствовалось, что все Макарову давным-давно осточертело, что он ищет сейчас если не тихой заводи на весь остаток жизни, то наверняка передышки, чтобы хоть немного оглядеться и прийти в себя.

— Вы, знаете, ничего себе. Удрать от большевиков, прямо из тюрьмы… — Макаров круто повернул разговор.

— Да не было такого! — Соловьев поморщился, как от зубной боли, и отвернулся.

— Все было, милостивый государь, — после некоторой паузы сказал Макаров.

Лгать уже не имело смысла, и Иван откровенно поведал поручику и Симе всю историю своего ареста и скорого суда. Когда же он все рассказал, Макаров не удовлетворился этим, уточнил:

— Но ведь Колчаку вы служили?

— Верой и правдой, — настойчиво подтвердила Сима.

— Служил, да только не добровольно!

— Не все ли равно, — сказал Макаров, пальцами растирая взбугрившийся шрам.

— Я докажу!

— Итог, согласитесь, плачевен. Извините, он не в вашу пользу. И что же вы намереваетесь делать? Как жить? — поджал губы поручик.

— Как придется.

— Вы будете существовать в одиночку, и это очень мило с вашей стороны.

— Может быть, — уклончиво ответил Иван, играя желваками.

— А если попытать счастья вдвоем? Простите, ваш чин?

— Старший урядник.

— Значит, казак. Послушайте-ка вы меня, господин старший урядник, — Макаров запрокинул четырехугольную голову и свинцово блеснул жгучими глазами. — Никто нам теперь не поможет. У нас нет войска. Наша армия под натиском превосходящих сил ушла в китайские земли, в Монголию. Через Иркутск туда не пробиться, — чертя пальцами по столу, продолжал он. — Ну так как прикажете жить?

Это хотел бы знать и Соловьев. Сейчас он, правда, несколько приободрился: вдвоем, разумеется, повеселее будет в тайге.

Если к тому же достать оружие, то можно затаиться не на один месяц и даже не на один год.

— Можно уйти в Монголию через Минусинский уезд и Урянхай, — присоветовала Сима.

Макаров подхватил мысль, высказанную Симой, он нервно забегал по комнате:

— Вот именно! Иного пути нет!

Иван с грустью вздохнул. Что ответить офицеру? У них разные думы о жизни и разные судьбы. Макарову все равно, куда идти, где обосноваться — он и здесь не на своей земле. Что же до Соловьева, то ему эти места дороже всего на свете. Куда и зачем он пойдет от них? Если уж суждено умереть, то чтобы здесь, где покоятся в могилах его деды и прадеды. А может, власти забудут о нем и на веки вечные оставят в покое?

— Документы у вас в порядке, Алексей Кузьмич, — вполголоса заметила Сима. — Хуже вот с ним, — она кивнула на Ивана.

Соловьев задвигал рыжими бровями — обиделся. Ему не нужно никакой помощи, он сам устроит свои дела. А этот пусть катится ко всем чертям! Мало от него проку!

— Но он здешний, — Сима снова с надеждой кивнула на Соловьева. — Здесь вырос, все знает, а это намного облегчит задачу.

Сима говорила по-ученому, грамотно, слова у нее были гладкие и плотно пригонялись друг к дружке. Но эта ее речь, безукоризненная, обращенная к одному Макарову, еще более возносила и отдаляла от Ивана новых его знакомых, ему поближе был, скажем, хозяин квартиры, в меру простой, доступный и в меру хитрый, но только не заносящийся перед Иваном, как они. Тому бы Соловьев, пожалуй, поверил скорее.

— В Монголию навострились? — вдруг с проснувшимся в душе злорадством произнес Иван. — Ждали там нас!

Как ни странно, но этот его выпад понравился Симе. Она внезапно развеселилась, задорно усмехнулась широко распахнутыми глазами и принялась по-ребячьи хлопать в ладоши:

— Браво! Вы мне нравитесь, урядник!

— Чего ворошить минулое. Нету казачьего войска — значит, нету и урядника, — сказал он, разглядывая свои обкусанные ногти. — Все пошло к хренам!

Макарова, казалось, нисколько не задело неуместное замечание Соловьева. Вроде бы не заметив его, поручик продолжал развивать давно овладевшую им спасительную мысль о Монголии:

— По слухам, там оренбуржцы генерала Бакича. Формирования забайкальского атамана Семенова. Они никогда не смирятся с потерей Сибири. Они повсюду собирают людей, верных святому делу.

— В Монголию не пойду! — упрямо отрезал Иван.

— Вы вполне самостоятельный, вполне разумный человек, вам и решать, — Макаров нервно прошелся в кутний угол.

— Я обмозговал все.

— Хорошо, хорошо, — мягко заговорил Макаров, поднимая руку. — Но, надеюсь, меня вы отправите.

— В Монголию? Нет, я не знаю дороги.

— Странно. Местный и вдруг не знаете, — удивилась Сима.

— Вот и не знаю.

— Монголия не курорт. Я еду с честными патриотическими намерениями. Для борьбы с большевиками! Вам ясно?

— Бейтесь с ними тут!

— Смешной вы, однако, — подергал шрамом Макаров.

План, ради которого офицер и пришел на встречу с беглым арестантом, рискуя собственной свободой, рушился. Вопреки здравому смыслу, Соловьев зауросил, разговор зашел в тупик. Нужно было попытаться предпринять что-то иное. И первой опять же нашлась Сима:

— Не хотите и не надо. Но порекомендовать проводника вы можете?

— Никто не поведет задаром.

Макаров рванулся к Ивану и нечаянно зацепил ногою тяжелую скамью. На лице отразилось страдание, когда он двумя руками принялся растирать ушибленное колено. Превозмогая боль, поручик заговорил с обидой:

— Вы что, батенька мой? Разве я могу… У меня есть часы Буре, перстень.

Иван молчал, сосредоточенно глядя в пространство мимо широкого плеча поручика. Нет, у него не было на примете человека, знающего тропу в Монголию. Кроме того, Ивану нужно думать и о себе, где и как теперь жить. Может, держаться поближе к дому или уйти в тайгу, чтобы поселиться в одной из охотничьих избушек? В любом случае судьба беглого арестанта незавидна.

— Подумайте, — не отступалась Сима, внимательно поглядывая то на одного, то на другого.

И уже когда Макаров собрался уходить, Соловьев вдруг встрепенулся и наморщил лоб. Вспомнил хакаса Мурташку, знаменитого соболятника, всем известного в неоглядной Прииюсской тайге. Мурташка однажды уже ходил в Монголию. Он такой, что ему можно смело довериться во всем: сам умрет, а товарища не выдаст.

— Кто? — обрадовался Макаров.

Неподалеку от родной станицы Ивана хозяйствовал потомственный золотопромышленник Константин Иванович Иваницкий. Много богатых рудников было у него, бесчисленные старатели мыли ему золото, а сам он, общительный, любознательный, по заграницам ездил. И лишь потом, вдоволь наскучавшись по тайге, приезжал сюда поохотиться да поразвлечься. Тогда оживал его деревянный, украшенный невиданной резьбой по карнизу и окнам дворец в Чебаках, веселье лилось через край.

Добр и широк душою был столичный богатей Иваницкий, водил дружбу и с простым людом, каждого держал на примете и награждал по заслугам. Но больше всех любил охотника Муртаха. С пятнадцатилетнего возраста ходил в тайгу след в след за верным хакасом Муртахом, ели из одной деревянной миски, спали в одном корьевом шалаше. Избушку построили себе у горы Азырхая, многокомнатную, просторную, маральи панты там варили. Жена Иваницкого Таисья тоже дорожила Мурташкой: от многих бед отвел он рискового хозяина.

— Что дальше? — Сима нетерпеливо наклонилась к Ивану.

— Ничо. Иваницкий рванул в Китай, а Мурташка как жил, так и живет в Чебаках.

— Монголия. Только Монголия, — воодушевляясь, как заклинание, произнес Макаров.

Он свел на груди сильные руки и грузным шагом отошел к окну.

Договорились: Соловьев едет в родные места пока что один. При первой же возможности посещает Чебаки и условливается с Мурташкой о скорейшей переброске Макарова через границу. Если переговоры пройдут нормально, Иван немедленно сообщит об этом Симе письмом до востребования, из которого лишь она одна поймет, что к чему. Макаров будет ждать две недели — оставаться дольше на нелегальном положении в Ачинске опасно.

Прощаясь, поручик спросил у Соловьева:

— Оружие есть?

— Откуда?

— Сима занесет. Поспешайте и знайте, что надеюсь и жду. Может быть, это последний шанс, — разбитым голосом заключил Макаров.

Глава вторая

1

Комбат Дмитрий Горохов, тонкошеий и стройный, в красноармейской гимнастерке с алыми клапанами на груди, шел по Набережной улице с верхнего края на нижний. Время от времени он задерживался то у одних ворот, то у других. Бойцы его отряда квартировали по всей станице.

Был обычный июньский день. С утра в степи жестоко парило, ждали грозу, но ветер подхватил и утащил тучу за реку, ливень прошумел стороной, опустив длинные вожжи в островерхие лысые горы, что сиренево дымились сразу же за Белым Июсом. Теперь, когда зной отступил, оттуда явственнее потянуло прохладой свежей травы, хотя станица все еще млела на сером песчаном взлобке. Установившееся безмолвие нарушалось лишь редким блеянием овец на выгоне да тонким треском кузнечиков в придорожной траве. Да еще из-под высокого крутояра, нависшего козырьком над светлыми петлями Белого Июса, слышался нечастый плеск весел да сдержанный говор.

Вытирая широкой ладонью потное лицо, Дмитрий неотрывно разглядывал чистенькие домики главной станичной улицы. В крестовом доме с замысловатыми резными наличниками жил поп Захарий, у себя дома он и служил молебны, и была у батюшки красивая попадья, любила его до смерти, так и жила постоянно вздыхаючи, с огромными, вечно влюбленными глазами.

В центре станицы, напротив школы, находился сельсовет, и в том же доме квартировал его председатель Гаврила Овчинников, а по другому порядку далеко виднелся янтарный сруб строящегося дома первого станичного богатея Автамона Пословина, здесь на сложенных у забора бревнах по вечерам собирались парни и девки.

Сам Дмитрий стоял на квартире неподалеку от сельсовета. Он занимал крохотную комнатку с двумя квадратными окнами в палисадник и одним — во двор. В палисаднике, укрывая избу, росла раскидистая черемуха — единственная на всю станицу. Дмитрий распахивал окна настежь, и горький дурман заполнял его холостяцкое жилье.

Прошла неделя, как Горохов приехал в станицу Озерную, а он все не перестал удивляться здешним обычаям, а пуще того — отменному богатству казаков: бедняк здесь имел до десятка коней, по четыре-пять коров. Правда, по соседству с ним жила тетка Антонида, так у нее была всего одна коровенка, и ту, горемычную, не умела тетка обиходить: вовремя не кормила и не поила, ни разу не вынесла ей посыпанного отрубями и сдобренного вареной картошкой пойла. А все потому, что некогда было Антониде, с детства привыкла жить как придется, по чужим дворам. Вот и власть поменялась к лучшему, а тетка все батрачила, боясь, что не прокормится возле беззаботного, загульного мужа.

Что ж до хозяйства зажиточных, то такое имущество даже и не снилось состоятельным помещикам центральных губерний России. Один Автамон владел многими сотнями голов всякого скота.

Удивляло Дмитрия и то, что в станице совсем не занимались хлебопашеством. Хлеб осенью выменивался на коней в окрестных селах: по пятнадцати пудов за голову. Повелось это издавна, еще с тех пор, когда красноярские казаки, основавшие станицу в вольной степи, считали для себя зазорным пахать и сеять, их уделом была тогда одна пограничная служба. И кони были у казаков как на подбор — рослые, выносливые хоть под седлом, хоть в упряжи. Сколько благоденствует станица, а ей уж за двести лет, столько и идет по Сибири слава о ее добрых скакунах и рысаках. Говорят, здешний богач Кобяков поразил иностранных послов в Питере тройкой тонконогих серых коней с лебедиными шеями, подаренной им царю. Уйму золота, бриллиантов и жемчуга давали послы Кобякову, чтобы заполучить таких же красавцев для своих президентов и государей, да у Кобякова у самого денег полно — не ради них, а ради великих царских милостей ехал он в северную столицу.

Сразу же за школьным двором, кое-как обнесенном низким штакетником, Дмитрия догнали сутулый, как коршун, председатель сельсовета Гаврила и ладно скроенный, мордастый Григорий Носков. Дмитрий уже хорошо знал их обоих: с председателем расквартировывал бойцов да доставал харч для отряда, а Носкова слушал на собрании станичной бедноты, правильно говорил мужик, рассуждал вполне здраво, заступаясь за батраков-инородцев, которым платили за работу куда меньше, чем казакам. Носков тогда, чтоб доказать свою правоту, спросил у Дмитрия при всех, есть ли, мол, в Красной Армии какое различие между русскими и инородцами. Ответ Дмитрия подбодрил Носкова, и Григорий тут же потребовал записать свое предложение в протокол.

Гаврила сейчас сдержанно улыбнулся и кивнул гривастой, неровно подстриженной на висках головой. Затем на ходу полистал замусоленную ученическую тетрадку и ткнул пальцем в страницу, сплошь испещренную одному ему понятными цифрами и буквами.

— Короче, берем. Ежели бык, так это сорок пудов мяса, понимаешь! — раздельно, словно взвешивая каждое слово, проговорил он.

Дмитрий все понимал: это была каждодневная работа председателя. Из волости мчались срочные запросы на продукты, нужно было с грехом пополам, со скандалом собирать по дворам мясо и хлеб, искать подводы и отправлять обозы то в Ачинск, то в Красноярск. А тут еще иждивенцем сел на шею немалый отряд Горохова, который есть хотел каждый день.

По численности отряд не превышал роту, он и был ротой трехвзводного состава, хотя Горохова громко именовали комбатом. Недостающие роты Дмитрий должен сформировать сам из бывших партизан, членов сельских партячеек и комсомольцев, создать, таким образом, мощный заслон на пути колчаковских отрядов, нацеленных на Монголию и Китай.

— Взовьется Автамон, да ведь Москва слезам не верит, она сурьезная, — Гаврила пыхтел, набираясь храбрости перед ожидавшим его боем.

— Брать надо, — солидно подытожил Григорий. — А то кака советская власть! А никака.

Дмитрий видел, Гаврила не очень-то верит в свои ограниченные законом силы и возможности и хочет пригласить с собою его, комбата, но только не знает, как это скажется на председательском авторитете. Решив не испытывать Гаврилу далее, Дмитрий охотно пошел навстречу.

— Двое-трое не один.

— Так-так! — размахивая тетрадкой, как боевым знаменем, обрадовался Гаврила. — Да разве с богатеями-то сваришь кашу!

— Вот именно, — согласился комбат, кривя рот в улыбке.

Автамон словно бы поджидал их. Сложив крест-накрест на коленях сухие в синих прожилках руки, он сидел на ошкуренных бревнах, попахивавших смолкой, и глядел на приближавшихся мужиков с плохо скрываемой злостью. А когда они подошли вплотную и остановились, Автамон снял кожаный картуз, обнажив потную в веснушках лысину, и церемонно поклонился.

— Будь здрав, — таким же поклоном ответил ему Гаврила и, не давая Автамону опомниться, заговорил по-деловому. — Тут мы кое-что насчитали, понимаешь…

Автамон зыркнул маленькими глазами:

— Уж вы насчитаете! — и рывком нахлобучил картуз.

— Берется там, где есть, — не очень решительно вступил в разговор Носков. — У меня, скажем, что взять, к примеру?

Автамон подавил вспыхнувший гнев. По собственному опыту знал, что ни к чему сердить представителей власти, какая бы власть ни была. И спросил простовато, с наивностью несмышленого парнишки:

— Зачем брать-то? Зачем, скорбящща матерь казанска?

— Люди мрут, гражданин Пословин, — с холодной язвительностью вступил в разговор Дмитрий. — Вот такой коленкор!

Автамон распахнул сдавленный морщинами рот, выражая тем самым крайнее удивление:

— Ай-ай-ай! Неужто! При старой власти мерли — ну там понятно — плохая была. А пошто ж бедуют при новой?

У Дмитрия до боли стиснулись челюсти и злость ударила в сердце: издевается гад. Будто не знает, что пишут в газетах и что рассказывают приезжие из-за Урала и Волги! Хотел Дмитрий срезать кулака беспощадным словом, да его опередил наторевший в подобных стычках Гаврила.

— Кончай базарить, Васильич, — сказал Гаврила. — Недосуг, понимаешь.

Автамон поводил редкой бороденкой из стороны в сторону и проговорил, косясь на председателя:

— Вон как! Да и пошто ты эдакой, а? Волк по утробе вор, а ты, видно, по зависти. Пошто поощряшь зависть людскую?

— Ны. Каку таку зависть! Прощения просим! — нетерпеливо наморщил нос Григорий. Ему было по душе, что он, сын станичного бедняка, не имевший прежде голоса при решении станичных дел, мог сейчас вот так, напрямую высказать все, что наболело, самому Автамону.

Автамона же и злило именно это обстоятельство. Уважаемый в станице человек, чье слово считали за честь послушать казаки, он вынужден был вести спор с голодранцем Гришкой — в том, что спор пойдет не на шутку, Автамон не сомневался, да и кончится встреча только ли спором? У Григория Носкова характер был прямо-таки взбалмошный, как у всей его родовы по отцу. Молчит-молчит человек, а потом вдруг «заныкает», а уж «заныкал», так того и гляди, выкинет такое, что диву дашься. И нельзя предугадать, что ему падет на ум. Вот теперь чего-то ведь думает Григорий. Может, силою хотят взять мясо, недаром прихватили с собою комбата.

— От зависти беды, — назидательно говорил Автамон Гавриле. — От нее и переворот. Берут большевиков завидки на чужие пожитки.

— Ты зубы не заговаривай, Васильич, — послюнив заскорузлый палец, зашелестел тетрадкой председатель.

— Пусть рубит, коли замахнулся, — сдержанно, с затаенной враждебностью произнес Дмитрий, разглядывая Автамона. Мужик был не из видных, уж и порядком одряхлел, но внутренняя сила жила в нем: такого сломить не просто.

— Ну чего слушать Пословина, понимаешь! — Гаврила боком посунулся к распахнутой калитке.

Сузив маленькие глаза, Автамон заступил дорогу председателю:

— Погоди.

— Чо годить-то! — насупился Носков.

— А вот чо. Ты, Гаврила, при службе, командир-от тоже — эвто я соображаю. А как оказался тута Гришка? Не зависть ли приволокла его к моему двору? Ишь, заглядывает, как собака в кувшин.

— Ну и чо?

— Поразмыслить надо, почему эвто ты, Григорий, новой власти много милее. Вроде как от меня ей более пользы, а? Я власть креплю мясом да хлебом. А ты чем?

— Сознательностью рабоче-крестьянской, — вывел Дмитрий Носкова из затруднительного положения, в которое тот неожиданно попал.

— Чо ж эвто за сознательность така? И дорого ты ценишь ее, товарищ командир?

Автамон был из тех, кто любыми средствами пытался утвердить на земле свою правду. Но эта правда устраивала только одних богатеев. Еще в подмосковном ткацком городке, где Дмитрий работал на фабрике, ткачи выбрали его в контрольную комиссию, которая тем и занималась, что караулила, как бы хозяин фабрики не поджег фабричные цеха. Вот оно до чего дошло! Даже богатства своего кровного не жалел, чтоб досадить рабочим! И Автамон не так уж простоват, когда рассуждает о собственных правах.

— Крепят власть твои батраки. Разве б один управился с таким-то скотом! — сказал Дмитрий.

— Значится, я и никто, — развел руками Автамон. По всему его виду можно было судить, что Дмитриевы слова не произвели на него впечатления. Много подобных резонов слышал он от озлобленных станичников, порою бывало горько, и даже слишком, да что поделаешь — приходилось глотать обиду.

Продразверстка сперва привела Автамона в замешательство. Свои же станичные прямиком шли в его стада, без спроса считали скот. Заглядывали в амбары — искали солонину и шерсть, забирали овчины и конские шкуры.

Вроде бы все знали теперь о хозяйстве Пословина, да только он тем временем не хлопал ушами: в один год из молодняка составил еще отару, которую отогнал в горы, подальше от завистливых глаз. Чабаном на ту отару он взял сметливого, плутоватого хакаса Миргена Тайдонова, который мог провести кого угодно, потому-то за нее Автамон был спокоен — а это как-никак выручка на черный день.

— Никто я, — повторил Автамон, щурясь на солнце.

— Ты есть хозяин скота и фамилия твоя во всех сельсоветских списках, — резонно заметил Гаврила. — Не выкручивайся.

Автамон посмотрел в бритое, с прямым носом и прямыми бровями смугловатое лицо Дмитрия и произнес тихим, совсем незлобивым голосом:

— Ты партейнай, комбат, тебе виднее.

Между тем Дмитрий с любопытством оглядывал постройку. Дом будет — каких нет в станице, сруб готов, белеет на стояках отесанными боками, уж подведен под высокие стропила. Не боится Автамон, что заберут, потому и строит. Школа-то общественная в станице намного худосочнее автамоновских новых хором.

Гаврила перехватил хмурый взгляд Дмитрия:

— К чему, Васильич, эдакой терем?

— Кольку женю, да и Таньке пора невеститься.

— Теперь, однако, показывай быка, — нетерпеливо запереступал ногами Григорий.

У Автамона опять отвалилась челюсть. Бык был источником и в то же время живым символом его могущества в станице, отнять быка — значило отнять уважение у станичников. Это был удар Автамону, нацеленный в самое сердце, что прекрасно понимал не только он, а и те, кто пришел к нему.

— Само собой, мясо можно взять с тебя и овцами, — щадя самолюбие Автамона, сказал Гаврила. — Но что за овцы теперь, об эту пору? Худоба одна, кожа да кости. Овец осенью брать надо. А отчего же бык не в стаде?

— Ногу сбил.

— Прирезать — и точка! — взмахнул кулаком Григорий.

— Он чо зависть делает! — Автамон кивком показал на Григория и, облизав сухие губы, широко распахнул калитку. — Иди режь! Режь, мать твою… Чужой бедой сыт не будешь.

По щепкам, опилкам и прочему строительному мусору молча, как на похоронах, прошли во двор. Миновали столетнюю, осунувшуюся избу Пословина с обомшелою двускатной крышею. На крылечко, завидев гостей, пугливо вышагнула болезненная, лиловая, чуть живая жена Автамона, подслеповатыми глазами уставилась на незнакомого ей Дмитрия.

Немного в стороне, под высоким навесом, сидя на пузатых лиственничных чурбаках, покуривали босые плотники, их было двое — старый и молодой. Плотников тоже удивило присутствие Григория в этой компании, они хотели спросить, по какому случаю он здесь, но Григорий опередил их — остановился и все сказал сам:

— Понятой я.

Это ничего не объяснило плотникам, но они сделали вид, что вопрос для них теперь совершенно ясен.

От денника резко несло разогретым свежим навозом. По колена в коричневой моче стоял за жердяной изгородью породистый пестрый бык, привязанный к столбу за продетое через ноздрю кольцо. Широкий в кости, с крутым загривком, он, завидев людей, угрожающе заскреб литою ногой, что была обмотана мешковиной:

— Тварь беспонятная! — с досадою крикнул на быка хозяин.

— Ты б его вывел на травку, рана б и присохла, — посоветовал Григорий.

— Своего заимей, тогда и веди куда хошь!

Дмитрию доводилось видеть в селах быков, но такой горы мяса он еще не встречал. Весу было пудов за пятьдесят, был он в самой своей сильной бычьей поре, о чем и не преминул сказать Дмитрий. Его слова и всколыхнули Автамонову хозяйскую гордость:

— Скотина видная.

— Товарищ комбат, что делать? — спросил Гаврила.

Подошли к деннику плотники, остановились у хозяина за спиной, краем уха уловили, о чем речь. Старший удивился:

— Што ж вы! Ну командир — человек пришлый, ему ничего не ведомо, а ты, Гаврила, пошто самоуправство творишь?

— Он сам будет коров обгуливать, — невесело засмеялся Автамон. Поддержка плотника принесла ему некоторое облегчение, явилась робкая надежда, что все на этот раз кончится благополучно.

— Есть у нас станичный бугай, понимаешь, — с досады, что дело начинает рушиться, взвился председатель.

— Твой бугай на коров и косым не смотрит! — не сдавался упрямый плотник. — Не дело задумали, граждане.

С улицы осторожно потянулись любопытные, кто ненароком приметил, как власть завернула к Пословину. Подходили, прислушивались, сомневались, встревали в важный разговор.

— Что толковать — бык добрый.

— Ежели плату за быка снизить, так можно, а забирать никак нельзя! Не бугай — огонь! Как придавил надысь Антонидину коровенку, так чуть не смял.

— Хорош бык!

И бык, словно понимая, что это говорят о нем, гордо закрутил породистой головою, заиграл стальными мускулами шеи и ног. Толпа одобрительно загудела, и тогда председатель, невольно оказавшийся в центре общего внимания, нервно спросил у Носкова:

— Ну?

Григорий с откровенной безнадежностью махнул рукой и тут же, совершенно потеряв воинственность, улизнул в толпу. Председатель, боясь, как бы казаки его не обматерили, а то и, чего хитрого, не поколотили, поспешно спрятал тетрадь в карман. А на улице, когда отошли от пословинского двора, Гаврила, все еще возбужденный, сказал Дмитрию:

— Не уломали, а ведь для тебя старался, для твоих бойцов.

— Ничего. Поживем с недельку и без мяса, — ответил тот, ускоряя шаг.

И вдруг Гаврила спохватился: привезли ему из волости записку о беглом арестанте, которого нужно схватить, ежели появится в этих местах. Давно уж арестанта ищут повсюду, да прыток он — из-под охраны бежал. Ловить нужно с умом, чтобы не случилось промашки.

— Кто он?

— Соловьев, по прозвищу Кулик. Вон домишко его в переулке, крыт чем попало, да только наш Ванька и не наш. Соловьевы давно съехали отсюда. Ванькин отец, сказывают, не то охотится в тайге, не то пастушит где-то. Дурной человек, все хозяйство пустил по ветру, запойным пьянством домашних умучил.

— Знаешь Ваньку?

— Как не знать! Очень даже знакомы. Потому и ловить не рвусь.

— Боишься? — усмехнулся Дмитрий.

— Может, боюсь, — уклончиво ответил Гаврила. — Это дельце, оно щекотливое, понимашь.

2

В Озерную прискакал гонец. Запыхавшийся босоногий мальчонка подвернул потного коня ко двору, где квартировал Дмитрий, легко соскользнув с седла и, набросив повод на заостренный сверху столбик палисадника, бегом устремился к крыльцу. Увидев мальца в окно, Дмитрий понял, что стряслось что-то, и, придерживая шашку, поспешил навстречу.

— Пятеро их, дяденька командир, — зачастил гонец, задыхаясь и поблескивая глазами. — Игнат велел передать, что видели их в кустах, и ударились они по логу. Игнат…

— Подожди! Какой Игнат?

— Наш, деревенский. Или не знаешь? Ну, Игнат же! — насторожился вдруг мальчонка. — Или не ты, дяденька, командир?

— Рассказывай, да смотри — все по порядку. Значит, ехали по логу. Кто?

— Белые. Винтовки у них и бомбы. Игнат собирался окружить и всех перестрелять, да мужики боятся. Он и послал к тебе!..

— Куда же белые подались? — застегивая тугой ворот гимнастерки, спросил Дмитрий. Ему положительно нравился Игнатов гонец: шустрый, самостоятельный, сметливый. Мелькнула мысль: такого бы в разведку — что хочешь высмотрит и разузнает.

— Все туда ж, к Верхней горе.

— А белые ли?

— Если красные, в село бы заехали!

Дмитрий быстро прикинул: в той стороне не было бойцов его отряда, это был стык его участка с территорией, охраняемой дивизией, штаб которой находился в Ачинске. Вполне возможно, что белогвардейцы избрали для ухода в Монголию именно этот путь, прослышав, что здесь маловероятна встреча с красными дозорами. И, долго не раздумывая, комбат отдал приказ одному из взводов выступить на поиск и преследование неизвестных конников, обнаруженных вчера в тридцати верстах от Озерной.

Это было, по существу, первое его боевое крещение в здешних местах. В течение недели отрядом были задержаны в степи и тайге лишь несколько бродяг, их пришлось отпустить. А здесь могли встретиться уже с организованным сопротивлением врага.

Выступили рано, сырой холодок еще стойко держался в долине, хотя солнце и успело выкатиться из-за дальних гор. В сонливой тишине утра звонкими коленцами разливались торжественные птичьи песни — скворцы и жаворонки приветствовали рождение нового дня.

Ехали на север по обычной проселочной дороге, но когда она вильнула к реке, лошади пошли по едва приметному зимнику, который то нырял в лога, в гущину боярки и шиповника, то стремительно поднимался к каменным гребенкам скал, выписывал немыслимые круги по холмам и, кренясь то влево, то вправо, сваливался в другие лога и распадки. Роса выпала крупная, как бобы, травы дымились, на них четко обозначался зеленоватый лошадиный след.

Путь был неблизкий. Обшарив все вокруг, вплотную приблизились к горе Верхней. Поросшая остистым ковылем, кочкастым чием и богородской травой, она господствовала над всхолмленной степью, с вершины горы были видны необозримые дали, слабо трепетавшие в степном мареве. Гонец внимательно огляделся и показал на тропинку, мягко обегавшую гору:

— Проехали тут.

Звонко цокая, проскочили каменистую осыпь, в нескольких местах глубоко промытую талыми водами, и оказались на небольшом, сравнительно ровном плато. Оглядевшись, бойцы молча пришпорили разгоряченных, усталых коней — началась скрытная погоня. Проводником впереди взвода скакал на низкорослом пегом мерине Егорка Кирбижеков, молодой желтолицый хакас с широко поставленными раскосыми глазами и остро выпирающими скулами. Конь у него, хоть и был мелким, местной породы, шел прытко, ухо в ухо с дюжим дончаком комбата. По примятой копытами траве, сломанной ветке таволги и другим, видимым ему одному, приметам Егор точно определял повадки и рыскающий путь неизвестных. Только раз проскочили поворот конников и то потому лишь, что почва пошла дресвяная, без единого кустика травы. Кирбижеков вернулся, показал тронутый подковой серый камень:

— Тут. Люди что-то ищут.

Дмитрий послал разведку сразу в трех направлениях. Бойцы на рысях скоро одолели открытый луг и втянулись в березовые колки, окаймлявшие подножие песчаной гривы… И вскоре же справа, за купами деревьев, коротко щелкнул винтовочный выстрел. Это был сигнал тревоги, означавший, что неизвестные обнаружены.

Разведчики застали их спящими на моховой поляне, в холодке. Выстрел не на шутку переполошил людей; не разобравшись в происходящем, они скопом, ломая кусты и перегоняя друг друга, кинулись к коням, пасшимся рядом, намереваясь поскорее вскочить верхом и дать стрекача. Но когда увидели на подъехавших бойцах красные банты и звезды, то зарадовались, принялись хохотать над собою, над постигшей их забавной промашкой. Когда же Дмитрий с основными силами отряда по разложью выехал на них, здесь дымили самокрутками и шел мирный, вполне доверительный разговор.

Выяснилось, что это крестьяне из Ужурской волости, из-за Чулыма-реки. Третьи сутки по логам да распадкам ищут пропавших коней. То ли кто из паскудников намеренно отогнал косяк, то ли волки.

— В другой раз остерегайтесь, — строго предупредил Дмитрий. — Есть порядок: появились на землях другой волости — будьте добры доложить кому следует и предъявить документы.

— Оно ведь сразу-то не сообразишь, что далеко ехать придется, — оживленно оправдывались те. — А кабы мы знали, так и справки прихватили бы.

Покурили, поговорили о продразверстке, о погоде и разъехались. Вроде бы ничего и не случилось, однако Дмитрий долго думал об этой негаданной встрече. Гражданская война в Сибири кончилась, а села живут по-прежнему в смятении и страхе перед возможными грабежами и убийствами. Вот приняли мужики этих безобидных селян за банду, а ведь и оружие-то у них охотничье — обыкновенные курковые дробовики, да и одежда — сразу видно совсем мужицкая — лишь один из пятерых был в армейской гимнастерке, а подумалось, что это и есть недобитые колчаковцы.

Только к вечеру, когда алое солнце садилось за горы и дорогу сплошь исполосовали косые тени от деревьев и кустов, бойцы вернулись в Озерную. На ближних подступах к станице потянуло парным молоком — впереди только что прогнали дойное стадо. Кони под бойцами, размеренно бряцая удилами, устало пылили, над колонной неотступно плыл едкий запах лошадиного пота, смешанный с запахом истомленных людских тел.

Взвод понемногу втягивался в станичную улицу, а Дмитрий еще у околицы круто повернул дончака к реке, там должны были ловить рыбу для отрядной ухи. Вчера он выявил знатоков этого дела и наказал им, чтобы взяли на вечер у станичников лодки и всю нужную снасть. В роту к Дмитрию попали томские да нарымские парни, промышлявшие рыбалкой с детства. Теперь комбат хотел узнать, богат ли улов.

Но не проехал Дмитрий и десятка шагов, как в удивлении дернул дончака за повод. По речной пойме, вдоль туго затянутой вокруг острова петли Белого Июса, напрямик по прибрежной осоке и синим цветам пикульника наметом скакал всадник. Гнедой конь под ним был сильным и резвым, пожалуй, резвее командирского дончака, хотя оба, как понимал Дмитрий, были одной породы. Распластав по ветру смолье гривы, он шел крупным галопом, и Дмитрию казалось, будто конь и всадник, слившись воедино, не скачут, а чудом плывут по предвечерней, теряющей краски степи.

«Видно казака по посадке», — с восхищением подумал Дмитрий, гадая, кто бы это мог быть. Уж не тревога ли снова! Иначе зачем человеку немилосердно гнать коня?

Горохов пустил навстречу ему своего Карьку. Дмитрий видел, что тот, другой, стал сдерживать коня, причем делал это твердой, умелой рукой. Что касается посадки и манеры езды, то настоящего кавалериста, а именно таким уже считал себя комбат Горохов, не обманешь — глаз примечает малейшую несогласованность в движениях всадника и скакуна.

И вдруг Дмитрий растерянно потянул повод: это была девушка, совсем молоденькая, и то, что издали он принял на ней за казачью папаху, на самом деле оказалось ореолом ее золотистых волос. Комбат много слышал о смелости и лихости сибирских казачек, но такое видеть ему еще не доводилось. Держалась она на коне так непринужденно, словно с детства села в седло и никогда уже не расставалась с ним.

Плавным движением маленькой сильной руки девушка осадила коня, хлопьями ронявшего на землю белую пену. Вся фигура всадницы была на редкость ладная, гибкая, соразмерная. Но еще более привлекательным было ее тонкое лицо: розоватое, с нежной кожей, с крохотными точками веснушек на небольшом, чуть вздернутом носу.

— Здравствуйте, товарищ комбат! — мягко улыбнулась она, поправляя свои растрепанные ветром пышные волосы.

— Уж и ездите вы! — воскликнул он.

— Езжу, — девушка наклонилась и пылающей щекой приникла к конской гриве. При этом левая ее рука расслабленно повисла, коснувшись стремени кончиками пальцев. Рука была тоже в веснушках, точно ее щедро осыпали золотистым песком.

Дмитрий бросил быстрый взгляд на офицерские бриджи, в которые была одета девушка, на ее шелковую голубую рубашку с вышитым воротом, перехваченную по талии наборным кавказским поясом, и отметил про себя, что этот мужской наряд удивительно идет ей, придавая необыкновенную легкость и красоту всей ее фигуре. А еще были на ней сапожки из красного сафьяна. И Дмитрию при виде их невольно подумалось:

«Видно, не из бедняков красавица».

Но сказал ей совсем другое:

— Знаете меня?

— Не знаю, — она выпрямилась в седле и пристально посмотрела в сторону зубчатых гор, словно ей непременно нужно было разглядеть что-то в синеющей дали.

— Вы назвали меня комбатом.

— Разве вы не комбат? — Она лукаво сверкнула улыбчивыми глазами.

— Комбат.

— Я гадалка, — чуть подвинувшись к нему огненной головой, таинственно прошептала она. — Про всех все знаю!

Девушка понравилась Дмитрию. Она напоминала ему кого-то, но кого — он не мог припомнить. Карька, словно пытаясь свести их поближе, шаг за шагом приблизился к ней, и Дмитрий трепещущими ноздрями уловил горьковатый запах полыни, исходящий от девушки. Он хотел о чем-то спросить ее, но она опередила его:

— Не интересуетесь травами? Нет, конечно, да и когда вам. А я вот очень даже. Про гербарий, наверное, слышали?

Он не ответил ей. Он даже отдаленно не представлял себе, о чем она сейчас говорит. Девушка моментально поняла причину его вынужденной заминки и, стараясь не обидеть комбата предложенным ему испытанием, объяснила:

— Это знают не все. Это что-то вроде альбома, только в альбом собираются песни и стихи, а в гербарий — цветы и травы. Вон я сколько везу разных трав! — глазами она с гордостью показала на притороченный к задней луке седла большой матерчатый сверток.

— По существу вопроса, интересуюсь травами лишь поскольку коням нужен корм, — смущаясь, откровенно признался он.

— Куда ездили? — неожиданно спросила она.

В поездке к горе Верхней не было ничего секретного, и Дмитрий, совершенно не подумав, будет это ей интересно или нет, в подробностях рассказал, как они обнаружили и как по всем правилам окружили и взяли в плен мнимых беляков. Он по природе своей не был многословен, но сейчас его почему-то подмывало говорить и говорить.

Девушка слушала молча, не перебивая ни словом, ни жестом. Она поглаживала Гнедка по лебединой шее и задумчиво глядела вниз, в одну точку. Но вот вскинула голову, будто стряхивая с себя занимавшие ее мысли, и сказала:

— А ведь могло быть совсем не так. Вам не было б страшно?

Она задала этот вопрос между прочим. Она хорошо понимала, что даже самые отчаянные из мужчин боятся смерти и лишь немалым усилием воли подавляют в себе противный страх. Поэтому не стала ждать ответа, а сказала:

— Говорят, вы не сибиряк. Вам по душе Сибирь?

Дмитрий не слышал этих ее слов. Ему вдруг подумалось, что девушка, если она из Озерной, должна знать беглого арестанта, о котором сообщили из волости. Интересно, кто же он такой, чего хочет, с кем из станичников дружен.

— Иван Соловьев. Такой человек вам знаком?

— Соловьев? Что с ним?

— Бежал из тюрьмы.

— Его поймали? — тревожно встрепенулась она.

Ее короткое, энергичное движение не ускользнуло от внимательных глаз комбата. Он сразу понял, что судьба беглеца девушке не безразлична, и заговорил доверчиво, словно извиняясь:

— Нужно явиться с повинной. Могут простить побег.

— Разве? Вы и скажите ему об этом! По существу вопроса! — явно дразня его, вскрикнула она, посылая Гнедка в улицу.

Озадаченный Дмитрий видел, как Гнедко распластался над высоким пряслом поскотины и, вздымая клубы красной пыли, пронесся вдоль уходящей в сумерки улицы. И только тут комбат подосадовал, что все так получилось. Ведь он даже не узнал ее имени!

Дмитрий решительно повернул к реке и по песчаному берегу, продираясь в густых тальниках, проехал к тому крохотному заливчику, где к воде вплотную подходят станичные огороды. Опахнуло остывающей коноплей и лебедой, к этим запахам примешивалось легкое и сухое дыхание вечерней степи, лившееся по переулку. Он остановил коня и прислушался. С другой стороны острова до него донесся размеренный скрип уключин, затем тишину всколыхнул людской говор, но это было значительно выше по реке, очевидно, на пароме. Вокруг рождались и бесследно пропадали еще какие-то звуки, причину которых было трудно понять.

Тогда Дмитрий по илистому мелководью шагом объехал огороды и оказался на небольшом приречном лугу. Белый Июс здесь делал размашистый поворот, несколько удаляясь от станицы к скалистым горам, за этим-то поворотом ярко виднелось сквозь тальник красноватое, чуть колеблемое поднимающимся с реки ветерком пламя костра. А чуть правее, на подернутой крупной рябью быстрине основного русла реки, покачивались, хлопая днищами, две долбленки, в них, держась за борта, копошились полураздетые люди — готовились к лучению рыбы ночью, когда речную глубь высвечивают факелом, сделанным из бересты, и бьют острогою стоящих в ямах тайменей.

А на травянистом плесе заводи шла рыбалка. Здесь большим бреднем ловили щук. На мокром песке бились черноспинные, верткие рыбины, зубастыми ртами ловя воздух. Значит, будет уха, улова хватит, пожалуй, на два — три дня. Веселое, шутливое настроение рыбаков скоро передалось Дмитрию, он соскочил с седла, присел на корточки и, быстро перебирая руками, принялся сортировать пойманную рыбу: уху предполагалось готовить двойную — сперва сварить всякую мелочь, затем, в том же отваре, — щук покрупней.

А думалось все о золотоволосой девушке с веснушками, так неожиданно ворвавшейся в жизнь Дмитрия. Кто же все-таки она? Зачем ей нужны эти травы? Что за такая странная прихоть? Или девушка всерьез собирается кого-то здесь лечить? Впрочем, не все ли равно! Главное, что она сразу же захватила воображение Дмитрия. Они только что расстались, а ему уже хотелось опять видеть ее, говорить с нею. Почему же он так просто отпустил эту девушку, даже не условившись с нею о новой встрече!

От мыслей о ней Дмитрию было и хорошо, и досадно, что он такой, как медведь, неловкий и застенчивый. Он понимал, что если нравится тебе девушка, то ты должен сразу открыться ей в этом, но одно дело понимать и совсем другое — сделать, казалось бы, совершенно простой шаг. И все-таки она должна знать, что нужна ему и что он совсем не виноват, что все вышло так нелепо.

А что вышло? Он назвал имя Соловьева, да, именно это и насторожило девушку. Она даже взъерошилась и передразнила Дмитрия. Так кто же ей Иван Соловьев? Почему она вдруг беспокоится за него? А она обеспокоилась, это точно.

3

По-старчески сутулясь и заложив за костистую спину искривленные ревматизмом руки, Автамон ходил, как обычно, из угла в угол полутемной горницы и, упрямо глядя в пол, говорил. Он знал, что его слушали внимательно, хотя пышноволосая дочь Татьяна перебирала на столе травы и закладывала их между листами книг, а восемнадцатилетний Никанор, крепко сбитый парень с чубом и темным пушком над верхней губою, обстоятельно ковырял пальцем в ушах.

— Крепкому мужику и до переворота жилось тошно, — вздыхал Автамон. — А все пошто? Вечно дрожал мужик за свое кровное. Погубителей да разорителей всегда было в избытке. Ни с чем не считались, ничего-то они не жалели. И жил мужик одним упованием на милостивого господа. А теперь и совсем все порушилось. Все теперь прахом пошло.

— Продай овец, — вялым голосом советовал сын.

— То ись? Найди покупателя, — Автамон морщинистым серым лицом повернулся к Никанору и выжидательно замер.

— И найду.

— Ни хрена не найдешь! Ежели и попадется случаем, так твой покупатель не даст подходящую цену. Ноне все опасаются покупок, будто огня.

— Все да не все, — не сдавался Никанор. — Купили же коней у Терскова.

Известный в Сибири коннозаводчик Алексей Терсков разбогател буквально на глазах у Автамона. Начал с того, что приобретал в хакасских улусах совсем по дешевке неприметных лошадок местной породы. Содержать их в степи не составляло особого труда: круглый год они были на подножном корму, ходили без пастуха. А когда набралось тех лошадок уже несколько табунов, Терсков не пожалел больших денег на породистого жеребца. Тут уж он развернулся во всю ширь! Тот резвый англичанин дал ему славное потомство, за каких-то пять лет золотом осыпался коннозаводчик, все затраты вернул с лихвой. В селах и станицах по Енисею, по Июсам и Чулыму не было хозяина, который бы не мечтал о знаменитых терсковских скакунах. А потом уж Терсков опять улучшал табуны, приливая им сильную донскую кровь. Жеребенком у Терскова взял Автамон Гнедка, с которым теперь не мог сравниться ни один конь в Озерной.

Но революция напрочь обрезала коннозаводчику могучие крылья. Часть породистых коней конфисковали для красной кавалерии, часть он выгодно продал своему зятю Иваницкому, а то, что осталось, быстро размотал оптом и в розницу. Не было у него надежды на снисхождение новой власти, потому навсегда и поставил крест на доходном деле.

— Овца не конь, — возразил Автамон, снова зашагав по горнице.

— Все равно можно продать, — упорствовал Никанор.

Глупые, никчемные слова сына вывели Автамона из душевного равновесия. Старик сердито затопал ногами, заплевал вязкой слюной:

— Нишкни, мать твою! Подбери губы!

— Перестать, папа, ругаться, — брезгливо поморщилась Татьяна.

— Папа, папа, — метнув в нее взгляд, затрясся он. — Какой я тебе папа! Тоже городская барыня! Язык прикуси!

— Тятя!

— Вот тятей и кличь, — с трудом смиряя гнев, проговорил Автамон. — Сродственница…

Некоторое время они молчали, угрюмое настроение отца не могло не передаться детям, и Татьяна сказала:

— Тятя, зачем ты втягиваешь нас в свои авантюры?

— Тюры-тюры! А кому я хозяйство оставлю? — Автамон широко развел сухими клешнями рук. — Гришке Носкову? Да ежели бы не партейный комбат…

— Комбат? — с удивлением проговорила Татьяна. — При чем комбат?

Автамон, кажется, только и ждавший этого вопроса, рассказал всю скандальную историю с быком, которого отстоял от продразверстки никто иной, как комбат. Автамон, признаться, уже ни на что не надеялся и мысленно простился со скотиной. Гаврила с Григорием уже так насели на него, что не было никакого выхода — о господи, за что ему наказание такое?

— Зачем он тебе? — снова поморщилась Татьяна.

— Кто?

— Бык.

— То ись? — потрясенный Автамон устремил на нее острые буравчики глаз.

— Я учительница. Я живу своим трудом, — твердо сказала она. — Мне, например, никакого хозяйства не надо, слышишь?

— А ну как замуж, кто возьмет голую?

— Возьмут.

— Эх, ученая ты, а голова у тебя дурная! — с усилием улыбнулся Автамон и опрометью кинулся из горницы.

Дивился Автамон, откуда взялся у Татьяны жидкий и никчемный, как казалось ему, нрав. Вроде бы не было во всей ее родне людей сердобольных или блаженных. И все более утверждался он в мысли, что это городские сделали ее такой. И остервенело ругал себя, что в свое время послал ее в гимназию: и в благородные не вышла, потому как случилась эта свирепая революция, и от казачьего сословия отбилась напрочь.

Что же касается Татьяны, то она не осуждала отцову страсть к обогащению. Она просто отмежевывалась от отца, стараясь жить так, как ей того хотелось. Она ясно видела перед собою единственную цель — всестороннее просвещение простого народа, остальное же ее нисколько не интересовало. Хочется отцу иметь больше скота, пусть заводит больше, но только не втягивает ее в свои каждодневные заботы и планы.

Но он был недоверчив к людям и на редкость упрям. Тот же комбат пришелся ему по сердцу лишь потому, что не дал забрать быка. Но Татьяна уверена: не жалостью к Автамону, не какой-то справедливостью руководствовался комбат в этом случае. У комбата были другие соображения, чего никак не хочет признать строптивый отец.

Кстати, что он за человек, этот командир? Вроде бы откровенный, бесхитростный и обходительный, но, как часто бывает с не очень культурными людьми, несколько самоуверенный. И зачем он завел разговор об Иване Соловьеве именно с нею? Уж не рассчитывал ли комбат, что она посодействует поимке Соловьева? Недаром же заикнулся об Ивановой явке с повинной. Значит, кто-то уже намекнул ему на короткое знакомство Татьяны с Соловьевым.

Ивана она жалела, тайно желая ему, чтоб его не поймали. Если ему потребуется какая-то помощь, то Татьяна, не задумываясь, непременно окажет ее. А как же иначе? Ведь Иван — не подлый насильник и не убийца, это она знала точно. Но у каждого есть свои враги, и его враги сегодня торжествуют, они взяли верх над ним.

Так, ложась спать, думала она о Соловьеве, а едва уснула, явился он сам. И это был уже не сон, когда Татьяна услышала легкий стук в раму окна, с юности памятный его стук. Это была пусть печальная, но настоящая явь. Татьяна толчком распахнула окно, и он легко, чуть коснувшись подоконника, перевалился в горницу, где Татьяна была одна. Его появление здесь было настолько внезапным, что она забыла даже, что на ней ночная рубашка и что в таком виде не принято встречать гостей. Впрочем, гостем ли был для нее этот скрывающийся от властей и ищущий хоть какого-нибудь приюта человек?

— Вот и я, — с горькой усмешкой сказал он. — Только не зажигай лампу.

Шаркнув босыми ногами по посыпанному полынью полу, она приблизилась к Ивану, осторожно коснулась холодных пальцев его рук и смертельно испугалась за него. Да, он был несчастен, его предали друзья — это чувствовала она всем своим существом, еще не зная подробностей его внезапного ареста и побега.

— Тише, — тоном строгого приказа сказала ему Татьяна.

В нем неистово кричала боль, он подавлял этот крик, заставляя себя, сколько это возможно, думать, что скоро кончится ужасающий кошмар и он сможет вдруг открыто, ни от кого не таясь, пройти, как все, по улицам родной станицы. Ведь не зверь же он, проклятый всеми, и нужно ли ставить ему в вину, что он хочет жить не хуже других!

— Шел к тебе.

— Тише, — повторила она.

На сонной улице внезапно возник перестук лошадиных копыт. Кто-то торопился, не жалея коня. Иван слушал, как в верхнем краю станицы постепенно затихали всколыхнувшие ночь звуки, затем подошел к окну и, потянув на себя скрипучие створки, захлопнул его.

Татьяна, понимавшая всю сложность его теперешнего положения, не советовала являться с повинной — его не простят, ему придется отсидеть большой срок. Она считала, что Иван должен на какое-то время покинуть родные места, где его знает каждый встречный и поперечный. В тайге не спрятаться — там ведь тоже люди. Ехать нужно подальше, в загадочный, таинственный Туркестан или на Волгу.

— Никуда не поеду! — решительно сказал Иван. — У меня есть свидетель, Гришка Носков.

— Он не станет на твою сторону!

— У, гад!

Татьяна подумала, что Иван такой же, как и был: своенравный, горячий, он сам не сознавал, на что шел. И она, задумавшись на минуту, сказала:

— Раздавят тебя, как муху.

— Пусть.

— Они ждут в Озерной.

— Кто?

— Командир отряда.

Иван устал, нужно было отдохнуть. Однако прежде Татьяна принесла ему кувшин холодного молока и краюху хлеба. Пока он жадно ел, она с грустью смотрела на него и неторопливо рассказывала о встрече с комбатом Гороховым. Иван слушал и терзался душою — он ревновал. Пусть у Ивана была жена, Настя, он постоянно, сумасшедше любил эту, одну Татьяну.

— Не жить твоему командиру!

Из-за гор стороною шел рассвет. Иван уронил белесую голову на стол и мгновенно, как в детстве, уснул. Дав ему немного поспать, Татьяна легким толчком разбудила его и тут же уложила заботливо, словно ребенка, в свою постель, а сама тихо села на табурет рядом с кроватью. Во сне он дышал ровно, ни разу не шелохнулся, и Татьяне было приятно сознавать, что он доверился ей.

Когда Автамон узнал о появлении в его доме Ивана, а об этом ему сказала дочь, он ухватился рукою за сердце:

— Чо ж эвто будет, господи!

— Пришел затемно, так же и уйдет.

— Больно храбрая, арестантов к себе приводишь! Слух есть, Ванька ненароком убил кого-то, вон оно как! — тяжело завздыхал Автамон.

— Я не приглашала его. Сам явился, — не желая ссориться, сдержанно проговорила она.

— То-то сам.

Но что корысти в этой пустой болтовне! Нужно было поскорее выпроводить незваного гостя, чтоб отвести от себя беду, и Автамон тут же подпрыгивающей походкой направился в горницу, чтобы серьезно объясниться с Ванькой Куликом, которого он никогда не жаловал из-за их настырной и непутевой соловьевской породы. Все пропили, разбазарили, пустили по ветру. Доброму хозяину после этого зазорно не только водить с ними дружбу, но и поддерживать знакомство.

— Здравствуйте, наши, — со смешанным чувством неприязни, любопытства и страха шагнул Автамон за порог горницы.

Иван хоть и не спал уже — время было близко к полудню, — но по-прежнему лежал одетым в постели. На противный скрип двери он быстро повернулся и спустил ноги с кровати. Он был явно смущен внезапным появлением хозяина и еще более — его неучтивым, насмешливым приветствием.

— Эх, ты! Пожаловал?

— По старой памяти, Автамон Васильевич, — вымученно усмехнулся Иван. — Дружили мы с Танею. Сам знаешь, не склеилось тутока у нас.

— И не склеится. Понимать надо, что медведь корове не брат. Кто ты таков есть?

— Все понимаю. Да я ведь не свататься пришел: нужда железо сгибает.

Иван встал, пригладил взъерошенные волосы ладошкой и отошел к занавешанному окну. Принялся разглядывать в узкую щелку между занавесками палисадник, двор, тюкающих топорами плотников. Автамон какое-то время смотрел ему в стриженый затылок и произнес удивительно мягким, просящим тоном:

— Убирался бы подобру-поздорову.

— Гонишь?

— Гоню, потому как и без тебя муторно, — сказал Автамон. — Сам должен сообразить, чо к чему. Давись где хошь, токо не на моем дворе.

Это признание вырвалось у него непроизвольно, прежде он никогда не унизился бы до столь доверительного разговора с Ванькой Куликом. Да, за какие-то полгода поменялась станичная жизнь, изменился и Автамон Пословин, подчас не узнававший самого себя.

Конечно, был у Автамона и другой путь, испробованный многими, змеиный путь предательства. Автамон мог немедленно сообщить об Иване в сельсовет, а еще лучше — комбату. Но такой поступок явно противоречил убеждениям Автамона. Иван был одним из немногих, кто подавал надежду, что казаков не так просто сломить, что рано или поздно, а вернутся в станицу старые порядки. И тогда казачий урядник Соловьев может пригодиться Пословину. К тому же не все в станице без оглядки держались советской власти, находились и прямые ее супротивники, они-то не простили бы Автамону этого криводушия. А рассчитаться с человеком не так уж хитро: то камень с крутой горы упадет внезапно, то конь подковою по голове врежет, то вообще пропал человек, никаких следов от него не останется: Белый Июс — река быстрая, кипучая, подхватит волной и унесет грешное тело невесть куда.

Но Иван не собирался уходить от Пословиных так просто. Он видел замешательство Автамона и решил им воспользоваться в какой-то мере, чтобы поскорее добраться до горной тайги, где хотел обосноваться на определенное время. Он сказал Автамону, отбросив всякую деликатность:

— Мне нужен конь.

Это требование привело Автамона в смятение. Он и так много сделал для Ивана: приютил у себя в доме на целые сутки. Поймают беглеца — и того сполна хватит для Автамонова ареста, потому как не токмо свидетель он, а прямой пособник бандита, так его и будут судить. А дать Ивану коня — значило усугубить свою и без того тяжелую вину, да и жалко ведь добрую скотину — ни за что не вернет ее падкий на чужое Кулик.

Иван понимал хозяина и, не давая тому опомниться, твердо произнес:

— Снявши голову по волосам не плачут.

— Пешком валяй. С тем и до свидания, — морщинистое лицо Автамона выражало непреклонность. Он еще хотел что-то сказать, но только досадливо махнул рукою и ушел.

Когда об этом разговоре узнала Татьяна, она принялась всячески уговаривать отца. Она въедливым голосом напомнила ему вчерашний урок. Да, в отцовых словах есть здравый смысл, и она еще серьезно подумает над ним. Но коня, как ни крути, Ивану все-таки придется дать, со скорым возвратом, конечно.

Отец и дочь говорили один на один, и он попытался урезонить ее:

— На кой ляд сдался он тебе, голопузый Ванька Кулик. Уж так-сяк был бы самостоятельным, а то ведь одно слово — беглый…

— Стыдно, тятя. Он просит у тебя необходимое.

— А ты подари-ка ему своего Гнедка.

— И подарю! Он ведь мой, Гнедко, ты мне его отдал.

— Дари, дари, ведь и раздаришься!

Однако разумное решение все-таки было найдено. Пословин подумал и согласился наскоро доставить Ивана в таежные места, но посылал с ним чабана Миргена Тайдонова, который и приведет Гнедка назад. За Тайдоновым на дальние выпаса слетал Никанор, и еще засветло чабан оседлал Гнедка, а другого, неоседланного, коня взял в повод. Только так он мог выехать из станицы без каких-то подозрений. Будто, как обычно, отправлялся человек за реку в ночное.

Договорились, что Мирген в полночь будет ждать Ивана сразу же за крутолобой Кипринской горой, где в стороне от дороги громоздились среди древних курганов белые руины старинной хакасской крепости. Оттуда путь Ивана будет прямо к скалистым горам, к труднопроходимой сырой тайге в далеких верховьях Черного Июса.

— Езжай с богом, — напутствовал Автамон нежданного гостя. — Да впредь уж не суйся. С меня и эвтого хватит, я и так у них на примете.

— Не будет крайней нужды — уж и не сунусь, Автамон Васильевич, — не очень убежденно пообещал Соловьев.

4

Во дворе у заполошной, крикливой бабенки Антониды, вернувшейся под вечер со стрижки овец у Пословина, закипел ножевой скандал. И прежде случалось, что на свой разговор с бестолковым мужем она созывала не менее полстаницы, а теперь и совсем очумела: разъяренной медведицей рычала, Леонтия своего чем попадя по пьяной морде без жалости хлестала.

Леонтий, по общему мнению, был человеком тихим и незлобивым, чуть ли не святым: его до слез умиляла каждая птичка, каждая букашка, даже обыкновенная беседа с любящими потолковать о политике и новых порядках станичниками. Он пришел сюда в гражданскую аж с Камы-реки, огляделся, да и прижился здесь, войдя хозяином в небогатую, а лучше сказать — бедную избушку Антониды, той самой Антониды, которой сидеть бы в девках весь век — такой она была невзрачной и сквалыжной, — если бы не Леонтий.

Короче говоря, Антониде здорово повезло. Сперва она не могла нарадоваться своему степенному мужу, не могла нахвалиться им, но крутой, вздорный Антонидин характер и тут взял верх: закабалила, затиранила мужика, ославила так, будто во всей станице нет человека, который бы сравнялся с ним тупостью и ленью, никчемностью и заведомым вероломством.

А он лишь слушал и посмеивался да взахлеб курил короткую, привезенную с Камы трубочку и щурился у ворот на солнышко. Ко всем слабостям жены относился на редкость снисходительно, прощал их ей, даже когда они кончались потасовкой. Вся станица дивилась его терпению, потому как казаки с незапамятных времен мытарили своих жен, не давали им не то что заводить какой-то спор, но даже пикнуть.

Хилая, осевшая до окон в землю изба Антониды была всего через два двора от избы, где квартировал Дмитрий, он сразу же услышал пронзительный бабий вой и решил вмешаться в скандал, чтоб отвести от ревущей женщины немилосердные, как ему казалось, руки. Да тут нечаянно оказался у ворот Григорий Носков, он лукаво повел глазами и сказал:

— Ведьма. Ведьма и есть.

Вой нарастал. Дмитрий нервно задвигал прямыми бровями, но Григорий успокоил его:

— Они завсегда так душу отводят. Полымя из ноздрей, пар из ушей.

У Дмитрия не было времени обсуждать Антонидины вредные привычки, и он вернулся к себе в избу, чтобы закончить донесение в штаб полка. Однако пока он собирался с мыслями, вой перешел в пронзительный визг — точно вот так визжат свиньи, когда их режут, — и Дмитрий понял, что пора бежать к Антониде. И на улице он опять встретился с Григорием, улыбка у того была теперь вымученной, даже растерянной.

— Всяко быват в жизни, да орать-то к чему?!

У Антонидина двора кипела толпа. С веселым любопытством люди наблюдали, как Антонида жучила Леонтия, гоняя вокруг бочки с водой, стоявшей на двуколке. Когда он не мог увернуться от удара, то по-смешному вскидывал длинные и тонкие, как спички, руки, стараясь ухватиться за черешок от граблей, которым его охаживала не на шутку разгневанная жена. Это не всегда ему удавалось, но приводило в отчаяние Антониду, она вопила все заливистей и обреченнее.

— Одичала напрочь, — в короткие паузы, когда она набирала в грудь воздуха перед очередным визгом, внушающе говорил ей председатель Гаврила.

Она не слушала его, она лишь медленно поводила гневными глазами. Костистая, до того худая, что ключицы остро выпирали из-под расстегнутой кофты, Антонида выказывала завидную неутомимость в жестокой схватке с мужем, несмотря на то, что весь день, не разгибая спины, проработала на стрижке овец.

Дмитрий заметил в клокочущей толпе бойца Егорку Киржибекова. Тот косолапо делал замысловатые петли вокруг Антониды, хлопал себя по бедрам, передразнивая Антониду, и жалобно покрикивал, словно били не несчастного Леонтия, а именно его, Егорку:

— Ай, больно! Зачем так больно?

Дмитрий подозвал и приструнил бойца, тот сразу посерьезнел и тут же покинул поле боя. А к комбату торопливой походкой подошел все понимающий Гаврила:

— Не связывайся, товарищ командир. Зрящная она баба.

Но Антонида уже приметила Дмитрия. Какую-то секунду она стояла перед ним, широко распахнув рот, затем зашлась в истошном крике:

— Убивают, господи! Ой да спасите же вы, люди добрые! Спаси, власть советска!

— Что случилось? — опешил комбат.

— Это все вы! Без кормилицы нас оставили. Ой! Да как жить-то буду? Ой!

Дмитрий с большим трудом разобрался в происходящем. Причина скандалить у Антониды была. Квартировавшие по соседству красноармейцы решили тайком выпить, раздобыли где-то полведра самогона и, зная, что Антониды нет дома, всей компанией заявились к Леонтию.

Поначалу все шло хорошо, пока не напились. А когда совсем очумели от забористого хлебного самогона, кто-то из бойцов ненароком сказал, что жизнь несладка и что он очень соскучился по мясу — инородцы никак не могут жить без мяса. Слово за слово, а тут, как на грех, ткнулась в ворота прибежавшая с пастбища корова.

— Ежели для грядущей коммуны, то, пожалуйста, — сказал, указав на нее, Леонтий.

Короче говоря, повалили и тут же забили корову — остановить пьяных было некому.

Дмитрий послал командира взвода разыскать и посадить под арест предусмотрительно смывшихся от скандала гулеванов. Услышав категорический приказ комбата, Леонтий взял собутыльников под защиту:

— Сам я корову держал! Сам и резал!

— Вот он каков, убивец! — с новой силой восстала на мужа Антонида.

— Да хозяин я али нет? — увертываясь от черешка, спрашивал Леонтий.

Раз уж так вышло, Дмитрий, не долго размышляя, согласился взять мясо на отрядную кухню, а Антониде выделить корову за счет продразверстки. Вместе с Гаврилою снова отправился к Пословину. Всю дорогу председатель горячо убеждал его, что нужно неколебимо стоять на своем — Автамон по доброй воле еще ничего никому не отдал.

— Подумали мы тут и решили, понимаешь… — заглядывая в ту же замусоленную тетрадку, говорил председатель у Автамоновой калитки, возле которой их любезно встретил настороженный хозяин. — Давай-ка ты корову, а остальное отложим до осени. Мы подождем.

— Сперва коровка, значит, потом бык, а? Так ли, чо ли? — соображая, что делать, говорил Автамон. — Эвто пошто же все ко мне да ко мне? Будто нету у вас иных путей.

— И к другим пойдем, — обнадежил Гаврила.

— Иди теперь, мил дружок. Ух и завидушши!

— Давай-ка корову, Автамон Васильевич, — миролюбиво сказал Дмитрий.

— Можете, граждане-товарищи, убираться. А касательно продразверстки, так эвто ж личное мое дело, каким скотом сдавать ее, проклятую. Берите-ка вы быка и проваливайте, мать вашу растуды!

— Без паники. Нам корова нужна, Автамон Васильевич, — ровно проговорил Дмитрий.

— А мне? Не нужна, чо ли? Затем я ее растил, граждане-товарищи? Ежели хотите силою, тогда забирайте, все забирайте, — он широко распахнул калитку. — Только я, значится, непременно поеду в волость. Я пожалуюсь, вот увидите!

Дмитрий и Гаврила переглянулись. Опять они что-то сделали не так. И председатель с великой досады окончательно потерял терпение, он потряс кулаками перед самым носом Автамона:

— Ты еще даже попомнишь нас, понимаешь!

— Правильно, граждане-товарищи. Как мне вас не помнить, ежлив догола раздели!

— Ну что? — повернулся Гаврила к комбату.

— Берите быка. Вон он, хрен с ним! — Автамон кивнул в распахнутую калитку.

Дмитрий невольно метнул взгляд туда же и неожиданно увидел на невысоком крыльце ту самую девушку в золотых веснушках. Она была в легком льняном платье, вышитом маленькими голубыми цветочками по груди и подолу.

— Здравствуйте, Татьяна Автамоновна, — поприветствовал Гаврила.

Она гордо кивнула в ответ.

Уломать Автамона, несмотря на все старания, не удалось. Так и ушли ни с чем. Это вконец разозлило шумливую Антониду, в тот же день у многолавки она нещадно крыла всех подряд:

— Чтоб вы пропали, изверги! Да чтоб вам не было ни дна ни покрышки!

Ее пытались урезонить, советовали во всем верить партийному комбату — уж он-то сдержит свое слово. И тогда Антонида, едва переводя дух, снова понеслась срамить Дмитрия:

— Распустил команду! Уж и распустил! Когда ж ему заниматься имя? С Автамоновой Танькой бесперечь женихается, в любимы зятья к кровопийце норовит!.. Люди, они дошлые! Людей ить не проведешь!

— Ны. Балаболка, — сердито цыркнул слюною Григорий Носков. — Дурь несешь голимую!

— Потому-то он и не взял ничего у Пословиных, — не унималась Антонида. — Ходил и не взял, вишь как!

Станичники понимали, что оговорить человека под запал ей ничего не стоит. Но слух пошел: взнуздал Автамон красного командира, не было правды прежде, нет ее и теперь.

Глава третья

1

— Келески, ох уж этот Келески! — размеренно покачиваясь на коне, говорил круглолицый, ушастый, с диковатым взглядом хакас Мирген Тайдонов. Говорил тихо, себе под нос, и нельзя было понять, для кого он вспоминал древнюю сказку об огромном злом змее, что разбойничал когда-то здесь, на богатой земле племени кызылов, — для себя или для Ивана Соловьева, которого провожал Мирген до тайги.

Они ехали желтым от курослепа и лютиков равнинным берегом Белого Июса, срезая углы в тех местах, где река вдруг своенравно поворачивала в наносных песках и убегала от всадников, чтобы через какое-то время снова встретить их, выскочивших из свинцово поблескивающей мелкой полыни и темных приземистых кочек пикульника. Кони шли рядом, отмахиваясь от липнувшего к ним комарья длинными, почти до самых копыт, хвостами. Кони сами выбирали себе подходящую дорогу, боясь вплотную приближаться к реке, чтобы не увязнуть в жирной гущине прибрежного ила.

— Сперва была, оказывается, одна большая река, но смелый богатырь Торттон убил злого Келески, тот упал и перегородил собою реку, и сразу стало две реки — Черный и Белый Июсы. Ой, Келески! — покачивая обросшей жесткими волосами головой, Мирген журил лукавого змея, словно это был закадычный его дружок или хорошо знакомый ему человек из одного улуса.

Иван не слышал Миргена, у Ивана были свои бесконечные думы, ведь его червем точила обида на трудную, неудавшуюся судьбу. Перед его замутненными глазами стояла грязная, душная камера с голыми нарами, с обитой ржавым железом дверью, она настолько давила Ивана, что он чувствовал боль во всем теле, эта боль становилась все острее. Если говорить по совести, Иван не числил за собою никакого преступления. В гражданскую все стреляли, целясь то в одну, то в другую сторону, был он в войске у Колчака, был и в Красной Армии, так почему же все на свободе, а он должен кормить вшей и блох на вонючих тюремных нарах в обнимку с шулерами и конокрадами? Разве за то только, что в казачьем полку получил за храбрость чин урядника и рассчитывал выйти, благодаря этому чину, в люди, поправить хозяйство, вконец запущенное отцом? Обнищал из-за собственной лени и бесшабашности его отец, пропил последнее, что оставил ему в наследство Иванов дед Семен, докатился до пастухов, а уж известно, каков почет пастуху у казаков. Затем, слава богу, выбился Иван в старшие урядники, стал еще на ступеньку ближе к благополучию.

Но неожиданно все разом полетело в тартарары. А жить все-таки надо было, и скрепя сердце смирился Иван со своим новым положением, как таракан в щель, забился в глушь. Но и этого его унижения кому-то было мало.

Вот и огладил тупые верхушки холмов румяный июньский восход, хлынуло солнце, огромное, вездесущее, в пробудившуюся от дремотного раздумья степь. Вот уж спустились и поплыли от него, обжигая молодые травы, зыбкие волны зноя. А Иван беспокойно думал и думал о своем, и от неразрешимой обиды на людей и на самого себя становилось ему все сиротливее, все тяжелее. Судорожно сжималось горло, будто кто-то брал его мертвою хваткой. Однако он был упрям: приступы душевной слабости сменялись у него невыразимой злостью. В такие минуты он настойчиво размышлял о далекой и неизбежной, как ему казалось, Монголии. Если Мурташка согласится вести туда Макарова, то и Соловьев не отстанет, он непременно пойдет с ними — что ему остается делать? Выждет там, когда в Сибири снова начнется какая-нибудь заварушка, а она непременно будет, и вернется Иван в родные места, как ветер свободным, никем не преследуемым человеком.

Нет, не случайно Соловьев, надвинув папаху на высокий потный лоб, едет именно в этом направлении, впереди у него Чебаки, бывшая столица Иваницкого, там живет знаменитый во всем крае следопыт и проводник. Что стоит ему, Мурташке, потратить месяц на переход в Монголию и обратно!

А Мирген, щуря узкие, широко расставленные глаза, все удивлялся отменному проворству Келески да иногда поругивал себя вслух, что мог ведь запросто взять у хозяина бутылку самогона в дальнюю дорогу и почему-то не попросил. Вот до чего порой доводит умных людей бессмысленная торопливость! А без самогона совсем худо сидеть на острой, как бритва, спине немолодого коня. Завернуть бы в улус, показавшийся невдалеке, да выпить там чашку араки, чтоб сразу забурлила душа, но не хочет Мирген сердить своего строгого русского спутника, спешащего в тайгу.

— Ой, Келески, Келески! — сквозь зубы приговаривал Мирген.

Во второй половине дня, порыскав по пустынному берегу, они отыскали брод. Копыта коней заскользили по пологому спуску к реке. Гнедко сперва не пошел в воду, затем забрал чуть правее указанного Миргеном каменистого места и с ходу плюхнулся в глубокий омут, но, крутанувшись в нем дважды, зацепился передними ногами за галечное дно и, выгнув горбом спину, одним сильным прыжком вынес Ивана в тальники. Иван одобрительно похлопал его по мокрой, блестящей, точно лакированной шее.

Вскоре въехали в полосу путанного с травою можжевельника и караганы. Отсюда уже начиналась густохвойная тайга, она тянулась по хребтам на сотни верст в сторону Монголии и еще далее — в сторону Алтая. Росший по частым гривам сосняк сменялся в низинах голубоватым ельником, а ельник перемежался пушистыми лентами лиственничного леса. На первом этаже тайги всюду весело кучерявился светло-зеленый подлесок.

— Вот мы, оказывается, и приехали, — живо заметил Мирген и удовлетворенно почмокал сухими губами. Путешествие с Соловьевым не очень-то понравилось ему, хотелось поскорее куда-нибудь в гости.

Но Иван вовсе не склонен был расставаться с Миргеном. Впрочем, не столько нужен был Ивану сам Мирген, сколько Гнедко, которого по уговору хакас должен был увести назад. И Иван, вместо того чтобы сойти здесь с коня, направил скакуна по тропке, ведущей опять же к опушке леса.

— Зачем туда, парень? — опешил Мирген, потянув повод на себя.

— В Чебаки.

— Ой не поеду, — задиристо выкрикнул Мирген.

— А я не отдам коня.

— Плохой ты человек, оказывается. Ты вьешься, как береста в огне.

— Плохой, — хмуро согласился Иван, не оглядываясь на спутника.

Немного погодя, отбиваясь от наседавшей на них своры собак, проехали короткой улицей подтаежного улуса Половинка, доверчиво прижавшегося к скалистому хребту Арга Алты. За околицей хребет ломался и уходил полукругом в бесконечный простор, а проселочная дорога, не обращая на него внимания устремлялась прямо к Черному Июсу, в Чебаки. В золотопромышленное село они попали уже поздно вечером, в подслеповатых окнах избушек светились редкие огоньки.

Мурташка жил в маленькой полуземлянке, заросшей бурьяном до самой трубы. Отсюда, с левого берега реки, с песчаного косогора, были хорошо видны отсвечивающие оловом плесы, над которыми плотной, глухой стеною вздымалась вековая тайга. Вода в реке была тяжелая, темная, особенно сейчас, в сумраке наступающей ночи. Временами ровную гладь Черного Июса взрывали шумные рыбьи всплески и тогда по воде разбегались еле приметные с берега серебристые круги.

Нащупав в темных сенях скобу двери, Иван первым решительно вошел в избушку. Внутренность охотничьего жилья показалась ему еще более убогой, чем его наружный вид. При свете коптилки он увидел в углу топчан, на котором сидел хозяин, а посреди избушки два корявых чурбака, за ними приставленный к окну стол, сколоченный из нетесаных сосновых досок.

Хозяин, зажав в искрошенных зубах обрывок просмоленной дратвы, ковырялся шилом в грубой, плохо выделанной коже — починял охотничьи бродни. При виде вошедших Мурташка не выказал ни удивления, ни радости, ни недовольства — он даже не поднял низко склоненной головы, лишь медленно, будто прицеливаясь, повел мутноватыми глазами.

Иван с интересом разглядывал хозяина. Маленький, щуплый, скрюченный застарелым ревматизмом, Муртах разочаровал его. О необыкновенной выносливости, сноровке и смелости охотника много рассказывали окрест, да и не только окрест — о Муртахе знали в Москве и Красноярске, в Ачинске и Кузнецке.

— Здравствуй, изен, — поддерживая свои шаровары из овчины, поклонился Мирген. — Больной, однако?

— Аха, — с легким поклоном ответил Муртах. — Спина болит, пузо болит, все шибко болит, совсем. Сидишь — удачи нет, лежишь — счастья нет.

Теперь хозяин наконец-то отложил работу, приподнялся с трудом и тут же, застонав, сел. Присели и гости, перевели дух, и Мирген понимающе сказал:

— Пора, оказывается, помирать.

Муртах подавил вздох и набил табаком крохотную с медным пояском трубочку, не спеша прикурил от коптилки и принялся чмокать, раскуривая. Морщинистое, испитое лицо его ничего не выражало.

— Человека привел, — продолжал Мирген. — Умные речи послушать приятно, помогай бог.

Охотник с прищуром посмотрел на Ивана и улыбнулся, словно прося извинения за не очень радушный прием. Еще не так давно по-иному встречал он знакомых и незнакомых, было на что купить араку, заварить крепкий чай, а мясо в любой день бродит по тайге — сколько надо, столько и бери.

— Пора, оказывается, помирать, — рукоятью плетки Мирген задумчиво почесал у себя за ухом.

Иван понимал, что Мурташка в Монголию не ходок: от него уже пахло землей. Но он может победить хворь, выкрутиться как-нибудь, с ним теперь и нужно договариваться на будущее. Но здесь был Мирген, а Соловьев не хотел, чтоб о его намерениях до поры знали люди. Но и выставить Миргена за дверь Иван не мог: тот запросто уведет коней. Вот почему Соловьев начал разговор издалека:

— Один живешь?

— Один, парень.

— Не ушел с Иваницким? Али не пригласил?

— Не пригласил, — вздохнул Муртах и опять сунул трубку в прокуренные зубы.

— Они до нашего брата добрые.

— Аха. Добрый Константин Иванович.

Иван вспомнил свое. Какое-то время на действительной службе был он денщиком у эскадронного командира, будил по утрам, водку носил на похмелье, сапоги чистил, позже погиб тот командир от партизанской пули, туда ему и дорога! Умел поддавать ротмистр, смертно пил горькую, не щадя денег на красивых баб и вино, иной раз целыми пачками деньги выбрасывал. А Иван как-то взял у него рубль без спроса, всего один рубль, так потом не рад был: в зубы тычок получил, кровью залился, а затем неделю отсидел на гауптвахте, и в довершение всего ославил ротмистр Ивана перед строем.

— Они добрые, когда им от тебя что-то надо, — со злостью сказал Иван и тут же подумал, что говорит он Муртаху совсем не то. При чем здесь Иваницкий, при чем ротмистр? Разговор был на редкость глупый, совсем никчемный.

Муртах, закрыв красновекие глаза, начал уже было поклевывать, и Соловьев решил перейти поближе к делу. Задерживаться здесь, разумеется, опасно. Незнакомых всадников могли выследить и учинить дотошную проверку, кто они и откуда.

— Ты должен знать местных охотников. Есть ли такие, чо сведут в Монголию?

— Нету таких, совсем. Далеко Монголия, — ответил Мурташка.

— Но ты ведь ходил туда.

— Крепкий был. А теперь…

— Хорошо заплатят, — щелкнув языком, сказал Иван.

— Что дашь? Дай силу, — Муртах грустно покачал нечесаной головой. — А больше совсем ничего не надо.

— Хороший человек ищет дорогу. Так ты помоги ему.

— Зачем человеку Монголия! Там не его земля, пожалуйста, — рассудил Муртах.

— Келески! Друга отказом не огорчай, — Мирген сонно качнулся на чурбаке.

— Помогай сам, пустая кишка! — рассердился Муртах. — Разве есть прок в старом коне?

Иван, не прощаясь, направился к двери, но в эту секунду на пороге один за другим выросли два молодых хакаса, одетые в одинаковые суконные пиджаки и высокие картузы с лакированными козырьками. Своими чуть горбатыми носами на овальных лицах и косым разрезом глаз они походили друг на друга, каждому из них не было и тридцати. Иван, пораженный их внезапным появлением, сунул руку в карман, к револьверу.

Этот жест не остался незамеченным. Один из вошедших — тот, что стоял к Ивану поближе, — скривил жесткий рот и кичливо проговорил:

— Не пугайся нас, моя пташечка, я Никита Кулаков.

— Его зовут Никита, — подтвердил Муртах. — Если хочешь все видеть и все слышать, бери Никиту в друзья. Он хитер, как лиса, и ловок, как белка.

Слова охотника немало польстили Никите. Орлиным взглядом признанного героя он окинул землянку и произнес бесшабашно и хвастливо:

— Смотрим, незнакомые скакуны посреди двора стоят. Один под казачьим седлом, другой без седла. Пришли узнать, — быстро сверкнул он черными смородинами глаз. — А брат мой Аркадий любит играть на скрипке. Брось, я ему говорю. Кому нужна игра? Люди ищут кровавых забав. Разве не так?

Он был слишком общителен для хакаса. Обрусели, видно, богачи Кулаковы в процветавшей когда-то столице золотопромышленного района, на них и пиджаки модные, петроградского покроя, а не овчинные инородческие шубы, и подстрижены они по последней моде: прически на пробор, словно сложены воедино два вороньих крыла.

— Пострелять бы, поохотиться, — с неслабеющей настороженностью сказал Соловьев.

— Я тоже покуролесил бы, — в тон Ивану многозначительно проговорил Никита и вдруг спохватился: — А где же, однако, ваши меткие ружья?

Он был рад собственной сообразительности. Кулаковы понимают все, умных людей в городах повидали, потому-то с Кулаковыми нельзя не считаться, недаром их как огня боятся в Чебаках хакасы и русские, больше, конечно, русские, которые неизвестно зачем живут на земле чужого им кызыльского племени.

— Казак, русский человек, — вкрадчиво произнес Аркадий. — Мы точно знаем, кто ты есть. У тебя ножик в ходу.

Мирген нетерпеливо заерзал на чурбаке, ему не нравился неопределенный и не совсем понятный разговор. Миргену захотелось поскорее ехать, куда ехать — все равно, но как оставишь тут своего спутника?

— Люди, говорят, спят по ночам. Однако, и нам пора, ладно.

Иван ничего не знал о братьях Кулаковых. И теперь он подозревал в них тайных своих врагов. Через дверь ему, конечно, не пробиться: у Аркадия рука на груди — там револьвер. А выбить оконную раму можно, выбить и потом броситься в реку — к лошадям они постараются не подпустить его.

Никита заметил тревогу, мелькнувшую в Ивановом взгляде, и постарался успокоить русского:

— Ты не сердись, казак. Не обидим, за нами долг не пропадет.

— Милиции не поймать Соловьева, — понимающе ухмыльнулся Аркадий. — Он всегда даст тягу.

Кулаковы вели игру в открытую. И Ивану ничего не оставалось, как принять ее.

— Стану жить в тайге, ничего мне не нужно, — сказал он.

— В тайге одни пути у зверя и охотника. Не так ли? — Аркадий заглянул Ивану в глаза.

— Ты трус, Соловьев! — тяжело задышал Никита. — А народ ищет богатыря. Народу нужны богатыри.

Ивану в голову шумно ударила кровь. При других обстоятельствах он, не раздумывая, пустил бы в ход если не револьвер, то свои сильные руки. Сейчас же он сознавал: такой шаг явно бессмыслен. Кулаковы были не теми людьми, которые простят обиду, ему придется заплатить за свою несдержанность свободою, а может быть, и жизнью.

Мирген видел, какою ценой удержал гнев его спутник. И мягко, как дорогим друзьям, посоветовал братьям:

— Идите, парни, в свой дом.

— Я приехал не к вам, — с неприязнью сказал Соловьев.

— Не будем ссориться. Вдруг да придется жить вместе. Как ладить будем! Нам ведь палец в рот не клади, — Никита охотно шел на мировую. — Что, Мурташка не ведет в Монголию? Не ты первый к нему, не ты последний. А я вот ничего не боюсь, меня совсем не берут пули! У меня грудь, как броня!

— Настанет час — возьмут, — усмехнулся Иван.

— Верь нам, Соловьев, а мы тебе будем верить. Весь край поднимем против чужой власти! Подует сильный ветер, и трава зашелестит.

— Ты против русских.

— Против большевиков, — язвительно поправил Никита. — Мы сами будем властью на своей земле. И ты, Соловьев, пойдешь с нами. Ладно?

Кулаковы ставили Ивана ниже себя, а он был природным казаком, старшим урядником, прошел войну, покормил клопов в тюремной камере.

— Энто меня не берут пули, — вспомнив о своем побеге, сказал Иван.

Братья прилетели сюда на конях, и когда Соловьев, наскоро попрощавшись с Муртахом, вскочил на своего Гнедка, они вызвались проводить гостей за околицу. Молча приглядываясь к каждому столбу, дереву, дому, шагом, чтобы не взбудоражить село, проехали они мимо усадьбы Иваницкого. Им никто не встретился, если не считать приблудного пса, который плелся за ними следом, пока всадники не оказались за селом, у Чертовой ямы.

Там, где Черный Июс на лихом повороте взрезал песчаный берег, в круговерти глубокого омута кто-то из чебаковцев увидел однажды водяного, тот был в синей змеиной коже, с огромной, как у медведя, алой пастью, а глаза у него были мутные и навыкат. С той поры и получила эта яма свое страшное имя, и место это оказалось действительно проклятым: не было лета, чтоб кто-нибудь не потонул здесь.

А шагах в пятидесяти от той ямы на пригорке кучерявилась сучковатая, с пестрым стволом березка, с нее чебаковцы почти ежегодно снимали повесившихся. В лютые непогоды люди не раз явственно слышали за селом их жалобные, невнятные голоса, из которых можно было понять, что душам несчастных несладко приходится на том свете.

Никита сделал на коне вольт у самого края обрыва и сказал, прощаясь:

— Не будешь один, Соловьев. Случится беда — позовешь.

— Уеду отсюда, — твердо проговорил Иван. — На край земли. К монголам.

— Как знаешь.

Расставаясь, они не подали руки друг другу, да в этом и не было необходимости. Иван считал, что им больше не суждено когда-нибудь встретиться, и не понравился ему Никита: злой, хитрый, такой друг хуже врага. Аркадий же был еще совсем молод, не имел своего характера, старался во всем походить на брата, особенно в его показной удали.

Кулаковы завернули коней в село, а Соловьев и Мирген поехали вдоль реки на восток, к каменистым грядам, над которыми уже занимался рассвет. На развилке дорог Мирген сказал, что он решил ехать домой, там его давно ждут, и так будет хозяин скверно ругаться.

— Вали!

— Ляжки сбил до крови. Оказывается, жену хочу.

— Вали, а Гнедка не дам. Гнедко мне нужен, — трогая коня, сухо сказал Иван.

— Зачем говоришь? Ой, какой парень!

— Тогда поедем. Не обижу, — предложил Иван.

— У, Келески! — Мирген ширнул коня пятками, чтобы догнать Соловьева.

2

В Петров день в улус Ключик понаехало много гостей, жаждущих развлечений. Столпившиеся в степи улусные домики с плоскими крышами и юрты не в состоянии были вместить родственников, знакомых и просто гуляк, пожаловавших на ежегодный праздник. Поэтому-то люди устраивались кто как мог. Сразу же за улусом, на суходольном лугу, выстроились в ряд коновязи из жердей, возле них в беспорядке стояли ходки и телеги, кони под седлами, тут же озабоченно копошился всякий народ.

Богатые гости приехали со своей аракой в объемистых сосновых лагунах, с винторогими жирными баранами, которых тут же забивали и ловко разделывали у костров, на виду у всех. Кое-кто не дождался праздника, хорошо выпил еще где-то по пути и теперь шараборился, бестолково искал родню, переходя от компании к компании, а то и просто задирался и плакал. Иные, разомлев на пылающем солнце, заснули где свалились, их никто не тревожил и не осуждал.

А посреди луга наездники в праздничных рубахах разминали поджарых скакунов. Кони пугливо шарахались от льнувшей к ним пыли, слышались сердитые окрики, шутки, лихой посвист, широко разливался по округе задорный смех.

Иван и Мирген тоже приехали в Ключик. Они поставили коней в отдалении, в редком березняке, что островком рос на краю луга, переходящего здесь в размытый полой водой овраг, и сразу же затерялся в клокочущей толпе. Дел у Ивана в улусе в общем-то не было, просто соскучился по людям.

Прежде чем поселиться в тайге, они побывали на Теплой речке, где Иван рассчитывал повидать жену. Настя, наверное, уже знает о его побеге и со дня на день поджидает мужа. А еще хотел он взять дома винтовку, которую в свое время принес со службы. Винтовка и патроны были спрятаны за двойной стенкой в кладовке, даже при самом умелом обыске их вряд ли сумели бы обнаружить.

Охота с наганом, принесенным ему Симой, у него не ладилась. Иван встретил было матерого медведя, но лишь обмер со страху, а выстрелить не посмел: если зверя не убьешь наповал, раненый, он с тобою такое сотворит, что век будешь помнить, если, конечно, останешься живым. Винтовка была нужна и для стрельбы по пугливым маралам, не подпускавшим охотников на револьверный выстрел.

Боясь засады у дома, Иван послал Миргена в разведку. Тот под видом пастуха, потерявшего скот, долго бродил у горы Мраморной, продирался через колючий шиповник по берегу реки Саралы и у столпившихся у воды лиственниц не увидел никакого жилья, а наткнулся на пепелище.

Чтобы выяснить, что же здесь, собственно, произошло, Иван скрытно проехал вверх по реке до зимовья Егора Родионова, своего закадычного дружка. Ворота ему открыла перепуганная Егорова жена, замахала руками, зачастила:

— Уезжай поскорей! Милиция Егора выслеживает. Сказал, мол, домой не приду, не жди.

— Куда подевались мои?

— Кто знает! Тятька твой сам избу поджег. Его уж сажали из-за тебя.

— А Настя?

— Ничего не слышно. Может, с твоими стариками уехала, а может, сама, да только нет ее на Сарале.

— Вон как, — растерянно протянул Иван.

— Уезжай! — испуганно сказала она.

С Теплой речки по горам да оврагам выбрались на железную дорогу. Оставили коней у знакомых Миргена, а сами решили попытать счастья на дармовых заработках. Вспомнил Иван чирикающего кавказца и захотелось ему легких денег, и решил он сделать то же, предложил Миргену поиграть с пассажирами в карты, и сели они в первый же поезд.

Вечером, часа через два, в вагон вошли четверо в военной форме, загородили коридор, началась проверка документов. Пути к тамбурам были отрезаны, надежды как-то провести чекистов — никакой. Арестуют и обыщут, а в кармане у Ивана наган. Конечно, наган можно сунуть под лавку или куда-то еще, но Ивану не хотелось расставаться с оружием. А чекисты приближались шаг за шагом, и в смятении думалось:

«Пропал, Соловьев, амба!»

Почувствовав опасность, засуетился и Мирген. Он понимал незавидное положение Ивана и искал выход из ловушки. Можно было попытаться силою проложить путь к тамбуру. Но чекисты — бывалый народ, с ними шутки плохи: могут ненароком пристрелить. Так что же делать? И вдруг раскосые глаза хакаса остановились на раскрытом окошке. И понял он: только прыжок под откос мог принести спасение. И Мирген взглядом показал Ивану на окно.

Колеса постукивали угрожающе часто, но ждать, когда поезд замедлит ход, не приходилось. Подавив страх перед броском, Иван шагнул к окну, ухватился за раму и легко, как при джигитовке, перебросил наружу ноги и все свое гибкое тело. Под коленями прогнулась жесть вагонной обшивки, а затем рывок — и началось быстрое падение в пропасть. Обдирая голову, спину, грудь, Иван кувырком катился по гальке, по шиповнику и молодому черемшанику.

Следом за ним стреканул из вагона Мирген, но прежде он захватил и выбросил в окно чей-то увесистый чемодан, который, прыгая и ломая кусты, тоже устремился под откос. По Миргену ударили выстрелы.

Прижавшийся спиной к дереву Иван, не замечая ссадин, сочившихся кровью, нащупал в кармане револьвер. Это было необыкновенное везение, что оружие при нем, теперь не так уж страшны чекисты, у него есть и преимущество: он увидит их прежде, чем они его.

Паровоз заревел надрывно, взахлеб, взвизгнули тормоза, и состав, качнувшись, замер. На фоне желто-зеленого от догорающей зари неба были хорошо видны темные фигурки, одна за другой отделившиеся от поезда, они, слегка пригнувшись, цепочкой бежали по насыпи назад, шурша галькой и переговариваясь на бегу. Иван посмотрел на них и повел черным стволом нагана.

Фигурки остановились прежде, чем поравнялись с кустами, в которых лежал Мирген. Постояв в нерешительности с минуту, чекисты разом скользнули с насыпи и потерялись в густеющей, как кулага, темноте. Затем в мелколесье слетел простуженный, хриплый голос:

— Вертайся, робя. Ширмачи.

Когда поезд, свистя паром, ушел, Иван отряхнулся и принялся искать Миргена. Нашел его рядом с разбитым чемоданом. В чемодане, к сожалению, был всякий домашний хлам: рваные ботинки, прелая рыбацкая сеть, льняное полотенце и засохшие сыромятные ремни.

— Бубны и пики, оказывается, — насмешливо покривил жесткий рот Мирген, хватаясь за ушибленную поясницу.

Через двое суток они уже снова были в тайге. Ездить безо всяких документов, мошенничая в карты, было рискованно.

У них еще не успели сойти синяки и зажить ссадины, когда Мирген вспомнил о предстоящем празднике хакасов и настоятельно позвал Соловьева в Ключик. В этом улусе у Миргена были добрые знакомые, у них можно подкормиться и даже попытаться достать винтовку или, на крайний случай, дробовое ружье.

Приготовления к скачкам были неторопливыми, обстоятельными и заняли немалое время. Хозяева отборных скакунов, заносчивые, спесивые, сперва никак не могли договориться о дистанции, которую предстояло пройти коням, затем, стараясь перехитрить друг друга, несколько раз проводили жеребьевку, кому скакать в самой трудной первой группе, кому — во второй и в третьей. Отчаянно спорили, размахивали руками и плевались в запальчивости, дело доходило до прямых оскорблений и потасовки. Тогда спорщиков разнимали, урезонивали и разводили по юртам.

За главными устроителями скачек, мельтеша головами, неотступно бродила по лугу шумливая, заинтересованная толпа, ей нужно было все знать, во все вникнуть, чтобы не прогадать, на какого скакуна сделать ставку. Хозяева коней то и дело обращались к толпе за поддержкой, и она отзывалась то пронзительными криками одобрения, то волчьим воем протеста. Расходившиеся страсти вскоре накалились до того, что обиженный Мирген съездил кому-то из сородичей по зубам и сам получил добрую оплеуху. Та оплеуха произвела впечатление на Миргена, он несколько поостыл, обмяк и уже не отходил от Ивана. А Иван оценивающе поглядывал на поджарых и тонконогих скакунов, смирно стоявших в стороне под присмотром наездников, и с гордостью думал, что Гнедко ни за что не уступит им в резвости. Ах, если б мог Иван выставить сейчас своего скакуна! Но Гнедка хорошо знали по всей кызыльской степи, да и Ивана могли опознать и тут же арестовать.

— Добрый конь Гнедко, — только и сказал, протискиваясь сквозь толпу, Иван.

Когда же первая группа всадников кое-как выстроилась в шеренгу, люди невольно потянулись взглядами к рослому игреневому жеребцу, на котором, приподнявшись в стременах, с независимым видом сидел золотушный мальчонка лет семи в красной, с белыми завитками по подолу рубахе. Мальчонка без страха поглядывал вперед. Время от времени он поглаживал жеребца по искрящейся на солнце шее. На эти ласки Игренька отвечал частыми кивками умной головы. Конь, что и говорить, был отменный, из той самой породы, которую завез в Сибирь Константин Иваницкий.

Наконец сутулый хакас, старейшина одного из влиятельных кызыльских родов, торжественно поднял и тут же резко опустил руку. И тогда, взвихрив седую пыль, кони рванулись разом. Игренька сперва оказался в самом центре, маленький наездник собрался в комочек, приник к стриженой гриве жеребца, полностью слился со скакуном. Мальчонка не торопил коня, не охаживал его плетью, как это делали другие, он доверился Игреньке, дав ему свободу, и конь легко и радостно понес его по ровной степи к дальним курганам, что хорошо просматривались на бугре.

Со звоном летели из-под кованых копыт камни, вихрилась и густела горячая пыль. Всадники обогнули растянувшийся по плато улус и спустились в лощину, их не стало видно с луга, лишь глухой грохот копыт красноречиво говорил о разгоравшейся там борьбе и о том, что победа и на этот раз будет нелегкой.

Вглядываясь в подернутую синевой даль, чтобы не прозевать момент, когда конная ватага будет опять на виду, Иван вспомнил вдруг полковые скачки в Красноярске. Это было осенью четырнадцатого, перед отправкой казаков на фронт. От каждой сотни в поединке участвовало по три человека, и сотник Нелюбов доверил Ивану свою кобылу.

— Придешь первым — упою до беспамятства, до смерти, подкачаешь — тогда уж пеняй на себя, быть тебе на гауптвахте за покалеченную лошадь, — сказал Нелюбов.

Она засекалась на передние ноги, рыжая Сотникова англичанка, но это была удивительно резвая и выносливая лошадь. Она, как ласточка, летела по воздуху, лишь чуть-чуть касаясь копытами земли, Иван не жалел ни ее, ни себя, они отчаянно, с рвущимся из груди сердцем, прыгали через колючую проволоку, натянутую на высоте седла, затем одолевали какие-то канавы, взмывали вверх и падали в пропасти. Едва не распоров себе живот и не покалечив ноги, англичанка взяла приз, обойдя ближайшего соперника на пять корпусов.

Нелюбов благодарно гладил кобылу по плечу и ребрам, а она, тяжело дыша, дрожала всем телом и у аккуратных холеных копыт ее розово пузырилась кровь. Иван и тогда не испытывал жалости к загнанной лошади — все его существо распирала ни с чем не сравнимая радость победы и необыкновенная гордость, что вот он, Иван, оказался первым.

Те скачки многое изменили в судьбе Соловьева. Нелюбов оценил его казачью лихость: подарил трофейную немецкую бритву, сразу же приблизил к себе, сделав своим денщиком. Да, Павел Яковлевич был человек что надо, берег он Ивана, не пускал в жаркие сечи, а по возможности держал в обозе. А вот себя не уберег Нелюбов от вражеской пули, ужалила она его и навсегда выбила из седла, и случилось то в темных Карпатах…

Кони появились из-за бугра внезапно, они шли кучно, подбирая под себя степной простор. С вытянутыми вспененными мордами ухо в ухо мчались Игренька и редкая по красоте караковая лошадь, которой управлял опытный всадник — он уверенно вывел караковую на полкорпуса вперед, когда до финиша оставалось всего каких-то триста саженей.

Казалось, исход скачки решен. Но здесь и случилось настоящее чудо; Игренька услышал уходящее от него тяжелое дыхание караковой, услышал пронзительный свист мальчонки, прилипшего к его холке, и рванулся вдогонку так, словно впервые почувствовал свободный повод. Он скакал на самом пределе своих могучих молодых сил, показывал людям все, на что только был способен, и сам удивлялся себе. Он несся по степи ураганом, и жалкой оказалась робкая попытка задыхавшейся караковой хоть на секунду удержаться рядом с ним. Жеребец уверенно отбросил ее далеко назад.

Толпы зевак ликовали. Когда взмыленный Игренька пересек финишную черту, за ним со всех ног устремились на поляну молодые и старые люди, они окружили ходившего по кругу горячего коня, принялись гладить его морду и шею, целоваться с ним, как с человеком, тащить за повод неведомо куда. Пьяный хозяин белогривого победителя, вскинув над головою сцепленные руки, притопывал, пыля добротными хромовыми сапогами, и кричал надрываясь, что есть мочи:

— Мой жеребец! Мой! Мой! Ни у кого нет такого коня!

Мальчонка соскользнул на животе с мокрого Игреньки, прошел мимо чадящих костров и свалился в тень под развесистый куст черемухи. Он сморился, он в полном изнеможении кинул себе под голову кулак и захлопнул свои узкие закисшие глаза. О нем сразу все напрочь забыли, наперебой поздравляли одного лишь хозяина, приглашая на радостях выпить араки. Мальчонку, когда он немного отлежался, стороною, меж кустов, увел с праздника его отец, чабанивший у местного бая.

Была еще скачка, и не менее лихая, победил в ней длинноногий чалый скакун, породу которого так никто и не мог определить. Большинство говорило, что это тоже англичанин с известной примесью местной крови, именно таких коней когда-то разводил Алексей Тересков. Некоторые усматривали в точеном экстерьере коня характерные признаки прославленных кабардинцев, а то и ногайцев. Ивану же показался скакун помесью выносливых киргизских коней с ахал-текинцами. Как бы там ни было, а конь был вполне достоин похвал. Его завидная стать и неуемная ярость во время поединка приводили всех в неистовый восторг.

И все-таки настоящие знатоки конного дела отдавали предпочтение Игреньке: он, пожалуй, напористее и выносливее, а скачка между победителями предполагалась завтра уже на более длинную дистанцию. Эти рассуждения немало льстили не в меру разыгравшемуся самолюбию хозяина Игреньки — ключиковского бая Кабыра, который, враз опьянев от вина и радости, все еще косолапо топал сапогами и вскрикивал:

— Мой конь! Мой конь! Мой! Мой!

Одутловатое лицо Кабыра лоснилось, в уголках полных губ закипала слюна. Обида за необласканного мальчонку и сам вид неоправданно счастливого бая вызвали у Ивана злость. Он оправил пояс, резко повернулся к торжествующему Кабыру и проговорил чуть подрагивающим от волнения голосом:

— Хвастун ты! Я обгоню твоего жеребца!

— Обгонишь? — продолжая притопывать, хрипло рассмеялся бай. — А ну, веди-ка своего коня!

Иван много раз слышал о неимоверной хитрости корыстолюбивого Кабыра. Не было в улусе человека, которого так или иначе не обманул бы Кабыр, а батракам он вообще не платил ни копейки — такое уж у него было правило.

— Какой приз? — спросил бай.

— Побежденный отдает барана! — кто-то негромко подсказал из толпы.

Кабыр куражливо рассмеялся и кривым пальцем ткнул в грудь Ивана:

— Есть у тебя баран?

— Есть! — запальчиво ответил Соловьев, рассчитывавший только на свою победу. Если же он вдруг проиграет поединок, ему придется позорно бежать отсюда.

— Лучше уехать, оказывается, — шепнул товарищу Мирген, которому не хотелось больше скандала.

— Давай своего коня! — кичливо сказал Кабыр. — Я посмотрю!

— Зачем коня? С Игренькой побегу сам.

— Дурной ты человек, — высоко вскинув кисточки синих бровей, заключил Кабыр, считая предложение Ивана обыкновенным розыгрышем. — Сорока ищет сбитую спину, а ты отговорку!

Луг взорвался громовым хохотом, перешедшим в сплошной рев. И ловко же подшутил над баем русский! Пусть знает Кабыр, как похваляться на миру. В улусах долго будут говорить об этом!

А Иван выискивал в толпе человека, который бы объяснил Кабыру и всем здесь, что Соловьев вовсе не шутит, что в самом деле есть такая народная игра. Конечно, если бежать далеко, на полверсты и больше, пешему ни за что не устоять против породистого коня. Поэтому дистанция выбиралась самая короткая — всего двадцать или тридцать саженей. Пеший выигрывал какое-то время в начале поединка и на повороте. Но хватит ли этого выигрыша для победы — это всегда решалось в напряженном состязании. Игренька был легок на скаку и увертлив, послушен в управлении, обогнать его непросто, но жребий брошен — отступать некуда.

Понимающий человек нашелся. Им оказался низкорослый хакас со светло-бурым круглым лицом. Он был в ситцевой синей рубахе, выгоревшей на спине добела, и в рыжих броднях, обвязанных ниже колен ремешками. Хакас снял замусоленный картуз, обнажив жесткие, сразу рассыпавшиеся волосы, и церемонно поклонился сначала Ивану, затем всем прочим:

— Видел такую игру, братиска, и знаю ее честные правила.

— Он знает правила! — возбужденно прогудела толпа.

— Меня зовут Муклай. Трудно тебе бежать с Игренькой. У Кабыра и в самом деле хороший конь. Тебе лучше отказаться, пока не поздно, — предупредил хакас Ивана. — Но вольному — воля, ходячему — путь.

Когда Муклай принялся обстоятельно рассказывать о мало известной у хакасов игре, его слушали, то недоверчиво, то восхищенно покачивая головами. Успевшие порядком захмелеть хозяева скакунов наперебой, поднимаясь на цыпочки и отталкивая локтями друг друга, стали предлагать для состязания своих коней. Им казалось, что в любом случае должен выиграть конный. Но Иван затеял спор с Кабыром и потому отвергал все другие предложения.

— Значит, баран, — напомнил Соловьев Кабыру.

— Баран, — торопливо подтвердил тот.

Муклай отмерил двадцать пять саженей, с силой воткнул в сухую землю березовый кол и попросил людей расступиться пошире, чтобы не мешать поединку. Затем нашли Игреньке подходящего наездника, а Иван разделся, сняв с себя френч и нижнюю рубаху, стащил с ног сапоги.

Муклай, как заправский судья, с достоинством оглядел всех и хлопнул в ладоши, и бег начался. С места они рванулись сразу, почти одновременно, человек и конь. Затем Иван, несмотря на все свои немалые усилия, стал понемногу отставать и уже пожалел, что ввязался в эту историю. Но у березовой вешки он повернулся в какую-то долю секунды, а затем летел пулей назад, ничего не замечая вокруг и ничего не соображая. Встречный тугой ветер мешал ему. Распаленное сердце готово было вырваться из груди, а стальные копыта белогривого коня часто секли каменистую землю уже совсем рядом, за Ивановой спиной, Иван чуть косился то налево, то направо, в голове билась, пронзительно звенела одна мысль:

«Скорей! Скорей! Скорей!..»

Иван увидел протянутые к нему машущие руки и раскрытые рты, людской рев валом налетел на него, ошеломил, заставил Ивана наддать еще, вытянуться в струну. И гибкое его тело метнулось в последнем сильном рывке и замерло в чьих-то крепких объятиях.

Долго еще галдел, безумно ликовал и суетился пьяный луг. Ивана, первым пересекшего заветную черту и забывшего всякую опасность, дружески поздравляли, со всех сторон ему подносили полные стаканы араки, его назойливо звали в компании. Но сейчас он не хотел пить, он был чуть жив от усталости и, когда вырвался из объятий новых дружков, с полученным бараном немедля направился в овраг, где его уже поджидал Мирген. Ноги у Ивана гудели и подкашивались, но отдыхать было некогда, следовало как можно скорее убираться отсюда.

— У, Келески! Зачем бегал, однако? — насупился Мирген.

— Ничего. Все в порядке, — успокоил его Иван.

А сам в то же время подумал, что напрасно выкинул этот номер — оказался на виду у стольких людей. Завтра о дурацкой Ивановой выходке узнает вся кызыльская степь, и на его поиски наверняка поднимется думская милиция. Что ж, промазал, но теперь уже ничего не изменишь. Пусть ловят.

Глава четвертая

1

Она нравилась ему с каждым днем все сильнее. Дмитрий нетерпеливо ждал и искал встреч с нею и, когда они долго не виделись, сладко и мятежно тосковал. Со светлым чувством вспоминал он тогда легкие, как дым, золотистые ее волосы, и маленький прямой нос в накрапах желтых веснушек, и ее внятный, чуть насмешливый голос.

Иногда же он неистово досадовал на себя: вбил себе в голову, что она лучше всех, и в момент раскис. Надо бы с нею обращаться как-то попроще, может, понезависимее, что ли, но легко сказать, а как сделать это? Она необыкновенно умная, все понимает в их отношениях и, наверное, в глубине души смеется над незадачливым командиром. Что ж, если ей весело, пусть смеется, он ведь не учился в гимназиях и не может подходить к ней как-то иначе.

Последние дни незаметно для себя он, взяв за правило прогуливаться по утрам, вдруг случайно оказывался в нижнем краю станицы, там, где жили Пословины, а ведь дел-то в том краю у него вроде бы и не было. Правда, в эти дни он ни разу не увидел ее. Она пропадала в школе до полуночи, а утром долго спала, а именно в это время, в восемь-девять, он и был относительно свободен.

Однажды у калитки ее двора Дмитрий столкнулся с Автамоном.

Старик приподнял картуз:

— Вот сумление берет… Слышь?

— Ну?

Автамон вплотную приблизился к Дмитрию, не сводя с него острых глаз:

— Правильну линию гнешь. Нова власть не должна отпугивать справного хозяина, не то — сгинет, пропадет она ни за копейку.

— Так и пропадет! — усмехнулся Дмитрий.

— Непременно. Ты обязанный все понимать. Ты приехал учить нас уму-разуму.

— О чем это ты, Автамон Васильевич?

— Сгоряча можно чо хошь наделать. Всяческую несуразность. Станичных дел тебе не дано знать, и мы тебе люди чужие, у нас друг с другом свои счеты.

— Ну и что, Автамон Васильевич?

Пословин построжел морщинистым лицом и заговорил с подчеркнутой официальностью, как обычно обращался он только к властям:

— Ничо, гражданин-товарищ. Один тебе совет: не обещай никому легкой жизни. И мне не надобно. Потому как в твоих обещаниях крепости нету соответственной, они будто лед вешний. Были да сплыли. Так?

Дмитрию начатая беседа была не совсем по нутру, ничего путного от нее он и не ожидал. Но ему было интересно, что же думают о нем, приезжем красном командире, в казачьей станице.

— Ты колчаков стреляй, а советска власть вполне терпима. Гаврила за председателя, тому и быть.

Боялся Автамон, что однажды с ним обойдутся круто, и хотел бы на тот случай иметь в комбате если уж не прямого защитника, нет, об этом он даже не мечтал, то хотя бы не ярого сторонника реквизиции. Вот тогда комбат по совести поступил с быком, почему бы ему и впредь не делать так, чтоб больших обид никому не чинилось? Ведь большая обида до конца дней будет ожесточать казака, как это и вышло, к примеру, с Иваном Соловьевым: кто бы подумал, что может пойти супротив красных!

Почти так и понял Дмитрий Автамона Пословина. Да, с Автамоном надо быть постоянно начеку. Конечно, не следует переоценивать его силы и вообще силы богатеев в станице, они далеко не те, что были прежде, скажем, год назад, но кулаки вовсе не собираются разоружаться, полностью сдавать свои позиции, они ищут выгодного им понимания у новой власти, заслуженного, как им казалось, снисхождения к их хозяйственным нуждам и заботам.

— Жить надо согласно, никого не обижая. Про то я и Татьяне своей толкую. Ну к чему теперя провергать царя? Ну был он и кончился, прости господи, без него живем — не помираем, а провергать-то к чему!

— Жалеешь, поди!

— Кого?

— Царя-батюшку.

— Ты чо эвто! Сват он мне или брат? И про то, чо у меня внутрях, знаю один я. Не взыщи, гражданин-товарищ.

Слово «товарищ» звучало в устах Автамона ругательством, он произносил его с ухмылочкой и резким прижимом в конце. Это не мог не отметить Дмитрий и рассердился, оборвал собеседника:

— Вот и поговорили.

— А то как же, — бойко отозвался Автамон. — Пораскинь-ка мозгой, она у тебя в аккурате, об наступившей ноне жизни. Заковыриста, грешна жизня наша! А царя Николку провергать уж совсем ни к чему.

Последняя Артамонова фраза предназначалась его дочери. Не все мирно было в этой, внешне вроде бы благополучной, семье. Татьяна не могла разделять собственнических убеждений своего отца.

Нужно бы Дмитрию откровенно побеседовать с нею, узнать точно, что она думает о станичной жизни, о неправедном богатстве и жестокой бедности людской. Если Татьяна в чем-то сомневается или заблуждается, он должен помочь ей поскорее преодолеть неизбежные классовые предрассудки.

Встретились они нежданно, на вечерней заре. Было еще душно, однако из приречных тальников наносило прохладцей, пахнущей сеном и водой. Тонко позванивали вокруг вылетевшие на ночной промысел комары, где-то вверху они собирались в несметные тучи, которые на глазах густели, застя лиловое небо.

Дмитрий сказал ординарцу Косте, чтобы тот задал на ночь коню, кроме свежескошенной травы, с полведра дробленого овса, а сам отправился вдоль реки проверить ночные караулы. Сперва он по полынному пустырю вышел к кладбищу, с минуту постоял на взгорье, вглядываясь в размытые сумраком очертания Кипринской горы. Прямо под черным ее силуэтом, где река вгрызается в скалу, он увидел две темные фигуры спешившихся бойцов — за спинами у них угадывались короткие кавалерийские винтовки. Чуть повыше, по пологому склону горы, ходили оседланные кони, до Дмитрия явственно доносилось их привычное пофыркивание и тонкое позвякивание уздечек.

Дмитрий не стал окликать бойцов. В этом приречном карауле все было пока что нормально, он повернулся и пошел вдоль огородов, стараясь не попасть ногою в канаву. Он направился к перекрестку дорог, за которым находился другой секретный пост.

Она стремительно бежала по косогору, наперерез Дмитрию. Он узнал ее по скользящей походке, по гордо откинутой назад голове, по тому чувству, которое вдруг, в одно мгновение, проснулось в нем. Ему тоже захотелось бежать ей навстречу, ласково схватить ее за маленькие нежные руки и открыться Татьяне, что он ее любит с первой встречи, что она всегда должна быть с ним.

Но внезапная робость подавила этот порыв. Он остановился и ждал, когда она сама приблизится к нему. Татьяна тоже заметила его, махнула косынкой и ускорила бег.

— Знала, что встречу вас, — призналась она.

Трудно было определить, чего больше было сейчас в ее голосе: радости ли, разочарования или удивления. Однако Дмитрий едва успел подумать об этом — на него накатилась новая волна нежности.

— Я опять припозднилась, — проговорила она виновато, блеснув белыми ровными зубами.

Татьяна держала в руке охапку полевых трав.

— Опять припозднилась, — повторила она.

— Почему пешком? — удивленно спросил он. — У вас ведь такой конь!

— Гнедко заболел.

— Что с ним? — спросил Дмитрий, готовый предложить ей свою помощь — в отряд для ветеринарного осмотра коней должен со дня на день прибыть ветфельдшер, комбат может попросить его заодно осмотреть и Гнедка.

Как бы угадав это его стремление помочь ей, Татьяна сказала:

— Гнедко плохо ест. Но с ним бывало такое.

Из-за дальних холмов выплыл на небо месяц, он пронизал прозрачное облако, которое понемногу стало скручиваться в жгут, натянулось и порвалось.

— Красиво-то как! — невольно вырвалось у Дмитрия.

— Славно, — согласилась Татьяна.

Они переглянулись и сразу поняли друг друга: оба были рады этой встрече. В молодости людей всегда тянет к общению, а особенно к общению с теми, в ком рассчитывают увидеть что-то необыкновенное. Дмитрий же успел заинтриговать Татьяну своей разоружающей непосредственностью и в то же время обстоятельной для его возраста серьезностью. Он был таким, может, оттого, что рано познал нужду, рано стал ходить в обнимку со смертью.

По переулку, сквозь буйно разросшуюся на назьмах крапиву, они прошли в улицу и остановились на самом углу пословинской усадьбы, в тени высокого забора. Татьяна вдруг улыбнулась каким-то своим мыслям и ловко перебросила охапку травы во двор, затем, отряхнув руки, сказала:

— Наши еще не спят.

Дмитрий сквозь щель в заборе приметил тоненький, в ниточку, лучик света, перерезавший двор.

Таня стояла вполоборота к Дмитрию, он со щеки видел ее строго очерченный маленький нос и чуть вздернутую верхнюю губу. Большие глаза ее влажно мерцали. Дмитрий грустно подумал, что вот сейчас ему придется расстаться с нею и кто знает, когда он опять увидит ее.

Но Татьяна не спешила уходить. Ее занимал молодой комбат, она обостренным женским чутьем понимала, что нравится ему, а это всегда в общем-то приятно — нравиться людям. Пусть она знала наперед, что из этих коротких встреч ничего не получится. Она не любила его, как не любила и Ивана Соловьева.

Однако ей нравилось вот так стоять с ним и рассуждать обо всем, что только может прийти в голову. Например, спросить Дмитрия, что он думает о просветительской работе в деревне. Наверное, он слышал, что Татьяна учит людей грамоте — не одних детей, но и взрослых, даже стариков. А станичный драматический кружок? Репетиции давно идут полным ходом, жаль только, что нет подходящих пьес. И надо бы попросить его, чтобы привлек к постановкам способных красноармейцев.

— Сколько вы прогостите у нас? — негромко спросила она.

Этого он не знал. Уехать из Озерной он может и через год, а может и завтра — командованию виднее, где и сколько ему быть. Ходят слухи о переброске частей из Сибири за Урал, называют Крым, где скопились недобитые белогвардейцы, и в то же время в штабе полка он слышал о возможном расформировании дивизии.

— Уволят из армии — домой поеду.

— Оставайтесь у нас, — повела она тонкой бровью.

— Я фабричный.

— Помогли бы сочинить пьесу. Надо, чтоб была небольшая и побольше шума. Люди любят стрельбу.

В последних ее словах, сказанных на протяжном вздохе, почудилась ему горечь. И он ответил ей:

— Без стрельбы нельзя.

В эту секунду они оба подумали о Соловьеве. Но подумали по-разному.

— Как же насчет пьесы?

— Чем помогу? — он пожал плечами.

— Стрельбой, — она кокетливо надула губы. — И советом.

— Ну если так… — Дмитрий обрадовался, что в этом случае он будет чаще видеться с нею.

Несколько минут, когда казалось, что все уже сказано, они стояли молча, затем Татьяна тихо, почти шепотом спросила:

— Вы партийный?

— Да, — встрепенувшись, ответил он.

— Я так и подумала. Вы верите во всеобщее братство.

— В пролетарское, — поправил Дмитрий ее.

— Весною у нас в станице проездом был учитель из Чебаков, наполовину инородец. Интернационалист до мозга костей. Вот это убежденность! — восторженно проговорила она. — Как видите, учителя бывают разные.

— А вы чем хуже? — искренне удивился Дмитрий.

— Я кулацкая дочь.

— Да вы же сами по себе! — воскликнул он.

— Все это очень сложно, — вздохнула она. — А до Итыгина я вряд ли дорасту.

— До кого? — не понял он.

— Фамилия у учителя такая. А еще он призывал убеждать людей. Надо, чтоб они сами поняли, с кем идти и куда, — она выдержала паузу и вдруг спросила: — А вы любите танцевать?

Дмитрий не услышал последней ее фразы. Он думал, что, пожалуй, это сейчас самое главное: объяснять народу сущность его власти. Татьяна права.

— Да не я это, а он… Это его слова… — смутилась она и снова спросила: — Вы любите танцы?

— Смотря какие, — он растерянно уставился на нее. Дмитрий всегда почему-то путал танцы с плясками.

Она же снисходительно улыбнулась своей детской наивности. И тут же ответила себе с холодными нотками в голосе:

— Глупая я. Вы ведь красный командир, и вам это категорически воспрещается. Вам разрешаются лишь городки. Разве не так?

— Не так, — жестко ответил он. Ему не нравилась ее ирония. Что до городков, то он издавна любил эту игру. Одною битой выносил из квадрата целую фигуру. Едва прибыли в Озерную, Дмитрий заставил красноармейцев выпиливать городки, а потом первый опробовал их.

— Танцы — буржуазные пережитки, — продолжала она свое. — Вы согласны?

— Разве? — ответил он вопросом на вопрос.

— О них осуждающе пишут в газетах.

Дмитрий вспомнил, что недавно он читал такую статью. В ней давали отпор разлагающему влиянию танцев на революционную молодежь. Тогда он не придал статье серьезного значения, потому что сам не танцевал и вообще не ходил на танцы.

— Так что же такое вальс и мазурка? Буржуазные выдумки? Разве нельзя с ними построить справедливый мир? — допытывалась она. — Как это понимать?

— Это я у вас должен спросить, — перехватил он нить разговора. — Это по вашей части.

— В гимназии, в Ачинске, мы танцевали. Каждую субботу. И ничего с нами не сталось, — вразумляющим тоном сказала Татьяна.

В это время у Пословиных отрывисто бухнула дверь. На крыльцо, покряхтывая, вышел Автамон в исподнем.

— Ты? — буркнул себе под нос.

— Я, — отозвалась Татьяна, подавая Дмитрию руку на прощанье.

— С кем? — бросил Автамон и закашлял.

— С человеком, — усмешливо сказала она.

— Значится, с ним. Он у нас один человек. Да уж и ладно.

Дмитрий промолчал, ссора с Автамоном, да еще при Татьяне, была ни к чему. Он только крепче сжал узкую руку девушки, давая понять, что в общем-то не сердится на взбалмошного старика.

— Давайте-ка напишем пьесу. Про белых и красных! — на этот раз она заговорила с неподдельным увлечением. — Приходите в школу завтра, вечерком, а?

— Постараюсь.

— Непременно приходите!

Дмитрий подождал у калитки, пока Татьяна быстрым шагом прошла по двору, он слышал, как она вполголоса что-то сказала отцу и уже на крыльце возвысила голос:

— В городе все танцуют. В том числе и красные командиры.

Она задирала Дмитрия. И ее дерзость не раздражала его, сейчас она казалась ему даже милой. Может быть, впервые в жизни он испытывал от общения с девушкой щемящее, необычайно нежное чувство. И Дмитрий мысленно поблагодарил свою судьбу за то, что она бросила его сюда, в Озерную.

2

С Петрова дня в повитой серебристыми тальниками и шумливыми тополями пойме Белого Июса, ежегодно заливаемой в половодье, красноармейцы косили сочные, уже загустевшие травы. Сельсовет отвел отряду лучший покос в непосредственной близости к станице, потеснив зажиточных, влиятельных казаков. Обиженные поначалу встали на дыбы, да Гаврила все-таки сумел умиротворить их, дав взамен суходольные участки, где в этом году было что взять.

На лугах там и сям тонко, как шмели, звенели косы, над парными спинами бойцов и коней назойливо вились пауты и вездесущее комарье, от которого не было спасенья ни ночью, ни днем. Млея от жары, Дмитрий сам косил траву, радуясь усталости. С непривычки он набил на ладонях кровавые мозоли, они нестерпимо жгли, но Дмитрий продолжал ряд за рядом врезаться литовкой в высокую, словно камыш, траву, зная, что за ним со стороны наблюдают наторевшие в этом деле ребята.

— Брось, комбат, — улыбался ординарец Костя, стараясь в короткую минуту передышки взять у него из рук литовку.

Но настойчивые усилия Кости не достигали цели, они только сильнее распаляли Дмитрия: он плевал себе на жгучие мозоли и с размаху запускал косу в плотную, но податливую стену цветущего разнотравья. А вечером от гнетущей тяжести в каждом мускуле, в каждой клетке он еле взбирался в седло.

В тот день Дмитрий вернулся с лугов далеко за полночь. Пока расседлал Карьку да проверил караул у Кипринской горы, по небу уже пошел предзаревой свет, сперва он потек от небосклона робкими ручейками, затем вдруг осмелел и хлынул во всю мочь. Хотелось поскорее завалиться спать, потому что новый день сулил новые заботы.

Однако едва Дмитрий прилег, раздался нетерпеливый стук в окно. И тут же в дверь просунулась гривастая голова Гаврилы. Председатель был в своем обычном наряде — в рубашке распояской и суконных брюках со следами споротых лампасов, — видно, тоже еще не спал. Он не поздоровался с Дмитрием, хотя они и не виделись в тот день, а сразу же выпалил:

— Дело, понимаешь…

— Говори.

— Кровью пахнет, товарищ комбат. Ваньку Соловьева видели в Ключике!

— Далеко это?

Гаврила хмыкнул. Было бы далеко, разве стал бы он будить Горохова? Ключик — рядом, только вон те, первые, горы перемахнуть за Белым Июсом, тут и есть. А раз появился Иван поблизости, надо быть настороже, потому как легок на бегу да на скаку, а рука-то у него дай бог и глаз зорок да колюч, как у коршуна.

Гаврила сразу понял, что Ивана нужно искать именно тут, другой бы сиганул за тыщу верст, на самый край света, а Иван дурной, он ни за что не оставит родных мест.

— Почему? — машинально спросил Дмитрий.

— А тут его приютят.

— Беглого-то?

— Ну и что! Для них он — Ванька, понимаешь? Да и говорят, Дышлаков засадил его в тюрьму по явной злобе.

— Партизан?

— Кто же еще. Вспыльчивый мужик и дюже гордый. Не терпит слова поперек.

Дмитрий должен был взять под свое начало партизанскую дружину волостного села Дума, которой командовал Дышлаков. Дмитрий уже посылал гонцов к Дышлакову, слал ему официальные письма, но тот и сам не явился, и пока что не ответил. Своеволен, ничего не скажешь, известный партизанский командир.

Но как бы то ни было, а Соловьева надо ловить, пока он не снюхался с другими такими же беглыми и со всяким отпетым кулачьем, тогда уж много будет беды от него, раз он казак решительный и ничего не прощающий. Эх, если бы кто подтолкнул Соловьева на явку с повинной! Не богатей же он.

— За Ванькой надо идти по горячему следу. Потому я к тебе и явился ни свет ни заря, понимаешь! — как бы извиняясь, сказал Гаврила.

— Кто видел Соловьева?

— Видели. На празднике инородческом. Хочешь, соседа приведу. Был сосед в Ключике проездом и слышал про то от кызылов.

— Ладно, — Дмитрий соображал, что делать. Конечно же, нужно немедленно ехать в Ключик и попробовать найти беглого арестанта. Если даже он скрылся, то кто-то из людей мог приметить, в какую сторону направился или, может быть, у кого спрятался.

— Я пойду, — Гаврила чуть помялся и крутанул носом. — Только ты меня не видел и, понимаешь, не слышал.

— Как так? — сощурился Дмитрий.

— Сынишку хочу вырастить. Был бы в бегах кто иной, а то ведь Ванька, — Гаврила развел руками и, отведя глаза, вздохнул. — Не шути с ним, комбат, он шуток не любит.

Уже на улице Дмитрий догнал председателя, схватил за рукав и прямо спросил, кто может, например, приютить Соловьева в Озерной. На всякий случай это нужно знать ему — вдруг да Ивановы следы повернут именно сюда.

— Приютит любой, — уклончиво ответил Гаврила, продолжая свой путь. — Отчего не приютить?

— Ты приютил бы?

— И я, — откровенно признался Гаврила и тут же пояснил: — Душа у меня к нему не лежит, понимаешь. А пожить хочу. Ну, а ежели не гожусь в председатели, пусть сымают, спасибо скажу.

— Отчего ж не годишься? Годишься, — рассудил Дмитрий. — Да непрочная у тебя основа, рвется.

— Знаю, на что я годный, — буркнул Гаврила.

Дмитрий подвинулся к нему, вскинул брови, подыскивая подходящие слова. Председатель же отстранился от него и после короткой паузы сказал:

— К Автамону он вряд ли пожалует. Хотя с Татьяной Автамоновой они будто бы знакомы. А может, все враки, понимаешь.

Вернувшись к себе во двор, Дмитрий зачерпнул из бочки ковш воды, сполоснул горячее лицо, руки. Понемногу им овладело приятное ощущение утренней свежести и бодрости. На той половине избы, где жили хозяева, потихоньку взял выставленный для него еще вечером на шесток кувшин топленого молока, в несколько крупных глотков выпил его без хлеба, вытер губы и пошел в пригон седлать коня.

Вскоре он был уже по другую сторону Белого Июса. С собою взял красноармейца Егора Кирбижекова на мохнатом с отвисшим брюхом коньке местной породы. Они долго ехали росистым приречным лугом, затем на их пути оказалась молодая тополевая рощица, за нею с крутого уступа начиналась Лысая гора. Кони без труда обогнули гору и по узкому логу прямиком опять выбрались к реке.

Из прибрежной осоки неожиданно поднялась и ввинтилась в небо стайка кряковых уток. Егор проводил ее азартным охотничьим взглядом и вдруг, поглядев на комбата, проговорил:

— Соловьев пулей влет убивает птицу, говорят.

Это было уже слишком. Гаврила столько расхваливал Соловьева, теперь то же самое талдычит Егор. Да они сговорились, что ли!

— Вранье! — сказал Дмитрий.

Егор удивленно покосился на командира:

— Люди, однако, видели.

Немного погодя им открылась плоская степь, простирающаяся на десятки верст вверх по реке. Лишь на горизонте, еле приметное, клином выступало из синеватой дымки горное чернолесье. То в одном, то в другом месте степи, рассыпавшись между древних курганов, паслись пестрые отары, сопровождаемые чабанами и сторожевыми собаками. Низко опустив лохматую голову, проехал стороной сонный всадник. Из кустов таволожника с треском и шумом поднялась тяжелая дрофа.

Это была привычная жизнь степи. Испокон веков здесь все было так. И, пожалуй, ничего не изменится здесь и через пятьдесят, и даже через сто лет.

«Неправда, изменится, — с упорством думал Дмитрий. — Для того народ и революцию сделал, чтоб все поменять».

Улус, в который они, преодолев кочкастое болото, вскоре въехали, был сравнительно небольшим и лежал, весь утопая в овечьем и коровьем навозе. Разгороженные дворы с плешинами кострищ, кривобокие избы, крытые дерном и сосновым драньем, а рядом на приколах — телята и ягнята, тут же и сопливая улусная ребятня.

Старая хакаска на крыльце раздувала пузатый, с зелеными пятнами на боках самовар, дым бил ей в серое лицо, она кашляла с надрывом, вздрагивая острыми лопатками. Увидев незнакомцев, она распрямилась с трудом, вытерла о свои кожаные штаны руки и что-то гортанно крикнула вдогонку конным.

Дмитрий остановил Карьку, посмотрел на нее и послал Егора узнать, в чем дело. Женщина с явной тревогой показывала на распадок, по которому им сейчас предстояло ехать.

Все тут же и выяснилось. Недавно по улусу проскакали двое конных, женщина и прежде видела их в этих местах, но точно не знает, кто они, хотя и уверена, что это нехорошие люди.

— Почему она так решила?

— Может, проезжие были непочтительны к ней. Старость, говорят, нужно уважать, — немного подумав, высказал догадку Егор.

Дальше они двинулись осторожной рысцой, стремя в стремя. От наезженной пыльной дороги отделилась глубоко выбитая в суглинке извилистая тропка, она увела всадников в невысокие, до черноты выжженные солнцем — а ведь лето только что началось! — холмы. Лишь изредка встречались им на пути белые, точно снег, острова таволги, и тогда путников дурманил душный запах разогретых цветов. Полуденный зной при полном безветрии казался все навязчивей и нестерпимее.

— Плохой человек хуже волка, говорят, — размышлял вслух Егор.

Дмитрий то и дело смахивал пот со лба. Хотелось куда-нибудь в тень. И когда впереди замаячили на крутосклоне несколько старых лиственниц, Дмитрий обрадовался им.

Расположились под одним из зеленых шатров. Егор прошлой ночью хорошо выспался, и сейчас его не тянуло ко сну. В ожидании, когда комбат немножко вздремнет, боец достал из кармана складной нож и принялся строгать попавший под руку прутик. Егор любил петь за работой и сейчас затянул свою любимую, слышанную еще в детстве песню:

Ой ты, калина!

Ой ты, малина!

Егор не успел дострогать прутик, когда услышал у себя за спиной резкий металлический звук. Он сразу понял, что это подкова ударила по камню, и, вскочив на ноги, сорвал с сучка свою трехлинейку. Дмитрий сквозь сон уловил это быстрое движение и в следующую секунду уже потянулся к револьверу.

Вверху, за глыбами камней и редкими карликовыми деревцами, невесть как проросшими по гранитному гребню холма, никого не было видно, но именно оттуда, с пустынной высоты, и слетел сдержанный смешок. Без сомнения, за ними кто-то наблюдал из-за камней, это мог быть и враг, вот почему Дмитрий и Егор, словно сговорившись, тут же отошли за кряжистые стволы лиственниц.

Некоторое время в распадке стояла все та же чуткая тишина. Затем смешок вверху повторился погромче, и из расщелины скалы, что была совсем неподалеку, по щебеночной осыпи на открытое место выехали два всадника в суконных пиджаках, из-под которых выглядывали одинаковые, красного шелка, хакасские рубашки. Один из всадников, привстав в седле, чуть тронул плетью поджарого коня, и конь, всхрапнув, легко, совсем как парящая птица, устремился по скату вниз, к лиственницам.

— Мы Кулаковы. На работе мерзнем, за обедом потеем. Не надо пугать нас, — резко осадив гнедого скакуна, задиристо сказал Никита.

Дмитрий и Егор вышли из укрытия. Егор не опустил винтовку, а держал ее в руке наготове: он слышал о братьях всякие недобрые рассказы, особенно о старшем — Никите, и считал, что им доверять ни в коем разе нельзя. Дмитрий же, спокойно сунув наган в кобуру, смотрел прямо в неподвижные, цвета вороньего крыла узкие глаза Никиты, разделенные горбатым носом, и с интересом ждал, что будет дальше. Дмитрий ничего не знал о Кулаковых, но ему, разумеется, были неприятны и ехидный смешок, и сами странные обстоятельства встречи, и начало разговора. Неожиданное появление Кулаковых Дмитрий правомерно связал со сбивчивым сообщением старой хакаски.

Неторопкой переступью подъехал младший брат, Аркадий. Безмолвно, как тень, остановился за спиной Никиты и, с уважением глядя на брата, тоже ждал, что теперь скажет Никита. А тот, почувствовав себя в центре внимания, важно, с сознанием своей необузданной внутренней силы повторил:

— Мы Кулаковы. Это наша земля, ладно.

У него были тонкие, четко очерченные губы, выдававшие диковатость и жестокость характера. Сейчас на них появилась и застыла еле уловимая ироническая улыбка, которая, казалось, говорила: «Попробуй тронуть хоть одним пальцем — тебе придется плохо, приезжий русский».

— Мы на праздник, — сдержанно произнес Дмитрий.

— В Ключик, — уточнил Егор.

— Нам не туда, — усмиряя просящего повод коня, сказал Никита. — Орлу нужно небо, щуке — вода, а человеку — земля, чтоб он свободно ходил по ней и ездил к соседям в гости. Но у каждого человека своя земля.

Дмитрий прекрасно понял его. В годы гражданской войны повсеместно вырастали, как грибы, национальные правительства, первым делом провозглашавшие свою независимость от России и верно служившие ее заклятым врагам. Кулаковым на Июсах, видно, хотелось того же самого.

Никита словно бы проследил за прямолинейным движением Дмитриевой мысли и, не дав комбату возразить, сказал, твердо выговаривая каждую букву:

— Новая власть всех сделала равными. Только обычаи у нас разные. Мы живем по давним степным законам, которые оставили нам мудрые предки. Зачем же вы, чужие люди, вмешиваетесь в нашу жизнь? Разве в Ключике сейчас русский праздник?

— Законы у нас одни — советские, — решительно сказал Дмитрий и, давая понять, что рассуждать им больше не о чем, медленно направился к пощипывавшему траву Карьке.

Никита с прорвавшейся вдруг злостью, которую сразу выдала лихорадочная дрожь губ, крикнул ему вслед:

— Скажи, чтоб он опустил винтовку! У нас нет оружия.

— Поедем, Егор.

— Мы тоже поедем, однако, — вполголоса сказал Аркадий.

— Подожди, — остановил его Никита и опять нервно обратился к Дмитрию. — Праздник в Ключике кончился. Люди с базара, а Назар на базар. Что будешь делать там, русский начальник?

— Пить араку.

Никита вызывающе засмеялся и, спускаясь в разложье ниже лиственниц, предупредил:

— Толстое полено огонь гасит. Уезжал бы ты к себе домой. Таков мой последний совет, — и заключил хвастливо, не ожидая ответа: — Я грамотный, я все понимаю. Ладно.

3

Тем временем в Озерную прискакал коренастый всадник средних лет в алых штанах, обшитых кожаными леями, в английском сером френче с большими накладными карманами, при армейской шашке и маузере. Он уверенно повернул своего грузного мышастого мерина, в уголках рта которого кучерявилась зеленая пена, к сельсовету — видно, был здесь не впервые, — не слезая с коня, рукоятью плети властно постучал в закрытую калитку, а когда ему никто не отозвался, сердито врезал витой плетью по широкому, раструбом, голенищу трофейного немецкого сапога. Заветренное лицо всадника с тяжелой нижней челюстью и выдающимися надбровными дугами передернулось от явного неудовольствия. Не привык он терпеливо поджидать кого-то и, постучав еще настойчивее, повернул и пустил коня вдоль улицы к верхнему краю станицы.

Это был известный на Июсах бесстрашный партизан Сидор Дышлаков, одно время он успешно командовал небольшим, но грозным отрядом приисковых рабочих, имел немалые заслуги перед революцией, ходил громить колчаковцев под Мариинск и Ачинск. При всем при том характера он был необщительного, неуживчивого, не верил почти никому, подозревая в каждом золотопогонника или заведомого провокатора.

Дышлаков напрасно искал глазами человека, у которого можно было бы спросить о председателе сельсовета, — станица словно вымерла. Казаки страдовали на покосах, а кто, случаем, и остался дома, тот не высовывал носа на облитую зноем улицу. И лишь Антонида, которой теперь незачем было сено, услышав гулкий конский топот, простоволосая, растрепанная, выглянула из ворот:

— Чаво?

— А ты чаво? — с напускной строгостью проговорил Дышлаков. Она сразу понравилась ему своей непосредственностью — не черт ли баба! — и он принялся разглядывать ее, как какую-то невидаль, и это еще сильнее распалило Антониду. На ее суровом лице появилось дерзкое, насмешливое выражение, и вся она подобралась, как кошка, готовая к решительному прыжку.

— Я ничаво! — явно задоря Дышлакова, осклабилась она.

— Не шумитя! — швыркнув рыхлым носом, урезонил ее Дышлаков. — Лучше укажитя, где найти председателя.

— Гаврилу? А и где ж ты его найдешь в эдаку пору! Гаврила, чай, усидит без работы? Он будто поп: всех ублажать должон.

— Пошто ж это всех? — Дышлаков удивленно раскрыл рот.

— Должность така.

— Значить, он у вас нашим и вашим? — Лицо Дышлакова засветилось насмешкой.

— Значить, — Антонида многозначительно поджала обветренные губы.

— Я, милая, так и думал, — он сокрушенно покачал головой, переводя дыхание, и вернулся к прежнему, нарочито строгому тону. — А вы кто будитя? В избу ведитя, остыть бы маненько.

— Заходи, коли хошь, — Антонида тычком распахнула перед ним жидкие, в три палки, ворота.

Но он не въехал во двор — он спешился на улице и прикрутил повод к верее, потому что рассиживаться ему сейчас было некогда. Привычным жестом сбил на затылок видавшую виды фуражку и, продолжая упорно думать о своем, с раздражением проговорил:

— Ну и ну! Дела делаетя!

— Так оно и есть, — согласно сказала она, совсем не представляя, что он все-таки имеет в виду.

— А Горохов? Комбат ваш, станичный?

— Горохов? Да не приведи господи! И что он творит с нами! Уж так обижат, спасу нет. А разорить нашу сестру — это уже раз плюнуть. Без коровенки осталась вот, прикончил ее ирод. Ой, обижат!

Антонидины жалостливые слова пали именно на ту почву, на которой они должны были укорениться и затем вольготно прорасти. Дышлаков всегда был сторонником самых крайних мер: раз народная революция, решил он, так без удержу лупи всякий сомнительный элемент, лупи его направо и налево, без передыху, а если ты почему-то не хочешь лупить — значит, сам такой, а может быть, и хуже.

А что касается его непосредственного отношения к Горохову, то оно целиком вытекало из обиды, которую носил Дышлаков в своем раскаленном сердце еще с той поры, когда в родных дышлаковских местах появились первые регулярные части Красной Армии. Не связывая успешные бои, проведенные его отрядом против в общем-то уже разбитого, деморализованного противника, с общими усилиями всех войск Советской республики, Сидор Дышлаков упрямо считал, что регулярные части Восточного фронта пришли в Сибирь уже на готовое. А в решении местных дел командование этих частей не очень-то считалось с мнением партизанских вожаков, что неизбежно вызывало ропот у своевольной партизанской верхушки. Мол, мы в Сибири и есть настоящие хозяева, только мы, а политику здесь почему-то делают пришлые люди.

Казаков Сидор ненавидел. Он считал Озерную гадючьим гнездом всей контрреволюции. Он ехал сюда только разоблачать и карать, если потребуется, своей честной, справедливой рукою.

Вот почему, когда они, низко пригибаясь в скособоченных дверях, вошли в крохотную, на курьих ножках, Антонидину избу и Дышлаков сел на сундук, расстегивая душивший его воротник френча, он решил продолжить начатый на улице разговор, сказав Антониде с подчеркнутой важностью момента:

— Говоритя, гражданка, не бойтеся.

Она опустилась напротив него на некрашеный табурет и, похлопывая натруженными руками по сухим бедрам, принялась вялым голосом рассказывать о станичной неустроенной жизни, а больше того — о собственных неизбывных нуждах, откуда они только и берутся! Рассказывая, она вслушивалась в свою горькую речь и, по всей видимости, была немало довольна ею. Кто такой Дышлаков, она не знала, но все же догадывалась, что он имеет дело с начальством во всяком случае большим, чем Гаврила и даже приезжий комбат Горохов. На нее Дышлаков производил впечатление человека, способного правильно оценить и рассудить ее давний спор с мужем, с властью, со станичниками, которые, словно сговорясь, видели в ней лишь вздорную бабу, а не обездоленную, всегда и всеми попираемую батрачку.

Дышлаков слушал, сурово насупя мохнатые брови и не перебивая ее ни единым словом, ни жестом. Все, что она говорила, было понятно и настолько близко ему, словно это случилось не с нею, а с ним самим. Вот на кого должен был опираться председатель сельсовета, а не на разную казацкую шваль — это Дышлаков непременно скажет Гавриле. Не затем кровью завоевывалась революционная власть трудового народа, чтобы сладко жилось теперь всяким кровопийцам!

— Коров у Автамона целое стадо, — говорила Антонида, распаляясь. — Так хоть бы одну — одну-разъединственную. Обещал ить комбат. Да разве ж он на учительшу осмелится пикнуть! Ить Танька-то, она и есть дочка Автамона, ага, родная, первенькая. В платьях кашемировых ходит, в шелках. Потому и невпродых нам, что партейный гражданин к Таньке льнет. От людей не спрячешься, ага, они все примечают…

В самый разгар беседы в избу вошел Леонтий, увидел гостя, махнул рукой и назад — заторопился уйти от возможного греха. Но Антонида успела ухватить мужа за подол холщовой рубахи и, почмокивая ртом, потащила к Дышлакову:

— Скажи ты, идол, человеку, каки со своими дружками немыслимы убытки семье сотворил.

— Говоритя, гражданин, не стесняйтеся, — поощрил Дышлаков, доставая кисет и принимаясь ладить самокрутку. — Тут свои люди.

По всему смурному, пришибленному виду Леонтия было заметно, что его нисколько не интересует то, что теперь происходит в избе, тем более, что Антонида опять заговорила о мужевых дружках и убытках. Ее ядовитые попреки он слышал много раз, чтобы еще в присутствии человека, совершенно незнакомого ему, повторять свои давно опостылевшие объяснения, которые ей уже не нужны, потому что коровы — если судить по молоку, то там не корова, а коза — не вернуть и ничего уже не поправить, как ни старайся.

Он огляделся, словно ища себе поддержки, и проговорил упрямым голосом:

— Ну и чо? Зарезал и чо? Для коммуны, значит.

— Кто ноне не пьет? Все выпиваем, гражданка, — подтвердил Дышлаков. — И не об том речь. А касаемо коровы, так ее надо стребовать в срочном порядке.

Обрадованная поддержкой, Антонида ловко метнула на стол шершавый каравай черного хлеба, поставила глиняную миску с малосольными огурцами, от которых свежо попахивало укропом. Достала из подполья припыленную бутылку.

— Этого, гражданка, никоим образом. Проститя! — сказал Дышлаков, отодвигая самогонку. — Не в гости приехал.

— Учись, змей, гулять, — наставительно сказала Антонида растерявшемуся мужу. — А ты вон как лакаешь ее, проклятую.

— Ну и лакаю! И чо?

После обеда Дышлаков неподвижно сидел, опершись подбородком на витую рукоять шашки. Из всей жалостливой истории, рассказанной Антонидой, на сердце ему пало одно: Горохов пообещал помочь горемычной бедняцкой семье и не помог, и не помог потому, что не захотел пойти супротив классовых кулацких интересов.

— А он как? Языкатый? — спросил Дышлаков.

— Чего? — не поняла Антонида.

— Говорить любит?

— Нынче все говорить горазды.

Говорунов партизаны, как правило, не очень уважали и не доверяли им до конца, считая их пустыми, балаболками. Что же касается самого Дышлакова, то в гражданскую он вроде бы слушал своего комиссара, а делал нарочно все наоборот, потому как комиссар ему попался из завзятых прощелыг-студентов, лез во всякие разговоры, когда надо и не надо. И погиб тот комиссар прямо на полуслове, не договорив про неотложные задачи мирового коммунизма. Из засады срезала его белогвардейская пуля. Всем был студентик вроде бы ничего: уважительный и не трус, да уж больно языкастый.

Дышлаков вдруг взглянул в окно и прильнул к стеклу. И, как ужаленный, опрометью кинулся вон, шебарша на бегу брюками. Он приметил проезжавшего по улице Григория Носкова, бывшего своего бойца, в девятнадцатом они вместе пробивались сквозь буреломную тайгу к партизанской армии Петра Щетинкина, вместе съели у костров не один пуд соли. Дышлаков сразу узнал Григория, да его мудрено было бы не узнать — мордастого, широкого в кости.

А Григорий увидел командирского мерина и попридержал своего коня, остановился как раз против Антонидиных ворот, во все глаза, словно на какую-то невидаль, на двор пялился. Когда же Дышлаков споро выскочил на крыльцо, Григория с подводы словно ветром сдуло. И вот заулыбались они и тут же сцепились в крепких объятиях, а затем, отстранив Григория от себя, Дышлаков долго и пристально с умилением разглядывал его, пока не произнес с неподдельной радостью:

— Милай мой! Вот и встретились, о!

— Правда, не виделись давненько, — Григорий часто-часто заморгал воловьими глазами.

— Давно, — согласился Дышлаков и вдруг досадно дернул плечом. — Али сердце на меня взял?

— Что ты, товарищ командир! Не обижай.

— И то подумываю. Далеко ли тут, приехал бы попроведал.

— Собирался я, — откровенно признался Григорий. — Да все недосуг.

Услышав, что Григорий батрачит у Автамона Пословина и тот послал его сейчас в станицу за хлебом для косцов, Дышлаков сказал Носкову, чтоб немедленно заворачивал подводу назад.

— На луга поедем, к гаду и подлому предателю интересов трудового крестьянства. Я тебе, Гриша, там забавну зрелишшу устрою, чтоб сразу полные штанины смеху.

Григорий и без того чувствовал, что командир сердитый. А если Дышлаков с тоской заговорил о преднамеренном невнимании к нему и если его тяжелое лицо помрачнело, так и знай: гневом клокочет дышлаковская пылкая душа и остудить ее не так просто. Не терпит он ни дружеских уговоров, ни добрых советов — лучше молчать тогда.

И Григорий послушно повернул коня к пословинским лугам. Дышлакову пришла мысль, что при его разговоре с Автамоном, а ради этого разговора он и приехал в Озерную, должен присутствовать комбат Горохов, потому как Дышлаков выложит всю правду. Эти форсистые командиришки из регулярных рассейских частей, что могут и что понимают они в обращении с такими известными паразитами, как Пословин! Да еще нехороший слушок идет, что Горохов с автамоновской дочкой схлестнулся — куда уж ему блюсти революционные интересы!

— Жизня — штука оборотистая, о! Милай мой!

На эту пору Дмитрия дома не оказалось. Ординарец Костя, чистивший коня в деннике, оглядел незнакомца в английском френче, приметил маузер и шашку на поясе и опять обратился к скребнице. Это вызвало у Дышлакова крайнее удивление и раздражение, его большие, торчащие в стороны уши бордово запылали, когда он крикнул Косте в упор:

— Зовитя комбата!

— Не ори! Конь у меня пугливый, — шмыгнув носом, спокойно ответил Костя.

— Зовитя, коли вам говорят! — сквозь стиснутые зубы сказал Дышлаков.

— И что мне твои разговоры! Ты мне, дядя, никто. Я не знаю про тебя и отвечать тебе тоже не обязан.

— Эх, бравый! Не попался мне прежде, о! Слушайтя!

— Ну чего?

— Не надо, — осторожно вмешался в их перепалку Григорий, решивший тут же сделать Косте некоторое внушение. — Перед тобой партизанский командир, известный человек, да и годы у него не твои, а много почтеннее.

— Я при службе, — огрызнулся Костя и, размахивая скребницей, пошел в пригон.

Дышлаков глядел ему в спину неподвижным взглядом. Мысленно он уже ругал себя, что завернул к комбату. Ему было неприятно, что свидетелем его внезапной стычки с Костей оказался партизан, знавший нетерпимость Дышлакова к всяческой неисполнительности и возражениям. А тут прославленный командир вдруг проглотил такую пилюлю, но что он мог поделать с этим глупым, неотесанным человеком? Не стрелять же в него, паршивца!

4

Разморенный послеобеденным сном Автамон вышел из балагана и вяло, безо всякого интереса, почесывая потную грудь, обвел глазами всхолмленную степь. Он знал в ней каждый лог, каждую речку и озерцо. Он любил эту степь, особенно в золотую сенокосную пору, когда из парных низин, от таволги, клеверов и донника духовито тянет медом, а окрестные холмы и суходольные гривки так и дурманят людей горячим настоем богородской травы. И, как свечи в церкви, чуть приметно дымятся повсюду костры косарей. И, едва родившись, глохнут и совсем замирают в неподвижном воздухе всякие звуки.

Совершенно безлюдны луга в этот напоенный зноем, зовущий к отдыху час. Скотина и та разморенно забилась в тенистые колки, спрятавшись от свирепого жара, плывущего над раскаленной землей. Только прыгают, как всегда, сухо потрескивая в колокольчиках и медуницах, зеленые кузнечики — им хорошо и на солнцепеке, у них свои радости, свои заботы, своя жизнь.

Автамон не спеша прошагал мимо горячих телег, упершихся оглоблями в пепельно-сизое небо, мимо пахнущих дегтем хомутов и седелок, развешанных на сучьях тонкоствольных берез, и остановился, раскорячив ноги, у догорающего костра, снял с рогулины закопченный котелок с чаем, оставшимся от обеда.

Когда-то при виде часто рассыпанных по бархатному лугу стогов и копешек Автамон прикидывал, сколько пустит в зиму коров и сколько коней, какой приплод получит от овец будущей весной, а теперь он уже ничего не считал. Теперь его благополучие скорее зависело не от него самого, а от новой власти: как она посмотрит на Автамонов достаток и как сама распорядится им. Горько было хозяину сознавать, что однажды все может пойти прахом, но ведь и не оставишь скотину голодной в декабрьские да январские холода.

На покой бы пора Автамону, да некому передать хозяйство: Никанор еще молод, а Татьяна, видно, и не собирается замуж, так и зачахнет в старых девах, разборчива больно. А сам Автамон смертно устал, плохо спится ему по ночам, не отдыхается и днем. Значит, скоро конец, так-то…

В навязчивых думах о своей безрадостной участи Автамон не заметил, как по пересохшему руслу ручья, по дуднику и мелколистному камышу к его стану с грохотом приближалась телега, сопровождаемая всадником на мышастом скакуне. Зато ехавший на телеге Григорий издалека приметил хозяина и показал его Дышлакову, а тот, яростно пришпорив мерина, обогнул колок, вымахнул к балаганам и неожиданно вырос перед растерявшимся Автамоном:

— Не шумитя!

— Чего надо? — всерьез напугался Автамон.

— Тебя, гадючье жало, мать твою растуды! — Дышлаков часто зашвыркал рыхлым носом и зацарапал пальцами кобуру. — Вы у меня запоетя!

— Ты чего! — попятился Автамон.

Дышлаков шальными глазами показал Григорию на хозяина:

— Милости просим в честну компанию. Желаем с ним потолковать душевно, с полной, так сказать, пролетарской откровенностью.

Пожухлое маленькое лицо Автамона дернулось и еще более вытянулось, когда он увидел Григория. Мелькнула тревожная мысль, что это они опять за быком. И не дав Григорию вымолвить слово, Автамон жестоко напустился на своего батрака:

— Игде харч? Эвто чо ж тако, когда люди ждут, а он не привез ни крошки. А вина на хозяине, в душу мать!

— Не шумитя! — Дышлаков поглядел на Автамона с прищуром и сошел с коня. — Отойдемтя в сторонку, дорогой гражданин Пословин. Имею к вам весьма важное и деликатное поручение от лица всей нашей нынешней бедняцкой власти.

Из балаганов, из-под телег и кустов стали выглядывать и выходить люди. Перешептывались, украдкой показывая на Дышлакова и с каждым шагом сужая кольцо вокруг него и Автамона.

— Пройдитя сюды! — показывая на березки, сдавленным шепотом сказал Дышлаков. — Определенно.

Автамон застриг медвежьими глазками по обалделой толпе. Ждал, что кто-нибудь заступится за него. Но, угрюмо потупившись, крутя носами и вздыхая, батраки молчали.

— Не наше дело, — преодолев робость, сказал кто-то.

Дышлаков грубо ухватил Автамона за руку, чуть не выдернул ее, и увлек старика под уклон. Автамон бежал задыхаясь, он не сопротивлялся, надеясь, что приезжий начальник немного подурит и остынет, и с ним можно будет обо всем договориться. Это был не первый снег на седую и все ж сметливую Автамонову голову. Нынче ведь кто только не дерет глотку, и если перед всеми юлить и всех бояться, то лучше залезать в петлю, а то и прямо в могилу.

— Стойтя тут! — Дышлаков пальцем очертил невидимый круг на кошенине. — Вы у меня запоетя, о!

— Чой-то?.. — отступил Автамон. — Скорбяшша матерь казанска!

— Стойтя, говорят тебе. Допрашивать буду.

— Эвто зачем допрашивать! — еле ворочая языком, запротестовал Автамон. — Ты кто таков есть? Следователь?

— Я Дышлаков! Определенно! — обходя Автамона, сквозь стиснутые крупные зубы медленно, словно вбивая один за другим гвозди, сказал партизан. Он наблюдал, какое впечатление произведут эти веские слова на Пословина. И в налитых кровью глазах у того мелькнула обида, но полного смятения и откровенного страха, на которые рассчитывал Дышлаков, в них еще не было.

— Ны. Дышлаков, — подтвердил подошедший к ним Григорий.

Вмешательство батрака рассердило Автамона, однако он ничего не сказал Григорию, боясь, как бы тот не задурил, — он все может. Автамон имел дело с одним Дышлаковым, ему он и сказал, утирая ладонью пот, выступивший на лице:

— Не советую, гражданин-товарищ.

— Пошто?

— Недоразумения может получиться.

— Какая недоразумения? Ежели грозитя, то понапрасну! — предупредил Дышлаков. — Лучше пояснитя, где жеребец. А?

— Жеребец? — понимая бедственность своего положения, суетно удивился Автамон. Он был неглуп: почувствовал, что приезд партизана в той или иной мере связан с Ванькой Куликом и с конем, которого Кулик пока что так и не вернул хозяину. Сейчас же, окончательно утвердившись в намерении Дышлакова, Автамон подумал, что выпутаться будет в общем-то трудно. Но ведь пропал конь и пропал, а кто его взял и где взял — ему, Автамону, доподлинно неизвестно.

— Сказывайтя, кому подарили Гнедка, милай! — с привычной напористостью накинулся на Пословина Дышлаков. Эх, встретилась бы ты, раскулацкая твоя душа, всего с годок назад, уж и показал бы тебе партизанский прославленный командир, где раки зимуют, однако и сейчас не так уж поздно, не поздно еще! Если не шлепнуть, то хотя бы маленько попугать, чтоб от страху духом зашелся. Но тихо, Сидор, тихо, не горячись, не ерепенься пока! Может, одумается старый хрен и покается разом во всех своих грехах, всяко бывает.

Напористость Дышлакова, как ни странно, возымела обратное действие. В Автамоне неожиданно взыграло его природное упрямство, к тому же понял он, что партизану еще не известна истинная суть происшедшего, иначе не стал бы он говорить о каком-то подарке: не подарил Автамон Гнедка Ваньке, а дал на время, это уж точно, на день-другой — вот в чем истинная правда. Да и, на худой конец, Пословин мог не знать Ванькиных блажных проделок: о побеге Соловьева из тюрьмы не было широко объявлено населению.

— А зачем жа, гражданин-товарищ, тебе издался непременно мой конь? Можа, случаем, дом тебе уступить? — невесело хохотнул Автамон. — Так бери! Бери, коли надо!

Дышлаков до крайности удивился смешку, яростно скрипнул зубами:

— Тебе ить сказали, кто я! Али ждешь бумагу с печатями?!

— Поезжай-ка отседова, гражданин-товарищ, с богом.

— Сперва предъявитя свово жеребца! Не доводитя до скандальной крайности!

— Игде я возьму коня? Работник на ем умчал, — Автамон повернулся, чтобы уйти. — Ишши сам.

— Не торопись, милай, давайтя разберемся, — Дышлаков ухватил его за плечо. — Куды это работник уехал? Шутки шутитя, а людей не мутитя.

— В Ужур. Истинный крест — в Ужур.

— Ой и брешетя, старая подлюка! Брешет он, — обратился Дышлаков к Григорию. — А раз брешет, мы допросим его по всей форме. Как супротивника революционного крестьянства.

К ним понемногу стали стекаться косцы. Подходили неспешно и молча, стараясь понять, что же, собственно, происходит. Дышлаков посчитал необходимым подробно объяснить людям обстановку:

— Уцелевший гад дал коня беглому бандиту Ивану Соловьеву!

По толпе вихрем пробежал тревожный шумок. Но Автамона вроде бы не осуждали. Скорее, не верили Дышлакову: да разве мог ни за что ни про что отдать лучшего своего коня жадный Автамон, да еще кому? Сыну станичного пастуха, Ивану Кулику! Нет, что-то тут совсем не так, не должно того быть вовсе.

— И чо? — уловив общее настроение, встал на защиту отца Никанор.

— Не гунди. Мы тут, значится, сами, — остепенил его Автамон.

— Допросим по всей форме! — крикливо повторил Дышлаков, отстегивая кнопку кобуры.

— Веди Гнедка, дядька, — посоветовал Григорий.

Дышлаков со злобной решимостью выхватил тяжелый маузер:

— Признавайся, туды твою!

Автамон вобрал голову в плечи. Дело, как казалось ему, принимало уже серьезный оборот, и все-таки каяться и просить пощады он не хотел. Ведь только признай себя хоть чуточку виновным, да еще при многих свидетелях — и тогда конец Автамону. Видно, не очень любит шутить красный партизан Дышлаков.

— Признавайся, дядька, — вполголоса посоветовал Григорий.

— Не попусти, господи, — Автамон молитвенно вскинул к небу искрученные ревматизмом руки.

Партизанский командир опять пугающе скрипнул зубами, но и на этот раз пересилил себя, заговорил с Григорием на удивление спокойно, словно это не он минуту назад исходил гневом:

— Соловьев не ушел бы, не будь у него конишки. А тавро-то никуда не денется — пословинское оно. Твое.

— Может, кто и ошибся, — жалея Автамона, предположил Григорий.

Ошибки, конечно, тут не было: инородцы знали тавро каждого сколько-нибудь зажиточного хозяина в степи. Но ведь Иван мог и украсть Гнедка. Григорий знал, что сделать это его дружку — раз плюнуть. Непонятно было и то, зачем поехал Иван в Ключик. Не для того же, чтобы показать инородцам свою удаль. Он же ведь не такой дурак, чтобы не понять, что его ищут всюду. Так зачем он неосмотрительно лезет на люди?

Дышлаков дунул в вороненый ствол маузера, как бы прочищая его перед вынужденным выстрелом, и, чуть разомкнув полные губы, с жесткой решимостью проговорил:

— Прошшайся со сладкою жизнью. Сказывай последнее желание.

— Что делает! — вскрикнул Никанор. — Очурайте его!

Автамон медленно поднял мертвый взгляд. Небо над покосами было по-прежнему чистое и необыкновенно голубое. Даже не верилось, что оно когда-нибудь может быть таким.

— Тут вам и аминь!

— Веди его, дядька Автамон, к Ваньке Соловьеву. Нету у тебя другого выхода, — сказал Григорий, напряженно думая, как предотвратить намечавшееся убийство. Только бы подойти поближе к Дышлакову, чтоб повиснуть у него на руке в самое страшное мгновение. Уговаривать Дышлакова сейчас бесполезно: себя не пощадит, а сделает по-своему.

Едва Григорий успел подумать об этом, раздался выстрел. Резкий звук, похожий на щелчок бича, взметнулся над логом, вспугнув затаившихся в кустах перепелок.

Глава пятая

1

Когда Дмитрий с Егором по неторной прерывистой дорожке поднялись на плато и подъехали к Ключику, они не увидели здесь великого скопища людей и коней. Праздник уже был свернут. Инородцы отправились в свои улусы, а на привядшем, выбитом лугу остались лишь следы костров, бараньи кости да конский навоз, кучами разбросанный окрест.

В припыленных лопухах на краю улуса бойцов встретила пестрая собачья свора, она злобно облаяла всадников. У восьмиугольной байской юрты, косясь на приезжих, стояли оседланные, утомленные скачкой кони. Это были скакуны братьев Кулаковых. Поехав в одну сторону, братья оказались совсем в другой стороне. Это обстоятельство показалось Егору подозрительным и сразу же насторожило его:

— Зачем они тут?

— Вот и узнаем, — привязывая дончака к волосяному аркану коновязи, шепнул Дмитрий.

Из деревянной восьмиугольной юрты долетали до них возбужденные, то любезные и смешливые, то раздраженные голоса. Но как ни шумели, как ни кричали там, как Егор ни напрягал слух, он понял далеко не все, о чем беседовали инородцы. Люди говорили на языке племени кызылов, а Егор был родом из племени качинцев. И все-таки он уловил причину необычайно веселого, игривого настроения братьев Кулаковых и их собеседников: разговор шел о скачках на только что прошедшем празднике, о пьяной драке между парнями двух родственных улусов и, наконец, о русском, который сам вызвался обогнать лучшего в степи коня и обогнал на удивление многочисленного народа.

Бухнув в тяжелую лиственничную дверь, Дмитрий пригнул голову и смело шагнул в юрту и еще от порога увидел четырех мужчин, сидевших по-восточному поджав ноги вокруг слабо курившегося очага. Кроме Кулаковых, здесь были хозяин юрты и его быстроглазый двадцатилетний сын, который и рассказывал братьям о празднике. Когда Дмитрий учтиво поздоровался, одутловатый лицом хозяин лизнул отвисшую нижнюю губу и сказал:

— Садись, дорогой гость.

Как тут же выяснилось, это был известный в степи бай Кабыр. Он довольно погладил облегавшую живот длинную рубаху, и раскосые глаза его исчезли в узких щелочках. Весь вид Кабыра говорил о том, что ему очень приятна эта нежданная встреча, хотя он, к большому сожалению, не был знаком ни с Дмитрием, ни с Егором. Заметив некоторую сдержанность вошедших, бай сказал:

— Табуну нужен пастух, человеку — друг.

Кулаковы насмешливо переглянулись. У Дмитрия в эту секунду появилась мысль, что они здесь, разумеется, не случайно — они тоже повсюду ищут Соловьева, но только явно с другой целью. Зачем-то спешно понадобился он им. И ведь не трусят, что всякая связь с Соловьевым осложнит их отношения с властью.

Дмитрия так и подмывало спросить у братцев, как же они ни с того ни с сего оказались в Ключике. Но его вопрос предупредил сам Никита:

— Заблудились, и ладно.

Кабыр вдруг завозился, заерзал на кошме: что-то в поведении гостей из Озерной показалось ему шибко уж подозрительным и неискренним, а он никогда не ошибался в людях. Нужно было немедленно повернуть беседу на давно знакомую дорожку — поговорить, скажем, о новых порядках в степи и, спаси бог, не ругать эти порядки, а попросту выждать, когда красноармейцы скажут о деле сами, но не дать при этом воли острому, как игла, языку Никиты. И Кабыр громко распорядился, чтобы жена подала всем шипучий кумыс, гостям же он хитроумно напомнил:

— На ветвистом дереве птицы гнездятся, в доброй юрте друзья собираются.

— По существу вопроса, мы приехали на праздник, — в том же тоне отозвался Дмитрий.

— Праздник уже кончился, дорогой гость.

— Мы догадались.

— Но что помешает нам выпить? Или вы спешите?

Никита приложил руку к щеке с таким несчастным видом, словно у него вдруг заболели зубы, и притворно вздохнул:

— Слово — олово! Раз нет скачек, что делать вам в чужом улусе?

Кулаковы дружно рассмеялись, сдержанно хихикнул хозяин. А Дмитрий ответил им с достоинством:

— Верно.

Тогда умный Кабыр, сделав каменное лицо, медлительно раскачиваясь туловищем, принялся расхваливать приезжавшего в Чебаки учителя из Красноярска. Учитель этот хакас из кызылов, много повидал, много знает. Говорят, ему Колчак предлагал быть министром над инородцами, да учитель не захотел обижать своих же, стал воевать с белыми. Кабыр сам не видел его, но люди видели, и он им сказал, что скоро приедут большие начальники из Москвы, они у русских будут забирать хлеб и скот, а у хакасов не будут.

— Почему? — спросил Дмитрий.

— Потому, что хакас помрет без скота. А когда все помрем, наши степи совсем опустеют.

— Лисица хвостом собаку обманывает, — возразил Никита. — Учитель чужой нам — у него мать русская и он живет с русскими.

— Брешешь, злой человек! — в запальчивости воскликнул Егор. — Итыгин хочет, чтобы все хорошо жили!

Опять Дмитрий слышит об учителе из Чебаков. Разумеется, баи хотели бы привлечь Итыгина на свою сторону, потому что он справедлив и ему верят люди. Но учителю с богатеями не по пути, и все врет жадный и хитрый бай Кабыр!

— Никаких больших начальников из Москвы не будет! — твердо сказал Дмитрий. — Не мог так говорить учитель. Мы сами себе хозяева.

— Но ты здесь пришлый, — заметил Никита. — Уезжай, командир, отсюда, нечего тебе делать на Июсах.

— Не надо ругаться, — сказал Кабыр. — В плохих словах нет мудрости.

Подали кумыс. Дмитрий осторожно, чтоб не пролить, принял от хозяина оранжевую фарфоровую чашку и, как все, стал потягивать холодный напиток степей. При этом он разглядывал внутренность богатой кызыльской юрты. На женской половине жилища его удивило обилие полок со множеством бокалов из стекла и фаянса, зеленых и синих бутылок с яркими наклейками, с коробками от конфет. Здесь же стояли красного дерева, в рост человека, часы с боем, они были неисправны и не шли. А между мужской и женской половинами стояла кровать с высоко взбитыми пуховиками, убранная желтым бархатным покрывалом. Прикопченная стена за нею была наполовину затянута дорогим персидским ковром.

— Хорошо Кабыру, — перехватив быстрый взгляд Дмитрия, сказал Аркадий.

Во дворе истошно завыла собака. Сын Кабыра поднялся и, ступая по-кошачьи мягко, вышел. Тут же послышался пронзительный удаляющийся визг: очевидно, собаке изрядно досталось, и она предпочла поскорее убраться подалее от юрты.

— Каждому свое, — колюче заметил Аркадий.

— Помру — как люди жить будут? Всем помогаю, — с печальной озабоченностью сказал Кабыр, тыльной стороной ладони вытирая вывернутые губы.

— Все помрем, — жестко бросил Никита. — И коммунары помрут. Может, несколько прежде.

— Почему? — вопросительно сощурился Дмитрий.

— Всяко бывает.

Дмитрий поставил перед собой до дна опустошенную чашку, резко поднялся:

— Ну, мы поедем. Пора.

Поднялись и Кулаковы. Никита неотрывно смотрел в дымящийся очаг и чему-то загадочно улыбался. Он, наверное, понимал настоящую причину приезда красноармейцев в Ключик, поэтому темнить далее не имело смысла, и Дмитрий спросил:

— Какой русский наперегонки с жеребцом бегал?

— Не знаю, — торопливо, словно схваченный за руку вор, ответил Кабыр, затягивая наборный пояс из тисненой кожи.

— Не знаем, — согласно, в один голос сказали Кулаковы. — Нас здесь не было.

Егор не выдержал явного обмана — рванулся к Кабыру и ткнул пальцем в распахнутую грудь бая:

— Ты! Ты говорил о русском!

— Когда? — удивился бай. — Своими глазами посмотри. Собака укусит — кровь прольется.

— Я все слышал, Кабыр!

— Ладно, поехали, — сказал Дмитрий.

Всю обратную дорогу комбат думал о постигшей его неудаче. Может, Кабыр и сообщил бы что-нибудь о Соловьеве, но ему помешало неотлучное присутствие Кулаковых. А что мог сказать ему Кабыр? Не назовет же он определенное место, где прячется Соловьев. И никто в улусе не назовет.

А раз так, то, в известном смысле, и неудачи никакой нет. Не рассчитывал же Дмитрий всерьез, что Соловьев здесь ждет его приезда. И в искренность Кабыра поверить нельзя, он мужик хитрющий, себе на уме.

Конечно, можно было побывать в юртах бедняков и осторожно разузнать, когда и куда отправился Соловьев, но делать это Дмитрий не стал. Кулаковы все примечающие люди, они ни за что не простят невольным осведомителям комбата их откровенность.

Короче говоря, Соловьев улизнул, и его следует искать не в Ключике — нечего ему тут прохлаждаться, — а где-то далеко-далеко отсюда. И нужно найти правильный ход в игре с затаившимся врагом, чтобы напасть на его горячий след. Не проживет Соловьев в одиночестве без помощи дружков и сочувствующих ему богатеев. Тем-то он и страшен, что может потянуть за собою других, недовольных новым строем, и, чего доброго, сколотить себе банду. Так что же предпринять, что? Кто бы подучил, надоумил, что ли…

И, как своеобразное утешение, вспомнилась Дмитрию давняя история. Впрочем, это было не так уж и давно — всего два с небольшим года назад. Сам он потомственный ткач из Орехово-Зуева, в мировую отличился в штыковой атаке и вернулся с фронта унтером. В революцию ткачи отняли фабрику у капиталиста, а затем во все глаза следили, чтоб не поджег он ее или случаем не взорвал.

Дмитрий и его друзья не уходили с фабрики, спали в цехах. Да через какое-то время позвала фронтовиков Москва, на Лубянке перед строем сам Дзержинский говорил с ними.

— Хотите в Чека? — вглядываясь в молодые лица ткачей, спрашивал он.

Многие дали согласие, а Дмитрию словно шлея под хвост попала. Решил, что не его дело ловить злостных спекулянтов да засевшую в тайных местах всякую прочую контру, лучше на фронт, в жарких боях защищать осажденную врагами республику. И попал в ту пору Дмитрий в маневренный батальон под Поворино, где москвичи сменили на позициях латышских стрелков.

Туго было, а воевали вроде бы ничего: пачками погибали, но не сдавались. Нелегко приходилось, потому как издавна привыкла пехота к позиционной войне, а тут белые взяли да двинули по всему фронту отборные казачьи части. Никогда не знаешь, откуда вдруг навалится кавалерия и почнет крошить тебя, и нет от нее никакого спасения в чистом поле, хоть плачь.

И вот как тут быть? Не помирать же в окопах всем до последнего. Думали-думали и послали делегацию прямо к Ленину, чтоб дал он надлежащий совет. Двое поехали от батальона, один из двух — Дмитрий, ему-то и пришлось обо всем говорить с Лениным, так как другой был деревенским парнем, забитым и неграмотным, в военном деле совсем ничего не смыслил, а в политике и подавно.

Делегаты, вспоминая такие тяжелые бои, чуть ли не выли, а Ильич внимательно слушал их и посмеивался в ладошку. И была у него основательная причина смеяться, как понял потом справившийся с волнением Дмитрий.

— Трудно, говорите? — спрашивал Ленин, пытливо заглядывая в глаза делегатам своими быстрыми, проницательными глазами.

— Что вы, товарищ Ильич! Война стала совсем другой: казаки, по существу вопроса, то сзади, то спереди!

— И военспецы бегут к белым?

— Бегут, товарищ Ильич.

— Ай-яй-яй! Это совсем уж плохо. А где бы мне найти для вас таких полковников и генералов, чтоб разбирались в военной ситуации? И при этом не норовили переметнуться к врагу?

Слова Ильича озадачили Дмитрия и резанули прямо по сердцу: да разве царские прислужники станут помогать пролетарской революции! Если же и найдутся среди них помощники, то таких мало, единицы, а большинство грудью прет супротив трудового народа.

— Верно рассудили, — сказал Ленин, склонив голову набок и продолжая улыбаться. — Они — богатеи, и наша революция их не устраивает никоим образом. Так что ищите командиров у себя. Есть же среди вас смышленые и преданные люди!

— Как не быть, товарищ Ильич! Ежели хорошенько поискать, то можно бы и найти.

— Вот видите! Так почему же не поискать?

— Поищем, раз надо.

— Собирайте митинги и смело выдвигайте на командные должности верных людей. Они к белым не побегут, а воевать всенепременно научатся.

Нет, Дмитрию не случайно вспомнилась сейчас эта поездка в Москву. Подходы к Соловьеву нужно искать только через бедняков, бай Кабыр в этом деле комбату никакой не помощник.

2

Неделю беззаботно гостил Иван Соловьев в корьевой чабанской юрте, что приютилась у мокрого березового колка почти под самым Ключиком. Но об этом никто не знал, кроме хозяина юрты и Миргена Тайдонова, да еще чабанского сынишки Ампониса.

Покинув праздничный луг, Иван направился было в сторону горной тайги в расчете обосноваться где-нибудь в забытом охотниками зимовье. Однако Мирген подумал и возразил ему: нужно сперва добыть настоящее оружие, без винтовки или хорошего дробового ружья нечего делать в тайге. И предложил сперва навестить чабана Муклая, распоряжавшегося на скачках, — уж он-то должен помочь им, потому как давно знает Миргена. Что же касается Ивана, то он не мог не прийтись по душе чабану — хакасы уважают ловких и дерзких мужчин и высоко ценят их дружбу.

В сумерки, когда густым клюквенным соком пролился за гольцы закат, а река задышала холодеющей сыростью, улыбчивый Муклай с веселым говорком и частыми поклонами встречал гостей у своей одинокой юрты. Он нисколько не удивился, что эти двое вдруг завернули к нему: у каждого своя дорога, а Миргена он не видел почти год, интересно узнать, как живет Мирген и что нового в тех улусах, которые проехали желанные гости. У гостей был живой баран — почетный приз на состязаниях, он обещал приятный пир — по извечным степным законам дарового барана следовало резать и есть.

— Одежда хороша новая, а друг старый, — говорил Муклай, принимая от Миргена ременный повод.

По совету гостей, Муклай по топкому кочкарнику свел скакунов в березняк, подальше от юрты, где их никто не смог бы увидеть с дороги. Затем хозяин повесил над костром закопченное ведро с остывшей мучной похлебкой, обложил его сухими смолистыми дровами. Пламя вспыхнуло большим оранжевым языком, враз осветив и юрту, и жердяной загон с овцами, бестолково сбившимися в одну кучу.

— С другом в ладу живи, — протягивая к костру руки и сладко жмурясь, сказал Мирген.

Летняя ночь безмолвствовала, только где-то в остывающей осоке жестко скрипел коростель да рядом время от времени слышалось протяжное дыхание овец. Глядя в дымный костер, Иван поймал себя на мысли, что это уже было с ним когда-то, он вот так же, подобрав под себя ноги и закрыв в полудреме глаза, сидел у костра в ожидании ужина. Но где и когда это было, он не смог вспомнить, наверное, было слишком давно, когда он был совсем другим, молодым и беззаботным, а жизнь казалась ровной и светлой дорогой, на которой его ждали одни лишь радости и удачи.

Теперь же он жил в неизбывной тревоге. Даже в коротких снах за ним бешено гнались его заклятые враги, они то и дело стреляли, и горячие пули больно впивались ему в спину и в затылок. А он бежал и бежал, а сердце рвалось из груди и от смертельной усталости резко подкашивались ноги. Такие сны повторялись ночь за ночью, они вконец изнуряли его, Иван сделался необыкновенно раздражительным, голова трещала и разламывалась, словно с тяжелого похмелья.

Муклай помешивал жидкую похлебку большой деревянной ложкой. Его собранный в гармошку лоб отсвечивал охрой, совсем по-рысьи светились узкие глаза.

— Мне бы такие ноги, аха! — неприкрытый восторг слетал с языка чабана. — Я б заработал себе целую отару жирных овец! Вот с такими, до земли, курдюками!

— Дальше-то что? — поверх огня посмотрел на Муклая Иван.

— Жил бы, как бай, аха! Ел бы, как бай, аха! Сорок баранов, пятьдесят. У кого коровы — тот сыт, у кого овцы — тот сыт и одет.

Где-то у юрты, невидимый в черно-лиловой ночи, хриплым дробным смешком раскатился довольный Мирген, затем послышались его легкие, скользящие по сырой траве шаги, и вот он уже рядом с чабаном, протянул руки к подрагивающему пламени. Миргену нравится это его положение гостя, ему лишь бы только не скучать, лишь бы ездить от юрты к юрте, о возвращении в Озерную он уже не поговаривает и даже не думает. Долгим взглядом проводив мелькнувшую в небе сову, Мирген беспечно засмеялся:

— Разве дикие козы хуже овец? А сколько жирных маралов гуляет в тайге!

— Охотник знает, где зверь водится, — снимая с тагана горячее ведро, одобрил Муклай. — Марала пасти не надо, марал сам пасется!

Муклаю, как видно, тоже была по душе вольная жизнь таежного охотника. Взять хотя бы теперешних его гостей. Сыты, одеты, кони у них резвые, гуляют люди по свету. Почему бы не поездить вот так и ему, Муклаю? Да вот на руках у него малый парнишка, и жену тоже не бросишь, доит байских коров в Ключике, там днюет и ночует.

Тяжело вздохнул погрустневший Муклай, но ничего не сказал. Что проку в красивых словах, когда они так и останутся только словами. В его судьбе нечего ждать перемен к лучшему — не будет их никогда.

Поужинав, лениво потянулись в юрту и вскоре уснули, а назавтра сметливый Мирген вернулся к этому же разговору. Много всякого зверя в тайге, но как его возьмешь! Зверь не домашняя скотина, он не позволит надеть на себя узду, его нужно выследить и выцелить, а подходящего ружья у них с Соловьевым нет. Не слышал ли Муклай, может, кто и продаст боевую винтовку?

— Однако, никто не продаст, — пожал плечами Муклай.

— Сойдемся на подходящей цене, — щедро пообещал Иван, считая, что при нужде можно лишиться и коней.

— Нет, братиска, — Муклай поднялся, кряхтя, и пошел прочь.

Затем, сидя на обугленной колоде и слушая скрипучий говорок дроздов в березняках, он на куске точильного камня долго правил самодельный охотничий нож. Закончив трудную работу, Муклай несколько раз попробовал остроту лезвия на синих, жестких, как проволока, волосах. И вдруг маслянисто заулыбался, просияв:

— Есть ружье, аха.

Мирген удивился, радостно подпрыгнул на коротких ногах:

— Давай! Поскорей давай, парень!

— Много денег надо, — предупредил Муклай. — Красный комендант винтовки давал.

— Кому? — нетерпеливо спросил Иван.

Муклай не успел ответить. На пробитой в степи тропке, ведущей прямо к улусу, показался его восьмилетний сын Ампонис. В рваных штанах и обтрепанной куртке с чужого плеча, в картузе без козырька, босиком, Ампонис был уменьшенной копией своего отца. И походка у него была отцовская: он шаркал ногами по земле и сутулился так же. Видно было, что Муклай любил сына. Заметив Ампониса, чабан замахал ему руками и принялся тут же пританцовывать, виляя тощим задом:

— Он идет, тах-тах.

Ампонис ночевал у матери в улусе и сейчас, увидев рядом с отцом незнакомых людей, стал пристально разглядывать их. Затем все свое внимание он сосредоточил на русском, у которого был острый нос, напоминавший Ампонису лиственничный сучок. А еще у русского были светлые, как осенняя трава, волосы, он приглаживал их растопыренными пальцами, и белесые пряди ярко поблескивали на солнце.

Ампонис, в свою очередь, крайне заинтересовал Соловьева: у мальчонки на редкость умный взгляд и вообще вполне деловой вид. Смело подойдя к отцу, мальчонка взял у него охотничий нож и с завидным усердием принялся строгать подвернувшееся под руку березовое полено. Муклай гордо посмотрел на Ампониса и подмигнул гостям:

— Хороший скакун в жеребенке виден.

Вскоре отец с сыном подняли и споро погнали отару к голубым островкам мелкой полыни, что цепочкой тянулись меж камней далеко по лугу и затем плавно взбегали на сглаженные невысокие холмы. Над отарой повисло и заклубилось бурое облачко пыли. Когда с гор дунул ветерок, он подхватил облачко и смахнул его в низину, к самой юрте. Пыль остро пахла овечьим потом и карболкой.

Иван долго смотрел вслед чабану и его сыну, смотрел улыбаясь, с теплым чувством умиления и доброй зависти. Наверное, приятно Муклаю, что у него вот такой сын и вообще вся семья у него в порядке, как говорят, в полном здравии. Ивану тоже вот так бы неторопко ходить по степи и по тайге со своим сыном, учить его охоте и всяким житейским премудростям — пасти гусей, например, или грести сено. А то посадил бы его на коня, впереди себя, и поехали бы они странствовать по всему белому свету, поехали бы в горы на заход солнца, а вернулись с восхода — недаром же говорят, что земля круглая.

У Ивана нет и уже никогда, поди, не будет сына. А вот Настя есть, она не покинет его. Беда их однажды свела: Настиного мужа венчанного убили на первом же году войны с германцем. Ждать в дом ей было некого, а тут ненароком подвернулся Иван и тоже с горечью в растравленной душе: без ума полюбил учительшу Татьяну Пословину, да не пошла за него красавица Татьяна. Может, рылом не вышел, а может, грамотного себе, как сама, в мужья захотела — кто ее знает, не объясняла она Ивану ничего, оттолкнула его — и все тут.

А Настя, сильная, гордая сердцем Настя, приголубила его и доверчиво, покорно пошла за ним. И жадно припал он к ней, как в знойный день припадают к горному ручью, и нежно ласкал он ее, и колотил нещадно, и тосковал по ней постоянно.

Сейчас ему до боли было жаль Настю: где-то мыкает неизбывное горе одна. Найти ее нужно поскорее, чтобы взять с собой в тайгу, и родителей найти, все равно теперь не даст им покоя вездесущая милиция, раз Иван оказался в бегах. Тошно было Ивану от этих мучительных дум и напрасно стремился он отойти от них — они снова и снова целиком овладевали им.

Во второй половине дня, в самом ее начале, Иван, накоротке попроведав пасущихся коней, возвращался из колка. Когда, пройдя через кочкарник, он поднялся на бугор и, разгоряченный ходьбой, приостановился, до него донеслось из лога еле различимое позвякивание удил. Неподалеку кто-то ехал, может быть, даже сюда, на чабанский стан. Встреча с посторонними людьми не входила в расчеты Соловьева, поэтому он решил поднять спавшего в юрте Миргена, чтобы им где-нибудь спрятаться от чужих глаз.

Но тут же сквозь жидкие березки он увидел двух конных. Это были красноармейцы, на притомленных лошадях они трусцою ехали по дальней верхней дороге, то пропадая в логах, то скрываясь за группками рассеянных вдоль дороги тополей и осин. В полуверсте от улуса конные вдруг укоротили шаг и остановились, как бы решая, что им делать дальше, выразительно помахали руками друг перед другом и только затем уверенно послали коней дальше, к улусу.

Непосредственной опасности для Соловьева и его спутника пока что не было. Но близость красного отряда и внезапное появление этих двух бойцов почти под самым носом не могли не насторожить Ивана. Видно, уже пронюхали его преследователи, что он был на ежегодном празднике в Ключике — кто-то успел донести, и теперь за ним начнется неотступная погоня.

Иван устало опустился на траву, успевшую пожелтеть и свернуться от зноя, и так он сидел до той поры, пока красноармейцы не покинули улус, а затем вышел к чабанской юрте, возле которой Муклай сноровисто свежевал подвешенного на треноге барана. Муклай, как оказалось, тоже приметил конных и понимающе произнес, кивнув на ключиковскую дорогу:

— Чует муха, где рана, тах-тах.

Все правильно, Ивану нужно было поскорее уходить. Оружия он здесь не достанет, а в лапы к врагам наверняка попадет. Но, вспомнив прерванный разговор с Муклаем, Иван все-таки спросил чабана:

— Какой комендант винтовки раздавал? Кому раздавал?

— Всем.

— Когда было, Муклай?

— Недавно, парень. Однако, один месяц — два месяца… С полгода прошло. Комендант приезжал на паре коней, в большой зеленой телеге.

— На фургоне?

— Так, так, однако.

Иван вдруг понял, о чем говорит чабан. Живя на Теплой речке, Иван слышал, как шла к Минусинску Златоустовская дивизия. На всем протяжении от Сибирской железнодорожной магистрали она создавала в селах партячейки, наспех сколачивала дружины из партизан на тот случай, если появятся здесь белогвардейские банды. Дружинникам и партийцам спешено выдавали винтовки и даже гранаты. Через Теплую речку златоустовцы не шли, и Иван даже не поверил тогда, что по селам раздали столько оружия, а поди ж ты — все оказалось сущей правдой.

— В Ключике винтовки есть, в деревне Копьевой, тах-тах.

А на утро следующего дня Муклай и впрямь удивил гостей. Из-за черной от копоти решетки юрты он достал новенькую трехлинейку в густой, липкой смазке. Иван взял ее осторожно, чтобы не запачкаться, и привычно клацнул затвором — патрон ходко подался вперед и скользнул в патронник.

— Ух ты! — сверкнув глазами, воскликнул Соловьев. — Энто я понимаю!

Мирген от изумления крякнул. Затем он с гордостью поглядел на своего давнего друга Муклая, теряясь, что сказать в благодарность за такой необыкновенный подарок. Теперь можно смело ехать в тайгу, можно стрелять медведя и марала с любого расстояния и в любое время года. Теперь к ним никто не посмеет подойти, если сами они того не пожелают. А в Озерной Миргену делать совсем нечего, жена хоть и соскучилась, а подождет, ну а если не подождет — Мирген женится на другой, возьмет себе в седло молодую и сладкую.

— Эх, Келески, Келески!

Глава шестая

1

Автамон качнулся, словно пробуя, крепко ли стоит на ногах, скосил глаза на бестолково столпившихся людей и провел сухой рукою по седым волосам:

— Чо ж эвто, товарищи-граждане…

Он еще не успел оправиться от испуга, но уже понял, что Дышлаков лишь попугал его: пуля щелкнула о щебень немного левее и ниже, чем стоял Пословин, хотя пронзительный визг ее на излете противно кольнул под упавшее сердце, и опрокинулась и неистово закружилась потемневшая земля, и разом обрушилось на цветущие луга и кусты набрякшее грозою небо.

— Чо ж эвто?

Голос Автамона звучал слезливо, потерянно. Был в нем и сдержанный упрек стоявшим рядом станичникам, что боятся или просто не хотят прийти на помощь. Это противоречило всем понятиям Автамона об извечном станичном товариществе. Свои могут нещадно волтузить друг друга сколько угодно, тут и не ввязаться в драку не грех, а почнет чужой бить соседа — святой долг твой встать грудью на защиту своего. Так было всегда, но революция, видать, все попутала, и вот стоят они, его дружки и даже родня, которых он кормит из года в год, и не шелохнутся, и нет им смущения и стыда перед ним.

Размахивая маузером, Дышлаков пружинисто подошел к Автамону, набычился, обдал горячим дыханием:

— Ведитя к Ваньке, кровопийца и всяческий пособник, мать твою растуды!

Автамон молча глядел на него, словно в обмороке, не понимая смысла его слов. Автамон ждал нового выстрела. И ждал, ждал, что кто-то исполнится жалости и все-таки вступится за него.

— Ведитя, последний раз тебе говорю!

— Граждане-товарищи…

— Ух, гад! — Дышлаков угрожающе скрипнул зубами.

— Господи, за чо смерть принимаю… — У Автамона сжалось в комочек и одеревенело сердце.

Толпа вдруг сдержанно зашевелилась, послышался растерянный ропот. Уж и кровопийца Автамон, что и говорить, да все ж человек, нельзя над ним измываться.

Автамон в момент уловил перемену в настроении людей. Он почувствовал, что его сейчас не дадут убить как последнюю собаку. И тогда он с открытым вызовом прохрипел:

— Стреляй, ежлив так! Ну!

Краем уха Автамон услышал дробь копыт, с надеждой обернулся и увидел своего сына на коне. Никанор успел поймать скакуна и вот крикнул отцу на скаку:

— Тятя! Я к комбату!

Дышлаков скверно выругался и со злостью усмехнулся вслед Никанору:

— Пуля резвее, милай!

— Поехали-ка и мы в станицу, — сказал Григорий.

Дышлакову, видно, и самому порядком надоело возиться с Автамоном, уж и упрям, кулачина, что твоя кремневая скала, попробуй-ка расколи или сдвинь с места! Сплюнул было, привычно сунул маузер в колодку, да нелегко пересилить себя — исподлобья зыркнул на Автамона:

— В зятья взял командиришку? Знаем ему настояшшу цену! А? — обратился он к наблюдавшим за ним людям.

Но ему, как и прежде, никто не ответил. Знали, что Дышлаков здесь перегнул палку. Ну встречал комбат Татьяну Пословину, а кто ее не встречал, станичницу. Ну говорили они о чем-то, так это ж вовсе не значит, что Горохов так вот и решил жениться. А если б и в самом деле решил, то кому какая печаль до его свадьбы, ведь женится он не на Автамоне, а Татьяна сама давно не в ладах с отцом, люди не раз слышали их перебранку по всякому случаю.

Автамон мутно посмотрел на Дышлакова. Его совсем сбила с толку заведомая неправда, которую только что говорил о комбате и его дочери партизан. Но разве Дышлакову что-то докажешь! Нет, уж лучше стоять да помалкивать и, спаси бог, больше не лезть на рожон.

— Все расскажешь про Ваньку и про всяку всячину! — пальцем погрозил Дышлаков, направляясь к дремлющим на солнцепеке коням.

— Ничего мне не ведомо, граждане-товарищи, — словно очнувшись от дурного сна, взмолился Автамон, когда Дышлаков отошел от него на почтительное расстояние. — И чо он ко мне прилип! Чо за така причина?.. Мир честной!..

Решив, что партизанский налет уже, слава богу, закончился и что наконец-то можно отдышаться, Автамон, шелестя кошениной, просеменил к своему шалашу и затем долго пил из лагушка воду, пахнущую сосной, пил неотрывно большими глотками и никак не мог напиться.

Палевое от зноя солнце вдруг незаметно шмыгнуло за белую кудрявую тучу, появившуюся над степью неведомо откуда. Дышать стало чуть вольготнее, и косари дружно вскинули литовки на плечи и цепочкой подались к опушке березового колка обкашивать еле приметные в траве кусты. В логу торопливо застрекотала конная косилка.

В это время Дышлаков, зорко поглядывая по сторонам, уже подъезжал к станице. Он несколько успокоился, вспомнив, что в общем-то и не рассчитывал на добровольное признание Автамона, а попугать контру нужно было, и он вроде бы попугал. Теперь Пословин постарается поскорее заполучить своего жеребца назад, чтобы избежать новых неприятностей. На этом-то он и поймается, нужно только найти верных людей, которые бы согласились последить за Пословиным. Дышлаков ехал в станицу с намерением увидеть председателя Гаврилу и высказать тому эти свои соображения.

Едва грудастый мерин Дышлакова оказался в заросшем крапивой проулке, неподалеку послышался конский храп. По дороге, с которой Дышлаков только что свернул, летели в степь, припав к гривам, три всадника, передним был сын Автамона Никанор, а за ним скакали два красноармейца, один из которых, может быть, даже комбат — не доводилось Дышлакову видеть Горохова.

Дышлаков сразу догадался, куда поскакали встревоженные всадники. У него не было к этим людям никакого зла, он испытывал сейчас лишь один азарт: вот перехитрил их и впредь так будет, не им тягаться с вожаком партизан, который начинал с ничего, а к концу гражданской имел в своем отряде пулеметы и даже пушки — грозная была сила, и все взято с бою у разгромленных им колчаковцев.

«Скачите себе, скачите», — думал он, трогая коня шпорами.

На этот раз Гаврила оказался дома. В избе на окнах висели полинялые ситцевые занавески, белые с зеленым горошком по полю. Застиранным клочком такой же материи был прикрыт в горнице обычный крестьянский стол, за которым Гаврила принимал посетителей.

Когда Дышлаков шагнул через высокий порог горницы, Гаврила, перебиравший бумаги, встал с широкого, топорной работы кресла и дружелюбно протянул жилистую руку. Ему уже сказали, что у него был важный гость и что он снова может нагрянуть, потому-то Гаврила и задержался дома, а так давно бы страдовал на покосе — погода стоит ведреная, разве по-хозяйски упускать такие дни!

Дышлаков привык к тому, что с ним всегда обходились уважительно, а некоторые — заискивающе. Сейчас он чувствовал себя так, словно немало облагодетельствовал Гаврилу, снова появившись в сельсовете, потому-то и посчитал удобным слегка пожурить председателя:

— Ну что у вас за народ! Определенно!

Последнее слово он когда-то слышал от убитого студента, бывшего комиссара отряда. Подлинного смысла этого слова Дышлаков так и не уяснил до конца, но считал, что его следует время от времени подпускать в разговоре, особенно если хочется произвести должное впечатление.

— Ничего. Живем себе, понимаешь, — мягко возразил Гаврила, снова перекладывая замусоленные бумажки.

Тогда Дышлаков подробно рассказал, зачем он приехал в Озерную. У него и без этой поездки хватит важных дел, да вот пришлось ехать, вынудили, потому как подрывается весь огромный авторитет советской власти. Колчаковец Соловьев стриганул из тюрьмы, Автамон же подарил ему лучшего жеребца, будьте любезны — и ничего! Да вы кто тут такие собрались, коли порядка у себя в доме навести не можете?

— Определенно, — заключил он. — Блуд.

Гаврила хотел пояснить Дышлакову довольно сложную обстановку, которая создалась в станице. Должен же понять человек, что продразверстка заменяется налогом, у сельского актива появилось столько забот, что прямо-таки невпродых. В волость вызывают опять же на совещание, а кто заготовит на зиму нужные скоту корма?

Однако Дышлаков по-прежнему хмурился и недовольно крутил хрящеватым носом, и, глядя на него, Гаврила неприятно поморщился и отрезал:

— Говори с комбатом, понимаешь!

— Ты кто есть, я тебя спрашиваю! — в свою очередь взвинтился Дышлаков.

— Я? Я даже при охранении законов, понимаешь! Чтобы не ездили тут с оружием!

Председатель сельсовета уже знал, что случилось на пословинском покосе. Он явно осуждал партизана за этот опрометчивый шаг и наверняка пожалуется в уезд, а то и в саму губернию. Ну и пусть жалуется. Пусть, хрен с ним! Мало ли их, этих жалобщиков, пошло в расход в гражданскую!

— Кому ловить бандитов? Их положено ловить комбату, — упрямо сказал Гаврила.

— Ладно. Мы с тобой ишшо потолкуем! А теперя ответствуйтя, где комбат? Пошто нет дома?

— В Ключике он.

— В Клю-чике, — передразнил Гаврилу Дышлаков. — Неужто в Ключике? Так и ждет его Соловьев, значить. Нисколь!

— Может, и ждет, понимаешь.

— Ты давай-ка потише. Не злитя меня, председатель. А то морочно станет и тебе, и комбату! Я ишшо к вам приеду! Ждитя! — Дышлаков тяжело процокал подковками сапог в сени и далее на крыльцо.

Гаврила вздохнул всей грудью, почесал у себя за ухом и подумал, что лучше бы загодя уехать на покос. И еще подумал, что о Дышлакове надо предупредить Горохова, мужик он молодой, возьмет да вспылит. А партизан крут — обид не прощает.

2

Вернувшись в Озерную, Дмитрий расседлал и поставил на выстойку парящего спиной коня, наказав ординарцу Косте попоить дончака, когда остынет. Уже подъезжая к Белому Июсу — до станицы оставалось каких-то десять верст, — всадники попали в полосу ливня, выстирал он их до нитки, и теперь, прежде чем сесть ужинать, Дмитрий переоделся в сухое. Дневные тревоги понемногу ушли, не хотелось ни о чем думать.

Из этого умиротворенного состояния Дмитрия вывел резкий толчок в калитку. Затем коротко звякнула щеколда и вперемежку с неторопким баском ординарца Кости мягко зазвучал женский взволнованный голос. Дмитрий невольно прислушался к говорку, показавшемуся ему знакомым, но ни единого слова разобрать не мог.

В сенях зычно проскрипели половицы. Это шел Костя, походка у него тяжелая, медвежья. Вот он наотмашь рванул дверь и нарисовался в темном проеме. Дмитрий нетерпеливо шагнул навстречу:

— Кто?

— Учительша, товарищ комбат.

Несомненно, это была Татьяна. Значит, случилось что-то, ей срочно нужна его помощь. Оттолкнув Костю локтем, он бросился наружу:

— Вы?

Она попала в слабую полосу света, падавшего из окна, и Дмитрий увидел ее растерянной, простоволосой, с умоляюще протянутыми к нему руками.

— Защитите! — вскричала Татьяна.

— Что случилось? — Дмитрий взял ее ладони, они были холодны. — Ну говорите же!

Татьяна бросила на него смятенный взгляд. Видно было, что она не привыкла что-нибудь просить у людей, но обстоятельства сейчас сложились так, что она не могла поступить иначе, пусть Дмитрий извинит ее.

— Говорите же! — поторопил он.

Татьяна вдруг безвольно опустила руки. В ней не было и следа от той властной, гордой, независимой красавицы, которую встретил комбат впервые у поскотины. Даже голос ее и тот упал до натужной хрипоты:

— Папу забрали.

— Кто забрал? — удивленно спросил Дмитрий.

— Приезжий угнал.

— Как это угнал?

— Сам на коне, а папу повел пешком. Мне соседка сказала.

— Тут что-то не то, — сказал Дмитрий. — Какой приезжий?

— То, все то, — за спиною у Дмитрия сказал Костя. — Приезжал один, тебя спрашивал, комбат. Дышлаков, вроде бы.

— Дышлаков?

Да, о нем Дмитрий слышал еще в штабе полка, когда батальон посылали в Озерную. Дышлакова называли в числе нескольких партизанских командиров, на которых можно опереться в проведении боевых операций против белых банд. Все они люди уважаемые в долинах Июсов, смелые и решительные, но в большинстве своем вспыльчивые, своенравные, особенно этот, Дышлаков. С ним советовали говорить как можно мягче, учтивее, иначе с Дышлаковым не совладать.

— Так что же он?

Костя рассказал, как партизан искал комбата по всей станице, а затем кинулся на покос, как там строжился над Автамоном, допрашивал с пристрастием и даже стрелял. Костя сам ездил туда, чтобы пресечь насилие, но партизана на пословинском стане уже не застал.

Слушая ординарца, Дмитрий думал о том, что штабные как в воду глядели. Нужно ехать вдогонку и настичь Дышлакова и спросить у него, почему он поступает так, кто позволил ему чинить это дикое самоуправство. И во что бы то ни стало вернуть Автамона в Озерную.

— Ну в чем виноват папа! — с болью и упреком выкрикнула Татьяна.

Еле сдерживая подступающую к сердцу ярость, Дмитрий сказал Косте, чтобы тот седлал ему другого коня, из заводных, и накоротке, одним кивком попрощавшись с Татьяной и твердо пообещав ей, что дело непременно уладится, вскоре был на выезде из станицы, у той самой околицы, на которую Татьяне показали люди. Дышлаков, очевидно, повел Автамона вдоль реки прямиком в Ачинск, чтобы сдать уездной милиции.

Эту, правобережную, сторону степи туча накрыла только краем, и дождь прошел небольшой, он едва прибил пыль. На развилке проселочной дороги Костя сошел с седла и, чиркнув спичкой, огляделся. Впечатанные в подсохшую корку земли, были явственно видны следы коня и человека, они, как и предполагал Дмитрий, вели на север.

— В тюрьму он его, в Ужур, — сказал Костя.

Волостное село Ужур было тоже в степи, почти в ста верстах от Озерной. Это далеко, особенно если говорить о пешем старике. Дмитрию стоит лишь поднажать, и он догонит их скоро, задолго до паромной переправы через реку.

Беспокойно шумели гибкие тальники под порывистым ветром, и в этом загадочном ночном шуме невольно чудились приглушенные людские голоса, короткие всхрапывания коней и частое щелканье винтовочных затворов. Время от времени где-то рядом тяжело всплескивала речная вода. Но немного погодя дорога, попетляв в пикульнике, решительно рванулась в гору, прочь от реки. Ехавший впереди Дмитрий чуть тронул шпорами настороженного скакуна, и конь, согласно качнув головой, перешел на резвую рысь.

Начало светать. Сперва у черты горизонта зазеленел и выбелился узкий треугольник неба, постепенно расступились темные холмы за рекой, потом стали просматриваться причудливые нагромождения гор. Скоро по невидимым с земли лесенкам должно было взойти на небосвод жаркое солнце.

Всадники проехали мимо пустого развороченного балагана, пересекли вытянувшуюся подковой березовую рощицу, что насквозь пропахла дудником и марьиными кореньями. Перед ними слева и справа радужно заблестела река, делающая в этом месте замысловатую петлю. По широкой осыпи дорога скользнула вниз, в густую пену шелковых ковылей и жесткого, как проволока, чия. На самом дне болотистой низины она неожиданно разбежалась на несколько спутанных тропок, и когда опять собралась в логу воедино, следы пешего и коня пропали. Дмитрий глядел вокруг себя, изучая каждую неровность и каждую складку земли, каждый кустик травы, и озадаченно вздохнул, поворачивая коня назад:

— Прозевали сворот.

При этом он подумал: а нужно ли было очертя голову бросаться в погоню за Дышлаковым? В Автамоновой провинности, если она, конечно, есть, разобрались бы товарищи в Ужуре или в Ачинске. При этом воздали бы свое и Дышлакову за самовольный арест. Нет, ехать все-таки надо, надо, чем скорее он пресечет своеволие партизана, тем лучше.

И еще одна попутная мысль пришла ему: а стал бы Дмитрий вот так гнаться за Дышлаковым, если б его попросила об этом, скажем, та же крикливая тетка Антонида, а не понравившаяся ему Татьяна? И он ответил себе, что, конечно, стал бы. Это его долг.

Вскоре они вернулись в неглубокий распадок, который полого, как бы нехотя, сваливался к реке. Здесь на синеватой щетине пырея, чуть тронутой росой, увидели узкую дорожку. Примятые травинки еще не успели подняться. Без сомнения, это был потерянный след. Дмитрий по нему направил коня на голый взлобок, с которого открывался вид на потонувшую в легкой дымке просторную пойму Белого Июса. Вдоль всего низкого берега мотались камыши, по которым гнал волны порывистый утренний ветерок. Заливные луга в речной пойме были уже скошены, виднелись лишь горбатые стожки свежего сена, к одному из них и вела еле приметная веревочка следа.

И вдруг на Дмитрия нахлынуло сомнение: точно ли Дышлаков угнал из станицы Автамона Пословина. А может, это Иван Соловьев решил свести со стариком какие-то старые счеты? Но Соловьева бы сразу же опознали в станице, да и при всей своей отчаянности Соловьев не ринулся бы навстречу собственной беде.

А что если это не Дышлаков и не Соловьев, а какой-то залетевший в Озерную колчаковский бандит? Шел, скажем, в Монголию, прослышал случаем про неисчислимое богатство Автамона и решил легко поживиться за его счет, вот и повел Автамона к его табунам и отарам. Или обыкновенный уголовник, которые тоже, как крысы по подполью, шныряли по глухим селам, не брезгуя никакой добычей?

Мелкой трусцой спустились к стожкам. Вытянув тонкую шею, Дмитрий пристально разглядывал щетинистую кошенину вокруг каждого стожка. Ничего подозрительного пока не было. А след все тянулся и тянулся к реке.

— Где-то здесь, товарищ комбат, — предупредил Костя, неотступно следовавший за Дмитрием в некотором отдалении. Ординарец был тоже насторожен и собран, его худощавая фигура то и дело замирала в седле. Так проехали они с полверсты и оказались рядом с продолговатым стожком, у которого обрывался след. Дмитрий привстал в стременах и кивнул ординарцу, чтобы тот объезжал стожок с одной стороны, а сам он приблизился к стожку с другой.

Дышлаков услышал нарастающий конский топот и опередил их, он появился на своем мышастом мерине внезапно и тут же угрожающе вскинул маузер:

— Чей будитя?

— Он, товарищ комбат, — спокойно, словно кисет из кармана, вынимая из кобуры наган, сказал Костя.

— Здравствуйте, товарищ Дышлаков, — поймав это движение, проговорил Дмитрий.

— Здравствуйтя, ежлив свой, — Дышлаков ощупал красноармейцев недоверчивым взглядом.

— Я — Горохов.

— Догадываюся, — партизан шмыгнул носом и нахмурился. — Определенно.

— Догонял вас.

— Зачем жа? Скажетя ишшо! — Дышлаков недобро улыбнулся.

— Ради вашего спасения.

— Что? — после некоторой заминки насмешливо протянул Дышлаков. — Как жа понимать вас, товарищ Горохов?

— Так и понимайте. По существу вопроса, мой совет вам: спрячьте-ка поскорее маузер. Все мы тут стрелять обучены.

— Точно, — весело кивнул Костя.

Дмитрий разглядывал словно наспех рубленное топором квадратное, волевое лицо партизана, его сильную грудь, туго натянувшую заграничное песочного цвета сукно. В твердом взгляде Дышлакова было железное упрямство — та неколебимая решимость, которой он никогда ни за что не изменит.

Дышлаков узнал Костю и, сдерживая раздражение, сощурился:

— И мы люди, ежлив што.

Дмитрий сделал Косте знак, чтобы тот — избави бог от соблазна! — не вступал с партизаном в ненужную перебранку. Костя все понял: дернул повод, отъехал в сторону, не скрывая, однако, своего раздражения.

Дмитрий, словно спохватившись, намеревался спросить Дышлакова, где же Автамон. Но в это время из-за стога показалась седая, в сплошных горошинах пота голова, крохотные глазки, похожие на бусинки, метнулись к комбату.

— За что он вас? — обратился Дмитрий к Автамону.

Тот ничего не ответил, лишь часто задвигал челюстью, как бы захватывая воздух, которого ему сейчас явно недоставало. Минуту спустя он сделал неверный шаг из своего укрытия, все еще не сводя взгляда с комбата и не совсем веря в свое скорое избавление.

— За что? — теперь уже вопрос относился к Дышлакову.

Партизан пожевал мясистую губу и со стуком вставил маузер в колодку:

— Дружком приходится али сродственником? — усмешливо кивнул на Автамона. — Али так приглянулся?

И лишь тогда Автамон заговорил дрожащим, плачущим голосом:

— Господи, за чо наказание тако?.. Ить он же меня всюё ночь допрашивал, господи!..

Дышлаков с независимым видом ловко сделал себе самокрутку, с сильного замаха чиркнул кресалом и блаженно запыхал табачным дымом. Вся эта история, которую не известно зачем затевал комбат, казалась партизану никчемной, совершенно не стоящей внимания, и он сказал, явно рассчитывая на классовое чутье Дмитрия:

— Не жалейтя. Ежлив всех жалеть, то хана нам. Блуд.

— За что же? — повторил вопрос Дмитрий.

Дышлаков удивился странной непонятливости комбата:

— А у вас сумления, будто это не есть форменный враг?

— Эх, люди! — истово взмолился Автамон. — А и кто день в день сдает продразверстку? Я, граждане-товарищи, человек хворый и престарелый… Годы мои давно ушли.

— Не шумитя! — гаркнул на него Дышлаков. — Ты поясни товарищу комбату, кому коня отдал, гадючье твое жало!

— Коня? — встрепенулся Дмитрий. — Какого коня?

— Знамо, Гнедка, — сухо отрезал Дышлаков, вытирая испарину на покрасневшем носу. — А вы его защищаетя!

И тут Дмитрий вспомнил пешую Татьяну в степи. Она обманула Дмитрия, сказав, что ее жеребец заболел. Она знала, где Гнедко, и намеренно скрыла это. Может быть, Татьяна даже встречалась с Соловьевым и сама подарила коня.

— Ванька увел Гнедка без спроса, — ударил себя во впалую грудь Автамон и заскулил обиженно и тонко, совсем по-собачьи. — Зазря все эвто, скорбяшша матерь казанска.

— Так увел жа! — Дышлаков сердито выплюнул изжеванную самокрутку. — Чего тогда, мать твою растуды-сюды, от меня таился?

— Неужто, дорогие граждане-товарищи, ноне вот эдак полагается? — Автамон затрясся и приблизился к Дмитрию, ища защиты.

— Не шумитя! — угрожающе скрипнул зубами партизан.

— Есть ведь милиция, суд, — с укоризною заметил Дмитрий. — Есть закон.

— Куды ж я его по-твоему? — Дышлаков выпятил грудь и весь распрямился. — Я его и конвоировал прямо туды!

Неподалеку послышались гулкие в утреннем воздухе голоса косарей. По реке проскользнула лодка кверху смоленым дном, а следом за нею, догоняя лодку, понеслась, поводя бедрами, словно толстая баба, копна сена: где-то люди промахнулись с переправой.

Дмитрий спросил Дышлакова, получал ли тот письмо от него, а если получал, то почему не ответил? Или Дышлакову не совсем ясно, что борьба с бандами — общее дело Красной Армии и всего населения? От разобщенных отрядов мало проку, тем более есть постановление Енисейского губкома партии о подчинении сельских дружин регулярным частям. Партия рассчитывает на высокую сознательность бывших руководителей сибирских партизан.

— Пошто жа бывших? — огненными глазами покосился Дышлаков. — Ты меня, что ль, отстранил от всяческих дел, а? Вы ишшо погодитя!..

— В мое подчинение поступают сельские дружины, — тоном, не допускающим возражений, произнес Дмитрий.

Дышлаков помолчал, постукивая толстыми пальцами по коробке маузера. Где-то в глубине души он, конечно, понимал, что зарвался, самовольно арестовав Автамона, но сейчас не мог признать этого перед Автамоном и тем же Костей. С другой стороны, не Дышлаков, заслуженный командир, распоряжается этим приезжим мальчишкой, а мальчишка — самим Дышлаковым.

Случай вышел неприятный. Стычка могла кончиться смертной обидой, но Дмитрий угадал ход дышлаковской мысли.

— Пора разъезжаться, — как бы давая задний ход, мирно сказал он. — Вам куда?

— На кудыкину гору, — не поднимая головы, засопел Дышлаков. — В провожатых не нуждаюся, о!

— Я не к тому, — все так же сдержанно проговорил Дмитрий. — У меня своя дорога. А гражданина Пословина я заберу с собой. Мы с ним обо всем потолкуем в Озерной.

Не добившись своего, Дышлаков попадал сейчас в трудное положение: Автамон наверняка расскажет все, как с ним обращался выведенный из себя партизан. Если бы на месте Горохова был кто-то другой, скажем, любой станичник, того, другого, можно было и уговорить, и рот ему заткнуть, а с комбатом, черт-те откуда взявшимся, не сделаешь этого, к тому ж парень он занозистый, неуступчивый. И все-таки Дышлаков, пытаясь как-то уладить дело, припугнул Дмитрия:

— Ежлив угробит кого Соловьев, отвечать будешь!

— Прощевайте, — сказал Дмитрий, поворачивая в сторону дороги. — Приятно было познакомиться.

— Не заносись высоко, комбат, — холодно предупредил Дышлаков. — У нас этого не уважают. Тише ходитя, дальше уйдетя!

Он поторопил коня плетью и исчез в тальниках. И тогда Дмитрий, слушая треск веток, доносившийся из кустов, сказал, чтобы Автамон садился на Костиного скакуна, поедет вдвоем с Костей. Автамон, оглядевшись и не увидев своего мучителя, несколько успокоился и сказал:

— Пешком доберусь, господи!

Его все же посадили на коня. Почти всю обратную дорогу он тяжело вздыхал и молчал, и только когда они въехали на пыльную станичную улицу, Автамон с твердой решимостью вскинул на комбата слезящиеся старческие глаза:

— В другой раз не дамся Дышлакову. Застрелю, в тюрьму сяду, а не дамся. Или себя порешу.

— Не дразни его, — посоветовал Дмитрий. — И если можешь вернуть коня, верни. Это я так, по существу вопроса.

— Господи, уж и дался вам Гнедко, — перекрестился и сокрушенно вздохнул Автамон, примериваясь ловчей соскользнуть с конского крупа.

Глава седьмая

1

На чабанском стане вроде бы все было спокойно. Ни бай Кабыр, ни его сыновья не заглядывали в этот ближний к улусу уголок предгорья. Не появлялись здесь и соседние чабаны. Не до гостеванья было им сейчас, когда в степи начиналась стрижка овец.

Такое затишье устраивало Соловьева. У Муклая хоть и не бог знает какие жирные харчи, а все ж получше тюремных. Отсыпались в колке, в приболотном черемушнике, надеясь на то, что праздничные бега, в которые неизвестно зачем они ввязались, вскоре позабудутся, Ивана посчитают канувшим неизвестно куда и перестанут искать на Июсах, вот тогда-то, раздобыв подходящее оружие, и осядет он где-нибудь в уремной тайге, став самому себе указчиком и хозяином.

О Миргене Тайдонове, невольном дружке по несчастью, Иван не думал, да и что думать о нем: Мирген — вольная птица, что твой сокол — ему открыты все мыслимые и немыслимые дороги, никто его пальцем не тронет. Правда, втайне Иван надеялся, что Мирген не покинет его, вдвоем им будет повеселее. Время от времени хитрый и увертливый хакас станет выезжать на разведку и сообщать Ивану о замеченных им всяческих переменах в селах и улусах, а что такие перемены должны быть, Иван не сомневался.

Хотел Соловьев еще пожить да подкормиться на тихом чабанском стане, но в один из дней по выбитому овцами полынному логу, не прячась, напрямки, устало, словно нехотя, пропылила конная группа в пять человек. Люди были в обыкновенной милицейской форме, выгоревшей на груди и на спине, лишь главный у них, большелицый, суровый, был в новом английском френче, крест-наскрест перетянутом офицерскими ремнями, да в алых галифе.

Муклай в ту пору возвращался с дальнего пастбища, он едва показался из молодой осиновой рощицы, растянувшейся лентой по дну распадка, как его приметили, и главный подозвал его к себе. Запуганный такими же нежданными встречами в гражданскую, чабан хотел было бежать назад в рощу, но передумал и подошел к конным.

Главный подозрительно оглядел Муклая с головы до ног, сипло прокашлялся и сказал:

— Знаетя, тут недавно был рыжий русский мужик. Ежлив скроетя, пеняйтя на себя!

Муклай сообразил, что честное признание сейчас только повредит, к тому же по степному обычаю не выдают гостей их врагам, и он, Муклай, чем хуже других? И он попятился и замахал руками, словно отгоняя от себя ненасытное комарье:

— Зачем русский? Никого я не видел, тах-тах.

— Смотритя! — пригрозил главный, все еще приглядываясь к чабану. — Не было бы какова худа!

— Тах-тах, однако.

Разумеется, Муклай боялся, что конные не поверят ему и завернут к его юрте, которая была у них на виду. Но, может быть, именно потому, что она находилась на совершенно открытом месте, они не стали устраивать в ней обыск, решив, что только дураку придет в голову прятаться здесь.

Конные перекурили и неспешно продолжили свой путь к Ключику. Муклай проводил их долгим взглядом, пока они не выехали на дорогу и не скрылись за скалистым выступом горы. Ему надо было удостовериться, что они не заподозрили его в обмане и не замышляют против него никакой хитрости, затем Муклай облегченно вздохнул и заторопился к своим гостям.

Иван неотрывно наблюдал из юрты за проехавшей милицейской группой, он сразу узнал Дышлакова. Был соблазн пальнуть по партизану из винтовки, опробовать ее в деле, а потом уж дать тягу, и он даже потянулся к трехлинейке, но вовремя одумался. Этот его поступок мог еще больше ожесточить власти, и тогда Ивану, что и говорить, неизбежный конец.

Если бы милиция вдруг завернула к юрте, Иван под ее прикрытием, пожалуй, сумел бы незаметно пробраться в ближнюю рощицу, где Мирген и кони, а потом — поминай как звали, ищи ветра в поле! Однако Дышлаков ошибочно посчитал, что Иван теперь далеко отсюда, может, за сотню верст.

И все же, несмотря ни на что, гостям пришлось покинуть Муклая. Мирген сделал это с явной неохотой. Тревожным блужданиям по тайге он предпочитал сытую жизнь на чужих хлебах, лучше, конечно, с крепкой аракой, но можно даже и без нее. Муклай успел привыкнуть к Соловьеву и не хотел с ним расставаться, по крайней мере до тех пор, пока все обстояло благополучно. Иван всегда знал, что делать, и поговорить с людьми мог, и чуял опасность, а именно это всегда высоко ценил в людях бесшабашный Мирген.

Немного погодя они крупным шагом ехали меж курганов по заросшему ковылем распадку. Иван, погруженный в свои невеселые думы, не слышал, как рядом, почесывая затылок, кряхтел Мирген. Всем своим смурным видом он выказывал досаду от этой поездки, которая ничего, кроме лишних хлопот, им не обещала.

— К дружкам хочу, оказывается, — то и дело повторял он.

Затем дорога пошла по лысым холмам. Мирген задремал от долгого мерного покачивания на коне, и ему снились богатые байские поминки, и он улыбался во сне, сладко почмокивая губами, потому что прислуживавшие за столом бабы по очереди подносили Миргену полный чашки араки, и весь народ завидовал ему. Проснулся Мирген внезапно, когда его конь вдруг замер, пробуя воду в светлом роднике. Обложенная обомшелыми бревнами, из-под камня фонтанчиком била вода. Много лет назад чебаковский поп Евстафий нашел, что она святая, и от того далекого времени до самой революции толпами собирались здесь богомольцы, особенно по престольным праздникам. В гражданскую же войну люди позабыли про бога, попов частью осрамили и разогнали, а частью постреляли, как известных эксплуататоров и обманщиков, и с той поры стали в святом роднике поить всякий скот, отчего хозяевам вышла немалая польза, так как прежде водопой был за десяток верст от этих богатых травостоем пастбищ.

Попоив коней, они поехали степью дальше. На пути им попались в полынях два чабанских стана, пришлось сделать немалые круги по березнякам да по дальним холмам, чтобы остаться незамеченными. А когда с трудом взобрались на вершину утесистой горы, им снова открылась бугристая степь, розовая в длинных косых лучах предзакатного солнца и безмолвная. Далеко позади виднелись разбросанные по горному лугу крохотные избы и юрты улуса — это был знакомый Ключик.

Они стремились к тому месту, где сливаются Белый и Черный Июсы, и двигались всю ночь без остановки, а мглистым сырым утром были у цели. Прямо перед ними над водою угрюмо нависала огромная скала, за которой, об этом знал Иван, разбежалась вдоль реки, по отлогому ее берегу, небогатая, дворов в шестьдесят, деревушка Копьева.

Они направлялись именно в Копьеву. Увидев в цепких руках Ивана новенькую винтовку, подаренную Муклаем, Мирген вдруг принялся с ожесточением рвать на себе иссиня-черные волосы, дико завывая при этом:

— У, Келески, Келески!

Он вспомнил, что такую же винтовку выдал комендант его дальнему родственнику Казану, который когда-то жил на золотых рудниках, а теперь пасет скотину в Копьевой. Если найти нужные слова и хорошенько попросить, Казан не откажет, он совсем не жадный и не злой человек — когда Мирген попал зимою в прорубь и простудился и должен был умереть, родственник не раз доставал для него целебного барсучьего сала и жирной медвежатины, задаром отдал свою козлиную доху и часто привозил в подарок туеса с медом и кедровыми орехами.

Казан заинтересовал Соловьева и по другой причине. Думая о своей, пока еще не устроенной и во многом неясной, жизни, Иван искал выход к людям — не мог он постоянно зверем бродить в бескрайней тайге, ни с кем не общаясь. Если его когда-нибудь покинет Мирген, что в общем-то исключалось, Иван останется совсем-совсем один.

День прошел в блаженном отдыхе. Они поснимали сапоги, рубахи и, разморенные солнцем, устроились в тени густолистых тополей и соснули по очереди. Было тихо, лишь в прибрежной высокой траве звенели шмели да неугомонно трещали кузнечики — эти радующие, знакомые с детства звуки как бы углубляли тишину, делали ее устойчивой и бесконечной.

Когда Иван проснулся и, повернувшись на спину, заложил руки под голову, он увидел, как Мирген корявыми пальцами старательно выколупывает из задней луки седла маленький медный гвоздик. Седло было уже старое, истертое, раздобытое Миргеном у кого-то на празднике. Иван заинтересовался странной работой дружка:

— К чему энто? Седло развалится.

— Зачем развалится? — удивился Мирген. — Помогай бог.

Он прошуршал галькой, спускаясь к воде, и долго перебирал там мокрые камни и швырял их в реку. Наконец ему удалось найти то, что нужно было — мелкозернистый серый булыжник величиной с гусиное яйцо. Мирген стер ладонью с булыжника речную слизь и принялся обтачивать на нем крошечный гвоздик.

Иван догадался, что Мирген делает обыкновенный крючок, чтобы рыбачить. Затем Мирген, раздвигая плечом высокие сочные стебли белоголовника, пошел к пасшимся коням. Он отсутствовал совсем недолго и вернулся довольный, с пучком конских волос, из которых тут же стал мастерить леску.

И вот бойко подхваченная быстрым течением леска натянулась струной и на волне запрыгал веселый поплавок, вырезанный Миргеном из коры старого осокоря. Иван хотел было посоветовать Миргену сменить место рыбалки, раз тут не ловится, как поплавок резко присел, а затем и вовсе скрылся под водой. Это уже была поклевка.

— Давай, давай! — живо воскликнул Мирген, через плечо выбросив на берег красноперого окуня. — Помогай бог!

Вскоре Иван насчитал полтора десятка обвалянных в песке окуней и серебристых сорожек. Рыба была не очень крупная, но это все-таки какая ни есть, а еда, можно утолить голод. Правда, у них не было соли, однако они привычны ко всему и съели рыбу несоленой и сырой, поленившись развести костерок.

После еды Мирген скрючился под густолистым осокорем — спал он чутко и всего несколько минут. Поднялся, прыгая на одной ноге, кое-как влез в сапоги и стал натягивать на разомлевшее тело крашенинную, пеструю от пота рубаху. Нетрудно было заметить, что он принял какое-то важное решение.

— Ты куда? — спросил его Иван, когда Мирген зашагал в сторону степи.

Мирген закрутился волчком, встрепенулся и проговорил, как бы оправдываясь:

— Хлеба надо, — и добавил, не глядя в глаза Ивану: — Рыба шибко маленькая, а пузо большой.

Иван рассмеялся. Мирген хотел сходить в железнодорожную казарму, где жили строители Минусинской дороги, казарма светлым пятном выделялась на зелени берез всего в километре отсюда. Миргена можно было понять — сам Иван не прочь бы сейчас поесть как следует, но без крайней нужды зачем показываться людям?

— Потерпи до вечера. В Копьевой возьмешь хлеба, — сказал Иван.

Мирген недовольно покрутил розовой пуговкой носа, но, не пускаясь в спор, подчинился Ивану.

А когда степная даль потемнела, а в логах и распадках устоялся густой мрак, Иван и Мирген подъезжали к обозначенной кольями деревенской поскотине. Кони шли шагом по тропке, что немыслимо петляла в поросших крапивою назьмах. Передовым здесь поехал Мирген, по его выныривающей из крапивы ушастой голове и ориентировался Соловьев, все раздумывавший о том, не напрасно ли они едут сейчас в деревню. Стоит ли винтовка этого риска?

Но в Копьевой его никто не знает в лицо, да и можно послать в деревню одного Миргена, а самому подождать здесь. Ну, а в крайнем случае, нетрудно будет ускользнуть в крапиве да в темени.

Когда кони уперлись в поскотину и остановились, Иван спросил:

— Мужик-то верный?

— Аха, — негромко отозвался Мирген.

Деревня не спала. Всюду вились дымы. Ошалело взвизгивали журавли колодцев, там и сям взлаивали потревоженные собаки, люди покрикивали на скотину. С каждой минутой тьма становилась непрогляднее, а звуки реже и таинственней. Подождав еще немного, Иван приказал Миргену трогаться. Дальше Мирген поехал один.

Окна светились во многих избах, но на улице было пустынно, лишь приземистая фигура выскочила из переулка и сунулась в один двор, затем в другой. И, наконец, скрылась за углом крестового дома.

Мирген снял винтовку с плеча и поехал шагом, соображая, возвращаться ли ему в степь к Соловьеву или найти себе до утра толстую бабу с бутылкой самогона и мягкой постелью, а утром что-нибудь соврать Ивану, все равно что, он поверит, особенно если привезти ему добрую винтовку.

— Не трусь, парень, — подбадривал себя Мирген.

Конь привычно повернул в соседнюю улицу. Слева остался Народный дом с ярко высвеченными тремя окнами. Очевидно, там шло какое-то собрание. Сейчас, отметил Мирген, везде проводилось много всяких собраний: люди сходились по вечерам и до полночи обсуждали новые порядки и срамили друг друга неизвестно за что. Спать людям было некогда, потому и ходили они, не верившие ни в бога, ни в черта. А если человек ни во что не верит, то грош ему цена. Что касается Миргена, то он верил в свою удачу и всегда жил этой верой, и жил пока что неплохо: иногда пил араку и ел жеребятину.

Казана дома не оказалось, он ходил на собрания, большие и малые, потому что своего табака у него никогда не было, а курить ему шибко хотелось всегда. Но Казан не очень был нужен Миргену — ему нужна Казанова винтовка, за ней он и явился, непонятливая, пустая ты женщина.

— Разве я дура. Все понимаю, — возразила, однако, круглолицая супруга Казана. — Но секретарь ячейки Андрей ездил в волость. И привез нужные людям новости.

— Новости совсем ни к чему, — настойчиво произнес Мирген. — Дай мне винтовку, и я поскачу своей дорогой, помогай бог.

— Не дам, — испуганно сказала она, покачав гладко причесанной головой.

Мирген посмотрел на грязные, закопченные стены избы, на кучу возившихся на печи ребятишек, сопливых и голых, и понял, что здесь ему хлебом и мясом не разжиться. А еще он понял, что женщина может поднять истошный крик, если попытаться взять винтовку силой.

— У моего уважаемого родственника, оказывается, несговорчивая жена, — со вздохом сказал он.

В Народном доме, в маленькой, пропахшей кислым комнате с запыленными газетами и исчерченными вдоль и поперек грифельными досками, помещалась деревенская читальня. В этот поздний час здесь срочно собрались на совет деревенские дружинники. Разговор у них был тайный, поэтому-то они понимающе переглянулись и разом смолкли, когда Мирген с шумом появился в дверях, опираясь на винтовку, как на посох. Сидевший во главе стола бородатый, средних лет мужчина скользнул рукой к кобуре:

— Кто такой?

Не обращая внимания ни на мужчину, ни на брошенные им сердитые слова, Мирген прямиком направился к Казану, уютно покуривавшему в углу. Тот сразу узнал родственника, подвинулся на скамье и молча протянул ему шершавую руку.

— У тебя, оказывается, несговорчивая жена, — беззлобно произнес Мирген то, что всю дорогу не сходило с ума.

— Жена ругается. Всяко бывает, — согласился Казан, улыбаясь плоским, поковырянным оспой лицом.

— Кто такой? — снова строго спросил бородатый. — Знаешь, Казан?

— Это же Мирген.

— Вот и приехал, — с чувством исполненного долга сказал Мирген, прислонив винтовку к стене.

Бородатый озадаченно посмотрел на него и вдруг хлопнул себя ладошкой по лбу:

— От Дышлакова, товарищ?

— От него, товарищ. Дышлаков вчера в Ключик поехал, с ним вся милиция. Один, два… — Мирген принялся загибать короткие пальцы. — Оказывается, четыре.

— Он послал тебя для связи?

— Послал, однако, товарищ, — не очень уверенно произнес Мирген.

Лампа, висевшая на ржавом проволочном крюку над столом, бронзово высвечивала костистую фигуру бородатого. Это был взъерошенный мужик, заслонивший собою целый простенок. Когда он говорил, его пудовые кулаки приходили в круговое движение — казалось, он делает какую-то тяжелую, невидимую другим работу.

— Соловьева бояться нечего. Он не страшен нам, — продолжал бородатый прерванную Миргеновым приходом речь. — Но Соловьев выходец из наших мест, знает здесь каждую тропку, проведет куда хочешь.

— Проведет, однако, — согласился Мирген.

— Правильно, товарищ. Соловьева нужно хоть из-под земли, но достать, живым или мертвым…

— Зачем мертвым? О, ты плохой человек, — начал что-то соображать Мирген, оглядывая поочередно всех пятерых, сидевших в комнате, в том числе и Казана, довольного приездом родственника.

— Ты что-то сказал, товарищ? — удивился бородатый, снова приподнимаясь над столом.

Мирген тоже встал, решительно потянул винтовку за холодный ствол. Неподвижным взглядом он следил за бородатым, ожидая, что еще скажет тот. Но бородач вдруг басовито рассмеялся и свел кулаки воедино:

— Мы Соловьева вот так! — и принялся с ожесточением тереть один кулак о другой.

Хохотнул было и Мирген, но его короткий смех всем показался ненатуральным и даже злым, да таким он, по существу, и был. В комнате задвигались — произошло некоторое замешательство. Бородатый, от которого все ожидали какого-то объяснения, невольно стушевался, что-то пробормотал о непонимании прибывшим текущего момента классовой борьбы.

— Соловьева не надо трогать, — глухо сказал Мирген с явной угрозой, подбирая винтовку на руку.

— Как так?

— Пойдем, Казан. Разве не видишь, что он хитер, как хорек! — Мирген настойчиво потянул родственника к двери.

— Пора домой, — Казан поправил шапку и, виновато улыбаясь, сплюнул на пол.

— Постойте! — поднялся в полный рост и потянулся к кобуре бородатый. — Кто таков, гражданин? Я, знаешь, сейчас арестую тебя!

— Без оглядки живущий всегда в беду попадает, — дерзко отрезал Мирген.

— Товарищи! Да это же пособник бандитов! — в крутой ярости бородатый рванул наган.

Мирген, не задумываясь, вскинул винтовку и выстрелил. И когда бородатый судорожно потянулся и, раскрыв волосатый рот, стал валиться на бок, а лицо его странно перекосилось, Мирген твердой рукою послал в патронник новый патрон.

— У, Келески!

2

— Ох, и горе мне с тобою, Ванька! Худо ты дитя! — сокрушенно говорила своему непутевому сыну Лукерья Петровна, качая головой, по-старушечьи прикрытой черным в белую крапинку платком.

Мать часто вздыхала, да редко смеялась. Рассказывали, что в молодости она была бойкой, веселой, говорливой. Но то было очень давно. Постоянная нужда и разухабистые, безудержные загулы диковатого мужа укротили ее, она рано завяла, сникла, сделалась какой-то маленькой и пугливой.

Все утекло, как песок промеж пальцев, все пошло прахом, что каждодневным тяжелым трудом наживал дед Ивана — Семен: что хоть чего-то стоило, то давно было продано, а что совсем ничего не стоило, то только и осталось при Николае Семеновиче. Размотал он последнее имущество и вынужден был пойти в пастухи.

Лукерья Петровна стыдилась людей, потому как мужа ее не считали за человека, а саму ее, истерзанную, смятую постоянным унижением и битьем, жалели, но много ли проку в людской жалости! Так она и жила, накрывшись неразлучным с нею платком, черным в белую крапинку.

— Лихо, лихо мне с тобою! — настырно твердила она Ивану. — Одно мученье.

А настоящего горя, которое смогло бы подкосить ее, тогда еще не было. Не было в жизни радости, но и горя такого не было. Иван рос не очень уж бедовым, но самолюбивым и помнящим обиды парнишкой. Иногда, повизгивая, чуть не плача от ударов, ожесточенно дрался со сверстниками, дразнившими его Куликом, а острым носом своим Иван походил на деда по матери, Петра, от которого унаследовал и эту обидную кличку.

Горе пришло только теперь. Отправив Миргена в Копьеву, Иван волновался, но скорее не за своего дружка — с ним ничего не случится, — а за дело, задуманное им, Иваном: отдаст ли винтовку Казан? Если повезет здесь, то можно попытаться собрать оружие и в других местах. Это был пробный заход, который во многом решал его будущее: наберет Иван подходящую силу — с ним вынуждены будут считаться и пойдут на переговоры, как это с другими не раз бывало в гражданскую, и выговорит себе Иван полную свободу.

Но неожиданный выстрел, звук которого пронесся в ночи, разом разрушил все надежды. Если это стреляли по Тайдонову, это, конечно, плохо, но трижды хуже, если стрелял сам Мирген и если он ненароком убил кого-то. Тогда кровь убитого несмываемым пятном ляжет на Соловьева, и уже никогда, ни при каких обстоятельствах ему не оправдаться.

На прокатившийся по низине выстрел никто не ответил выстрелом, как это должно было случиться, если бы стрелял Мирген. Вот и выходит, что стреляли-то по нему. Впрочем, всего не предусмотреть — могло случиться самое невероятное. Миргена могли схватить и теперь допрашивают, где Соловьев, а то и вот сейчас, в эту самую минуту, окружной тропою ведет Мирген дружинников по степи, чтобы отрезать Ивану пути отхода.

Сердце сжалось в предчувствии непоправимого. А думал Иван все о том же Миргене, которому он не очень-то верил: как тот легко остался с Соловьевым, так же легко и покинет его. Но покинуть — это одно, а предать — совсем иное. Вот Гришка Носков ни за что не предал бы, потому как замешан он с Иваном на одних дрожжах, вместе страдали от холода и голода в окопах на германском фронте, не раз ошалело бросались в конные и пешие атаки. Но Гришка никогда не пойдет с Иваном, Гришка теперь в первых станичных активистах, продразверстку, гад, по дворам собирает, вокруг комиссаров вьется.

На окраине деревни чуть приметно вспыхнуло желтым и тут же погасло окно. Иван невольно вздрогнул. Это было рядом, совсем недалеко от него, короткий всплеск света заставил насторожиться и отъехать подалее, где, прильнув щекой к гладкой конской шее, затаился Иван. Затем сменил и это место: направил Гнедка в еле приметный просвет между кустами крапивы. Тропка вывела, как и ожидал он, на самый край назьмов, открылся ровный, хорошо просматривавшийся участок степи вплоть до реки. Здесь Иван, оглядевшись, почувствовал себя увереннее.

Минуты вынужденного ожидании показались ему длинными. Но вот совсем обыденно в полночной тиши зазвучала гортанная хакасская речь. Звуки приближались. Двое рысцой подъехали к поскотине, в одном из них Иван по голосу узнал Миргена и обрадовался, что с Миргеном вроде бы ничего не случилось. Затем всадники неспешно проехали в ворота поскотины и закуролесили по крапиве, разыскивая притаившегося Ивана. Они звали его по имени, звали и негромким свистом, не получая отклика. Осторожность не позволяла Соловьеву обнаружить себя прежде, чем он убедится в своей безопасности.

Мирген грубо выругался: его конь споткнулся, угодив ногою в ямку. И эти сердитые слова дружка неожиданно успокоили Соловьева, который тут же коленом тронул Гнедка навстречу скрытым крапивою всадникам.

— Бежал, однако, — с неугасшим раздражением рассуждал Мирген. — Где искать будем?

— Я здесь.

С Миргеном был Казан, он клещом впился в низкорослую монгольскую лошадку. Лицо Казана нельзя было рассмотреть в кромешной тьме, но фигурою это был типичный степняк: приземистый, с высокой грудью. В руке он навскидку держал короткоствольный кавалерийский карабин.

— Кто стрелял? — подавляя в себе беспокойство, спросил Иван.

Он не ждал ответа. Он всем своим существом уже почувствовал, что стрелял именно Мирген и что случилось то самое, непоправимое, чего не хотел и чего так боялся Иван. И вот теперь Мирген убийца, а Иван невольный его сообщник. От этого сознания Соловьев протяжно застонал, и этот стон удивил Миргена.

— У тебя, оказывается, пузо пустой, — высказал догадку хакас.

Упрекать его не имело никакого смысла, ибо ничего уж не вернешь и не изменишь. Да, убийство случилось, оно должно было случиться. Пусть не сегодня и не завтра, но через месяц или даже через год. Для того люди и ходят по земле с оружием, чтобы стрелять, а иначе к чему оно?

— Как же ты? — спросил Иван у Миргена.

— Оказывается, убил, — дернул плечом тот.

Иван, с новой силой почувствовавший беду, пришпорил коня, ему хотелось поскорее покинуть это проклятое место. Он не оглядывался ни на чужую ему деревню, ни на своих случайных спутников. Он смотрел только вперед, но и там, впереди, он ничего не видел. Тьма была непривычно непроницаемой и вязкой.

Сейчас он со всей ясностью понял, что ничего не дается просто, за все в жизни нужно сполна платить. За погоны урядника, которых и поносить-то не пришлось, он уже заплатил арестом и тюрьмой, за побег из домзака — полной отчужденностью от людей и ненавистными скитаниями. Ему же придется платить и за этот выстрел Миргена.

— Хлопнул, оказывается, — равнодушно, как о чем-то незначительном, сказал Мирген.

Над горами заботливой хозяйкою всходила полная луна. Она высветила реку в серебристой оправе разросшихся тальников, всю огромную чашу долины с избами села Сютик на том берегу. Именно в этом селе, как сообщил ему Казан, мать и отец Ивана с весны пасли скот. Когда Мирген вошел в читальню, дружинники как раз и обсуждали, где лучше устроить засаду, чтоб половчее схватить Соловьева. Покойный Андрей, так звали бородатого, настаивал именно на Сютике.

И нестерпимо захотелось Ивану повидать стариков, что-нибудь разузнать у них о Насте, которую он не забыл, объяснить им свое положение. Пусть не особо ждут перемен к лучшему, если перемены и случатся, то не скоро и, может, даже не в ту сторону, и надо родителям ко всему быть готовыми, даже к самому худшему.

— С нами, Казан? — вдруг спросил Соловьев.

— Совсем, совсем, — торопливо Мирген ответил за родственника. — Что делать дома?

Казан дышал трудно, по-собачьи, ему было горько расставаться с семьей, но арест много хуже, и хоть стрелял в Андрея не он, отвечать за убийство все-таки придется.

— Надо всех убить, — с досадой махнул рукой Казан. — Тогда не будет свидетелей. От черного языка беда.

— Надо, оказывается, — с сознанием допущенной промашки проговорил Мирген.

Когда всадники, не найдя брода, пустили коней вплавь и, преодолев течение, переправились через реку, в Копьевой глухо ударил выстрел, а следом за ним протрещал, как хворост в костре, нестройный залп. Это перепуганные дружинники, придя в себя, запоздало стращали банду. Сейчас они, конечно же, выставят вокруг деревни тайные караулы, а преследовать Соловьева ночью все же не решатся — они уже догадались, что Мирген не один.

«Вот и все! — думал Иван. — Теперь все!»

Стрельба в селе подстегнула Ивана и его спутников. Они принялись нахлестывать плетками и шпорить коней, как бы стремясь во что бы то ни стало опередить друг друга. Скачка прекратилась лишь тогда, когда, пронесясь по извилистому, выкошенному в низине логу, всадники углубились в сырой от росы сосновый лес. Это было подножие горы Верхней, остроголовой, самой высокой в этом крае. С нее открывался вид на десятки километров вокруг, лучшего места для наблюдения за всхолмленной Прииюсской степью нельзя придумать.

С небольшой площадки из зарослей можжевельника и малины, приложив ладонь козырьком, Иван наблюдал за ощетинившейся тополями поймой реки и за всей прилегающей к ней степью с рядами скошенной травы, с копнами и стогами свежего сена.

Был ранний час, когда тьма боролась со светом. Сумрак становился жиже и рассеивался на открытых пастбищах и лугах. Солнце должно было вот-вот взойти, а лунная коврига все еще посвечивала спокойным голубым светом. Удостоверившись, что преследователей нигде нет, Иван сказал, что нужно бы разложить дымокур от гнуса. Он не привлечет чье-то внимание, так как в эту пору сенокоса луга были повиты дымом.

Иван сразу определил, что жить здесь им будет удобно. Ни пешему, ни конному нельзя и пытаться незаметно приблизиться к горе. Для начала решили построить на открытой площадке шалаш, а к осени выкопать землянку. Пока Мирген и Казан ломали для шалаша молодые сосенки, рыскавший глазами Иван увидел невдалеке стадо и принялся пристально разглядывать его. Это был сплошь молодняк — бычки и по первому году телята — здесь же были и овцы. Но стадо пас мужчина, совсем не похожий на отца: меньше ростом и одет он был в какую-то невообразимую хламиду с длинными рукавами и оборванными полами.

Стадо текло из Сютика. Значит, отец Ивана пас в селе другой, дойный гурт или вообще жил не здесь — в Сютике, об этом хорошо знал Иван, у отца не было ни дружков, ни знакомых. Уж скорее казак Николай Семенович вернулся бы в Озерную, что ни говори, а там он свой человек. Что же касается прежних его загулов и пьяных драк, то о них в станице давно позабыли, в памяти людской их потеснили кровавые события гражданской войны.

Иван приметил, как берегом спокойно проехали два всадника, их сопровождала пестрая дворняжка, она то забегала вперед и поджидала их, то отставала и затем догоняла крупными прыжками — ее короткоухая голова выныривала из прибрежной осоки. Эти двое ехали на покосы — в мешках, лежавших поперек седел, везли харч.

И вспомнилось Ивану, как на Теплой речке он слушал кукушку. Сперва она куковала редко, затем заторопилась и отчаянно зачастила и вдруг смолкла. Некоторое время Иван ждал ее голос и, не дождавшись, как в детстве, загадал, сколько осталось ему жить.

Кукушка, словно услышав Ивана, сразу же отозвалась. Он стал считать ее кукования, считал с волнением, боясь, что она скоро умолкнет:

— Пять… Двенадцать… Двадцать…

— Давай, давай, милая! — подбадривал он вещую птицу. — Мы еще поживем!

Это было всего месяц назад. Иван решил тогда, что и двадцати лет жизни впереди с него хватит. Ему будет пятьдесят.

Вспомнил Иван о кукушке и тяжело вздохнул. А вдали из-под берега показалась и стала вытягиваться меж берез и медленно растекаться по лугу отара пестрых овец. Отара тоже двигалась от села прямиком сюда, к приметной отовсюду горе, и вел ее сутулый чабан в рыжем зипуне и в надвинутом на лоб картузе. Далеко был Иван от отары, а оценил в чабане каждую малость, а чего не разглядел, то дорисовало его воображение. Это был, конечно же, Николай Семенович, его родной отец, все в нем было бесконечно дорого Ивану: и его грузная походка, и размашистые взмахи бичом, и угрожающая поза, когда он, вскинув руки, заворачивал хлынувших в сторону реки овец.

Иваново сердце обуяла шальная радость, тут же перешедшая в боль. Даже отца не можешь встретить, как другие, в открытую. А встретишь — что толку в мимолетном свидании: не успеешь и поговорить.

«Нет, погодите, вы еще узнаете меня!» — думал он с озлоблением.

Из взъерошенных кустов, чуть припадая на ногу, показалась мать. Все в том же заношенном платке, она стала еще меньше ростом. Что ж, горе, оно всегда давит, оно нещадно прижимает людей к земле, пока не вгонит в саму землю.

Теплая, как погожий летний день, волна нежности залила очерствевшую душу Ивана, ему, будто в детстве, захотелось плакать, и тогда он, путаясь в сбруе, наспех взнуздал и оседлал коня и, не думая о предосторожности и рискуя сломить себе голову, галопом помчался вниз. Даже сама смерть не пугала его сейчас.

3

Несколько суток Иван и его спутники пробыли на той лесистой горе. Почти каждый день к ним, хрипло покашливая, поднимался Николай Семенович, приносил кое-какую еду, которую он, как пастух, собирал по дворам. Опираясь на суковатую палку, шел трудно, часто останавливался среди распустившихся медуниц и хохлаток и долго стоял, отпыхиваясь. Годы безалаберной жизни не прошли даром, они наконец-то одолели его.

Николай Семенович, раздвигая ветви, поднимался к шалашу и, не отвечая на приветствия, долго и смутно глядел на тонкие струйки дыма, колеблющиеся над костром. Он никого не замечал, находясь во власти одной, неотвязной думы: как и чем может помочь Ивану. При первой встрече у них состоялся разговор, сын ничего не утаил и ничего не приукрасил. Положение Ивана показалось отцу безвыходным, да таким оно, пожалуй, и было. О добровольном возвращении в тюрьму, конечно же, не могло быть и речи. Бежал — значит бежал, и все тут. Теперь нужно разумно определить, как жить ему на свободе дальше, чтоб и в руки милиции не попасться, и не посрамить своего казачьего звания. И придумать что-нибудь подходящее Николай Семенович не мог. Он попытался как-то утешить сына:

— Но ведь мужика-то копьевского убил не ты. Возьмут, поди, в соображенье.

С минуту помолчав, Иван горько усмехнулся:

— Не возьмут, тятя. Я враг им, а они мне тоже враги.

Как в воду глядел он. Уже назавтра знали в Сютике о том зверском, бессмысленном убийстве, и людская молва относила его Ивану: появился в деревне Копьевой целый отряд, мол, под Ванькиным началом, бандиты приехали верхом и на подводах и учинили неслыханную расправу, в дружинников бомбы бросали и девок насильничали.

Николая Семеновича вызвали в сельсовет, припугнули новым арестом и взяли с него подписку, что обязуется донести о сыне, если тот вдруг приедет домой тайком. Расписался Николай Семенович на той бумажке и подумал, что лучше тюрьма, смерть, чем принять на себя такой позор, чтоб предать родное дитя. А вечером снова, хмурый и сутулый, был на Верхней горе. И все так же отрешенно глядел на догорающие угли костра.

— Чо, тятя? — положив ладонь на усохшую руку отца, спросил Иван. — Мы еще поживем!

Николай Семенович вздохнул и закашлялся, помолчал и сказал дрогнувшим голосом:

— Беги, Ваня, без оглядки. Подалее куда, чтоб и след твой простыл.

А потом, когда отец и сын остались вдвоем, они присели на подопревшую колоду и Иван, сам не зная для чего, рассказал о своей поездке в Чебаки, о беседе с Мурташкой. Иван на этот раз не рисовался, не храбрился, а был самим собой — беглым арестантом, которому выбирать не из чего.

— Бог указывает прямую дорогу, Ваня. Подавайся-ка ты в Монголы. Не один там будешь, Люди бают — целая армия супротив большевиков снаряжается, с ней и вернешься.

Николай Семенович не был человеком набожным, а теперь вот вспоминал всевышнего, да и как не вспомнить, когда суровая судьба загнала его сына в гиблый угол. Впрочем, вспоминал бога, не столько надеясь на его великодушную помощь, сколько рассчитывая, что бог теперь уж не подсечет Ивана подножкою в трудный час.

— А что Мурташка! Сам дойдешь до монгольской земли, тайгу-то ведь знаешь, — со вздохом добавил он. — Удача нахрап любит.

— Знаю, да как уходить? — сказал Иван упавшим голосом. — Продержусь, пока власть не переменится.

Николай Семенович, хрустя суставами, боком подошел к костру и пупырчатой палочкой краснотала подгреб сосновые шишки, заслоняясь от дыма другой рукой. В глубине души он не верил досужим россказням о далекой Монголии, но предложить сыну что-нибудь иное не мог. И в надежде все-таки переубедить Ивана он проговорил:

— Езжай.

— Погожу, — раздумчиво отозвался сын. — Я своего слова не сказал. За мною оно, тятя.

Тогда отец сердито сплюнул, пожевал беззубым ртом и с трудом разогнул затекшую спину:

— Рискуешь.

— Или пан, или пропал.

О Насте они не говорили. Отец о ней не обмолвился ни словом, не начинал трудного разговора и сын. Ревнивый от природы, Иван опасался, что Настя уже спозналась с кем-нибудь в долгое его отсутствие. И то надо понимать, что баба она видная, ядреная, на такую любой позарится, а уж Настя привяжет к себе, сумеет привязать, если пожелает, — нагляделась на господскую дурь в Красноярске, пока Иван служил там, переняла их собачьи благородные манеры.

— Ежели загуляла, шкуру спущу. Убью, — шептал он всякий раз, возвращаясь к ней распаленной мыслью.

Льдом покрывалась, мертвела у Ивана душа. Но тут же он разом сменял гнев на милость: не такова вроде бы Настя, ждет его, непременно ждет. И вспоминал ее, горестно бредущую по глубокому снегу за милицейскими санями. И опять почему-то сомневался, что-то зверем возникало и поворачивалось в нем, и он снова в слепой ярости шептал ей угрозы.

А что утешительного мог сказать ему Николай Семенович? Что он не видел Настю с самой весны и ничего о ней не слышал? Уехала Настя к дальней своей родственнице в Думу, надеясь, что будет поближе к Ивану, тут и потерялись ее следы.

О Насте Иван узнал от матери. Лукерья Петровна, приходя на Верхнюю гору, много суетилась у шалаша, украдкою жалостливо поглядывала на сына. Вдруг спохватывалась, развязывала принесенный узелок с едой и принималась раскладывать на тряпицу хлеб, печеную картошку, нарезанное ломтиками старое сало. А после обеда она подсаживалась поближе к Ивану, брала его за локоть и притягивала к себе. Приходя сюда, Лукерья Петровна радовалась и в то же время боялась, что видит сына в последний раз, и ей нестерпимо хотелось приласкать его, дать ему понять, как дорог он ей.

— Ой, Ванюшка ты мой, — роняла она горячие, как искры, материнские слезы.

— Хватит, мама, — высвобождал Иван локоть и, делая строгий вид, отходил прочь.

В одну из таких минут Лукерья Петровна, догадываясь о ревнивых сыновних муках, обмерила его жалостливым взглядом и сказала:

— Настеньку-то попроведай, страстотерпец. В Думе живет.

— Одна? — ни на что доброе не надеясь, спросил он.

— С кем еще! Дурной ты, Ванюшка.

Допоздна засиделась Лукерья Петровна у шалаша. Поплакала вдоволь, погоревала про себя. А вскоре после ее ухода появился встревоженный Николай Семенович. Поднимался по тропке молча и чуть не нарвался на сторожкую Миргенову пулю.

— Беда, брат, буди сына, — сказал он.

Иван не спал и слышал отцовы слова. Он мигом выскочил из шалаша, отряхивая шаровары, поправляя на боку кобуру:

— Чо там?

— Беги, Ваня! Дышлаков в Сютике. Мужики собираются облавой!

Дышлаков когда-то доводился товарищем Ивану. Нравилась Дышлакову соловьевская удаль и прямота, пока однажды на гулянке — а выпили они здорово — не почувствовал Дышлаков смертной обиды в Ивановых словах, а почувствовал — с маху хватил кулачищем по столу:

— Казачья шкура! Контра!..

Иван схватил со стола четвертную бутылку, рванулся и врезал бы промеж глаз Дышлакову, да сзади насели дружки, в момент скрутили руки. А назавтра утром думал Иван, что все как-нибудь обойдется, не такое бывает по пьянке.

Дышлаков ничего не забыл. Заслуженный человек, проливший свою кровь в гражданскую, он отправился в волость и там заявил на Соловьева, будто Иван служил у Колчака добровольно.

— Беги, Ваня! Неровен час — словят!

Николай Семенович, заикаясь и сбиваясь, рассказал, что в Сютике допоздна заседала партийная ячейка. Верные люди шепнули, что судили там да рядили, как похитрее устроить засаду, ежели бандиты ненароком появятся в этих местах.

— Это какие же бандиты? — Иван резко, словно от удара, вскинул голову.

— Выходит, ты и есть.

Вот и слово-то нашли для Ивана паскудное. Роковой круг замкнулся, милости ждать неоткуда и нечего, за Иваном будут охотиться всем скопом.

«Я убил, я. Я послал Миргена», — тут же с ожесточением сказал себе Иван. Он судорожно глотал слюну, не раскрывая плотно сжатого рта. Он понимал и свое безвыходное положение, и тревогу отца, но не мог вот так, сразу, принять нужное решение. Если даже бежать, то куда?

Как бы прочитав его рваные мысли, Николай Семенович сказал, все еще потерянно пялясь на сына:

— В Монголию.

— Сам уходи, тятя.

Николай Семенович кашлянул и отвел взгляд:

— Куда мне со старухой! На ладан дышим.

Иван подавил в себе наметившуюся слабость. О его внутренней борьбе никто не должен и не будет знать, даже родители. А теперь он принял решение скрыться на время в тайге и выждать, что произойдет в России дальше. Может, скоро распадется на части, и станет Сибирь отдельной от нее, чужой ей, самостоятельной. А тогда переменятся власти в Красноярске и повсюду на местах и понемногу вернется к казачьему уряднику Соловьеву прежнее уважение станичников и однополчан. Впрочем, на какое уважение он надеется: было ли оно, это уважение, хоть когда-нибудь? Не было его, потому что Иван, сын бедного пастуха, не дружил с зажиточной верхушкой, управлявшей станицей.

Даже Татьяна, в этом он был уверен, не согласилась за него замуж по той же причине. И заслуженный в боях мировой войны чин урядника нисколько не поднял его в ее глазах. Да и что мог предложить Иван? Разве что избу-развалюху да постные щи по три раза в день. И за то спасибо, что ночью не прогнала, как собаку, жеребца дала и Миргена в придачу.

— Уйду! — твердо, с угрозой кому-то сказал он.

Голос его не дрогнул. Но внутри предательски заныло. Сердце мучительно сжалось и как бы оборвалось в пустоту. И на Ивана нахлынуло ощущение полного безразличия. Он с тоской подумал о себе, как о чужом, мало знакомом человеке, что этот человек может уйти далеко, в холодные верховья Белого Июса. Можно жить там с Миргеном и Казаном, но можно остаться и одному, поступясь даже Гнедком.

Не случайно он целил в верховья Белого Июса. Два дня назад разговорился с Казаном об Иваницком. Казан от кого-то слышал, что золотопромышленник спрятал в тайге несметный клад.

Но не этот клад привлекал Соловьева, хотя он никогда не отказался бы от золота, а его заинтересовали приисковые рабочие, оставшиеся в горах без крова и куска хлеба. В гражданскую все производство было порушено, хозяева, каждый в свой черед, дали тягу. Попытки новой власти как-то наладить добычу золота пока не приносят успеха. А сотни и тысячи людей каждодневно голодают, особенно трудно живут забитые хакасы. Если русские еще что-то сажают в огородах, видя в этом немалую пользу для себя, то инородцы, извечные скотоводы, оторвавшись от своих степных родов, стали вести нищее существование. Они ходили от прииска к прииску, от двора ко двору, предлагая свои истосковавшиеся по работе руки, но их руки сейчас никому не были нужны. Казан так и сказал:

— Зови их. Они твои.

Это была, как показалось Соловьеву, верная и спасительная мысль. Он даст людям желаемый кусок хлеба — Иван знает, где взять хлеб, — и люди грудью встанут на его защиту. Вот тогда-то с ним волей-неволей станут считаться и пойдут на переговоры. Никому ведь не нужно без толку проливать лишнюю кровь, и так ее пролито целое море. Тогда-то он и сумеет выговорить себе полную свободу.

Так думал Иван, прощаясь со своим уже обжитым станом на горе Верхней. Расставшись с Николаем Семеновичем еще до наступления рассвета, он со своими спутниками выехал по пахнущему полынью логу в укрытую многослойным туманом пойму реки. Они остановили коней, молча послушали тихий плеск волн внизу и повернули не в сторону Сютика и Озерной, как хотелось бы Ивану — места-то родные, — а переправились через реку на том же просторном плесе, что и в прошлый раз, после того случая в Копьевой.

Плыли голышом по ходкому стрежню реки, ухватившись за конские гривы. А когда, подрагивая телом и звонко постукивая зубами от нестерпимого холода, быстро оделись и поднялись на обрывистый в этом изгибе реки берег, им открылись лобастые, выжженные солнцем горы, что бестолково наползали друг на друга, а далее в смутной расплывчатой дымке предрассветья таинственно чернела еловая да лиственничная тайга, подбитая в низинах приземистыми, кудрявыми березняками. Туда, к кипящим травам и таежным марям, к бескрайнему лесному царству, вели проворные змейки речушек, укрытых говорливыми камышами да осокой.

Вспугивая степных зверьков и птиц, напрямик, не придерживаясь ни торных дорог, ни извилистых тропок, ехали три молчаливых всадника. Они ехали сквозняком, не останавливаясь, мимо неспешно начинавших работу мирных косарей, и те провожали их долгими, удивленными и вопрошающими взглядами, решая для себя, кто же они, выскользнувшие из ночи люди, куда и зачем едут.

4

На поросшей пахучим разнотравьем поляне, ослепительно пестрой от белых, голубых и розовых цветов, у подножия островерхой горы Азырхая, грозной и диковатой, среди кряжистых лиственниц приютилась украшенная деревянной резьбой по наличникам, просторная, с крыльцом на юг охотничья избушка. Рубленная местными умельцами в паз из толстых ошкуренных бревен, она, несмотря на свой уже почтенный возраст — ей было около двадцати лет, — стояла на листвяжных чурках крепко, осанисто, точь-в-точь дородная, знающая себе цену баба. Правда, с некоторых пор она была не так уж и разборчива: привечала всех, кто приходил к ней случайно и не случайно, а когда-то здесь бывали птицы высокого полета — одни избранные друзья и солидные деловые гости Константина Иваницкого. Известный золотопромышленник умел отдыхать, любил охотиться. По первоначальному замыслу эта избушка и должна была служить ему во все время охоты, но вскоре в его таежные поездки встряли жадные до острых впечатлений дамы, мало-помалу они завели здесь свои, бабьи порядки, стали устраивать частые многолюдные празднества, пикники, и тогда избушка снаружи и внутри обвешивалась штучными заграничными ружьями и внушительными патронташами.

Много удивительных перемен случилось с тех пор в Прииюсской тайге. Через нее, продираясь сквозь трухлявые, обомшелые завалы, проходили и лихие красные партизаны, и потерявшие надежду колчаковцы, и недоверчивые бандиты, и всякие уголовники из ближних и дальних подтаежных сел. Тайга теперь пугала людей, в нее шли неохотно и углублялись не далее двух-трех верст Может, поэтому и уцелела вызывавшая всеобщую зависть охотничья избушка Иваницкого, где нашел себе приют Иван Соловьев со своими спутниками.

Дорога, которая наконец привела их сюда, тянулась берегом Черного Июса, по жесткой кошенине и разбросанному по ней мелкому кустарнику, затем по узким полоскам некоси, а там, где она мельчала и вдруг упиралась в голые холмы, приходилось с трудом карабкаться по их крутым и скользким склонам, что утомило и лошадей, и всадников. Скорый на ногу Гнедко запарил спиной и уже не просил у хозяина повод, шел, то и дело спотыкаясь, скребясь неподкованными копытами по обнаженному камню. Иногда попадались округлые ржавые болотца, их объезжали след в след по еле приметным маральим тропам.

Казан, жалеючи своего старого, мосластого, со сбитой спиной коня, шажком ехал впереди Соловьева и уныло, с тоской протягивал:

— Голодная лошадь, кто о ней позаботится?

Соловьев молчал, тогда Казан настырно повторял свои тихие, тягучие слова и добавлял при этом:

— Если лошади худо, то худо и человеку.

Мирген согласно кивал жестковолосой головой, но тут же говорил с протяжным вздохом:

— Ехать, оказывается, надо.

Казан останавливался, сходил с коня и не спеша подтягивал подпруги и пучком жесткого ковыля вытирал конскую спину и стегна. Понимая эту нехитрую уловку, Иван и Мирген терпеливо поджидали Казана. Иван чувствовал, что погоня идет за ними и единственное спасение — в стремительном броске к тайге, куда красноармейцы вряд ли посмеют сунуться и где во всяком случае можно как-то обмануть преследователей.

День тек на избыв, но в белесом небе все еще разбойно бушевало солнце, другое солнце катилось рядом со всадниками по речным плесам, по голубой пряже Черного Июса, лишь изредка пропадая за пышными купами деревьев. А на речных перекатах второе солнце дробилось на тысячи мелких бляшек, которые качались, искрясь на стремительной чистой воде. В воздухе не было ни единой прохладной струйки, под которую можно было подставить лицо, распахнутую грудь или липкие от пота руки.

Когда на противоположном берегу реки, на самом косогоре, неожиданно показались выстроившиеся в перепутанные шеренги избы большого подтаежного села, все слегка расслабились, почувствовав себя увереннее — тайга-то совсем рядом! — и Казан принялся что-то весело насвистывать себе под нос. Это были старинные, знаменитые на всю Сибирь Чебаки с высоким, затейливо украшенным резьбой домом Иваницкого посреди, на который нельзя было не заглядеться, так он красив, так изящен и огромен. Иваницкий лично участвовал в проектировании и строительстве этого дворца, отчего дворец был по-особому дорог ему, так дорог, что, уезжая, золотопромышленник плакал навзрыд, нежно оглаживая его фигурную, ласкающую взгляд вязь. Сейчас здесь помещался детский приют, в нем жили беспризорники, собранные по селам и улусам окрестных волостей.

«Вот бы где поселиться да пожить всласть», — завистливо пронеслось в голове у Соловьева, и он тут же криво усмехнулся этой несбыточной мысли. Он ведь никто, он теперь хуже тех, кто в тюрьме, потому что бежал, он как чумной теперь, и так будет, пожалуй, всегда. И пусты, никчемны его глупые мечтания, и сам он несчастен и одинок, несмотря на этих двоих, они не в счет, они покинут его в любой день и час.

И все-таки на виду у Чебаков нужно было принять какие-то меры предосторожности. Иван строго сказал дружкам, чтобы спрятали винтовки под потники седел. Без оружия их могут принять за мужиков, возвращающихся с покосов. На открытом поемном лугу их никто не встретил, но зато когда всадники, следуя очередному изгибу Черного Июса, нырнули в непроглядную дурнину черемушника, они вдруг услышали гулкие выстрелы на другом берегу и тонкое, осиное жужжание пуль над головой. Выходит, что их все-таки засекли. Вступать в перестрелку было бессмысленно и опасно — преследовать их мог целый отряд, поэтому Иван поторопил своих дружков. Так под пулями они доскакали до березовой рощицы, которая была уже верстах в двух от Чебаков, и только здесь успокоились.

Через полчаса всадники были у брода. Раздвигая норовящие ударить по лицу упругие ветви чернотала, по хрустящему крупному песку выехали к самой кромке воды и, не задерживаясь ни на минуту, начали переправу через поблескивающий зыбью Черный Июс, здорово мелеющий здесь в летние месяцы. Мирген знал эти места и, преодолев быстрину, первым оказался на другом берегу, даже не замочив своих легких сапог. Следом быстрые кони так же уверенно вынесли по кочкам на берег Соловьева и Казана.

— Ладно доехали, однако, — разбирая растрепанную гриву монгола, сказал Казан.

Маралья тропа, на которой они вскоре оказались, изрядно повиляв, привела к ручью. Обойдя кремнистые выступы скал и обомшелые груды булыжников, Гнедко остановился и навострил уши. Иван невольно потянулся рукой к нагану, подозрительно приглядываясь к качнувшимся стрельчатым веткам рябины.

— Зверь по песку шел, шибко пить захотел, — шепнул за спиною Казан.

Зверь сейчас не страшен Соловьеву, пусть это даже сам хозяин тайги — медведь. Иван бежал от людей, они ищут его, и что помешает им расправиться с ним? Может, вот только эта тайга, эта невообразимая глухомань, где человека так же трудно отыскать, как иголку в стоге сена.

В приречном лесу было тепло и влажно, словно в бане, тень нисколько не холодила, вокруг сновало множество прожорливых паутов и мух, они ослепляли коней и всадников, настырно гудя, лезли в рот, в ноздри и уши. Иван сломал березовую ветку и принялся неистово махать его вокруг себя, а Казан и Мирген только посмеивались над ним, они как ехали, так и продолжали ехать, не только не спасаясь от гнуса, но и совершенно не обращая внимания на него — привыкли к нему с детства, с той самой поры, когда помогали взрослым пасти стада. Они всегда удивлялись рассказам, как гнус заедал людей до смерти.

Глубокое ущелье огибало гору подковой. Здесь когда-то горел лес, всюду торчали диковинные пни, но пожар был давно, сейчас же рыхлую прель валежника укрывал розовый ковер зацветающего иван-чая. Вал огня прокатился полукилометровой полосой, всадники пересекли ее, и далее пошла чистая, ухоженная тайга, она-то и указывала на близость охотничьей избушки.

Затем в темной гуще леса, яро пахнущей смолой, открылась долгожданная округлая поляна, она затаенно молчала, и трудно было поверить, что здесь будоражило округу неистовое веселье, бушевали бешеные страсти, и это происходило всего несколько лет назад. Избушка глянула из-под лиственниц бельмами запыленных, частью побитых окон, глянула так, словно хотела сказать Соловьеву: ну вот, мол, и дождалась я настоящего хозяина, пусть не ты строил меня, Иван Николаевич, но я дам тебе приют, потому как я тоже одинока и бесконечно несчастна, как ты.

Рядом с избушкой под навесом из прогнувшихся березовых жердей чернел вмазанный в печь котел с тронутыми ржавчиной боками: в нем когда-то варили панты, консервируя лекарство, слава которого родилась еще в древнем Тибете и разошлась по всему миру. Не жалел лекарства для своих друзей Константин Иванович, потому и любили его просвещенные и непросвещенные его гости — в разгар лета, когда созревали панты, от гостей не было отбоя.

Осмотрев поляну и заброшенные строения — в избушке были даже плетенные из ракитника диваны и венские стулья вокруг овального стола столичной работы, закапанного свечным салом, — Иван послал Миргена в дозор на едва приметную тропу, что вела в Чебаки, а сам вместе с Казаном завалился спать, подстелив под себя потник и подложив под голову казачье седло. Казан как упал на пол, так и засвистел в обе норки, а Соловьев долго не мог сомкнуть притомленных глаз. Вспоминалась ему Озерная той весенней кипучей порою, когда как ножи резали песок напористые ручьи, стремившиеся к Белому Июсу, вспоминался отец, встававший еще до света, чтобы выгонять на пастбище коров, он надевал свой старый, обтрепанный по подолу дождевик, брал пастушеский ременный бич длиною в полторы сажени и говорил открывавшему глаза Ивану:

— Спи, Ваня, оно ведь успеешь наработаться. Все у тебя впереди.

И была в его словах неподдельная грусть, причины которой не понимал Иван, а вот теперь он все понимает: не надеялся отец на хорошую судьбу сына, пророча ему тот же незавидный пастушеский удел.

Иван тогда опять засыпал и спал до той поры, пока мать не звала завтракать. На голос матери он степенно, как это делал отец, слезал с полатей, с неохотой плескался в медном тазу и садился за стол опять же на отцовское место. Мать глядела на него тоже жалостливо и повторяла:

— Беда мне с тобою, Ванька…

Иван с тревогой думал о том, кто и когда заприметил их и устроил засаду в Чебаках. Если это красноармейцы, то не такая уж большая напасть: приехали и уехали. Хуже, если это дружинники из сельской партячейки, а потому хуже, что, значит, приказ ловить бандитов уже разослан по всем селам.

Нет, не придет он с повинною в красноярскую тюрьму! Лучше погибнет в бою. В Москву бы пожаловаться, да ведь не доедешь — поймают. Попробовал выйти на железную дорогу с Миргеном, а что получилось! То-то и оно, документы нужны для такой поездки. Сима могла бы что-нибудь сделать для него в Ачинске, девка с понятием, да что об этом говорить теперь, только себя травить! И Сима заботилась не столько об Иване, — нужен он ей! — сколько об офицеришке, метившем удрать в Монголию. Видно, задолжала она поручику за ночные услуги, вот и решила сполна рассчитаться, а все остальное пустые слова.

— Попляшете у меня! — наяву, во сне ли вскрикнул Иван и вскочил на ноги.

Ночью по холодку сам ходил в дозор. Обогнул поляну, попроведал пасущихся в росистой траве коней, поднялся на обвитый мелкими соснами уступ Азырхаи. Долго с тоскою глядел в темное, без единой звезды, небо.

А когда по каким-то необъяснимым признакам уже угадывалось приближение рассвета, подул ветерок, и в заметавшихся кустах и траве воровато зашарился дождь. Несколько капель ударило Ивану в лицо, он смахнул их и, подняв воротник френча и надвинув пониже картуз, стал спускаться к избушке. В одном месте наткнулся на кучу хвороста — вчера его засветло заготовил Мирген, да почему-то не снес на стан. Подхватив хворост в охапку, Иван направился дальше.

В избушке уже топилась печь. Ветер споро подхватывал смолистый дым из трубы. Иван разогрелся на ходу и вошел в свое новое жилье в самом добром настроении. Ему было приятно, что его ждали здесь, и он сказал хлопотавшему у облупленной печи Миргену:

— Живем как у бога за пазухой! Ни в сито, ни в решето!

В избушке было просторно. Из прихожей дверь вела в оклеенную голубыми обоями гостиную, а далее были спальни. В гостиной сладко похрапывал во сне пропахший табаком Казан. Его винтовка лежала на полу рядом с ним.

— Эй! — встрепенулся Казан от скрипа двери. В пустых комнатах гулко разнесся его голос.

— Спи, — успокоил Иван.

— Спать надо, парень, — в сладком тумане отозвался тот, переворачиваясь на спину.

Иван снова послал Миргена на мшистою тропу, а сам попытался заснуть, устроившись на стуле у печи. Здесь было тепло, даже жарко, вскоре он разомлел, но, странное дело, сон никак не шел к нему. В своем воображении он снова видел мать, седеющую, с глубокими морщинами у рта и глаз.

На смену матери одна за другою пришли Татьяна и Настя, обе гордые и красивые, да любимые им по-разному. Если Татьяна всегда вызывала в нем сердечную боль и трепет, то Настю он любил спокойной, уже устоявшейся любовью. Вот и баба Настя, а не изменит ему, хоть и бил он ее ни за что, больше от обиды на неустроенную жизнь и на всю свою судьбу. А та, другая, для него вроде иконы, как богородица пресвятая, хотел он ее пуще всех иных, да она его не шибко хотела. Бывало, что провожал с вечеринок и ходил на свидания, а не поцеловал ни разу, хоть бы в шутку поцеловать, что ли. Робок с нею Иван, боится ее, вот уж ему и тридцать, а боится.

Трещали в печи сырые дрова, стонала и выла на шалом ветру разноголосая тайга. В голову назойливо лезли странные видения, потому и никак не спалось. Он покрепче зажмурил глаза и повернулся к печи шероховатым лицом, и когда показалось, что вот-вот он все-таки отбросит от себя ненужные думы и уснет, его обостренный слух уловил перестук копыт. Иван удивился этому:

«Почему здесь кони? Они ведь за бугром, в полуверсте, спутанные. Как они подошли к избушке?»

А на крыльце возбужденно гремел сапогами Мирген. До Ивана донесся его негромкий, чуть хрипловатый голос:

— Гости, оказывается.

— Мы братья Кулаковы. Никого не боимся! — громко ответил Миргену задиристый Никита. — Острый топор любое дерево берет.

Иван вышел к ним, с достоинством кивнул братьям, пригласив в избушку.

— Я ведь тоже не из трусливых, — сказал он.

Кулаковы переглянулись и принялись привязывать коней к перилам крыльца. Затем, расставив ноги и поигрывая плеткой, Никита прищурился на Соловьева:

— Когда земля хакасов снова станет нашей, сделаю Аркашку министром. Будет торговать и добывать золото.

— А меня? — в том же тоне спросил Соловьев.

— Сильного народ любит. — Никита задумался на секунду. — Ты охранять меня будешь, ладно? За большие деньги! Хороший кузнец по пальцам не ударит.

— Не хочу.

Никита снова задумался, прикинул, какова настоящая цена беглому казаку, и ответил серьезно:

— Тогда будешь командовать войсками! Ладно? — и он по-дружески положил руку с плетью на Иваново плечо.

Иван хитро ухмыльнулся:

— Войск-то сколь наберем?

— Много! — щедро пообещал Никита. — Самолет тебе будет и еще броневик. И целых два лимузина. Орден получишь самый большой, чтоб все завидовали. Польшу Москва отдала, Финляндию тоже, и хакасскую землю отдаст, до самой Монголии.

— Не нам с тобой, — возразил Соловьев.

Никита искренне удивился:

— А кому же?

— Не знаю.

Кулаковы были запасливыми людьми. Они привезли с полмешка вяленого маральего мяса, мешок картошки. Обрадованный Мирген принес откуда-то туесок с крупной солью. Завтрак получился на славу. Счищая с печеной картошки кожуру и обжигаясь при этом, Никита с живостью оглядывал всю компанию:

— По степи ездим, Соловья ищем! Шибко красивая птичка!

Действительно, уже несколько дней они были в дороге. Съездили в Копьеву, побывали далеко в горах за Белым Июсом. Зачем им понадобился Иван Николаевич? А затем, что вместе вроде бы и повеселее. К тому ж понравился он братьям своим характером: болтать не любит и достаточно смел, с таким человеком и поговорить, и дело поделать приятно.

Не найдя Соловьева в степи, Кулаковы уже возвращались в Чебаки, да у чебаковской околицы напоролись на красноармейский заслон.

— Отряд, оказывается, — коротко вздохнул Мирген. — У, Келески!

— Может, разъезд, — сказал Аркадий.

Как бы там ни было, братья вспугнули красноармейцев, сами же завернули в соседний улус Половинка, где и разжились съестным.

— Нас-то скоро нашли? — сдвинув брови, спросил Иван.

— Мы видели, как вы в тайгу уходили, — подув на горячую картофелину, сказал Никита. — Ведь это мы стреляли, чтоб предупредить вас о засаде. Мы хитрые.

Соловьев подивился предприимчивости Кулаковых, но на всякий случай спросил:

— Они взяли след?

— Не взяли, — убежденно рубанул рукою Никита. — Куда им!

Кони у Кулаковых действительно были хороши. Пройдя столь длинный путь без отдыха да еще на галопе и крупной рыси, они выглядели достаточно свежими. Иван подошел к окну и залюбовался ими.

С прибытием Кулаковых на таежном стане стало безопаснее и как-то уютнее. Правда, самоуверенный Никита считал себя здесь самым умным, то и дело задирался, не давал никому раскрыть рот. С этим приходилось мириться, чтобы совсем не отпугнуть обидчивых братьев. Кулаковы были хорошо вооружены, советскую власть ругали всячески и готовы были всегда драться с нею, потому как она мешала им утвердить свое влияние в степи, сделать хакасскую степь самостоятельным кочевым государством.

В тот же день по непросохшей росе братья ходили на охоту и в гольцах завалили маралуху с теленком. Никита похохатывал, гладя добычу по бурой, лоснящейся на боках шерсти:

— У зверя одна дорога, у меня — другая. Пуля моя всегда летит в цель. Как по маслу!

Вечером был настоящий пир. Кулаковы, приплясывая у костра, угощали Соловьева свежей маральей печенью: она даст человеку бодрость и несравненную отвагу. Мясо ели, обрезая его ножами у самых губ. Затем пили чай, заваренный на смородиновом листе, и много говорили об удачливой охоте и рыбалке. Затем братья, как по команде, разом умолкли и пошли спать.

Соловьев радовался: все идет хорошо. Теперь он обдумывал, как найти Настю и забрать к себе стариков. Нужно устраивать жизнь в горной тайге.

И вдруг случилось непредвиденное: ночью бесследно исчез Мирген Тайдонов, ушедший было в дозор к реке, да мало того, что куда-то отбыл сам, он увел с собой Автамонова Гнедка. Напрасно раздосадованный Иван искал Миргена, суетясь по марям и падям, что простирались вокруг Азырхаи, а Кулаковы дважды ездили за Черный Июс в открытую степь. Беглец как в воду канул.

Можно было устроить вылазку в направлении Озерной. Именно к этому склонялись Кулаковы, но Соловьев, раскинув быстрым умом, остановил их: в той стороне днем и ночью рыщут красноармейские разъезды. Откровенно говоря, он боялся не столько того, что Кулаковы попадут в капкан, сколько того, что они улизнут от Соловьева подобно Миргену.

Глава восьмая

1

Дмитрия немало беспокоило самоуправство Дышлакова. Своим решительным, взрывным характером партизан походил на тех вожаков из рабочей среды, с которыми Дмитрий общался в революцию в Подмосковье, да и на деникинском фронте. Но Дышлакову не хватало широты взгляда на происходящие события, вроде бы на глазах у него были шоры, мешавшие ему все видеть. Потому и судил он людей не по законам страны, а по своим собственным законам, где многое решали личные привязанности и обиды.

Самоуправство портило боевое дело. Партийные ячейки в селах бились над решением своих местных задач, а все, что делалось за сельской околицей, их не интересовало. В этих условиях, приди сюда крупная банда, а их много еще бродило по Сибири, батальону Горохова пришлось бы туго.

Дышлаков мог, если бы только захотел, здорово подкрепить батальон надежными людьми, но он ревниво относился ко всем начинаниям Горохова. Он злорадствовал, что под боком у Горохова набирает силу своя, доморощенная банда.

Из сел приходили вести, что выстрел в Копьевой всколыхнул все Прииюсье и вызвал множество толков. Поговаривали о том, что близится новая кровавая схватка, мол, в скором времени выстрелы зазвучат повсюду и кое-кому еще будет горько, налево и направо полетят головы, потому что нет у советской власти нужной прочности, которая позволила бы ей устоять, не довела она до конца ни одного сколько-нибудь важного начинания. И не было скидки ей на молодость, на разруху, на все еще бушевавшую в стране гражданскую войну. Люди требовали свое, они были нетерпеливы. Бедняки не могли понять, почему они по-прежнему в нужде, так же с утра до ночи работают на кулаков: не станешь гнуть спину — помрешь с голоду и никто тебя не пожалеет. Беднота жалась друг к дружке, да все еще непросто было ей отстоять свои права, ведь издревле так повелось: у кого богатство, у того и сила.

Партячейки посылали своих активистов к Горохову, к Дышлакову и даже в Ужур и Ачинск за разъяснениями, как понимать, что вот убили честного человека, а убийцу никто не ищет — не является ли этот факт нарушением революционных принципов. Они были не правы: внезапно исчезнувшего Казана и его дружка, а также самого Ивана Соловьева искали повсюду. Устраивались засады, секретные сотрудники шли в села под видом плотников, заготовителей кож и тряпья.

Завозились, подняли голову сметливые кулаки. Они ждали, что советская власть доведет свою политику до иного, противоположного конца: маленько побаловали, постреляли, помитинговали, пора и честь знать, пора крепкого мужика поддержать всеми доступными средствами, ибо в его хозяйственной крепости, и только в ней, экономическая крепость всякого государства. Ну, а если советская власть сама не разберется в этой допущенной ею путанице, можно ей и помочь, как помогли вон в Копьевой. И тайно потянулись богатеи на гумна, на заимки, полезли в подполья и в ямы за припрятанными винтовками и обрезами. Эти себе на уме, к Ивану Соловьеву они не пойдут, Иван не их поля ягода, голодранец. А случаем появится на Июсах достойный вожак, пусть даже не генерал, а полковник или есаул, и тогда будет много шороху в степи и в тайге.

Но сейчас во что бы то ни стало Дмитрию нужно поймать Соловьева. На него можно выйти через Автамона Пословина, на что справедливо надеялся Дышлаков. Куда вдруг девался Гнедко? То-то и оно!

Однако это еще ни о чем не говорит. Соловьев мог украсть Гнедка, Соловьеву теперь не до соблюдения законов и приличий, на то он и бандит. Тогда почему же скрывают случившуюся кражу Автамон и Татьяна?

Дмитрий собирался поговорить с Автамоном начистоту, но тут же с раздражением думал, что не получится такого разговора, не примет его Автамон и выйдет обыкновенный допрос, а устраивать допросы не позволено ни Дмитрию, ни, тем более, Дышлакову, это дело милиции и суда. Кстати, началось ли следствие об убийстве в Копьевой? Если началось, то следователю не миновать Озерной, родного села Ивана Соловьева.

Так и случилось. В тот день Дмитрий, сидя на крыльце, разглядывал карту участка, контролируемого батальоном, делая на ней для себя карандашом кое-какие пометки. Это была плохая карта, ее снимали и печатали еще до японской войны, на ней не значились некоторые деревни и дороги, не говоря уже о крупных притоках Июсов и больших озерах. Изучая карту, Дмитрий невольно думал о том, где, в каком именно месте мог сейчас затаиться Соловьев. Была уйма вариантов. Трех вооруженных конников люди видели на марях за Черным Июсом, а вот какое у них оружие? Конники направлялись в тайгу, а в тайгу ли? Может, они доехали до ближнего села или улуса и опять повернули в степь. С другой стороны, отряд красноармейцев был обстрелян под Чебаками. Кем обстрелян? Соловьевым? Это еще неизвестно, здесь могла появиться какая-нибудь другая банда — как магнит, колчаковцев притягивает спасительная Монголия. Но где тогда Соловьев? Один ли он или есть у него помощники? Сколько их?

Вопросам не было конца. Эх, если бы хоть что-то знать о Соловьеве, ну хотя бы примерный район его пребывания, тогда можно было бы понять, чего он хочет в конце концов. После убийства в Копьевой, пусть это сделал даже не он, поимка Соловьева приобретала первостепенное значение для Горохова. Только эта мера, неотложная, решительная, в какой-то степени утихомирила бы взволнованные села, да и подняла бы авторитет батальона, а то ведь некоторые даже открыто потешаются, что целому войску, мол, не управиться с одним Соловьевым.

В этих бесконечных раздумьях Дмитрий и не заметил, как вернулся с реки непоседливый, вечно занятый ординарец Костя. Только услышав рядом нетерпеливое Костино покашливание, комбат вскинул голову:

— Чего тебе?

— Зовут.

Дмитрий сразу подумал о Татьяне, что это он сейчас понадобился ей, и тут же поспешно свернул и сунул карту в кожаную сумку. Но разбитной ординарец втолковывал иное:

— Русским языком пояснял Гавриле, что нет комбата. А он требует!

— Надо идти, — сказал Дмитрий.

На улице его перехватили городошники, сунули в руку биту. Не мог отказать себе в удовольствии поразмяться, но промазал под веселый смех красноармейцев. Ему дали другую биту, но Дмитрий вернул ее: он торопится, а такие дела наспех не делают.

У зеленого палисадника Гаврилиного дома увидел окованный фигурным железом ходок, запряженный парой тонконогих серых коней. Опустив головы, усталые кони, одетые в бронзовобляхую сбрую, тихо подремывали в прохладной тени сребролистого тополя, укрывшего палисадник. А в ходке, развалившись, сладко спал долговязый парнишка лет пятнадцати в неопределенного цвета пиджачке с обвисшими лацканами и в потертой кожаной фуражке со звездой.

Когда Дмитрий, прошагав мимо него во двор, вошел затем в сельсоветскую комнату и встал у двери, он увидел рядом с сидевшим за столом Гаврилой молодую женщину, она была в кожанке и суконной юбочке до колен. Навстречу Дмитрию метнулся пронзительный взгляд строгих глаз. От этого взгляда Дмитрий невольно почувствовал беспокойство, но спросил ровным голосом:

— Кто меня звал?

— Вот он, — сказал Гаврила женщине, поднялся со стула и отошел к окну. Моя, мол, хата с краю. Не любил Гаврила объяснений с начальством, а когда его все-таки понуждали к этому, старался перекладывать ответственность на плечи других.

— Комбат? — как бы не доверяя Гаврилиным словам, спросила она Дмитрия.

— Комбат.

Женщине хотелось произвести впечатление: показаться волевой, мужественной. Она представилась отрывисто и сухо, доставая из кармана кожанки сложенную вчетверо бумагу:

— Серафима Курчик.

Из ее удостоверения следовало, что она чекистка с широкими полномочиями, она и держалась соответственно, с размаху по-мужски крепко пожав руку Дмитрию. А он все думал о том, зачем мог понадобиться ей. Каких-то грехов за собой, которыми бы заинтересовалось ГПУ, он не имел, в отряде все было вроде бы нормально. Дмитрий глядел в ее смуглое нерусское лицо, выжидая, когда она заговорит о деле.

А Сима не спешила с началом объяснения. Это был ее принцип: хорошенько выдержать собеседника, чтобы он где-то дрогнул душой — потом с ним беседовать много проще, потом он становится мягким, как воск.

— Есть сведения, — сказала она наконец, тряхнув коротко стриженными волосами.

Гаврила неопределенно пожал плечом.

— Есть сведения, — значительно повторила Сима, — что у вас под боком действует контрреволюция…

— Где? — перебил ее Дмитрий.

— В Озерной, — твердо сказала Сима.

— Яснее, товарищ.

— Дышлаков, — покраснев, как вареный рак, выдохнул Гаврила.

Сима повернулась на голос председателя, и Гаврила посчитал необходимым как-то объяснить ей свое нетерпение:

— У нас с Гороховым нет секретов, потому как он не только комбат, он, понимаешь, член партии.

Объяснение вроде бы подействовало на Симу, она, как отметили ее собеседники, стала чуть проще, села, подперев ладошкой округлый подбородок, и пригласила Дмитрия подсесть к столу. Она повторила все, что было написано в ее документе: полномочия у Курчик абсолютно широкие, отсюда вытекает и та безусловная категоричность, с которой она ведет дознание. В Озерную чекистка приехала уж никак не для своего личного удовольствия.

Дмитрий понял, что она таким образом начинает оправдываться, дает, что называется, задний ход. Ненадолго ж хватило ее наигранной строгости — эта мысль окончательно успокоила его. В свою очередь, он старался теперь держаться с ней открыто. Дело, как видно, серьезное, государственное, и разобраться в нем нужно было до самой последней мелочи, чтобы случайно не напороть горячки.

— Служба у нас такая, мы должны знать все, — продолжала Сима, изучающе поглядывая на мужчин. — Сегодня меня, к примеру, интересует Соловьев. Вы что-нибудь слышали об этом бандите?

— А то как же.

— И что? — она порывисто встала, подошла к окну, поцарапала ногтем подоконник и по-мужски резким ударом кулака распахнула створки.

— Мы ищем Соловьева. Вероятнее всего, он в районе Теплой речки, где жил с отцом до ареста, — сказал Дмитрий.

— Может, надо бы поискать в Озерной? — сощурилась Сима.

— Соловьеву тут делать нечего, — обезоруживающе усмехнулся Дмитрий.

— А что я говорю? Да и я ж то самое говорю! — председатель ударил себя в грудь. — Ванька не дурак, чтобы тут прятаться. Да никогда он не пойдет на такой риск!

Дмитрий подумал, что чекистка из городских, она не представляет себе особенностей деревенской жизни. Конечно, в Озерной можно спрятать Соловьева на день, два, но чтобы он скрывался здесь хотя бы неделю — это немыслимо. Здесь все знают друг про друга. Зачем это Соловьеву, когда рядом бескрайняя тайга, где он может жить как ему заблагорассудится, нисколько не боясь, что его вдруг обнаружат и арестуют?

Но убедить Курчик в этом оказалось довольно сложно. Она ничего не хотела знать, она въедливо говорила Дмитрию:

— Почему же Дышлаков?..

— Вот-вот. Разобрались бы с товарищем Дышлаковым! — горячо проговорил Дмитрий. — Ездит, знаете ли, по селам, разводит карусель, да кто он такой?

— Извините, у него нет таких полномочий, — холодно сказала Сима.

Слова чекистки подбодрили Гаврилу, он принялся увлеченно рассказывать обо всем, что знал про Дышлакова. Сима слушала его хмуро, не перебивая, а когда он умолк, сказала с видимой небрежностью:

— Мы разберемся.

Затем она снова села у стола. Пожаловалась, что уезжает ни с чем, ничего определенного о Соловьеве так и не узнала.

— Живете вы здесь и какого хрена видите у себя под носом?

В голосе Симы прозвучала явная обида. И Дмитрий, едва дослушав ее, заверил:

— Поймаем Соловьева.

Сима, как бы спохватившись, вдруг заговорила о красоте здешних мест. Ей нравятся речные плесы в бархатистой оправе лугов и горные цепи вдали, она никогда еще не была в настоящих горах, а здесь они снеговые, вечные. У Симы есть еще время, и она попытается доехать до тайги, благо тут недалеко. Ну, а если Соловьева не прячут в Озерной и если ей повезет, она может напасть на след Соловьева именно там.

— Не советовал бы, товарищ Курчик, — сдержанно поджал губы Гаврила.

— Почему! — повернулась она.

— Ванька ухорез, с ним шутки плохи.

— А кто вам сказал, что я собираюсь шутить?

— Я уж так… — смутился Гаврила.

— Съезжу туда, — медленно, в раздумье сказала она. — И все же чего он хочет, по-вашему?

Дмитрий усмехнулся:

— Кто его знает.

— Какая-то программа у него есть?

— Поди узнай. Оружие должно быть, а вот программа…

— Так думаете? — оборвала Дмитрия Сима.

— Что думать, понимаешь! — вскинул руки Гаврила. — Ведь что случилось! В Копьевой мужика кто-то убил.

— Он ли? — Сима насторожилась. В ее больших навыкат глазах мелькнула непреклонная воля. — Вы уверены?

Ей было душно и тесно в обжимавшей ее кожаной куртке, она распахнула куртку и уставилась в окно. Она что-то усиленно соображала или вспоминала, только через минуту проговорила, обращаясь к Гавриле:

— Не делайте необоснованных выводов.

Хлопнул дверью долговязый возница, поправил кнутовищем фуражку:

— Коней покормить бы.

Он говорил солидным баском, независимо, совсем по-взрослому. И она ответила ему так же деловито:

— Кормите.

После ухода возницы Сима заговорила о другом: о необходимости всячески прижимать чуждого трудовому крестьянству кулака. Брать у него хлеб и скот, настраивать против кулака все здоровые элементы станицы.

— Какие же? — не совсем понял Гаврила.

— Бедноту и середняка. Не забывайте, что у вас особое положение. Знаете ли, контрреволюционная казачья среда…

Гаврила с тоской покосился на нее. Конечно, казаки верно служили царю за известные свои привилегии, но уж минуло две войны — мировая и гражданская, — многому научились, многое поняли станичники. Боятся люди новой потасовки, потому и сникли, сидят тихо, осматриваются.

Что же касается Дмитрия, то он, как и втолковывали ему в Орехово-Зуево, не стриг станичников под одну гребенку. Он четко размежевывал станицу на богатых и бедных, на преданных новой власти и на ее тайных и явных противников. Но и в таком размежевании, в общем-то справедливом, были свои явные неувязки, взять хотя бы судьбу самого Ивана Соловьева: где ему быть, как не с бедняками, не с Советами!

— Послабление мы дали Пословину, понимаешь, — сказал Гаврила, доставая из брючного кармана толстый плотницкий карандаш.

— Пословин, да-да, — вспомнила Сима. — Есть сведения, что именно он связан с Соловьевым.

— Может быть, — согласился Дмитрий, но сразу же добавил: — Только вы не очень верьте Дышлакову.

— Да? Если б мы верили, то… — Сима многозначительно оглядела мужчин, и им все стало ясно.

— Нельзя так, понимаешь! — сказал Гаврила, и неизвестно было, к чему относилось это «нельзя»: к методам работы ГПУ или к необдуманным поступкам загибщика Сидора Дышлакова.

— Мне необходимо поговорить с Пословиным! — вдруг категорически воскликнула она.

— Пожалуйста, товарищ Курчик. — Гаврила качнул головой, но с разбегу осекся. — Ежели, конечно, он дома. А то ведь на покосе даже вполне может быть.

Дмитрий первым увидел в окно, как к жердяным школьным воротам в облаке пыли лихо подлетела на коне Татьяна. Под нею был статный красавец Гнедко, которого нельзя было спутать ни с каким другим скакуном в станице. Конь сделал «свечу», затем, когда коснулся земли точеными передними ногами, Татьяна ласково похлопала его по глянцевитой крутой шее.

Дмитрий опять невольно залюбовался Татьяной, ему захотелось к ней, но нужно было сперва закончить разговор с Симой. А Сима сама приметила лихую всадницу и спросила у председателя:

— Кто?

— Учительша. Как раз она и есть дочь Пословина.

Дмитрия так и подмывало сказать, что Татьяна не имеет с отцом ничего общего, что у нее свои заботы и своя жизнь и что впутывать ее в отцовские махинации нет смысла. Но Гаврила окликнул Татьяну, и она, послушно кивнув ему, направилась в сельсовет. А когда Татьяна появилась на пороге, Сима неожиданно вскрикнула от удивления и бросилась к ней.

— Танечка! Таня! — совсем по-бабьи заголосила Сима. — Откуда ты?

— Ты-то откуда! — обнимая подругу, ласково сказала Татьяна.

Сима, вдруг почувствовав некоторую неловкость, пояснила мужчинам, что вместе с Татьяной она училась в Ачинской гимназии, даже сидели за одной партой. А в Татьяну тогда был влюблен молодой учитель математики, писал ей нежные письма и ставил ей в журнал одни пятерки. Затем учитель заболел чахоткой и уехал лечиться к киргизам на кумыс.

Девушки шумно смеялись от внезапной радости, их настроение передалось мужчинам. И ни о каких серьезных делах в этот день они уже не говорили. Сима приняла приглашение подруги немедленно посетить ее дом и тут же учтиво распрощалась с Дмитрием.

Когда Дмитрий вышел на улицу, он удивленно взглянул на Гнедка, которого уводила в поводу Татьяна. Конь выглядел свежо, даже свежее, чем тогда, когда комбат видел его впервые. Значит, Дышлаков все напутал, сосед Гаврилы тоже. И Дмитрий почувствовал, что ему светло от этого внезапного открытия.

Между тем девушки, оставшись вдвоем, рассказывали друг дружке о себе. А Татьяна к тому же расспрашивала Симу об одноклассниках, об Ачинске. Сима отвечала скупо, она мало что знала, потому что долго не была в родном городе. И вдруг сама спросила в упор, как выстрелила:

— Почему ты не замужем?

— Нет жениха, — отошла шуткой Татьяна.

— Разве комбат не жених?

Татьяна неопределенно хмыкнула.

— Иди за него, не бойся, — поощряюще блеснув глазами, посоветовала Сима. — Он сделает карьеру. Будет этаким красным генералом, вот посмотришь!..

2

Больше недели прожила Сима в Озерной. Днем выезжала в окрестные села, а в сумерках ее ходок, пыля, подкатывал к дому Пословиных. Когда она бывала в отъезде, Автамон сердито сопел и выговаривал дочери:

— Христопродавку привела!

— Не надо, папа!

— Опять — па-па, лешак тебя задери! По-людски слова не скажешь.

— Ну тятя.

Автамон вздыхал:

— Уж чо поделать, то ись…

Он быстро скисал и сдавался, и Татьяна понимала, почему это происходит. Где-то в глубине души отец рассчитывал на помощь ачинской комиссарши, случись с ним какая беда. А беда могла случиться самая неожиданная и во всяк день. И Автамон с глазу на глаз не высказывал и не показывал Симе неприязни, когда она говорила с ним о станичных делах, интересовалась, как далеко от Июсов до Монголии, и пытались ли когда колчаковцы пройти этим путем и чем кончились попытки.

Он уклончиво отвечал:

— Чо я? Чурка с глазами. Пень лесной, то ись.

Автамон был крайне осторожен в беседах с Симой. Единственно, о чем он ей рассказал подробно, так это о разгроме белого отряда колчаковского полковника Олиферова. А откровенничал потому, что от того отряда никого уже не осталось — всех постреляли, как куропаток, и Автамоновы правдивые слова не могли уже причинить олиферовцам никакого вреда, тем более, что говорил он о том, что слышал, а не видел.

Но Сима больше общалась с Татьяной, которая была несказанно рада неожиданному приезду школьной подруги. В этом заплесневелом захолустье с ума сойдешь, здесь и толков-то, что о продразверстке да о покосах, кому какой достался. Умного и доброго слова вовек не услышишь. Конечно, комбат себе на уме, ему есть что сказать, но человек он непонятный. Сколько, например, приглашала на репетицию драмкружка, просила помочь сочинить пьесу, но ведь даже, поверишь ли, ни разу не заглянул в школу.

— Значит, плохо просила, — с насмешливой хитрецой, взяв подругу за руку, заметила Сима.

В один из морочных вечеров гостья нежилась в постели, свесив на пол длинные ноги в армейских сапогах. Прошлой ночью она до изнеможения рыскала по бездорожью вдоль тайги и не выспалась — спали черт знает где в каком-то стогу прелого сена, — но сон и сейчас никак не давался ей. Она не сводила влажных продолговатых глаз с подруги, сидевшей на широком подоконнике, и говорила:

— А что революция? В принципе она ничего не решает. Совершенно не меняет взаимоотношений между людьми. Лишь сильные вдруг становятся слабыми, а слабые сильными. А сильный, он всегда будет отбирать у слабого все, что только сможет…

— Как это? — всколыхнулась Татьяна, проведя ладонью по разрумянившейся щеке.

— Вот так.

— Но ведь это же зло!

— Зло, — просто согласилась Сима. — Но оно неизбежно. Вот так, Танечка.

И еще пристальнее поглядела на подругу. На Танином лице она хотела прочесть разочарование в том, чему столько учили Таню в гимназии, во что искренне верили они в безоблачные годы своей юности. Что бы там ни говорили, а что-то ведь произошло в самом деле. Изменилось в жизни все, привычные понятия в один миг встали с головы на ноги.

— Я хочу жить, как мне нравится. Сама по себе, чтобы ни до кого не было даже самого малого касания, — вдруг раздраженно сказала Татьяна.

— Ишь ты! Богородица какая!

— Я хочу всем добра, однако пусть меня не трогают. Пусть оставят в покое.

— Не выйдет, душенька.

— Почему же? Должно выйти. У меня непременно выйдет!

Они выговорились и замолчали. Каждая грустно думала о своем, может, и не очень значительном, но все-таки важном для себя. Татьяну удивляло, как это Сима, та самая Сима, что ни над чем никогда не задумывалась, кроме случайных знакомств с молодыми офицерами и юнкерами, не познавшая, по существу, ничего значительного, назойливо учит сегодня страдающую Татьяну, как ей жить, куда ей теперь идти. Татьяну так и подмывало напрямую спросить у Симы, скольких же красных командиров приласкала она, чтобы надеть эту завидную кожанку и повесить на пояс револьвер. Но Татьяна, задумавшись на минуту, сказала подруге совсем о другом:

— Это что же? Последняя схватка?

— Не знаю, — сухо, с сознанием явного превосходства, ответила Сима, глядя куда-то в пространство.

Татьяна грустно усмехнулась:

— Значит, ты не настоящая большевичка. Ты липовая большевичка. А я встречала одного, тоже учителя. Такие, как он, поют про последний и решительный бой. Одухотворенное лицо и полная убежденность в глазах. Ведь отныне все граждане станут равными!

— Ты думаешь? Вряд ли. А тюрьмы для кого? — Сима рывком поднялась на постели. — А если голод, так что же тогда? Может, революция пойдет вспять?

Татьяну нисколько не удивили Симины слова, более оригинальной и глубокой мысли она и не ждала от нее, но ведь это была, разумеется, не ее мысль и даже не тех, кому Сима сегодня служит — так говорили противники новой жизни, пророчившие ей скорый бесславный конец. Так как же совместить эту крамольную мысль с чекистским удостоверением и вообще с суровой Симиной миссией по репрессированию людей. Ведь она, хоть и не говорит прямо, приехала сюда с одной целью, которую, кстати, и не скрывает: выследить и схватить Ивана. Много раз Сима, как бы ненароком, втягивала Татьяну в осторожный разговор о Соловьеве, но Татьяна, притворяясь наивной дурочкой, как рыбка, неизменно выскальзывала из него. И вот теперь Татьяне самой захотелось этого разговора, и она сказала:

— Моего отца почему-то подозревают в связях с Соловьевым.

— Подозревают напрасно.

— Для уверенности нужны факты. Факты, только они. А их нет.

— Их всегда можно найти, — сверкнула угольными глазами Сима. — Благодарите комбата. И меня.

— То есть почему? — удивилась Татьяна.

Сима снисходительно усмехнулась:

— Во-первых, я заявлю, что расследованный мною донос Дышлакова является грубо сфабрикованной ложью, примитивным оговором. Не так ли?..

— Ну, конечно, — согласилась Татьяна.

— Во-вторых, арест твоего Соловьева совершенно не в моих интересах. Поверь мне и не спрашивай больше ни о чем. Лучше расскажи об Иване Николаевиче. Что он, например, за человек?

— Как все, — ответила Татьяна, не в состоянии сразу докопаться до истинного смысла сказанного Симой.

— Не верю!

— А я не верю тебе, — угрюмо произнесла Татьяна, хрустнув пальцами тесно сомкнутых рук.

Затем они вдвоем побывали на Белом Июсе, умчались далеко в бугрящуюся курганами степь. Татьяна снова и снова внимательно присматривалась к подруге. Только в день Симиного отъезда она решилась на полную откровенность, и первой сделала шаг к этому Сима. Когда они остались с глазу на глаз, Сима, опять же с покровительственной усмешкой, проговорила:

— Слушай, Таня. Я сама расскажу тебе об Иване Николаевиче. Я встречалась с ним…

Сима подробно, не упуская ни одной существенной детали, поведала о встрече с Соловьевым в поезде. Она, морща смуглый лоб, вспомнила, как выглядел Соловьев, как ходил и как разговаривал. Все было правильно, однако Татьяна почему-то снова не поверила Симе:

— Ты читала тюремное дело Ивана.

— Горяч, — не слушая ее и упиваясь производимым впечатлением, продолжала Сима. — Как динамит. Нацеливается на заграницу, хочет в Монголию.

— Ты говоришь такие вещи…

— Он упоминал еще о каком-то известном у вас охотнике, который может провести в Монголию. Кажется, его зовут Муртах или что-то в этом же роде. Странное имя, не так ли?

Ни о каком Муртахе Татьяна никогда не слышала. Это Сима поняла по холодному, по-прежнему отчужденному лицу подруги. И, не в силах переубедить Татьяну, Сима вскрикнула:

— Я же ему свой наган отдала!

Если бы Сима произнесла эти слова даже шепотом, Татьяна все равно внутренне содрогнулась бы и, вопреки всякой логике, поверила им. Впрочем, почему «вопреки»? Именно по непреложным законам логики Сима должна быть в том, другом лагере, если она не только легкомысленная и авантюрная девица. Ведь должны же быть у нее убеждения!

Татьяна сказала с мстительным укором, чуть понизив голос:

— Все глупо. Зачем мы играем комедию?

— Я не играю. А ты хочешь, чтобы я вот сейчас выскочила на улицу, как сумасшедшая, и истерически прокричала, что ненавижу всех?

Татьяна удивилась Симе, такою она еще не знала свою давнюю подругу. И, подчиняясь внезапному порыву все без утайки рассказать об Иване Соловьеве, она начала издалека:

— Парнишки с ним не дружили.

— Почему же? — спросила Сима.

— Оборванцем он был. Парни — на игрища к девчатам, а он — в лапту с голопузой ребятней, потому как бедности своей стыдился.

— И рыжий он, — усмехнулась Сима.

— И рыжий. А за нос его Куликом прозвали.

Татьяна задумалась и, скривив губы, смолкла на минуту, затем покачала головой.

— Симпатизировал он мне. Ну, было такое. — Вяло улыбнулась, поправляя огненную прядь волос. — Я ведь тоже рыжая.

— Ты блондинка, — великодушно уточнила Сима.

— Женился на вдове. Настей зовут, не видела я ее. Говорят, ничего себе особа, красивая.

Лицо у Татьяны чуть потемнело. Несмотря на то, что она сама когда-то отвергла робкие ухаживания Ивана, ей, видно, было неприятно говорить на эту тему. Уловив и правильно оценив ее настроение, Сима поспешила заметить другое, что ей, Симе, сейчас очень важно напасть на след Соловьева или хотя бы увидеть этого самого охотника, Муртаха.

— Зачем тебе Иван? — резким тоном спросила Татьяна.

Сима изучающе посмотрела в Татьянины глаза и решила быть с нею правдивой до конца:

— Иван Николаевич обещал перебросить в Монголию одного из моих друзей.

— Ты не трогай его!

— Он был у тебя?

— Да.

— Помоги мне связаться с ним!

— Сама не ведаю, где он, — неохотно и смутно, словно во сне, ответила Татьяна. — Эта история с конем…

Она не договорила. Она взяла Симу за руку и повела под провисший навес, где на верстаке, на мягкой подстилке из сосновых стружек, раскинувшись во всю ширь верстака, спал Мирген Тайдонов. На вопросительный взгляд Симы Таня слабо шепнула:

— Он может знать.

Разбудить Миргена оказалось не так просто. Он отчаянно лягался и ругался, и дико во весь голос вопил, плотно сжав набрякшие от пьянства веки. От него несло устоявшимся, тяжелым запахом сивухи. А когда он все же открыл продолговатые затекшие глаза, они показались девушкам совсем бессмысленными, пустыми. Мирген ничего не понимал в происходящем. Он, сидя, чесал пятернею свой живот, другою рукой приподняв подол коленкоровой рубахи, сшитой с цветными ластовками на хакасский манер.

— Откуда, Мирген? — ласково спросила Татьяна.

— Спать, оказывается, хочу, — потягиваясь и почесываясь, ответил он.

— Где был?

— Дай водки, девка. Мал-мало надо пить, помогай бог.

Они тут же пообещали поднести ему казенной водки. И тогда Мирген совсем преобразился, сполз с верстака и, шурша галечником, насыпанным у крыльца, устремился в дом. Он знал, что хозяин и хозяйка на покосе, потому и вел себя смело. Как дорогой гость, сам влез за стол прямо под иконы в красный угол, а когда налили ему полстакана, посмотрел водку на свет и попросил долить.

— Шибко сладкая, язва, — пояснил он, кашлем прочищая пересохшее горло.

Стараясь не пролить на пол ни капли, Мирген вцепился зубами в граненый стакан и медленно, глоток за глотком, по-лошадиному тянул водку, пока не выпил все. Затем мизинцем разгладил на верхней губе тонкую подковку усов и похвалил Татьяну:

— Девка, оказывается, ладная. Ой, помогай бог!

— Так говори же, где был, — нетерпеливо подвинулась к нему Сима.

— Хитрая, — не разжимая зубов, беззвучно рассмеялся Мирген и вдруг странно, словно мертвец, закатил глаза под лоб и стал тяжело сползать с табуретки.

Сима бросилась к нему и успела подхватить его под мышки, но сидеть он уже не мог. Что-то спрашивать у него сейчас не имело смысла.

Миргена с трудом оттащили на прежнее место под навес, и он долго отлеживался на усыпанном стружками верстаке. А когда к вечеру немного пришел в себя и, жалобно постанывая, попросил еще водки, Татьяна, как бы дразня его, сказала:

— Признавайся, куда ездил.

— Далеко был, — еле ворочая языком, произнес он. — Оказывается, доехал.

— В Ключике? — с непреодолимым чувством брезгливости, понимая, что с пьяницей церемониться нечего, спросила Сима.

— Был, однако, — Мирген сокрушенно повел круглой головой.

— Муртаха знаешь? Охотника? — нацелившись на него неподвижною смолью глаз, снова спросила Сима.

— Аха, Муртах в тайгу ходит, белку бьет, марала стреляет. Однако хворает Муртах.

— Где он живет? — вдруг теряя всякое терпение, Сима яростно затрясла руками перед самым носом Миргена.

— Аха. Поеду к нему.

Сима шумно задышала, словно бегом поднималась на крутую гриву, и сплюнула в сердцах:

— Он же ничего не скажет.

Татьяна нервно усмехнулась: а ведь хорошо, что у Ивана такой преданный друг — даже пьяный, даже во сне его не выдаст. И, подумав так, предложила подруге разумный вариант:

— Назначь встречу Ивану. Где хочешь, там и назначь. А Мирген передаст.

— Передам, — согласился постепенно трезвеющий Мирген.

Но в ту же ночь он, никому не сказавшись, исчез, прихватив с собой коня, на котором его жена чабанила у Автамона. Узнав о новой пропаже, Автамон разъярился и, не медля ни часа, заявил в сельсовет, что его нещадно обворовали и что опять, мол, ему придется отвечать перед властью неизвестно за что.

Гаврила пообещал скоро найти украденного коня. А Татьяна поощрительно шепнула отъезжавшей Симе:

— Давай прямиком в Чебаки. Там, говорят, у него родня, узнаешь про Настю. К ней он явится непременно.

Сима, церемонно поклонившись, поблагодарила Автамона за хлеб-соль, посочувствовала ему, что сельсовет задавил его несправедливой продразверсткой и налогом. Осторожно, как бы между прочим, посоветовала:

— Сбывайте скот.

— Как сбудешь? Кому?

— Ищите. И, пожалуйста, не ссорьтесь с активистами. Такой спор не в вашу пользу. И, если хотите, я сама заплачу вам за вашу корову.

— За каку таку корову? — недоуменно протянул враз подобравшийся Автамон.

— Я бы отдала Антониде корову.

— Чо? — взвился Автамон.

— Папа, она говорит дело, — спокойно произнесла Татьяна. — Нельзя тебе ссориться с Антонидой!

— Эвто еще обмароковать надо, — неохотно уступая, пробурчал Автамон. — А деньги чо? То ись они пока водятся. Имеем малость, — и спохватился: — А кто ж ты такая? Пошто разъезжаешь с левольвертом?

— Я подруга Татьяны Автамоновны. Вам же хочу только добра.

— Ишь ты. Добра… А и куды оно запропастилось, эвто добро?..

Когда возница взмахнул кнутом и ходок, поскрипывая, ринулся от ворот, Автамон долго смотрел в обтянутую новой кожанкой узкую спину Симы. Про себя он отмечал, что девка жох, мысли Симы о теперешней власти — это, ни дать ни взять, его, Автамоновы, мысли. Давно ни с кем не говорил он так честно, как с нею, и это порадовало и даже воодушевило Автамона. В душе он благодарил ее за дельный совет, а внешне ничем не выдал вдруг появившегося расположения к ней. Более того, он пробрюзжал ей вслед:

— Ездют тут всякие, скорбяшша матерь казанска. Народ смущают, прости меня, господи!

3

Несколько дней пробыл Дмитрий в штабе полка, был по горло занят хозяйственными делами, а когда возвращался домой, всю неблизкую дорогу, ничего не замечая кругом, подумывал о том, как там, в Озерной. Случиться могло всякое: Прииюсская тайга магнитом притягивала к себе колчаковцев. А каждый упущенный за границу бандит усиливал контрреволюционные формирования в Монголии. Рано или поздно эти формирования будут брошены против молодой Советской республики. Тревожно думалось и о Соловьеве. С ним нужно кончать, да поскорее, пока он не оброс людьми, как пень опятами, а обрастет, почувствует себя увереннее, занесется до небес, тогда с ним много будет мороки.

К счастью, в Озерной все шло по-старому, перемен никаких, если не считать, что в станице опять побывал Сидор Дышлаков, прослышавший об ачинской чекистке. Он ехал сюда с мыслью пожаловаться ей на станичную власть в лице Гаврилы, да и на Горохова тоже. Правда, был Дышлаков, как заметили станичники, много мягче, чем прежде и, не застав здесь чекистку, мирно убрался к себе в Думу.

Эта весть развеселила Дмитрия. Он решил, что нужно помириться с Дышлаковым и, может быть, подружиться. Промахи-то бывают у всех, к тому же Сидор обидчивый, малограмотный, трудно ему разобраться в сложностях текущей политики, а власти народной он предан — это бесспорно, не пожалеет крови и пойдет на смерть за Советы, такими-то людьми и нужно дорожить.

В комнату к Дмитрию неспешной шаркающей походкой вошла старушка, хозяйка дома. Она поставила на стол глиняный кувшин с молоком и рядом положила свежую, духмяную краюху хлеба. Затем, что-то вдруг вспомнив, зашлепала босыми ногами по половицам к себе и вскоре снова появилась, неся впереди себя оловянную тарелку, полную поджаристых печенюшек:

— Подарок тебе вышел.

— От кого? — удивился Дмитрий и радостно подумал о Татьяне. Сердце его забилось чаще и сладостней.

— Не угадаешь, сокол. И чем это ты ублажил Антониду? Аж дивно!

— Антониду?

— Кого ж больше? Она и принесла печеньице. Говорит, передай ему, значит, тебе, сокол.

— Зачем?

— Бери, раз угощают, — истово скрестив на груди руки, сказала старушка.

— Что-то перепутала, бабушка.

— Бог даст, сам спросишь, чем ей сподобился.

Так в недоумении он наспех поужинал и лег спать. Антонидин подарок не на шутку озадачил Дмитрия. В станице она считалась неуживчивой и к тому же скуповатой бабой, хотя скупость ей мало помогла в жизни — так и не выбилась из беспросветной нужды. Может, виною тому была щедрая натура ее непутевого мужа: ничего не жалел, ничему не поклонялся, ценил одну дружбу, но ведь из дружбы, как говорили в станице, зипуна не сошьешь. Впрочем, не могла она сшить зипуна и ни с чего другого, так как кругом у нее была нехватка.

А наутро ординарец Костя приметил, что Антонида делает зигзаги и чертит малые и большие петли у избы комбата. Спросил, что ей здесь нужно, промолчала, лишь коротко вздохнула. Тогда-то и понял Костя, что есть у нее, у этой зловредной бабы, какое-то неотложное дело к командиру.

Она так и лучилась вся, когда Дмитрий, потягиваясь со сна, показался за воротами. Она почтительно поклонилась ему, и этот непривычный, неумелый ее поклон совсем сбил его с толку. Нужно было объясниться с Антонидой, узнать, как это она от скандала на всю станицу, в котором старалась ославить Дмитрия, пришла вдруг к доброте и любезности. Что произошло в станице в его отсутствие?

— Как живешь? — с напускной беззаботностью спросил Дмитрий, разглядывая пожухлое, в глубоких извилистых морщинах ее лицо.

— Уж и живу, милый! — радостно закудахтала она. — Славно живу, пошли тебе бог во все годы здоровья!

— Почему именно мне? — спросил Дмитрий, настораживаясь в ожидании какого-то подвоха.

— Кому еще! — искренне удивилась Антонида, переступая бурыми от пыли ногами. — Чего не дают, того в суму не кладут. Тебе, милый, тебе. И угощеньице принесла, уж не побрезгуй и не обессудь — прими.

— Угощение?

— Порядок таков. Ешь, милый, — уклонилась от прямого ответа Антонида. — Я теперь и молочка принесу.

Это было уже слишком. И Дмитрий сказал ей, что одаривать его не за что, ничего он для нее вроде бы не сделал.

— Как ничего! — повысив голос, протянула она. — А коровку кто вырешил, ой! Думаешь, дура, поверю, что Автамон скотину за так отдает! Выходит, ты, боле некому.

— Не было этого, тетка!

Антонида попятилась, но в ту же секунду решительно кинула руки в бока:

— Не просмеивай, милый! Я сама просмею кого хошь!

Антонида готова была рассердиться и поскандалить, это ей недолго. И Дмитрий подумал, что разубеждать ее больше не станет, а за корову постарается заплатить Автамону из отрядных денег: мясо все-таки ели красноармейцы. Но чтобы не попасть в неловкое положение, он сказал ей правду:

— Просил за тебя, было так. Но ведь он не согласился. А вот теперь, видно, одумался. Совесть проснулась.

— Кака у него совесть, ой! — досадливо поморщилась Антонида. — Да брось ты!

Дмитрию не хотелось, чтобы досужие языки хоть как-то связывали его имя с именем Автамона. Что может быть общего у природного ткача, большевика и красного командира с кулаком, с эксплуататором! Но как-то уж получалось, что богатеев в станице было немало, а события последнего времени так или иначе развивались вокруг Автамона и его семьи. Чуял Дмитрий сердцем, что Пословины сами помогали Соловьеву. И Татьяна встречалась с Соловьевым, в дружбе она с ним, а разговоры с Дмитрием — это карусель, своеобразная разведка.

Но почему Автамон сделал такой щедрый подарок именно Антониде? Кто она ему, близкая родня, что ли? Не Антонида ли крестила его в хвост и в гриву!

И вдруг у Дмитрия, как молния, мелькнуло озарение: а потому и отдал Автамон корову, что хочет заполучить Антонидин нахрапистый голос. Вечная батрачка, кто не прислушается к ней по нынешним-то временам! Да и другим беднякам наглядный пример: поддержишь Автамона — сполна получишь свое. В общем, хитер мужик, и надо бы его перехитрить, сделать так, что это не он, а сельсовет решил помочь Антониде.

А события шли своим чередом. У них была своя закономерность и последовательность, которые непросто было разгадать и как-то изменить. Григорий Носков, бедняк, самый сознательный из станичных безлошадников, вдруг получил от Соловьева строгое предупреждение. Бабы, ездившие в тайгу за грибами, повстречали за Белым Июсом двух конных инородцев; напугались до смерти, конечно, потому как те были с ножами и винтовками и матерно ругались, что у баб не оказалось с собой ни крошки хлеба. Так эти свирепые инородцы-хакасы, узнав, что бабы-то из станицы Озерной, велели им отвезти Гришке Носкову срочное письмо, а от кого оно, Гришка сам знает. Знали про то и бабы, так как дружба Гришки с Иваном Соловьевым ни для кого в степи не была секретом.

Прочитал Григорий то письмо, осунулся весь. И сразу не мила стала убогая, подгнившая со всех сторон, потому и осевшая в крапиву его избушка. И вспотел он, словно в бане, и как шальной кинулся в улицу искать комбата. Он бежал и думал, что вот и пробил его час и уже ничего не изменить в его судьбе. Он не каялся ни в чем, да и не в чем было ему каяться, случись начинать жизнь сначала, он бы, пожалуй, прожил ее так же. Может, не стал бы только свидетелем расправы Дышлакова с Автамоном, взял бы да умотал куда-нибудь подалее, на самый край белого света, чтоб никого не видеть и чтоб тебя никто не видел.

Григорий настиг комбата у готового тронуться парома. Дмитрий сразу понял, что с Григорием приключилось неладное, столько в его странном облике было растерянности и подавленности. Дмитрий знал Григория, как смелого и обстоятельного казака, такой не станет без причины поддаваться панике.

— Ну что? — участливо спросил комбат.

Григорий отозвал командира в сторону, воровато огляделся, закачал пудовою головой и выдохнул:

— Вот что!

И полез в заскорузлый картуз за бумажкой. Он достал ее и одним движением руки разгладил на животе и торопливо подал Дмитрию, словно та бумажка вдруг жарко лизнула его, будто язык пламени.

— Живее, комбат! Отчаливаем! — после некоторой паузы зычно слетело с парома.

Дмитрий отмахнулся: плывите, мол, без меня. Затем заглянул в записку и внимательно посмотрел Григорию в глаза:

— Обыкновенное письмо. Ну вроде бы и угроза… Да ты не бойся!

Григорий сердито выхватил у него записку. Он явно досадовал на себя, что вот обратился к человеку за советом, а человек оказался не тот, заподозрил Григория в трусости. Дурной ты, комбат, одно — с оружием идти в цепи, а другое — бессмысленно подставлять лоб под вражью пулю.

Дмитрий понял состояние Носкова, постарался поскорей успокоить казака. Не станет же Соловьев проливать невинную кровь из-за какого-то Автамона.

— Ны. Еще как станет, — набычившись, упрямо проговорил Григорий.

Дмитрия взорвало, как ящик пороха — это бывало с ним в трудные минуты жизни:

— Тогда подымем руки! Предадим революцию?

Досада на себя помогла Григорию понемногу справиться с охватившим его волнением. Напрасно он сейчас обижается на комбата. Ну что еще мог сказать ему комбат в этой обстановочке? Тут самому нужно решать, что делать, только самому. И в душе вдруг поднялся неукротимый гнев на Ивана: ведь другом был, ну это мы еще поглядим кто кого! Не боюсь я ни тебя, Иван, ни твоих приятелей, так ты и знай.

— Нельзя же нам отступать перед контрой! — по-прежнему горячо произнес Дмитрий, усмиряя задурившего коня. — У нас должна быть крепкая рабочая хватка.

— Я понимаю.

И все же Григорий ничего не понимал. Надоело ему воевать в мировую и в гражданскую, да и не завоевал он себе ничего. На шумных митингах и собраниях обещали ему богатство, а жрать-то до сих пор нечего. Словами сыт не будешь. А убьют Григория, жена сразу помрет с голоду, никто ей не поможет. Все говорят: потерпи, скоро, мол, справедливый раздел земли и скота будет. Но, видно, далеко кулику до Петрова дня. Колотишься, бьешься, а с сумой не разминешься.

Григорий задумался и так стоял некоторое время, глядя неподвижными глазами на плывущий по легкой зыби паром и на сизый простор за рекою. Он ждал от Дмитрия еще каких-то слов, но тот молчал, тоже думал, как поступить Григорию в этом случае. В конце концов не выдержал Григорий — заскреб ногою песок и грустно сказал:

— Будет ли прибыль кому от моей безвременной кончины? А Иван не промажет. И хитер он, хитрее лисы. Может, вон из кустов подглядывает.

— Ложись в могилу живой! — все еще с раздражением сказал Дмитрий.

Григорий встрепенулся и сделал вид, что не расслышал ядовитый комбатов совет. Он насупил брови и так стоял, как будто что-то вспоминая, и сказал, усмехнувшись:

— Я стрелок. На двадцать шагов в муху вмажу!

Он швыркнул крупным носом, по-военному четко повернулся и пошел на бугор, прочь от реки. Пройдя несколько шагов, остановился. Он хотел что-то сказать Дмитрию, но, видно, осмыслив только что состоявшийся разговор, лишь махнул рукой. Теперь он не спешил и двигался вроде бы уверенно, подняв лохматую голову.

Но Дмитрий, наблюдая за ним, знал, что Григорий оказался в незавидном положении: он не обретет покоя до тех пор, пока не будет покончено с бандою Ивана Соловьева. Бандитам терять нечего, их руки уже в крови, они не станут сдерживать себя — одним убитым больше, одним меньше — не все ли равно.

Григорий ровным шагом прошел по песчаному бугру и скрылся за ближней к переправе избушкой. Только тогда комбат медленно повел коня к дощатому припаромку, испытывая острое чувство вины перед Григорием за то, что, занятый малозначительными отрядными делами, до сих пор не выследил Соловьева. Завтра же он плюнет на все свои хозяйственные заботы и приступит к планомерному поиску банды.

А Григорий с этого дня отошел от общественной суеты, на станичной сходке вдруг промолчал, что было на него непохоже, и хотя как и раньше не снимал шапку перед Автамоном, ссор с Пословиным уже не заводил. Эти перемены не ускользнули от неусыпного внимания Автамона, он стал подбирать Григорию работу полегче, а платил ему побольше, чем другим, однажды подсел к нему, когда тот на крыльце починял хомут, и напрямки предложил:

— Бери, Гриша, пяток овец. Рука у меня легкая, забогатеешь.

Думал, что батрак обрадуется скотине. Но овец Григорий не взял — решил не предавать станичную бедноту. В нем нисколько не избыла жгучая ненависть к мироедам, но он теперь ни при каких обстоятельствах не выказывал ее. Понимая, что банде долго не просуществовать, он, затаившись, ждал соловьевского конца. Когда же кто-то ночью у околицы выстрелил, приняв шелохнувшийся куст за бандита, Григорий стремглав бросился прятаться в картошку, долго пролежал там голым животом на росной земле, вслушиваясь в долетавшие до него подозрительные звуки, а утром явился к Дмитрию белый, с красными от бессонницы глазами и чуть не плача попросил:

— Ны. Нету мочи. Дай винтаря, комбат.

Винтовки для Григория в батальоне не нашлось, но Дмитрий поставил неподалеку от его избушки тайный караул. Это была существенная мера, Григорий достойно оценил ее. Он стал вроде бы поспокойнее, опять чего-то загоношился с неуемной беднотой.

Но тут к станичной многолавке, полной народа субботним вечером, была подброшена записка, адресованная теперь уже самому комбату. В ней было криво, с нижнего угла листа на верхний, и не очень-то грамотно нацарапано карандашом:

«Забудь про учительшу, Горохов. А караул твой в конопле у Носкова сымем, так и скажи Гришке. Пусть опасается.

К сему Иван Соловьев»

Глава девятая

1

В Думе на светлый праздник Покрова женился волостной писарь Сашка, парень высокий, с густыми, расчесанными на пробор волосами и беспокойным, немного шалым взглядом. Не одна девка сохла по нем в этом, да и в других селах — что и говорить, выбор у него был богатый. А женился Сашка на квартирантке — четырнадцатилетней Марейке. По закону, так рано бы ее замуж, но девке самой того страшно захотелось, а Сашка, недаром он писарь, прибавил ей в какой-то бумажке пару годков — вот и вышло все ладом да порядком. Если б кто и захотел оспорить Сашкину хитрость, то не смог бы, так как девка родилась далеко отсюда, родители ее померли один за другим от тифа, осталась лишь одна тетка Настя, которую с трудом и разыскала Марейка.

С полгода назад тетка с племянницей приехали в Думу и определились на квартиру к Сашке, а жил он с матерью в крестовом доме в центре села, дом этот когда-то принадлежал купцу, да в переворот купец бежал, и дом задарма достался волисполкому.

Марейка пуще всего на свете хотела, чтоб свадьба была непременно с бородатым попом, с кольцами, с певческим «Господи, помилуй» — короче говоря, с венчанием по всем правилам. Еще в детстве она была в церкви на чьем-то венчании и ее поразила тогда пышная, удивительно таинственная торжественность обряда, и затем через годы при одном лишь воспоминании об этом Марейкина душа млела и трепетала, как свеча на сквозном, густоструйном ветру. Потому-то и поставила она венчание в церкви первым и самым главным условием свадьбы, а характер у Марейки был своенравный, строптивый, не терпела она, когда ей хоть в чем-нибудь прекословили. И, по-лебединому выгнув свой тонкий стан, грудью поперла на вконец озадаченного Сашку и сердито захлопала зелеными глазами.

Сашка же уперся, как уросливый конь: не хотел он иметь какие-то дела с противной революции церковью, а более того — с попами. Всяк посторонний, услышав перепалку жениха с невестой, мог бы подумать, что вот, мол, Сашка не верит в бога и правильно, что не поступается этим своим принципиальным безверием: порядочный человек, чтоб его уважали, всегда должен держаться только одного берега, нельзя ему жить в согласии с теми и другими.

Но истинная причина Сашкиного упрямства была, к сожалению, совсем в другом, и венчание в церкви зависело не столько от жениха, сколько от самих проклятых попов, которые ни за что в жизни не допустили бы этого. Если вокруг Сашкиного имени ходили в селе нехорошие, а порою противоречивые слухи и было их много, хочешь верь, хочешь — нет, то строптивый думский поп со всем своим причтом знал точно, что Сашка не так давно безуспешно пытался обокрасть каменную церковь Параскевы Пятницы в большом и богатом селе Шарыпово, что он ночью уже влез бочком в церковь, выломав тяжелую решетку окна, но церковный сторож случайно приметил огонек, мелькнувший внутри святого храма — то Сашка зажег спичку, — и поднялся тогда такой невообразимый переполох, что враз проснулось все село.

Однако мужики, что первыми прибежали на истошный сторожев крик, оказались покладистыми, незлобивыми и довольно-таки простодушными. Да и чего ждать от деревенщины? Они несколько засомневались, что учитель, а Сашка занимался с их отпрысками вот уж второй год, оказался обыкновенным подлецом и вором, каких немало в каждом селе. Мужики посоветовались между собою, решили, что Сашка учинил погром в церкви не иначе как по пьянке, такое иногда случалось с очумевшими от сивухи выпивохами, пусть не в этом селе, но случалось.

Как бы там ни было, а обошлись с Сашкой по возможности благородно: ему поддали под дых, напинали как следует, с месяц лежал тихо, при смерти, потому как внутри что-то ненароком оторвали или отбили, но все со временем зажило, будто на собаке, задышал и одыбался, послал сельскую школу ко всем чертям. Вот тогда-то он и переехал в Думу и стал писарем. К шарыповской истории в Думе отнеслись в общем-то терпеливо, конечно, те, кто доподлинно знал ее. Волисполкомовцы не стали проверять полученный тревожный сигнал, а Сидор Дышлаков в некотором роде даже одобрил Сашкин поступок:

— Поповское? Можноть.

Настя и разбитная, худущая, словно вобла, Сашкина мать в споре о венчании держали устойчивый нейтралитет. Настя не придавала обрядам большого значения, ей было все равно, она и с первым своим мужем, чебаковским кузнецом, какое-то время жила без венчания, и только когда кузнеца призывали в армию, они обвенчались наскоро и даже не в церкви, а в своей избе, пригласив на прощальный обед тамошнего попа. Муж погиб, а подвернулся Иван — она и с этим стала жить вольно, без венца и без свадьбы.

Настя считала, что невенчаной бабе даже лучшее: если где между делом и согрешишь с каким-нито добрым молодцем, так хоть не впутаешь в этот добровольный грех самого господа бога, которому и без того хватает на земле всяких забот. Да и пересудов людских будет поменьше — с невенчаной таков и спрос.

В общем, свадьба скорее походила на заурядную гулянку. Пригласили случайных гостей, главным образом соседей, так как близких друзей в Думе они еще не нажили. Приглашал Сашка и волисполкомовцев, но те замялись — им еще неясно было, как относиться к таким компанейским выпивкам, боялись попасть в партийную и общественную проработку, и никто из них на свадьбу не пришел, хотя на работе все шумно поздравляли счастливого Сашку, хваля за его твердое несогласие с темными церковными обычаями и желая ему приятной семейной жизни до скончания века.

Свадьба, однако, немало выигрывала оттого, что на ней был Сидор Дышлаков. Этот не ждал ниоткуда указаний, чувствовал себя полным хозяином на родной земле, и незваным явился на свадьбу при соответствующем параде: в английском френче, при сабле и маузере. Его посадили в центр стола, это было заслуженное им место, ему одному дали расшитое петухами полотенце, чтоб он за едою по-барски вытирал себе губы и руки.

Настя, не любившая Дышлакова, хорошо знавшая, что именно он повинен в аресте Ивана, всем независимым видом показывала, что не замечает ни темного Сидорова лица с рыхлым носом, ни упорных, недвусмысленных взглядов в ее сторону. Она метала на стол чашки, возилась с чугунами у печки, раскрасневшаяся, горячая.

— Кого ждетя! Пора распочинать, — сказал Дышлаков, разглаживая на столе самотканую льняную скатерть и ловя ноздрями нежный запах зяйчатины, тушенной с картошкой.

— Мы сейчас… Вот люди подсоберутся… — угодливо бормотал Сашка, боясь обидеть гордого и знаменитого гостя.

Дышлаков, нарочито потягиваясь и зевая в кулак, показывал, что так просто сидеть ему довольно скучно, он к этому не привык. Главное ведь, чтобы были за столом жених и невеста, а раз они здесь, то можно начинать гулянку.

— А ну налейтя нам, шустрая, по первой! — подмигивая, кричал он Насте. — Мила моя!

Дышлаков был общительным и веселым на гулянках, но его веселость сейчас вызывала у Насти протест. Она готова была грубо оборвать его на полуслове, но сдерживалась лишь ради гостей да чтоб не омрачить доброе настроение племянницы. Настя, не поднимая блестящих, как жуки, глаз, скромно отвечала:

— Сейчас будет вам и первая, и вторая.

Народу набилось за столом изрядно — пришли и незнакомые, это было ничего, у всех так случалось на свадьбах. Настя тихонько села на углу застолья, но Дышлаков нацелился на нее, выдернул оттуда и усадил рядом с собой.

— Цыц, шустрая. Полюби-ко меня! — капризно сказал он, ущипнув ее.

Настя срезала Дышлакова выразительным взглядом. С преувеличенным удивлением он покачал головой и медленно проговорил сквозь зубы:

— Ну и ну! Каральки гну!

Он почти ничего не ел, а пил много и все норовил разговорить Настю, непременно добиться бабьего игривого расположения. А когда же с налета это ему не удалось, он постучал пальцем по краю стола и строго предупредил ее:

— Не шумитя! Не будя тебе с Ванькой счастья!

— Не будет, так и не надо, — грустно, с затаенной болью отозвалась она.

— Пошто ж это? Всем надо, а тебе вдруг нет? — Дышлаков крадучись опустил руку к Настиному округлому колену. — К примеру, я с бабами управляться очень даже могу и уважаю. Не шумитя!

Она молча убрала его тяжелую руку и одернула юбку, но это не остановило, а лишь распалило Дышлакова. Видно, не привык он к решительным отказам, да еще бы девкой была Настя, а то ведь перебрала мужиков, поди, и не перечесть.

— Забудьтя свово Ваньку!

Настя сверкала глазами и отбивалась от ухажора как только могла. Их борьбы вроде бы никто и не замечал: вокруг вразнобой звенели рюмки, слышалось громкое чавканье, кто-то икал и кто-то тонко хихикал. И как положено, над застольем то и дело взлетало визгливое «горько». Его выкрикивали одинаково пьяные бабьи и мужские голоса. И тогда Сашка подгребал к себе и неистово нацеловывал в середину губ свою молоденькую невесту, и жутко лопалось его великое терпение, и, желая некоторого облегчения, униженно звал он ее в темный чулан хоть на минутку. Она же, красная от вина и общего внимания, откинув голову, заливисто смеялась и старалась ухватить Сашку за нос.

— Не пойду! — кокетливо упрямилась Марейка.

Утихомирила Сашку его хитрая, все замечающая мать.

Вынося на стол из-за Сашкиного плеча тарелку с малосольными огурцами, тихонько пристыдила его:

— Ночь будет на это.

Сашка недовольно крутил разноцветными — зеленым и синим — глазами и морщил прямой, с раздутыми крыльями нос. Но ослушаться матери на этот раз не решился.

— Пусть спляшет невеста! Можеть, хромая! — крикнул кто-то из гостей.

Бабы нестройными голосами затянули песню про жениха, изменившего своей возлюбленной. Бабы жалели обманутую молодицу, лили слезы над ее незавидной судьбой.

— Сколь им денечков, столь и сыночков! Сколь ночек, столь и дочек, — звонко пронеслось над столом.

А Дышлаков скреб ногтями коробку маузера:

— Не пожалеетя, Настя!

— Отстань! — она пихнула его в широкую твердую грудь и сама откачнулась от него. Затем, сообразив, что напрасно крикнула на Дышлакова, чем разозлила его, нужно было просто молчком перейти на другую сторону стола, — она решила сгладить допущенную оплошность и вдруг звонко затянула песню. А бабы вокруг неистово визжали свое, дойдя до того самого куплета, в котором говорится о жестокой, но справедливой мести обманутой невесты. Нет, невеста не простила дружка — это было не в ее характере, она была «ндравная» и потому прикончила его кинжалом, пусть теперь сажают ее в тюрьму:

А я и тем довольна буду:

Кто изменил, того уж не-ет!

Жалобно звенели оконные стекла, и в углу, под темными образами, пугливо метался красноватый огонек лампадки. А потом вскипел общий гомон. И тогда Настя ударила по столу кулаком, и этого оказалось достаточно, чтобы все разом притихли, и в тяжелой, напряженной тишине горницы зазвучал рыдающий, полный тоски Настин голос:

Сказали, мил помер,

Во гробе лежит.

Словечка да он не скажет,

Ко мне не придет…

Настя, медленно раскачиваясь, пела об Иване, о нескладной его судьбе, и первым понял это Сидор Дышлаков, он вскочил, грохнув шашкой о край стола, но снова упал на табуретку, и его нижняя челюсть отвисла, открыв ряд неровных зубов.

— Зарублю, стерьва! — ухватился рукой за рукоять шашки. — Заткни рот онучей!

Застолье разом шевельнулось и застыло, одна Марейка ничего не поняла в происходящем, она презрительно фыркала, заехав рукавом нового сатинового платья, желтого с белыми и алыми цветочками, в подтаявший говяжий холодец.

А Настя ничего не видела вокруг, ничего не хотела видеть. Ей было тошно гулять без Ивана, да и то сказать — он никогда не был так близок ей, как сегодня, когда рядом с нею сидел тот, постылый, которому они, Иван и Настя, были обязаны случившейся бедою и долгой разлукой. И вне себя от кипучей хмельной дерзости, она снова запела, еще громче, наперекор Дышлакову и всему-всему на свете:

Надену я платье,

К милому пойду.

А месяц да укажет

Дорогу к нему…

И стерва же Настя, в самом-то деле, ух и стерва! Она играла с огнем: дразнила Сидора Дышлакова.

— Супротив кого претя? Супротив всего народа! — страшно скрипнул он крепкими, как сталь, зубами.

— Не мешай, пес косорылый! — крикнула Настя, сузив и без того узкие глаза полукровки.

— Пошто косорылый? Не шуми! — вскочил он, пытаясь выхватить маузер из колодки. А маузер, на Настино счастье, засел в колодке крепко, рука Дышлакова никак не могла ухватить его.

Неизвестно, чем бы кончилась свадьба, когда бы снаружи, как гром среди ясного неба, нежданно-негаданно не грохнули выстрелы. Они раздались совсем рядом, и оглушенное ими пьяное застолье бросилось врассыпную. Давя друг друга, гости лезли под стол, на печь, под кровать, а некоторые падали прямо под ноги другим, беспомощно барахтались на полу.

Дышлаков пинком опрокинул стол, уставленный едою и выпивкой, и, перескочив через него, с маузером в руке, который он все-таки выхватил, кинулся к двери:

— Не возьметя, мать твою!

Через распахнутую им дверь пыхнул холод, запахло свежим снегом и конским навозом. Совсем рядом хлобыстнул винтовочный выстрел. И Сашка, как ошпаренный, вскочил с пола и потянулся к потолку, чтобы загасить десятилинейную лампу, висевшую над столом. Нужно отдать Сашке должное: он не боялся ни бандитов, ни милиции. Он уж сполна получил свое за неудачное покушение на церковную утварь, будь она неладна, и знал, что более его трогать не за что.

Все повернули головы к двери. И в это время из снежной замети появился Иван Соловьев. Какую-то секунду он простоял у порога, наблюдая за тем, что творилось в комнате, где праздновалась свадьба. Вместе с тем он искал глазами Настю и, не увидев ее, сделал несколько шагов в глубь комнаты.

Ошарашенные появлением Соловьева, которого все здесь знали, гости стали неуверенно подниматься с пола, слезать с печи и вот уже, как бестолковые овцы, сбились в переднем углу, готовые выскользнуть из дома. В глазах у них метался безотчетный страх.

Иван еще постоял молча у опрокинутого стола и тут увидел вышагнувшую из горницы и вдруг попятившуюся Настю. Она тоже остановила на нем свой внимательный взгляд: и в коротком черном полушубке, обшитом по краям мерлушкой, в черной бараньей папахе, худой и бледный лицом Иван показался ей чужим. Но это было лишь сначала, а затем она понемногу разглядела в нем своего бедового, вспыльчивого мужа, когда он, поигрывая наганом, проговорил с откровенной насмешкой:

— Хлеб да соль, хозяевы.

Настя боялась его таким. Он был что снежная лавина: до поры до времени копил в себе гнев, а потом срывался, давал гневу полную волю, и тогда его уже невозможно было остановить. Характером он здорово походил на Дышлакова, может, потому и разошлись их дороги, что один ни в чем не уступил другому.

Настя давно слышала об Ивановом побеге, она со дня на день ждала Ивана с тоскою и тревогой, а вот когда он пришел, растерялась. Мало ли что вошло ему в голову! Люди падки на всякую сплетню. А Иван разбираться не станет, не такой он, все решит одним махом.

Но Иван не вспыхнул, он, как видно, был в добром настроении. Спокойно приказал гостям и появившимся в доме своим дружкам снова поставить и накрыть стол. Он не думал о том, что милиционеры или красноармейцы могут нагрянуть сюда и в перестрелке убить его, и это вызвало у Насти неожиданный прилив гордости за Ивана.

— А энтот утек? — спросил он, садясь за стол, и добавил: — Ну, который, значит…

Всем было ясно, что Иван имел в виду Сидора Дышлакова. Только к этому человеку он мог питать такую бесконечно лютую ненависть, что даже бледное лицо Ивана враз потемнело при мимолетном воспоминании о нем. Кажется, дай ему сейчас Дышлакова, и он разорвет его в клочья.

— Смылся, господь сподобил, — презрительно улыбнулась Настя, сморщив маленький тонкий нос.

Иван залпом выпил стакан самогона, громко крякнул, а закусывать не стал. Проговорил, утерши рукавом обветренные губы:

— К нему шел.

Это его признание холодом окатило Настю. Она-то думала, что Иван рвался к ней, как она всегда тосковала о нем, никого не допуская к себе. И он приметил Настину нелепую обиду и кивнул еле-еле, только для нее, на своих обсевших стол дружков.

И она поняла Ивана. Не мог же он сказать при всех, что, рискуя жизнями стольких людей, едет в Думу к жене, чтоб повидать ее. Наверное, они не очень похвалили бы его за это, а то, глядишь, и сами потянулись бы к своим женам. А сведение счетов с Дышлаковым и милицией — это совсем иное, это, что ни говори, общее дело.

На улице опять суматошно захлопали винтовочные выстрелы, и Иван послал Миргена узнать, что там. Сам же чинно, как и подобает атаману, вышел из-за стола и во всеуслышанье объявил Насте:

— Собирайся, поедешь со мной.

Она нахмурилась и часто задышала, как изнемогающая от бега собака:

— Куда?

— Торопись! — прикрикнул он.

Настя только подумала, что ей, уже немало выстрадавшей на веку, придется покинуть этот теплый, обжитый ею дом и ехать в страшную ночь, в осатанелый мороз, неизвестно куда, может быть, даже под пули, и ей стало страшно. Зачем он хочет увезти ее? Ну приходил бы к ней тайком, проведывал. Или она ездила бы к нему в тайгу, но не в жестокую стужу.

— Не поеду!

— Настя! Не дразни, так не укушу.

Медленно двигая разомкнутыми губами, она проговорила:

— Не хочу.

Тогда он, осердившись, схватил ее за локоть и принялся заламывать ей руку, и Настя застонала от боли. Сопротивляться было бесполезно, поэтому Настя ушла в свою комнату и принялась быстро собираться. Руки и ноги ее еще дрожали от пережитого напряжения, на глазах навернулись крупные слезы.

— Надо ехать, — растерянно говорила она племяннице, помогавшей ей собраться. — Ведь это же черт!

Марейка потихоньку поскуливала рядом, жалея тетку, да и себя, что опять останется одна среди чужих.

— Ничего. Теперь у тебя муж, он и есть защита, — сказала Настя.

— Я с тобой! С тобой! — упрямо твердила Марейка.

Иван быстро вошел в горницу и поторопил жену. И когда она, покорная, с узелком в руке, опять показалась гостям, пьяный Сашка оглядел ее и вдруг заступил ей дорогу и, осовело лупая разноцветными глазами, произнес сочувственно, с тоскливыми нотками в голосе:

— И куда же ты, Настя, на ночь глядя? Замерзнешь.

Мирген оттолкнул Сашку, и тот грохнулся бы на пол, если бы его не поддержал подоспевший Казан. Но, утвердившись на шатких ногах, Сашка опять прилипчиво потянулся к Насте:

— Оставайся, христом-богом прошу…

И тут же сообразив, что она теперь не в своей власти и что едет не по своей воле, подступил к Ивану:

— Не трогай ее! Она моя сродственница!

Ивану сделалось скверно, захотелось проучить настырного жениха. И он сказал Миргену с той же насмешкой, с которой атаман вошел в этот дом:

— Берем с собою родича, а?

— Возьмем, оказывается, — согласно ответил Мирген, цепляя Сашку за мягкий ворот кумачовой рубахи.

Но мысль, высказанная Иваном, неожиданно понравилась и самому Сашке. Он давно завидовал этим смелым людям, завидовал их неограниченной власти над всеми, которую давало бандитское оружие. Зависть постоянно точила Сашку изнутри, поэтому он боднул Миргена тяжелой головой и сказал, прямо глядя в насмешливое лицо Соловьева:

— Хочу с тобой!

Пьян был Сашка, а все ж сумел представить себе, какой завтра в волисполкоме будет переполох, когда там узнают, что он добровольно подался в банду Соловьева. А Соловьев даст Сашке коня и наган, и станет бывший сельский учитель вольным борцом за народную свободу. И вот тогда Сашка постарается заглянуть в Шарыпово и посчитаться с отлупившими его мужичками, всех запомнил он, всех!

— Не пожалеешь, Иван Николаевич!..

— Я тоже хочу! Хочу! — заверещала, заметалась по комнате Марейка.

Несколько удивленный и в общем-то польщенный неожиданной просьбой молодых, Иван оценивающе поглядел на Сашку и уже от двери бросил:

— Айда!

2

Когда Мирген Тайдонов тайком покинул пост на таежной тропе и скрылся, не оставив следа, Иван упал духом, и то, что он со злостью грозил Миргену, было в общем-то мальчишеством, самым заурядным наигрышем. Надо ж как-то отвести распаленную душу, коли случилось такое, чего он не мог предвидеть. Страшно подумать: Ивана покинул самый верный, как ему казалось, самый преданный человек. Это он своим безоговорочным согласием быть рядом с Иваном ободрил и воодушевил его, вселил в него уверенность, что можно будет пережить трудное время. И вот все рассыпалось в прах — он ушел.

«Кто теперь заменит Миргена?» — напряженно думал Соловьев. Разве что Казан, но он пошел к нему лишь потому, что позвал Мирген, его друг и родственник, а теперь Казан может спокойно уйти домой, ему опасаться нечего, не он убил в Копьевой секретаря партячейки, у него есть свидетели.

Братьям Кулаковым тоже не приходилось верить. Решительности им не занимать, но они себе на уме. У Никиты своя линия, от которой он не отступит никогда: ему нужно, чтоб на хакасской земле жили только хакасы; если Ивану Никита и позволит жить здесь, так только из милости, учитывая его заслуги. Нет, с такой линией Иван не мог согласиться. Два столетия назад далекие Ивановы предки, мыкавшие нужду и смело глядевшие смерти в глаза — станичные старики не раз про то говорили, — пришли сюда, в инородческие степи, чтоб блюсти здесь неуклонно один интерес царя и отечества. Так почему же эта земля менее родная Соловьеву, чем братьям Кулаковым?

Не было особой надежды на Никиту еще и потому, что он своеволен, прет напролом, никого не слушая, не беря во внимание доводы здравого рассудка. Никто не может знать, какой номер выкинет Никита, скажем, через час или через день. Да и целит он на то самое место, которое в отряде должен занимать и занимает Соловьев. Чуял Иван, что рано или поздно будет у него крепкая стычка с Никитой, поэтому исподволь всегда следил за ним, боясь его подвохов и вероломства.

Как ни крути, а положиться можно было только на самого себя. И когда под видом вербовки людей на следующее утро Кулаковы спешно уехали в Чебаки, Соловьев воспринял это спокойно. Он не стал отговаривать их от этой поездки, как и не ждал теперь их возвращения. Он понимал, что ничего не изменишь — братья не видели реальной силы у Ивана, а почесать языки в разговоре о будущем кызыльской степи они могут и без беглого арестанта, которого, по всем правилам, нужно обходить за версту, чтобы самим не влипнуть в какую-нибудь неприятную историю.

И хотя надеяться вроде бы не на кого, Иван не хотел считать себя всеми покинутым. Он не уходил от избушки, понимая, что немало рискует собственной жизнью, и все ждал. Ему то и дело в красностволье сосняка чудился тонкий, случайно оброненный звон удил, слышались осторожный перестук некованых копыт да приглушенная хакасская речь, которую он понимал и в то же время не понимал, потому что это была чужая ему речь, она выражала настрой чужой души, а иногда одно лишь восклицание у хакасов, непонятное русским, означало и просьбу, и приказ, и несло большую мысль.

Эти кажущиеся звуки начинали понемногу истязать его. Услышав их, он замирал, приткнувшись грудью к стволу дерева или пониже склонившись за смородиновым кустом, и молниеносно превращался в слух. Но тайга на какое-то время впадала опять в безмолвие, лишь часто постукивали коготками по шершавой коре лиственниц и сосен занятые своим делом поползни да посвистывали в хвое прыткие бурундуки.

Иван панически боялся, что уедет домой и Казан. Его вгоняла в дрожь ужасная мысль, что в тайге придется остаться одному — страх накатывался на него волнами, цепко брал за горло и долго не отпускал Ивана. Тогда Соловьев испытывал позыв к разговору и шел к Казану.

Иван подсаживался к нему и несколько успокаивался: Казан все-таки не собирался уезжать. Казан ждал Миргена, ждал, что тот приведет с собою людей и на стане будет шумно, будто на большом празднике. Дни ожидания он неизменно отмечал зарубками на молодой гладкоствольной березке, росшей на истлевшем пне у самого крыльца.

— Еще мал-мало, и Мирген будет тут.

Коротки сумеречные осенние дни, а все казалось, что им нет конца. Даже в тюрьме Иван всегда что-то делал, и это скрадывало время, а здесь пребывал в совершенном бездействии. Чтобы не обнаружить себя выстрелами, не охотились, а ели конину — Казан зарезал старого коня в надежде, что добудет себе другого. Конина была жилистой, жесткой и не очень вкусной, но с этим приходилось мириться.

Однако всему бывает предел, пришел он и Ивановым, казалось, неизбывным тревожным ожиданиям. Тот день начался с обычных забот: из согр охапками носили валежник, колючий, мокрый от дождя, ураганом налетевшего на тайгу ночью, кое-как растопили отволглую печь, и Казан в несколько приемов ловко разделал ножом коричнево-красное конское стегно, затем нарезал мясо лапшой — узкими и тонкими ремнями — и накрутил его на черемуховые прутья — он всегда готовил мясо этим давно испытанным способом.

Пока Казан, попыхивая трубкой, шаманил у печи, Иван прошелся по увалу в сторону реки. В низинах пластами лежал туман, но солнечные лучи уже звонко пронизывали посвежевшую тайгу, тронутые ими капли воды алмазно светились на высоких узорчатых шлемах елей, на голубом пушке корявых лиственниц и на малиновых султанах иван-чая. Где-то вверху, в густом сплетении вольно распушенных ветвей, потенькивали крохотные птички.

Затем Иван услышал сороку. И если заливистое посвистывание и пощелкивание пичужек настраивало на спокойный лад, то металлическое стрекотание сороки враз насторожило его. Сорока сообщала, что поблизости появились люди.

К счастью, это прибыли братья Кулаковы. Они привели с собою десятка полтора оборванных, в большинстве своем молодых инородцев, ничего не понимавших по-русски. Парни бестолковым табуном обступили Соловьева, вышедшего к ним из своего укрытия и принялись молча разглядывать его. Возбужденный встречей, Никита заигрывал с ними, строя им рожи, бросая в толпу расхожие шутки, над которыми они смущенно посмеивались.

— Я привел смельчаков! Галки в стаю сбиваются, — хлопнув себя плетью по глянцевому голенищу, сказал Никита. — Ладно!

Иван шагнул им навстречу и обрадованно закивал головой. И ему ответили оживленные голоса. Доверительно переговариваясь, парни поглядывали на овладевшего общим вниманием Никиту, они уже признали в нем своего вожака. Они нетерпеливо топтались, приминая сырую хвою, и ловили на лету каждое его слово. А он представлял их, довольный своей неограниченной властью над ними:

— Конокрады. Варнаки!

— Они пойдут в огонь и воду, — весело поддержал брата Аркадий.

Соловьев не разделял уверенности братьев. Вид у пришедших был далеко не боевой. Но выбора, к сожалению, не было. Может, парни и приосанятся немного, если одеть, обуть их по-человечески да откормить на вольных хлебах.

А Никита все улыбался и хвастал храбрыми соплеменниками:

— Пуля — сестра им! Разве не богатыри?

От него дурно несло винным перегаром. Никита явно напрашивался на поощрение, но Иван был сдержан, что еще более распаляло Никиту.

— Ничего, ребята, — проговорил Иван наконец и поспешно добавил: — Здравия желаю вам, братцы.

Уловив приветливое к себе отношение, парни загудели и сузили живое кольцо вокруг Ивана. А он широким жестом показал им на окаймленную вереском поляну, призывая устраиваться.

Прибывшие попадали на траву, задымили цигарками и трубками. Тут уже в центре внимания оказался общительный Казан. Его похлопывали по спине и плечам, наперебой угощали табаком, он курил и радовался, радовался и курил. И читал Соловьев на его лице одни и те же мысли: вот, мол, как оно обернулось, что я говорил?!

Насмешливый взгляд Никиты коснулся кривоногого мужчины лет тридцати, который молча постаивал в сторонке, ковыряя травинкой в зубах. Мужчина был чем-то недоволен.

— Каскар, — сказал ему Никита, — ты партийный. Ты не хотел идти с нами, тебя пришлось подгонять плеткой. Что скажешь теперь?

— Отпустите домой, — упрямо сказал Каскар. — А? — Кровь отлила от щек, и губы сделались лиловыми, как у покойника. — Отпустите, товарищи.

Иван сплюнул:

— Тоже товарищ.

— Он сам не знает, что ему надо, — насмешливо сказал Никита. — Он будет служить верно, потому что у него, говорят, есть семья.

Каскар с силой рванул на груди заношенную холщовую рубашку:

— Стреляй!

Соловьев подозвал его поближе. Каскар вскинул голову и смело подошел к нему под общее молчание, он понимал, что помощи ждать ему неоткуда, никто его здесь не пожалеет, поэтому вел себя, как и положено мужчине, с достоинством.

— Правда, что ты большевик? — прямо спросил Иван.

— Правда, — кивнул Каскар.

— Кто ж, по-твоему, я? Ну? Чего молчишь?

Иван подумал, что если Каскар назовет его сейчас бандитом, а на что он вроде бы вполне способен, волей-неволей Каскара придется ставить к стенке, хотя расстрел и может напугать кое-кого из молодых добровольцев. Иван мысленно говорил ему: скажи все, что угодно, только не это оскорбительное для всех слово. И Каскар как бы послушался совета, уклончиво произнес:

— Ты беспартийный, однако.

Он попал в цель. Такой ответ устраивал Соловьева, который по-братски посоветовал Каскару немедленно порвать с большевиками. Дружба с ними доставляет людям много больших хлопот. Не будь Каскар партийным, кто бы насильно привел его сюда?

— Правильно говоришь! — просиял Никита. Ему нравился иронический тон, взятый Соловьевым.

Но вот Иван уже посерьезнел, у точеного переносья прочертились глубокие морщины. Этот человек не сделал Ивану ничего плохого, и в большевиках он мог оказаться случайно. По-доброму, так отпустить бы его, иди куда хочешь, но Иван не мог рисковать. Каскар теперь точно знает, где они скрываются, и сообщит об этом в ГПУ и в батальон Горохова.

— Что делать с тобой? — раздумчиво сказал Иван. — А вот что: ты уйдешь от нас, но не теперь, а потомако, когда-нибудь.

Решение Соловьева после некоторых прикидок было всеми признано справедливым. Согласились с ним и братья Кулаковы, чьей затеей был насильственный увод в банду и запугивание Каскара.

— Поживи с нами. Может, приживешься — чем черт не шутит, — заключил Соловьев. — Мы тоже люди.

— Детей жалко, — тоскливо потупился Каскар.

У рисковых парней, пришедших с Кулаковым, не было ни лошадей, ни оружия. Где взять все это? Так у Ивана, казалось, покончившего со страшной боязнью одиночества, появилась новая забота. Она не давала ему покоя ни днем, ни ночью, все его мысли вились вокруг нее. Она же держала Ивана в опасном углу горной тайги в непосредственной близости к крупным селам и затаившемуся на какое-то время красноармейскому батальону. Иван считал, что отсюда будет удобнее совершать тайные вылазки в те жилые места, где есть винтовки и бомбы. А когда его отряд будет хорошо вооружен, тогда уж можно смело решать что делать и куда идти.

В один из холодных осенних вечеров неожиданно появился улыбчивый, неунывающий Мирген Тайдонов, а с ним Муклай с женою и сыном и еще два табунщика бая Кабыра. Мирген привел в поводу породистого жеребца игреневой масти.

— Не узнаешь? — хитро и гордо спросил Мирген. — У, Келески!

Иван, разумеется, узнал жеребца с первого взгляда. Это был конь чистых кровей. Да, да, именно с этим быстроногим скакуном бегал наперегонки Иван в Ключике. Еще тогда позавидовал он баю Кабыру, что тот имеет резвого и красивого коня, и подумал, нельзя ли украсть скакуна, потому что упрямый бай ни за что не продаст Игреньку, а если все-таки решит продать, то у Ивана не найдется столько денег.

Миргену Тайдонову нравилось, что люди зачарованно смотрят на золотого Игреньку и без удержу хвалят его самого. Мирген считал себя достойным этих высоких похвал. Пусть коня у Кабыра украл не он, а чабан Муклай, это еще ничего не значит, главное, что с конем к Соловьеву явился, как в сказке, сам Мирген. Ногтем большого пальца он аккуратно приглаживал синюю подковку усов и посмеивался:

— Привел Игреньку, оказывается!

Иван восхищенно смотрел то на Игреньку, то на Миргена, которого готов был расцеловать за царский подарок. А ведь еще утром этого дня вспоминал он Миргена недобрым словом и давал себе клятву расправиться с ним при первой же встрече, считая, что никакие жизненные обстоятельства не могут извинить подлого предателя.

Мирген опять был рядом с ним, и счастливый Иван думал:

«Вот и правильно сделал, что Гнедка увел. Сердилась, поди, Таня, что столько хлопот доставил им беглый арестант, да ведь в этих хлопотах виноват не я, виноват Дышлаков. Правильно Мирген сделал».

Считая, что наступил подходящий для объяснения момент, Мирген с бесшабашной веселостью сказал:

— Хозяина жалко. Дай, думаю, поеду.

Он привел не только Игреньку, а целый табун объезженных байских трехлеток, которых Кабыр намеревался продать на ярмарке в Ужуре. Кони были местной, не скаковой породы, на редкость выносливые, таких охотно крестьяне покупали для своих хозяйств, тем более, что стоили они, по сравнению со скакунами, сущие пустяки.

Мирген не сразу погнал коней к охотничьему домику. Вдруг да здесь уже нет Соловьева, вдруг засада, так и отдавать это богатство красноармейцам? Коней он оставил неподалеку на мокрой елани, пусть себе попасутся, Мирген потом пошлет к ним Муклая или его сынишку Ампониса, не задаром же парнишка ест мясо и хлеб.

Чабан Муклай стоял неподалеку, прижавшись спиной к стволу сосны и слушая, что говорит Мирген, кивал, но в разговор пока не вмешивался. А чего ему про себя рассказывать? Все и так видно: тут его согласная с ним жена и его сын, зачем их бросать в улусе? Ведь бай шибко рассердится, узнав о пропаже большого табуна, и выместит свою злобу на них. Муклай хорошо знал, что делал.

— Кабыру заплатим, — сказал Иван. — Вот разживемся деньгами и заплатим.

— Надо бы заплатить, братиска, — одобрительно заговорил Муклай.

Соловьеву не хотелось, чтобы о нем и его отряде шла дурная слава, как о грабителях и конокрадах. Для хакасских скотоводческих степей нет славы хуже этой. Иван может потерять всякую поддержку в селах, даже самые ярые враги новой власти враз отшатнутся от него, узнав о такой краже.

— Заплатим, — повторил Иван, примечая, какое впечатление произвели на окружающих его слова. — Пусть Кабыр не беспокоится. А за энтого, — он кивнул на Игреньку, — заплачу чистоганом! Золотом высшей пробы!

Никита Кулаков вдруг встал между Миргеном и Соловьевым, дернул редкими бровями:

— Где возьмешь золото? — и с независимым видом, как бы дразня Ивана, закачался на носках.

— Не твое дело! — сердито оборвал его Соловьев. Теперь Иван мог позволить себе такой тон: у него подбирались люди и он мог обойтись без Кулаковых. Может быть, даже лучше, если братья уйдут — они явно мешают Соловьеву утвердить себя командиром.

Старший Кулаков не обиделся на Соловьева. На его лице было одно любопытство. Мол, вон как ты, Иван, характером крут. И Никита ответил ему безо всякой неприязни:

— Помогу с золотом. Слово Кулаковых крепче скалы. Мы пошарим по рудникам.

— Нужно оружие, — возразил Иван, не глядя на Никиту.

— Коня в гору не погоняй. Оружие тоже найдем! На прииск Ивановский съездим, — сказал тот.

Он многое знал здесь и на этот раз был прав, пожалуй. Иван тоже подумывал об Ивановском, самом дальнем на Июсах, у студеных гольцов, руднике. Добычу золота там давно прекратили, но рудничные постройки сторожила многочисленная охрана. Вот если разоружить эту команду, можно взять больше десятка винтовок и даже исправный пулемет.

А сизым предзимним вечером, оставшись с Миргеном на крыльце избушки один на один, Иван заинтересовался станичными новостями. О многом говорил Мирген, а вот о красноармейском батальоне и его команде — ни слова. Что скажешь о батальоне, когда Мирген не сходил никуда с пословинского двора, даже бабу свою не потрогал, а жил у хозяина и пил мало-мало самогон, что выменял в Чебаках на седло. Мирген рассудил, что Автамон будет рад Гнедку и без седла.

— А как тамако учительница, Автамонова дочка? — между прочим спросил Иван.

— Добрая, оказывается, дочка. В дом завела, водки давала: пей, Мирген. Дай, думаю, выпью.

Он лениво пожевал кончик тонкого уса, ожидая, когда Соловьев спросит о чем-нибудь еще. Но Соловьев сосредоточенно молчал, думая о Татьяне, и Мирген испугался, что ему все-таки попадет за проданное седло, и решил продолжить свой нехитрый рассказ:

— Выпил и сладко стало. Девка, Симой девку зовут, ух, ладная девка, еще араки поднесла…

Иван разинул рот. Что за Сима? В Озерной он не знал никакой Симы, да и вообще у Татьяны вроде бы не было подруг, она всегда дружила с мальчишками и с парнями.

— Кака Сима?

Невольно вспомнилась ачинская знакомая. Да, Иван не сдержал слова, что тогда дал ей: ничего не сообщил о том, как пробраться в Монголию, а она, очевидно, ждет от него известий, чтоб сплавить офицеришку за границу. А если поехала в разведку сама? Да нет же, этого не может быть! Ну, Сима Симой, а при чем здесь Татьяна?

Соловьев пребывал в полном недоумении, сообразительный Мирген приметил это и пояснил:

— Кожана куртка, оказывается. Ладная куртка, помогай бог.

Пьян был Мирген или только представился пьяным, но услышал от девушек знакомое ему имя Соловьева. Даже выведывали они, где теперь живет Соловьев, но разве Мирген что-нибудь скажет? Миргена можно, как полено, жечь на костре, можно отрубить ему топором руку или даже ногу, можно отбить ему печень, он все равно ничего не скажет. Он на предательство не способен, он не Келески.

— Сима тебя знает, помогай бог, — снова Мирген уголком рта зажевал пойманный ус.

— Не из Ачинска ли?

— Из Ачинска, оказывается.

В эту ночь, полную задумчивого шума сосен и разноголосого завывания ветра в скалах, Иван плохо спал. Ему не давала покоя мысль, что это его, именно его ищет Сима. И дело, может быть, совсем не в Монголии — офицеришка сам до нее доберется, если захочет, а в чем-то другом, касающемся только Ивана, его теперешнего, не лучшего положения. Может, Ивану уже объявили амнистию? Хорошо бы.

Но где Сима теперь? Как отыскать ее? Она-то наверняка не найдет Ивана, куда ей, одно слово — городская.

И еще, ворочаясь на жесткой постели, напряженно думал Иван о Насте. Стороною дошли до него слухи, что все ж она в Думе. Живет там с какой-то объявившейся родственницей, вроде бы племянницей, зарабатывая себе средства шитьем да вышиванием. Во что бы то ни стало нужно попроведать ее и чем скорее, тем лучше, она добрая и по-прежнему любит Ивана. Нужно повидать Настю и решить, что же им делать дальше, ей, должно быть, трудно среди чужих, уж никак не менее трудно, чем Ивану, — она ведь баба.

3

До налета на Думу Иван был убежден, что у него есть достаточно военной сметки. По крайней мере, не меньше, чем у какого-нибудь старорежимного офицеришки или у того же Горохова. На собственной шкуре испытал он, как ходить в штыковую и сабельную атаки, да как рассыпаться в пешую цепь и лаву, как пулять по противнику одиночными выстрелами и как бить пачками. Он знал, как при нужде прикрыть огнем соседа, отходящего к коням, и как вести ночное наблюдение за противником в непроглядные дожди и туманы. Короче говоря, он с успехом освоил ту часть военной науки, которая на армейском языке называется солдатской или казачьей выучкой. Более того, навидавшись на двух войнах всякого, он смог бы теперь командовать и полусотней, и сотней — на фронте ему не раз приходилось быть свидетелем частой смены командиров, и сам он не раз занимал место убитого в бою офицера. И не видел он особой премудрости в том, чтобы в соответствии с обстановкой подать ту или иную команду.

Но Иван даже в общих чертах не мог представить себе, как планируются в штабах военные операции, что учитывается при этом и какое соотношение сил нужно для верной победы. Это была кропотливая умственная работа, которая его прежде никоим образом не касалась. Правда, планируя налет на Думу, Иван учел, откуда, применительно к известной ему местности, лучше внезапно атаковать рассеянную по селу милицию и где перерезать пути возможного ее отступления к соседним селам, чтобы никто не сумел выскочить из окружения и позвать на выручку другие отряды самообороны.

И все-таки, как ни ломал он голову, а допустил одну серьезную ошибку. Пусть Дума была далеко от других сел, она имела с ними постоянную телефонную или телеграфную связь, как волостной центр. И едва прозвучали на улицах первые выстрелы, как по проводам, которые должен был непременно оборвать Соловьев, ушло сообщение о дерзком налете банды. Телеграмму приняли и в далеких Чебаках, где стоял взвод красноармейцев. Не рассчитывая помочь думской милиции — в Думу в любом случае нельзя было поспеть — часть взвода заняла удобную позицию для перехвата соловьевцев, если они попытаются уйти в знакомую им Прииюсскую тайгу.

Оставив далеко позади атакованное село, банда подвигалась в сторону Чебаков. Ехали по тронутым порошей лугам и каменистым взгорьям. Кони жарко дышали, дымились спинами, но им не давали передышки. Бросок осложняло и то, что некоторым сейчас приходилось ехать по двое. У Насти и у Сашки, например, не было своих лошадей, а заводных у банды тоже не оказалось — просто не хватило обыкновенных уздечек.

Воодушевленные легкой победой в Думе и тем, что за ними никто не гнался, бандиты благополучно добрались к утру до приречных холмов. Стылое небо начинало понемногу светлеть и румяниться, из приречной долины навстречу им тянул ветер, он знобил и прожигал насквозь. Кутаясь в воротники овечьих полушубков и зипунов, всадники чутко подремывали в седлах. Когда возникала перед ними какая-то неожиданная преграда и ехавшие впереди Соловьев и Никита предупреждали о ней, всадники вздрагивали, разом распахивали сонные глаза и осовело поглядывали коням под ноги.

Никита, покачиваясь в скрипучем красной кожи седле, рассказывал, как он с Аркадием, разогнав струсившую милицию, напоролся на окраине Думы на свирепого мужика, что, низко пригибаясь, бежал по канаве в сторону тайги. Летел как вихрь, только пятки мелькали. Никита дружески окликнул его, а тот почему-то ответил пулей. Никита едва увернулся. И снова мужик кинулся бежать со всех ног, бежал-бежал да и потерялся, как заяц, прямо среди чистого поля, в бурьяне. Сию минуту был тут и нету его, так ведь и не нашли. Все поле исходили, все межи обшарили, затем по берегу озера с версту проехали, оглядывая каждый кустик. Затаился где-то, и, что самое главное, мужик тот обличьем и повадками сильно смахивал на Дышлакова.

— Так и потерялся? — заинтересованно спросил Соловьев, перебирая повод.

— Аркадий скажет, — пробурчал самолюбивый Никита.

— Верно брат говорит, — поддержал Аркадий.

Настя, надувшая пухлые губы и затаенно молчавшая всю дорогу, неожиданно подала голос, и он прозвучал для Ивана совсем непривычно, как что-то явно постороннее. Она все еще сердилась на него, что насильно увез из тепла да уюта, к тому же она была еще пьяна. Она сказала хрипло и развязно:

— Убей Дышлакова! Убей!

Выдерживая характер, Иван промолчал, а все ж решил про себя, что жена, пожалуй, права. Пока жив Дышлаков, быть Ивану в постоянной, неизбывной тревоге.

Банда шла вдоль тальников, обтекая левый берег Черного Июса. В голубом сумраке предрассветья размытыми были очертания столпившихся у реки холмов. По мере приближения к тайге снег становился глубже и глубже.

После продолжительного подъема, порядком измотавшего и без того усталых коней, оказались на вершине холма, одним своим склоном уходящего к реке. Иван придержал Игреньку, вглядываясь в сумрачную громаду тайги, чуть обозначившуюся за стальною полосой Черного Июса. Там была Азырхая, которая дала Ивану приют и к которой, не имея другого пристанища, он стремился сейчас.

Нужно было спешить, потому Иван не задержался долго на гребне высоты, господствующей над всей местностью, а пустил коня вниз по откосу. Теперь он ехал уверенно, понимая, что направление взято правильно, что от преследования, если оно только было, удалось ускользнуть.

Но едва белогривый Игренька сделал несколько крупных шагов, скользя копытами по обледенелому склону, у каменной гряды, что змеилась внизу, ударил винтовочный выстрел. Пуля стукнула о выступ скалы и тонко запела на рикошете у самого виска Соловьева. И тут же грянул и далеко прокатился по долине нестройный залп. За спиною у Ивана кто-то вскрикнул и застонал.

— Засада, — с удивлением сказал не потерявший самообладания Никита.

— Отряд, пли! — скомандовал Иван, привстав на стременах.

Бандиты торопливо ответили залпом прямо с седел. Стреляли, не видя никакой цели, лишь для того, чтобы показать свою силу и попугать нападающих.

В голове у Ивана пронеслась горькая мысль, что он сплоховал, не выслав вперед разъезда. Подпусти их противник чуть поближе — несдобровать бы Ивану и его беспечным дружкам.

— Надо отходить, — сказал Никита. — У занозы конец тонкий.

Иван сам понимал, что иного выхода нет, и, рванув повод, повернул назад. Глядя на него, принялись отступать другие. Нахлестывая коней, спешили скрыться за утесистым гребнем холма, и это им удалось, несмотря на гулкое и частое потрескивание выстрелов у них за спиной.

Можно было подняться по песчаному косогору, углубиться в сосновый лесок и объехать засаду далеко стороной. Однако гулкая перестрелка успела раззадорить огорченного промашкой Соловьева, и он, немало рискуя, так как не знал настоящей силы противника, решил атаковать засаду из глубокого тыла. Не менее часа кружили они по заснеженным котловинам и распадкам. На востоке по окоему засочилась заря, и вскоре лучи солнца ударили в низкие облака, затем ярко осветили зубчатые цепи гор.

Банда вышла к заболоченному лугу и остановилась под прикрытием бурых стожков сена. Ждали возвращения разъезда, посланного Соловьевым за пологий склон холма, где должен был находиться противник. Ветер запылил снегом, и еще больше похолодало, но взвинченные видимой опасностью люди не замечали этого. Спешившись, они держали винтовки и кавалерийские карабины навскидку и, внимательно наблюдая за степью, ждали появления красноармейцев и приказа к бою.

Разъезд не замедлил вернуться. Он развеял тревогу: красноармейцы успели покинуть позицию. Они отошли поспешно в сторону Чебаков, боясь окружения в горах, именно того боевого маневра, который задумал и уже проделал Соловьев.

Пришлось пожалеть, что упущена возможность проучить красных. Но даже тот факт, что противник испугался и дрогнул, увидев численное превосходство соловьевцев, для них сейчас многое значил. Бандиты не могли не почувствовать свою силу, они поглядывали друг на друга и похохатывали.

— Разве можно нас победить? — в Никите снова поднялась его неистребимая гордость.

Красноармейский залп зацепил двоих: одного легко ранило в руку, другой, даже не пикнув, замертво свалился с седла. Сперва убитого так и оставили лежать меж голых холмов, теперь же Соловьев послал людей подобрать закоченевшее тело, чтоб похоронить в тайге со всеми воинскими почестями, как достойного бойца. Все должны знать, что храбрость, показанная в бою, никогда не пропадет за Соловьевым, даже тогда, когда человека уже не будет в живых.

Послав за убитым, Иван задумался и решил не трогаться с места. Главное теперь — не торопиться с выходом в тайгу, нужно дать красноармейцам время порыскать по Черному Июсу, там они непременно нападут на след, ведущий в сторону степи, его оставили люди Соловьева, направляясь в Думу. Но они не пойдут по нему, а будут искать другой след, тот, что ведет в тайгу, и когда его не окажется, красноармейцы кинутся в лесистые холмы по левобережью Черного Июса. Вот тогда-то и нырнет банда за спиною у красноармейцев на правый берег реки, и уйдет к Азырхае по старому своему следу. Это случится ночью, под надежным покровом спасительной темноты.

Иван, разглядывая обкусанные ногти, обдумывал детали плана. На этот раз он верил в успех. Вдруг вплотную к нему подъехал красный от мороза Сашка, дернул за повод, укрощая свою ленивую лошадку с отвислым брюхом и длинною шеей. Сашка был не на шутку взволнован — пропала невеста. До того как банда напоролась, словно на пику, на засаду, Марейка ехала на одном коне с Миргеном. Ее видели живой и здоровой уже после перестрелки: как клещ, вцепившись в Миргена, она зычно покрикивала на коня, совсем не думая о близкой опасности. Понимала ли она вообще, что ее могут убить? Наверное, не понимала, потому что на лице ее не было страха — это, случайно взглянув на нее, заметил сам Иван.

— Но где же Марейка? — облизнув запекшиеся губы, недоуменно спросил Сашка.

Иван не сразу понял, о чем спрашивает Сашка, а когда понял, помрачнел и сказал:

— Твоя невеста — ты и ищи.

— Где искать-то? И Миргена нет…

— Где хочешь.

Сашка недовольно шмыгнул носом. Видно, не ожидал резкого ответа от близкого родственника и обиделся всерьез. Искать Марейку он не стал, боясь отстать от банды. Рассудил, что невеста никуда не денется, этот беспричинно посмеивающийся усатый хакас должен знать дорогу в тайгу.

Но день загустел сумраком и минул, а Марейка с Миргеном так и не присоединились к банде. Протрезвевший Сашка заозирался, не на шутку обеспокоился, принялся на чем свет клясть себя за то, что поехал с соловьевцами. Нужно было как прежде работать в волисполкоме, ему было там тепло и сытно — чего еще надо по нынешним трудным временам!

Ночью, продравшись напрямик через таежную чащу, прибыли к избушке Иваницкого. И здесь, вопреки Сашкиным надеждам, Марейки не оказалось. Сашка долго бродил как неприкаянный, спотыкаясь во тьме, по уставленной балаганами поляне, жадно вслушиваясь в сдержанный говор отходящих ко сну людей. А затем пошел к Насте, вызвал ее на крыльцо:

— Как быть?

— Не знаю, — сказала Настя, недовольная Сашкиным поздним приходом. У нее были свои заботы, которые не шли ни в какое сравнение с загадочным исчезновением племянницы. Ее саму чуть не ухлопали тогда, в той короткой схватке.

— Она же ваша родня, вы должны ее найти! — категорически настаивал Сашка.

— Отстань!

Настя смотрела на Сашку неприязненно. Чего человеку надо, когда все в жизни полетело кувырком! Марейку ведь никто не загонял в банду, сама пошла, так чего же хочет Сашка?

— Марейку хочу.

— Найдется Марейка!

— А если нет? Если ее схватили красные?

— Как схватили, так и отпустят.

— Скажи Ивану Николаевичу…

— Ничего не скажу.

Она раздраженно хлопнула дверью, и Сашка остался на крыльце один. Ему сделалось тоскливо, нестерпимо захотелось плакать. Когда в Шарыповой его лупили мужики, он не плакал, а тут слезы защекотали глаза.

Однако разреветься он все-таки не успел. Ему подумалось, что Мирген умышленно увез Марейку. И тогда Сашка заскрипел зубами и пошел в домик спать.

Уснуть ему так и не удалось. Только перед утром были какие-то минуты забытья, а затем он увидел низко склонившегося над ним Соловьева:

— Вставай.

Сашка поднялся с лавки, оглядел свою помятую одежду, отряхнулся. Он чувствовал себя окончательно разбитым. Иван спросил:

— Захворал?

— Стерплю, — подавленно ответил тот.

— Не убивайся. Приедут.

— Я ничего.

— Слушай, расскажи-ка о себе.

«Не доверяет», — грустно подумалось Сашке. Но он не подал и вида, что сколько-нибудь озадачен атаманской просьбой. На то он и атаман, чтобы знать обо всех все.

— Что рассказывать, Иван Николаевич? Личность я, откровенно говоря, незначительная, ничем не выдающаяся.

— Будешь и значительным, — покровительственно пообещал Иван. — У нас с тобою, брат, все впереди. Вот поднимем весь край, земля задрожит от грохота!..

— Уж пора, — шмыгнул носом Сашка.

Он не раз размышлял о грядущем Сибири, но с некоторых пор почему-то не связывал его с многочисленными декретами и реформами большевиков. Ведь чего только не наобещали большевики мужикам, а Сибирь как жила в притеснении, так и живет. Не надеялся Сашка и на стихийные местные восстания — от них мало проку, власть достаточно сильна, чтобы их по очереди прихлопнуть, как мух. Единственною силой, способною завоевать Сибирь и навести в ней порядок, он считал белые формирования в Маньчжурии и Монголии. Там и стойкие солдаты, и способные на крупные военные операции офицеры, и образованные специалисты, которым стоять у руля новой власти. А участие в банде рисовалось ему как одна из временных форм помощи белому движению. Это участие непременно зачтется ему, когда воцарятся в Сибири мир и благоденствие.

— Хочешь ко мне в адъютанты? — неожиданно спросил Иван, заглянув Сашке в его шалые глаза.

— Это почему же я? — не зная, радоваться или печалиться этому предложению, спросил Сашка.

— Ты грамотный. И если бумагу какую отправить…

— Бумагу можно.

— Понятие у тебя должно быть, что идти взапятки нехорошо. На пулю налетишь ненароком, — откровенно припугнул Иван.

— Само собой, — сдавленным голосом проговорил Сашка.

Они посчитали, что договоренность между ними уже состоялась. Обоих сейчас устраивало такое сотрудничество. А Сашка понимал, что из положения адъютанта можно извлечь со временем немало выгод, и поэтому, боясь, чтобы Соловьев случайно не передумал, сказал:

— Людям бы объявить, не то посчитают самозванцем…

— Объявлю, а как же! Фамилию говори.

Сашка вскинул голову — встряхнулись кольца волос, выбившиеся на лоб из-под шапки.

— Фамилия у меня самая обыкновенная, — и, немного помолчав, с ухмылкой добавил: — Соловьев я. Одна у нас фамилия.

— Брось брехать-то, — сдержанно проговорил Иван. — Смех до плача доводит.

— Не брешу.

— Брось ты! — все еще не верил атаман.

Сашка опять усмехнулся и вдруг осенил себя широким крестом:

— Истинный бог — Соловьев.

— Документы!

— Документы в Думе.

— Ну, коли так, — сказал Иван, — то это — непорядок. Надо, чтоб люди нас отличали.

— То есть — различали? — угодливо уточнил Сашка. — Это можно, Иван Николаевич. Благородные так и делали: одного называли, скажем, первый, а другого второй. Вот я и стану Соловьевым-вторым.

— Не. Не, — немного подумав, возразил Иван. — Зачем двое Соловьевых? Не надоть. Ни к чему.

— Может, и не надо, — усомнился Сашка.

— Ты помоложее меня и чином вроде бы понижее. Значит, быть тебе Соловьенком! А? — сказал Иван.

Сашка сперва растерялся, а затем, опомнившись, подивился изобретательности атамана.

А после обеда, уйдя в крошечную запущенную комнатенку, где им никто не мешал, они долго и обстоятельно говорили о трудной жизни в селах: о продразверстке, вызывавшей недовольство крестьян, особенно кулаков, о жалобах в волисполком на самоуправство партизана Сидора Дышлакова и некоторых других бывших командиров местных отрядов, которые, глядя на Сидора, не очень-то считались с новыми порядками, о высоких ценах на необходимые товары. Сашка знал всю подноготную деревенской жизни, чем еще больше понравился атаману.

— Комбата Горохова видел? — сухо спросил Иван.

— Не довелось.

— Вот до кого хочу добраться, — Иван с остервенением принялся обкусывать ногти. — Есть крайняя нужда поговорить с комбатом. Вот как с тобою.

В Иване теперь бушевала не только его неприязнь к властям, но и обыкновенная мужская ревность. Доносили, что комбат уже не однажды встречался с Татьяной, и Ивану становилось жалко себя. Татьяна вроде бы не принимала настойчивых ухаживаний Горохова, но это пока что сегодня, а завтра может принять, всяко бывает. Нельзя допустить такого, потому как будет и на его, Ивановой, улице праздник. Когда Иван в открытую вернется домой после нового переворота, Татьяна поймет, чего стоит Ванька Кулик. Конечно, Настю придется оставить, но она баба видная, бойкая, отыщет себе кого-то другого, а то и так проживет, вольно, живут же другие. А чтоб не очень убивалась, даст ей Иван отступного на обзаведение хозяйством.

— Нужен комбат. Позарез. Понял, Соловьенок?

— Как не понять. И Марейка вот что-то не едет…

Сашкина потеря обнаружилась на третьи сутки. Они явились сами, только теперь уже в седле сидела Марейка, а Мирген — на широком крупе коня, обхватив Марейкины груди. Это ей, как видно, нравилось, она кокетливо похохатывала, заигрывая с Миргеном.

— Слазь! — почувствовав измену, взялся за повод Сашка. Он пыхтел, еле сдерживаясь, чтоб не стащить ее с седла и не обругать при всех самыми последними словами.

Марейка удивленно посмотрела на него, словно видела впервые, и перевела взгляд на Миргена.

— Не боись, — сказала она Миргену, продолжая сидеть в седле.

Тогда Сашка, до крайности возмущенный происходящим и все-таки боящийся скандала — Марейка-то как-никак родственница атамана, — напустился на выжидательно притихшего Миргена.

— Да ты убери лапы! Убери! Невеста она мне!

Мирген потянул было к себе свои коричневые от загара руки, но Марейка упрямо вернула их в прежнее положение. Сообразив, что все это смешно и даже глупо, Сашка немедленно повернул к мировой:

— Лучше скажите, где были.

— Там, — неопределенно кивнула Марейка и опять предупредила Миргена: — Не трусь.

Мирген сладко морщился в занесенный тучами котел неба и говорил тихо и значительно, словно открывая секрет:

— Вот мы и приехали. Мимо водки и мимо девки как пройдешь?

Сашка не знал, что делать. Уговорить Марейку вряд ли удастся, да и от людей стыдно упрашивать ее — она же его, Сашкина, невеста или даже жена, раз уж была свадьба. И он решил обратить все в шутку.

— Ну, хватит.

Из дома на крыльцо в одной рубашке вышел Иван. Расцвел в улыбке, потому что обрадовался прибывшему Миргену, но все ж спросил сердито:

— Где был?

— Оказывается, поехали по орехи. Пришлось мал-мало завернуть в улус.

— Что-то долго заворачивал, — язвительно заметил Сашка.

Марейка капризно надулась:

— Иван Николаевич, я… Миргену жена.

— Оказывается, верно, — Мирген почесал свою крупную голову. — Она со мною спала. Ладно было.

И тут же он в подробностях рассказал, как увез Марейку в родной улус и как там пили вино, и как в юрте своего брата на кошме в первую ночь сделал ее бабой.

— Позвольте, что ж это! — взвизгнул уязвленный Сашка, до хруста сжимая кулаки.

Настя заголосила:

— Тюха ты, Марейка! Ох, тюха!

Марейка вообще не очень-то слушалась тетку, и на этот раз она пропустила ее замечание мимо ушей. Но чтобы как-то выкрутиться перед хмуро молчавшим атаманом, сказала:

— Мы в церковь пойдем, Иван Николаевич. Повенчаемся. Правда, Мирген?

— Правда.

— Крещеный ли ты, Мирген? — раздраженно спросила Настя, спускаясь с крыльца.

— Не знаю, оказывается. Отец в церковь ехал, пьяный был, спать захотел, и, говорят, потерял меня.

— Басурманин. Живи с ним, — вздохнула Настя и показала на Сашку. — Шалава ты, шалава!

На ночь тетка увела племянницу в свою комнатку и положила спать на топчан рядом с собой. Мирген не возражал, Сашка тоже. Соловьенок, и никто другой, — единственный законный супруг у Марейки. Но кому пожалуешься в банде? Атаман, например, не хочет ввязываться в спор. Ну, а тетка? Послушается ли ее Марейка?

Глава десятая

1

В школе горела двадцатилинейная лампа, подвешанная к потолку посреди самого большого класса, желтый пучок огня, словно живой, вздрагивал и поднимался в закопченном стекле, когда кто-то распахивал входную дверь. А люди сновали по коридору то и дело, не привыкли они, как квочки, подолгу высиживать на одном месте. Какой-то хозяйке, глядишь, пора помешать квашню, другая забеспокоилась, не убежала ли в печи кулага, за третьей с матерками пришел пьяный мужик. А молодые казаки вели себя еще беспокойней: целыми компаниями вываливались курить на вольный воздух. А кого вдруг пристигала нужда, те пулею вылетали во двор, ступая куда попало — по головам, так по головам.

В школе показывали революционный спектакль, который с самой весны ждала вся станица. Представление называлось «Поломанное колесо», пьесу написала сама Татьяна. А пьеса была про то, как у телеги, на которой отступал белогвардейский офицер, на раскате вдруг рассыпалось колесо, и как того офицера партизаны брали в плен, наспех допрашивали и пускали в расход.

Татьяна играла в спектакле молодую офицерскую жену. Начерненная и нарумяненная так, что ее трудно было узнать, тем более, что от жары краска с лица потекла разноцветными змейками, Татьяна повергла станичников в удивление. Ей долго хлопали, ею громко восхищались, вслушиваясь в ее томный, несколько странный голос: да точно ли это она?

Дмитрий с удовлетворением потирал потные руки, отмечая про себя, что играет она не хуже московских артисток, которых он ходил смотреть дважды, когда был в Москве. Она в растерянности как угорелая металась по сцене, не зная, куда деться от партизан, затем обвивала шею мужа тонкими гибкими руками и вздыхала, и плакала безутешно. У нее все получалось, все выходило трогательно, как и должно быть. Публика стенала и сочувственно подвывала ей: хоть и подлая офицерша, а все ж она живой человек.

Зато офицера станичники нисколько не жалели, потому как был он отъявленным карателем и пьяницей. А играл его ординарец комбата Костя. Тоже играл голосисто и в общем-то ничего. До этого Костя с утра до ночи пропадал в школе на репетициях, и Дмитрий завидовал ему, что он постоянно общается с Татьяной, а сам Дмитрий никак не может увидеть ее. Идти в школу он не решался — знал, что все догадаются, зачем пришел, и опять понесется молва по станице, а этого комбат не хотел, это, как казалось ему, в корне снижало его авторитет.

Костя внешне здорово походил на белогвардейца. На нем был новый офицерский мундир, казачья фуражка с трехцветной кокардой и всамделишный георгий на груди. Станица знала, что кокарда и георгий взяты у Григория Носкова: крест он получил за конную атаку в Карпатах и дорожил им, хотя его и уговаривали в сельсовете сдать властям царскую награду или публично забросить в Белый Июс, чтоб духу ее не было. А раз уж не сдавал георгия, то держал при себе и кокарду, тем более, что на ней остался след от австрийского палаша — может, она и спасла Григория от верной погибели.

Правда, в своей роли Костя пережимал. В неположенном месте дал под зад пинка командиру красного отряда, и публике стало непонятно, за что же офицера поставили к стенке: за его эксплуататорскую сущность или за пинок. А еще Костя нет-нет, да и подмигнет своим дружкам в публике, что вот, мол, какие номера тут откалываю, полюбуйтесь, товарищи. На публику эти подмигивания вообще-то не оказывали большого действия, а Татьяна, это сразу заметил Дмитрий, сердилась.

В классе и коридоре пахло чесноком и махорочным дымом. Сколько мог вместить класс, столько он и вместил, даже чуть больше. Ребятня ползала, вздымая пыль, прямо в ногах у артистов. Председатель Гаврила был суфлером, он время от времени останавливал представление и трепал казачат за уши, ловко отвешивал им подзатыльники.

Вдруг в самый разгар действия начала нестерпимо чадить и погасла лампа. И такой шум поднялся со всех сторон, такая началась возня, что ничего нельзя было понять и нельзя было никуда протиснуться, можно было только сидеть, терпя толчки и тычки, удары наотмашь, чтобы тебя ненароком не задавили и не стоптали.

Вскоре лампу зажгли и спектакль пошел дальше. Вместе со всеми Дмитрий рукоплескал красному флагу с золотым серпом и молотом, который, приподняв над головами, торжественно вынесли на сцену. Зрелище развернутого флага всегда волновало Дмитриево сердце, и когда возбужденная игрой Татьяна, с красными пятнами на щеках, едва успевшая снять грим, махнула ему рукой со сцены, Дмитрий не удержался и громко крикнул ей:

— Молодцы!

Люди, разом высыпавшие на улицу, шумно обсуждали спектакль, в нем было много нового, революционного, что было близко им, что уже вошло или начинало властно входить в их не столь уж богатую событиями жизнь. И сама театральная затея Татьяны казалась теперь Дмитрию особо значительной и очень нужной для дела, которому он вот уж сколько лет отдавал себя целиком.

Дмитрию вспомнился разговор с Татьяной, когда она просила написать или помочь написать пьесу. Тогда он, не подумав, отмахнулся от ее просьбы, сославшись на занятость отрядными делами, а выходит, зря. Как большевик, он обязан воевать с тяжелым прошлым народа не только винтовкой и наганом, но и словом своим, своей убежденностью.

В толпе, будоражившей ночь громкими восклицаниями, шутками, смехом, Дмитрий приметил крупную голову Григория Носкова, но тут же она слилась с другими головами и потерялась. А когда Дмитрий дошагал до первого переулка, опять увидел Григория, тот прикуривал у кого-то из станичников. При вспыхнувшем огоньке на миг вырисовались круто изломанные мохнатые брови.

Дмитрий подождал Григория, и дальше они пошли вместе. Шагали ходко, размашисто. Дул ветерок, дышалось легко, весело поскрипывал под ногами голубоватый снег. Догнали одну компанию, затем другую, и Григорий, поправив шерстяной шарф на груди, сказал с нотками восхищения:

— Ны. Ох, и учительша!

Дмитрию было приятно слышать эту скупую похвалу Татьяне. Но он ответил сдержанно, стараясь не выдать настоящего чувства:

— Станичники довольны.

Григория, видно, не устраивала такая уж обыденная, чуть ли не равнодушная, как ему показалось, оценка представления. Повернувшись боком к ветру, он принялся, распаляясь от слова к слову, рассуждать о смысле увиденного. Ведь главное — не само представление, даже не интерес к нему, а то, чтобы человек уходил со спектакля с полной ясностью, что так будет со всеми, кто пойдет против трудового народа. И богатеи должны намотать на ус, что сила отныне не у них, а у нас. Вот почему надо благодарить Автамонову дочку, хоть она вроде бы и натуральная кулачка.

— Это почему же она кулачка? — спросил Дмитрий, останавливаясь и придерживая Григория.

— По происхождению. А кто же она?

Пропустив голосистую, шуструю ватагу молодежи, двигавшуюся от школы, Дмитрий сказал с плохо скрываемым раздражением:

— Учительница.

Григорий встал спиною к ветру и хмыкнул:

— Ны. А ест она опять же с чьего стола? Медовые пампушки, каральки всякие.

Дмитрий чувствовал, что в словах Григория была известная доля правды, она, эта доля, и мучила Дмитрия, особенно когда он думал о Соловьеве. Если Татьяна не сама помогала Соловьеву, то знала о помощи и не сказала ни ему, комбату, ни председателю сельсовета. И эта, пусть даже малая толика правды заставила его не продолжать спор с Григорием, а закруглить начатый разговор:

— О людях надо судить по делам.

Григорий щелчком бросил окурок. А когда опять зашагали по быстро пустеющей улице, на которой теперь были видны лишь отдельные темные фигурки, он сказал, подвинувшись к Дмитрию:

— Знать, много прольется кровушки. Жуть.

— Какой кровушки? — медленно проговорил Дмитрий. — Ты по существу вопроса…

— А что по существу? Ванька Кулик озорует. Вот дело-то какое!

Что ж, комбату это уже известно. В первые дни после копьевского убийства Дмитрий догадывался, что это дело рук дружков Соловьева, теперь же ему, да и всем, стало понятно, что руку убийцы направлял Иван. А этот налет на Думу, когда разогнали всю волостную милицию? Или взять последний кровавый факт: зарублено шестеро рабочих-приискателей, обезоружена охрана Ивановского рудника. Расправой же, как точно установлено, командовал волостной писарь, добровольно ушедший к Соловьеву.

— Боюсь я, — сказал Григорий и полез в карман за кисетом. Но вспомнив, что спичек нет, а кресала тоже и что Дмитрий не курит, огляделся и вздохнул.

— Чего боишься?

— За новую власть боюсь. Не сдюжит она. Жуть.

В окнах изб то вспыхивали, то гасли призрачные огоньки. На краю села, у кладбища, застучали по мерзлой земле колеса. Кто-то ехал по-летнему, на телеге. И на барабанящий колесный стук хором взлаяли в том конце станицы собаки.

— Маракую, что Ванька не сам по себе. Всюду белые копят немалую силу, — дрогнувшим голосом продолжал Григорий.

— Верь брехне! — сказал Дмитрий. — Кто распускает ее? Враги наши, кулачье!

Сказал Дмитрий это и снова невольно метнулся мыслью к Татьяне. Но ведь она не ждет белых, хотя, может быть, и сочувствует тому же Соловьеву. И Дмитрий облизнул губы, ставшие вдруг сухими, и произнес не то, что хотел сказать, а то, что пришло к нему само собой:

— Подавай-ка, товарищ Григорий, заявление в партию. Я за тебя поручусь.

— Как люди, так и мы. Пошто не подать, — не очень уверенно сказал Григорий.

— Значит, подавай.

На том и расстались, Григорий юркнул в проулок к своей избушке. А назавтра, ни свет ни заря, взъерошенный, с синими тенями на лице, прибежал к комбату и признался:

— Ны. Тошно.

— Это почему же?

— Намолол тебе лишнего.

— Что намолол?

— А все. Про Татьяну да и прочих.

— Испугался? — хмурясь, спросил Дмитрий.

— Ны. Тошно — и все тут.

Эти слова не выходили у комбата из головы. В самом деле, что могло случиться с Носковым? Бедняк, активист, он вдруг заюлил, стал отказываться от совершенно справедливой позиции.

Ища ответ на эти и многие другие вопросы, Дмитрий собрался было к Гавриле, но в квартиру к комбату неожиданно ворвался Сидор Дышлаков. Поскрипывая хромовыми сапогами с высокими голенищами, от которых начинались пузыри галифе, он заглянул в окно, прошел на середину комнаты и поздоровался запросто, как со старым другом.

— Я, — сказал он, — приехал по службе. Обговорить надо, как мы совместно будем ловить Ваньку Кулика. Пора пресечь паскудную контру.

Дмитрий собирался обедать и пригласил Дышлакова за стол. Партизан согласился, пригладил ладонью волосы, сел напротив комбата.

— Жить стало невмоготу, — сказал он.

Действительно, выглядел мрачновато. Во всем облике его была сейчас какая-то неуверенность, скованность. Видно, не прошел даром урок, преподнесенный ему Соловьевым.

Дышлаков решительно отодвинул в сторону черный чугун с картошкой, стоявший между ними, словно этот чугун мешал им понять друг друга, и сказал, тупо глядя в стол:

— Трудно, стал быть. Мы ба давно поставили крест на Ваньке, да ты волокитишь, комбат, крутишь. Постой, дай мне договорить. Не шумитя. — Он поднял взгляд на чуть привставшего Дмитрия. — Если собрать отряды самообороны, то можно прочесать тайгу…

— Да разве прочешешь? — недоверчиво усмехнулся Дмитрий.

— Прочешу! Как на духу говорю.

— Что ж, попробуем. Я не возражаю, — наморщил лоб комбат.

— Еще, значит, надо арестовать всех сродственников бандитских.

— Этого мы с тобою никак не сможем. На это есть ГПУ, есть милиция.

— Вон что поетя! А я супротив! — Дышлаков грохнул кулаком по столу. — Определенно!

Они ели молча, посапывая и причмокивая. Затем Дышлаков вытер руки о свои красные галифе, нервно прошелся по комнате и с вызовом повернулся к Дмитрию:

— За мною все пойдетя!

— Командир батальона я, — сдержанно напомнил Дмитрий.

Сильными крестьянскими руками Дышлаков оперся о стол, нижняя челюсть его враз отвалилась, открыв рот, усыпанный крепкими зубами.

— Но что сотворил? Что?

— Как что! Мы встретили соловьевцев. Обстреляли.

— Под Чебаками? — расхохотался Дышлаков. — Так разве то встреча! Война кровь пьет!

— Ух, и прыток же ты, Дышлаков.

Партизан недовольно покрутил рыхлым носом, что-то быстро соображая, затем с жесткостью сказал:

— Супротивников стрелять надоть, определенно! А ты кого пожалел? Автамона, заядлого врага мирового пролетариату!

Дмитрию не хотелось ругаться, поэтому он спокойно предупредил Дышлакова:

— Давай по-хорошему. Зачем приехал?

— Мое дело. Может, хочу выяснить боевую обстановочку.

— Что ж, попробуем выяснить, — с подчеркнутой серьезностью ответил Дмитрий.

Дышлаков вдруг потупился и заговорил ровным, не очень грозным голосом. Оказывается, он мог говорить и так вот. Таким он был для Дмитрия не только терпим, но и в какой-то степени симпатичен. По крайней мере, с таким можно было договориться — в это верил комбат.

Дышлаков рассказал, что знакомый ему охотник из Думы приметил в кедровой тайге, что за Божьим озером, нескольких подозрительных неизвестных, а были они все на конях и с нарезным оружием. Охотник притих в кустах и ничем не обнаружил себя. Кто они есть, трудно сказать, но из разговора вроде бы следовало, что не нашего поля ягода. Благородные, из городских, да и русские сплошь, а у Ваньки Кулика одни хакасы.

Он еще несколько понизил голос, словно их здесь мог кто-то услышать:

— Нам нужна помощь. Двигайся в Думу всем отрядом.

Дмитрий встал из-за стола и, неся перед собою кружку, пошел к хозяйке за чаем. Когда он вернулся, Дышлаков задумчиво смотрел в окно на заснеженную улицу. Отхлебнув несколько обжигающих глотков, Дмитрий поставил на стол и сказал:

— Я обмарокую.

Дышлаков оторвался от окна и повернулся к Дмитрию:

— Время не терпит, Горохов.

В этом он был прав. Чтобы не упустить неизвестных, нужно действовать решительно. Одними рассуждениями, однако, делу не поможешь.

— Бери взвод, Дышлаков. Попытайтесь хорошенько прощупать тайгу за Божьим озером.

Дышлаков не очень обрадовался такой подмоге. Он, очевидно, ожидал от комбата большего. И видя, что один взвод явно не устраивает партизана, Дмитрий успокаивающе проговорил:

— У тебя есть отряд самообороны.

— Ты отряда не касайся! Определенно.

— Ну вот так. И если завяжете бой, шлите спешного гонца. Подкрепим.

Делать было нечего — Дышлаков помялся и в конце концов согласился. И тут же попросил комбата вплотную заняться Автамоном: знает тот, где скрывается Соловьев.

Дышлаков, кривя рот, говорил еще что-то, но Дмитрий не слышал его. Дмитрий вспомнил первую встречу с Татьяной, когда, гордо откинув золотистую голову назад, раскрасневшаяся, задорная, она смеялась. Нет, Татьяна никогда не станет обманывать его. Между нею и Соловьевым не может быть ничего серьезного.

Дышлаков сунул комбату широкую ладонь:

— Бывайтя.

Взвод выступил на Божье озеро ночью, чтобы скрыть свой уход от посторонних и, стало быть, оградить операцию от нежелательных случайностей. В пути никто не курил, никто не обмолвился громким словом. Рядом с командиром взвода ехал Дышлаков, довольный тем, что Горохов наконец-то прислушался к нему и поддержал его предложение.

«И в армии не все хвастуны да выскочки», — примиряясь с комбатом, подумывал он.

2

Утром, когда, как из огромного решета, с неба сыпала звонкая снежная крупа, в станичную кузницу, где в это время ковали армейских коней, влетел весь растрепанный, запыхавшийся Гаврила. Стараясь поскорее отдышаться, он жадно хватал воздух и наговаривал при этом:

— Вот и опять, понимаешь… Вот и опять…

Предчувствуя беду, Дмитрий резким движением отложил кузнечные щипцы, которыми только что ворошил в горне дышащие жаром угли, и подскочил к председателю:

— Ну чего? Давай по существу вопроса!

— Воровство, понимаешь! Мельницу обокрали, товарищ комбат. Десять мешков муки…

— А мельник?

— Что он? Его связали, понимаешь… и в ларь…

Дмитрий не стал ни о чем более расспрашивать председателя. О том, как и когда это произошло и кто устроил налет, он узнает на месте. Главное сейчас — побыстрее попасть на мельницу, обнаружить хоть какой-то след. Нельзя терять ни минуты, потому что след может исчезнуть в ненастье.

— Соловьев, — вслух подумал он, прыгая на своего дончака.

Вскоре батальонный горнист протрубил в верхнем краю тревогу. Красноармейцы, услышав боевой зов трубы, торопливо седлали коней и наметом мчались на окраину Озерной, в открытое поле, полого уходящее к реке, и здесь, вздымая снег, строились в колонну по трое. Затем колонна тронулась с места, вытянулась, нырнула в повисшую над рекою хмарь и растворилась в ней.

Тем временем Дмитрий в мельничном дворе говорил с очумевшим мельником. Тот таращил округлившиеся глаза и пытался все объяснить комбату, но это у него никак не получалось: язык не хотел слушаться, какая-то неестественная зевота то и дело сводила челюсти.

И все-таки Дмитрий понял, что забрали муку вооруженные бандиты и случилось это уже под утро. Сколько было налетчиков, мельник точно не знал, так как наружу он совсем не выглядывал, а к нему ворвались двое хакасов, они и бросили его в ларь сразу, а уж потом насыпали в мешки муку и выносили во двор. Нужно думать, что бандитов было немало.

Присыпанный белым снегом, но все еще приметный след колес начинался у мельничного крыльца и вел по типчаковой степи вверх по Белому Июсу. По всей вероятности, здесь проехала не одна телега — пожухлая трава была сильно примята широкими полосами.

Бандиты сперва не ловчили: след не петлял, а вел прямо на чебаковскую дорогу. Значит, сил у них было достаточно, чтобы отстоять наворованное, если вдруг встретился бы им красноармейский дозор. В одном месте бандиты остановились, здесь был сильно вытоптан снег, похоже, что перепрягали коней. А далее, на каменистом косогоре, след было трудно различить, потому что снега в этом месте не осталось, он был снесен не стихавшими над степью ветрами.

А когда красноармейцы отъехали от мельницы примерно версты на две, след вдруг раздвоился: одна из подвод отвернула в заросший таволгой ложок. Нескольких бойцов во главе с командиром взвода Дмитрий послал в этом направлении, а сам с оставшимися людьми продолжал путь по берегу. Он рассчитывал настичь бандитов еще в степи. До тайги отсюда им было далеко, ближайший улус — за десяток верст, да и там не просто спрятать подводу с мукой среди бела дня.

Но бандиты оказались хитрее, чем думал Дмитрий. Трижды ткнувшись в протоку Белого Июса, будто перебредая ее, тележный след уходил в степь, к укатанной проселочной дороге и вот уже соединился с нею. На распутывание этой уловки ушло какое-то время, на что, очевидно, и рассчитывали соловьевцы. Теперь Дмитрий уже нисколько не сомневался: это дело рук атамана Соловьева. Дорога шла в облюбованный бандой чебаковский угол.

Уже на проселке хитроглазый Егор Кирбижеков приметил, что подвода грабителей слишком легко поднималась в гору.

— Порожняя, якорь ее, — убежденно заключил он.

Дмитрий сперва не придал значения его замечанию.

Дело ведь не только в украденной муке, а прежде всего в поимке бандитов. Дай им ускользнуть сейчас, они могут натворить худшего где-то в другом месте.

Послав Костю и Егора еще повнимательнее осмотреть берег реки — нет ли где другого сворота, Дмитрий с остальными бойцами повернул в сторону тайги, которая ломаной жирной линией чернела вдали. Солнце уже поднялось над холмами, разрезав уходящие на восток тяжелые тучи. Оранжево вспыхнул свежий снежок, укрывший безмолвную степь.

Обогнув стайку курганов, дорога стала забирать вверх, и с вершины ближнего бугра всадники увидели впереди себя, всего в сотне саженей, телегу, запряженную худой пегой клячей, которая еле волочила свои короткие мохнатые ноги. Не раздумывая, Дмитрий воткнул шпоры в потные бока скакуна, дончак широкими скачками, отбрасывая ошметки снега, перемешанного с красной глиной, ринулся вдогонку.

На тарахтевшей по дороге телеге сидели двое. Они одновременно подняли головы и остановили взгляды на дерзко залетевшем вперед и преградившем им путь Дмитрии. Бежать им было бессмысленно — куда побежишь в открытой степи? — сопротивляться они, видимо, тоже не собирались, да у них вроде бы ничего и не было под рукой, кроме хворостины, которой возница погонял клячу, да клочка прелого сена под уже немолодым, начавшим грузнеть седоком.

— Стой!

Возница рывком потянул веревочные вожжи, и, пронзительно скрипнув колесами то песку, телега остановилась. В это время подскакали другие красноармейцы, сбились вокруг подводы, с интересом поглядывали то на незнакомых спутников, то на комбата. Оба незнакомца, как оказалось, были хакасами из племени кызылов. Об этом сразу же сказал тот, который сидел в задке. Он чисто говорил по-русски, чуть морща высокий лоб, из-под которого сквозь очки немигающе глядели раскосые глаза.

— Документы, — сухо произнес Дмитрий, обращаясь к нему.

Одетый в старомодное демисезонное пальто с вытертым бархатным воротником, обутый в смазные сапоги с калошами, незнакомец поправил на голове высокий кожаный картуз и спросил непринужденно:

— В чем, собственно, дело, товарищ командир?

Его невозмутимое спокойствие невольно вызывало уважение. Было заметно, что он нисколько не боялся подъехавших красноармейцев. Сразу же бросилась в глаза его ненаигранная общительность.

— Кто такой? — Дмитрий, соскочив с коня, вплотную подошел к телеге. Чутьем он угадывал, что это в общем-то мирный и добрый человек, едущий куда-то по своим личным или служебным делам. Никакого отношения к Соловьеву он, конечно, не имел. Но порядок требовал строгой проверки.

— Я Георгий Итыгин. Когда-то учительствовал в Чебаках. Еду в родные места.

Фамилия показалась знакомой Дмитрию, он слышал ее не впервые. И то, что это чебаковский учитель, тоже не могло не насторожить комбата. Он вспомнил улус Ключик, юрту бая Кабыра, вспомнил и то, как Татьяна до этого хорошо говорила об Итыгине. Так вот он каков, ученый кызылец!

— Вас Колчак призывал в министры? Так сказал бай Кабыр.

Итыгин удивился, тонкие лучики морщинок собрались у глаз:

— Было дело, товарищ. Только не в министры — в тюрьму приглашал верховный. Пришлось уважить.

Дмитрий улыбнулся, принимая шутливый тон, предложенный собеседником, но тут же построжел:

— Я должен обыскать вас.

Один из красноармейцев зашарил в нижних карманах итыгинского пальто, но учитель предупредительно поднял руку:

— Я сам, — и достал из внутреннего кармана игрушечный револьвер и подал его Дмитрию.

— Стреляет? — кивнул комбат.

— Попробуйте, — приветливо предложил Итыгин.

Дмитрий вскинул револьвер стволом вверх и нажал на спусковой крючок. Взвизгнул выстрел, и шмелем прозвенела пуля.

— Ишь ты! — воскликнул кто-то из бойцов. — И то пригодится на крайний случай.

— С каких пор учителя разъезжают с оружием? — беззлобно спросил Дмитрий.

— А я теперь не только учитель.

Итыгин, как следовало из документов, был ответственным работником Енисейского губисполкома и Красноярского ревтрибунала. Ехал на родину с поручением губкома партии организовывать в хакасских селах школы, где их до этого не было. Итыгин, конечно, наслышан о батальоне Горохова и убежден, что уводить его отсюда преждевременно. И пояснил Дмитрию:

— Ведутся разговоры. Явно несведущими людьми.

Дмитрий приказал красноармейцам, чтобы ехали дальше без него, а сам привязал дончака к задку телеги и сел на солому рядом с Итыгиным. У Дмитрия давно назрела потребность обстоятельно потолковать со знающим человеком о здешней жизни, о сложностях работы с инородцами да и вообще о своей службе. Теперь, кажется, ему представился такой случай.

Итыгин был прост в обращении, остроумен, умел непринужденно вести беседу.

— Иван Соловьев? Да-а. Жил в Чебаках какое-то время. Вот никогда бы не подумал, что подастся мужик в бандиты! А ведь ушел.

— Бедняк, — согласился Дмитрий. — А вон что вышло.

— Задирист он, сучий сын. Кого вербует в банду?

— Инородцев.

— Понятно. Держите тесную связь с волостными комитетами партии и отрядами самообороны, — посоветовал Итыгин.

— Держим, — сказал Дмитрий. — Вчера приезжал один, Дышлаков…

— Ну и как? — быстро спросил Итыгин.

— Да ничего.

— Вы на него не очень-то полагайтесь. Террорист, загибщик. Ох, уж Дышлаков! А ведь личность героическая. В прошлом.

Дмитрий отметил про себя, что Итыгин думает о Дышлакове точно так же, как и он сам. Значит, правильно, что вырвал у него из рук Автамона, добился подчинения Дышлакова себе.

Эта земля была Итыгину родной, он сердцем понимал ее нужды, по-сыновьему постоянно заботился о ней. В частности, сейчас его особенно волновало положение на золотых рудниках: все находится там в полном запустении. Заработают рудники — полегчает жизнь у рудничных рабочих, которые сейчас в большинстве своем и голодные, и босые, и нагие. Если будет у приисковых рабочих кусок хлеба, их уже не заманить в банду.

Итыгин производил впечатление человека ищущего, смелого, решительного. Он знал, чего добивается, он жил среди этих простых людей, и их стремления были близки ему, они служили Итыгину компасом в его убеждениях и поступках. К тому же он был образованным человеком и знал не только ту грамоту, которой учили его в школе и семинарии, а и грамоту жестокой борьбы за народную свободу.

Не случайно врал трусливый бай Кабыр, что Георгию Итыгину колчаковцы предлагали важный пост, видно, ложь была на руку баю, что вот, мол, почитаемый в степи учитель от высокой должности отказался и все потому, что не хочет сотрудничать с русскими.

Итыгин как бы прочитал эти мысли Дмитрия и сказал:

— Есть в Чебаках любопытная пара — братья Кулаковы. Националисты. Особенно старший, Никита.

— Знаю. Они уже в банде.

— Значит, сторговались с Соловьевым? Что ж, в этом есть своя логика. — Итыгин снял овечий треух и вытер им потную голову, бритую наголо. — Ну и зверь Никита! Вот уж зверь!.. Был в Чебаках один рудничный компаньон, немец, Артуром Артуровичем звали. Еще до революции собрался строить мельницу на реке, а Никите это почему-то не поглянулось. Так вскоре нашли немца у Талого ключа с восемнадцатью ранами на теле. С восемнадцатью! Каково?

— Не судили Никиту?

— Что ты! Кому Кулаковы угрозами рот заткнули, кому — взятками.

Итыгин долго молчал. Дмитрий не мешал ему думать.

— Эх, сдался бы Соловьев! Сложил бы оружие! — наконец сказал Итыгин.

— Добровольно не сложит.

— Как-то убедить надо, что дело его конченое, обреченное, без перспектив. Выйти бы на переговоры с Соловьевым, эх-ма! И — терпение, командир.

Они расстались друзьями. Итыгин обещал заглянуть в Озерную, он помнит тамошнюю учительницу, толковая девица. Если б его насовсем отпустили в Хакасию, но пока не пускают, а жаль.

Всю обратную дорогу Дмитрий ломал голову над возможностью переговоров с Соловьевым. Для начала послать в банду кого-то из хорошо знакомых атаману людей. Может, у Соловьева есть в станице друзья? Да, конечно, есть! Дмитрий слышал, что с Соловьевым, в одной с ним сотне, служил Григорий Носков. И это ничего, что атаман рассердился теперь на Григория и решил его припугнуть. Всякое бывает между дружками. Впрочем, это даже лучше, что было такое письмо. Григорий может сказать, мол, послушался соловьевского совета и явился к нему.

— Но пойдет ли Носков добровольно в бандитское логово? Захочет ли рисковать своей жизнью? Неизвестно, как еще посмотрит на его парламентерство атаман Соловьев. Не вздернет ли Григория на первом суку?

В раздумьях и сомнениях вернулся Дмитрий на мельницу. Сюда же стали подъезжать и другие участники погони за бандитами. Намотавшись досыта в седле, командир взвода явился хмурый, доложил угрюмым, усталым голосом:

— Проскочили — и пера не оставили. Попались три подводы и все порожняком.

Костя сказал, что у дальнего брода через Белый Июс, на самом спуске к воде, встретили подводу — двое мужиков и мальчонка. И тоже — никаких признаков муки. Даже припорошенные инеем прибрежные кусты прошли и осмотрели. Да и так видно, что мужики не из бандитов, по хворост в тайгу поехали, топоры при них и двуручная пила.

Группа, посланная Дмитрием в сторону тайги, доехала до Чебаков. Она остановила пять подвод, обыскала путников, но ни муки, ни оружия не было. Предположили уж, что муку могли увезти верховые бандиты. Но в подтаежных улусах и селах никто не видел незнакомых людей с мешками в седлах.

И вдруг Дмитрий вспомнил, как Егор Кирбижеков сказал, что в одном месте характер следа изменился. Сперва была груженая подвода, затем стала порожняя. Не значит ли, что бандиты сбросили мешки с мукой где-то по пути? Действительно, днем ворованное увезти трудно, они и спрятали его до следующей ночи. Но где? Где бандиты нашли такой тайник? Зарыли в землю? Но остались бы хоть какие-то следы. Бросили в реку? Зачем? Впрочем, почему бы не бросить! Мука погибнет? Конечно, но не вся — часть муки намокнет, однако остальная должна быть сухой.

Дмитрий ухватился за эту мысль. Он послал бойцов осмотреть ямы под прибрежными тальниками, послал и на Тополевые острова, где подводы вплотную подходили к воде. Не могли же, наконец, десять мешков муки испариться или без следа провалиться в землю!

Не прошло и часа, как мешки обнаружили в двух омутах под оледенелым берегом. Радовались, наперебой рассказывали о находке бойцы, которые заметили припорошенные следы бандитов, ведущие в реку.

Радовался Дмитрий, что номер у Соловьева не прошел. Правда, было и обидно: все-таки упустили бандитов. По крайней мере, на двух встреченных подводах ехали они, и присутствие на телеге детей еще ни о чем не говорило. Но, как известно, силен человек задним умом. И то верно, что не станешь же арестовывать всех подряд.

— Прохлопали мы, — скорее себе, чем другим, сказал комбат. — Вот какой коленкор!

Кто-то из красноармейцев односложно ругнулся. Кто-то предложил оставить у реки засаду, должны же бандиты когда-нибудь прийти за мукой. В этом предложении был некоторый резон, и с наступлением темноты Дмитрий спрятал бойцов в стогах сена и в тальниках и на самой мельнице.

Но ни этой, ни другой ночью за мукою никто не явился. Засаду, на которую было столько надежд, пришлось снять.

3

Случай с Автамоном Пословиным, когда попугал его Дышлаков, получил в станице широкую огласку. Что и говорить, Автамона по-человечески жалели.

Но по мере того как случай день за днем стал уходить в прошлое, жалость уступила место шуткам и насмешкам. Станичные зубоскалы подтрунивали над Автамоном, называя его крестником Дышлакова.

Дмитрий не раз слышал, как люди потешались над Автамоном, но не сочувствовал ему. Оно ведь так водится: что заслужил, то и получай. А добра станичникам Автамон за свою жизнь сделал немного, да и вообще сделал ли?

При всем том Дмитрий не оправдывал и Дышлакова, все противилось в нем, когда вспоминал про расправу с Пословиным. И когда Автамон грозился подать на Дышлакова жалобу в волость, Дмитрий считал такой шаг вполне нормальным и разумным, но сам о происшедшем нигде не заикался: как-никак Дышлаков — свой, заслуженный человек, крови не жалел, отстаивая народную власть. Да и прав он, что напустился на Автамона: Гнедко-то ведь был у Соловьева, теперь об этом доподлинно известно комбату. А если коня украли, то нечего было изворачиваться, так бы прямо и сказал Дышлакову и расправы бы не случилось. Впрочем, как знать, Дышлаков мог остервенеть еще больше.

А не через Автамона ли известны Соловьеву подробности станичной жизни? Кто, например, мог ему рассказать о коротких встречах Дмитрия с Татьяной? А если вдруг обо всем сообщила Соловьеву сама Татьяна?

И тут же Дмитрий отвечал себе: нет и нет, не могла она сделать это!

А кто поручится, что Автамон не знает, где скрывается Соловьев? Потолковать бы по душам с Пословиным. Вдруг да удалось бы выйти на атамана.

Но прежде Дмитрию хотелось увидеть Татьяну. Может быть, встреча с нею наконец что-то прояснит. И вообще Татьяна нужна ему, он давно не видел ее. Как и прежде, Дмитрий проходил станичною улицей с надеждой, что откроется пословинская калитка и перед ним появится Татьяна. Он ждал, а она никак не появлялась, и Дмитрий чувствовал, что с еще большей силой его гнетет беспощадная тоска и какая-то непонятная растерянность.

Впрочем, он терялся и при встрече с Татьяной. Вот и теперь с тем же обостренным чувством топтался на школьном крыльце, не решаясь распахнуть дверь и войти. И все-таки пересилил себя — вошел.

Татьяна сидела за столом, обхватив лицо маленькими ладонями и уткнув сосредоточенный взгляд в ученическую тетрадь. На Татьяне внакидку была черненая овечья шуба, на мерлушковый ворот которой отброшена тонкая пуховая шаль. В школе было прохладно, хотя и топилась, потрескивая дровами, голландская печь.

Татьяна увидела его и ахнула, и вскочила, и радостно засмеялась, бросившись к нему. Она ухватила Дмитрия за руки, провела за стол и с шутливой торжественностью усадила на табуретку.

— Вот так, — и, немного помедлив, добавила: — Здравствуй, товарищ краском.

— Здравствуй.

— Какими судьбами? — она небрежно поправила свои золотистые волосы, высоко взбив их на макушке.

— Да вот решил…

Она не позволила ему договорить, для нее было совсем неважно, что он решил, ее устраивало, что он пришел, ведь ей было тошно заниматься проверкой давно надоевших тетрадей. Она с нескрываемым удовольствием дышала волнующим запахом свежего снега, который принес с собою Дмитрий.

— Глупая я, — сказала Татьяна. — И сны у меня глупые. Например, снится и снится, что распущу руки, как ангельские крылья, и лечу, лечу. Но ведь и мне хочется чего-то необыкновенного. И всем тоже. Правда?

— Наверное, правда. Послушай, Таня… Я встречался с Итыгиным. Действительно, человек! И вот хочу у тебя спросить…

Она посмотрела на него с некоторым удивлением и вдруг рассмеялась, но тут же спохватилась, подумав, что ее смех может обидеть самолюбивого Дмитрия.

— Ну, спрашивай, — произнесла она мягко.

— Это нужно не только по моей службе, но и вообще…

— Ну что там? Говори, — Татьяна распахнула шубу и откинулась на спинку стула.

Она догадывалась, что предстоит какой-то трудный разговор, недаром Дмитрий начал с такого предисловия. И она посмотрела на него выжидающе и внутренне собралась, погладив пальцами виски.

Дмитрий перевел взгляд с ее напряженных больших глаз на синее шерстяное платье с кружевною белой отделкой у ворота и на обшлагах, как у гимназисток. Но, обуреваемый тяжелыми думами, он не видел его.

— Помнишь, я спросил тебя о Соловьеве? — с некоторой суховатостью сказал он.

— Помню, — шепотом ответила она.

— Чего я хотел? — Дмитрий как бы споткнулся на слове и теперь додумывал начатую мысль.

— Чего? — поторопила его Татьяна.

— Правды. Одной только правды.

— Наивный ты человек, — она сокрушенно покачала золотистою головой. — Тебе нужно поймать Соловьева, а при чем здесь я? Позиции у нас разные: тебе он враг, а мне, мне он — друг детства.

— Вон что! Но нельзя же думать лишь о себе. — Дмитрий вскочил и, скрипя половицами, нервно заходил между окном и дверью. — Он злейший враг людям. На кой черт ты обучаешь их грамоте, когда бандит может сегодня же прийти и уничтожить всех! Какой смысл в твоей грамоте!?

— Ну и логика у тебя! — проговорила она, сверкнув жаркими глазами. — Если следовать ей, то человеку вообще не нужно совершенствоваться, ведь все равно он умрет рано или поздно.

— Ты ведь сделала хуже не мне. Ты сделала хуже ему. Когда у нас был разговор, на руках Соловьева еще не было крови.

— Кого он убил? — вспыхнула Татьяна.

— Это не важно, он ли убил или его дружки.

— Нет, не скажи! Есть закон…

— Он бандит из бандитов! И ты напрасно ввязалась в эту историю!

— Ты хотел, чтобы я предала его. А я не могу! Не спо-соб-на! — Она поперхнулась и, как бы досадуя на это, несколько раз ударила себя кулаком в грудь.

— Любишь его? — трудно спросил он.

— Зачем тебе знать?..

Под окном на раскате проскрипели сани, где-то грустно на низкой ноте промычала корова. Дмитрий слушал взволнованное, прерывистое дыхание Татьяны. В душе он уже осуждал себя, что начал этот разговор не так, как надо бы. Вот сразу и обиделась, озлобилась, замкнулась в себе.

— Ну, ладно, ты не сердись, — сказал он.

— Я не сержусь.

— Если бы так! — внезапно закричал он.

— Это ты сердишься, — она ткнула в него пальцем.

Дмитрий снова опустился на табуретку:

— Хорошо. Давай поговорим конкретно.

— Давай.

— Был у вас Соловьев?

— Был, — гордо проговорила она.

— Ну, вот… — с упреком подытожил Дмитрий.

Татьяна торопливо сложила в стопку тетради, встала и принялась застегивать шубу. От волнения она никак не могла пуговицей попасть в петлю.

— Успокойся, Таня.

Она почувствовала над собой мужскую власть и села на парту. Губы ее слегка дрожали. Казалось, она вот-вот не выдержит огромного внутреннего напряжения и расплачется истошно, навзрыд.

— Хочу встретиться с ним. Это нужно ему.

Татьяна удивленно подняла пушистые брови, воззрившись на него. Ее заинтересовало, на каких условиях может состояться такая встреча. И что предложит комбат Ивану? Снова идти в тюрьму? Или покорно встать к стенке? Соловьев уже обречен, он полумертвец, и помочь ему она не в силах.

Татьяна была человеком решительным, ей чужды были всяческие сомнения и долгие прикидки, она органически не терпела их, особенно в характере у мужчин, которые, по ее мнению, должны обладать кремневой твердостью духа. И хотя она говорила Соловьеву, чтобы он сдался властям, в голове ее тогда билась одна мысль, что этого делать все-таки не нужно, не нужно ни в коем разе. И про себя она даже похвалила его, что он резко отринул ее предложение. Сейчас она думала о том же, пробормотав:

— Встретиться? Зачем?

Дмитрий искоса посмотрел на Татьяну. Как она не может понять очевидных вещей — ведь речь идет не о каких-то мелочах, а о прекращении кровопролития. Разве этого мало, чтобы пойти на любой риск?

— Ему нужны гарантии.

— Гарантии?

— Что его не тронут. По крайней мере, не расстреляют.

— К сожалению, никто таких гарантий не даст, — сказал он.

— Тогда и встречаться незачем, — отрезала она.

Дмитрий понимал, что Татьяна права. Идти к Соловьеву можно было, лишь заручившись обещанием губкома партии, что атаману даруется жизнь. Только это может привести к какому-то успеху в переговорах.

Так Дмитрий ни до чего и не договорился с Татьяной. Если она и знает, где Соловьев, то наверняка не скажет, этого у нее клещами не вытащишь. Нечего было надеяться и на помощь Автамона в таком щепетильном деле. А вдруг да Красноярск, хорошо пораздумавшись, амнистирует Соловьева. Отпустит его на все четыре стороны. Вот тогда действительно будет с чем идти к атаману.

В тот же день из соседней станции Шира Дмитрий связался по телеграфу со штабом полка и губернским ревтрибуналом. Командир полка ответил недвусмысленно:

«ОКРУЖИТЬ ЗПТ УНИЧТОЖИТЬ ТЧК».

Итыгина нашли не сразу. Ответ на телеграмму поступил уже в Озерную, на вторые сутки:

«ОБЕЩАЙТЕ СОХРАНИТЬ ЖИЗНЬ».

И умница же этот Итыгин! Теперь можно было готовить встречу с Соловьевым. Но кого послать к нему для переговоров? Все-таки надо бы человека смышленого, а еще лучше — его дружка. Но кого? Выбор и здесь оказался ограниченным — в станице у Ивана, пожалуй, не было дружков, кроме Григория Носкова. Но Дмитрию известно, что тот побаивается Соловьева, сумеет ли он вот так, сразу, побороть в себе страх? Ведь это совсем не просто. А первым посылать нужно именно его. Нужно лишь до конца убедить Григория, что Соловьев берет его на испуг, что Григорий еще ничего не сделал такого, за что банда может расправиться с ним. Так ведь оно и есть на самом деле.

Дмитрий пошел к Григорию с намерением договориться о немедленной поездке в тайгу. Но того на эту пору дома не оказалось, хотя время было обеденное. Низенькая, светлоглазая Григорьева жена, щипавшая лучины в кутнем углу избушки, опешила, увидев шагнувшего через порог комбата. Нож у нее вывалился из руки. А потом, отложив полено, она уставилась на Дмитрия долгим немигающим взглядом. На вопрос о муже ответила не сразу и с какой-то суетливостью:

— Ах, Гриша? А кто его знает! Ушел, а куда ушел, не сказал. Вот ей-богу! Он мне никогда не сказывается!..

— Может, у Пословина?

— Можеть.

Дмитрий ждал Григория упорно, просидел у него больше часа. Не дождавшись, сходил в сельсовет, были у него кое-какие дела к Гавриле, потом снова зашел к Носковым и спросил о Григории.

Хозяйка опять стушевалась. Пряча свои чистые, как росинки, глаза, проговорила со вздохом:

— Он завсегда такой, Гриша. Уйдеть и где-то шалается и шалается. Уж и обед дома выстынеть…

— Подожду, — Дмитрий присел на лавку у подслеповатого, задернутого копотью и паутиной окна.

Хозяйка предложила ему отведать драников с молоком, но комбат отказался, он завтракал совсем недавно. Тогда она заговорила о трудностях горемычной батрацкой жизни: летом работаешь, как вол, а зимой никто тебя не берет, уж никому ты и не нужен, а есть-то надо всегда, круглый год. Вон две несчастных овцы в катухе, поменяла бы где-нибудь на хлебушко, да больно уж вздорожала мука.

— В Ужур свезти можно. Там люди меняют. Пошли-ка своего Григория. В Ужуре цену дадут настоящую.

Хозяйка вдруг уткнулась лицом в застиранный передник, и костлявые плечи задрожали от прерывистых рыданий.

— Ты чего? — удивился Дмитрий. — Без паники! Ну!

— У добрых людей все по-доброму, а у нас, — она с досадой махнула рукой. — Вот говоришь — Григорий. А где он?

— Ну придет же…

— Придет? — горько усмехнулась она. — Кабы вот так. Надолго ушел Григорий. В банду, к Ваньке Кулику. Говорит, хоть так, хоть этак, а все одно — пропадать.

— А я-то надеялся…

— Измучился, истомился, потому и ушел, — хозяйка снова кинулась в слезы.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

1

Зиму банда Соловьева провела далеко за ледяным панцирем главного хребта Кузнецкого Алатау, в непроходимом чернолесье, где не бывали не только охотники — само солнце редко заглядывало туда. Зимовка прошла трудно даже для привыкших жить в холоде и голоде бедняков, составляющих костяк банды. В феврале кончились скудные запасы муки и конины, ели конские шкуры и ремни, варили вонючие копыта. Охотиться Соловьев запрещал, чтобы не обнаружить расположение отряда ни следом, ни выстрелом. К этому времени он стал поощрять временный уход бандитов на многочисленные в тайге бездействующие рудники, на которых возле людей можно было как-то прожить. Уходили в сумасшедшие метели, в снегопады. Пригрозив неизбежной расправой за предательство, Соловьев наставительно говорил уходящим:

— Ждите в мае. Будьте в готовности.

К началу лета банда уже заявила о себе несколькими дерзкими налетами на маленькие подтаежные деревушки. Разогнав жидкие, плохо вооруженные отряды самообороны, бандиты сбивали замки с общественных амбаров, грабили маслозаводы и кооперативные лавки, забирали все, что только попадалось под руку. Хватали даже пустые четверти из-под водки, складывали в мешки веревки, портянки, сыромять, полагая, что все это им со временем может пригодиться.

— Ны, — качал головой Григорий Носков, хмуро наблюдая за повальным грабежом. Не по нраву ему были опустошительные набеги: грабили-то своего же брата — крестьянина, ни к чему озлобляли его.

По-иному смотрел на поживу Иван. Он похохатывал, мстительно приговаривал:

— Пусть потешатся. Пусть. После нас хоть волк траву ешь!

Это был уже не тот сын станичного пастуха, над которым можно было и посмеяться вдоволь, и которого можно было больно лягнуть, это был совсем другой человек, много перенесший лишений и обид, охолодевший душой и ожесточившийся против людей. Григорию иногда хотелось одернуть его, сказать ему, что нельзя, мол, так жить, одумайся, Иван Николаевич, пока не поздно. Придется же со временем держать ответ, если не перед властью, то перед станичниками и перед прочим простым людом, так что скажешь тогда?

Но Григорий молчал, зная упрямство Ивана. И прежде отличался им Иван, а теперь слова до себя не допускает, кроме, конечно, похвальбы.

Правда, перед Григорием он не заносился, как и прежде. Соловьев справедливо ценил Григория как давнего верного друга и стойкого казака, на которого можно положиться в трудную минуту, поэтому-то и сразу назначил его командиром полусотни. О Григориевых стычках с Автамоном даже не вспомнил — сам не любил Автамона, считая того ненасытным мироедом и виновником своей размолвки с Татьяной. Не тот Автамон человек, чтобы взять да и отдать свою дочку за бедняка, скорее он совсем отказался бы от дочери, трижды прокляв ее.

Как самого близкого к себе, Иван поселил Григория в штабной землянке, обтянутой по потолку и стенам разномастными лошадиными и коровьими шкурами. Ел с ним из одной деревянной чашки, пил из одной кружки. Долгими вечерами, когда лопались от мороза скалы и на стылом ветру, как живые существа, стонали деревья, Иван, замирая сердцем, слушал его неторопливые рассказы о родной станице.

И даже когда Настя хозяйкой вернулась на стан — зиму она прожила в относительном благополучии у своих родственников, — Иван не изменил привычке постоянно общаться с Григорием и оставил того жить у себя. И Настя вскоре тоже привязалась к Григорию. Когда он надолго отлучался, она с материнской тревогой ждала его и нежно заботилась о нем.

Банда снова стала численно расти, бухнуть, как тесто на дрожжах, пополнялась за счет многочисленной рудничной бедноты. Некоторые приходили к Соловьеву с женами, с детьми, порывая всякие связи со своим прежним домом. Радовались куску черного хлеба, что перепадал им с общего стола, обещали служить честно, себя не жалеть.

И все же такой рост банды не совсем устраивал Соловьева, он казался атаману слишком медленным и потому не входившим в его расчеты. Он думал, что советская власть не сумеет справиться с всеобъемлющими трудностями — где тонко, там и рвется, — возникшими перед нею, что ураганом поднимется всеобщее казачье и крестьянское восстание, опять захлебнутся в крови сибирские села и станицы, и тот самый ненасытный зверь, о котором недвусмысленно говорится в библейских писаниях, пожрет новую власть без остатка, а Дышлакова — в этом Иван был уверен — в первую очередь.

Но время шло, народ жил трудно, впроголодь, но, странное дело, Советы не только не рушились — набирали силу. Это было загадочно, потому что шло вразрез с обычными представлениями о вольнолюбивом сибирском мужике, которого, как старого воробья, не проведешь на мякине.

Соловьева удручало, что его никто со стороны не подкреплял. Еще прошлой осенью услышал он о белогвардейской банде, появившейся в районе Божьего озера, ждал ее, посылал гонцов. Однако Горохов успел принять свои меры: перебазировал туда группу красноармейцев, и ушлая банда мгновенно исчезла. Впрочем, туда ей и дорога, если испугалась одного красного взвода, усиленного отрядом самообороны. Не помощница она Соловьеву, с нею были бы только лишние хлопоты, господа офицеры привыкли шаркать по паркетам, куда им бродить по гольцам и таежным трясинам! Что же касается храбрых станичников, то у них поджилки трясутся при одном виде красного комбата Горохова, порастеряли казаки славу своих отцов и дедов, поразменяли ее в пустячных спорах на станичных митингах и собраниях!

Но разведка у Ивана не дремлет. У нее зоркие глаза орла и чуткие уши оленя, иначе нельзя, иначе пропадешь ни за понюшку табака. Разведка донесла, что в Белогорье, на Маганакском перевале, видели охотники отряд человек в семьдесят, с заграничным пулеметом на лыжах. У всех винтовки, а сверх того наганы и рубчатые английские гранаты. Отряд направлялся в междуречье Июсов, держась необжитых мест.

Получив это донесение, Иван не на шутку обеспокоился. Он на каждый стук и шорох нервно вскидывал голову. Он толком не знал, радоваться ему или тревожиться. Если это банда, пробирающаяся в Монголию или к нему, Соловьеву, чтобы соединиться с ним, то появлялась надежда увеличить огневую мощь отряда. Часть людей могла остаться с Иваном, но главное — боеприпасы. У банды могли оказаться патроны, в которых Иванов отряд испытывал нужду.

А что, если это красная часть, замаскированная под бандитов? Тогда верная погибель Соловьеву и всем его дружкам. Не верить, никому не верить, пока сам не убедишься, что нет заведомого обмана. Вот тогда лишь и идти на соединение сил или на установление нужного взаимодействия.

Во все края тайги посылал Соловьев разведчиков, напутствуя их неизменным:

— Искать.

Боязнь и надежда, сомнение и лукавство — все было в этом слове, люди так и понимали его и уходили в разведку с сознанием важности задачи, возложенной атаманом на них. И обследовались окрест ущелье за ущельем, перевал за перевалом. Как волны от брошенного в воду камня, все дальше расходились по тайге соловьевцы. Шли ночью и днем, шли при любой погоде.

Однажды на рассвете, когда отблески восходящей зари, пробившись через пласты лиственниц и сосен, алыми каплями закипали на сползающих с поляны дерюгах тумана, Соловьев с крыльца охотничьего домика следил за тем, как отобранные им разведчики, наскоро поев сухарей, бессловесными тенями исчезали в кустах.

Шелестел мелкий дождь, зеленая шуба леса набухла влагой, и стоило набежать быстрому ветру, как вода тяжело расплескивалась по траве, по цветущим жаркам, залетая на крыльцо. От согр тянуло смолой и разморенной хвоей, грибной запах прели кружил голову.

Вот и в хмарь есть на небе проблеск, будет просвет и в судьбе Ивана, у всех жизнь идет полосами — невзгоды сменяются радостями, затем опять идут какие-то беды и какие-то удачи. Эта мысль показалась Ивану значительной и несколько успокоила его. Нужно только не терять присутствия духа, на него смотрит эвон сколько людей. Он всегда должен быть твердым и решительным. И правильно Настя говорит:

— Ты, Ваня, пригрозку им дай. Как со мной, так будь и с ними. Без строгостей тутока нельзя. Скот должен бояться пастуха, не то разбредется весь.

Дождик давно загасил костры, напрасно возле одного из них на коленях возился Мирген, изо всех сил стараясь оживить пламя. Иван не посылал Миргена в разведку, боясь, что тот, вопреки приказу не появляться в жилых местах и не ввязываться ни в какие драки, поедет пьянствовать по улусам и окажется совсем не там, где ему нужно быть, а потом приведет «хвост» прямо на стан к Соловьеву. Бесшабашный это был человек и в серьезном деле никчемный. Но, как ни странно, именно эта бесшабашность и умиляла Соловьева: пожалуй, вот так и надо бы жить, довольствуясь маленькими радостями, не думая о будущем и не терзая себя и других честолюбивыми надеждами на призрачную народную власть, как понимал ее Соловьев, и о том тонком ломте от общего пирога, который придется на твою долю. Вот и стал Иван атаманом, а все ж боялся, что надуют его — обделят при случае, в дележку, растолкав всех локтями, непременно сразу же вмешаются такие, как Сима и Макаров, они тоже ждут своего часа, чтоб возвыситься над другими.

Ветер с лёта плеснул дождем за шиворот Соловьеву. Почувствовав легкий озноб, Иван передернул плечами. Невдалеке приметил Соловьенка, заспанного, с всклокоченной головой, он шел к домику снизу, со стороны поблескивающей сквозь кусты реки. Иван определил Соловьенку провести разведку района горы Бобровой, где у водопада в озере берет начало самый крупный приток Черного Июса — река Сарала. Что и говорить, район забытый богом, дикий, сырой — даже в июльскую жару там лежат снега многосаженной толщи. Пришлый отряд мог оказаться именно там, потому что у горы Бобровой собирались в один узел все хребты, идущие с востока и юга, и все ущелья. Соловьенка в том краю тайги никто не знал, поэтому ему не грозила опасность — охотник и охотник, мало ли их, чудаков, бродит в здешних гольцах! Зато, встретив дружественный отряд, Соловьенок мог достойно представить Ивана и всю Иванову честную компанию — что ни говори, а учитель, язык привешен ловко, по всем правилам.

— Подь-ка, Александра, — позвал его командир.

— И что?

— Подь, говорю.

Соловьенок бочком-бочком оказался у залитого водой крыльца. Иван пристально посмотрел ему в глаза и покрутил пшеничный, отливающий бронзой ус.

— Пошто не ушел? — спросил строго.

Иван чувствовал, что эта поездка Сашку никак не устраивает. Иван знал настоящую причину, но ему хотелось послушать, как же будет изворачиваться Сашка, затем атаман выведет его перед всеми на чистую воду. Сашку нужно было заставить подчиниться во что бы то ни стало. Жизнь маленькой группкой, как одной семьей, зимою настолько сблизила всех, что люди порядком подраспустились, обращались с Иваном запросто, словно был он им родней, а не командиром, вершившим их судьбы. Сашка тоже не был исключением — Иван позволял ему некоторые вольности в отношениях с собой, и это не могло не поощрять адъютанта на обсуждение командирских приказов и даже на явное непослушание.

— Болен я, Иван Николаевич. Кости ломает, — недовольно пробурчал Соловьенок.

— Дохтура надо? — Иван резко изломал рыжие брови. — На зубах мозоли натер?

— Где доктор-то? — с недоумением огляделся Соловьенок.

Иван вдруг вскричал высоким, срывающимся голосом:

— Я тебя плетью выхожу! И запомни — на службе нету родни!

Вокруг них начали собираться люди. Тихонько вышла из дома и встала рядом с мужем Настя. Все слышали эту перепалку, что было вдвойне неприятно Сашке, но он подавил в себе обиду и, шагнув по ступенькам, глухо и покорно сказал:

— Спина мозжит. И тошнит. Ей-богу, Иван Николаевич.

— На сносях, чо ли? — так же строго, как и прежде, спросил Иван.

Мужики перевели дух, сдержанно захихикали. Они хоть и плохо понимали русский язык, но уловили острое слово: слышали прежде, что так говорят о тяжелых бабах.

— Голова пухнет, — упрямо продолжал свое Сашка.

— Да ну? А пить, поди, захотелось?

— Выпить, Иван Николаевич, можно всегда.

— Подай-ка ему самогону, — уже помягче обратился Иван к Насте, и когда она ушла, незлобиво пробормотал Сашке: — Придется ехать.

Но Сашка успел оправиться от растерянности, он решил все-таки настоять на своем. Сперва промычал что-то неопределенное, что он-де и не казак вовсе и совсем никакой не разведчик, а к тому же независимый доброволец и имеет полное человеческое право здесь на собственное желание.

Иван терпеливо выслушал его и спросил:

— Ну и чо?

— Не поеду! — вдруг вскипятился Соловьенок.

Иван гордо откинул голову и оглядел мужиков. В его взгляде было обещание скорой расправы над адъютантом, и все же он не торопился излить на Сашку весь свой гнев.

— Уж так и не поедешь! — сказал атаман.

Сашка готов был давать отбой. Он не сумел убедить Соловьева, не поверил тот в Сашкину скоропалительную болезнь. Вот если бы придумать что-нибудь такое, что было бы естественно и что непременно царапнуло бы Ивана по его твердокаменному сердцу! Но ничего подходящего не приходило на ум.

И все-таки Соловьенок был достаточно находчивым человеком, чтобы не растеряться. Он подумал, что атаман, хоть он дерзок и смел, смерти боится.

— Я должен охранять тебя, Иван Николаевич. Я ведь твой адъютант.

Для Ивана это был убедительный довод. И ему пришла уже мысль — хрен с ним! — заменить Сашку в разведке Миргеном, но Иван решительно отогнал ее:

— Седлай коня.

По иной причине Соловьенку хотелось остаться на стане. Виною тому была Марейка, его незадачливая невеста. Все началось с того дня, когда Сашка по-дурному схватился из-за нее с Миргеном. Девка в свои молодые годы оказалась падкой на тайную мужскую ласку, понравилось ей спать с заматерелым степняком, бегала к нему в шалаш, бегала с ним в тайгу под скалы и под кусты. Сашка однажды застукал их на Азырхае, обмер, оглядывая высоту.

Тогда-то, наконец, и вмешалась в их отношения сильная характером Настя. Попыталась остепенить племянницу — коршуном налетела на нее, закрыла на замок в дальней комнате домика, что была совсем без окон и служила Иваницкому когда-то кладовкой для пантов. Но Марейка штыком и поленом пробила себе лаз в двери и опять улизнула к Миргену.

— Шалава! — пронзительно визжала Настя. — Сволота! На кого мужика променяла!

— Надо было с венчанием! — отвечала не сломленная заключением Марейка. — Я же говорила, говорила! Так ты меня не послушала!

— Уходи с моих глаз, стерь-ва! Убью!

И то еще неудержимо тянуло Марейку к Миргену, что у нее, в отличие от других баб, теперь было два мужа. К которому только хотела, к тому добровольно шла, хотя не любила ни того, ни другого и присматривала исподволь себе третьего. Но то, что эти время от времени цапались из-за нее, ей было явно по сердцу. И когда Сашка, остервенев от застилавшей ему свет ревности, колотил ее почем зря, она преданно шла спать к нему, словно маралуха к быку, победившему в поединке своего соперника. Она была в эту ночь верной Сашке, но только в эту ночь, а уж утром самозабвенно сплеталась в объятиях с Миргеном, шепча ему на ухо самые непристойные, самые бесстыдные слова. А Мирген, отдаваясь любви, только похохатывал мелким, гнусавым смешком и говорил:

— Хорошо, оказывается!

Настя, отчаявшаяся повлиять на племянницу, пошла за помощью к Ивану. Когда они остались вдвоем, Настя полушутя-полусерьезно рассказала о Марейкиных бабьих проделках. Иван согласился, что это уже непорядок, не хватало еще, чтобы бойцы перестреляли друг дружку из-за паршивой вертихвостки.

Атаман немедленно вызвал к себе Миргена. Выяснились подробности, от которых Иван сдерживал себя, чтоб не рассмеяться. Сперва Мирген не хотел уступить Марейку Сашке.

— Зачем отдавать? — искренне удивлялся он. — Девка хороша, сладка, помилуй бог.

И все же атаман настоял на своем. Мирген вроде бы сдался, но Марейка продолжала бегать к нему — запретный-то плод всегда слаще. Чтобы как-то оправдаться перед Соловьевым, когда эти посещения становились известными в отряде, Мирген тоже принялся бить Марейку на виду у всех, и она тонко скулила, как собачонка, которой прищемили хвост. Тогда Соловьенок, ничего не видя перед собою, бежал выручать жену, схватывался в потасовке с соперником, а затем забивался куда-нибудь в чащу, выдумывал страшную месть обоим и, жалкий, весь в синяках и царапинах, плакал.

Так они и жили втроем. В припадке ревнивого отчаяния Соловьенок не раз собирался застрелить Марейку, ходил по густолесью со взведенным наганом за нею следом, да все как-то одумывался и безнадежно опускал руки: родня она атаману, за нее, последнюю шлюху, придется висеть на сосновом суку. Хотел было расправиться с собой и призывал бога, чтобы тот укрепил его в этом отчаянном намерении, и мысленно уже раз и навсегда простился с белым светом. Но пуля лишь обожгла его шикарные кудри у самого виска, приказав Соловьенку жить удачливо, долго, без этих штучек.

К весне Иван узнал от Насти, что Марейка беременна, и строго-настрого распорядился, чтобы были прекращены всякие драки. Марейке же разрешалось жить, как она хочет, и спать вольно с кем хочет.

Это решение вполне устраивало Миргена, он не был ревнивым и считал, что на двоих им вполне хватит одной бабы, тем более такой ненасытной и горячей, как Марейка. А вот Сашка рассуждал по-иному, он был собственником, не хотел ни с кем делиться ею, потому-то стычки между соперниками продолжались, и атаман, чтоб задуревшие мужики случаем не угробили друг друга, старался не посылать их в тайгу вместе — всякий раз одного из них оставлял при себе.

Марейкина беременность не на шутку озадачила соперников: от кого? Не могла же баба понести от двух сразу. И теперь они, мучаясь неизвестностью, ждали, когда Марейка разрешится от бремени, чтобы точно знать, кому же она все-таки ближе.

На сей раз в разведку должен был поехать Соловьенок. Бесполезный разговор с ним следовало кончать, и атаман сухо сказал:

— Никакой охраны не нужно.

Соловьенок всем видом своим показывал, что просто так не уступит позиции. Он сказал, многозначительно сощурив разноцветные глаза:

— Зря, Иван Николаевич.

— Пошто? — теряя терпение, спросил Иван.

— Шепоток уловил.

— Ну?

— Есть в отряде красный лазутчик, ей-богу! Значит, голос такой я слышал, а чей он, разве поймешь. Говорит, пора пришить, сиречь угробить.

— Кого ж энто?

Соловьенок, браво подбоченясь, рассмеялся: вот, мол, какой непонятливый наш атаман, никак не может взять себе в толк, что адъютант не случайно завел беседу об этом, что заботится об Ивановой полной безопасности.

— Не меня ж, — гоголем прошелся перед крыльцом сметливый Сашка.

— Брешешь!

— Истинное слово, Иван Николаевич!

Настя вынесла Соловьенку склянку с желтоватым самогоном, кусок вяленой конины на закуску. Он церемонно принял угощение и стал управляться с ним на зависть окружившим крыльцо мужикам.

— Слышь, Настя, красные будто бы лазутчика подослали, — не без бахвальства сказал Иван. Он, конечно же, не верил Сашке — чтобы поверить, нужно быть круглым идиотом, потому как в отряде знали все друг о друге, какие-то случайности здесь исключались. Но Соловьеву было лестно, когда вот так говорилось о нем. Значит, атаман чего-то стоил, если к нему засылали шпионов и даже убийц.

Настя поплотнее укутала в лежащий на плечах кашемировый зеленый платок свою высокую, острую грудь и, поддерживая в Иване духовную крепость и уверенность, что в конце концов все будет хорошо, надменно сказала:

— Руби головы.

Она быстро освоилась со своим положением супруги атамана. Когда Иван куда-нибудь уезжал, она оставалась главной на стане. И неизвестно еще, кого больше боялись мужики: Настю или самого Ивана. Особенно строгой была она с женщинами и детьми, грубо отчитывала их за каждую мелочь, распоряжалась ими как только хотела.

— Руби головы, Ваня, — не вникая в подробности мужева сообщения, повторила она.

— Ты вот сперва послушай.

Сашка уж и не рад был, что придумал глупую историю с покушением на жизнь атамана, но слово не воробей — его не поймаешь. Нужно было как-то выкручиваться. И Сашка невнятно пробубнил, передавая Насте пустую мензурку:

— Красный террор, значит. Вот гады! Да чтобы нашего Ивана Николаевича… Да как же можно допустить! — и несколько раз хлобыстнул себя кулаком по бедру.

Атаман немножко помягчел задубелой душой. А то ведь с ночи было ужас как тоскливо, не знал, что делать и куда себя деть.

— Спасибо за своевременное известие, — солидно, учеными словами поблагодарил Иван и отозвал Сашку в домик.

— Окороти их, — быстрым танцующим шагом Настя прошла к крыльцу.

Соловьев теперь доверял Сашке больше, нежели многим другим. Сашке, кроме поездки к горе Бобровой, придется выполнить еще и такое поручение: побывать на зимовке у Теплой речки, связаться с Егоркою Родионовым и поторопить того. Дело, мол, уже не ждет. Доколе, мол, томиться обманутому православному народу?

— Только Егорке и откроешь, где я.

— Что получается, Иван Николаевич? — не очень уверенно протянул Соловьенок.

Атаман побагровел, он хотел было обложить адъютанта отборным матом, да сдержался. Зачем Ивану кричать на учителя, когда стоит только мигнуть тому же Миргену, и станет Сашка вонючей падалью на прокорм воронью? Но можно понять и Соловьенка: ведь бегает же от него эта шлюшка! Не признает командирского приказа!

— Зови ее.

— Кого, Иван Николаевич?

— Кого, кого, — передразнил Иван Сашку. — Будто не знаешь.

— Я сейчас! — с надеждой воскликнул Соловьенок.

Когда за ним закрылась дверь, Иван хмуро прошелся по комнате и остановился в шаге от Насти:

— Пошто же нет на нее удержу?

— А по то, что любит она, коли мужик управляется с бабой. Очень ей это даже нравится, — ответила Настя. — Всем, однако, такое по душе.

— И тебе, чо ли?

— Чего спрашиваешь! Али я не баба?

— Баба, баба! — проворчал атаман. За бессонные ночи, когда в неистовой лихорадке бьешься от нахлынувшей страсти, когда все идет кругом и быль путается со сном, а боль с радостью, и так хочется сгинуть, навсегда раствориться в немом томлении, чтобы снова родиться для него же, за эти самые ночи и любил он свою Настю, смуглую чертовку, ненасытную ведьму.

Она знала это. И, как бы напоминая ему о сумасшедших бредовых ночах, она страстно вздохнула, и грудь ее вздыбилась и подвинулась к нему.

— Погоди! — отмахнулся Иван.

Лукаво блеснули Настины глаза. В глубине души она не осуждала племянницу. Ежели можно жить с двумя, то почему не жить? Попробуй вот она хоть раз изменить своему Ивану — узнает, так убьет сразу. Да в общем-то и не нужен был Насте никто, она привыкла к Ивану, ее постоянно тянуло к нему.

Сказали: мил помер,

Во гробе лежит…

— Цыц! Идут! — услышав разнобой шагов на крыльце, сказал Иван.

Заспанная, заметно подурневшая Марейка сунулась в дверь животом и припала к косяку:

— Звали, Иван Николаевич?

— Не верит, — за ее спиной появился насупленный Сашка.

Атаман заговорил с укором:

— Кака ж ты така курва есть!

— Каку бог дал, Иван Николаевич. А и разве ж я в чем виноватая? — сказала Марейка.

— Девчонка!

— А хочется, Иван Николаевич! Без мужика и жисть не в жисть. Ну утерпишь разве, Иван Николаевич!

— Ох, Марейка, — с угрозой проговорила Настя, давая племяннице понять, что Иван сегодня не в духе и что шутить с ним не следует.

— Я думала, смеетесь.

И тут-то кончилось Иваново терпение. Он забегал по комнате, заплевался, стал потрясать кулаками, потом вдруг, стиснув зубы, уставился Марейке в зеленые, чуть припухшие глаза:

— Муж у тебя есть!

— Есть. Вот он, — кивнула она на Сашку. — Хоть мы, Иван Николаевич, и не повенчанные…

Атаман не дал ей договорить. Он в ярости прокричал:

— Мужик, едрит твою в дышло, идет в разведку! А ну как на смерть!

— Понимаю, Иван Николаевич!

— Так ты, курва, будешь блюсти честь?

— Буду, — сдержанно ответила Марейка, чтоб более не раздражать атамана.

Иван устал от затянувшихся пререканий, выставил всех из комнаты и сердито закрыл дверь. Тут бой может случиться в любую минуту, а он, командир, вынужден разбираться, кто кого жмет.

И все-таки Иван решил объясниться с Сашкой до конца. Сказал, пристально, с прищуром оглядывая его:

— Никаких лазутчиков нету. Понял? А сбрешешь еще раз, пломбою рот закрою. Навеки. Чтоб лежал и не дрыгался.

2

С наступлением теплых дней, когда радужно засиявшие леса затопило птичьим трезвоном, а в низины устремилась коренная вода, к Соловьеву стали прибывать люди. Шли те, кто был в банде в прошлом году и хорошо помнил строгое предупреждение атамана о том, что он не любит вольностей. Тянулись и новички. При всей своей большой занятости, атаман с каждым новичком беседовал отдельно. Уводил в сизые скалы на Азырхаю и обстоятельно выспрашивал все, что тот знал о последних передвижениях красноармейцев гороховского батальона, о настроении мужиков в селах и улусах. Нащупывал те самые решающие обстоятельства, которые заставили мужика идти в отряд к нему, Соловьеву. Хоть Иван и был уверен, что Сашка соврал ему про лазутчика, а все ж не исключал возможности засылки чекистского шпиона в банду. Тот же Горохов мог заслать к нему своих разведчиков с приказом покончить с Соловьевым. А жить хотелось — как всем, так и ему.

Но в большинстве своем приходило пополнение, о котором не нужно было наводить справок. В банде непременно оказывался человек из одного селения с прибывшим, находились закадычные дружки, однополчане. Они настоятельно рекомендовали Соловьеву пришлых, и тогда Иван с игривой веселостью ярмарочного покупателя говорил:

— Беру. Коня в поле найдешь, ружье — в бою. А кормить буду.

Он старался казаться добрым, чтоб его полюбили, — для атамана пестрой вольницы это очень важно. Он смеялся там, где ему хотелось плакать, и люди подтягивались, становились строже.

Это было немало — кормежка. Бедняки без кола и двора, кому нечего делать на закрытых, разрушенных приисках, они только и стремились хоть чем-то набить голодное брюхо, хоть раз наесться досыта, а уж потом будь что будет.

Это были рисковые местные мужики. Банда же, о которой еще в прошлом году докладывали Ивану, потерялась совсем, от посланных в разные стороны тайги разведчиков приходили неутешительные известия. У теряющего надежду Ивана падали руки. И все-таки иногда в голове мелькала мысль, что это не так уж плохо, что потерян след бандитов — значит, замаскировались, скрытно идут на соединение с ним, прощупывая каждую версту своего нелегкого пути. Так могли идти по бездорожью только бывалые бойцы. Может быть, там даже есть и старшие офицеры, которые поднимут авторитет отряда Соловьева.

«Жалко, что не постарался выписать себе Макарова, — думал он. — А ведь мог. Это просто было сделать через Симу, но я даже не повстречался с ней. Впрочем, узнал-то об ее приезде поздновато».

Наконец как-то под вечер к Соловьеву завернул охотник из Чебаков. Завернул не случайно, а чтобы предупредить атамана, что в селе появились двое незнакомцев, все высматривали, расспрашивали о дороге то в одно, то в другое село. Их у околицы задержал красноармейский дозор, потому как поведение этих двоих показалось подозрительным.

— Проверили документы, елки-палки, все у них правильно, — говорил охотник. — Но хитрые, елки-палки!

Этому дозору затем здорово досталось от командира взвода. Ну и поругал же он красноармейцев, что упустили заведомых контриков, у них и повадки-то дикие, волчьи: в момент скрылись с глаз. Кинулся дозор догонять, прочесал кусты до соседнего села Половинки, да все попусту.

«Они», — радовалось сердце Ивана.

Теперь он ждал гостей с часу на час. Чутье подсказывало, что это те самые люди, которые нужны ему. В эту ночь он ходил между балаганами, проверял посты, вслушиваясь в раздумчивый шум леса.

И гости появились. На следующий день, когда было душно и в перегретом воздухе бродили свежие запахи пучки и коневника, а люди после обеда разошлись спать кто куда, неподалеку хлобыстнул винтовочный выстрел.

Иван наблюдал за тем, как Мирген и Казан шорничали на пне у крыльца. Они раскраивали сыромятную кожу, из которой предполагалось пошить уздечки и крылья для седел. Мирген ловко орудовал кривым ножом, из-под его руки выходили ремни на удивление одинаковой ширины. Залюбовавшись его работой, Иван вспомнил, как они ехали по железной дороге, решив подзаработать капиталец на картежной игре.

Атаман смутно улыбнулся воспоминанию, не без удовольствия отметив про себя, что вот их было двое, а теперь уже целый отряд. В это самое время и долетел до Соловьева приглушенный тайгою звук выстрела. Он заставил Ивана подобраться и в момент оценить сложившуюся обстановку.

— К бою!

Поляна отозвалась сопеньем, тяжелым дыханьем, сдавленными голосами. Мужики вылетали из балаганов и с ходу падали в ярко-зеленую крапиву на краю поляны, торопливо щелкая затворами бердан и трехлинеек. Прямо перед крыльцом мелькнула чубиком худенькая, как соломинка, фигурка Ампониса, он бежал следом за отцом.

— Ложись, парень! — зычно крикнул ему Иван.

Мальчишка задыхался от бега, но упорно продолжал бежать к реке. Вот он обогнул кряжистую лиственницу, вильнул чуть вправо и свалился в блестевшую на солнце чащу. Затем его вихрастая голова мелькнула меж стволов далеко внизу и на этот раз скрылась в кустах совсем.

А в стороне ближней согры трещали сучья под чьими-то ногами, доносилась возбужденная мужская речь. Соловьев прикинул: это на тропе, там распадок переходит в равнинное, болотистое густолесье.

Затем из лесной чащи вышли трое: сперва дозорный, за ним егерь Иваницкого Мурташка, замыкал шествие незнакомец с лицом, сплошь заросшим черными и седыми волосами, он шел устало, еле передвигая ноги, обутые в смазные крестьянские сапоги.

— Здравствуй, Соловьев! — оживился он, ускоряя шаг и щурясь от пронзительного солнца.

Атаман сразу узнал прибывшего: это был поручик Макаров, с которым он встречался в Ачинске. Поручик с той поры мало изменился, у него тот же взгляд запавших глаз, тот же почтительный короткий наклон головы. Только внешний вид офицера был крайне запущен. От толстовки остались одни клочья, брюки тоже были изрядно поношены, мокрые от пота волосы жалкими сосульками свисали на уши.

— Принимай, батенька мой, — заключая Ивана в объятия, глухо сказал поручик.

Нестройная шеренга таких же обросших грязью и волосами людей с карабинами и винтовками, гулко переговариваясь, вышагнула из-за деревьев, а чуть погодя прибывшие уже обнимались и на радостях целовались с соловьевцами. Весело попыхивали трубочки и самокрутки, заводились оживленные рассказы о приключениях прошлой осени и зимы, когда отряд Макарова не сумел пробиться в Прииюсскую тайгу и вынужден был зимовать тоже высоко в горах — как выяснилось, всего в тридцати верстах от зимовья соловьевцев.

Слухи об этом отряде были сильно преувеличены, в нем насчитывалось всего около двадцати человек. Что же касается оружия, то оно было у всех, но патронов не хватало — приходилось лишь по дюжине на стрелка. В прошлом году возили с собой пулемет «гочкис», да опять-таки из-за нехватки патронов пришлось бросить — закопали в болотистой тайге за Божьим озером; конечно, при необходимости можно и отыскать.

Под распахнутым окном, тычась в стеклянные шибки, монотонно гудел шмель. Иван сосредоточенно грыз ногти, слушая Макарова и стараясь не пропустить ничего из сказанного им. Изредка Иван шумно вздыхал все от того же внутреннего напряжения. Перед Иваном на столе стояла кружка с заваренным смородиной чаем, но он не касался ее.

А Макаров, разомлевший от тепла, катал по столу шарики из вяленой конины, бросая их в рот, да крупными глотками отхлебывал свой чай. Время круто обошлось с ним: он сильно выхудал, стал еще сутулее и вроде бы поуже в плечах. В глазах его то вспыхивали, то гасли болезненные, размытые огоньки.

— Меня не пугает ни кровь, ни смерть, — протягивая слова, говорил он. — Самое страшное в теперешней жизни — ее крайняя неустойчивость. Отсутствие твердых установлений. Если хотите — принципов. Людьми руководит одна лишь месть. Месть — и более ничего. Никто не хочет ни в чем разобраться, никто не хочет тебя понять.

— Так оно и есть, — согласился атаман.

— Диктатура, Соловьев, диктатура. Пролетариев вселяют в роскошные дворцы, крестьянам отдали чужую землю.

— Все жить должны, — сказал Иван.

Настя из-за атамановой спины услужливо подлила Макарову чаю. Она светло улыбалась, ей было очень приятно, что Иван встретил образованного дружка с подмогой, дружок, как видно, все понимает. Теперь Ивану будет полегче управляться с такой-то немыслимой оравой мужиков, а то ведь измотался весь, особенно последние дни.

— Все? Так почему же они загнали тебя в тайгу?

— Ожесточились, значит.

— Об этом я и говорю, Соловьев. Классовая месть.

Макарову нравился веселый таежный домик. Жилье нетрудно было привести в порядок, подштукатурить и побелить изнутри и жить здесь постоянно, ни с кем более не встречаться, кроме этих вот милых гостеприимных хозяев. Но это была несбыточная мечта. Не сегодня, так завтра большевики пронюхают, где Соловьев, и настырно, как блохи, полезут сюда. Они еще не сыты кровью, пролитой в гражданскую, им нужно полакать теплой крови поручика Макарова, о господи! Тошно-то как!

За столом должен был присутствовать и казачий сотник, прибывший с макаровской группой, но он оказался на удивление нелюдимым, желчным: сослался на нездоровье, еще что-то отрывисто буркнул себе под нос и ушел отлеживаться в балаган. С тем не очень разговорчивым, упрямым сотником не раз уже схватывался в споре Макаров. Нелады у них начались осенью, когда сотник по неизвестным заснеженным перевалам, по нехоженой целине и без проводника хотел идти в Монголию и настойчиво звал туда всех. Он обыкновенный идеалист, он никогда не учитывает реальной обстановки.

— Согрешил с ним, — хрипло сказал поручик.

— Бросил бы.

— Жалко. Все ж человек. Единомышленник в некотором роде.

Макаров потянулся и зевнул. С минуту сидел неподвижно, блаженно приоткрыл волосатый рот, наслаждаясь отдыхом, великодушно подаренным ему наконец. Затем с привычной настороженностью распахнул веки, начавшие было тяжелеть и слипаться.

— Я ждал вашего сообщения, батенька мой, — продолжил Макаров. — Но ни ты, ни Сима мне не помогли. Почему? Ты просто отмалчивался. Она же была где-то здесь, но встретиться с тобой не сумела.

— Попробуй тут встретиться, — с явным раздражением произнес атаман.

— Не спорю, Соловьев. Ну так что же? Громче, музыка, играй победу?

— Муртах отказался.

— Я, между прочим, не очень и надеялся. А потом уж стало совсем невмоготу.

Макаров не стал ждать, когда Сима найдет Ивана и получит от него исчерпывающую информацию. В городе шла проверка — чекисты останавливали и обыскивали каждого. Макаров бежал и после целого ряда приключений забился в одно из дальних сел Кузнецкого уезда, устроился там участковым агрономом.

Дружбы с мужиками у него не вышло, особенно с придирчивою беднотой. Голодранцы видели в нем только заезжую контру, а ведь он тогда чуждался какой бы то ни было борьбы, решил жить, как мышь в норе, потихонечку, никому не мешать. Но эта дьявольская пролетарская подозрительность! Она разрушила все его скромные планы, спустя некоторое время заставила снова бежать.

— Это было, извините меня, невыносимо! — обреченно сгорбившись, выдохнул он.

А все началось вроде бы с сущего пустяка — с обыкновенного шпагата. Макаров распределял этот несчастный шпагат, поступавший в кооперацию, между жителями села. Старался, разумеется, никого не обидеть. В губземотделовской инструкции строго предписывалось выдавать шпагат лишь тем хозяевам, у которых есть сноповязалки. Но Макаров пожалел бедняков, и жалость эта обернулась однажды настоящим бунтом против него. Мужики не хотели знать никакой инструкции, тем более, что Макаров сам же ее нарушил.

Затем тучею налетела на поля проклятая саранча, маленькое, но воистину препротивное насекомое, плодится где-то в болотах Персии и летит, чтоб ей пусто было, за тысячи верст. Жрала саранча все подряд, в неделю поля стали черными, как сажа. Ну что здесь поделаешь? Нужны были яды, а где они? Кто их Макарову даст? Говорят, до революции их ввозили откуда-то из-за границы.

— Так вот, меня и объявили заклятым врагом трудового народа и злостным саботажником. Грозились, что поставят к стенке без суда и следствия. А кому, извините меня, хочется на распыл? И побежал я, батенька мой, прямиком в спасительные горы. Опять на Монголию нацелился. Да на реке Томи волею судеб попал к разбойнику и грабителю Родионову…

— К Егорке? — с искренним удивлением спросил Иван. — Вот он где, дружок мой сердешный, а я его тут ищу.

— Уголовник. Мразь, — презрительно сплюнул Макаров.

— Кому как, господин поручик, — обиделся за Егора Соловьев. — Кто-то ведь должен дерьмо из сортиров черпать. Вы, господа, брезгуете. Да и то правда, что мало ты побыл у Егорки, не успел привыкнуть к мужицким ухваткам.

— Неужели и ты такой? — Макаров оценивающе посмотрел на атамана.

Продолжать перепалку значило кончить ее скандалом. Это понял Иван и решил обратить все в шутку. Он повернулся к Насте и спросил:

— Похож на Егорку?

Настя согласно кивнула головой:

— Ага.

Соловьев рассмеялся и, чтобы окончательно восстановить мир, заговорил о Симе. Поди ж ты, приезжала в Озерную чекисткой.

Макаров строго взглянул на Ивана, и тот понял, что допустил промашку. Насте можно было доверять всякие секреты. Но этого не знал поручик. Убеждать же его в Настиной благонадежности, в ее умении хранить тайну атаман не стал. Он просто попросил Настю оставить их один на один.

Настя вышла безропотно — надо так надо, — и тогда Иван, подвинувшись к поручику, спросил напрямик:

— Кто есть эта Сима?

— Ответственный работник уездного ГПУ.

— Не темни, — хмуро поднялся атаман. — Может, от энтого зависит моя и твоя жизнь.

— Чекистка. Она может помочь нам кое-что сделать.

Последняя фраза, четко произнесенная Макаровым, накрепко приковала к себе внимание атамана. Соловьев сообразил, что поручик объединяет свои интересы с интересами Соловьева. И он шустро спросил:

— Остаешься, поручик?

И подумал, что это даже здорово, когда под рукой будет рассудительный и наторевший в военном деле человек. Главенствовать над сводным отрядом повстанцев будет, конечно же, Соловьев, это бесспорно, как и то, что не Иван пришел к поручику, а поручик к нему. Не помешает в отряде и казачий сотник, и ему найдется соответствующая должность.

Макаров не ответил на поставленный в лоб вопрос. Он оставил ответ за собой — надо еще ко всему приглядеться, все взвесить. Он решил закончить свою мысль:

— Сима — редчайшая находка. Но с нею, милостивый государь, нужно установить и постоянно держать связь. Иначе какая от нее польза!

После обеда Макаров собрался поспать, снял с себя толстовку, или, скорее, то, что осталось от нее. Настя взяла у него из рук это тряпье и пообещала заштопать и постирать. Макаров с благодарностью принял ее услугу, но прежде самодельным ножом располосовал заношенный воротник толстовки — на пол с долгим звоном упала золотая монета, десятирублевик царской чеканки.

— Это — последнее мое достояние. Я обещал его Мурташке, если он приведет нас к тебе, — с некоторым пафосом сказал поручик.

— Не надо. — Иван решительно отстранил протянутую Макаровым руку. — Сытого не кормят.

— Это почему же?

— Потому как у Мурташки есть золото и без вашего.

— Вы думаете? — поручик неожиданно перешел на «вы». Видно, золото пробудило в нем больную память о прежней жизни, раздольной, с надушенными, прекрасными женщинами, с быстрыми рысаками и первоклассными ресторанами. О жизни, которая давно уж из яви ушла в горячечные сны и, скорее всего, ушла безвозвратно.

— А если нет у него золота, то и ваши крохи не сделают богатым.

— Это правда.

— Мы рассчитаемся с Мурташкой, — великодушно пообещал атаман.

— Пожалуйста, милостивый государь. А что за народ хакасы?

— Народ и народ.

— Они что? Одна из многочисленных монгольских ветвей?

Макаров умолк. Он понял, что хочет невозможного: больших сведений от невежественного Соловьева о местных жителях он не получит. И тогда поручик, прихватив с собою шинель, пошел спать подальше от домика, к Азырхае.

В тот же день Соловьев столкнулся с казачьим сотником. Тот, босой, в грязной нижней рубашке, брился у костра. Когда Иван подошел к нему, сотник, побривший уже правую часть лица, обстоятельно правил бритву на своем офицерском ремне. Увлеченный этим занятием, он не сразу заметил подсевшего к костру Ивана, а когда заметил, покачал седеющей головой и сказал:

— Дурная привычка. Древние люди не брились.

Спокойный, чуть хрипловатый голос сотника показался Ивану до странного знакомым, где-то Иван уже слышал его, потому и спросил:

— Откуда родом?

— Оренбургский. А что?

— Да так. Интересно бы знать, — уклончиво ответил Иван.

— Теперь вот совсем никакой. И даже не ваш. Отца убили красные, семью потерял в этой чертовой суматохе. Один теперь… если не считать вот этой штуки, — сотник порылся в кармане рваного галифе и вывернул на траву прокуренную трубку с узким бронзовым кольцом на костяном мундштуке, кольцо было в одном месте помечено маленьким, еле заметным крестом.

Иван выхватил у сотника трубку и принялся вертеть ее в руках. Она была совсем обыкновенной и в то же время в одно мгновение все перевернула в Иване, взволновав его необычайно.

— Не твоя трубка! — воскликнул Иван, угрожающе вскакивая на ноги.

Сотник горько усмехнулся:

— Моя она, Ваня. Ты подарил. Под Яссами. А?

Иван осовело залупал глазами. Он был ошеломлен, не зная, верить собственным ушам или нет, затем ухватил руками бритое лишь наполовину лицо сотника, ахнул, сразу узнав, и принялся порывисто прижимать к себе и целовать его. Сотник не сопротивлялся, он лишь покровительственно посмеивался, приговаривая:

— Ну и Ваня! Ох, Ваня!..

В лихорадочных глазах сотника большими светлыми горошинами стояли слезы.

— Да вы ж кончились, ваше благородие!

— Живой. Разве не видишь?

— Вижу, Павел Яковлевич! Ваше благородие!..

— Какое уж благородие, — печально вздохнул сотник.

Это были последние слова, которые сотник Нелюбов произнес в тот день. Расспрашивать его о чем-то было ни к чему. Он сказал все, что мог о себе сказать. Он всегда был угрюм и малоразговорчив. И на другой день, когда они, ища уединения, пошли к Азырхае, Нелюбов лишь слушал Соловьева, только изредка сдержанно восклицая:

— Говори, говори, Ваня!

Соловьев поведал ему о том, как нелегко жил все эти годы. Не умолчал и о службе у Колчака, и о побеге из тюрьмы. Плохо было, да и теперь не лучше, вертится, словно белка в колесе. Уж до того противно, что мочи нет.

— Говори, говори, Ваня!

— Что говорить! В блинах не катаюсь. Неважное у меня дело, Павел Яковлевич!..

3

С приходом макаровской группы тревожное состояние, в котором находился Соловьев, не прошло. По-прежнему атаман плохо спал, сны его были кошмарными и часто повторялись, он видел то, чего совсем не хотелось бы видеть. Все сны почему-то начинались в одном месте — во дворе у Пословиных. Татьяны, как всегда, не оказывалось дома, она спешно уезжала куда-то, и он гнался за нею, и по нему стреляли, и пули, колючие и нестерпимо горячие, терзали грудь.

Пробуждение не приносило желаемого покоя. Иван чувствовал, что с ним должно вот-вот произойти что-то значительное и, пожалуй, необыкновенное. Он ждал его и в то же время боялся, как огня. Порой ему казалось, что он не выдержит такого адского напряжения и медведем заревет от мучительной досады и отчаяния, от тоски и одиночества. Но он понимал, что от звериного крика ему не станет легче, потому и молчал, угрюмо обдумывая нынешнее свое положение.

Он недоумевал, откуда Мурташке стало известно место базирования отряда. Если Мурташка прежде появлялся где-то поблизости, то непременно увидели бы тайные караулы, расставленные Иваном вокруг лагеря. И если об этом знает один человек, то почему не могут знать многие? И не время ли уходить отсюда, как говорят, сматывать удочки?

Иван не отпускал Мурташку домой. Нелюбов рвался в Монголию и хотел иметь надежного проводника. Мурташка подходил ему по всем статьям: дорогу знает, известен всем охотникам этого края.

Но хакас отговаривался нездоровьем. Маленький, тщедушный, с восковым лицом, густо иссеченным морщинами, он и производил впечатление серьезно больного. Он советовал сотнику поспрашивать проводника в улусах, близких к монгольской границе, а по здешней степи можно пройти и так, держа направление по солнцу.

Нелюбов нажимал на Ивана, чтобы тот, по старой дружбе, все-таки уломал Мурташку Для очередного объяснения собрались втроем в штабной комнате. Когда-то это была одна из спален Иваницкого, теперь сюда занесли небольшой ломберный столик, поставили вдоль стен две грубо сбитые скамьи.

Мурташка покачивал сивой головой и посмеивался, как бес, тихо, чуть слышно, своим дремучим мыслям. Его нисколько не удручало положение пленника, в котором он находился. Не все ли равно, где жить, размышлял он, дома еще нужно каждодневно заботиться о еде, а тут досыта накормят и напоят чаем. К тому же летом он любил ночевать на свежем воздухе, особенно в тайге, рядом с горьковатым дымком костра.

Хитрит охотник, натуральным дурачком прикидывается. Сурово заходили и насупились рыжеватые брови Соловьева:

— Хватит!

— На гору поеду за маралом, — вдруг серьезно сказал Мурташка.

Не обратив внимания на оброненные им слова, Иван спросил:

— Как нашел нас?

— Следом бежал, тайгу нюхал. Куда ворона летит, туда и глядит.

У Ивана отлегло от сердца. Слышал он, что охотник по невидимым для других приметам способен узнать все, что было в тайге не только сегодня, но и неделю назад. Сам Иван был знаком с таким же следопытом на Теплой речке, тот, как собака, верхним чутьем определял по запаху, кто прошел тайгою: человек или зверь.

— Помоги, — попросил Нелюбов.

— Ой, и прилип, парень! — с досадой сказал охотник. — Совсем.

Нелюбов не обиделся. Ему было сейчас не до амбиции, он готов был просить, унижаться, если хотите, даже перед более ничтожным существом, чем этот инородец, чтобы только скорее покинуть эту страшную страну, которая упала и рассыпалась в прах, как старое трухлявое дерево. Россия, которую можно и нужно было любить, отстраивать и грудью защищать от врага, давно кончилась, она отошла в полное небытие, а возникшее на ее месте чужое государство было для него совершенно незнакомым и противоестественным. Жить в этом государстве у сотника не было сил. В любую вонючую клоаку, в преисподнюю, куда угодно, только подальше от хваленого большевистского рая.

— Помоги. Я знаю, ты добрый егерь, — стараясь улыбнуться и елозя руками по столу, говорил Нелюбов, в глазах у него при этом была глухая, смертная тоска.

Но Мурташка чего-то недопонимал. Он упрямо отбивался от сотника, как от надоедливого паута:

— Куда идешь? Замерзнешь в Монголии. Там мороз и ветер. Башка у тебя дурной, пожалуйста. Зачем идти туда русскому человеку?

— Ну, это мое дело, — оборвал его Нелюбов.

— Тогда иди сам! — грубо проговорил Мурташка.

Иван воспользовался возникшей перепалкой, чтобы убедить сотника отказаться от несбыточной затеи, было просто жалко его. Иван сказал ему: не лучше ли, не искушая судьбу, подождать здесь, когда все кончится. Нелюбов желчно усмехнулся:

— Что кончится? Грамотешки у тебя мало, Ваня. Пришествия господня уже не будет, его отменили.

— Не стоит надеяться?

— Не стоит, Ваня. Все ложь и обман. Под Россию давно подвели фугас. Отслужили по ней панихиду.

Нелюбов смолк. Он молчал несколько долгих минут, подыскивая веские аргументы, которые окончательно убедили бы Соловьева в его, Нелюбова, правоте. Ему казалось, что это его долг: раскрыть все свои карты и исповедаться перед бывшим своим ординарцем. А сам Соловьев пусть поступает, как ему заблагорассудится, обращать его в свою веру Нелюбов не станет.

— Приехал по ранению в родную станицу. Георгиевский темляк на шашке, на груди два Георгия. За Россию. Так ордена с меня сорвали свои же станичники, портной Абрам приказал. Подумать только — портной Абрам!

— В Монголии сопка большой и малай, — вкрадчиво продолжал свое Мурташка. — Как поднимешься на большой сопка?

Нелюбов внимательно посмотрел на охотника, словно не понимая, зачем охотник здесь:

— Да, да, да, ты совершенно прав. Не поднимусь.

Сотник сознавал, что вряд ли когда-нибудь вернется в Россию. Он был всего-навсего перекати-поле, есть такое бездомное растение, легкий шар которого носится по всему свету. Сейчас Нелюбова неотвратимо гнало в Монголию и не за что было ему зацепиться у последних рубежей породившей его земли. Да и цепляться он не хотел — ему было сейчас все равно.

Конечно, может случиться, что переменится ветер и что Нелюбова когда-нибудь опять принесет в Россию, но что в том толку, когда все потеряно и прежде всего потерян он сам? В дикой Монголии будет хоть не так уж обидно: все-таки чужая страна, чужой народ, чужая жизнь. Впрочем, Нелюбова, как личности, уже нет, есть просто животное, спасающееся безоглядным бегством, так велит ему безрассудный инстинкт, — и даже не животное, а гадкое насекомое, паук, которого можно запросто прихлопнуть.

Одного никак не мог понять Нелюбов: зачем он неистово мечется, зачем трусливо бежит куда-то? Ведь есть же у него верный наган, а нужен-то всего один патрон, один-единственный. Какая-то секунда — и все кончено, сразу же наступит облегчение, полное освобождение отныне и на все времена. Нет, дело тут вовсе не в трусости, а в том, что христианин он, русский, и душа его другой жаждет смерти — смерти мученической, жертвенной, и Нелюбов не может отказать себе в этом. Но разве сам он и его мятущаяся, истерзанная душа — не одно и то же? Разве он не властен над нею? Это был какой-то заколдованный круг, из которого вырваться ему было уже не под силу.

— Не быть мне ни на какой сопке, — пустым голосом произнес сотник. — Я не обольщаюсь надеждой.

Иван с раздражением подумал, что Нелюбову действительно лучше поскорее убраться отсюда. Сломался он, мало пользы от него для отряда, да и самому Ивану легче утвердить себя боевым командиром без Нелюбова, который непременно полезет в непрошеные наставники.

— Веди его, Муртах, — со сложным чувством жалости к Нелюбову, духовного превосходства над ним и боязни за свою самостоятельность сказал Соловьев.

Нелюбов быстрыми, нервными движениями достал из кармана галифе трубку, набил ее пересохшим табаком, почиркал кресалом, пока не затлел робкий огонек. Наконец Нелюбов сделал жадную затяжку и непрерывно запыхтел крепким, хватающим за горло дымом.

— Я не забуду твоей доброты, Ваня, — сотник зацокал по зубам костяным мундштуком трубки.

— Получишь коня, — великодушно пообещал Иван Мурташке.

— Тут воруешь, там даришь…

Если бы кто и захотел когда-нибудь уколоть Ивана побольнее, в самое сердце, он не сумел бы сделать этого так, как само собой получилось у простодушного егеря. Иван нервно заерзал на стуле, тяжело задышал, силясь достойно ответить неучтивому Мурташке, но нужные мысли чаще всего приходят с большим опозданием. И все-таки он нашелся:

— Ныне все общее.

Старый охотник умел шутить и понимал шутки, к этому еще в давние времена приучил его Иваницкий. Показывая на дверь заскорузлым кривым пальцем, спокойно, как о самом незначительном, сказал:

— Отдай Настю.

— Бери, — в тон ему ответил Иван.

Мурташка протестующе зафыркал:

— Помру с Настей, пожалуйста! Как справлюсь?

Не разделяя веселого настроения собеседников, Нелюбов досадливо выбил о голенище сапога трубку и произнес упавшим голосом:

— Ну вот.

— В Монголии нет русских девок, — улыбчиво морщась, заметил Мурташка.

Иван принялся грызть ногти. Это была дурная привычка, с которой он никак не мог справиться. Собственно, он не замечал ее, вернее, замечал лишь тогда, когда догрызался до сукровицы.

— Возьмешь помощника, Муртах.

Нелюбов раздумчиво отошел в угол комнаты, откинул голову, словно подставляя ее под прицел, чтобы умереть сразу, наверняка:

— Не поведет.

Мурташка болезненно искривил лицо, при этом закисшие глаза его сузились до еле различимых щелочек, а пуговка носа спряталась в желтых кругах щек. В далеко не быстром уме егеря шла усиленная работа мысли. Иван и сотник не торопили его с ответом.

— Соболей не жалко, пожалуйста, — со вздохом сказал Мурташка. — Целый мешок привезу. А в Монголию не пойду.

Что ж, соболя могли пригодиться Ивану, как-никак это богатство в любом месте и в любое время. Их, например, можно выгодно поменять на сыромять для уздечек, на шевро или юфть для сапог и, наконец, подарить на воротник и на шапку долготерпеливой Насте. Но одними соболями теперь Мурташке не отделаться. Раз уж решил раскошелиться, то Иван напомнит егерю и о другом — о фартовом золотишке Иваницкого. Но могло того статься, чтобы промышленник вывез отсюда все, что на черный день держал при себе. Часть золота, конечно, спрятана где-то поблизости, и Мурташка то место знает.

— Говори как на духу, — сказал он охотнику.

Мурташка по-бесовски тихонько засмеялся, словно кто-то пощекотал его.

— В земле много золота есть, аха!

Он хитрил. Собственными ушами Соловьев слышал, будто бы перед своим последним, вынужденным отъездом повел Константин Иванович верного егеря в тайгу. И на какой-то лужайке, вдали от дорог и троп, ни за что ни про что отлупил невиновного Мурташку, в синяки избил, хотя раньше и пальцем не трогал. Очумел Мурташка от такого хозяйского обращения — стоит ни жив ни мертв. А Иваницкий нижайше просит извинить его: я, говорит, хочу, чтоб ты на всю свою жизнь запомнил эту, горькую для тебя, лужайку. Когда мне, мол, позарез понадобится, ты прямиком приведешь сюда.

Ясно, там богатейший клад закопан. Многие пуды золота. А коли уж Иваницкий в Чебаки никогда не вернется и охотничий домик в тайге перешел в полное распоряжение Соловьева, то и должен егерь сказать, где же та заветная лужайка. Приспела крайняя нужда взять спрятанное золотишко и обратить его на пользу обиженным людям.

— Нет золотишка, парень.

— Найдем! Но берегись тогда! — Иван сердито скрипнул зубами и сжал кулаки.

Так ничего путного и не добился атаман. А немного погодя в штаб, где в ту пору Соловьев разбирал и чистил карабин, подаренный ему Макаровым, вошел хмурый Муклай, а минутой позже — Казан. Они потоптались у порога, не решаясь что-то сказать, пока хакасов не поощрил на то сам Соловьев:

— Говорите, други. Ну, говорите же!

Иван подумал сперва, что в отряде произошла какая-то неувязка и инородцы явились к нему жаловаться на кого-то. Каждый день жалоб в отряде набиралось с избытком. Люди трудно сходились характерами — как лесные пожары, вспыхивали недоразумения и стычки. Главным судьей в спорах был атаман, к нему и стремились все.

— Кто же кого обидел?

Этих двух Иван готов был защитить от любой несправедливости, от всякого наскока. Они пришли к нему в отряд раньше других, а это для Соловьева и теперь значило немало. Они не роптали в голодные, морозные зимы и не страшились дальних переходов по горам и тайге.

— Тебя обидели? — спросил атаман у Муклая.

— Ты обидел, Иван Николаевич, — переступив с ноги на ногу, откровенно сказал Муклай.

— Чем же энто? — заинтересовался Соловьев. — И тебя тоже? — Он пальцем ткнул в Казана.

— И меня.

Иван отложил карабин.

— Не уважаешь старика? — спросил Муклай.

— Хворает дедка, — решительно произнес Казан, вытащив изо рта самокрутку толщиною в палец.

Речь шла о Мурташке. И Соловьев поспешил заверить инородцев, что вовсе не держит здесь чебаковского охотника. Но ведь Мурташка пришел сюда не с Соловьевым, а с этими русскими, и какие у них отношения между собой, Иван не знает. Он разберется в этом деле и постарается поскорее отправить Мурташку домой, если, конечно, старик сам того хочет.

«Он и вправду не дойдет до Монголии, — подумал Соловьев. — А о золоте потолкую с ним потом».

— Если русские будут обижать старика, то русским, ой бой, придется плохо, — сказал на прощанье Казан.

Хакасы понуро удалились, а Иван еще долго думал, как ему сейчас поступить. Затея с проводником для Нелюбова, разумеется, лопнула. Хочет сотник — пусть остается в отряде, его никто не гонит, а не хочет — пусть на собственный страх и риск добирается до желанных монгольских степей. Теперь Иван ему уже не нянька. Воевали когда-то вместе, ну так что ж, мало ли кто с кем воевал. Теперь же наступили такие времена, что больше надо беспокоиться о своей собственной голове.

За скромным ужином Соловьев, не отрывая от стола холодных глаз, сказал сотнику:

— Как помогу тебе, Павел Яковлевич? Нет у меня нужного проводника.

Нелюбов не спеша дохлебал остатки жидкого супа в ржавом котелке — известие это его не удивило, иного он и не ожидал, — и проговорил с полным равнодушием:

— Не стоит хлопот.

Соловьев все же послал с ним Миргена. Мирген проводит Нелюбова до горных троп, ведущих к монгольской границе. А уж сотник пусть разведает сам, как ехать далее.

Прощались на опушке тайги на проселке, скрытом непролазным черемушником. Иван понимал, что видит Нелюбова в последний раз, теперь уже наверняка в последний. Он дружески обнял своего бывшего командира:

— Езжай, Павел Яковлевич.

Вытащив прокуренную трубку изо рта, сотник, как бы извиняясь, сказал:

— Непохожие мы, Ваня.

— Разные, — торопливо согласился Соловьев. Его снова охватила мучительная жалость. — Чо? Может, передумаешь?

Нелюбов вместо ответа концом повода резко хлестанул своего выхудавшего в переходах коня. Конь, диковато вытаращив глаза, размашистыми прыжками понес всадника под уклон.

— У, Келески! — выпрямился в седле и кинулся вслед Мирген.

Далеко на горизонте громоздились горы. За ними лежала Монголия, таинственная степная страна.

4

Возвращались сновавшие повсюду, как слепни, отрядные разведчики, посланные Соловьевым. Атаман оживлялся, тут же приводил их к себе в штаб и расспрашивал.

Особенно его занимали последние распоряжения новой власти. Он хотел, чтоб власть покрепче надавила на сонное мужичье, а мужичье взвыло бы и сразу вспомнило: есть, мол, у нас один радетель наш и верный защитник Иван Соловьев. Не пора ли, мол, воздать ему должное за долгие два года блужданий по тайге, не пойти ли к нему в повстанческий отряд.

К сожалению, последнее время разведчики не радовали атамана. В селах в общем-то все было спокойно, мужики говорили на собраниях о натуральном налоге, заменившем продразверстку, всячески одобряли его, потому как он не ущемлял интересы средних по достатку хозяев, а таких было большинство. Не роптали и увертливые кулаки, потому что видели в налоге относительно справедливое начало.

Сообщали разведчики и о событиях более мелких, например, о посадке овощей в бедняцких огородах. Сельские власти правдами и неправдами пашут и боронят землю безлошадным мужикам за счет общества. И работы-то с гулькин нос, а бедняки, глядишь, клюют на доброту и тут же переходят в активисты.

— Мотай себе на ус, Иван Николаевич, — говорил Макаров, — учись завоевывать симпатии трудового народа.

И еще разведчики принесли неутешительную весть, что взвод красноармейцев по-прежнему в Чебаках, чего-то упорно выжидает. Днем и ночью охраняются все подъезды к селу, до самой тайги доходят конные дозоры, у прохожих и проезжих проверяются документы.

— Плохо, батенька мой! Плохо! — Макаров, прищурясь одним глазом, пристально разглядывал самодельную карту-двухверстку, расстеленную во всю ширину стола. Эту карту он скопировал с дореволюционной генштабовской в Новониколаевском земотделе и никому до сих пор не показывал, так как дорожил ею — именно по ней он собирался ориентироваться, если в Монголию пришлось бы идти без проводника. Но встретившись с Соловьевым и увидев в его отряде реальную силу, способную оградить его, Макарова, от большевистских преследований, поручик решил ждать падения новой власти здесь, в горной Сибири. Это было и безопаснее, чем наступать с белыми частями из незнакомой Монголии, и, в общем-то, не менее почетно.

В щеку поручика назойливо тыкалась большая зеленая муха, но он словно бы и не замечал ее. Всеми своими мыслями был обращен к карте. Понять тактический замысел противника, упредить его, нанести сокрушительный удар там, где он этого никак не ожидает, — вот что сейчас всецело занимало Макарова.

Иван не случайно сделал поручика начальником своего штаба. Макаров подходил на эту должность по всем статьям: грамотный, умеет работать с картой, может при необходимости правильно составить любую бумагу. Не скинешь со счета и его военный опыт — командовал пехотным батальоном в мировую, присутствовал на тайных совещаниях, где детально разрабатывались замысловатые планы военных операций значительными силами. Для Соловьева он был находкою, сущим кладом.

Атаман искал подходящий случай поставить поручика в известность о своем решении. Как отнесется к нему Макаров? Не взбунтуется ли в нем благородная дворянская кровь? Ведь идти ему нужно было в прямое подчинение к казаку, пусть не рядовому, а старшему уряднику, который и в этот невысокий чин случайно пришел из ординарцев.

Как-то разговорились они о дальнейшей судьбе Нелюбова. Ушел человек в неблизкое и неведомое. Может, в той же Монголии давным-давно распущены и разбежались по другим степям и горам русские белые отряды. Тамошнее правительство им никакая не защита, оно не захочет всерьез ссориться с Россией.

— И я ведь хотел в Монголию, — с иронией напомнил Макаров.

— Нельзя.

— Это почему? — пытливо спросил поручик.

Соловьев подумал, что вот он, момент, когда нужно им объясниться до конца. Приступить ли к постоянной совместной работе или мирно разойтись. Какого-то несогласия со своими планами сегодня атаман не потерпел бы. Он знал себе настоящую цену, знал свои немалые заслуги в создании летучего отряда и вел себя подобающим образом. Здесь не старая армия, чтобы он тянулся в струнку перед заносчивым офицериком.

— Не годится покидать нас, — категорически сказал Соловьев.

Это понравилось Макарову. Он солидно прокашлялся, шрам задергался и явственнее обозначился на виске. Затем Макаров с благодарностью посмотрел на атамана и проговорил:

— Я все обдумал. Если поступки срамят, надо, чтобы результаты их тебя оправдали.

— Верно, — буркнул атаман.

Макаров был все понимающей личностью. Он видел Соловьева, как говорится, насквозь. Видел некоторую его растерянность перед надвигающимися крупными событиями — красные вот-вот должны были перейти в решительное наступление. И потому сказал без обиняков:

— Хотите, чтобы принял должность начальника штаба? Что ж, милостивый государь, я согласен.

Это было вечером, а уже на полусвете рябиновой утренней зари они выехали на рекогносцировку подтаежной местности, третьим в их компании был Григорий Носков.

На одной из полян потревожили рябчиков. Часто хлопая сильными крыльями, птицы уходили в просветы между деревьями. Они не отлетали далеко, а отвесно падали в лесную чащу тут же, на виду.

У говорливого таежного ручья, треща валежником, пробежал дикий козел. Он был непуганым — даже не посмотрел на людей, приблизившихся к нему на несколько десятков шагов.

— Природа завидная, батенька мой, — восторженно протянул Макаров.

Иван заулыбался. Да, он любил эту землю, и должен понять поручик, что оставить ее Соловьев не может. Это все равно, что оставить в беде родную мать. А подтайга здесь и в самом деле несказанно хороша!

Наконец выехали в золотую степь. Над нею ослепительно переливалось высокое солнце, травы успели прогреться и источали тончайший, хорошо знакомый с детства запах. Он напоминал Ивану церковные воскурения, что-то было в нем от струйно дымящегося ладана, да и сама степь казалась огромным, распахнутым во всю ширь храмом, в котором хотелось думать о значительном и бессмертном.

Прямо перед ними под глубоким небом оранжево светилась саблевидная излучина реки. На другом берегу ее за шеренгою молодых елей и буграми курганов тянулся инородческий улус. Он казался всеми покинутым: не было видно ни людей, ни скотины. Нигде не курился дымок, хотя хакасы по обычаю встают поздно и именно в это время должны готовить себе пищу. Не слышалось и суматошного собачьего лая, этого первого верного признака инородческого жилья.

Но всадники не удивились запустению и мертвой тишине улуса. Они, в том числе и Макаров, знали, что на пастбищах сейчас идет окот овец, и все от мала до велика там, у народившихся ягнят. Даже самые известные баи, чье богатство было прямо-таки сказочным, не занимались ничем в эту пору, кроме пастьбы молодняка. Они брали в руки хворостинки и на многие дни и недели уходили в степь к ягнятам.

Тем не менее, всадники из-за ворковавшей на перекатах реки долго наблюдали за улусом. И лишь когда окончательно убедились, что подвоха здесь быть не должно, стали высматривать брод. Его обнаружили неподалеку по не успевшим просохнуть следам от телеги на этом берегу реки: кто-то недавно ехал в тайгу.

Молча, зыркая по сторонам, свернули в раскаленную зноем улицу. Было безветренно, и густая пыль, поднятая лошадиными копытами, тут же тяжело садилась на придорожную мураву.

— Гляди-ко! — остановил коня Григорий.

На глинистой завалинке одного из домов голова к голове томились на солнце два старых хакаса, они были в подшитых кожею разбитых валенках и в нагольных полушубках. Услышав конский топот, старики разом приподнялись на локтях, затем спустили с завалинки короткие ноги и, трубочкою раскрыв беззубые рты, стали наблюдать за всадниками.

Долго не раздумывая, Иван направил коня к ним. Старики не шелохнулись при его приближении, нисколько не удивились ему, не обрадовались и не огорчились — видно, всего повидали на своем веку. Иван спросил их, черешком плетки показывая на перекошенную, неплотно прилегавшую к косякам дверь дома:

— Кто есть?

Старики запереглядывались, они не поняли его. Один из них, тот, что повыше и похудее — кожа да кости — нерешительно, словно примериваясь, сказал:

— Вина нету. Арьяна бог миловал.

— Не о том спрашиваю, дед! — нетерпеливо оборвал его Соловьев. — Кто, говорю, есть?

— Вина нету. Обоз большой был, все попил. Где арьян взять?

Айраном, или арьяном, зовут у хакасов по-особому сброженное молоко, утоляющее не только жажду, но, в известной степени, и голод. Иван любил освежиться айраном, когда наездами бывал у инородцев. А бывать прежде в улусах случалось: у отца терялись то овечки, то корова, приходилось носиться по степи, искать.

Старики опять переглянулись, как бы договариваясь, что не отступят от сказанного, затем высокий не спеша поднялся, потирая выступы коленей, и вразвалку пошел в дом. В руках и в карманах его полушубка ничего не было. Он быстро заговорил со своим сверстником, невозмутимо сидевшим все в той же позе, сперва по-хакасски, затем сказал ему на ломаном русском языке:

— Зачем сидим? Кого ждем? — и сердито сплюнул через пеньки искрошенных зубов.

Чтобы попугать стариков, Иван сунул руку в кобуру. Те уловили это короткое движение, не сулящее им ничего хорошего. Но высокий не сдавался — очевидно, у него и в самом деле ничего из спиртного не было.

— Тебе надо арьян, мне надо арьян. Где взять арьян?

Макаров почувствовал, что Иван занервничал и что ему ничего здесь не добиться:

— Оставь. Спроси про обоз.

Высокий опять не понял, но оскорбился, сердито заводил глазами, старался, однако, не задорить конных, которым, конечно же, ничего не стоило пальнуть в него:

— Зачем обоз? Нехорошо говоришь!

Кое-как выяснили, что случилось в улусе. Вчера вечером прошел обоз на Чебаки, везли муку и гречневую крупу. Наверное, для детдома, который недавно открылся в доме Иваницкого, со всей округи стянули сюда малолетних беспризорников. Подводы, как всегда, охранялись красноармейцами, были здесь конные, были и пешие.

— Нас боятся, — заметил Соловьев.

— Спроси, сколько человек, — по-прежнему оставаясь на дороге, подсказал ему Макаров.

Задача оказалась не из легких — старики не умели считать. Иван загибал палец за пальцем, и старики согласно кивали ему головой и тогда, когда он доходил до десяти, и когда перевалил за пятнадцать. Так с ними договориться было нельзя. Тогда Иван попросил стариков очертить то место, которое занимали подводы.

Высокий суковатой остроконечной палкой начертил круг возле своего дома и еще больший круг у соседской избы. Прикинули, сколько запряженных телег и верховых коней могло уместиться на такой площади, и получилось, что не менее десяти. К возницам и конным нужно было прибавить пеших красноармейцев, которые не имели отношения к этим кругам. В общей сложности вышло, что людей было около полувзвода.

Ведя свои примитивные подсчеты, Соловьев не мог понять, что в данном случае нужно Макарову. Ну были здесь какие-то люди, проехали, давно уже в Чебаках. И продукты, пожалуй, успели съесть беспризорники. Так к чему все это? Однако спрашивать Макарова он не стал, посчитав столь тщательную разведку обыкновенной причудой страдавшего подозрительностью их благородия.

За улусом началась в голенастых камышах и потянулась вдоль реки ломаная лента смородиновой поросли, засыпанной песком и заваленной в половодье черными корягами, вывернутыми пнями и мелким сором. Иногда полоса редела, уткнувшись в ржавое болотце или мшистый кочкарник, и всадники ехали здесь по грязи, слышалось частое побулькивание, и крупные брызги летели из-под копыт.

Вскоре речка раздвоилась, через один рукав было переброшено поваленное дерево, оно служило людям мостком, другой рукав был длиннее и шире, он круто отвернул вправо, а влево пошли желтые горы со щетиной травы и мелкого таволожника в уступчатых расщелинах. Осмотревшись, всадники повернули направо, где и без того долина сжималась, а горы Арга Алты падали к реке отвесно. Там и сям попадались треугольники голубоватых осыпей, покрытые пятнами лишайников.

Остановились под выступом скалы. Отсюда были видны крутые крыши улуса Половинка. К этой деревушке и вела разбитая колесами чебаковская дорога. Макаров быстро взглянул на карту и улыбнулся уголком рта:

— Вот она, настоящая красота! Самое лучшее место для засады. Я ведь, Иван Николаевич, не случайно просил тебя посчитать обозников. Не последний же обоз прошел вчера. Пойдут такие обозы и через неделю, и через месяц. Они — к скалам Арга Алты, а мы тут как тут. Продукты были ваши, стали наши. К тому же, батенька мой, добудем кое-какое оружие. Винтовочки и карабины-с.

— Грех оставлять детишек без хлеба, — потупился Григорий.

— Грех, говоришь? А что поделаешь? — жестко сказал Иван, выпрямляясь в седле.

— Перехватим обоз именно здесь, — Макаров показал вниз на теряющуюся в кустах дорогу. — Бой отвагу любит.

Соловьев одобрил план операции. Ему нравилось все, что предельно просто, над чем не нужно ломать голову. Он рассчитывал не столько на военную хитрость, сколько на грубую силу, на численный перевес в бою. Атаман потянулся к Макарову и заглянул в карту:

— Чо ворожить! Подкараулим, лупанем всем отрядом — и точка.

— Вроде бы ни к чему, — вслух размышлял Григорий. — Дети…

— Ты что? — складывая карту, сощурился Макаров.

Григорий несколько помедлил с ответом, затем откровенно сказал, что думает на этот счет. С Дышлаковым можно и повоевать, тут еще неизвестно, кто более прав, он или Соловьев. Но чтобы идти в целом против советской власти, такой затеи Григорий не поддерживает. Одно дело, что раздавят, как комаров, а другое — какой в том смысл? Разве батюшка-царь и Керенский были чем-нибудь лучше?

Григорий еще согласен жить в тайге вольною казачьей дружиной, добывать себе пищу в байских табунах и отарах, благо, что за баев большевики не заступаются. И подождать, когда таких, как Дышлаков, поставят на место.

— Рассчитываешь на доброту большевичков? — резко повернулся в седле Макаров, его лицо стало суровым, шрам задергался и потемнел. Он почувствовал в Григории противника своего плана. Пусть, может быть, и не совсем сознательно, но Григорий пытается морально разоружить Соловьева. Не хочет лишней крови? Так она непременно прольется в зарешеченных подвалах ГПУ, когда чекисты поставят к стенке соловьевскую голодраную вольницу. Нельзя добровольно отдавать себя в их руки, нужно огрызаться огнем и мечом и ждать перемен, а перемены не за горами. Советам не справиться с всероссийским голодом и разрухою. Если бы Макаров не верил в это, он ушел бы в Монголию вместе с Нелюбовым.

— Избави вас бог брать у народа бесплатно хоть что-нибудь, — наставительно говорил поручик. — Нельзя сердить народ. Пусть сердят его красные.

— Но где у нас деньги? Где золото? — нервно спросил Иван. — Ни хрена нету.

— Есть все. Где? У полномочных представителей власти.

— А ведь и то верно, — сказал атаман.

— Так тебе и раскошелятся. Нате, мол, — мрачно заметил Григорий. — Ничего не выйдет у вас. Не таки эти представители.

Макаров снова круто повернулся к Григорию:

— Почему «у вас»? А ты?

— Я сбоку припека. Я более не хочу насильства! Хватит!

— Ладно, — сдержанно сказал Соловьев. — Поживем — увидим.

Вокруг них нудно звенели пауты, Григорий с силой прихлопнул одного на потной шее коня. И вдруг Григория взяла за сердце лютая тоска, ему захотелось домой, поскорее к жене, к станичникам. Да, видно, не простит ему комбат самовольной отлучки в банду, ничем ее не оправдаешь и не объяснишь. А оставаться в банде — значит грабить и убивать и в конце концов потонуть в крови.

— Как у власти возьмешь деньги? — возвращаясь к прежнему разговору, спросил Григорий.

— А так, батенька мой. Почему, скажем, не перехватить почту? Почему не пощупать процветающую на паях кооперацию? — повысил голос Макаров.

— Разбой. Опять же кровь, — пробормотал Григорий. Так вон куда поворачивает твоя дорожка, енисейский казак Носков. Отроду ты не брал чужого, совесть тебе того не позволяла, неужто же она позволит теперь?

— Мне все равно, как это называется! — почти на крике сказал Макаров. — А разве не разбой, когда у меня большевики забрали все! Я разом лишился крова, семьи, куска хлеба!

Григорий неприязненно подумал о Макарове, что такой человек страшен, он не остановится на полпути, он потерял слишком много, чтобы примириться с большевиками. Макаров использует любую возможность сполна отомстить своим обидчикам. А он, Григорий, как он очутился в одной компании с офицером? Струсил, что убьют? Может, и так. Но нужно уходить отсюда, уходить поскорее. Ну их!..

Соловьев поддержал поручика:

— Что ж! Мужиков дразнить нельзя, власть — дело другое. Сама виновата, что круто взяла.

В белых глазах Ивана метнулся недобрый огонь. Атаман понимал, что назад ему уже нет пути, что накрепко повязан он одной веревочкой с Макаровым.

— Чтоб не считали нас разбойниками, — понизил голос поручик, — нужна популярная идея. Чего мы, например, добиваемся?

— Полной как есть свободы! — воскликнул Соловьев.

— Кому?

— Простому люду. Которым, значит…

— Правильно, батенька мой. Мы хотим, чтоб мужик жил безо всяких утеснений.

— Не получится! — убежденно сказал Григорий. — Прощения просим!..

— Мы поглядим, — принялся за ногти Соловьев.

Макаров заговорил о формирующемся отряде. Для эскадрона он, конечно, маловат, главное — мало шашек. Но это и не рота, и не батальон.

— Может, назвать конно-горным отрядом? Партизанским отрядом? Нужно свое знамя. Своя печать. А тебе, Иван Николаевич, дадим большие права. Будешь ты у нас командующим фронтом, — с некоторой торжественностью сказал поручик. — И чин нужно определить возможно повыше.

Макаров сейчас как бы читал тайные мысли Соловьева. Давно уже решил для себя Иван, что не годится ему далее ходить в унтерах, не всяк ведь пойдет за унтером. А командующему и уважения больше, и веры больше. В этой-то должности можно заваривать крутую кашу!

Но, планируя военные операции, Соловьев серьезно побаивался за судьбу своих престарелых родителей. Отца и мать могли взять заложниками, тогда положение Соловьева неизмеримо осложнится.

Он послал в Сютик пять человек с приказом скакать без остановок и быть с родителями на стане не позднее, чем через трое суток. Торопиться у Ивана были все основания: налет на чебаковский обоз мог произойти уже завтра.

В отсутствие атамана приехал из разведки Сашка Соловьенок. В подарок Соловьеву он привез старый медный умывальник и выпевшую себя гармошку, и еще пыльный тюк белого в зеленую полосочку ситца — все, что нахватал за дни своей поездки по рудникам.

Настя наложила руку на привезенную мануфактуру. Но Иван распорядился пустить ситец на бинты: будут бои — будут раненые. За гармошку Иван поблагодарил особо и опробовал ее тут же. Ноги у мужиков так и просились в пляс.

Однако эта забава вызвала неудовольствие у Макарова. Он наставнически шепнул атаману:

— Береги честь, Иван Николаевич.

— Такого больше полюбят, — возразил Соловьев. — Честь честью, а дело делом.

— Ты командующий!

— И чо?

Макаров ничего не сказал, лишь щелкнул каблуками и ушел спать. Из его комнаты долго доносилось поскрипывание топчана. Знать, не по душе был поручику своевольный характер Соловьева.

Сашка сообщил атаману, что в районе рудников снуют красноармейские разъезды, они углубляются и в горную тайгу. Видел их Сашка и даже чуть не нарвался на один из них. Скорее всего ждут тот самый отряд, который уже соединился с Соловьевым.

5

Часто загребая короткими кривыми ногами, на поляну выкатился старый Мурташка. Он явился на стан без приглашения и без уговоров, без притеснений и даже без ружья, с которым, как известно, никогда не расставался. Один кожаный мешок принес Мурташка, а в мешке были соболиные и беличьи шкурки, и еще богатая шкура рыси, серебряная, с желтыми подпалинами.

— Тебе, парень, — сказал Соловьеву, не выпуская, однако, мешка из рук.

Иван обрадовался подарку, как мальчишка. С почетом усадил Мурташку за стол, велел налить ему чашку чая из скромных запасов Насти. Но Мурташка откладывал чай на потом, ему не терпелось высказать атаману все, ради чего он пришел. Узкие глаза охотника растерянно бегали по сторонам, лоб собирался в морщинки.

— Плохо, парень, — заговорил он тихим гортанным голосом. — Хочешь, меня стреляй, других стариков стреляй. Молодых не трогай, молодому жить надо, тах-тах.

Соловьев размышлял о мехах — хороша пушнинка, черт возьми! — и до него не сразу дошел смысл Мурташкиных слов. Затем Иван сосредоточился на сбивчивой речи охотника и понемногу начал понимать, что произошло какое-то недоразумение, кто-то кого-то убил.

Мурташка продолжал:

— Ай-ай-ай! Красные уехали, парень!

— Куда уехали?

— Тах-тах. Ты знаешь, куда. О, пожалуйста! Баба плакать будет.

В конце концов выяснилось, что неподалеку от Копьевой, в селе Черемшино, бандиты (именно так и сказал Мурташка) сожгли дом, в котором ночевали милиционеры. Погибло больше двадцати человек, в том числе и ребятишки. В другом конце степи убит пастух, а в табуне взят один лишь жеребенок, которого бандиты тут же сварили и съели — видно, много их было. А вчера чебаковские мужики заехали попоить коней на брошенный чабанский стан, так из колодца вытащили трех убитых, там и похоронили.

В штабную комнату вошел Макаров, полушубок внакидку, на висках частые и крупные зерна испарины — у него начался приступ малярии. Не обратив внимания на Мурташку, он сказал:

— Мало патронов.

Мурташка вскочил, сердито заозирался:

— Зачем стреляешь, пустая кишка? Плохой человек, совсем.

Макаров удивленно посмотрел на него:

— Что с ним? — и, постукивая зубами, плотнее запахнул обвисшие полы полушубка.

— Поди разберись, — ответил Соловьев. — Сызнова убийство.

— Ты убил, парень! — негодующе крикнул Мурташка.

Слухи о гуляющих по степи бандах приносили Соловьеву и разведчики, которых он по-прежнему рассылал повсюду.

Разведчики все чаще называли имена главарей мелких шаек Сильвестра Астанаева, Ильи Шадрина по кличке Матыга и других. Новой власти досаждали они изрядно, но больше занимались грабежами и воровством, убивали только в крайних случаях. И вот по всему краю прокатилась волна убийств, причем во многом бессмысленных. Это нет-нет да и заставляло Ивана подумывать о причастности к расправам братьев Кулаковых. Братья не зимовали с Соловьевым в Белогорье, никто не видел их зимою и дома, в Чебаках, они ездили по гостям, пили и ели, дневали и ночевали где придется, похвалялись своим независимым нравом, посмеивались над нерешительностью Соловьева и звали хакасов убивать русских. Впрочем, для Соловьева они все-таки делали исключение: этот, говорили они, хоть и казак, хоть и не богатырь, а идет тоже за отделение от России всей Южной Сибири. Тут была явная неправда, и Кулаковы это знали: Иван вполне удовлетворился бы Озерной, Думой и междуречьем Июсов, остальное его не касалось.

Атаман ждал вестей от братьев еще с начала весны, со дня своего возвращения в чебаковскую тайгу. Но след их был потерян, никто из соловьевцев не встречал Кулаковых. И вот последние события наводили Соловьева на мысль, что Кулаковы где-то рядом и что они отнюдь не пребывают в бездействии. И в самом деле, это было бы непохоже на них, если бы они жили мирно, со всеми в ладу. Никита мог убить кого угодно, даже без какой-нибудь основательной причины. Зная его вспыльчивость и вероломство, Соловьев сам побаивался старшего Кулакова, был с ним все время начеку, не доверял ему. Если Никита зверски убил ни в чем не повинного немца, то что ему помешает расправиться с русским Соловьевым? Совесть? А была ли она у самодовольного, злобного человека, к тому же бесстрашного, любившего постоянно играть в прятки со смертью? И разве не захотел бы Никита захватить главенство в соловьевском отряде?

— За соболей дадут денег, — говорил Мурташка. — Бери соболей и убирайся. Пожалуйста.

— О чем он? — спросил скорчившийся от озноба Макаров.

— О соболях, — неопределенно улыбнулся Иван. Он не хотел, чтобы поручик вмешивался в их отношения с Мурташкой — подарок-то привез охотник одному Ивану — и сказал строго, стремясь закончить объяснение:

— Значит, договорились.

Но Мурташка был настроен понять истинные намерения Соловьева. Он оглядел заплесневелый потолок и стены домика, пробежал взглядом по давно немытому полу (обленились женщины, распустила их Настя) и заговорил раздраженно:

— Скоро приедет Константин Ивановичи. Что скажу?

— Мертвые с погоста не ходят.

— Зачем так говоришь, парень!

— Далеко Константин Иванович, — грустно усмехнулся Иван. Он хотел объяснить, что ушло безвозвратно время Иваницкого, как, впрочем, и того же Макарова. Никто им никогда ничего не вернет. Если даже Советы не выдержат и рухнут, не быть Иваницкому, как прежде, хозяином на золотых Июсах, скорее хозяином станет он, Иван Соловьев. Но, разумеется, этого Иван не стал говорить охотнику, он лишь похлопал Мурташку по узкой спине и сказал снисходительно, как обычно говорят с маленькими детьми:

— Я уйду, Муртах.

Охотник часто закланялся, предлагая Ивану мешок. Но у Ивана взыграло самолюбие — он не стал брать подарок, он возьмет его потом, когда пушнина крайне понадобится ему.

— Скажи, я велел пропустить тебя с этим, — кивнув на мешок, напутствовал Иван несколько успокоенного охотника.

— В благородство играешь, господин есаул? — резко спросил Макаров, он весь дрожал, глаза его были налиты кровью. Видно, проклятая болезнь не на шутку скрутила его.

Соловьев внимательно посмотрел на Макарова, приняв его слова за явный бред. Однако сердце атамана сжалось от такой оговорки, мелькнула мысль, что, может быть, и дослужится он до этого высокого чина. Но кто ему даст желанный казачий чин? Уж никак не Советы.

— Лег бы, Алексей Кузьмич, — с жалостью произнес Иван.

— Ничего, господин есаул, лихорадка проходит.

Иван снова взглянул на пылающие щеки Макарова:

— Хватит тебе.

— Не нравится? А напрасно, — запекшимися губами зашевелил Макаров.

— Какой я есаул? — возвысил голос атаман.

— Горно-конным отрядом должен командовать офицер примерно в этом звании. Да и мне лестно служить под началом казачьего есаула.

— Не хочу! — отвернулся и, не зная, что еще сказать, пошел к двери Соловьев.

Но его остановил слабый голос начальника штаба:

— Не скромничай без нужды, Иван Николаевич.

— Не хочу, — скорее соглашаясь, чем протестуя, повторил Иван.

Макаров потрогал шрам, ставший черным, и молча ушел отлеживаться. На этот раз он рухнул на топчан и надолго замер. А когда болезнь отпустила его, он снова появился перед Иваном и заговорил о том же.

— Значит, так, господин есаул, — Макаров раздумчиво потер руки. — Вот мы и договорились. Да не сердись, батенька мой. А отряд нужно назвать повстанческим монархическим. После гражданской многие дорого бы заплатили, чтобы вернуть России батюшку императора. Царь — это не только Ленский расстрел и Кровавое воскресенье, не только Гришка Распутин и предатель Сухомлинов, но освященный веками великий порядок — этого забывать нельзя.

— Где возьмешь царя, Алексей Кузьмич? — грустно спросил Иван.

— Царь, батенька мой, найдется. Не наша забота. А способствовать ему мы, рыцари белой идеи, должны непременно. Вот тебе и программа.

Соловьев подумал, что, пожалуй, начальник штаба прав и на этот раз. Ему виднее, он поднаторел во всякой политике. Конечно, если не с большевиками, то с кем же? Так пусть уж отряд будет монархическим. Это понятнее мужикам не нужно долго объяснять. Соловьев за царя, но за царя справедливого, доброго к российскому простому люду. А где взять такого, это не его, Соловьева, забота. Есть люди поумнее, пограмотнее, те пусть и ищут, а не найдут — хрен с ним, с царем, без него проживут соловьевцы.

В общем, при надобности растолковывать все будет Макаров. Что же касается заветного есаульского чина, то тут он опять же прав, так и должно быть. Станут станичники потешаться над новоявленным есаулом Соловьевым? Пусть потешатся немного, потом и к этому привыкнут. Ну, а если повысить в чине других, скажем, того же Макарова? Может ведь это сделать атаман своею командирскою волей? Может, может, он все может!

— Будешь полковником, Алексей Кузьмич, — как о давно решенном, твердо сказал Соловьев.

Макаров ждал повышения, рассчитывая на врожденное благородство Ивана. Не мог же Соловьев не ответить на широкий жест, сделанный Макаровым. И вот он ответил, и ответ пришелся по сердцу начальнику штаба. Это хорошо, что не стал атаман мелочиться, а сразу возвел в полковники.

Но ради приличия Макаров не очень уверенно проговорил:

— Не много ли? — и тут же, боясь, как бы Соловьев не передумал, добавил: — Нет, нет, все правильно. Это не мне нужно, а авторитету отряда в целом.

Про себя же Макаров отметил незаурядную природную сметку атамана. Если начальник штаба полковник, то командир должен быть генералом. Ну и пусть со временем выйдет в генералы.

Затем как-то само собой получилось, что они произвели в офицеры командиров взводов и атаманского адъютанта. Для пущей же солидности решили сделать трехцветное российское знамя с двуглавым орлом и печать со словами: «За царя и веру».

6

Иван ездил верхом смотреть зыбкие низины по другую сторону Азырхаи, куда надеялся перебазировать отряд. Нужно было уходить гривами подальше от жилых мест, только там соловьевцы смогут чувствовать себя в относительной безопасности. За Азырхаей на одной из седловин он даже присмотрел глубокий провал, где можно разместить штаб и офицеров отряда.

На стан Соловьев возвращался усталым. Думал о предстоящих операциях, как бы провести их быстро и с меньшими потерями и взять оружие. Думал он и о мести Дышлакову: только бы встретиться с партизаном на узкой дорожке. Говорят, ездит Дышлаков по всей степи, поднимает села против Соловьева.

Иван уже миновал окликнувший его караул, из-за лиственничных стволов были видны балаганы и покрытые зеленым мхом ребра охотничьего домика, когда до Иванова слуха донеслись гулкие выкрики, заливистый смех и повизгивание. Иван невольно поторопил коня, потому что это были непривычные для лагеря звуки — люди здесь жили больше молча, замыкаясь в себе. Значит, произошло такое, что враз изменило общее настроение.

Вскоре Иван уловил в общем шуме знакомый голос Миргена Тайдонова:

— У, Келески!

И усомнился: не показалось ли это ему. Мирген должен быть сейчас за сотню верст отсюда. Он не мог ослушаться командирского приказа и бросить Нелюбова, не доведя того до пограничных троп. А может, Нелюбов решил вернуться? Что ж, это даже лучше, теперь положение их поменялось: есаул на ступеньку выше сотника.

— У, Келески!

На поляне, прижимая волглую траву, на взмыленных конях гарцевали человек десять инородцев. Привставал в седле, чему-то радуясь, и кланялся Мирген, глаза у него были мутные, пьяные. Появления атамана он не заметил, поэтому ничто его здесь не стесняло, он тянул на себя поводья, дергая коня то в одну, то в другую сторону.

Бок о бок с Миргеном красовались на своих поджарых гнедых скакунах возбужденные Кулаковы, одетые, как и прежде, в суконные пиджаки, из-под которых выглядывали красные подолы шелковых рубах. На ремнях, перекинутых через плечо, висели у них шашки с жарким блеском эфесов и деревянные коробки маузеров. На груди у Никиты лежал немецкий бинокль.

— Здравствуй, Иван Николаевич! — расплылся Никита в улыбке.

Иван приостановился и ответил коротким кивком. Он разглядывал прибывших с Кулаковым конников, радуясь заметной прибавке в отряде. Парни выглядели свежо, держались независимо, даже дерзко, что, однако, не смущало Соловьева: побудут под его началом — оботрутся.

— Ну? — спросил он Никиту.

Тот подвернул коня к атаману, пьяно осклабился:

— Ездим мал-мало, стреляем мал-мало, ладно.

— Нельзя действовать в одиночку! — послышался недовольный голос Макарова.

Только сейчас Соловьев заметил своего начальника штаба. Тот стоял под ближней к домику старой лиственницей, спиной к стволу, и наблюдал за конной группой. Никита тоже повернул к нему вскинутую голову:

— Кто это? Почему у него страшные глаза?

— Полковник Макаров, — представил Соловьев, которому всегда не нравилась подчеркнутая развязность старшего Кулакова.

— Неужели полковник? — лукаво хохотнул Никита.

— Полковник, — повторил Иван.

— Ну тогда даже интересно посмотреть. Гляди-ка, Аркадий, это живой полковник. Успевай глядеть, пока живой, а то ляжет книзу брюхом.

Макарову стоило немалых усилий держать себя в узде, не любил он такого обращения с собой, тем более со стороны какого-то плюгавого инородца.

— Ну раз ты и есть полковник, угощай аракой, — все еще вздрагивал от смеха Никита, искоса поглядывая на атамана. — Испугал, моя пташечка.

Макаров не выдержал. Всем своим видом он показал, что возмущен поведением Кулакова. Если тот пьян, пусть уйдет немедленно и проспится, а потом уже разговаривает с порядочными людьми. Макаров решительно подступил к атаману:

— Объясните им, господин есаул, что с командирами не изъясняются подобным тоном.

Соловьев посмотрел на Никиту выпученными глазами, неодобрительно крикнул:

— Мучаетесь дуростью!

Братья не дрогнули при этом. Никита надулся, как бычий пузырь, и брезгливо процедил сквозь частые зубы:

— Плохо встречаешь, Иван Николаевич. Грязью пачкаешь. Мы ведь сами по себе, и ты нам совсем не начальник.

Макаров, сердито сопя, подошел к Соловьеву и взялся рукой за переднюю луку седла:

— Пусть уезжают. Азия, милостивый государь.

Иван не хотел ссоры. Такими бойцами, как Кулаковы, бросаться нельзя. Наоборот, надо найти ключ к их задиристому характеру и накрепко привязать братьев к монархическому отряду. Почему бы, — скажем, не произвести их в офицеры? Уж кто-то, а Никита должен клюнуть на этот крючок.

— Отдышитесь с дороги, — оглядывая поляну, ровным голосом сказал Кулаковым Иван.

Только тут на глаза ему попал Мирген Тайдонов. Он успел спешиться и спрятаться за круп коня. Но, заинтересованный стычкой, вдруг высунулся и виновато задвигал бровями.

Соловьев живо окликнул его. Мирген сделал вид, что ничего не слышал и попятился за угол дома. Но на него стали показывать пальцами, и он, вытирая ладонью пот, высунулся опять и нетвердой походкой направился прямиком к атаману.

— Как съездил, Мирген?

— Съездил, оказывается.

— Пошто рано вернулся? — Соловьев вытянул шею, прислушиваясь к нему.

— Проводил. Что поделаешь, — невразумительно ответил Мирген. — Я уйду, оказывается…

Иван настороженно замер. Что-то в этой поездке было не так. Мирген за оказанную услугу мог запросить у Нелюбова плату, а Нелюбов послал его к чертовой матери, вот так и разъехались. Однако это всего лишь предположение, а Соловьев должен знать точно, он не верит сказанному Миргеном.

— Ну и чо? — требовательно крикнул Иван.

Мирген подавленно молчал. Вместо него ответил Никита:

— Уехал офицер. Как по маслу. Далеко уехал — и ладно. Мы тоже провожали. Веселый парень…

Никита лгал. Нелюбов всегда был угрюмым, тем более не мог веселиться сейчас. Так что же все-таки произошло?

Соловьев поджал губы. Он не стал больше допытываться ни о чем, решил подождать, когда Мирген окончательно протрезвится. Но правда о судьбе сотника раскрылась через несколько минут, едва прибывшие расседлали и пустили коней пастись на поляну, а сами собрались у костра. Соловьев опять приметил Никиту и подошел к нему, надеясь примирить его с Макаровым. Присев на корточки, Никита неумело раскуривал трубку, захлебываясь желтым дымом и кашляя.

— Откуда она у тебя? — удивленно спросил Иван.

Никита не спеша выбил трубку о палец, в лице появилось свирепое, презрительное выражение:

— Хоть у нас и русские имена, мы хакасы.

Он встал в полный рост, чтобы уйти, и тут же сел — Иван мертвой хваткой взял его за ремень портупеи:

— Где сотник? Ну!

— Наверно, в Монголии.

— Врешь!

— Тогда зачем спрашиваешь, господин есаул? Шито-крыто, в землю зарыто, — Никита зарычал, пытаясь снять с портупеи руку атамана. — Помер — и ладно. Мертвый ничего не скажет.

Иван мог сейчас расстрелять Никиту Кулакова, но ведь Нелюбова уже не вернешь. Сотник был бесстрашным и гордым. Иван во многом хотел бы походить на него. Но что-то в Нелюбове было путаное, он все неимоверно усложнял, вот и теперь не захотел остаться с Соловьевым. Голый и нищий, стремился поскорее попасть в чужую страну. Кто ждал его там? Кому он нужен?

Жалко было Нелюбова. Однажды ведь спас его Иван, а вот второй раз не получилось. Второй раз вроде бы сам послал его на погибель.

Придя в себя после тяжелого похмелья, Мирген придурковато посмеивался, перескакивая с пятого на десятое, рассказывал о том, что случилось в степи. Сперва ехали они благополучно, обедали и ужинали у знакомых Миргена. Овса купили. Песни пели потом. Никто их не останавливал, никто не преследовал. Так бы, пожалуй, понемногу и доехали до таежных троп в Монголию.

Но в одной из балок на рассвете их перехватили Кулаковы. Посидели совсем мирно на колодине в березовой рощице, попили крепкую араку. Никита Кулаков обнимался и даже целовался с Нелюбовым. А когда заморочало и пошел дождь, Нелюбов тронулся дальше, вот тут-то вдогонку ему и грохнули выстрелы. Просчитались Кулаковы: не было у офицера золота, хоть и торопился за границу.

— Обшарили его, оказывается. Говорят, ладно, поедем с нами, Мирген.

— Наповал? — Иван снял фуражку и истово перекрестился.

— Не захотел жить, оказывается.

Иван вспомнил рассказ Мурташки о трупах, найденных в колодце. В тот день он никак не мог видеть братьев, все в нем бушевало, а назавтра чуть свет засобирался на могилу сотника.

— Не будет счастья, коли не проведаю, — сдвинув брови, со вздохом сказал он.

Макаров угрюмо погладил свой шрам:

— Опасно, господин есаул.

Соловьев не послушался. Взяв с собою Миргена и Григория Носкова, который тоже знал Нелюбова с Карпат, Иван в тот же час выехал в степь. Чабанское стойбище, куда они направлялись, было без малого в семидесяти верстах. Только на второй день замысловатой езды по болотистым разложьям и сыпучим оврагам они оказались у холмика едва успевшей просохнуть красной земли. Чебаковцы, побывавшие здесь до них, вытащили трупы из колодца и похоронили под одинокой березой, нацарапав химическим карандашом на белом клочке бересты: «Тут похоронены несчастные жертвы кровавых бандитов».

Обнажив головы, Иван и Григорий молча встали на колени у одинокой могилы и так же молча поднялись и направились к притомленным коням. На душе у Ивана было сиротливо и муторно.

В зарослях можжевельника они вспугнули волка. Мирген приподнялся в седле и заулюлюкал ему вслед. Волк бежал вдоль опушки леса и ни разу не оглянулся, пока, наконец, не скрылся в кустах.

В другое время Иван не упустил бы удобного случая добыть матерого зверя. Но теперь он даже не обратил на волка никакого внимания. Иван был весь поглощен думами о печальном жребии, выпавшем на долю сотника.

Не поднял глаз и Григорий. В логу, где торная дорога в одуванчиках и колокольчиках полукружьем повернула к Белому Июсу, он остановил коня, собираясь что-то сказать Ивану, но не дождался того, и только махнул рукой и поехал в бугристую медовую степь.

— Ты куда? — крикнул ему Иван. Но тут же понял все: Григорий сделал выбор, он решил покинуть атамана, он уезжал в Озерную. Григорий уже никогда не вернется в соловьевский отряд, бесполезно звать и уговаривать казака. И все-таки Иван еще на что-то надеялся.

— Вернись, Гриша! — крикнул вдогонку. — Не греши!

В лицо атаману дохнул слабый ветерок. На какую-то секунду стало больно и завидно, что Григорий вот так просто едет в родные места, где свободно живут люди, где Татьяна. Да, разные судьбы у всех: кому что на роду написано, того уж ни за что не изменишь.

— Христом-богом прошу, Гриша!

Григорий ехал по теплой траве размеренным шагом, чувствуя спиной пристальный взгляд Соловьева. Григорий не отзывался, ему было все равно сейчас: жить или умереть. Только не мог он оставаться более в тайге, а еще не мог стрелять по невиновным, делая жен вдовами, а детей — сиротами. Не хватит ли крови, пролитой за две жестоких войны, зачем проливать ее еще и еще?

— Я выстрелю, Гриша! Потомока пожалеешь!

Неестественно хриплый голос Соловьева дрожал и глохнул в пустынной степи. Не было ему ниоткуда ни должного ответа, ни даже слабого отклика.

Григорий не торопил коня. Стреляй же, если отважился, господин есаул! Не боится тебя станичный батрак и вечный бедолага Гришка Носков, твой бывший закадычный дружок и твой сверстник. Что ж, случилась промашка: растерялся он и струсил, было такое, а вот теперь ничего не боится. Теперь ему наплевать на тебя, понял?

— О-го! Гриша!..

Глохнет безнадежный голос атамана. Не слышит ничего или не хочет слышать уезжающий к себе домой упрямый Григорий. Ну так что же ты медлишь, Ванька Кулик? Коли уж решил стрелять, так стреляй!

Соловьев с присущей ему ловкостью выхватил наган из кобуры, поднял на уровень глаз и прицелился. Он выцелил дружка верно, под левую лопатку. Но тут же подумал, что Григорий должен увидеть свою смерть, и крикнул ему грозно:

— Гри-ша!

Но Григорий не оглянулся и на этот раз, и опять не ускорил размеренного хода своего коня. И тогда спросил Иван у помалкивавшего рядом Миргена, не сводя темного взгляда с медленно удаляющейся к курганам живой мишени:

— Смотри, Мирген! Достанет?

— Так, однако, — просто сказал Мирген. — Помогай бог.

— Должна достать! Должна-а! Должна-а! — с лютой безысходностью провыл Иван. И, чтобы не поддаться до конца дьявольскому искушению, он дико поморщился и разом захлопнул бешеные глаза.

Глава вторая

1

Отношение Горохова к банде Соловьева было двойственным. Он хотел бы ликвидировать ее единым ударом: окружить и уничтожить до последнего бандита, чтобы дать наконец покой жителям этого огромного района. Он упрекал себя за нерешительность в операциях против банды, а нерешительность во многом объяснялась слабой разведкой. Комбат до сих пор не знал точного числа штыков и сабель у Соловьева. Был очерчен примерный, довольно большой участок тайги, где дислоцировалась банда, но где конкретно, в каком месте находился соловьевский лагерь — этого пока не выяснили.

В то же время из головы не выходил совет Георгия Итыгина, хорошо знавшего и сложные местные условия, и классовый состав банды: терпение, брат, терпение. Но как толком объяснить бандитам, что пошли они не туда, что в любом случае их ожидает полный разгром и что спасти им жизнь может лишь добровольная сдача.

Однако события последних месяцев поколебали мирный настрой комбата. В степи участились грабительские налеты и убийства. Всюду говорилось: это бесчинствуют соловьевцы. Но сам Соловьев в разбое не участвует, до сих пор предпочитает по возможности держаться в тени. Больше упоминалось имя Никиты Кулакова, этот никого не щадил, ни от кого не таился. А еще называли выплывшего невесть откуда полковника Макарова, планировавшего и лично осуществлявшего крупные операции с убийствами. Впрочем, убивать могли и не только бандиты — оружия после гражданской осталось сколько угодно, а злоба друг на друга еще не повывелась и даже не думала утихать.

Не сбрасывал Дмитрий со счета и другую банду, ту самую, что, по данным разведки, спустилась с Белогорья позднее соловьевцев чуть ли не на два месяца. Но банда не вышла в степь, где ее ожидал красноармейский заслон, — она мгновенно пропала, растаяла, как дым, не оставив никаких следов. Комбат подумывал даже, что банда повернула назад и откатилась далеко в сторону Кузнецка и даже Горного Алтая. Так ли случилось или не так, это нужно было проверить.

Дмитрия не покидало тяжелое чувство собственной вины в том, что бандиты еще свирепствуют в доверенном ему боевом районе. Пусть у банды Соловьева пока что не было ярко выраженного политического характера и ее истреблением главным образом должна была заниматься милиция, а не регулярные части армии, все же Дмитрию было не по себе. Недооценил он Соловьева, когда тот только что появился в Озерной, а потом свободно ушел в междуречье Июсов, а недооценил потому, что не рассчитывал на возможное участие в банде рудничной бедноты. Было обидно, что кулаки затаились и, как клопы, смирно сидят по селам, стараясь всячески приспособиться к новой власти, в то время как бездомные батраки и чернорабочие рудников в противовес всяким законам оказываются у Соловьева.

Желание проникнуть в банду и повести там живую агитацию проявилось у Дмитрия с новой силой, когда он узнал о возвращении Григория Носкова. Не надеясь, что ему простят добровольное пребывание в банде, Григорий не стал прятаться от людей, а сразу же донес на себя в сельсовет.

Выслушав заявление, Гаврила призадумался, что ему делать с Григорием. Как знакомому станичнику, он сказал ему, что Григорий поступил в общем-то правильно, Ванька Кулик ожесточил всех, скоро в тайгу бросят большие военные силы, и от Ваньки тогда останется пшик. Но как недавнего бандитского командира, Гаврила должен был куда-то препроводить Григория, может, в волость, а то и в уездное ГПУ, к той самой черноглазой дамочке в кожанке. Думал Гаврила насчет этого многое, но, так ничего и не решив, отпустил Григория домой, сам же пошел за советом к комбату.

Дмитрий чуть ли не расцеловал Гаврилу, забегал по комнате, захлопал в ладоши и высказал желание немедленно — чем скорее, тем лучше — повидать Григория. Да понимает ли станичный председатель, чего стоит один только выход бандита из тайги! Это может стать началом неотвратимого крушения всей банды, но сейчас ни в коем разе нельзя обижать Носкова, надо постараться успокоить его — в Григорьевом деле разберутся по совести и учтут его честную явку с повинной.

— Сообщу в волость, — не совсем еще разделяя радость комбата, сказал Гаврила.

— Сообщи! — согласился Дмитрий. — Но не обижай!

— Ну, как плохо будет Григорию?

— Там не пни, а люди с понятием. Ведь получаем мы козырь! А?

— Не подослал ли его Ванька? Вот что!

— Не тот коленкор! — убежденно отрезал Дмитрий. — У Ваньки есть разведчики. Его люди в каждом селе.

Григорий под соломенным навесом у себя во дворе, где было не так жарко, убирал низкорослого карего коня. Он из-под руки сторожко оглянулся, вытер ладони о подол рубахи, намереваясь, очевидно, поздороваться, но тут же взял щетку и снова принялся выписывать ею на боках коня большие и малые круги.

Дмитрий сознавал, что Григорию сейчас стыдно смотреть ему в глаза: первым активистом считался, про партию говорил. И чтобы как-то снять эту сковавшую их неловкость, Дмитрий сказал про добрую погоду, про травы и присел на перевернутый плетеный из тальника короб.

— Значит, дома? Вот и хорошо! — так, как будто ничего не случилось, сказал он.

Григорий, стремясь скрыть растерянность, еще более засуетился вокруг коня. Григорию было горько за себя, что так сплоховал. Более Ванькиного выстрела боялся он вот этой встречи с комбатом.

— Ны. Дурак я, — трудно, на одном выдохе произнес он.

— Точно, — все так же просто сказал Дмитрий. — Но ведь, слава богу, одумался.

— Одумался, да поздновато. Ны, — как бы слушая, что делается у него внутри, проговорил Григорий.

— Ну, что Соловьев?

Григорий стоял, прижав к груди щетку, и молчал. Он не знал, с чего начать, и, отведя взгляд, наконец сказал:

— Поспешай к чебаковскому обозу. Ванька готовит засаду.

— Где?

— Под Половинкой, на свороте.

У комбата не было времени на дальнейшие расспросы. Он поднял батальон по тревоге и форсированным маршем повел в сторону Чебаков. Расстояние до места, указанного Григорием, было значительным — около пятидесяти верст, и если только обоз тронулся со станции Шира утром, то озерновцам уже не успеть. Скорее прибудет к Половинке чебаковский взвод, там всего семь верст, но нужно как-то сообщить о засаде в Чебаки. Ближайший телефон был на станции Шира, куда срочно и послал комбат своего ординарца Костю.

Полпути батальон прошел на рысях. Чтобы не вспугнуть засаду, если она есть, Дмитрий выслал вперед конные разъезды. Теперь можно было сменить рысь на шаг, чтобы дать коням отдохнуть.

Близость боя горячила бойцов, они ехали нервные, молчаливые, готовые в любую минуту очертя голову кинуться в схватку. Тем временем ровная степь понемногу перешла в пологие холмы. Кое-где стали попадаться островки кряжистой лиственницы — в этих местах поневоле приходилось быть осмотрительнее.

В нескольких верстах от хребта Арга Алты на каменистой гриве дозор неожиданно столкнулся с разведчиками чебаковского взвода. Те сообщили, что обоз все-таки попал в засаду, есть убитые и раненые. Соловьевцы быстро отошли в нескольких направлениях, рассыпались, как горох по решету. Их-то и высматривают сейчас и пытаются догнать красноармейцы и чебаковский отряд самообороны.

Дмитрий выругался: случилось худшее. Батальон не поспел к бою, обоз ограблен, взято оружие, в том числе и пулемет, погибли люди. Так ведь было и в Черемшино, когда подмога прискакала уже к остывшему пепелищу. Тем и страшна банда, что она может появиться в любой момент в любом месте этого большого степного и таежного пространства и исчезнуть мгновенно в прибрежных зарослях тальников, черемухи и в непролазной чащобе тайги.

И нисколько не утешало Дмитрия то, что обоз был обстрелян еще до выхода батальона из Озерной. Скажи Григорий о предполагаемой засаде даже тогда, когда он только вернулся в станицу, все равно опоздали бы. Значит, не мог предупредить чебаковцев и Костя. Об этом коротком бое чебаковцы узнали от прискакавшего с пастбища чабана, который услышал стрельбу под горою и решил, что было неладно.

— Банда не ушла далеко, — сказал Дмитрий, прикидывая, куда теперь послать погоню. Он старался не смотреть на разбросанные у телег трупы, его подташнивало от сладковатого запаха человеческой крови, от самого вида насильственной смерти.

Запалив коня, прискакал Костя. Еще со вчерашнего вечера линия Шира — Чебаки не действует. Предприимчивый Соловьев не повторил своей ошибки: перерезал провода связи и забрал с собой телефонные и телеграфные аппараты, прикончив на станции двух телеграфистов.

— Умнеет, гад, — вслух подумал Дмитрий.

Разделившись на три конных группы, батальон начал поиски бандитов в ближайшей тайге, непосредственно прилегающей к Черному Июсу. До темноты рыскали по опасным таежным тропам, по горам и болотам. К вечеру собралась в горах гроза, захлестнула водой лощины, сорвала на речушках мосты. Преодолевая немыслимую грязь, кони выбились из сил, устали вымокшие до нитки красноармейцы.

Соловьев постарался не наследить. Муку увез уже не на телегах, как прежде, а прямо в седлах. Нигде не было брошено ненароком ни клочка бумаги, ни обрывка веревки, ни даже окурка.

— Нету его! Нету! — с нотками истеричности в голосе докладывал командир чебаковского взвода, большеглазый, курносый паренек лет восемнадцати. Его группа увидела вроде бы недавно пробитую копытами тропку. Поехали по ней, тропка повела в сторону тайги, затем повернула назад, покружила по голому распадку, где не было ни деревца, ни кустика и, перевалив невысокий холм, снова направилась к Половинке. То ли бандиты нарочно путали след, то ли кто-то ездил здесь до них. Эта неудача и расстроила командира взвода.

Поздней ночью батальон, кое-как выбравшись в степь, отошел в Чебаки. Красноармейцев с трудом развели на постой по дворам. Люди валились и спали мертвецким сном.

Дмитрий пошел к председателю сельсовета, но лачуга у того была крохотная, вонявшая мышами и плесенью, в зыбке то и дело вскрикивал больной ребенок. Дмитрий, ни слова не говоря, повернулся и отправился на сеновал.

А назавтра он решил хорошенько расспросить местных охотников, встречали ли они кого в тайге за последние две-три недели. Если встречали, то где именно, что это были за люди, много ли их?

Мурташка сидел рядом с Дмитрием на завалинке председательской избы и, по-стариковски горбясь, слушал, что ему говорил комбат. Морщинистое лицо охотника выражало крайнее напряжение, он старался понять и по справедливости оценить все происходящее.

— Соловьев в этом углу. Помоги найти, — вкрадчиво сказал Дмитрий. — У тайги от тебя нет секретов.

— Тах-тах, — согласился Мурташка. — Охотимся, белка бьем. Куда белка, туда и мы.

— Так где он? — спросил Дмитрий.

— Стрелять будешь? А стрелять не надо, тах-тах. Зачем стрелять? — замотал головой Мурташка.

Охотник посчитал, что русский начальник сердит, что не миновать войны, а если начнется война, то будут опять убитые и раненые. И Мурташка счел за благо не откровенничать с комбатом, а только посоветовал:

— Уезжай, пожалуйста.

— Кого встречал? Ну, говори!

— Тайга пустая. Марал ушел, человек ушел, — сокрушенно бормотал Мурташка. — Совсем.

О Соловьеве он не сказал ничего. Твердил лишь одно: в тайге давно не был, никого не видел, даже зверь теперь далеко в горах, наверное, аж за белоголовой вершиной Большой Каным, у удачливых шорцев. Зверю ведь тоже шибко плохо, когда его убивают и ловят. Константин Иванович был добрым: зверей никогда не пугал, стрелял мало, только для забавы себе и друзьям, веселые песни любил. И не жалел никакого угощенья для Мурташки: вином поил, папиросы давал. Скоро он будет тут опять, но ездить с ним в тайгу Мурташка уже не сможет, совсем заболел: видно, пора помирать.

Дмитрий провозился с охотником почти до полудня, но никаких сведений о Соловьеве не получил. Нечего было далее терять время на бесплодную болтовню.

2

Боясь, что вот-вот нагрянет милиция, а дел дома край непочатый, Григорий, не разгибаясь, занимался домашним хозяйством. Нужно было подправить крыльцо, оно прогнило и разъехалось, и когда Дмитрий пришел к Носковым, хозяин тесал бревно.

Дмитрий заметил синюю худобу Григория и лихорадочный блеск его усталых, ввалившихся глаз. Нет, не прошло бесследно добровольное пребывание в банде.

— Пооткровенничать хочу, — признался комбат.

— Садись, — Григорий сдержанно кивнул на березовый чурбан.

— Почему не спрашиваешь, как съездили? — облизывая запекшиеся губы, заговорил комбат.

— Без удачи. Ны.

— Верно, — всей пятерней почесал затылок Дмитрий.

Григорий вдруг размахнулся, с силой воткнул топор в бревно и вплотную подошел к комбату с видимым раздражением. Он не стал ждать, когда комбат заговорит снова, и начал сам, странно подрагивая смуглою кожею щек:

— Держишь, поди, на уме, не пустил ли я в штаны со страху? Как же! Оно ведь и страх был, конечно, но более страха — сомненье. Все думал, зачем в девятнадцатом в партизанах ходил, жизни своей не жалел. А чего выгадал? Свободу? Так в пузе у меня завсегда свободно было, в пригоне — тоже. Как ходил прежде батрачить к Автамону, так и теперь хожу, ны!

— Неправда, Григорий! — резко оборвал его Дмитрий. — Ты сам знаешь, что это неправда! Кто тебя за человека считал, кто за тебя заступался при царе?

— Общество заступалось. И теперь оно не допустит напраслины, ежели чего.

— Теперь сама власть за тебя. Твоя она, Григорий.

— Ны. Пошто ж она супротив Ваньки? Он ить ровно такой, как я?

— Такой да не такой, — сказал Дмитрий.

— А какой же? Рыжий? Беспутный? Так это сыздаля…

— Сам знаешь. Под Половинкою сколько людей он угробил! Сколько семей осиротил!

— Я его отговорить надеялся, да не вышло. Голову он потерял. В есаулы себя произвел, а этого офицеришку поганого — в полковники.

— Макарова? — быстро спросил Дмитрий.

— Кого ж боле.

— Вот правильно рассуждаешь! Только извини, не верю тебе, как верил прежде, — мутно глядя на Григория, признался комбат.

— Эдак оно, пожалуй, и правильно, — вздохнул Григорий, наблюдая за коршуном, кружившим высоко в белесом небе. — Какая же мне теперь вера! Ты что, у тебя целый батальон охраны.

— Нет, ты погоди. Ты скажи по существу вопроса.

— Ничего не скажу, потому как сам не знаю! Не во всем разобрался, комбат. А касательно Ивана, так он стал мстить. Ну, обидел тебя Дышлаков, посчитайтесь один на один…

— А Макаров? — спросил Дмитрий.

— Погоны вернул, орла царского посадил на знамя.

— Компания у тебя, — раздраженно передернул плечами Дмитрий.

— Была да сплыла.

Они снова трудно молчали. Григорий думал, что еще сказать комбату. Вроде бы выплеснул все. Раздосадованный Дмитрий сунул в рот подвернувшуюся под руку травинку. Его не покидала мысль о посылке агитатора в банду. Но кого пошлешь?

— А если я съезжу к Соловьеву? — вдруг спросил Дмитрий.

— Убьют, — сплюнул Григорий.

— А если все-таки нет?

— Ны.

— Ладно. Где была банда?

— А вот погляди, — Григорий присел на корточки и пальцем принялся чертить на песке. — Была, да теперь ее там нету.

Дмитрий достал из походной сумки и развернул перед ним карту:

— И все-таки покажи. Где?

Григорий сощурился и довольно быстро нашел на карте Черный Июс, нашел Чебаки, затем через Половинку провел ногтем прямую линию до Азырхаи. На какое-то время он озадачился — на карте не был обозначен охотничий домик Иваницкого. Но прикинув направления знакомых логов, ведущих к домику, Григорий уверенно показал:

— Тут.

А еще он сказал, что для окружения банды мало батальона, нужен, пожалуй, полк. Да и при такой силе соловьевцы успеют сняться с любого стана и уйти — караулы у них повсюду, а лазутчики во всех селах и улусах. Чтобы накрыть бандитов, нужно использовать их же прием: устроить засады сразу в нескольких местах, конечно, сделать это в канун операции, а потом банду шугануть и загнать в капкан.

Григорий говорил жарко, все более увлекаясь, затем вдруг осекся и сник:

— Да что я тебе говорю! Ты думаешь, Ванька подослал меня со своим планом?

— Да ну тебя! Надоел! — отмахнулся Дмитрий. Он уже решил, что теперь непременно поедет в банду. Если и не уговорит соловьевцев — а в свои ораторские способности он не очень-то верил, — то хотя бы понаблюдает жизнь банды, установит ее сильные и слабые стороны.

— Ох, и рискуешь, комбат! — покусывая губы, предупредил его Григорий. — Ребята у Соловьева серьезные. Жуть.

— Я поеду.

Из задуманной им операции Дмитрий теперь уже не делал секрета. Пусть знают соловьевцы, что он отправляется к ним один, без прикрытия. Едет не для того, чтобы воевать, а по-хорошему договориться о мире. Наверное, Соловьеву уже порядком надоела волчья участь, о рядовых бандитах и говорить нечего.

Ординарец Костя узнал о предполагаемой поездке комбата — попросил взять с собой. Дмитрий отказал наотрез, дал понять, что не имеет права подвергать смертельной опасности Костину жизнь, это — его затея, ему, в случае чего, и страдать. Но Костя не отступился так просто. Явившись с репетиции, он решительно вошел в комнату к комбату и сказал:

— Одному ехать нельзя. Татьяна Автамоновна не советует.

— Разболтал, — оторвавшись от писанины, с легкой укоризной сказал Дмитрий. Но ему было в общем-то приятно, что Татьяна знает о предстоящей его поездке. Как-никак, а едет он в самое логово врага. И, может быть, не вернется.

Утром Дмитрий на скрипучем пароме переправился через реку и, с наслаждением дыша знобким холодком, пахнущим горной водою, пустил дончака по берегу. Конь нетерпеливо просил повод, ему хотелось поскорее на вольный простор степи, но Дмитрий придерживал его — дорога предстояла дальняя.

Проехав с полверсты, комбат свернул на тропку, ведущую в осиновый лог. Тропка размашисто скользнула вниз и вывела к бившему из-под скалы прозрачному ключу. Дмитрий сошел с коня, чтобы отпустить у седла подпругу и дать дончаку напиться. В ту же секунду он услышал нарастающий перестук копыт у себя за спиной и в облачке легкой пыли увидел на пригорке Татьяну. Она была на своем Гнедке, одета так же, как и при первой их встрече. И тот же солнечный нимб сиял вокруг ее головы, а глаза смотрели строго и неподвижно.

— Решила предупредить! — крикнула ему она. — Ты должен вернуться.

— Почему? — спокойно опросил он.

— Так нужно.

Дмитрий не нашелся сразу, что сказать ей. А она продолжала, тяжело дыша:

— Пристрелят тебя. Какая от этого польза?

Дмитрий редко менял принятые решения, и здесь он нисколько не поколебался. Лишь поездка в одиночку могла принести успех. Пусть из банды уйдет хоть один бедняк, и то Дмитрию стоит ехать.

— Хочешь испытать Ивана. Так ему терять нечего. Он будет стрелять и не промахнется, — теребя повод, сказала Татьяна.

Она говорила в общем-то все правильно. Она делала это если не из чувства сострадания к Дмитрию, то из любви к Ивану. Потому в сердце Дмитрия занозой вошла ревность. И он сказал, обличая ее:

— Он был у тебя!

— Ну и что? — с ледяным спокойствием спросила она.

— Я хотел сделать, как лучше!..

— Чтоб предала Ивана?

Дмитрия бесило, что она называла Соловьева по имени, хотя он и понимал, что это идет еще из детства.

— Теперь ему высшая мера, — сказал Дмитрий.

Она подъехала к нему и остановилась в двух шагах. Враждебно посмотрела на Дмитрия, словно он только что больно ударил ее и она должна отомстить во что бы то ни стало.

— За что? За что высшая мера?

— Он знает.

— И, думаешь, пощадит тебя? — грустно усмехнулась она.

— Не думаю, — с обезоруживающей простотой сказал Дмитрий.

До сих пор, казалось, Татьяна надеялась, что Ивана могут простить, если он искренне раскается. И вот она потеряла эту надежду. У него, понимала она, остался единственный выход: бежать, раствориться среди людей. Она должна в этом помочь Ивану и в то же время отвести пулю от Дмитрия. В сущности, Дмитрий ни в чем не виноват, он даже лучше других, потому что хочет прекратить кровопролитие.

— Я поеду с тобой! — она сверкнула ровным рядом зубов.

— Нет, ты не поедешь!

Она вспыхнула вся и готова была разрыдаться с досады, хотя старалась не показать, что ее духовные и физические силы на пределе. В рыжих глазах ее была ярость.

— Я пожалуюсь Симе! Ведь вы же сами спровоцировали его на убийства! — задыхаясь, прокричала она и повернула Гнедка назад.

Забыв, что собирался напоить коня в ключе, Дмитрий вскочил в седло и галопом, не разбирая дороги, понесся в другую сторону. Он старался не вспоминать о только что состоявшемся объяснении. Он думал лишь о том, что Татьяна даже в гневе своем прекрасна и что он любит ее.

3

Рожденные почти в одно и то же время русскими матерями, выросшие одинаково в бедности и в нищете, не нажившие себе никакого хозяйства и даже не видевшие друг друга, как они могли стать заклятыми врагами? Не покушавшиеся на чужое богатство и чужую честь, почему схватились они в том смертном бою, из которого в живых останется лишь один, да и тот останется ли? Не пора ли одуматься и кончить им затянувшийся бой? Много, очень много принесено оправданных и неоправданных жертв во имя счастья людского. А может, оно вовсе и не счастье, потому что замешано на большом горе, на лишениях и утратах, вошедших почти в каждую семью.

Все сложно и даже слишком сложно в этом совершенно неустроенном мире. Не каждому дано разобраться в том, что происходит и что произойдет, а надо бы непременно разобраться, чтобы сделать единственно верный выбор. А ошибки, они чреваты смертями, они густо пахнут горячей кровью, и живет тогда человек, раздавленный тяжестью обид и преступлений, живет так, что лучше б ему не жить.

— Нашел-таки! Нашел, едрит твою в дышло! — Иван выскочил на крыльцо, чтобы встретить комбата. Со стороны можно было подумать, что он обрадовался гостю: скалился и потирал руки, торопливо спускаясь по ступенькам.

— Ждал тебя. Уж и ждал, Горохов! — возбужденно воскликнул он.

Сходя с седла, Дмитрий внимательно разглядывал атамана. Внешне Соловьев не представлял собой ничего особенного. Поджарая, даже жесткая, ладно скроенная фигура, усталое лицо с тенями у щек и вокруг глаз и заостренный нос. Действительно, атаман здорово похож на кулика.

Дмитрий сразу отметил про себя дерзкий взгляд, в котором просвечивали властность и неодолимое, звериное упрямство. Такому не клади в рот пальца — непременно откусит.

— Здравствуй, Соловьев, — стараясь поглубже запрятать подстегивающее его волнение, сказал Дмитрий.

— Здравствуй, Горохов.

Дмитрий почувствовал, что такое обращение к атаману, строгое, официальное, не очень понравилось тому. И тогда Дмитрий, словно извиняясь, проговорил:

— Уж не знаю, как…

— Товарищем зови. Так меня и кличет гулеван один, Каскар. Между прочим, бывший партейный, к нам пришел…

— Здравствуй, товарищ Соловьев, — Дмитрий пристально посмотрел на атамана.

— Ага. Был бы тебе товарищем, — устало вздохнул тот и окликнул проходившего невдалеке Соловьенка: — Адъютант, вздуй самовар!

— Буду называть тебя по имени-отчеству.

— Коли помнишь, давай, — великодушно согласился Соловьев. — Нашел ведь, а! Ну и жох!

— Чего ж! Я знал, где ты.

— Врешь. Гришка тебе обсказал. Вот паскуда!

Соловьев с горечью засмеялся и предложил: пока греется чай, проехаться бы немножко тайгою в сторону Чебаков. Когда комбат ответил, что дончак приморился, путь-то неблизкий, атаман велел привести Дмитрию другого коня. Приказ был исполнен немедленно, что не мог не отметить комбат. Они поехали втроем — атаман взял с собой Соловьенка, который ехал сзади, в некотором отдалении.

— Жить буду вольно, как птица небесная, — непререкаемым тоном сказал Соловьев.

— Живи, Иван Николаевич. Да другим не мешай.

— Я мешаю? — насупился атаман. — Еще чо скажешь?

Они ехали по разомлевшему на жаре сосняку тою же песчаной тропкой, которой приехал комбат. Боялся Соловьев, что батальон последует в тайгу за своим командиром, вот и решил проверить лично, так это или нет.

— Я никому не помеха, — сухо сказал атаман.

— Неправда, Иван Николаевич, — тихо, но внушительно произнес Дмитрий.

— Я весь народ подыму! — пригрозил Соловьев. — Ежли, конечно, приспичит.

Затем атаман, укоризненно покачивая головой, стал жаловаться на свою судьбу. Ни тебе поспать, ни помыться в баньке, обовшивели, грязные все, как черти. А ведь тоже люди.

Комбат, наверное, недаром явился сюда, он будет склонять мужиков в свою большевистскую веру, так атаман должен сказать, что агитаторов здесь своих хватит, тот же Макаров кого хочешь сагитирует. А нет чтобы договориться полюбовно и пустить соловьевцев в баньку в какое-нибудь село. Да чтоб честно, без подвоха.

— Отчего не договориться? Это можно, — прикинул Дмитрий. — Да мало в том толку! Выходить надо из тайги. А вы карусель развели!

— Вон чо! — атаман придержал коня в прохладной тени сосен. — А хрена не хочешь, Горохов? Мы поверим, берите, мол, все наше оружие, а ты нас потомока к стенке! А?

За спиной у них хихикнул Соловьенок. Такое начало переговоров ему явно нравилось. В этом объяснении было что-то от письма запорожцев турецкому султану, которое тайком ходило по рукам в учительской семинарии.

— Кабы по-честному…

Иван не договорил, заметив меж янтарными стволами сосен смутное движение. На самом выезде на поляну из кустов бересклета показалась телега, в ней сидели хакасы — старик в валенках и изъеденной потом рубахе и девушка лет шестнадцати с множеством косичек на голове, прикрытой на затылке холщовым платком. На вооруженных всадников они посмотрели безо всякого интереса. Но Соловьев и здесь был настороже. В этих безобидных с виду людях он подозревал скрытых пособников Горохова. Однако присмотревшись к ним хорошенько и поняв, что они сами по себе, Иван обмяк и спокойно заговорил опять:

— Вот кабы по-честному, да только не будет энтого никогда. Ты, Горохов, человек маленький, подначальный, тебе сказано ловить Соловьева, ты и ловишь. А кто Соловьев? А?

— Об этом и думаю.

— Ну давай, давай, — Иван поудобнее устроился в седле и заговорил, понизив голос: — А чего тут голову ломать. Казак я простой, бедный. Ты с кулачьем вон как ладишь, а за мною охотишься. Пошто?

— С кулачьем?

— Брось ты! Все знаю! Меня не проведешь, Горохов!

— Жить не хочешь по-людски, Иван Николаевич.

— В тюрьме-то людская жизнь? — глаза у Соловьева округлились и побелели. — Не насмехайся, Горохов! Могу не стерпеть!

Дмитрий трезво оценил обстановку. Напрасно он раздражал атамана. Нужно было сейчас же давать задний ход. У Соловьева есть свои принципы, и с ними пока следует считаться, иначе сгинешь ни за грош, ни за копейку и дело загубишь. И Дмитрий проговорил уже с некоторой уступкой:

— Ладно тебе, Иван Николаевич! Ведь не ведаешь, зачем я приехал.

— Говори, да не заговаривайся!

— Приехал помочь. Да не смейся. Точно!

— Уж и помочь! — Соловьев повел головой. В этом его жесте чувствовалось явное недоверие к собеседнику.

— Зачем увел со стана? — вдруг спросил Дмитрий. — Только давай откровенно, Иван Николаевич. Не темни.

— Наш разговор никого не касается.

Комбат понял его, Соловьев не хотел, чтобы при первом их объяснении присутствовал Макаров. Атаману нужно было проявить полную самостоятельность. Что ж, неплохо!

— Мне не поможешь, — трудно проговорил Иван. Видно, не раз бросал он на весы совести все свои досадные промахи и ошибки. И вот пришел к такому выводу.

— Людей жалко твоих…

— Себя пожалей, Горохов. Поди, не заговорен от пули, — припугнул атаман и тут же резко спросил: — Полномочия имеешь?

За спиною у них снова хохотнул Сашка. Он внимательно слушал их и, как говорится, мотал себе на ус. Для него понемногу прояснилась программа соловьевского житья, которая была небезразличной Сашке. От этой программы целиком зависела Сашкина цыганская судьба. Если суждено соколом взлететь в небо, так с есаулом, а погибнуть — так лечь с ним в одну могилу.

— Полномочия есть, только ведь погляжу.

— На меня, чо ль? — зычно сказал атаман. — И накрепко шьют, да порется.

— На всех.

— А как насчет хрена?

— Ну зачем, Иван Николаевич? Так мы, ей-богу, не договоримся.

— Ну, а какие полномочия? — нетерпеливо спросил Соловьев. — Какие, тудыть вашу мать?..

— Гарантируем жизнь. Лучше хлеб с водою, чем пирог с бедою.

— Только жизнь? А свободу? А?

Дмитрий угрюмо промолчал.

— Молчишь? Значит, в тюрьму меня. Чо бог послал, то и мяконько. А видел ты человека, который сам шел бы в тюрьму?.. Видел?..

Соловьев намеревался сказать еще что-то, но так и замер с открытым ртом. Он увидел в полуверсте от себя, в том направлении, куда они ехали, выскочивших на бугор всадников в красноармейских шинелях и шлемах. Это был дозор из двух человек.

— Ты чо? — сурово повернулся атаман к Дмитрию.

Сашка споро клацнул затвором винтовки. Но прежде чем выстрелить, бросил взгляд на Соловьева, а тот предостерегающе поднял руку:

— Погоди.

Атаман сообразил, что красноармейцы могли появиться сами по себе, без ведома комбата. В противном случае они устроили бы засаду в удобном для этого месте, а не здесь, на самой опушке тайги. Да и то нужно взять в толк, что не Горохов увлек сюда Соловьева, а Соловьев — Горохова.

Красноармейцы разглядели красную звезду на шлеме Дмитрия и успокоились. Дозор, не сняв с плеча винтовок, беспечно пылил по проселочной дороге.

Соотношение сил менялось. Если до сих пор комбат был один против двух, то теперь красных стало уже трое. Захватить Соловьева не составляло большого труда, но это значило бы отказаться от мысли о разоружении всей банды. Более того, тогда атаманом становился Макаров, а это, как казалось комбату, было бы значительно хуже. При Макарове банда ожесточится еще сильнее и тогда-то с нею совсем не совладать.

Дмитрий заметил, что Соловьев расстегнул кобуру. Трусит атаман, не до конца еще верит комбату. Волчья жизнь научила его быть осторожным.

— Я стрелять обученный, — вполголоса проговорил он.

Весело переговариваясь, опустились с бугра и подъехали юные, розовощекие ребята. Они сразу узнали своего командира, наперебой принялись докладывать боевую обстановку. Они неусыпно следят, не выйдут ли соловьевцы в степь. Стало известно, что банда зашевелилась, в верховьях Белого Июса видели колонну, прошли на конях, с вьюками.

— Никуда от вас не скроешься! — вдруг выпалил атаман.

— А ведь это Соловьев, товарищи, — не повышая голоса, сказал комбат. — Ведем переговоры.

Атаман зашарил в кобуре.

— Сердце екнуло, — с усмешкой заметил Дмитрий.

Красноармейцы верили и не верили своему командиру. Если это действительно Соловьев, то почему не арестовать его или не ухлопать на месте? Только винтовки-то у них за плечами: пока снимешь, трижды уложат тебя.

— Езжайте, товарищи, — отпустил дозорных комбат. — Мы тут как-нибудь сами.

Соловьев не тронулся с места, пока дозор не отъехал на почтительное расстояние. Затем все трое завернули коней в тайгу.

— Бойся шутить, Горохов, — внушительно, но без злости сказал атаман. — А ты хлюст, едрит твою в дышло!

Неизвестно, чего больше было в этих его словах: осуждения ли, неприязни или откровенной похвалы комбату. Пожалуй, Соловьев точно так поступил бы, находясь он на месте Дмитрия. Вот почему в суровой душе атамана прежняя враждебность на какое-то время стушевалась и уступила некоторому сочувствию и даже расположению к Дмитрию. Вот тогда-то атаман и спросил:

— Письмо мое получал?

Дмитрий согласно качнул головой.

— Не лезь к Татьяне, добром прошу. Ты же ловить меня приставлен, вот и лови.

Какое-то время они ехали вдвоем. Соловьенок далеко отстал, кружил по буграм и перелескам, объезжая завалы деревьев, и все опасливо посматривал назад. Только когда они углубились в тайгу, горячий Сашкин конь, отмахиваясь хвостом от слепней, выскочил на дорогу.

— Красные увязались за нами. Может, пугнуть? — вскидывая винтовку, спросил он.

Соловьев сдвинул на лоб фуражку и недобро посмотрел на комбата. Затем проговорил с сознанием своей силы и полного превосходства:

— Отстанут.

В самом деле, красноармейцы, помаячив сзади, отстали. Завернули коней в степь, туда, где за буграми пряталась река, и скоро совсем скрылись с глаз.

К своему лагерю Соловьев направился теперь более коротким путем, бездорожно, сперва по мшистому болоту, затем сквозь чащу по узкой кромке обрыва. И то, что он сейчас не делал секрета из запасной своей дороги, как и передвижения колонны бандитов, говорило о смене бандой своего логова. Типичный бандитский прием: напакостили под Половинкой — теперь дай бог ноги!

На утоптанной поляне перед охотничьим домиком парни молча седлали лошадей. Укрывавшая балаганы сухая трава была раздергана, они просвечивали насквозь. На крыльце лежали какие-то узлы и мешки с небогатой поклажей.

Самовар вскипел. Чай пили в штабной комнате. Кроме Ивана и комбата за столом сидели Макаров и Настя. Макаров был в шинели нараспашку, он больше молчал, уткнувшись в свою кружку сосредоточенным взглядом, словно видел ее впервые и обязательно должен был до тонкостей рассмотреть. Иван был тоже немногословен, крякал по-сибирски, делая крупные, обжигающие глотки, то и дело вытирал испарину, выступавшую на лбу.

— Обещают жизнь, — вскользь бросил он Макарову.

Начальник штаба отхлебнул чай и скептически ухмыльнулся. Стоило ли, мол, устраивать кровавую баню, чтобы вот так завершить все. Не таким прежде представлялся Макарову атаман, а то давно был бы поручик в Монголии. А потом ведь что такое — сохранить жизнь? Согласиться на пожизненное тюремное заключение? Так уж лучше помереть от пули в чистом поле, как поется в известной песне. Вот если бы чекисты дали гарантии предоставить всем полную свободу, тогда еще можно было подумать, выходить из тайги или нет. И то — чего стоят чекистские гарантии!

Это и многое другое прочитал Соловьев в недвусмысленной макаровской ухмылке. И сразу же заверил Макарова в своей нерушимой твердости:

— Не вышло у нас, полковник. Окончательного договора не получилось.

Дмитрий посмотрел на примолкшего офицера. Серое в красных пятнах лицо Макарова оставалось неподвижным, словно высеченным из камня.

— Налить, господин полковник? — спросила Настя, желая лишний раз подчеркнуть перед гостем высокое положение Макарова. Она прекрасно понимала начатую атаманом игру и подыгрывала ему.

— Будьте добры, Анастасия Григорьевна.

Дмитрий видел, что Соловьев при своем сильном, волевом характере все же находится под влиянием этого хитрого, изворотливого офицера, который, разумеется, не поддастся ни на какие уговоры, не затем он пришел в банду. Нужно посеять между ними раздор, как-то поссорить их, столкнуть лбами.

— Покажи мне своих людей, Иван Николаевич, коль уж обещал.

— Что их смотреть? — Макаров отставил кружку и медленно поднял стальные глаза. — Люди как люди.

— Пусть посмотрит, — сказал Соловьев. — За посмотр денег не берут.

— Надо ли, господин есаул?

— Не жалко! — упрямо проговорил Соловьев, давая понять комбату, что последнее слово все-таки остается за атаманом.

Но Дмитрий сделал вид, что ничего не заметил, и сказал с шутливым простодушием:

— Кто у вас главный? Кого слушать?

Его ход мгновенно разгадал Соловьев, которому явно не понравилась лукавая речь комбата:

— Ты брось! Оба мы главные.

Макаров, неохотно обойдя поляну, собрал людей у крыльца, их было мало, меньше десятка. Оборванцы с любопытством поглядывали на Дмитрия, особенно на его новенький зеленый френч с красными клапанами и петлицами.

— Торопись, Горохов. Нам некогда, — сказал Соловьев.

Дмитрий охватил взглядом пеструю толпу бандитов.

Облизнул сухие губы и заговорил отчетливо, стремясь, чтоб его слова по возможности дошли до всех.

— Граждане, не пора ли вам домой, там вас ждут. Возвращайтесь к семьям. Не бойтесь, советская власть не обидит.

— По головке погладит! В тюрьме! — насмешливо прокричал Соловьенок. — Идите, граждане, идите!..

— Она разберется, кто виноват. Зря не посадят, вот честное слово!

— Катись-ка ты, комиссар, в пим дырявый! — снова крикнул Сашка, вываливаясь из толпы.

— Пора, пора заканчивать, батенька мой. Спешим, — сказал Макаров, направляясь к ожидавшему его иноходцу. — С богом!

— Граждане!..

— Кончай, батенька мой! Хватит!

— Граждане! О вас же заботимся! К вам душою вождь всемирного пролетариата, дорогой наш товарищ Ленин! Он призывает вас сложить оружие, как вы идете супротив своей же власти! Вы понимаете? Власть-то ваша, она вам заступница, так зачем же ее обижать? Ну?

— Уж и задачу ты им задал! Ломали бы себе головы, да, к счастью, они не понимают по-русски, — зло оглянулся Макаров.

— Врешь ты, офицер! — донеслось из толпы.

Иван соскочил с крыльца:

— Кто сказал? Ах, энто ты, Каскар. Никак захотел схлопотать пулю! Значит, опять за свое!

— Подумайте, граждане, куда вы попали! — крикнул Дмитрий.

Сашка вплотную подошел к нему и заговорил, подбоченясь:

— Июсы наши по договору. Ну, а прежде того, чтоб всем снисхождение и свободу. Будто ничего не было промеж нас!

— Так не получится, однако! — не своим голосом воскликнул Дмитрий. — Забыли трупы у Половинки?

— Мстить будешь? — издали бросил Макаров. — Чего ты с ним возишься, господин есаул? К стенке его! К стенке!

— Тихо! — Соловьев поднял руку. — Ишь какое пиво мы с тобой заварили. Не расхлебаем, комбат. Говори с людьми подобру!

— Не по носу вам мои слова? — в запальчивости продолжил Дмитрий. — А кто людей пострелял, гады! Вы постреляли! И какой же вам теперь справедливости!

— Так на хрен же ты приехал? — скрипнул зубами Соловьев.

Дмитрий понял, что зарвался. Теперь бандиты уж не выйдут из тайги. И чтобы как-то поправить положение, он вполголоса проговорил:

— Амнистия будет, граждане! Вот поверьте вы мне… — и ударил себя кулаком в грудь.

Атаман мрачно взглянул на Дмитрия и подал команду:

— P-разойдись! Через час выступаем! Гостю — его коня!

Дмитрий перевел дух. Кажется, на этот раз смерть пронеслась мимо.

— Рядовых амнистируют всех! — крикнул он людям вдогонку.

Соловьев сам поехал провожать комбата. Долго рысили молча, а когда оказались на торной тропке, атаман придержал и развернул назад своего скакуна:

— Везучий ты, Горохов! Домой едешь, а тебя ведь расстрелять стоило.

— Еще не поздно, Иван Николаевич.

— Отваливай, а то пальну!

— Лучше подумай о себе и своих дружках. Может, и получишь прощение.

Атаман насмешливо зыркнул на Дмитрия:

— Сам не приду. А вы уж делайте со мной, чо хотите.

4

Между тем жизнь в станице шла своим чередом. Шальной ветер перемен жарко дышал встречь и пьянил казаков. Взъерошились, загоношились, ополоумели от сознания собственной силы, по всякому поводу и даже без повода собирались на сходы, где, чадя махрою и безбожно ругаясь, и проводили все свое досужее время. Может, когда б и сделали себе какую передышку от митингов и собраний, да уж больно баламутила людей падкая на самые решительные меры уездная газета. Вездесущие и дотошные ее селькоры выискивали жуликов в многолавках, яростно обличали богомолок и самогонщиц, выводили на чистую воду кулаков и подкулачников.

Читали газету от первой буквы до последней, не пропуская ни одной строчки. По ходу чтения комментировали газетные статьи, многозначительно переглядывались: не пора ли, мол, и нам всерьез заняться станичною многолавкой, не пора ли критиковать председателя Гаврилу — в других селах вон как пушат председателей, аж перья летят, а нам что, рот заткнули? Или прочитали казаки, что в одной из соседних волостей исполкомовский конюх не бережет сено, часть сена у него попадает в навоз, так всею станицей направили в свою волость протест по этому возмутительному случаю и настоятельный совет присмотреться как следует и к своему конюху, потому что таким манером можно запросто загубить всю мировую революцию.

Беднота брала верх. С каждым днем ее голос становился громче и увереннее. Делясь между собой последним куском хлеба, она мечтала о вселенском благоденствии, о счастье для всех, когда у каждого будет добрая одежка и обувка и люди станут хлебать щи из золотых мисок. Уж если буржуазия хлебала из серебра, то почему бы трудящимся не поставить на стол золото, добытое собственными руками? Всего достоин трудящийся гражданин, потому как на нем, сердешном, вся земля держится!

Богатеи говорили теперь вполголоса:

— Сопаткой не вышли. Да и на каждую золотую миску надо пригоршню десятирублевиков!

Тогда дружно поднимали рев сиплые бедняцкие глотки:

— Наша сопатка даже самая обыкновенная! Не хуже вашей!

— Зачем десятирублевики? Золото есть и в кирпичах. Слитками называется!

— Вот погодь, придет Ванька Кулик, получишь свой слиток! Он те даст слиток! — не выдержав бедняцкого напора, кричали подкулачники.

Станичная голытьба цепочкой потянулась в партячейку. Пришла проситься в партию и приволокла за собою мужа малокровная Антонида. Секретарь волкома партии, что случился на ту пору в Озерной, долго советовался с беднейшими казаками, как быть. Дай волю такой — в момент разгонит и осрамит всю станичную ячейку. Наконец озадаченный очкарик поехал в уком и, слава богу, получил там все необходимые разъяснения. Может, что было и не так, только Антонида оказалась в партии, а с мужиком ее решили повременить, приняв во внимание его частые и не знающие меры запои.

О Соловьеве говорили редко и мало. Держался он от Озерной далеко — ходил по тайге и по самой грани тайги. Массовых убийств, как прежде, уже не было, хотя то в одном, то в другом месте случались ограбления почтальонов, налоговых инспекторов и многолавок. Банда рассыпалась на мелкие шайки, которые сравнительно легко просачивались в степь через нечастое сито красноармейских заслонов.

Рискованная поездка Дмитрия в банду, казалось, не могла дать ощутимых результатов. Хакасы действительно не понимали или слабо понимали по-русски, где им было разобраться в текущем моменте, в котором толком не разбирались и довольно грамотные люди, о чем писалось в той же уездной газете.

И все-таки определенный прок от поездки в банду был. Пусть не все, но некоторые бандиты почуяли, на чьей стороне сила. То один, то другой стали возвращаться к своим семьям. Слухи о возвращенцах приходили из многих сел. Бандиты сдавались на милость советской власти, ссылаясь при этом на подходящие слова комбата Горохова, на его обещание сохранить им жизнь, а еще добавляли — свободу, раз они никого не убили.

Так оно поначалу и было: сдал оружие и дыши себе вольно, ступай на все четыре стороны, никто тебя не задержит, никто не потащит в тюрьму. Больше того, в селах вчерашним бандитам старались всячески помочь налаживать свое хозяйство, а у кого не было собственного двора, тех старались определить в работники на более выгодных для них условиях. Банда неуклонно таяла, как снег весною.

И вдруг в Озерную приехала Сима Курчик. Вечером, когда станица уже затихала, по улице, скрежеща колесами, пронесся ходок, запряженный парой горячих коней. Ходок остановился у ворот сельсовета, а пыль еще долго крутило по пустынной улице. А потом прискакали трое конных, они были из Симиной же группы, и тоже в кожанках.

Вскоре Дмитрия пригласили в сельсовет. В махорочном дыму он разглядел склонившегося над столом Гаврилу. Чумной со сна председатель разглядывал карту. В карту же смотрела и сидевшая напротив его Сима. Ее смуглое лицо казалось при свете лампы желтым, как охра, оно было мужественным и сосредоточенным.

— Садись, — грубо сказала она, заметив вошедшего Дмитрия.

Он подсел к столу и тоже потянулся взглядом к карте. Сима глубоко затянулась папиросой, пыхнула в него облаком дыма:

— Показывай, где избушка.

Дмитрий подвинул карту к себе и ткнул пальцем в точку рядом с Чебаками:

— Здесь. Но банда перебазировалась, а куда — пока неизвестно. Вероятнее всего, соловьевцы в верховьях Белого Июса.

— Почему не преследуете?

— Ведем глубокую разведку.

— А под Половинкой? — строго спросила она.

— Опоздали. Карусель развели.

— Вот видите, — Сима обратилась к своим спутникам, кольцом стоявшим у нее за спиною. — Опоздали! — и опять к Дмитрию. — Как просто у вас получается! А погибло-то несколько человек!

Она бросила на пол и каблуком сапога раздавила папиросу и перешла на доверительный тон:

— Ждем ваших соображений.

У Дмитрия покраснели уши. Ему было не по себе не только потому, что он чувствовал свою немалую вину в том, что случилось под Половинкой, а и потому, что его, как мальчишку, отщелкала по носу девка, ничего не смыслящая в военном деле, да и в разведке тоже.

— Соображения такие, что надо избежать лишних жертв, — ответил Дмитрий.

Она понимающе переглянулась со своими спутниками и одобрительно качнула гладко причесанной головой:

— Что ж, правильно…

— Зимою банда рассыплется. Вот тогда выйдем на Соловьева и возьмем его.

Сима задумалась и долго молчала, поигрывая граненым карандашом. Ее лоб покрылся сетью тонких, чуть приметных морщинок, она что-то решала про себя.

Ответ Дмитрия, по-видимому, вполне удовлетворил ее. Она лишь заметила, что непрошеный гость может появиться внезапно в любом селе, и скорее всего в том, где сейчас нет красноармейцев. Поэтому нужно укреплять отряды самообороны в каждом населенном пункте. Будь такой отряд в Половинке, банда никуда б не ушла.

— Не знаете Ваньку Соловьева! — поднял голову Гаврила. — Огонь! Завсегда уйдет от самого дьявола!

— Неужто? — чуть усмехнулась Сима, закладывая руки в карманы кожанки.

— Точно. Он такой, понимаете ли…

Сима заговорила о возвращенцах. Кто они? Каков их классовый состав? Она просила назвать хотя бы примерное число бандитов, вернувшихся домой.

Дмитрий затруднился сказать что-то определенное. Число возвращенцев колебалось: одни уезжали в иные края, чтоб быть подальше от греха, другие почему-то не приживались в селах и опять оказывались в банде.

— Хотя бы примерно, — настаивала Сима.

— Домой вернулся, пожалуй, каждый пятый.

— Даже поболе будет, понимаете ли, — сказал председатель. — Милицию надо бы спросить. В милицию они и оружие несут, там и временную справку получают на жительство.

На том беседа в сельсовете и закончилась. Сима ушла ночевать к Пословиным. Дмитрий заторопился проверять караулы.

В эту ночь со стороны мельницы послышались частые выстрелы. Батальон был поднят по тревоге. Быстро окружили мельницу и, рассыпавшись в цепь, начали прочесывать прибрежные тальники.

Однако тревога оказалась напрасной. Как выяснилось, станичные лошади, перебредя протоку, неожиданно появились в полыни у мельничных ворот. Напуганный прошлым налетом мельник, завидев их размытые туманом тени, принялся палить из берданы через чердачное окно в надежде, что часовые на той стороне реки если уж не услышат, то увидят вспышки выстрелов и явятся на выручку.

Сима прожила в Озерной около недели. Она бешено носилась в ходке по окрестным селам и улусам, допрашивала бывших бандитов, кого-то припугивала тюрьмой и расстрелом, кого-то под конвоем отправляла в волость. Иногда, остановив коней в самом неожиданном месте, она подолгу исподлобья смотрела на затаившиеся таежные распадки и далекие гольцы, и, наверное, чудились ей залегшие в засадах бандиты. Чекисты, что сопровождали ее, вконец усталые и грязные от пыли, удивлялись:

— Ну и ну! Столько мотаемся без отдыху!

— А ей хоть бы что!

Она пыталась напасть на след Соловьева, и напала бы, если б банда не ушла высоко в горы, куда даже маралы и медведи заходят редко. Банда ушла, чтобы отстроиться на зиму и заготовить достаточно еды.

Отъезжая в Ачинск, Сима завернула к Григорию Носкову. Увидев ее здесь, Дмитрий подумал, что это уже неспроста: если теперь и не арестует Григория, то учинит ему такой допрос, от которого тот опять побежит в банду. Ничего не скажешь — крепка характером товарищ Курчик!

Когда Дмитрий пришел во двор к Григорию, объяснение там принимало крутой оборот. Сощурив глаза, Сима наступала на Григория. А Григорий голой пяткой все вертел и вертел ямку в песке и приговаривал:

— Ны. Бандитствовал. Вези.

Жена Григория глядела на них и жалобно всплескивала руками:

— Господи! Господи!

Симу нисколько не трогали ее слезы. Сима стриганула тонкими бровями и сказала Григорию строго и непреклонно:

— Поедем.

— Он вышел сам, добровольно, — напомнил Дмитрий. — Это я по существу вопроса.

— Не волнуйтесь, разберемся, — сказала Сима. — В Ачинске каждому воздадут свое.

Лихоматом завыла напуганная жена Григория. Засопели, захмурились мужики и бабы, подступившие к жердяным воротам, которые не успел починить Григорий. А он постоял, прощаясь взглядом с избушкой, с конем и женою, со всем народом, и проговорил, сдерживая горечь:

— Ны. Что в людях, то и у нас. Прощевайте, станичники. Где посадят, там и сиди. Дурак я круглый.

Григорий, до крайности убитый, не оглядываясь, тяжело зашагал впереди поджарых парней в кожанках к сельсовету, где у ворот его ожидала приготовленная загодя специальная подвода.

Глава третья

1

Беременная Марейка ждала предстоящих родов с суеверным страхом и смертной тоскою и с щемящим, неизъяснимым любопытством, как это будет именно у нее, хотя ей вообще не было известно до сих пор, как это бывает у других женщин. Бабы говорили ненароком, что при этом они света белого не взвидывали от жутких приступов боли и небо казалось им с овчинку, да ведь как верить досужим россказням! Бабы недорого возьмут и сбрехать.

Но все-таки ей было дурно и страшно. Марейка то и дело принималась считать определенные судьбой дни с той самой неверной ночи, когда в дымной отволглой юрте, трепеща и извиваясь, она выскреблась под теплую шубу к уже захрапевшему Миргену, страстно желая его грубых, его невыносимых ласк, от которых затем у нее долго и мучительно кружилась пьяная голова, становившаяся то легкою, как пушинка, то грузною, словно камень. Марейка сознавала, что она должна была затяжелеть только той бессонной, той сумасшедшей ночью, когда ей всего было мало, когда она не думала ни о ком и готова была умереть в любую минуту.

Однако сосчитать дни было не так просто. Марейка часто путалась, сбивалась со счета и даже ревела от досады, а помочь ей в этом никто не мог — она вела этот тайный счет про себя, никого в него не посвящая.

Но как бы она ни считала, а все выходило, что всякие сроки для нее уже прошли. Значит, зачала она не той ночью, а уже в тайге, сколько-то дней спустя. Впрочем, это обстоятельство ее ничуть не смущало. Ее огорчала назойливая дума о том, не родится ли ребенок калекой и вообще зачем она должна рожать и кому на свете это нужно. Не в радость себе принесет она не работника в семью и даже не горемычного батрака, а неизвестно кого. Голодного, нищего бродягу, отверженного всеми бандитского сына, которому нигде не будет ни тепла, ни света, ни даже сколько-нибудь подходящего места среди людей. Так зачем же рожать его на страдания, на муки вечные!

На холодном осеннем рассвете, когда тонко пахло увядающей травой и хвоей, тоскливо кричала непоседливая птица кедровка, слышались какие-то непонятные шорохи и мельтешили вокруг легкие и суетные тени, сбегаясь у тихого, спокойно умирающего костра, Марейка, поддерживая низко опустившийся живот, вышла из тесной, вонючей землянки вялым, неуверенным шагом. Ей трудно дышалось, хотелось пить. Она подошла к ручью, с усилием поставила ногу на скользкий камень, и тот камень предательски ушел из-под нее, она не устояла, широко взмахнув руками, рухнула на сочно чавкнувшую землю:

— Худо мне, ох!

Она вгорячах попыталась подняться, но опоясывающая боль резанула ее по животу, ударила снизу в подвздошье. И Марейка, косо взглянув на распахнутое над нею небо, вскрикнула и покорно осела в траву, прильнув пылающей щекою к смолистому и шершавому стволу лиственницы.

— Бог с тобой! — испуганно крикнула Настя с зеленого косогора.

Марейка не отозвалась. Новый приступ боли прокатился по чуткому Марейкиному телу, и она застонала протяжно, как смертельно раненная маралуха. Круглые щеки у Марейки странно вытянулись, и расширенные зрачки остановились в ожидании чего-то загадочного, еще более страшного.

А к говорливому ручью с двух сторон, убыстряя шаг, приблизились Настя и атаманская мать Лукерья. В жилистых руках Лукерьи была обвитая травяным жгутом вязанка хвороста, бабка бросила хворост и с немыслимым для ее возраста проворством подхватила Марейку под мышки и, натужно качнувшись, помогла ей встать.

— Мертвого рожу, — тяжело дыша, сказала Марейка. — Моченьки моей нету.

Лукерья заглянула ей в остановившиеся сухие глаза и, мудро успокоясь, с лаской проговорила:

— Бог с тобой.

Лукерья не видела в случившемся беды, не видела ничего необычного. Так бабы всегда рожали на покосах, на рыбалке, на кедрованье и сборе ягод в тайге. Не сидеть же бабе сложа руки в досужем ожидании, когда это наконец произойдет. Бабе работать надо, иначе никогда не будет достатка в семье. А настанет положенный срок — оно само собой покажет, как тебе быть, только не нужно ничего бояться, дело это обыкновенное и святое — может, для того бог и создал бабу, чтоб ей мучиться и в этой муке находить себе высший смысл всей жизни.

Марейка еле-еле поднялась к землянкам, опираясь на чьи-то плечи и нетвердо ступая по осклизлым каменистым выступам и тугим запутанным узлам лиственничных корней. А когда ее усадили у дернистого порога землянки, в которой жили одни женщины, в том числе и она, Марейка, почувствовала в себе некоторое облегчение. Она огляделась и попыталась улыбнуться.

— И ладно! — переведя дыхание, заметила Настя. — Глядишь, и пронесет.

— Не одну пронесло, — под нос себе буркнула Лукерья.

Бабка все знала, и это успокаивало Марейку. Оплошка у ручья, разумеется, ни при чем — пришло оно, трудное Марейкино время, и в этот пронзительный час будет с нею милосердная и стойкая, хорошо понимающая, что нужно делать, повитуха.

Бабка же нисколько не верила, что Марейке стало лучше, бабка понимала: улучшение это временное, а следом за ним придут настоящие муки, тяжелые схватки с потугами, от которых можно потерять сознание, а то и вовсе кончиться.

Словно в воду глядела Лукерья: уже к полудню Марейка судорожно забилась на земле, заскребла ногтями жестколистую траву. Из закушенной с болью верхней губы засочилась толчками кровь, тонкою нитью она потянулась к строгому уголку рта, четко перечеркнула округлый подбородок.

Распластавшуюся на хвойной подстилке роженицу окружили хлопотливые женщины. Горестно покачивая головами, они наблюдали за понятными только им жестокими бабьими муками и сдержанно подавали Марейке ничего не значащие советы:

— Давай вот это, не унывай!

— Терпи, девка! Боком, боком!

— Не мать велела — сама захотела!

— Ху! Ткнись! Ткнись, товарка!

— Туды с ним! Туды! Ух и мужики, мать их так!

— Мухоморы! Паскуды! Лежи смирно, у!

— Ткнись!

Неподалеку на песке сидел взъерошенный Соловьенок. Упершись подбородком в колени, он молча смотрел на Марейку, его искривленный судорогой рот то открывался, то закрывался в густой зевоте. Соловьенок страдал от сознания, что он ничем не может помочь своей жене.

В коротком перерыве между схватками Марейка приметила Сашку, как пьяная, выкрикнула:

— Ирод! Провались ты в тартарары! Кобель!

Сашка потерянно смотрел на нее. А Лукерья между тем еще более распаляла роженицу:

— Крой, крой его!

— Ирод ты! Ирод! — истерически кричала Марейка.

Бабка не сердилась на Сашку, ни в чем его не упрекала. Бабка знала лишь, что Марейке станет легче, если та выплеснет какую-то часть боли вот этим своим истошным воплем.

— Так его, внученька, так!

Под градом Марейкиных обидных слов Сашка, отряхнув руки от прилипшего к ним песка, отступил поглубже в лес. Тогда откуда-то из-за сосен появился хмурый Мирген. Закуривая самокрутку, он повторял, словно заклинание, одну только фразу:

— Больно, оказывается.

Марейка не замечала Миргена. Остекленевший взгляд был уставлен далеко, в самую глубину безоблачного неба. Казалось, какая-то неведомая сила зачаровала Марейку, и невозможно было хоть немного воспротивиться ей.

— Потому вы и болькие все, — рассудила Лукерья, осеняя себя мелкими, торопливыми крестами. Она говорила в назидание присутствующим, чтобы они никогда не обижали своих многострадальных матерей. Не ей первой пришла на ум эта мысль, не раз слышала ее Лукерья от старух, умудренных нелегкой жизнью, и теперь посчитала своим долгом перед людьми вспомнить ее.

Так мучилась Марейка до самого вечера. Бабка поглядела на нее и распорядилась, чтоб роженицу унесли в землянку, но тут же отменила свой приказ. В землянке мало будет роженице вольного воздуха, к тому же не развернешься там, в неимоверной тесноте, — пусть уж рожает под кустом.

Затем Лукерья послала Настю за полотенцами. Полосами самодельной ткани крепко-накрепко стянули Марейке взбугрившийся верх живота и принялись сообща, суетясь и мешая друг дружке, подтягивать полотенце к ее ногам.

— Матушки, умираю! — тупея от боли, стонала Марейка. — Да оставьте же вы меня, оставьте!

— Отвару бы ей из сон-травы, — сказала Настя.

И когда последние силы, казалось, были готовы иссякнуть и совсем покинуть ее, Марейка страшно заскрипела зубами, рванулась и замерла в минутном оцепенении.

— Слава тебе, господи! — выдохнула Лукерья, принимая на руки крохотный живой комочек.

А немного погодя роженица спросила глухим голосом:

— Мальчик?

— Он и есть, — облегченно вздохнув, ответила бабка.

— Руки и ножки?

— Все как есть при ем, все при ем!

И, словно в подтверждение сказанному, вдруг раздался пронзительный детский крик. И все кругом заулыбались и стали поздравлять Марейку с благополучным разрешением.

— Потому-то вы и болькие все, — снова напомнила Лукерья. Теперь она обращала эти мудрые слова к себе. Вот так же в муках родила она несчастного Ивана, вынянчила, на ноги поставила. И потому ей мучительно глядеть на него, как он торопится на встречу со своей собственной смертью! И ничего поделать уже нельзя — это она понимала материнским сердцем.

— Похож на кого? — Из кустов осторожно, на цыпочках, появился Сашка.

— Завтра посмотришь, а сейчас уж темно, — ответила Настя.

— На тебя похож! — поспешила заверить бабка.

Сашка тряхнул кудрями. Ему хотелось быть отцом Марейкиного ребенка, и он тут же простил Марейке ее оскорбительные выкрики, обращенные к нему.

А Мирген по этому случаю лишь покачал неухоженной черной головой и заметил скорее равнодушно, чем обидчиво:

— У, Келески!

2

Узнав о новом появлении на Июсах Симы Курчик, Макаров, вездесущий, деятельный, оживился еще более, повеселел, обдумывая про себя дерзкие планы, которые только приходили ему в голову. Ее приезд он расценивал как некое знамение, утверждавшее его в мысли, что не все потеряно, что нужно оперировать еще энергичнее, увеличивая масштабы действий соловьевского отряда, поднимая на борьбу с большевиками новых и новых людей. Для этого он предложил создать при штабе агитационный отдел, возглавить который решил сам.

От такого новшества Иван не видел сколько-нибудь ощутимой пользы, но возражать Макарову не стал. В отряде произошло немало и других преобразований. Взводы преобразовались теперь в эскадроны, созданы специальная пулеметная команда и комендантский взвод, выделена в особое подразделение отрядная разведка. А Макаров не успокаивался на этом, он говорил уже, что крайне необходимы партизанский полевой суд и школа для обучения повстанцев грамоте.

— Тогда никто не назовет нас бандой, — говорил он, находясь в непреодолимой власти обуявших его планов.

Макаров предложил Соловьеву поскорее встретиться с Симой. Эта встреча нужна атаману, чтобы сориентироваться в политической обстановке, проведать, есть ли в Сибири еще какие-нибудь отряды, подобные соловьевскому, и если они есть, то сделать попытку связаться с ними и установить постоянное взаимодействие. Наконец, Сима служила в ГПУ, она точно знала, что чекисты собираются предпринимать против Соловьева. И вообще отряд должен иметь оперативную связь с Курчик, чтобы действовать наверняка, не допуская малейших просчетов.

Соловьев понимал, что начальник штаба прав, хотя и не возлагал больших надежд на предстоящую встречу. Если бы в Сибири были где-то другие повстанческие отряды, слух о них дошел бы до Июсов и без Симы. А политическая обстановка в стране пока что складывалась не в пользу противников новой власти. Большевики будоражили страну, обещая ей скорый земной рай, а кто из смертных в состоянии отказаться от рая? Люди орали песни про коммуну и валом шли на сельские сходы слушать щедрые большевистские обещания.

Иван сам нет-нет да и подумывал, что у Советов может еще кое-что получиться. Ежели народ будет работать не на заводчиков да помещиков, а на свой собственный котел, то в этом котле, наверное, будет погуще. Да только слова одно, а дела, дела — совсем другое. Не повернули бы они свою революцию так, что на спину народу новые господа сядут, в том-то и вся закавыка. Вот если бы они с простым людом обращались так, как Иван, скажем, обращается с инородцами из его отряда, тогда б еще можно было бы кое с чем согласиться.

Что же касается оперативной информации, то здесь Соловьев был полностью согласен с Макаровым. Сима в состоянии оказать отряду неоценимые услуги, и этим нужно воспользоваться во что бы то ни стало.

Соловьев хотел прихватить с собой на встречу начальника штаба: умен, разбирается во всех тонкостях большой политики да и близко знаком с Симой. Чего девица не сможет сказать Ивану, то она наверняка скажет Макарову, они понимают друг друга с полуслова. Да беда, что примутся они вместо настоящего делового разговора всякие интеллигентские коленца выкидывать, кто кого поученее словцом ошарашит. А для пространных бесед не было сейчас времени, Горохов со своими красноармейцами, будто тень, постоянно ходит рядом: чуть зазеваешься — враз и слопает, как вареник.

И все-таки нужно было пригласить Макарова на встречу с Симой, чтоб офицеришка не обиделся, уж и честолюбив Алексей Кузьмич, ничего не скажешь. Гнетет его нынешнее несоответствие, что состоит под началом у простого казака, а не у какого-нибудь высокопоставленного генерала. Да ежели новая заварушка начнется, так и Соловьев долго не засидится в есаулах, на самую верхушку казачьей старшины поднимется. Пригласить Макарова нужно, а если он не откажется ехать, под каким-нибудь предлогом отговорить его от этой поездки. Объяснить, что в сложившихся условиях Макарову лучше быть с отрядом. Да и ничего не объяснять, просто подумать немного для приличия и отдать приказ об этом.

Макаров у себя в землянке пил утренний чай. На грубо сбитом столике жарко пыхтел самовар. Мягкий солнечный свет, лившийся в распахнутую дверь, цвел на бархатистом ворсе лошадиных шкур, которыми по стенам и потолку было обтянуто это зимовье, где временно, до завершения постройки двух бараков, размещался отрядный штаб.

— Вдвоем так вдвоем, — играя желваками, неопределенно проговорил Иван. — Пора ехать.

Уловив в голосе атамана некоторую нерешительность, Макаров пристально посмотрел на него. Макаров пытался понять, что в данном случае обеспокоило Соловьева. Стукнув по дощатой крышке стола донцем помятой оловянной кружки и смахнув хлебные крошки, он произнес веско, с пониманием важности предстоящего дела:

— Тут порядок. Езжай, — и, помедлив немного, спросил. — А кого берешь, брат есаул?

Все решилось само собой. Начальник штаба предпочитает быть в лагере. Или вправду не решается оставить отряд без командирского глаза — мало ли что может случиться в это время, — или не хочет рисковать собственной жизнью — красноармейцы ведут непрерывную разведку по всей степи, к ним подключены многочисленные сельские дружины, и совсем нехитро наскочить на их разъезд, как это уже было с Соловьевым под Чебаками, но тогда с Соловьевым был сам Горохов, и только потому дело не закончилось кровопролитием.

— Взял бы тебя, да вижу: тебе лучше остаться, — сказал Иван.

Он торопливо сунул руку Макарову и быстрыми шагами выскочил наверх. И все-таки, чувствуя затылком тяжелый взгляд начальника штаба, живо повернулся на носках и сказал:

— А то давай вместе.

— Неохота лампасы спарывать.

— И то верно, — согласился Иван. — Египетска работа.

Макаров носил полную полковничью форму. У него были новенькие погоны, чистые, с двумя просветами, он привез их с собой в вещмешке — возил еще с мировой войны, тайно надеясь, что со временем выбьется в старшие офицеры. На фуражке у него была георгиевская кокарда, почерневшая так, что ее чуть было видно на темно-зеленом фоне сукна.

Но если кокарду и погоны можно снять без особого труда, то с лампасами было бы много мороки. Эти желтые полосы чуть ли не целый день нашивал он себе на шаровары. Конечно, эту работу могла бы сделать и Настя — кстати, она предлагала ему такую помощь, — но Макаров постеснялся усаживать постороннюю женщину за свое обмундирование.

«Причина не ехать», — подумалось сейчас Ивану. И он с горечью отметил про себя, что собираются они завоевывать всю Сибирь, а лишних штанов и то нет. Надо бы поразведать, в каких многолавках есть подходящая материя, да реквизировать. А то раздобыть червонцев и послать за покупками в Ачинск, там все можно найти.

С собою взял Миргена. Прихватил тетрадку и карандаш — вдруг да придется что записать или вычертить какую-то схему.

Рассчитал он все просто: Сима будет возвращаться из Озерной через Малый Сютик, где-то в районе этого села ее и нужно было перехватить, чтоб договориться о времени и месте встречи. Если ж она успеет проехать Малый Сютик, ее можно догнать. Почему для свидания с нею Иван выбрал именно это село? Да потому, что места эти ему знакомы, да и первую ночевку на своем пути Сима должна была провести там, не ночевать же ей в степи, тем более, что небо хмурилось, с гор надвигался дождь.

Они спешили и, выехав в открытую степь, пустили коней прямиком по ковыльным и полынным логам мимо убавившихся к осени в берегах неглубоких степных озер, от которых воняло илом и тиной, мимо причудливых извивов Белого Июса и толпившихся на взгорьях курганов с зелеными и рыжими камнями по краям, обросшими за тысячелетия высоким, растопырившим пальцы метелок чием. Они спешили так, что уже в надвигающихся сумерках объехали Озерную с ее частыми уступами серых крыш и белыми дымами, что виднелись над размытой полосой тальников и тополей. Переправившись вброд через реку в глухом, никем не посещаемом месте, они по откосу выскочили на торную дорогу, что вела в Малый Сютик.

На этот раз им повезло. Едва в кустах расседлали коней, чтобы попастись по холодку, как невдалеке приметили две подводы, они вскачь спускались с бугра в просторную приречную низину. На крестьянской широкозадой телеге, пылившей впереди, сидели двое в кожанках и один, сутулый, в обыкновенной мужицкой сермяге.

«Чекисты. Схватили кого-то», — подумал Иван, стараясь из укрытия разглядеть сквозь сумрак уныло подпрыгивавшего на ухабах арестанта. Невольно стиснулись зубы и к горлу подкатил ком: когда-то и его вот так же…

Пальнуть бы сейчас по конвоирам! Но не за этим Иван спешил сюда, да и нужно ли дразнить падких на облавы и перестрелки парней из ГПУ? Ничего не поделаешь, такая уж у них работа.

И вдруг Иван приподнялся на носках, напружинился всем телом и замер от удивления. Он не мог обознаться: в телеге был Гришка Носков, это его везли в тюрьму. Гришка, с которым многие годы дружил Иван, которого пожалел, когда тот решил самовольно покинуть атамана.

Теперь Ивану не было его жалко. Пусть везут, пусть допрашивают, сам он захотел того. И был бы Иван дураком, если бы хоть что-то сделал для его освобождения! И то правда, что навредить соловьевцам Григорий уже не мог: они давно перебазировались в глубь гор.

Соловьев еще раз коротко взглянул на Григория, когда подвода чуть ли не вплотную приблизилась к кустам черемухи, в которых сидел Иван, и тут же потерял к бывшему своему дружку всякий интерес. На другой, пароконной подводе — легком, с лакированными металлическими крыльями ходке — ехала в компании длинного, как жердь, возницы Сима Курчик. Она подремывала, поклевывая орлиным носом, такая же, какою он видел ее два с лишним года назад. Только лицо у Симы заметно похудело, заострился подбородок и сильнее выдвинулись темные скулы. Видно, недосыпает, гоняясь за такими вот субчиками, как Соловьев.

Иван не решился подослать к ней Миргена, не вышел на дорогу и сам, боясь, что может раскрыть перед чекистами Симину тайну. Обстоятельства и так складывались для него вполне благополучно. Сима должна была ночевать в Малом Сютике, там где-нибудь и состоится долгожданная их встреча.

Уже затемно, убедившись, кто чекисты действительно остались ночевать в селе, и точно установив двор, куда определилась на постой Сима, Иван послал ей с Миргеном записку, чтобы возможно скорее пришла к реке, он будет ждать ее под обрывом, напротив того места, где сливаются воедино Белый и Черный Июсы, образуя могучую реку Чулым.

Он давно ждал Симу на пустынном берегу, вслушиваясь в сонный плеск воды, в рассыпанный по селу собачий лай и приглушенные, как из-под земли, людские голоса, в тихое потенькивание какой-то крохотной птички в кустах, совсем рядом с ним. С реки знобкими волнами наплывала ночная сырость, пахло пожухлой осенней травой и прелым деревом. Ветер приносил и другие запахи со стороны степи, они напоминали Ивану счастливые поездки в ночное в далеком-далеком детстве. Среди этих смешанных запахов улавливалось пряное, кружащее голову дыхание душицы. Целебное дыхание родной стороны.

Иван был здесь не один. Он знал, что теперь за ним из-за прясел ближнего огорода пристально наблюдает Мирген, готовый пустить в ход оружие и прикрыть отступление атамана к коням, стоявшим под седлами у нависшего над водою старого осокоря. Иван слушал возникающие и тут же избывающие вечерние звуки и легко, совсем по-рысьи, делал несколько скользящих шагов по примятой траве, затем останавливался и снова слушал, до боли напрягая сверлящие сумрак глаза.

В переулок выплыли две фигуры, одна за другой они потянулись к избе, прижались к обегавшему усадьбу забору и на некоторое время совсем потерялись, как бы растаяв в непроглядной тьме, и появились опять уже поблизости от Ивана. Он невольно сунул руку за борт тужурки и нащупал теплую рукоять нагана. Его не могло не встревожить, что к нему приближались двое.

«Неужели предала, сука?» — со злостью подумалось ему.

Затем он решил, что это забрела в переулок какая-то случайная парочка. Пообнимаются и уйдут. Впрочем, это могли быть и дружинники, охраняющие село от людей Соловьева.

Иван напряженно ждал. Он уже готов был отступить под надежное прикрытие обрывистого берега, где был бы в полной безопасности, когда услышал грубоватый голос Симы:

— Иди.

Ей с готовностью что-то бойко ответил надтреснутый басок. Фигуры быстро разделились. Затем, натыкаясь на острые выступы штакетной ограды, Сима спустилась к воде.

Соловьев предупредительно шагнул навстречу. Она протянула ему свою маленькую руку, и он коротко и благодарно пожал ее.

— Кто энто? — строго спросил Иван.

— Свой человек, — сдержанно ответила Сима.

— Не темни, краля.

— Чекист.

— Ничо себе — свой, — недовольно буркнул он, подумав, что это в характере Симы — ошарашивать людей дерзкими, сногсшибательными словами и поступками. Так она познакомилась с ним и в вагоне, так же свела Ивана с Макаровым. Ей нравилось выставлять напоказ свое презрение к опасности, это не только поднимало во мнении других, но, важнее всего, — и в собственном мнении. Когда-то здорово страдал этой хворью и Иван, да немного подлечился в окопах, хотя прилипчивая напасть эта посещает его и теперь от случая к случаю, хочется ему выглядеть много получше да поумнее других, хочется — и баста.

— Чо сказала? — все с той же строгостью спросил Иван.

— А то, что у меня встреча с секретным сотрудником.

Пожалуй, большей хитрости не может и прийти в голову. Никто за Симою теперь не станет следить, никто им здесь не помешает. И Соловьев, не теряя времени, негромко заговорил о главном:

— Макаров со мной.

— Знаю, — качнула головой Сима.

— Ты чо! Бабка-угадка?

Он огорошил ее очередью вопросов. Ведь она служит в ГПУ, где стараются знать все и обо всех без исключения. О Макарове мог ей сказать и наверняка сказал тот же Григорий Носков, да и не одного Григория из бывших соловьевцев уже прибрали к рукам расторопные чекисты.

Сима ловко перехватила ускользающую нить разговора, чтобы попусту не тратить дорогие минуты. При всей ее находчивости будет все-таки лучше, если остальные спутники не хватятся ее.

— Батальон Горохова расформируют или уведут отсюда. Против вас отныне не будут стоять регулярные войска. Только части особого назначения. Горохову пока не сообщили об этом. Значит, еще нет приказа.

— А чо энто меняет?

— Вы будете воевать с малообученными сельскими отрядами самообороны.

— Не вижу разницы.

— Потом увидишь, Иван Николаевич.

Сима сообщила, что тем не менее над бандой сгущаются тучи. Готовится крупная операция по ее окружению и разгрому. Сюда подключаются все наличные силы уездного политбюро ГПУ.

— Против меня? — оправляя френч, не без гордости спросил Иван. А настроение-то упало: Горохов хотел мириться, а теперь вон оно как поворачивается! Никому нельзя доверять на этом свете! И даже Симе нельзя верить до конца. Когда ей по-настоящему прищемят хвост, она расколется и выдаст всех.

По тому, как Иван пыхтел, тяжело переводя дыхание, Сима поняла, что ему сейчас явно не по себе. И, нажимая на каждое слово, она сказала:

— Всех одолеешь, а не одолеешь — дашь стрекача.

— В Монголию? — коротко усмехнулся Иван.

— Плохо с Монголией, — с трагической ноткой сказала она. — Дивизия генерала Бакича разоружена красными.

— Ну и хрен с ней! — ожесточенно бросил Иван. Нисколько не верил он драпанувшим за границу спасителям отечества.

— Но ты не можешь действовать в одиночку. Ты должен координировать военные операции с центром.

— Какой центр? — недоуменно спросил он.

— Есть люди. В Москве. В Петрограде.

— Мне до московских хлыщей дела нету. Сибирь, она сама по себе.

По беспокойной листве, по воде, по разросшимся лопухам стал накрапывать дождь. Сима подняла воротник кожанки и натянула фуражку на лоб. Повернулась, чтобы уйти, но вспомнила, что кое-чего она еще не сказала. Соловьев должен присылать людей на связь прямо в Ачинск, к тому самому инвалиду. Иной возможности информировать его о планах ГПУ пока нет.

— Со временем можно привлечь Таню.

— Не трогай ее! — возвысил голос Иван. И уже когда она сделала несколько шагов по взвозу, направляясь в переулок, он остановил ее:

— Чо с Носковым?

— Пожалел?

— Никого мне не жалко. Себя тоже, — не расцепляя зубов, сказал Иван. — Трусов не чту, которые, значит… Да ну их!

Глава четвертая

Дмитрию снился родной городок, снились хлопающие станки, горы катушек и шпуль. Буйная кипень яблонь под скошенными окнами родного дома. Ветер плавно раскачивал деревца и ссыпал их цвет прямо под ноги Дмитрию, и Дмитрий стоял в лепестках, белых и розовых, по колена, и ему было невыразимо светло и радостно.

Праздник жил в душе и после пробуждения. И во двор Дмитрий вышел улыбчивый и счастливый, уносясь мыслями домой, где он не был уже так давно.

Его думы оборвал осторожный стук с улицы. Когда Дмитрий повернулся на него, он увидел просунувшегося в калитку Автамона. Почесывая узкую, неприкрытую зипуном грудь, старик впился глазами в бывшего комбата и негромко сказал:

— Люди сходятся и расходятся. И каки б таки свары меж имя не случались, все забывается. А ежели человека выручили из беды, то запомнится. Может, не так говорю?

— Все так, — пытаясь понять, куда клонит Автамон, проговорил Дмитрий.

— Не молод я, а жить охота. То ись шибко охота.

— Ага, — опять согласился Дмитрий.

— Есть об чем потолковать.

Автамон долго тер подошвы старых бродней о голик, брошенный на крыльцо хозяйкой, а когда юркнул в комнату к Дмитрию, долго крестился на красный угол.

— Иконы снял. А пошто Ленина нету? В самый бы раз на божницу.

— Нет портрета, а то бы можно, — словно не заметив насмешки, простодушно ответил Дмитрий.

— Патреты в газетах есть. У меня, к примеру, газетка с Лениным имеется, ачинская чекистка подарила. Могу уступить.

— Спасибо.

— Хотя зазря все эвто! Зачем патрет, коли уезжаешь? Значится, отставку дали! Партейный, а кому-то, милок, не пондравился, нет… Ето завсегда так бывает, коли возведут на тебя напраслину.

— Дело говори, Автамон Васильевич.

— Левольверт сдашь али как?

— С собой заберу, — теряя терпение, сказал Дмитрий.

— Ты ж боишься домой приходить без левольверту. Напакостил, поди, дома-то! — торжествующая улыбка тронула его поблекшие, все в морщинах губы.

Автамон петушился, ему нравилась беседа с занозинкой да подковыркой. Сейчас он точно попадал в цель, догадываясь о незавидном настроении Дмитрия. Был комбатом, ходил в великом почете, а уедет, можно сказать, совсем голеньким.

— На каку таку службу подашься? В комиссары?

— Подумаю, Автамон Васильевич. Может, и в комиссары.

— Возьмут ли, а? Ну, думай, думай, на то тебе голова дадена. А ежели каков капитал в наличии, так лучше и совсем не служить. Деньжонок, поди, с собою везешь изрядно?

Если бы кто-то по-дружески спросил об этом, Дмитрий откровенно признался бы, что у него теперь за душой ни копейки. Кое-что он приберегал на всякий случай, да пришлось заплатить за недостающий парный фургон, который еще в двадцатом в Красноярске оставили, когда повернули в тайгу, — ничего не поделаешь, нужно платить, коли значится в имуществе батальона. Но фургон Дмитрий хоть когда-то видел своими глазами, а о пишущей машинке «Идеал», за которую тоже пришлось раскошелиться, не имел никакого представления. Наверное, кто-то что-то напутал.

Однако Автамону Дмитрий ответил совсем по-иному. Похвалился, что наличности предостаточно, даже лихо, как завзятый барышник, хлопнул себя по пустому карману:

— Жалованьишком не обижали, Автамон Васильевич. Уж ты должен бы понимать.

— Власть у одних берет, а другим воздает. Эвто ладно, чо полюбился ты ей, куды уж лучше. Значится, жизня твоя будет не как у всякой твари, а вполне обеспеченная на все времена. Только, купаясь в меду, других-то взгадывай, гражданин-товарищ.

— Кого это — других? — грубо спросил Дмитрий.

— Вот хоша бы и меня, как есть великого грешника. Разве добра не желаю? Вспомни, ведь овец тебе отдавал? Да только не взял ты, а напрасно.

— Почему так? — Дмитрий выжидательно посмотрел на старика.

— Потому как брешешь все про свой капитал. Может, чо и завалилось за подкладку, не спорю, так долги-то, долги — куды их денешь?

— Какие долги?

Автамон порылся в частых складках зипуна, но ничего не нашел. Однако это его нисколько не смутило:

— Вот каки, гражданин-товарищ. Тут где-то у меня была меточка. Бумажка памятная. Да я и так все в голове держу. А чо? Должок за тобой малый есть, комбат. Получить бы, чтоб, как водится, по-честному…

— Ты что-то путаешь, Автамон Васильевич. Ветшаешь, поди, — покрутив пальцем у виска, сказал Дмитрий.

— Никак нет, любезный. Ты просил меня за Антониду, так я корову без разговору свел ей. Второго телка ждет Антонида. Вот и пожалте теперь расчетец, чтоб по-справедливому. Тогда и езжайте на все четыре, куды хочешь. Держать не стану.

Дмитрий рассмеялся: и впрямь забавным показалось ему сказанное Автамоном. Но он тут же оборвал смех и серьезно сказал:

— С Антониды получай.

И тут Дмитрий вспомнил, как Антонида угощала его печенюшками. Так вот за что! Думала, комбат вернул ей зарезанную Леонтием корову. Но мясо-то она, хитрая, не отдала на батальонную кухню, словчила, а что съедено при выпивке, так то не в счет.

— Не думал я, что так у вас обстоит, у партейных. То ись друг-то друг, а табачок врозь.

— Врозь, — подтвердил Дмитрий. — Так уж оно полагается. И прощай!

Автамон ушел недовольный, сердитый, в тот же день устроил Антониде скандал на всю станицу, а та палкою проводила его со двора, выкрикивая, что опять ее обижают, что она совсем ни при чем и пусть кровопийца навсегда оставит ее в покое. Дмитрий слышал их перебранку, но решил, что вмешиваться не стоит, и не сделал из дома ни шагу.

А назавтра Татьяна мимоходом зазвала его в школу. Дмитрий застал у нее своего бывшего ординарца Костю. Костя смущенно отвел взгляд и, как бы оправдываясь, что теперь вынужденно придерживается чоновского командира, сказал:

— Грибоедова ставить будем. С музыкой!

У Дмитрия снова стеной поднялось в душе ревнивое чувство. Конечно, новый командир с интеллигентными манерами. Он и польку, и вальс станцевать может, и по-французски, поди, лопотать умеет.

— Мы договорились, — сказала Татьяна Косте. — А теперь у меня есть дело к Дмитрию.

Да, прежде она называла его комбатом. А сейчас он для нее как все, потому что нет у него никакой должности и никакого заметного положения.

— Не обижайся на папу, — сказала Татьяна, когда они остались одни. — Такой уж он есть.

Затем она, волнуясь, принялась выговаривать Дмитрию за то, что он не сказал ей о своем предстоящем отъезде из Озерной. Так не поступают порядочные люди. Лишь случайно узнала вчера от отца, а сегодня эту новость подтвердил Костя.

— Папе ты ничего не должен. Мы разобрались, — высоко вскинула золотистую голову. — Но мне не хочется, чтобы ты уезжал. Не хочется — вот и все, — она порывисто отвернулась к окну.

— Почему же? — зачем-то спросил он.

Она не ответила сразу, лишь после минутной паузы хрустнула пальцами рук и сказала, все еще не глядя на него:

— Да, наверное, потому что… В общем, не уезжай…

«Что же она хотела сейчас сказать и вдруг запнулась?» — напряженно подумал Дмитрий, разглядывая ее знакомый профиль.

— Здесь к тебе все привыкли.

— Кто?

— Все, — сказала она. — В том числе и я. Ну ведь верно же говорю.

— Чудная ты, Татьяна Автамоновна. Я еду домой.

— А ты немного повремени с отъездом, — надула губы она.

— Зачем?

— Заладил свое! — рассердилась Татьяна. — Разве мало того, что тебя здесь уважают? Что ты нужен людям?

Он глубоко вздохнул, собираясь уйти. Татьяна остановила его:

— Не сердишься?

— За что?

— А ни за что. Бывает же так.

— Ты о случае с Соловьевым? — догадался Дмитрий. — Я не то что сержусь, а не могу понять, зачем ты его скрывала. Ведь вон как обернулась твоя жалость!

— Молчи, — выдохнула она. И в ее голосе он почувствовал боль, и ему стало жаль Татьяну.

Они еще долго сидели, глядя куда-то в пространство, затем Татьяна поднялась вдруг и шагнула к Дмитрию, Глаза у нее были влажными. Она тонкими пальцами осторожно провела по его гладкому лбу, по шелковистым бровям и сказала:

— Я б не отпустила тебя, если имела бы на то право.

Он обнял ее за плечи. В Озерной у Татьяны не было настоящих друзей, и она дорожила дружбою с Дмитрием. О более сильном чувстве он, конечно, помыслить не мог.

— Ну? — во взгляде ее мелькнула надежда.

— Я еще не решил, — сказал Дмитрий. — Но скорее всего уеду.

Сказал одно, а подумал совсем о другом. О том, что действительно прижился в Озерной. И что отвык от фабрики.

Глава пятая

1

Братья Кулаковы опять уезжали в степь. Хоть они и числились у Соловьева командирами конных взводов, но не всегда и не во всем ему подчинялись. Приспичивало Никите приложиться к забористой араке, и он, не задумываясь, бросал все свои отрядные заботы, какими бы неотложными и важными они ни были, звал с собою сговорчивого брата, и на какое-то время Кулаковы выходили из-под власти атамана и надолго терялись в многочисленных инородческих улусах, иногда братьев заносило не за одну сотню верст.

Так было и на сей раз. Кулаковы чисто побрились, как на праздник, а затем долго плескались в хрустальном горном ручье, временами взглядывая на косогор, где мог появиться атаман. Они не боялись Соловьева, но считали, что вести разговор о предстоящей поездке им совсем ни к чему.

Иван знал, что братьев не удержать, и когда ему шепотком сказали, что Кулаковы опять прихорашиваются и седлают скакунов, он даже глазом не повел. А уж взлетели они в седла — позвал на минуту Никиту и совсем не строго поговорил с ним. Атаман попросил братьев об одном: чтоб они узнали о мальчонке Ампонисе, который неделю назад был послан на разведку в улус Ключик, где жила вся Ампонисова родня.

А причиной посылки Ампониса в Ключик был опрометчивый, вероломный поступок хитрого бая Кабыра. Когда Мирген с отцом Ампониса, Муклаем, отогнали к Соловьеву табун трехлеток и лучшего байского скакуна, Кабыр здорово обозлился на бандитов. Всех своих табунщиков и чабанов он вооружил винтовками и дробовиками, настрого приказав стрелять в тех, кто будет приближаться к скоту, и немедленно поднимать тревогу. Затем до бая дошло великодушное обещание Соловьева заплатить за табун червонцами, за Игреньку же — золотым песком.

Однако приходили новые дни, приносили новые заботы, а Соловьев почему-то не держал слово. Это еще больше распалило упорное сердце бая, хотя он и не стал заявлять властям о пропаже. Он гневался и на чем свет ругал одного лишь чабана Муклая, этого известного в степи конокрада, и выдумывал Кабыр страшные пытки и казни своему бывшему батраку. Он уже присмотрел старую березу, на которой однажды повесят Муклая, искусно инсценировав самоубийство — их было немало, случаев, когда инородцы с перепоя бесстрашно лезли в петлю.

А имени Соловьева бай не упоминал, боясь атаманской мести. Жизнь, она дороже любых коней и всякого прочего богатства, трезво рассуждал он. И рассуждал, в общем-то, правильно, потому что атаман мог покончить с ним запросто — золото было для него нужнее дурной Кабыровой головы, а дурной оттого, что однажды допустила она до своих табунов вора Муклая.

Так миновало почти два года. И вдруг злопамятный бай Кабыр, как донесла Соловьеву разведка, кинулся к Дышлакову. Он приехал за помощью в Думу с бочонком забористой араки и несколькими откормленными баранами на телеге, начал с щедрых угощений, и дело кончилось тем, что отряд самообороны и милиция обещали найти украденное и наказать виновных.

А жаловался Кабыр на то, что его снова обидели. На лето, когда в тайге не дает дышать кровожадный гнус, а травы в степи начинают желтеть и сгорать от зноя, скотоводы угоняли свои табуны в скалистые горы, к гольцам, где нет паута и мошки, а есть густые сочные травы и прохладные водопои. С незапамятных пор служили хакасам эти богатейшие зеленопенные пастбища.

И у Кабыра никогда не возникало сомнений, посылать ли к гольцам гулевых лошадей. Из года в год он прельщался дармовыми кормами Кузнецкого Алатау, и кони возвращались с летних пастбищ упитанные и сильные.

И только нынче один из косяков потерялся в горах. Ходивший за ним табунщик уверял бая, что табун отогнали соловьевцы, так как перед этим видел он в гольцах охотника, похожего на конокрада Муклая. Хорошо еще, что сам табунщик случайно остался незамеченным.

Выслушав разведчиков, Соловьев решил для начала послать в Ключик мальчонку. Пусть исподволь разузнает дальнейшие намерения бая, а заодно и меры, принимаемые Дышлаковым. Если даже Ампониса опознают, его никто не арестует, только в этом случае он должен вести милицию и чоновцев куда угодно, но не к соловьевскому лагерю.

Ампонису было пора вернуться, но он не только не объявился, но и не подал никакого знака. Полное неведение не могло не обеспокоить атамана, он должен был точно знать, что же произошло в Ключике или на пути к нему.

— Жди, — заторопился Никита, поправляя на плече широкий ремень с маузером.

До Ключика братья добрались благополучно: никто не встретился им по дороге, кони под ними были незаморенные. Короче говоря, прибыли они туда значительно раньше, чем рассчитывали. Бай Кабыр, их давний знакомый и собутыльник, приветливо встретил братьев и сразу же усадил их за низенький столик по другую сторону костра, над которым весело порхали желтокрылые бабочки пламени. Перед гостями появилось вяленое мясо и густая сметана в глиняных мисках. Хозяин прошел на женскую половину юрты и снял с полки огромный кувшин с аракой.

— Мясо поешь — живот радуется, хорошего человека встретишь — душа радуется, — захлопотал у стола Кабыр, подрагивая дряблыми щеками.

Ели, покрякивая от несравненного удовольствия. Хозяин сам пил много и то и дело подливал араку гостям. Время от времени они встречались вопросительными взглядами, но никто не заговаривал первым. Лишь когда был выпит весь чай, заправленный смородиной и шиповником, Никита грузно отвалился на кожаную подушку и сказал:

— Дай, думаю, заедем.

— И повернули скакунов в Ключик, — добавил Аркадий.

Братья прикинулись обойденными судьбою. Ими не очень довольны власти, потому что Кулаковы ищут добра только хакасам, с братьями поссорился и Соловьев. Кулаковы не хотят огорчать уважаемых людей, если люди крепко держатся заветов своих предков.

— Ну разве стали бы грабить тебя! — дружески воскликнул Никита.

Покатав на ладони уголек, хозяин прикурил трубку, сладко почмокал мундштук:

— Зачем меня грабить? Сам терплю и других не обижаю.

Тогда Никита вкрадчиво заговорил о том, что многие баи недосчитываются коней в табунах, которые возвращаются с высокогорных пастбищ. Неужели дурные медведи задирают молодых скакунов? Если медведи, то нужно посылать в гольцы охотников. Что думает об этом уважаемый Кабыр?

— Медведь отощал что-то, — уклончиво, с непонятным намеком ответил хитрый бай. Он притворился пьяным и весь вечер был настороже. Бай не верил в настоящий раздор между Соловьевым и Кулаковыми: два брата стоили одного атамана. А соловьевцев в улусе он давно ждал. У хозяйского сына, сидевшего на сваленной в кучу конской сбруе и чутко внимавшего неторопливому разговору старших, подозрительно оттопыривался карман.

Кабыр пригласил в юрту двух смуглолицых скуластых девушек в ярких, свободного покроя хакасских платьях. Черноволосые и черноглазые кызылки были на редкость красивы, особенно та, что повыше. Брови у нее походили на распахнутые крылья, а полные губы девушки напоминали распустившийся цветок марьина корня.

Девушки запели звонко и протяжно. Пение они перемежали короткими горловыми звуками, походившими на клекот орлиц. Затем они вдруг обрывали медлительную песню и, застенчиво посмеиваясь, неясно, словно во сне, шептались между собой. И, сговорившись, заводили новую песню.

На приятные девичьи голоса невольно потянулись улусные люди. Они потихоньку, чтобы не помешать, входили в юрту и рассаживались у дверей. Начинать откровенный разговор с Кабыром в присутствии стольких свидетелей Кулаковы не могли.

А утром следующего дня Никита уже нисколько не церемонился с Кабыром. Он спросил напрямую:

— Разве хакасы сами не в состоянии договориться? Зачем поехал к русскому Дышлакову? Тонешь и других топишь?

Кабыр заискивающе усмехнулся. Он испугался вороватых братьев, тем более, что, кроме них, на ту пору никого в юрте не было. Даже считаясь близким другом Кулаковых, Кабыр не был застрахован от их произвола, о котором достаточно наслышался. Он не стал оправдываться.

— Если вам нужен Ампонис, можете его забрать, — сказал Кабыр, приглашая братьев наружу.

Как оказалось, он был в заговоре с думской милицией. Когда Кабыр встретил парнишку в улусе, сразу же силой затащил его в юрту и принялся допрашивать, где его отец и вся соловьевская банда, забравшая лучших коней Кабыра. Ампонис оказался упрямым, он не открыл тайну, хотя ему порядком досталось от бая.

Тогда Дышлакову пришла мысль, что парнишка, сам того не подозревая, может навести милицию и чоновцев на новый лагерь банды. Было решено поместить Ампониса в юрте его дяди под строжайший присмотр всей родни. Спрятать от него коней и не допускать отлучки парнишки из улуса. Когда же Дышлаков расставит секретные посты на всех дорогах, ведущих в тайгу, у юрты Ампонисова дяди появится оседланный конь, которым не замедлит воспользоваться мальчонка. А уж проследить, куда поедет Ампонис, не составит труда.

— Посты не расставлены? — быстро спросил Никита, у которого уже созревал свой план.

— Человека от Дышлакова нет, — сказал Кабыр.

По байскому приказу худенького Ампониса тут же посадили на коня и отправили из улуса. Чуть позднее следом за ним выехали Кулаковы. Они рассчитывали, что когда парнишка проедет места засад, секреты невольно обнаружат себя, направившись следом за ним. Вот тут-то Кулаковы и ударят красным в спину.

Однако Дышлаков перехитрил всех. Когда ему донесли о появлении гостей у Кабыра, он постарался ускорить проведение задуманной операции, уже с вечера секреты были там, где им положено быть, но об этом не было сообщено Кабыру — Дышлаков боялся, что Кабыр струсит и выдаст Кулаковым военную хитрость.

Ампонис по едва приметной затравевшей тропке уже въехал далеко в тайгу, когда из мглистого ельника, сразу с двух сторон, кинулись на Кулаковых вооруженные всадники, их было не менее десяти, и старший среди них грозно скомандовал:

— Ни с места! Вы окружены!

Никита успел выхватить маузер и выстрелить. Он заметил перекошенное болью длинное лицо красного командира и повернул коня в глубокий распадок, который — об этом хорошо знал Никита — вел к насыпи железной дороги. Эта искусственная гряда с глубокими ямами по обеим сторонам была неподалеку, там Кулаковы примут бой.

Сзади, в согре, нестройно треснул винтовочный залп, прозвенели в горячее небо пули. Никита оглянулся и увидел стремительно скачущего за ним Аркадия. Припав к шее поджарого скакуна, младший брат рвал из-за голенища бутылочную гранату. А уже через четыре-пять секунд Никита услышал за спиной гулкий грохот взрыва.

— Богатырь! — ободряюще крикнул он брату и тут увидел перед собой серебристую от полыни поляну и понял, что проскочить ее он уже не сможет — слишком хорошей мишенью оказались Кулаковы на этом открытом месте.

Размышлять было уже некогда. Освободив ноги от стремян, Никита подобрался, накренился на бок и на полном скаку прыгнул в кусты, ломая их и обдирая себе в кровь руки и лицо.

Когда Никита, вскочив на ноги, приткнулся грудью к корявому стволу мохнатой раскидистой ели, чтобы взглянуть, что же все-таки творится на бегущей из тайги тропке, по которой только что скакал, он услышал совсем рядом резкий удар о землю. Это следом за ним ринулся в спасительную чащу младший его брат.

— Аркадий, сюда! — позвал Никита.

А пули тонко щелкали вокруг, срезая ветви над их головами, впиваясь в стволы деревьев, уходя в белесый простор неба. И было совсем непонятно, откуда стреляли по ним, потому что эхо ошалело металось по распадкам и сограм, ища и не находя себе выхода.

Братьям все-таки удалось по крутому склону оврага через ямы и кучи песка добежать до насыпи, они с ходу перевалили ее и тут же распластались в небольшой, вымытой дождями канаве. Преследователи не заметили этого последнего их рывка и, нахлестывая коней, с шумом и гиком промчались мимо.

Задыхаясь, Никита привстал на колени и сказал:

— Назад! Только назад!

— Я не могу, — вдруг застонал Аркадий, не в силах подняться.

— Что? — предчувствуя недоброе, Никита бросился к нему.

— Я, кажется, сломал ногу. Мне плохо, брат.

— Ты хочешь к красным! — свирепо оскалился Никита. — Давай-ка назад! Назад!

Аркадий высвободил из-под себя ногу, чтобы шагнуть следом за братом, но она скользнула по щетке травы и подвернулась, он опять присел на нее и застонал еще мучительнее:

— Не могу я, — и уставился взглядом на оплывший кровью сапог.

Никита выбросил руки, словно стремился подхватить ими ослабевшего брата и поскорее вынести из этой все еще опасной зоны. Но тут же взглянул поверх кустов туда, куда шумно промчалась погоня.

— Уходи! — сказал Аркадий.

— Но я тебя не брошу! Я не могу тебя бросить!

— Уходи!

— Нет! Ты не достанешься красным, моя пташечка!

Никита поднялся в полный рост и, выпучив стеклянные глаза, дрожа и задыхаясь, поднял пистолет. Сперва он нацелился брату в сердце, но передумал, шевельнул стволом и выстрелил в темя. Никита уже не видел, как обмякший брат покорно ткнулся лицом в перемешанный с камнями песок. Никита бежал, петляя, как заяц, бежал по сухому ложу ручья неведомо куда с надеждой, что где-то здесь он должен увидеть своего коня, а потом — ищи ветра в поле!

И он увидел своего верного скакуна, конь неподвижно стоял посреди той злополучной поляны, вскинув длинную умную голову навстречу появившемуся на заросшей меже хозяину. Никита обрадовался коню, как никогда не радовался никому и ничему в своей жизни. Это было верное его спасение.

Но добежать до скакуна он все-таки не успел. Он почувствовал несильный толчок в спину, с ужасом подумал, что это пуля, сделал вгорячах один неверный шаг и другой, и рухнул, широко раскинув ослабшие руки, в мелкую духовитую полынь.

2

Ампонис был шустрым и смышленым парнишкой. Чтобы не предать ждавшего его отца и весь соловьевский отряд, он, услышав за спиною торопливые выстрелы, сделал по тайге несколько больших и замысловатых кругов, прежде чем продолжить свой путь. Из-за топкого болота, проворно взобравшись на старую, отжившую свой век лиственницу, вершина которой была напрочь срезана молнией, он увидел, как чоновцы окружили у высокой насыпи неподвижного Аркадия, как труп положили на вьючное седло и увезли к лысым горам в сторону Чебаков. Ампонис слышал, как сердито ругался командир отряда самообороны Дышлаков, отчитывая своих незадачливых бойцов за то, что они, увлекшись погоней за Кулаковым, упустили проворного Ампониса.

Об этом мальчонка, подыскивая нужные слова, подробно рассказал Соловьеву и Макарову. Узнав, что Дышлаков совсем близко, атаман взволнованно забегал по штабной избушке, кусая ногти и отчаянно чертыхаясь. Представлялся счастливый случай свести личные счеты, и решительный Соловьев уже прикидывал про себя, сколько повстанцев возьмет с собою на предстоящую операцию.

Но Макаров, уже привыкший понимать Соловьева с первого взгляда, предупредительным жестом остановил атамана:

— Очередь моя.

Он тут же горячо принялся доказывать, что с Дышлаковым можно и повременить — важнее сделать вылазку в ближайшее село или на рудник, чтобы запастись на зиму продовольствием и перевязочным материалом, раздобыть самогона для медицинских целей, а если повезет, то и йода. Раз уж Прииюсская тайга плотно обкладывается чоновцами, быть здесь вскоре кровопролитным боям. Макаров даже указал пункт, куда он хотел бы идти с крупными силами — это горный рудник Улень, там можно найти все необходимое.

— А как же с лампасами? — бросив кусать ногти, жестко спросил Иван.

Для успеха операции Макаров готов сейчас же спороть лампасы. Кстати, он давно подумывает произвести смелую реквизицию под видом чоновского отряда, выгода двойная: заберет все, что нужно, и здорово обозлит мужиков против новой власти.

— Хитер телок — языком под хвост достает, — завидуя редкой сообразительности начальника штаба, сказал Иван.

Отобрали крепких бойцов в целой одежке, главным образом — в шинелях. Свадебную кумачовую рубаху Соловьенка вмиг распластали на узкие ленточки и из тех ленточек поделали революционные банты на фуражки и папахи. Уходившим в Улень было приказано ни в коем случае не вступать в пространные разговоры с жителями рудника, отвечать лишь, что отряд чоновский, гоняется за Соловьевым, тем же, кто случайно или не случайно скажет правду, пригрозили расстрелом.

Утром в подсвеченном солнцем слоистом тумане отряд Макарова ручьями растекся по каменистым горным склонам, по заваленным прелью вырубкам и по кочкам и плотно обложил Улень. Через это тугое кольцо не должен был просочиться ни один человек, прежде чем соловьевцы сделают в поселке все свои дела, ради которых привел их сюда сквозь тайгу и топкие болота рисковый полковник Макаров.

Вид вооруженных людей с красными бантами нисколько не удивил навидавшихся всякого жителей Улени. Где-то рядом бродил в горах своевольный бандит Соловьев, и чоновцы, разумеется, не сидели сложа руки. Прибывших охотно пускали в дома, усаживали за стол, потчевали нехитрой таежной пищей. Шли в ход не успевшие просолеть грузди и рыжики, дымилась в чугунах вареная медвежатина.

Макаров и Соловьенок остановились у местного фельдшера Пошелушина, невысокого, пожилого, коротко стриженного человека. Говорил он, словно пел, сильно протягивая слова, да и сами-то слова у него так и просились в песню.

— Сердечно приветствуем вас, уважаемые товарищи, — почтительно кланялся он. — Мы всегда чрезвычайно рады видеть наших защитников и вызволителей…

— Уж и рады, — подтверждала его жена, бойко хлопотавшая у печи. Она была на две головы выше Пошелушина и значительно старше его. По крайней мере, лицо ее было сплошь посечено глубокими морщинами, а во рту торчало всего несколько длинных желтоватых зубов.

— Сейчас нам хозяюшка сообразит что-нибудь веселенькое, и мы того… — он ухмыльнулся, потирая маленькие розовые руки, и проворно кинулся к шкафу. — Добрые дела, извините, нужно начинать с утра, — и раскатился тихим и тоже певучим смешком.

Он выставил из шкафа сиреневый графин с широким горлом, несколько стеклянных стопок разного калибра. Видно было, что хозяин — большой любитель угощать.

— Что уважаете, любезные? Натуральное винцо? Наливочку? — спрашивал Пошелушин. — Если наливочку, то могу предложить малиновую, очень полезна для здоровья!

— Ну, если для здоровья… — дернул шрамом Макаров. — Недурно живете.

— Не очень, знаете ли.

— Это почему же?

— Нет соответствующих лекарств. Совершенно нечем лечить пациентов. Даже обыкновенной камфары нет. Вы представляете себе — камфары! Об этом должны бы подумать власть предержащие, возьму на себя смелость сказать именно так.

— Чего стесняться? Говорите.

Пока фельдшер упоительно колдовал у графина, потирая руки, Соловьенок подошел к этажерке и принялся рассеянно рыться в аккуратно расставленных книгах. Книг здесь было немного: несколько разрозненных томов тисненного золотом по корешку энциклопедического словаря «Гранат», медицинский справочник да один-единственный том «Истории России» Соловьева. Сашка не очень-то интересовался историей, но автор книги был его однофамилец, и это обстоятельство могло привести к преждевременной реквизиции, если бы не тяжелый Макаровский взгляд, сразу осадивший нацелившегося на книгу Сашку.

— Не шалят бандиты в сих местах? — Макаров кивнул на окошко.

Пошелушин, как всякий обстоятельный человек, на минуту задумался. Он словно вспоминал, что же в действительности произошло в окрестностях Улени за последние годы и месяцы. Макаров ждал, чувствуя в себе растущее раздражение.

— Что вам сказать, уважаемый товарищ? — мягко заговорил фельдшер. — Шалят, извините, не то слово. Все это весьма мерзко и возмутительно!

— Что именно? — с холодком, рискуя выдать себя, спросил Макаров.

Пошелушин ровным голосом продолжал напевать:

— Пора покончить с произволом, милейший гражданин! Это же средневековая дикость. Грабежи! Угоны скота! Наконец, убийства! Неужели так трудно изжить явно безобразное явление?

Мужиковатый, необразованный, он старался во что бы то ни стало выглядеть перед Макаровым вполне передовым, вполне культурным российским интеллигентом, волею жестокой судьбы заброшенным в невежественную провинцию. Макаров подыгрывал ему, как только мог:

— Да, да, да!

Это вдохновляло и распаляло Пошелушина. Он уже взвизгивал, потрясая руками:

— Устои государственной власти!.. Понимание незаконности совершаемых действий!.. Разве я не прав, уважаемый товарищ?

— Вы правы, — устало согласился Макаров.

— Но неужели нельзя обуздать эту серьезную эпидемию? — Пошелушин с недоумением посмотрел на собеседника и поник.

— Что обуздать?

— Банду. На наших памятях…

— Какую банду? — рассеянно спросил Макаров.

— Вы что, милейший гражданин, с луны свалились? Банда здесь, как я понимаю, одна, соловьевская. Или я совершенно не в курсе.

— В курсе, — кивком подтвердил Макаров.

Спирт тяжелил головы. Уже после третьей стопки Соловьенок нахохлился, как глупый петух на насесте, и покрепче зажал в руке вилку с нанизанными на нее маленькими рыжиками. Его до дрожи разбирала подступившая к сердцу злоба, хоть вой. Ему хотелось ткнуть железною вилкой фельдшеру в ухо, а то плеснуть в розовую морду огуречным рассолом. Он уже было потянулся к обливной глиняной чашке, когда Макаров посмотрел на Сашку и строго сказал:

— Ешь, товарищ.

Сашка засмеялся с неприятной хрипотцой, затем снял с вилки рыжики, лениво зажевал их, не сводя с фельдшера мутных глаз.

— Ух, эти бандиты! — и острая вилка угрожающе заплясала в его руке.

— Мне нравится ваш, так сказать, святой гнев! — воскликнул Пошелушин. — Народ должен свободно вздохнуть. Пора-с!

Соловьенок скривил рот и многозначительно хмыкнул, покосясь на Макарова. Он боялся этого человека со шрамом и, предпочитая быть подальше от греха, боком вылез из-за стола. Начальник штаба скор на расправу, он не посчитается, что Сашка родственник и адъютант атамана, в один миг, словно тыкву, смахнет голову с плеч, а голова у Сашки пока что не была лишней.

Соловьенок поблагодарил хозяйку за угощение, учтивым тоном сказал ей комплимент по поводу богатого стола и вышел освежиться во двор. Когда за ним стукнула дверь, фельдшер сказал:

— Красный герой. Так сказать, молодая гвардия рабочих и крестьян!

— Он у нас командир взвода. Достойный боец во всех отношениях.

Макаров стал сетовать на нелегкое положение отряда. Бойцы устали от постоянных тревог, от больших переходов и хронического недосыпания. Не везде к ним относятся так, как в Улени. Некоторые села боятся высказать свое расположение к чоновцам, чтобы не навлечь на себя суровую месть Соловьева. Некоторые же улусы открыто поддерживают банду.

— Это довольно странно, — с присущей ему солидностью заметил Пошелушин. — Может, баи и поддерживают, но ведь простые хакасы, бедняки… Нет, я позволю возразить вам!

— На железной дороге опять кого-то убили, — сказала хозяйка.

— Неужели? — удивился Макаров.

Эта заинтересованность гостя вмиг развязала язык общительной хозяйке. Она подошла к столу и принялась нашептывать Макарову:

— Соловьев-то вот он, рядом. Бандитов видели по реке Кашпару, за перевалом. Горы там сплошь в окопах и землянках.

Место расположения соловьевского отряда она назвала точно. Макаров был поражен этим, но не подал вида. Чтобы как-то снять напряженность, появившуюся в нем самом, Макаров продолжил речь о непреодолимых трудностях походной жизни:

— Вы жалуетесь, нет лекарств. И у нас нет. Даже йода, например. Элементарных бинтов. А ведь воюем, батенька мой.

— Как же!.. — развел руками Пошелушин.

— Грешным делом, надеялся расстараться у вас. Да вижу, ай-ай-ай!

— Разве что йода, милостивый гражданин…

Пошелушин о чем-то раздумывал. И когда хозяйка опять заговорила о соловьевцах, фельдшер недвусмысленно дал ей понять, чтобы она немедленно замолчала. Хозяйка удивилась, но прикусила язык.

— Пусть продолжает, — сказал Макаров.

— Иди-ка сюда, — сказал Пошелушин жене и увел ее в горницу. Она, недоуменно пожимая плечами, последовала за ним. Макаров остался за столом в настороженном одиночестве, но с таким видом, что их уход его совершенно не касается.

— Не чоновцы, — прошептал Пошелушин, подрагивая от волнения.

На этот раз она не успела удивиться. Она лишь судорожно захватала ртом воздух, ничего не понимая. В комнату, ударив ногой дверь, влетел разъяренный Макаров. В руке у него был наган:

— Показывай, где бинты, красная сволочь! Где йодоформ? Где спирт?

На крик прибежал готовый к расправе Соловьенок, с коротким звоном обнажил шашку и ожесточенно принялся тыкать ею в одеяла и подушки, в висевшую на вешалке одежду. Затем бросил шашку в ножны и кинулся рыться в огромном чреве шкафа. Все, что находилось там сколько-нибудь ценного, будь то порошки, горчичники или спринцовки, Сашка выложил на стол и бросился к сундуку, где обнаружил четверть денатурированного спирта и крохотную клистирную трубку. К этим своим находкам он присовокупил увесистый том Соловьева.

— Ух ты, болван краснозадый! Я покажу тебе бандитов! Я тебя проучу! — рванулся он к Пошелушину, но внезапно остановился на полпути и с унылым чувством посмотрел на Макарова. — Кончать их надо, брат полковник.

— Хорошо погуляли. Пора и честь знать, — пряча наган в кобуру, сказал Макаров.

Пошелушиных рубил сам Соловьенок…

3

Не знал Никита Кулаков, что верную гибель у насыпи отвел от него любимый конь. А дело было так. Чоновец, стрелявший бандиту в спину, видел, как тот кувыркнулся на меже и затих, и чоновец поскакал туда, чтобы оглядеть труп и взять бандитское оружие, а если бандит еще жив, добить его выстрелом в голову.

Но случилось, что чоновец прежде увидел на поляне статного, под дорогим казачьим седлом бандитского коня. И погнался за скакуном, решив, что подобрать труп он еще успеет.

Однако сладить с Никитиным конем было не просто. Конь не подпускал к себе чужого: угрожающе взбрыкнул задом и пошел рысью меж кустов в сторону степи. Понимая, что на открытом месте поймать коня будет куда сложнее, всадник, уклоняясь от ударов веток, на галопе с трудом выскочил вперед и успел завернуть скакуна в мелкий березняк, столпившийся на таежной опушке.

Короче говоря, чоновец, изрядно покружив по бугристому густолесью, не смог потом отыскать ту самую поляну, где упал в полынь Никита Кулаков. Впрочем, к этому времени Никиты на поляне уже не было. Придя в сознание, он сунул маузер за пояс, поднялся и, цепляясь носками сапог за привядшую лесную дурнину, направился, обходя кучи хвороста, в колючие заросли вереска и можжевельника. Его, как пьяного вдрызг, заносило вправо и влево, а в глазах было совершенно темно, словно осенней беззвездной ночью.

Куртку его и шаровары сплошь залила кровь. В груди свистело и прерывисто булькало, как в закипевшем котле, а малейшее движение причиняло нестерпимую боль и дышалось невероятно трудно, взахлеб. Сообразив, что он ранен в грудь, Никита сел на пень, не спеша разделся, порвал на полосы нижнюю рубаху и, связав их, туго стянул ими рану. Затем, кое-как отдышавшись, он попытался подняться, но сознание его вскоре опять помрачнело и на какое-то время угасло, он упал сперва на колени, затем свалился на бок.

Очнувшись, кое-как оделся и снова попытался встать. И услышал неподалеку, за ближайшим островком берез, возбужденный людской говор и цокот копыт по кремнистой тропе. Он силился разобраться, кто бы это. И вдруг, напрягши разгоряченный мозг, мысленно увидел скачущего следом за ним Аркадия и услышал лихую перекличку выстрелов.

Никита подумал о брате со смертельной тоской и жалостью. Никиту мучила совесть, однако не потому, что он убил брата. А как это он не дал Аркадию тихо помолиться перед кончиной? Когда после нескольких ударов ножом золотопромышленник Артур Артурович мешком свалился к ногам Никиты, Кулаков не сразу добил его — он подарил Артуру Артуровичу возможность вспомнить милосердного бога и лишь потом окровавленное лезвие мягко скользнуло меж ребер. Тогда он не чувствовал себя в чем-то виноватым, он нисколько не сомневался, что поступил именно так, как нужно. И после ни в чем себя не упрекал, хотя убил неразумного немца, по существу, ни за что.

А вот теперь до слез жалко ему, что он поторопился прикончить родного брата. Никита не верил в бога, о нет! Но иногда он все-таки немножко побаивался его: а вдруг да действительно бог есть. Подобная мысль явилась к нему и в эту минуту. Никита всегда обижал Аркадия, несправедливо поступил и сейчас, поспешив с роковым выстрелом.

Если бог все-таки есть, то при встрече на том свете Никита скажет Аркадию, что брат тоже промахнулся кое в чем. Он совсем не вовремя поломал себе ногу, а может, и не поломал, а всего-навсего хотел сдаться чоновцам. Это плохо, когда трусливая мысль приходит кому-то в пустую голову.

Никита лежал в душном ельнике вдвоем с запоздалой жалостью, силясь перемочь ноющую боль в груди, а в ушах его медленно и грустно начинала звучать скрипка. Сначала смычок еле-еле касался туго натянутых струн, и было непонятно, что хочет сыграть неведомый скрипач. Но мелодия понемногу прояснилась, определилась, музыка окрепла и властно позвала его за собой. И, слушая ее, Никита шаг за шагом понемногу вернулся в далекое детство, именно тогда впервые он услышал и прочувствовал эти удивительные, эти волшебные звукосочетания. А играл на скрипке добрый отец, он хотел, чтобы его дети тоже взяли в руки наканифоленные смычки. Отец был необыкновенно смешным чудаком. Он не понимал до конца, что жизнь жестока, а Никита понял это и предусмотрительно обзавелся ножом и маузером.

Печально, что Никита, такой умный и такой хитрый, словно лиса, попался в расставленную самим же ловушку. Но во сто крат печальнее то, что он так и не сумел встретиться со ставшим на его пути Георгием Итыгиным. Проворонил он упрямого Итыгина, когда тот в одиночку приезжал в Чебаки. С той поры днем и ночью, горя от нетерпения, ждал его, чтобы в лоб спросить, как это получилось, что Итыгин вдруг связался с русскими. Пусть мать у него русская, но отец-то чистокровный хакас из славного племени кызылов, чьи предки когда-то пришли на Июсы с великим ханом Сибири Кучумом. Хотелось Никите увидеть Итыгина мертвым, затем спокойно, ни о чем не сожалея, помереть самому.

Отец же все играл и играл на певучей, безутешно рыдающей скрипке. И сильные, вольные звуки заполняли многоцветный земной простор и ласточками улетали высоко вдаль и острыми иглами входили в самого Никиту, в каждую часть его страдающего тела, чтобы пронзительно звучать в нем, звучать и оборваться.

«Довольно тебе, отец, — мысленно говорил Никита. — Ты же видишь, что все это уже ни к чему».

Затем он, царапая пальцами землю, поднялся и пошел по трещавшему под ним валежнику. Во рту было солоно от крови, в туго затянутой груди тяжелело и хлюпало, раскалывалась ставшая большой голова. Земля все настойчивее тянула Никиту к себе.

Но ему почему-то все еще хотелось жить. Дотянуть хотя бы до следующего утра, чтоб посмотреть, какое оно будет, посмотреть на алое солнце и росистые, дивно пахнущие степные травы. А еще он мечтал о глотке воды. Вот если бы кто-то сумел остановить этот губительный, этот необратимый ток крови! Но никого не было рядом, Никита умирал в полном одиночестве, всеми отвергнутый и забытый, лишь погребальная песня капризной родительской скрипки была с ним. Но песня, она и есть песня, разве может она чем-то помочь сломанному жизнью человеку, уже приговоренному умереть?!

Заплетая непослушные ноги и падая в траву и в песок, Никита с трудом перевалил железнодорожную насыпь и, беспомощно всхлипывая, словно обиженный ребенок, направился дальше по просеке. Затем он долго сидел на трухлявом пне, беззвучно шевеля растрескавшимися губами. Жажда мучила его во много раз сильнее, чем боль. И он снова поднялся и пошел, гонимый ею, и когда ему показалось, что все уже кончено, что вот сейчас он свалится и умрет, перед его неподвижным взглядом на подсохшей болотине возникла невысокая жердяная изгородь, он обрадовался ей, оперся на нее и, перебирая руками, пошел вдоль нее боком, зачем-то считая попадавшиеся ему столбики: один, два, три. Он шел медленно, путался в счете и часто останавливался, чтобы отдохнуть. И места, где прижимался к березовым жердям грудью, отмечались расплывчатыми кровавыми пятнами.

Никиту поднял старый, клочкастый, словно изъеденный молью, хакас. Никита мучительно застонал, вытянулся и открыл глаза. И на сей раз увидел перед собой придавленное крышей крыльцо в три ступеньки и за крыльцом — широко распахнутую дверь. И еще увидел он отливающий синим маузер у себя за поясом.

Никиту поили ломящей зубы ледяной водой, затем ему дали теплого чаю, он выпил, не отрываясь, целую кружку до дна, и добрая дочь старика перевязала ему раны. Старик спросил Никиту, кто он и откуда, и как очутился в этих краях, но Никита не назвал себя, чтобы старик с перепугу не поднял тревогу. Сбежится весь улус, и Кулакова, не дай бог, узнают и растерзают, не дав ему помолиться.

«Аркадию хорошо, — вяло подумал он. — Аркадию теперь не может быть хуже».

Никиту хотели уложить в постель, однако он воспротивился куда-то уйти с крыльца. Более того, вскинув взбухшую от боли голову, он строго приказал деду, его дочери и двум его малолетним внукам немедленно убраться в избу. Так он с маузером в руке и встретил вышедшую из леса ночь на незнакомом крыльце. Он еще, казалось, на что-то надеялся. Конечно, Никита не мог рассчитывать, что его обнаружат и подберут свои. Отсюда далеко было до своих, к тому же они не представляли, что такое может случиться с ним, с самым смелым и предприимчивым борцом за свободу хакасов.

За полночь в степи сильно похолодало. С гор в долину ринулся насквозь пронизывающий ветер. Куртка, набрякшая кровью, не грела, и закоченевший Никита уже подумал, не перебраться ли ему в избу, но в это время в дверях показался старик с бараньим тулупом. Ни слова не говоря, он укрыл Никиту тяжелою шубой и со вздохом облегчения мгновенно исчез.

А когда Кулаков немного обогрелся, ему стало вроде бы полегче, его поклонило ко сну. Он понял по проглядывавшим между туч редким звездам, что до рассвета еще далеко, он успеет найти себе укромное место, где никто не увидит его. Но прежде нужно набраться сил, прежде нужно поспать…

Проснулся Никита на золотом солнцевсходе. Ухватившись за ручку двери, он с трудом поднялся, обошел избу вокруг и наконец сообразил, что это всего лишь чабанское стойбище, никаких других строений рядом не было. Он надеялся взять здесь коня, но пригон оказался пустым. Тогда Никита по пряслу и корявой стене прошел к старику в избу.

— Ты получишь много денег, если дашь мне коня, — сказал Никита и лизнул спеченные губы.

Старик, лежавший в углу на голом топчане, привстал и проговорил с сожалением:

— На кобыле отец их поехал, — он показал на проснувшихся ребятишек. — В улус. А другой кобылы нету у нас, парень.

Пришлось снова отправляться в путь пешком. Примерно определив, где он находится, Никита, одолев какие-то борозды, взял направление на лесистую гору, за которой должен быть улус, а в нем уж он непременно раздобудет себе коня. Никита спешил, с минуты на минуту ожидая погоню. Чоновцы не успокоятся, пока не найдут его труп или не обшарят местность на десятки верст кругом, зная, что, раненый, он далеко не уйдет.

У него начинался жар. Кости ломало и мозжило, голова дробилась на части, а то вдруг лопалась с треском, как переспелый арбуз.

А отец опять брал и потихоньку настраивал чуткую скрипку и легонько пробовал наканифоленным смычком самую звучную ее струну. Отцу было наплевать, что Никита никогда не любил и уже не полюбит музыку. Никите от нее становится хуже, ему снова хочется пить, а сердце вырывается из груди. Сделать хотя бы один, всего один глоток, а потом уж лечь и умереть. Умер же брат Аркадий, почему бы теперь не умереть и ему?

Он, еле переставляя ноги, поднимался в гору. А подъем, как назло, становился все круче и круче. И решив немного отдышаться, Никита приткнулся к голому камню и посмотрел назад. Перед ним в переливчатом кровавом тумане привольно разбросилась рыжеватая долина с темными пятнами леса, с одинокой чабанской избушкой, с чешуйчатой змейкой реки в стороне. Но что это? Между избою и Никитой, примерно на середине пути, там и сям прыгали вразнобой, как зайцы, какие-то непонятные, верткие существа. Сперва их было два или три, затем они увеличились числом, их стало много-много больше. Они приближались отовсюду, беря Никиту в кольцо.

Через плывшие перед ним огромные красные круги Никита присматривался к летящим на него огнедышащим существам и наконец понял, что это и есть всадники. Более того, одного из них — передового, в папахе, лихо заломленной на затылок — он сразу узнал. Это был заслуженный партизан Дышлаков.

Надеяться было уже не на что. Никита дрожащей рукой приставил маузер к бронзовому от загара виску и, позабыв помолиться, резко нажал на спуск.

4

Два золотых кольца было у Ивана. Одно из них — дутое, с крохотным бриллиантиком — подарила ему Настя, она купила это кольцо у какой-то печальной на вид барыньки в Красноярске, когда при Колчаке неудержимо покатилась на восток первая волна омских беженцев. Барынька безутешно плакала, расставаясь с бесценной для нее вещицей, и уверяла Настю, что кольцо принесет ей непременно многие и многие удачи.

Другое кольцо торжественно надел Ивану на палец Макаров. Оно было массивное, литое, на него ушло много золота, правда, золота невысокой пробы. На лицевой стороне перстня какой-то страдалец пожелал выгравировать число 13, как бы бросив тем самым дерзкий вызов своей судьбе. Макаров тоже говорил, что Иван не пожалеет, приняв этот примечательный подарок.

Но с некоторых пор Соловьев стал все чаще засматриваться на свои кольца с неизменной горькой думой, что ему преднамеренно всучили совсем не то, что надо бы, что его, попросту говоря, обманули самым бессовестным образом. Особую подозрительность вызывал у него, конечно же, макаровский подарок. Чертова дюжина, всеми признанное несчастливое число! Очевидно, сам черт имел касательство к этому проклятому, заколдованному перстню.

Макаров ходил именинником после вылазки отряда на Улень. Много всякого барахла приволокли повстанцы в свой лагерь, прихватили даже гармошку, чтоб веселее было зимовать в безмолвной таежной глуши. Вроде бы недаром рискнули на опасную операцию, и теперь надо бы только радоваться, что все сошло гладко, а Соловьев сказал себе: нет!

Когда человек долго живет на положении дикого зверя, у него невольно появляется тонкое, звериное чутье. Так вот этим самым обостренным чутьем и понял Иван, что для отряда наступает пора крупных неудач, пора жестоких боев и в конце концов — полного разгрома. При всей узости своего умственного кругозора, при всем своем легко уязвимом и непомерно раздутом самолюбии Соловьев трезво оценивал складывающуюся обстановку. Да разве выстоять ему против целого государства! Но что же делать тогда? Куда идти и с кем? Он не мог покинуть родные места, и это должно было его погубить.

Чоновцы уже подбирались к соловьевскому лагерю. Пусть атаман запретил кому бы то ни было покидать лагерь, чтоб не оставить следов на снегу, пусть запретил стрелять, чтобы выстрелами не привлечь чьего-то внимания, пусть печи в быстро выстывающих избах и землянках топили только по ночам, чтобы дым не демаскировал лагерь, — все равно Иван чувствовал, что спокойно ему не досидеть здесь до весны, кожей чувствовал это, всем существом.

И не случайно еще по чернотропу тайком вывел он с гор своих старых родителей, дал им на жизнь кое-какие деньжонки и определил на квартиру к дальним родственникам Насти. Жалко было подставлять стариков под пули, а пули уже свистели в его горячечном, его взбудораженном до предела воображении.

Ивана не успокаивали и многометровые топкие снега, сплошь укрывшие землю на подходах к его лагерю. Не ему объяснять, что для бывалых таежников сугробы такой толщины — совсем не преграда. Наоборот, путь к ним на лыжах намного легче, чем по сомнительному малоснежью: на всем протяжении гладь и гладь, ни сучка тебе, ни задоринки.

Смутными днями и ночами атаман упорно думал об отражении возможной атаки. На каменистой площадке с широким обзором, чуть пониже лагеря, поставил станковый пулемет, который должен будет прикрыть отряд в случае отхода. Другой пулемет находился непосредственно в самом лагере, на высоком крыльце у штабной избы, отсюда тоже далеко вокруг просматривался стылый, слепящий глаза простор. Каждого из повстанцев заставил твердо уяснить, что кому делать при внезапном налете чоновцев.

Казалось, было предусмотрено все до мелочи. Отряд в любой час суток готов был встретить противника дружным, сокрушительным огнем. Более того, лагерь был поднят по тревоге, когда Соловьеву доложили, что наблюдатели увидели под горою костры, полыхавшие ярким пламенем. Костры были обнаружены еще до рассвета, а на рассвете, в сумеречи синего утра, кто-то приметил, как скользнула вниз по крутому уступчатому склону легкая тень, скользнула и тут же пропала — в отряде нашелся предатель. Это бывший партиец Каскар, которого бандиты насильно водили с собой. За ним не гнались, в него не стреляли, чтобы до времени не выдать себя выстрелами. Соловьев лишь дал пулеметчикам команду немедленно сменить позиции, а пехоте — выдвинуться на сотню саженей.

Врага ждали, понимая, что вот-вот он непременно тронется. И все-таки, когда он пошел, это было неожиданностью, потому что чоновцы не решились на лобовую атаку, они двумя колоннами стали обтекать гору Поднебесный Зуб, оседланную соловьевцами после вынужденной перебазировки с Кашпара. Чоновцы делали это открыто, нисколько не таясь, без какой бы то ни было суеты. Их ледяное спокойствие, их деловитость и вызвали смятение во взбудораженном стане Соловьева.

Первым, у кого не выдержали нервы, оказался сам Макаров. Он почуял смертельную опасность и запальчиво подбежал к атаману, наблюдавшему под прикрытием елки за колоннами противника, и, истерично дергая шеей, зачастил:

— Отступать! Отходить немедленно!

— Прошляпили, мать твою! — не поворачивая головы, сквозь зубы сказал Соловьев. Он понимал, что Макаров, к сожалению, прав. В этой критической обстановке нельзя придумать что-нибудь иное. Окажись сейчас отряд в окружении, его уничтожат полностью. И все-таки лютая ненависть к начальнику штаба за бессмысленный уленьский погром терзала сейчас атамана, ища себе выхода. Раздразнил-таки чоновцев, гад!

— Отходить только по самому гребню горы! Только по гребню! — подсказывал Макаров, заходя то с одной, то с другой стороны Ивана. — Не спускаться в котловину никоим образом, там наша погибель, именно там!

— Заткнись, дерьмо! — жестко проговорил атаман и передал по цепи приказ отступать.

Но это было еще не бегство. Атаман пуще всего боялся паники и повел отступление планомерно, организованно. Первыми он пустил несколько сильных лыжников, чтобы те проторили тропу по глубокой снежной целине. Затем, покинув спасительное жилье, стали уходить из лагеря женщины и дети. Они шли молча, увязая и проваливаясь в сугробах. Им в буреломных, завальных местах помогали идти мужчины.

Труднее всего приходилось Марейке и еще двум матерям, у которых тоже были грудные дети. Они спотыкались и падали чуть ли не на каждом шагу, попадая в снег руками и головой, роняя завернутых в вонючее тряпье младенцев.

А мороз был злой; у людей перехватывало дыхание. Надеялись лишь на то, что отряд вскоре оторвется от преследователей и тогда можно будет развести костры, чтобы обсушиться и согреться. До ближайшей деревушки отсюда было слишком далеко. Слева возвышалась, уходя на восток, мощная ледяная глыба Батеневского кряжа, справа ослепительно белел снегами еще более неприступный хребет Кузнецкого Алатау. Перевал синел внизу, как раз между ними, и только оказавшись за ним, можно рассчитывать на спасение, если, конечно, здорово повезет.

Чоновцы спешили замкнуть кольцо окружения до перевала, соловьевцы стремились избежать окружения. Колонны в ледяном куржаке, как в саване, двигались на виду друг у друга. В этом суровом, превышающем человеческие возможности поединке должны были победить те, у кого останется больше сил для последнего, стремительного броска. У соловьевцев, разумеется, было свое преимущество: их подгонял страх смерти, в то время когда за чоновцами никто не гнался, и они могли сделать остановку и развести костры где угодно.

Но одно обстоятельство было бесспорно против соловьевского отряда: женщины и дети тормозили движение. Необходимость постоянно оказывать им помощь отвлекала бойцов от их главного дела — прикрытия колонны огнем. И тогда Соловьев подозвал Настю и, сорвав с усов облепившие их сосульки, глухо сказал ей:

— Приплодье придется оставить.

— Что ты, Ваня! — ужаснулась она.

— Оставить, — замогильным голосом повторил он.

— Да нет же! Я не могу! Ты скажи им сам!

— Ты скажешь, ты. С младенцами ничего не сделается. Их подберут чоновцы.

— А если, спаси бог, не подберут?

— Подберут, Настя! — Иван гневно повел сухими глазами.

Взвыли от ужаса несчастные женщины. Этот дикий звериный вой пронесся по горам и падям и заглох далеко внизу, в тесных извивах синих ущелий, заглох лишь на мгновение, чтобы тут же повториться. И более жуткой, чем вой, была именно эта, предельно короткая пауза, когда у людей леденела кровь и волосы становились дыбом.

— Тише, суки! — пронзительно крикнул Соловьенок.

По снежному целику, проваливаясь по пояс, подбежал к женщинам атаман. Хмуро зыркнул на запеленатых младенцев и сказал все так же потерянно и глухо:

— Поймите, бабы, они погубят отряд.

— Я не оставлю дите, не оставлю! Уходите от меня все! Уходите! Уходите! — закричала Марейка. — Будьте вы прокляты!.. Он мой ребеночек! Он мой! Мой!

— Бросай его, мать твою! — скрипнул зубами Соловьев.

— Бросайте детей, бабоньки, — строго сказала Настя.

— Змея ты! Подколодная! Пей кровь! На! На! — заголосила Марейка. — Да не трогай его! Он мой! Мой!

— Ты, сука, губишь всех нас! — прикрикнул на нее Соловьенок.

— Уйдите! Не дам! Не дам! О, господи!.. Деточка моя!

— Теперича все помрем!

Марейка шарахнулась в сторону и, запнувшись за скрытую снегом колоду, упала. Младенец выскользнул у нее из одеревеневших рук и поленом покатился по сыпучему снегу. Марейка пронзительно заверещала и поползла к нему на четвереньках, но тут же потонула в сугробе. Она пыталась встать, но не могла: снег то выскользал из-под нее неудержимым потоком, то лился на нее, готовый погрести несчастную Марейку.

Наконец она поднялась во весь рост и увидела дорогой для себя сверток всего в нескольких шагах внизу. Она поспешила к нему, вытянув перед собой заледенелые руки. Она уже не кричала — она стонала одним беспрерывным мучительным стоном.

Она не успела поднять своего ребенка. Сашка оказался куда проворнее, буровя снег, он скатился к нему на спине, а затем вскочил, отряхнулся и одним движением легко выхватил из ножен шашку:

— Эх, жили — не жили! — и рубанул широко, с плеча.

Сверток развалился сразу. Снег вокруг него стал алеть и оседать.

Марейка обмерла от ужаса, а затем, как бы опомнившись, кинулась к мертвому сыну. Безумная, она собрала в полу своей шубейки разрубленное его тельце и несколько горстей окровавленного снега, крепко, чтоб не отобрали, прижала все это к груди и по проложенной отрядом тропе кинулась назад, подалее от погубителей ее ребенка, единственной ее дорогой кровинки. Впрочем, она ничего сейчас не соображала и ничего не замечала вокруг.

Сашка и Мирген опрометью бросились за нею. Они в жестокой борьбе выхватили у нее то, что было для нее дороже собственной жизни, и насильно за шиворот потащили Марейку по обрывистому склону горы туда, куда уходили соловьевцы.

В это время внизу вразнобой затрещали винтовочные выстрелы, метко ударили пулеметы. Понимая, что кольцо окружения уже не замкнуть, чоновцы открыли огонь по бандитам.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая

1

ТЕЛЕГРАММА

Томск Губотдел ОГПУ

19 марта 1924 года

Шахтой установлено банда Соловьева численностью тридцать четыре человека детьми женами вооружена находится вершине Средней Терси гольцах зпт выслан отряд пятьдесят человек нашим сотрудником ликвидации зпт подробности сообщим тчк

Кузнецк ГПУ

2

Усталые люди с винтовками и карабинами за спиной брели изломами сумрачного ущелья. Далеко внизу осталась последняя, в кряжистых пнях и глубоких снегах, деревушка в десять дворов, а на востоке по-прежнему еле обозначались зубчатые очертания главного хребта Кузнецкого Алатау. Дыбясь и падая, ущелье вело к нему, и когда казалось, что вот-вот он, желанный конец пути, — перед людьми грудью вставали новые горы, еще более грозные и неприступные.

Николай Заруднев все время был впереди колонны. Он шел накатисто, крупным шагом, высокий и стройный, в серой, до пят, командирской шинели с алыми клапанами или, как их называли, «разговорами».

В отряде он был чужаком. Его взвод размещался в маленьком шахтерском городке Киселевске, сперва киселевцев намеревались использовать в этой операции, и Заруднева срочно вызвали в уездный город Кузнецк, но затем после нескольких прикидок решили, что для успеха достаточно будет и пятидесяти бойцов местного гарнизона. А самого Заруднева, по его настоятельной просьбе, назначили в отряд начальником штаба.

В отряде был еще один чужак — не известный Зарудневу, как, впрочем, и другим бойцам, секретный осведомитель ГПУ. Побывав в банде и чудом уцелев, он направлял колонну, указывая дорогу к горной вершине Большой Каным. Это его в оперативных документах именовали Шахтой, он имел дело лишь с командиром отряда.

На нечастых остановках, разглядывая утомленных чоновцев, Заруднев пытался угадать, кто же он, не побоявшийся вступить в поединок с осторожным и хитрым Иваном Соловьевым. Но как ни старался Николай, а никого из отряда выделить не мог.

Последняя ночевка на их пути была в полуразрушенной, забитой снегом избушке. Говорили, что здесь до революции жил старый пасечник, в гражданскую его пустили в расход. Вот и обезлюдела горная заимка. Чтобы устроиться в избушке, пришлось убирать снег, носить охапки елового лапника, разводить у порога костер.

Утром Заруднев проснулся рано, но многие уже были на ногах. Костровые собирали сушняк, повара чистили картошку.

Николаю была хорошо знакома эта бродяжья неустроенная жизнь, она нравилась ему своей простотой с беспричинными словесными перепалками, с беззлобными шутками. Случалось всякое, а вместе-то было вроде и полегче, люди не унывали, не падали духом.

Забредя в сугроб, Николай разделся до пояса. Затем взял в пригоршни глыбу снега и принялся натирать ею грудь и живот.

Непривычное зрелище заинтересовало бойцов. Сбежались отовсюду, зашумели:

— Эт-та да!

— Беда как силен!

Подошли люди постарше, закачали головами, степенно посоветовали:

— Не дури.

— Почудил и будя.

Николай смеялся, показывая ровные с голубым отливом зубы. Конечно, не знали мужики, что он балуется так с детских лет и приучил его к этому шалопутный дед по матери. Сам дед купался зимою в проруби.

Николай чувствовал, как в тело вливается бодрость. А возбужденная толпа вокруг все росла и росла. Рябой инородец в телячьей куртке подвинулся к нему и почмокал потухшей трубкой:

— У, язва! — и в восхищении присел.

Вскоре командир отряда, бородатый чалдон в волчьем треухе, приказал выступать. Люди засуетились, построились в колонну.

Только во второй половине дня в морозном тумане один из бойцов неожиданно разглядел тонкую струйку дыма. А может, и не увидел сперва, а почуял смолистый душок горящей лиственницы.

— Зимовье! Вон оно, вон!

В треугольнике распадка, на самом косогоре, стояли три барака, рубленных из неошкуренного леса. Два из них были без дверей и окон — там никто не жил.

— Выходи, мать твою! — крикнул командир отряда, когда жилой барак был окружен.

Бандиты молчали. Тогда командир повторил свой приказ, пригрозив бомбами и гранатами.

Наконец тихо открылась дверь. На крыльцо вышел парнишка лет двенадцати, инородец. Он огляделся и, приметив чоновцев, хотел вернуться в барак.

— Куда ты? Гуляй ко мне! — крикнул ему командир отряда.

Из-за спины у парнишки выглянула инородка с землистым, изможденным лицом. Она тоже увидела бойцов и торопливо проговорила:

— Не надо стрелять! Тут бабы и дети! Старик есть один…

— Выходите все! — командир повел стволом нагана.

Женщина взяла парнишку за рукав шубейки и отошла с ним под обледенелые окна. А в двери их место заняли быстроглазая русская в зеленой жакетке, перехваченной по талии кушаком. Она гордо вскинула голову:

— Ха!

— А чаво? Ничаво! — заметил кто-то.

Бойцы нервно заржали. Она была красивая, весь ее вид никак не вязался с убогостью бараков и сумеречью скал.

— Вот так клюква! Кто ты? — спросил командир.

— Я-то? Ежли по правде?

— Ну!

— Марейка.

Затем на порог шагнула женщина среднего роста с неестественно бледным лицом и черными, как смоль, прямыми волосами:

— Мы сдаемся.

Она назвалась Настей, женой Ивана Соловьева. Она подтвердила, что бандитов в лагере нет. Женщины и дети от истощения еле держатся на ногах, немощен и Николай Семенович, отец атамана.

Когда все, кто находился в бараке, вышли наружу, командир отряда стал допрашивать их. За всех ему отвечала Настя:

— Иван Николаевич с отрядом…

— С бандой!..

— Иван Николаевич ушел. Оружие взяли с собой…

Вскоре запылали бараки. Они горели с треском, без дыма. Отстраняясь от нестерпимого жара, Заруднев вдруг оказался рядом с рябым инородцем в телячьей куртке. Инородец засопел трубкой и сказал:

— У, язва! Не взяли!

И многозначительно покачал головой. И понял Николай, что это и есть Шахта.

— Меня зовут Тимофеем, — вполголоса произнес инородец. — Мы еще встретимся.

3

Когда Николай вернулся в Киселевск, он не застал жену дома. Полина, очевидно, куда-то выскочила на минутку, так как дверь не была заперта. Чтобы позабавить жену и себя, Николай прошел в другую комнату и спрятался за печь.

Полина явилась тут же, звякнула ведром, затопала по прихожей. До Николая донеслось негромкое шорканье, причину которого он не мог определить.

Николай нетерпеливо ждал, когда она заглянет в горницу — сердце должно ей подсказать, что муж уже дома. Но Полина не шла, и тогда он негромко позвал ее:

— Малыш.

Она притихла, наверное, подумала, что это ей только показалось, и снова шоркнула чем-то. Тогда Николай позвал громче и услышал в ответ радостный крик:

— Приехал! — она совсем по-ребячьи захлопала в ладоши.

Николай рванулся ей навстречу. Он обхватил Полину сильными руками, слегка приподнял и принялся целовать в пухлые губы, в щеки. Она тихонько повизгивала от счастья, жмуря сияющие глаза.

— Малыш!

Жилистый, крепкий, он высоко вскинул ее и стал кружить по комнате. Она положила ему на грудь покорную голову и засветилась мягко, умиротворенно, как светятся только во сне. Потом Полина вдруг отстранилась:

— Пусти. Ты ведь знаешь…

Он понимал, что она имела в виду, и подумал, что это будет еще не скоро. У нее даже нет никаких видимых признаков. А может быть, она вообще ошибается и с ней совсем ничего не случится.

— Не веришь! — она надула губы и стала похожей на малое дитя, которому очень хочется покапризничать. Он любил в ней эту ее детскость, о чем она совершенно не догадывалась, считая, наоборот, что ей нужно выглядеть как можно взрослее.

И он снова вспомнил, как они встретились и как познакомились, как Николай провожал Полину с вечеринки домой. У калитки, когда они уже прощались, Николай неловко чмокнул ее в щеку, и тогда она, не раздумывая, с размаху шлепнула его ладошкой по лбу. Он оторопел, попятился, а Полина принялась уговаривать его, чтобы он не сердился.

— Так все девушки делают, — простодушно объяснила она. — А то можешь подумать, что меня целовали другие и что я к этому привыкла.

Он, уже познавший прелесть девичьих ласк, посмеялся тогда над ее наивностью и незащищенностью. Да и впрямь ли ей семнадцать! Она ведь совсем-совсем малыш. И ростом малыш, и возрастом. Так с той поры и стал называть он ее, а пора-то эта была всего несколько месяцев назад.

— Что делала там? — с нарочитой строгостью кивнул он на прихожую.

— А это тебе интересно? — снизу вверх посмотрела на него Полина. — Да?

— Конечно, ты перебирала фамильное золото и бриллианты!

— Вот и не угадал, — засмеялась она. — Я терла картошку, чтобы приготовить крахмал, а крахмал нужен, чтобы сварить кисель.

— За теркой ходила к соседям?

— Ага, — кивнула она и добавила озабоченно: — Печь задымила. Ты должен найти печника.

— Ну если надо, — сказал Николай и улыбнулся.

— Хочу побелить квартиру. Где известь?

— Найдем, — весело ответил он.

Полина спохватилась, что муж, наверное, голоден. Она усадила его за стол, достала из шкафчика ломоть хлеба и поблескивающий жиром круг домашней колбасы. Затем поставила кувшин молока и большую эмалированную кружку.

— Ты должен все съесть, — предупредила она, мостясь на пристенной лавке рядом с ним.

— А ты?

Она часто закивала головой, рассыпая свои кудрявые пепельные волосы. Глядя на его похудевшее лицо, вздохнула раз и другой и заговорила о том, что напрасно ждала от него писем, он оказался обыкновенным обманщиком. Словно жил в каком-то безлюдье, где нет даже почты.

— Вот именно. Там я пропадал все время, — сказал он.

— И я должна верить?

— Ясно. А как же еще?

— Ты был там один? Или?.. — спросила она.

Николай задумчиво глядел мимо нее, и Полина поняла, что мыслью своей он далеко-далеко отсюда. И в ее юной душе, уже не в шутку, а всерьез, возникло жгучее чувство, похожее на обиду и ревность, но Полина сумела тут же подавить его. У Николая каждый час заполнен неотложными заботами по службе.

— Что-то случилось? — насторожилась она.

— Случилось, — снова заулыбался он.

И Николай рассказал ей обо всем. Перед тем, как чоновский отряд выступил в горы, Николая несколько удивила сговорчивость командира уездного чона, принципиального большевика, когда Заруднев попросился у него участвовать в предстоящей операции. Недолго думая, командир на это время подыскал ему должность в отряде и пожелал успеха.

Оказывается, в папке с бумагами на его столе уже лежал приказ о назначении Заруднева в Красноярск. Поскольку банда Соловьева действовала в Енисейской губернии и числилась за Красноярском, участие Заруднева в этом походе было оправданным и желательным.

О новом назначении Заруднева было известно и Шахте, который совсем не случайно сам подошел к Николаю. Разведчик уходил по следу банды, в Енисейской губернии ему так или иначе придется общаться с чоновцами, и тогда чоновцам может понадобиться человек, знающий Шахту в лицо.

— Ты сам попросился в Красноярск?

— Представь, что вызвал меня Никита Федорович.

— Цепляев! — невольно воскликнула она.

Это был командир дивизии, в которой воевал Заруднев на Южном фронте, вместе били Корнилова и Деникина.

Какое-то время лечились в одном госпитале. И уезжая в неведомую Сибирь на должность командующего частями особого назначения Томской губернии, Цепляев взял с собой хорошего, смелого рубаку. Он сам представил Заруднева к ордену за отвагу и находчивость в бою под Приморско-Ахтарским. Цепляев посылал Николая в Киселевск, а когда его самого перевели в Красноярск, захотел и здесь видеть Заруднева под своим началом.

4

Поезд останавливался часто и подолгу озадаченно стоял даже на самых крохотных станциях, где никто не сходил и не садился. А когда прибыли на действительно крупную станцию и пассажиры стремглав побежали за продуктами на пристанционный базарчик, Николай вспомнил вдруг, что гостинцев в Киселевске он купить не успел, а приезжать к родне с пустыми руками было стыдно. И тогда он, на бегу шаря у себя в карманах, бросился со всех ног к продовольственной лавке, стоявшей несколько на отшибе.

Полина наблюдала за ним в окно. Вот он легко взбежал на крашенное суриком крыльцо, вот в двери столкнулся с кем-то.

В это время поезд вздрогнул и тронулся. Пестрая масса людей, толпившаяся на перроне и базаре, мигом пришла в движение. Пассажиры кинулись к своим вагонам, прыгали на подножки, подавали бегущим руки.

Николай бросился к поезду одним из последних, когда состав уже набрал скорость. Николай бежал, высоко вскидывая ноги, как вспугнутый дикий козел, и пампушки, баранки, конфеты веером разлетались по дощатому настилу перрона. А когда ему все-таки удалось вскочить на подножку вагона, поезд, словно споткнувшись, резко замедлил ход и остановился.

— Из-за тебя, однако, — встретила Николая сердитая мать семейства. — Теперь вот стоять будем.

По вагону прошла худая черномазая проводница. Она сказала, что беспокоиться нечего, это паровоз подтянул состав к водозаборной колонке.

Подавая Полине полупустые бумажные кульки, Николай рассмеялся. И потом он еще долго смеялся, и Полина смеялась, и все смеялись, глядя на них. Даже стрелочник у своей полосатой будки, выставив зеленый флажок, посмотрел на уткнувшуюся в окно Полину и тоже принялся скалить зубы.

— Народ-то какой! — Полина восторженно шепнула мужу.

— Какой же? — как бы поощряя ее на душевные слова, спросил Николай.

— Хороший и даже очень прекрасный! — сказала Полина. — Добрый народ!

Услышав ее, поперхнулся крошками дюжий бородатый мужчина с обветренным лицом таежника. Он презрительно посмотрел на нее и сплюнул:

— Дрянь люди. Неправдой живут.

— Вы думаете? — приняла вызов она.

— Не токмо думаю, а этак оно и есть.

Бородач поднялся, давая понять, что разговор окончен, распространяться больше ни к чему, и, коренастый, основательный, прошел к тамбуру. Все примолкли. Это молчание, растерянное, неловкое, продолжалось до самого возвращения мужика, который, кстати, вернулся скоро. Когда он опять сел на свою боковую полку, загородив сапожищами весь проход, Николай, глядя в хмурое лицо таежника, сказал:

— Напрасно вы, товарищ.

— Терзают, безо всякого сострадания терзают и колотят друг друга. Дрянь люди. И купят, и продадут.

— И не приведи господи! — сказала мать семейства из-за перегородки. — У меня вон мал мала меньше, исусики и аспиды, вредные погубители моей разнесчастной жизни. К родной сестре их везу, коровка есть у сестры. А мой-то Карташев! Уж как он меня терзает! Как терзает! Горький пьяница, все до последнего пропил.

— Будто места на земле не хватает, а одну тайгу возьми — сколь в ней добра пропадает зазря! Селись, где хошь, и живи, и дай жить другому, — философствовал бородач. — А то с ножами да со всякими пукалками бегают.

— С какими пукалками? — спросил Николай.

Мужик сплюнул еще и еще и с нескрываемой неприязнью ответил:

— С той вон, что у тебя на поясе. Смекаешь, боюсь-де? А я не боюсь никого. Я сам по себе и прошу меня в этаком разе не трогать.

— Чего привязался к человеку! — одернул бородача его сосед по полке, мордастый парень в черненом полушубке, опушенном серой смушкой. — Человек, может, бандитов ловит.

К ним подошла горластая тетка, замахала увесистыми кулаками:

— Загубил Карташев мою безотрадную жизню!

Кто-то, невидимый за перегородками, вмешался в разговор металлическим басом:

— Кого там! Переловили бандитов. Самого Соловья-разбойника поймали.

— Держи карман шире, — проворчал бородач. — Соловей — пташка залетная, был и нету.

— Эй! — грохнул бас. — Помалкивай, ежели не знаешь!

— Карташева надо забрать, ей-богу, — пошла на Николая тетка.

Бородач не смирился с кажущимся поражением, ответил чугунно пророкотавшему басу:

— Едрена корень, знаток выискался. Ежели хочешь подноготную правду, так взяли одних слабосильных баб, через нашу деревню вели. И этого молодца, — он кивнул на Заруднева, — там я видел. Ну, скажи теперь, брешу, а?

— Вроде бы нет, — сказал Николай.

— То-то и оно, — торжествующе заключил бородач. — Дрянь люди.

— Так и есть! Сущий ирод! — крикнула мать семейства. — Наплодил мне злодеев!

— Это кто же ирод? Соловьев? — снова вмешался парень в полушубке.

— И он ирод! — грохнула под запал тетка, тяжело дыша от волнения.

— Соловьев не хуже тебя, дырявая ты бадья! — вдруг огрызнулся парень.

— Оскорбляют! Грабют! — истошно завопила тетка. — Бьют!

— Вот ты сказал, что Соловьев не хуже. Так чем же он тебе приглянулся? — спросил Николай у парня.

— Не связывайся с ними, — шепнула Полина.

— Нет, пусть объяснит.

Парень в полушубке хохотнул, оглянулся, ища под держки:

— Руки у него такие же, как у тебя. Человек он, жива душа.

— Твой Соловьев есть бандит самый последний! — снова донесся густой бас.

— Не трогай его, так и он тебя не заденет, — сказал парень. — Ему тоже существовать надо.

— Откуда знаешь Соловьева? — спросил Николай.

— А кто его не знает! Он, поди, нашенский. Жить хочет, как ему ндравится, чтоб никто не остепенял.

— Ишь чего захотел! — осуждающе загудела мать семейства.

— Ты подумай, что получится, если каждый будет жить по-своему, — сказал Николай парню.

Тот не смутился:

— Ничего не получится. Все и всегда будет в полном аккурате. Промежду прочим, говорят, и гепеу им куплено.

— Брось трепаться, — грубо одернул Николай.

— Хо, да у нас в газетах про энто писали. Много писали. Сам читал, — несколько оробев, сказал парень.

— Не трепли лишнего, — строго посоветовал соседу бородач, уже потерявший интерес к случайной вагонной беседе. — А люди, граждане вы мои, не стоят доброго слова. Люди дрянь.

— Посмотри! Целый обоз! — Полина показала мужу на идущие по проселку крестьянские телеги.

Николай понял, что она отвлекает его от не нужной никому ссоры, и, внутренне согласившись с нею, подсел к окну.

5

В Красноярск они прибыли зорним утром. Сдав окованный железом сундучок в камеру хранения, отправились в холодные улицы пешком искать Цепляева.

Они устали, пока, бродя по пыльным улицам, разыскивали штаб губернского чона. Кого они только ни спрашивали, и никто им не ответил толком, где же оно есть, учреждение с довольно странным названием. Обнаружили они его сами, совершенно случайно, оказавшись прямо под его вывеской.

Цепляев принял Николая сразу. Вышел навстречу и провел в свой кабинет, сказав адъютанту, что для всех теперь занят и что освободится не скоро. Такое вступление к их беседе немало воодушевило Николая. Значит, комдив дорожит своим боевым товарищем, не забыл, как ели кашу из одного котла.

— Вон ты каков! Дай-ка посмотрю хорошенько, — Цепляев подвел Николая к стрельчатому окну. — Ничего себе, молодчина. Сколько мы с тобою не виделись? А?

— Думаю, с полгода, товарищ комдив.

— Только-то! — удивился Цепляев.

Он усадил Николая в кожаное кресло, в котором тот утонул так, что поверх остались торчать только голова и острые колени.

— Полгода? А что? Полгода тоже срок, — Цепляев размеренно ходил по комнате, позванивая серебряными шпорами, лишь иногда останавливаясь перед Зарудневым. Крупный, с бритой головой, с закрученными вверх черными усами, одетый в новую гимнастерку с красными ромбами в петлицах, он нисколько не рисовался, держал себя просто, говорил с подкупающей прямотой, которая свойственна натурам широким и сильным.

— Введу тебя, Заруднев, в курс дела, а оно, заметь, тонкое, весьма и весьма деликатное, — сказал он низким рокочущим голосом. — Здесь нельзя надеяться на одни пулеметы да шашки. Здесь гибкость нужна, вселенская дипломатия, если хочешь. Тебе придется воевать с Иваном Соловьевым, с бандитом дерзким, непримиримым. Слышал?

Николай утвердительно кивнул. Он готов хоть сегодня покончить с бандой, тем более, что банда не так уж велика: каких-то тридцать или сорок отчаявшихся оборванцев. На что они, в сущности, способны? Какое могут оказать сопротивление? Это же смешно!

Но Цепляев не был склонен смеяться. Он серьезно посмотрел на Николая, уже торжествующего победу, и спросил:

— А знаешь ли, что банда оперирует целых четыре года?

— Как же так?

— Не спеши с выводами, — внушительно продолжал Цепляев. — Все сложнее, чем кажется. До тебя воевали с ним умные и талантливые командиры — ничего плохого не скажу. Гонялись за Иваном Николаевичем по всей тайге.

— Сил было мало? — с пониманием спросил Николай.

— Ты погоди. Прыток он, и поддержка у банды немалая, что в русских селах, что в инородческих улусах. Против него в свое время стояла целая дивизия. Вот подробный материал по Соловьеву, ознакомишься, — Цепляев поднял со стола и тут же положил назад толстую папку. — После разгрома у Поднебесного Зуба бандитов судили, и картина, прямо скажем, нарисовалась неожиданная…

Николай весь ушел в обстоятельный рассказ Цепляева. Бандиты, разумеется, есть бандиты, они, не задумываясь, подняли оружие против народной власти и должны понести за это суровое наказание. Вплоть до высшей меры, до расстрела. Это, так сказать, в теории, а что же выходит на практике? Губернский суд решил судьбу большой группы бандитов, по процессу проходило сто семьдесят человек, из них девяносто девять были приговорены к высшей мере с конфискацией имущества. Выписки из приговоров послали на места, так что же оттуда ответили? А то, что у большинства бандитов нет ни кола ни двора. Бедняки горемычные.

— Ну что? — в упор спросил Цепляев.

— Вот дураки!

— Не туда, брат, пошли. Не к тому берегу прибились. А почему? Ну, здесь причин много, — шумно вздохнул Цепляев.

Вздохнул и Николай, он не знал, что сказать комдиву. У того, конечно, уже были какие-то соображения на этот счет.

— Девятерых, самую настоящую контру, расстреляли, остальных отпустили. С террором покончено, Заруднев. Государство у нас сильное и великодушное.

— А если снова уйдут к Соловьеву?

— Зачем? Нет, не уйдут. Бандой Соловьева занимался губком партии. Усиливается агентурная работа по ее развалу. Может быть, даже придется прекратить боевые действия. Есть сведения, что Соловьев идет на переговоры. Нам надо подтолкнуть его к добровольной сдаче. Кстати, там произошло какое-то недоразумение, которое расследуется. Ты непременно вникни.

— Хорошо, товарищ комдив.

— Такова, брат, обстановка. Кулаки пока что сторонятся Соловьева, хотя, может быть, и помогают ему тайно.

Николай вдруг вспомнил вагон и парня в черненом полушубке. Парень тогда отчаянно нес на ГПУ, что оно якобы чуть ли не продалось Соловьеву. Конечно, все это ерунда, но ведь почему-то такое пришло ему в голову!

— Что ж, — медленно, словно нехотя, проговорил Цепляев. — Из песни слова не выбросишь. Была у Соловьева в осведомителях одна дамочка из Ачинского политбюро. Хитрая дрянь.

— И что с ней?

— Что бывает в таких случаях? Расстреляли. Так вот. Приказ на руки получишь сегодня же. Ты один?

— С женой, товарищ комдив.

— Оформляй документы на себя и на нее. Проездные там и прочее. А до отъезда сходи-ка в губсуд. Есть там старший следователь Косачинский. Поговори с ним — мужик толковый, он и составил обвинительное заключение.

— Сделаю, товарищ комдив.

— А жена где? — спохватился Цепляев.

— Там, — неопределенно ответил Николай. Боясь показаться навязчивым, сейчас он посчитал лишним знакомить Полину с Цепляевым. Вот если комдив приедет к Зарудневым, тогда можно, тогда другой разговор.

6

Следователь Косачинский, худющий, нервный очкарик с калмыковатым лицом, сидел у себя в прокуренном кабинете, обложившись разноцветными папками, и сосредоточенно писал. Некоторое время Николай в нерешительности постоял у порога, затем нарочито громко прокашлялся, на что Косачинский тоже не обратил внимания. Тогда Николай представился следователю уже по всей форме.

Косачинский поднял глаза, увидел у него на груди орден, сразу захлопотал, подставляя гостю стул, и тут же пожаловался, что по горло занят подготовкой нового процесса. Поймана банда уголовников в самом Красноярске, нахально грабила вагоны с товарами на ближайших станциях. Есть за бандою и мокрые дела.

— Значит, я не вовремя, — констатировал Николай.

— Представьте себе — да, — Косачинский достал из кармана кусочек синей фланели и принялся старательно протирать очки. — Приходите-ка лучше завтра.

— Завтра я должен быть уже далеко отсюда, — Николай поджал губы.

Следователь спрятал фланельку и привычным движением кинул очки на нос:

— В таком случае я слушаю вас.

Если товарищу Зарудневу необходимо познакомиться с делом тридцать дробь двадцать три на шестьсот десяти листах, оно здесь, в суде, его можно взять сию же минуту. Правда, давать по делу пояснения некому, так как он, Косачинский, как видите, занят.

— Жена Соловьева в Красноярске? — спросил Николай.

— Осипова?

— Да.

— Здесь, в домзаке.

— Нельзя ли встретиться с ней? — попросил Николай, не очень-то надеясь на положительный ответ. Он знал, что существуют строгие правила, запрещающие общение с заключенными до суда. Но он же не родственник ей и не соучастник, и даже не свидетель, он официальное лицо.

— Оставьте ваши документы. Я попытаюсь. Если удастся убедить прокурора, то увидеть Осипову вы сможете не раньше, чем через три часа, — Косачинский сунул в рот очередную папироску.

Через указанное время Заруднев снова был в кабинете у следователя. Без особых церемоний Косачинский сказал ему, что сейчас приведут Осипову. Только беседовать Зарудневу придется не с глазу на глаз, а в непременном присутствии Косачинского. Если что-то будет не так, следователь сделает необходимые замечания как арестованной, так, извините, и товарищу Зарудневу.

Николай не представлял, о чем будет говорить с женой Ивана Соловьева. Что-то спрашивать у нее об атамане? Вот именно. Ему нужно знать, намерен ли Соловьев немедленно разоружиться и на каких условиях. Был ли у нее с мужем хоть когда-нибудь разговор об этом? Нужно ей сразу же внушить, что своей откровенностью она может помочь не только себе, но и Соловьеву, которого она, наверное, любит.

Наконец Осипова появилась. В слинялой кофте, она вошла безбоязненно и встала у двери. Косачинский не спеша снял очки, снова протер их, только теперь уже рукавом пиджака, и устало сказал:

— Анастасия Григорьевна, это Заруднев, командир эскадрона особого назначения. Он хочет поговорить с вами по вашему делу. Вы имеете право отказаться от встречи, как гласит закон…

Пока Косачинский объяснял Осиповой ее незыблемые права, Николай разглядывал ее, продолжавшую стоять у порога с руками за спиной. Взгляд ее был враждебным, во всем чувствовался волевой характер.

— Садитесь, Анастасия Григорьевна, — сказал Косачинский тем привычным вежливо-официальным тоном, которым он обращался к заключенным бессчетное число раз.

Настя переступила с ноги на ногу:

— Я постою. Чего уж рассиживаться, — и повернула гладко причесанную голову к Николаю, готовая слушать.

Заруднев увидел в ее темных глазах не только согласие начать с ним разговор. Они говорили и другое: ну арестовали, бросили в камеру, была на допросах у следователя, так чего ж вам нужно еще?

— Я уполномочен вести переговоры с вашим мужем о добровольной сдаче, — заговорил Николай.

— Не со мной же.

— Не с вами, — спокойно согласился он. — Но я решил посоветоваться, чтобы облегчить задачу.

— Нужны вам советы! — горько усмехнулась она.

— Начнем, Анастасия Григорьевна?

— Настей зовите, не вышла в Григорьевны. Не получилось, гражданин командир.

Чтобы не начать спора по пустякам, Заруднев согласился:

— Хорошо.

— Больше соответствия, — потупилась она и замерла в ожидании вопроса.

Николай посмотрел на ушедшего в бумаги Косачинского, как бы призывая его на помощь, подвинулся на краешек стула и начал:

— Что сказать? Вы немало страдали, Настя…

— Было, гражданин командир, — согласно вздохнула она. — Что было, то было. Только жалеть не надо. Нашлись ведь заботливые люди, наше спасибо им. Приютили нас, сирот разнесчастных, ничего себе, слава богу, живем под казенною крышей, солнца не обозрим.

Николай сделал вид, что не заметил явной насмешки. Он продолжил:

— Мучились в тайге, питались всякой гнилью, дохлятиной…

— Сладкого было мало, — посерьезнев, согласилась она.

И тут у Николая вдруг вспыхнула надежда поговорить с нею начистоту. Все будет в порядке, нужно лишь по возможности не раздражать ее.

— Но ради чего такие страдания? — он участливо взглянул Насте в глаза.

— У Вани спроси. Он тебе все расскажет, — не задумываясь отрезала она. — А я малограмотная, даже можно сказать вам, что совсем неграмотная.

— Ладно. Давайте по порядку. Ну вот, Настя, пошли вы в банду. Зачем?

— Меня Ваня позвал. А как по-иному? Надо было обшивать, обстирывать Ваню. А еще боялась, что уйдет к другой, мы, бабы, этого очень даже боимся.

— Хорошо. Но увидели в тайге, что жизнь не мед. Что вы сказали?..

— Уж и не помню, гражданин командир. Все перезабыла, — сконфузилась она и покачнулась. — Господи, совсем-то я обезножела.

Она действительно еле держалась на ногах. Только теперь Николай увидел, что они у Насти разбухшие, похожие на заплесневелые чурки. И она не присела, когда ее приглашали, загордилась.

С полминуты они настороженно молчали. Было слышно лишь, как поскрипывает на бумаге стальное перо Косачинского. Беседы, такой, какой хотелось Николаю, не получилось. Это поняла и Настя, а уходить ей в камеру, видно, не очень хотелось, да и поговорить об Иване она была бы совсем не прочь, хоть разговор и не клеился. И она вдруг спохватилась:

— Ежли надо что откровенно, так я согласная.

— Что надо? — грустно сказал Николай. — Надо, чтобы Соловьев вышел из тайги, чтоб полностью разоружился. Довольно кровушку проливать.

— Да уж пустили ее в достатке, — горько подтвердила она.

— Выйдет он, по-вашему?

— Как звать будете. Может, и выйдет, ежли господь сподобит. Отговаривать его теперича некому, полковника самозванного при ем нету. Змеей запазушной был этот Макаров, ох уж и змеей! Из-за него сколько тягостей на Кашпаре да Поднебесном Зубе приняли! Он виноват во всем, один он!

— Некому отговаривать, значит?

— Нету таких. Разве что Пашка Чихачев.

— Кто?

— Вы не знаете Пашку? Бандит гулеванистый, сволочуга, вот кто! Ваня супротив него сущий голубок! Зряшной Пашка мужик!

— Чихачев, — протяжно, чуть ли не по слогам произнес Николай.

А Настя вдруг вскинула гладкую голову и сказала жарко, с придыханием:

— Кажется, ничего не было, гражданин командир! Совсем не было! Кажется, проснусь я, и Ваня со мной, и все кругом мирно и ладно…

Николай решил про себя, что разговаривать больше не о чем. И поднялся, чтобы попрощаться с Косачинским и уйти. Но Настя сказала ему еще не все, она только подошла к тому главному, что сейчас волновало ее.

— Постой-ка! Послушай! — взмолилась она, готовая пасть на коленки. — Я не задержу тебя, гражданин командир!..

Косачинский угловато поднялся над бумагами. Николай уперся взглядом в пылающий взгляд Насти. Они ожидали, что она сейчас сообщит им что-то чрезвычайное, о чем они не могут даже подумать.

— Ты, гражданин командир, едешь к Ивану Николаевичу, — сказала Настя. — Кланяйся ему от меня низко. Скажи, помню. Ох уж и помню, и не забуду до самой гробовой доски! Пока смотрят ясные мои глазоньки! И пусть моя верная любовь силы ему прибавит. Ну, а уж коли помрет, я приду к нему на могилку. Теперь же меня хоть на расстрел! Мне теперь все нипочем, граждане!

Выговорившись, она ушла головою в округлые плечи, сгорбилась совсем по-старушечьи и шагнула к двери. Косачинский позвал конвойного.

Глава вторая

1

Весна торопила Соловьева на Июсы, в распахнутую теплым ветрам степь. Он спешил, подгонял своих товарищей. И когда перед ним в полном своем великолепии поднялась золоченая солнцем Азырхая, он, как пьяный, зашатался от радости, глядя на ее еще не освободившуюся от снега вершину.

А его спутники с крайним удивлением смотрели на просветлевшего атамана и не понимали буйного его торжества. Он, щедро обещавший им богатую, сытую жизнь, стоит рядом с ними в том же самом рванье, что и они, и чему-то смеется, и восторженно дрожит весь. Так прилетевшие с теплой стороны птицы истомно вьются над родными полями.

Но, в отличие от перелетных птиц, зимою он был недалеко отсюда, хотя его и отделял от этих мест хребет Кузнецкого Алатау, а еще более отделяла постылая судьба неудачника. Он попытался сделать в игре большую ставку и вот проигрался в пух и прах.

Отряд в тридцать человек, преодолев многочисленные завалы и гиблые болота, наконец-то вышел к охотничьему домику Иваницкого. Избушка теперь имела совсем разгромленный, далекий от жилого вид. Бандиты перед уходом на новую базу выдрали с косяками окна, разбили дощатые двери, взломали пол. Доски и оконные рамы пригодились им, когда началось скорое строительство на Кашпаре, но их там так и бросили.

Иван вернулся на свое пепелище. Здесь он вынашивал когда-то смелые планы переустройства всей жизни на Июсах, здесь искренне верил в скорый переворот, во всеобщее признание особых его заслуг, в ту самую справедливость, которой так добивался. А что же вышло? Отряд разбит наголову, и на этот раз Иван уже не сумеет его собрать. Закончили свои дни братья Кулаковы, расстреляны Астанаев и Матыга, еще не известна Соловьеву, но в любом случае незавидна участь Макарова и Серафимы Курчик, которые прошлой осенью, когда Соловьев порвал связь с внешним миром, ожидали в красноярской тюрьме суда и приговора.

От этого можно было уже рехнуться. Но Соловьев крепился, он не какая-нибудь гимназистка, ему не подобало распускать нервы, иначе его безжалостно пристрелят свои же, потому как поймут до конца его несостоятельность и полную никчемность. Он искал хоть сколько-нибудь приемлемого выхода, искал — и никак не находил. Ураган мыслей проносился у него в голове, ничего, однако, не оставляя после себя, никакой определенности, даже никакой существенной зацепки.

«Может, все-таки сдаться? — думал он. — Если будет гарантирована жизнь, почему не рискнуть!»

Но он боялся, что власть не сдержит своего обещания — слишком много насолил он ей, слишком многих обидел. Однако попробовать было все-таки необходимо, хотя бы начать переговоры, а там будет видно, во что они выльются.

Прежде чем заявить о себе, Соловьев разослал по Июсам испытанную разведку. Ушли все, кроме него и его адъютанта Сашки. Побывали в десятках сел и улусов. И сведения принесли малоутешительные. Суд в Красноярске, оказывается, уже состоялся, из каждых трех двое приговорены к расстрелу. И тогда Соловьев испугался, решил, что сдаваться нельзя, сдача — это верная смерть.

Но чтобы уйти куда-то и затаиться, нужны были деньги, хотя бы немного денег на первое время. И тут Соловьев вспомнил о Мурташке. Взял с собою Миргена, под вечер отправился в Чебаки, а попал туда уже поздно ночью. Спасибо еще, что на полпути их подобрал и подвез рабочий детдома, возвращавшийся из какой-то неблизкой поездки. Когда проезжали поворот на Половинку, рабочий, нахлестывая клячу, заметил:

— Вот тут и положили наших.

Его спутники не проявили ожидаемого любопытства. Они просто промолчали, и тогда рабочий пояснил:

— Соловьев тут побил людей, сучий сын! Ежа б ему против шерсти!

— Какой Соловьев? — небрежно, словно о неизвестном ему, спросил Иван.

— Да вы, чай, нездешние! Бандит это у нас самый главный, Ванька Соловьев. Зимою он в гольдах, а на лето опять же норовит к нам. Считай, скоро вот объявиться должон, ежели, конечно, не драпанул в Монголию.

Мирген завозился, хотел что-то сказать, но Иван сжал ему руку, и тот, сообразив, что к чему, успокоился. А рабочий оказался словоохотливым.

— Видел Ваньку, и не раз. Обнаковенный такой, хилый, ну навроде тебя, — он бесцеремонно ткнул кнутовищем в атамана. — На Осиповой Насте женатый, нашенская она, чебаковская. Чо скажешь, баба в соку, и усыпал он ее награбленным золотом с ног до головы. Серьгов да колец у нее теперь столь, как у покойной царицы. И хочет Ванька поселить ее в хоромах у Конскинтина Ивановича, чтоб гостей встречать в огромадном доме, и потчевать их сохатиной да харюзком. Ешьте, мол, милы мои, до отвала…

Иван хотел оборвать не в меру разболтавшегося мужика. Обидно было, что о нем рассказывают черт-те какие побасенки, как о буржуе и последнем убийце. Но тут, слава богу, мужик переключил свое красноречие на историю с женой Иваницкого, которая приезжала в Чебаки вместе с ГПУ и вскрыла все тайники золотопромышленника. Ей разрешили увезти за границу много богатства!

— Вот и выяснилось, что Мурташка ничего и не ведал. А то у нас об ем разное болтали.

— Бывает, — Соловьев спрыгнул с телеги, когда, громыхая по камням, она въехала в главную улицу села.

Мурташка не спал. При голубом свете углей, дотлевавших в печи, он сразу узнал атамана. Он замахал руками и недовольно заплевался:

— У, шайтан.

Соловьев, в планы которого не входила ссора с охотником, отступил к двери и присел на березовую чурку. Тем временем Мирген стал выговаривать старику, что тот обижает гостя, нарушая освященный веками обычай предков. И Муртах внял доводам соплеменника — заговорил много тише, забубнил и вскоре совсем успокоился.

Иван любил изъясняться со всеми напрямую, он и теперь остался верен себе. Прежде всего напомнили упрямому старику, как тот приносил в отрядный лагерь мешок с пушниной. Тогда Соловьев пушнину не взял, оставив на время у Мурташки, а вот теперь неплохо бы получить ее, с нею он навсегда покинет Июсы. Пусть Мурташка нисколько не сомневается: атаман умеет держать слово.

— Все отдал, парень, — признался подобревший охотник.

— Давно, оказывается? — пошел на Мурташку Мирген. — Кому?

— Детдому, — набивая трубку, ответил охотник. — Аха.

— Отбери! — крикнул Мирген.

— Зачем — отбери? Не хочу — отбери, пожалуйста.

Так ни с чем и убрался Соловьев в тайгу. Правда, он услышал от Мурташки, что в Чебаки приехал бывший здешний учитель Георгий Итыгин, ставший большим начальником в только что образованном Хакасском уезде. Неплохо бы направить к Итыгину инородцев, чтоб разузнали об условиях, на которых должен сдаться соловьевский отряд. Сам Иван встречаться с Итыгиным пока что не собирался.

На раздумья ушло не меньше недели. И когда Ивану сказали, что Итыгин закончил здесь свои дела и собирается уезжать из Чебаков, атаман послал в село Миргена.

— Обо мне не говори, — напутствовал его Соловьев. — Будто ты сам по себе.

Ждать Миргенова возвращения пришлось недолго. На этот раз он, понимая важность поручения, не попал ни к кому в гости и, на удивление отряду, появился у охотничьей избы совершенно трезвым. Да, он говорил с Итыгиным. Власть не хочет лишнего кровопролития и готова хоть сейчас идти на переговоры с любым представителем Соловьева. Только Итыгин просил ускорить такую встречу, потому что в центре уезда, селе Усть-Абаканском, его ждет большая и неотложная работа.

Это заявление обнадежило Соловьева. Он собирался тщательно обдумать подробные условия сдачи и послать с ними того же Миргена. Но еще одно Миргеново сообщение в корне изменило первозадумки Соловьева. В Чебаках Мирген неожиданно встретил Ампониса: парнишка, как оказалось, живет в детдоме, его только что привезли туда из Красноярска. Поговорить с Ампонисом Миргену не удалось, парнишка все еще находится под присмотром привезшего его милиционера, — наверное, Ампонис норовит убежать, а милиционер не отпускает его от себя ни на шаг.

Новость ошеломила Ивана. Почему Ампонис, которого они вместе со всеми оставили в лагере на вершине Средней Терси, вдруг оказался в Красноярске и затем под конвоем привезен в Чебаки? Что случилось с ним, да и с другими родственниками повстанцев? Где отец и мать? Где Настя?

Можно было предположить одно: лагерь захвачен чоновцами или чекистами, все женщины и отец атамана арестованы, Ампонис же, как малолетний, направлен в детский дом. Это — в лучшем случае, а в худшем — оставшихся в лагере людей попросту поубивали.

Несколько успокоил атамана шорский охотник Тимофей, пришедший к избушке по свежим следам соловьевцев. Он сообщил, что был в лагере вскоре же после ухода чоновцев. Бараки совсем сожжены, но, к счастью, никто из людей не пострадал.

— Язва, — Тимофей достал из залоснившегося до блеска заплечного мешка поломанную гармошку. — Я не обманываю тебя, Иван Николаевич. — Вот погляди.

Сказанное Миргеном и Тимофеем заставило Ивана поторопиться с началом переговоров. Обеспокоенный судьбою близких и утомленный одиночеством, он пренебрег предосторожностями и решил поехать к Итыгину сам.

2

Задиристый Павел Чихачев, нисколько не ценивший ни свою, ни чужие жизни, ходил с Соловьевым больше года. Он тоже был из казаков, его дед родился и дожил до седин в станице Озерной, а в преклонных годах пришла ему в голову блажь переселиться на несколько сот верст, в Алтайскую казачью станицу. С ним переехали все отпрыски давнего казачьего рода, и у одного из них, справного казака Михайлы Чихачева, и появился на свет сын Пашка, выросший в хулиганистого парня, любившего водить с девками хороводы. Действительную службу он прошел в одно время с Соловьевым в том же Енисейском казачьем полку. Не раз сидел на гауптвахте за драки, которые, нужно отдать ему должное, умел сочинять.

С советской властью не сошелся сразу же. По пьяной лавочке в кровь избил волостного продинспектора, отобрав у него деньги и наган. А потом так и пошел куролесить. Подружился с Егоркой Родионовым, стал грабить баржи и катера, неосторожно заходившие в верховья Томи, угонять и тайком продавать целые табуны коней. Знали люди: в одиночку лучше было не встречаться с Чихачевым, будь то в степи или в тайге. Любил он шутить, да только шутки его плохо кончались для встречных: то карманы проверит, то коня отберет, а попадется человек под горячую руку, тут ему и могила. С девками, как только стал бандитом, обходился безжалостно — насиловал всех без разбора, даже тех, которые согласились бы переспать с ним добровольно, а таких нашлось бы немало, потому как его, дурака, из десятка не выбросишь. Одна копна каштановых волос чего стоила! А поведет светлыми, с поволокою глазами — невольно залюбуешься.

Но душа у Пашки ожесточилась. Убить человека для него стало все равно, что задавить обыкновенную козявку. Где больше было крови и слез, туда его почему-то и заносило, там он и чувствовал себя привычно, как рыба в воде.

С Родионовым со временем изрядно поскандалил. Хотел вырвать у Егорки единоличную власть над бандою, да ничего из этой смелой затеи не получилось, едва ноги унес. С Соловьевым же пока что вынужденно ладил, хотя Иван не раз ловил на себе завистливый, а то и откровенно враждебный взгляд Чихачева. До политики Пашке дела было мало, никакого переворота он не ждал, ни на что не надеялся, кроме как на то, что случай пошлет ему проезжего или прохожего с добрым товаром или туго набитым кошельком.

Еще по пути к Азырхае он живо выкладывал Соловьеву свои обширные и, как ему казалось, соблазнительные планы на предстоящее лето, называя имена известных кулаков и богатых баев, которых он и предлагал пощупать. Не забывал Пашка и кооперацию, где тоже можно было кое-чем разжиться.

И когда Соловьев повел речь о возможных переговорах с Итыгиным, Пашка взъерошился, забунтовал, постарался склонить на свою сторону кое-кого из бандитов. Но большинство пошло все-таки за атаманом, и Чихачев, скрепя сердце, уступил.

— Только пешком нельзя, Иван Николаевич, — сказал он. — Где это видано, чтоб командующий являлся, как последний бродяга!

Соловьева в отряде уже не называли господином есаулом. Сам он однажды воспротивился этому, сказал, что с господами давно покончено и нечего более смешить многострадальный трудовой народ. Тогда же он приказал сжечь трехцветный российский флаг, сшитый по настоянию Макарова. Правда, флаг Чихачев оставил себе, как он выразился, на память или на портянки.

— Нет, пешком не пойдешь. Ославишь всех нас, Иван Николаевич! Мы же какие ни есть, а борцы за свободу, — выговаривал он атаману.

Соловьев понимал, что в Пашкиных словах есть определенный резон. Все же пеший казак — не казак. А если заявиться в Чебаки на резвых красавцах-скакунах? Итыгин не дурак, по одному жалкому виду Соловьева поймет, что тому пришла крышка, если не на чем даже приехать, не говоря уж об измызганной соловьевской куртке и стоптанных сапогах. Лишь заломленная набекрень папаха да белесые по краям пшеничные усы еще как-то красили сейчас Ивана.

Но коня не было, а чтобы достать его, требовалось немалое время. Между тем Итыгин не мог ждать. Не спалось Ивану, не спалось и замышлявшему новый налет Пашке. Закурив самокрутку, Чихачев нервно подгреб под себя перетертое, прелое сено и сказал:

— Я приведу коня. Кабыр должен расплатиться за Кулаковых.

— Пустое! Да когда обернешься! — ответил Иван, кашляя от наплывавшего на него едкого дыма.

— Не твоя забота, Иван Николаевич. К вечеру буду. Только отпусти со мною Миргена.

Названный срок показался Соловьеву вполне приемлемым. Долго не раздумывая, Иван согласился:

— Давай. Не появишься к вечеру — не взыщи.

Пашка немедленно разбудил Миргена. Атаман услышал, как они тихо вышли на крыльцо, постояли, вполголоса переговариваясь, а немного погодя на опушке поляны их окликнул караульный.

Чтобы как-то убить день, Соловьев с утра пошел на охоту. На Азырхае с первого же выстрела добыл молодого козла, а охотившийся на пару с ним Муклай принес глухаря и двух косачей. У избушки их встретили радостно, растопили печь, принялись разделывать козла и общипывать птицу, и вот уже затомилось на углях пахучее мясо, нарезанное крупными кусками. Правда, соли в отряде не оказалось, Муклай посоветовал макать сочное мясо в свежую козью кровь, что была по-хозяйски слита в прокопченный на кострах чайник.

Еще не успели сесть за ужин, на ближней гари послышался тяжелый топот копыт, раздались зычные крики и резкие, как выстрел, пощелкивания бича. Все обеспокоились, недоуменно пяля глаза, схватились за оружие.

И вдруг на поляну с гиком выскочил потный Мирген на прытком вислозадом коньке. А за ним, прижав уши и напирая друг на друга, хлынули в образованный соснами коридор разномастные кони, целый табун сильных скакунов!

Как ни удивились этому в лагере, но появление стольких коней само по себе еще не было чудом. Невероятным казалось то, что все лошади в уздечках и под седлами, вполне годными для езды. Что и говорить, никогда соловьевская конница не имела такой исправной, хорошо подогнанной сбруи.

Мирген был навеселе. Поглаживая себя по округлому животу, приговаривал:

— Арака, оказывается, сладка! У, Келески!

Он лихо подвернул к крыльцу и осадил верткого, с дымящимися боками конька на виду у самого Соловьева, стоявшего в проеме распахнутой двери. Мирген был доволен, что опять не остался нигде в улусе — он еще побывает в гостях, — что и на этот раз исправно выполнил поручение атамана.

Следом за Миргеном подъехал Чихачев. Он тоже был под хмельком, лихо присвистнул на дармовых коней, сбившихся на поляне в тяжело дышавшую кучу, и хвастливо сказал:

— Принимай, Иван Николаевич! Гости на двор!

— Спасибо. Не ожидал, — не удержался от похвалы атаман.

— Расщедрился Кабыр. Так он оценил жизни братьев Кулаковых. Сам ходил по улусу и, не жалея денег, скупал седла.

Прибывших стащили с коней, усадили ужинать поближе к котлу — на самые почетные места — рядом с Иваном. Смачно обгладывая козлиный мосол, Чихачев рассказывал, как они ездили в Ключик. Разумеется, в пути им здорово повезло: едва выбрались в степь, увидели в балке крестьянских кляч, пасшихся в ночном. Ребятишки, сторожившие их, спали у прогоревшего костра. Сделав из волосяных пут примитивные уздечки, конокрады поспешили в Ключик и прибыли к Кабыру еще до обеда.

— Бай сказал, что согласен на любую плату! — похвалялся Пашка.

После ужина по атаманской команде повстанцы расхватали коней. Соловьеву был заранее определен лучший в табуне скакун — мерин гнедой масти с чулками на передних ногах. Мерину было далеко до прежнего коня Ивана, не та стать и совсем не та резвость, но он не уросил, во всем слушался всадника, а это сейчас было уже немало.

Ночь в лагере прошла бестревожно и тихо, а прозрачным утром, едва в сосняке стало светать, караульный встретил выскочившего из кустов Ампониса. На их короткую громкую в лесу перекличку выбежали из избушки всполошенные люди, показался сам Муклай, поймал за рукав Ампониса и принялся обнимать и тискать — видно, шибко соскучился по сыну.

— За тобою гнались? — спросил Чихачев.

— Не.

— Ай, Ампонис! Взрослый мой сын Ампонис! — покачивая головой, улыбался счастливый отец.

Соловьев, пружиня ногами, спустился с крыльца и подозвал к себе парнишку. Ампонис подошел нерешительно, встал. Он заранее знал, о чем будет спрашивать его атаман, и, не дожидаясь вопроса начал рассказывать:

— Их было много! Они приказали выходить, и я вышел первым, а мама потом…

— Дальше-то что? — Иван нетерпеливо склонился к парнишке.

— Они подожгли бараки. А с ними был Тимофей.

— Ой, что-то путаешь. Тимофей пришел потомоко, — ласково сказал Соловьев. — Опосля пришел.

— Нет, он был с ними. Да я же сам видел!

— Ты говоришь правду?

— Ага.

В сознание атамана вошло страшное слово: предатель! Наконец-то Соловьев раскусил тебя, знает, кто ты есть, таежный охотник. Ты навел чоновцев на зимнюю базу повстанческого отряда и теперь ответишь за это. Жизнью своей ответишь!

— Где Тимофей? — посмотрев вокруг себя, строго спросил Соловьев. Кровь зашумела у него в ушах. Вспомнилось атаману, как в лютую стужу, в метель Тимофей впервые оказался в лагере, как он, оледенелый, вошел в нижний барак и бросил к ногам атамана мешок с необснятыми белками. Ему поверили тогда, а неделю спустя Тимофей явился с другим охотником, который якобы знал дорогу на ближнюю пасеку, где можно раздобыть мед и кедровые орехи.

На этот раз чекисты обвели Соловьева вокруг пальца. Нужно было заставить Тимофея безвыездно жить в лагере до весны и забрать на Июсы с собой, ни на шаг не отпуская от себя. Но ведь и так им не хватало еды, а тут, что ни говори, лишний рот. Пригрозил тогда ему атаман, что у соловьевцев руки длинные, везде достанут, — тем и довольствовался.

Подошел Тимофей, заспанный, сморщенный, удивился Ампонису:

— У, язва!

— Он видел тебя с чоновцами, — холодно произнес атаман, наблюдая, какое впечатление на Тимофея произведут его слова.

— Наверно.

— Так зачем же ты сказал, чо пришел в лагерь, когда тамако уже никого не было?

— Разве я так сказал? — завздыхал Тимофей. — Я сказал, что людей не побили. Откуда бы знал?

Чихачев, стоявший до этого несколько в стороне, под лиственницей, шагнул к атаману и с недоумением спросил:

— Чего с ним возишься?

— Ты подожди! — поднял руку Соловьев, пристально наблюдая за Тимофеем.

— Да у него на морде написано: чекист! Кончать надо! — сказал Чихачев. Было заметно, что ему стоит больших усилий обуздать охватившую его ярость.

Пашку поддержал Соловьенок, потянул саблю и клацнул зубами:

— Кончать!

— У, язва! — как от назойливой мухи, отмахнулся от него Тимофей, и в его ровном голосе было столько неподдельной простоты и наивности, что на какую-то секунду Соловьев усомнился в его вине.

— Он был с чоновцами? — спросил атаман Ампониса, легонько погладив его по спине.

Парнишка раскрыл толстогубый рот, чтобы ответить, но его опередил не потерявший самообладания Тимофей.

— У чона своя лыжня, у меня своя. Я пошел прямо к тебе.

Соловьев намеренно выдержал паузу. Если охотник притворялся, то делал это искусно. Но если даже он действительно был чекистом, то это ничего не меняло в самый канун переговоров с Итыгиным. Так брать ли на себя еще одну казненную заблудшую душу? Нет, увольте, граждане, такого атаман теперь не сделает, он еще не совсем потерял рассудок, как Чихачев и Соловьенок. Этот затянувшийся разговор пора закруглять, а за Тимофеем отныне и навсегда установить тайную слежку, это атаман возьмет на себя.

— Ежели чо, так берегись, Тимофей! Из-под земли достанем! — мрачно произнес Соловьев, наблюдая за дроздом, вылетевшим из мелколесья.

— Кончать гада! — рука Соловьенка плясала на рукояти шашки.

— Я предупредил тебя, Тимофей, — Иван посмотрел охотнику в глаза и ровным шагом направился к своему коню, которого под уздцы держал Мирген.

Соловьенок бешено поглядел на атамана, но тут же потихоньку, стараясь быть незамеченным, отступил к Чихачеву.

— Ой, язва, — тихо и не очень весело хохотнул Тимофей.

3

Придерживая коня и принимая независимую позу, Иван ехал шагом по главной улице Чебаков. Стояла удивительная пора ранней весны, когда снег еще не стаял повсюду, с гор волнами скатывался знобкий холодок, а по долинам плыл пахнущий землею легкий пар, тонкими струйками он поднимался в умытое небо.

Иван давно не ездил в седле вот так открыто, ни от кого не прячась, никого не пугая, мало заботясь о собственной безопасности, не гадая, откуда может прилететь злодейская пуля. Он знал, что и теперь едут за ним следом двое верховых с наганами и обрезами под полой, его телохранители. Еще более прочной защитой Соловьеву было верное слово Георгия Итыгина.

Иван многое слышал об этом человеке. Говорили, что у него большой и пытливый ум, сам Иваницкий любил на досуге беседовать с Итыгиным, умудренные жизнью старики не считали зазорным принимать его советы. Когда случилась революция, Итыгин откровенно сказал, на чью сторону он становится, и затем ни аресты, ни тюрьмы не могли столкнуть его с избранного им пути. Говорили и о его воле, о той самой силе духа, которой сейчас так не хватало растерявшемуся Ивану.

Слышал Иван об Итыгине многое, а видел учителя всего один раз, когда приезжал в Чебаки жениться на Насте. От той давней встречи осталось смутное впечатление, ибо они тогда сошлись и разошлись, даже не поздоровавшись. Но Иван запомнил лобастую голову и очки в серебряной оправе, водруженные на некрупный, приплюснутый нос. Итыгин был уже в тех годах, когда люди начинают полнеть, и ходил не спеша, внимательно приглядываясь ко всему.

Иван ехал на переговоры, а сам даже не выяснил, имеет ли Итыгин какие-то полномочия говорить от имени власти, причем не только говорить, но и предлагать условия сдачи Соловьева, которые бы устраивали обе стороны. Правда, Иван знал, что Итыгин был членом трибунала в Красноярске, и именно это обстоятельство толкнуло атамана к нему.

Учитель, заложив руки за спину, прохаживался по площади перед домом Иваницкого, коренастый, ушедший в себя. Он был в серой студенческой тужурке с двумя рядами пуговиц и в пушистой шапке. Он мало изменился за эти десять лет, морщин почти не прибавилось, однако в усах, легших неширокой подковкою вокруг строгого рта, загустела седина.

Когда Иван подъехал, Итыгин, поблескивая очками, оглядел его и вместо приветствия сказал:

— Соловьев? Эх-ма!

Иван воспринял его слова, как выговор, но не подал вида, а молча кивнул и с достоинством сошел с коня. Все-таки Чихачев был прав: как бы атаман появился сейчас пешим — не казак, а заурядный бродяжка.

— Прошу, — Итыгин показал на небольшой крестьянский дом, окнами выходивший на эту же площадь. — Так сказать, полуобщественное помещение. Устроит?

Детский дом, как, впрочем, и все село, охранялся по ночам людьми из отряда самообороны и караульными, назначаемыми сельсоветом. В зимние холода нелегко было нести эту службу без уголка, где можно было бы обогреться и даже вздремнуть накоротке. В сельсовете прикинули и облюбовали этот домишко и уговорили хозяина сдать в аренду одну из четырех его комнат. Ее убирала хозяйка дома, поддерживая здесь чистоту и порядок. Именно в эту караулку и приглашал Соловьева Итыгин.

Они молча прошли до угла штакетной детдомовской ограды, Соловьев вел коня в поводу. Краем глаза атаман видел, как в значительном отдалении неторопко тронулись вслед Мирген и Чихачев. Иван повернулся и энергичным жестом руки приказал им ехать быстрее. Они поняли атаманский приказ и тут же пришпорили своих скакунов.

Когда вчетвером, один за другим, поднялись на шаткое крыльцо караулки, Иван как бы между прочим заглянул в окно, и ему что-то не понравилась облюбованная Итыгиным общественная комната. Для официальных переговоров можно было бы подобрать помещение несколько попросторнее и чтобы получше было обставлено, а здесь, кроме некрашеных скамеек вдоль стен, не было никакой мебели. Даже что-нибудь написать и то негде, хоть на колене пиши.

У комнаты был один недостаток, более существенный для Соловьева: из нее совсем не просматривались улицы села. К дому можно было подъехать скрытно с любой стороны. Конечно, честное слово Итыгина чего-то стоило, но Соловьев не имел права целиком полагаться на него. Как говорят, дружба дружбой, а табачок врозь.

— Не устраивает? — Итыгин улыбнулся одними глазами.

— Спасибо за честь, — откровенно проговорил Соловьев. — Ты бы позвал в баню али в хлев.

— Хотел как проще.

Иван молча поправил на голове смушковую папаху и сошел с крыльца. Увидел посреди двора круглую лужицу и вымыл в ней запачканный грязью носок смазного сапога. А что, если атаман уже угодил в чоновскую засаду? Тогда лягут вот тут все четверо: Итыгину от пули не увернуться. Между тем учитель спокойно разгладил усы:

— По мне, Иван Николаевич, где бы ни договариваться, лишь бы договориться.

— Лучше вон тамако, — Иван показал на соседний двухэтажный дом. В глазах атамана взыграли лукавинки.

Итыгин повел ладно сбитым плечом — он не возражал. Но сперва ему нужно перетолковать с хозяином, согласен ли тот впустить их к себе. К тому же предварительный разговор желательно вести без всяких свидетелей — значит, хозяину на время нужно вообще уйти из дома.

— Второй этаж, — твердо предупредил атаман.

Пока Итыгин ходил, Иван сказал своим телохранителям, чтоб в его отсутствие держали коней наготове и не хлопали ушами. Зорко наблюдать за происходящим вокруг, в случае опасности — подать сигнал вовремя.

— Не прохлаждайся, — в свою очередь, посоветовал Чихачев. — Выложи ему свои условия, недуг его бей, да послушай, что скажет, — и шабаш. Нечего зубы мыть. С медведем дружись, а за топор держись.

— Ладно, — коротко кивнул Иван, направляясь к Итыгину. В этот избранный им самим дом он шел легко и с удовольствием, как на богатую свадьбу. От былой тревоги не осталось и следа.

Комната оказалась просторной и светлой, с окнами на юг и на запад, почти все село было отсюда как на ладони. Согласно покрякивая, Иван прошелся по половикам от угла до двери, расстегнул воротник куртки и, не дожидаясь приглашения, сел за стол.

— А я хотел уезжать, — признался Итыгин. — Решил, что ты пошел на попятную. Бывают ведь обстоятельства… Неужели не надоело бегать?

— Надоело, — тяжело выдохнул Соловьев и сам удивился своей искренности и почувствовал, что его и впрямь давит непосильный груз неопределенности.

— Пора закругляться.

— И то правда.

Со стороны можно было подумать, что вот встретились давние друзья и завели неторопливую речь о своем житье-бытье. Сочувствуют друг другу, стараются по возможности помочь. Выговаривают за какие-то незначительные ошибки и промахи. И все это доброжелательно, как и должно быть между настоящими друзьями.

Разумеется, они встретились сейчас не для скандала, как и не для нежных объяснений в добром расположении одного к другому. Разговор ожидался серьезный.

— Кого представляешь, Иван Николаевич? — пригладив усы, спросил Итыгин.

— Прежде я должен бы уточнить твое теперешнее положение, — бросив на стол папаху и пощипывая на ней черные завитки, сказал Соловьев.

— Ты слышал, наверное, что образован Хакасский уезд. Так вот, я председатель уездного исполкома.

— Права немалые. Можешь карать и можешь миловать.

— Могу, — согласился Итыгин. — Что до тебя, то надо забыть прошлое. Живи, Иван Николаевич, и не мешай другим. Так кого же представляешь?

— Свой отряд, Георгий Игнатьевич.

— Я бы возразил тебе. Отряда нет. Есть лишь горстка разочарованных людей. Но это не имеет особого значения. Мы говорим уважительно и на равных.

— Иначе я не могу, — насупился Иван.

— Давай спокойно рассудим наши дела. Тебе, думаю, известно, что бывшие твои соучастники амнистированы и распущены по домам.

— Да ну! Разве их не расстреляли? — Соловьев откинулся, словно спасаясь от сокрушающего удара.

— Девятерых к стенке… По заслугам. А вот на тех, кого амнистировали, ты, Иван Николаевич, уже не рассчитывай. Они в отряд не вернутся.

— На кой они мне, коли вышел на переговоры?

— Верно.

— Слушай, Итыгин. А чо б ты сделал на моем месте?

— Сдался бы. Согнулся в крюк, но сдался бы.

— Потом, значит, меня в расход?..

— Будут рядить. Разберутся, Иван Николаевич. И если чувствуешь, что оправдаешься хоть в какой-то мере…

— А ежели не чувствую? — Иван встал рывком.

— Ну тогда уезжай подалее, на самый край света, к черту на рога.

— Я сдаюсь добровольно. Должны учесть?

— Должны, Иван Николаевич. Непременно. Так называй свои условия.

4

Степь оживала под натиском весны. На солнцепеке проклевывались лиловые цветы сон-травы, щетинились зеленые островки пырея, среди которых с любопытством поглядывали на мир золотистые головки мать-и-мачехи.

В тополях от зари до зари не стихал веселый грачиный грай — шла дележка старых гнезд, которые разбросанными шапками темнели на еще голых ветвях по всему извилистому берегу Белого Июса. И над станицею ходил широкими кругами коршун: он то играючи взмывал на теплых волнах воспарений, то проваливался, как в яму, в синюю муть приречья.

Дмитрий любил весну, он всегда ждал ее с нетерпением, ждал и сейчас, надеясь на какие-то перемены в своей жизни. У него туманилась голова от одной только мысли, что Татьяна когда-то оценит его большое, ни с чем не сравнимое чувство и ответит взаимностью. Ему казалось: он живет и работает лишь ради того единственного мгновения, когда в ее душе совершится этот закономерный переворот, и для него наступит пора полного обновления, все сразу станет понятным и необыкновенно светлым.

Вот уже два года Дмитрий работал в станице налоговым инспектором. Он охотно пошел на эту должность, не собираясь поступать в батраки к Автамону Пословину. А уж и звал-то его Автамон! Мечталось кулаку иметь в работниках первого в станице партийца.

— Корова и полдюжины овец! — щедро обещал Автамон. — Получай сразу!

Автамон приходил к Дмитрию обычно вечерами, когда начинало темнеть. Садился на крыльцо и, щуря медвежьи глаза, спрашивал:

— Чужое собираешь?

— Свое.

— Ежлив бы свое, — пожухлое лицо Автамона начинало торжествующе светиться. — Вот ты хозяин, значится, так выдай ты мне, к примеру, два аршина ситцу из многолавки. Можешь, значится, в клеточку, можешь и в крапинку, чтоб красным по белому. Отпусти за Христа ради.

Дмитрий хорошо представлял себе материю, о которой говорил Автамон. Ситец как раз был с его орехово-зуевской фабрики. Ситец привезли накануне, вся станица кинулась разглядывать материю, всем она нравилась, да не у всех были денежки в кармане, чтоб позволить себе такую роскошь. Задетый за сердце, Дмитрий отвечал:

— Гони наличные, Васильич! Посодействую.

— Прежде не так было, — не спеша выговаривал Автамон. — Прежде купец не жался. Ежлив нет у тебя средствов, смело давал в долг — бери! Опять же принимал товарец обратно. Случалось, мужик купит чо по пьянке, а баба — на дыбы. Вот и несла купцу: прими, мол.

— Ты зубы не заговаривай. Давай, сколь положено, и бери свои горошинки, — перешел Дмитрий на шутливый тон. Автамоновы слова вызывали у него поначалу раздражение, затем он спохватывался, что напрасно сердится на правду, и тогда уж мягчел душой. В том, что купец отпускал товары в долг, не было для покупателя особой выгоды, все равно рано или поздно приходилось платить, вот если б он что-то давал бесплатно, тогда другое дело.

Дмитрий понимал и другое: Автамон приходил к нему, чтобы вызвать у бывшего комбата боль. Когда насвистывали пули, Дмитрий был нужен всем, а теперь на него почему б и не наплевать? Может, так и думал кто-то, но власть все-таки была его, Дмитрия, и он сознавал, что Красной Армии, сократившей свою численность, нужны не только герои, а он себя не считал героем, нужны не только выдвиженцы, а грамотные командиры — сам он закончил всего два класса. В командиры его никто не готовил, он оказался в них случайно и так же случайно был уволен из них. А боль, конечно, была. Прошлым летом Соловьев прислал к нему мальчонку с запиской, смысл которой сводился к тому, чтоб бывший комбат Горохов приезжал в банду. Раз красные пренебрегли им, ему нечего делать в их компании. А здесь Горохова ожидает почет, сыщется и подходящая должность, его поймут и вообще ему будет хорошо.

Дмитрий долго сочинял ответное письмо. Хотелось окатить атамана презрением, но Дмитрий подумал, что такой ответ вряд ли переубедит Соловьева и не поведет к разоружению банды, и тут же порвал письмо.

О соловьевском предложении вскоре узнал Автамон. Не упустил случая обсудить его выгоды с Дмитрием. Если Соловьев не сдастся, с бывшего комбата никто не спросит за это, а если дело подвинется в ином направлении, ему, Дмитрию, выйдет благодарность от властей, что сумел сделать то, что до сих пор не удавалось никому.

Дмитрий ответил Пословину крепким словцом. Исполненный смертной обиды, Автамон побежал жаловаться станичному милиционеру Григорию Носкову, однако не застал того дома и тогда повернул к Гавриле. Но с увертливого Гаврилы взятки гладки — председатель послал Автамона в волость, а волость оказалась по-прежнему равнодушной к мелким перепалкам в Озерной, обычно она отзывалась лишь на грубые насилия и убийства.

Про отцову жестокую обиду прознала Татьяна. Но она не стала защищать Автамона: меж ними по-прежнему был раздор, они только жили под одной крышей, а согласия в семье не было. И Татьяна, как-то пробегая из школы домой, час был уже поздний, увидела Дмитрия и решила накоротке переговорить с ним.

— Не слушай папу, — сказала она.

— Я и не слушаю.

Все эти годы Дмитрий ждал от Татьяны решительного шага. Ведь она же прекрасно понимает, что Автамон мироед и убежденный противник новой власти. Так почему Татьяна не порвет с ним все отношения и не уйдет из его дома?

— Ты не так живешь, — сказал он, не щадя ее гордости.

— Разве? — преувеличенно удивилась она. — А как нужно? Посоветуй, будь добр.

Он не нашелся, что сказать. Он знал только, что рано или поздно, а придется Пословину отвечать перед станичниками за всю его паучью ненасытность. По всему краю организовывались трудовые коммуны, и люди поговаривали о том, чтобы покончить с несправедливостью — отобрать у кулаков добро. На заседании партячейки Дмитрий выступил с зажигательной речью, которая затем стала известна всем в станице. И говорил он о таких мироедах, как Автамон, что они по-прежнему эксплуатируют батраков, как им вздумается. Пословин обозлился, в тот же день пришел к Дмитрию.

— Завидки берут?

Дмитрий ждал, что Татьяна принародно осудит своего отца. Но она по-прежнему медлила с этим, чего-то выжидала. Спектакли ставила революционные, а вела себя непонятно.

— Ванька сызнова появился, — припугнул Автамон. — Велика банда!

И рассказал Дмитрию, что сам услышал от проезжих агентов кожсиндиката. Соловьев прислал в Чебаки своего человека говорить с учителем Итыгиным, а у того никакой защиты нету. Где оно, ваше войско?

Эскадрон особого назначения действительно был подчинен Хакасскому уездному исполкому, и сам Итыгин дал согласие на перебазирование его в Усть-Абаканское. Вот уже месяц, как чоновцы ушли из Озерной, здесь теперь не осталось даже отряда самообороны, был один милиционер Григорий Носков.

Дмитрий недоумевал лишь, откуда у Соловьева взялась сила. После боя на горе Поднебесный Зуб атаман потерял прежнее влияние в селах и улусах Прииюсского края. Ему не верили, в его банду не возвращались. Так где он взял людей?

Ничего не прояснил и партизан Сидор Дышлаков, спешно прискакавший в Озерную во главе отряда самообороны в пятнадцать человек.

— Сказывают, Ванька Кулик напал на нашего дорогого и любимого товарища Георгия Итыгина! — размахивая плетью, кричал Дышлаков. — Едемтя. Только чтоб тихо! Не шуми!

Верховые, что вились вокруг Дышлакова, нетерпеливо привстали в седлах. Им хотелось поскорее в бой, куда их звал сейчас испытанный командир.

— Милай ты мой! Да супротив нас изменники и враги трудового народа! — с надрывом восклицал Сидор. — Супротив, о! Блуд!

Дмитрий, понимавший всю сложность обстановки на Июсах, охотно согласился ехать в Чебаки. Если Итыгин в опасности, его нужно выручать.

5

Иван пристально смотрел в крупное лицо Итыгина, как бы изучая оставшиеся от оспы рябинки, и говорил, старательно подбирая слова:

— Жаловаться не буду, но чего тамако… В тюрьме было обидно. Может, который всю жизнь по домзакам, тому не так уж, а мне обидно…

— Знаю. Сидел, — коротко ответил Итыгин.

— Вот видишь!

— Давай-ка ближе к делу. Ситуацию ты, Иван Николаевич, понимаешь. Чего бы хотел выговорить для себя и своих, так сказать, сподвижников?

Соловьев потер ладонь о ладонь. Он чувствовал, что невольно проникается уважением к этому человеку, одному из самых степенных и умных, каких он только встречал в своей жизни. Макаров тоже был образованным, но не располагал к беседе с собой, нет-нет да и подчеркивал, что он не чета простому, а тем более бедному казаку. Это постоянно проскальзывало в его речи, а если не в речи, то в пренебрежительном взмахе рукою или в самой манере вести разговор — говорит-говорит и вдруг умолкает, вроде бы спохватившись, что его не поймут.

— Хотел бы немногого, Георгий Игнатьич.

— Говори, — напряженно взглянул Итыгин.

— Перво-наперво, право голоса. Чтоб никто не называл бандитами и не попрекал за прежние действия…

— Это немного? Напакостили, а теперь не скажи слова, — огладил усы Итыгин.

— Ну ежлив так… — обиженно попятился Иван.

— Не горячись, Иван Николаевич.

— Я ведь толкую не о попреках от людей. Пусть народ болтает, чо хочет. Только бы представители власти не вспоминали прошлое…

— Думаю, этого не будет. Ну и?..

— Все!

— Значит, полностью разоружаетесь? Выходите из тайги и начинаете мирную жизнь?

— Точно, — подтвердил Соловьев. — Но Чебаки и междуречье Июсов останутся за нами, чтоб мы были тут полными хозяевами.

— Нет, такое невозможно, Иван Николаевич.

— Почему же? — искренне удивился Соловьев. — Были ведь прежде привилегии у казачества. Вот и сделайте Июсы вольным казачьим краем. И мы будем премного благодарны.

— И тайга, так сказать, ваша?

— И тайга.

— И рудники?

— Чья земля, того и хлеб. Чей берег, того и рыба.

Иван утвердительно закачал головой. В смелых своих мечтах видел он Чебаки сибирской казачьей столицей. В просторном доме Иваницкого будет войсковое казачье правление во главе с ним, с Иваном Соловьевым. Сел же на председательский стул в уездном исполкоме Итыгин, а Соловьев разве не может — чем хуже? Не хватает грамоты? Так грамота — дело десятое. Был бы природный ум, а он у Ивана есть. Можно, конечно, и подучиться, ежели съездить в Москву или Петроград, учатся же другие.

— Рудники, Иван Николаевич, не ваши и не наши, — заметил Итыгин. — Они есть всенародное достояние.

— Чего ж я тогда скажу своим? Чем порадую? — разочарованно проговорил Соловьев.

— Никаких привилегий. Будете жить, как все. Выше лба уши не растут.

Соловьев рванулся к двери, давая понять, что переговоры, к сожалению, закончены. На его худощавом лице медленно заходили желваки.

— Не договорились, — сказал Итыгин на глубоком вздохе.

— И что же будет? — жестко спросил Соловьев.

— Придется ликвидировать твой отряд. Незамедлительно.

— Вон ты куда! Значит, сызнова стрельба?

— Пожил в свое удовольствие. Целых четыре года! Было время раскинуть мозгами.

— Уж и так, — сощурился атаман, сжимая кулаки.

— Да ты ведь не глупый, эх-ма!

— И то правда, — с легкой усмешкой сказал Соловьев. Он повернулся на каблуках, отошел и окну и долго смотрел на вспотевшую дорогу, на лаковые крыши изб, освободившиеся от снега. Все-таки хорошо жить рядом с людьми, черт возьми! И подумал, что придется возвращаться в тайгу, к звериной жизни, и настроение у него испортилось.

— Сегодня сдадим оружие, а завтра арест, — сказал Соловьев, поворачиваясь к Итыгину.

— Зачем спешка? — Итыгин улыбнулся уголком рта. — Советская власть не мстит. Выдадим охранный документ.

Они хорошо понимали друг друга. Итыгин знал, что атаман только набивает себе цену, он откажется от своих максимальных требований, когда ему будет твердо гарантировано прощение. Он лишь запрашивал много, а довольствуется элементарной свободой. Надоело шкодить и прятаться. Надежды на контрреволюционный переворот давно рухнули. Для большей убедительности, что страна крепнет и развивается, Итыгин достал из кармана тужурки и подал Соловьеву центральную газету. Тот взглянул на нее безо всякого интереса и сказал:

— Я ведь не враг Ленину. У меня счеты с Дышлаковым.

— Дышлаков — не советская власть, а ты прешь против нее.

Соловьев слышал о разногласиях между Итыгиным и Дышлаковым. Рассказывали, что это по настоянию Итыгина партизанский командир был убран из милиции за самовольные обыски и преследования.

— Почитал бы статейки, Иван Николаевич.

— Потомоко, на досуге.

Соловьев свернул газету и сунул себе за пазуху. Тут же из верхнего кармана куртки достал чешуйчатую луковицу часов и тонко щелкнул крышкой:

— Засиделись, Георгий Игнатьевич.

Он сделал вид, что намерен уйти, но уходить ему совсем не хотелось. Нужно было прежде о чем-то договориться. Хотя бы о беспрепятственном передвижении соловьевцев, которые пообещают никого не трогать. А сдавать оружие они будут после, когда убедятся, что их не обманывают.

— Выпустили бы из тюрьмы женщин, — упрямо сказал Иван.

— Их судьба целиком зависит от вас. Какой смысл держать женщин в заключении, если вы полностью разоружитесь?

— Нет смыслов, — подумав, согласился Иван.

— Могу дать подписку о добровольном переходе на мирное положение, чтобы никто не трогал вас до окончательного решения вопроса.

— Такую подписку я бы взял.

Документ, как оказалось, был заготовлен по всей форме, с печатью. Иван бегло прочитал его и предупредил:

— Наша судьба в твоих руках, Георгий Игнатьевич.

В это время с улицы донесся стук копыт. Иван снова шагнул к окну и увидел у ворот группу всадников во главе с Сидором Дышлаковым. Дышлаков что-то отрывисто бросил своим спутникам и вместе с Гороховым направился в дом.

— Вон как ты умеешь, — сказал Итыгину атаман.

— Это недоразумение, спрячь, — Итыгин показал на револьвер, выхваченный Иваном из кобуры. — Постараюсь все уладить.

Итыгин нервно заходил по комнате и встретил вошедших у самого порога. Тоном, не допускавшим возражений, произнес:

— Я никого не приглашал. Здесь идут переговоры.

— Не будем лишние, дорогой товарищ Итыгин, — расправив плечи, возразил Дышлаков. — Со мною партейный из Озерной, бывший комбат. Знает подлое коварство этого гражданина, — он кивнул на Соловьева. — Мы даже шибко обязанные в это вмешаться!

Почувствовав себя неловко, Дмитрий остановился в нерешительности. Но хмурый Дышлаков схватил его за рукав шинели и, растягивая слова, сказал:

— Погоди! Наша действия все по закону. Каки могут быть переговоры с заклятым врагом трудовой власти!

— Если уж хотите послушать, о чем мы говорим, садитесь, — вдруг уступил Итыгин. — Они не помешают, Иван Николаевич.

Соловьев с ненавистью смотрел на своего недруга. В душу атамана закралось подозрение, что все это специально подстроил Итыгин, чтобы арестовать Соловьева без лишнего шума. Нужно было срочно искать выход из передряги.

— Давно не виделись, — сквозь зубы холодно сказал он Дышлакову. — Как живешь?

— С супротивниками нашей дорогой власти не разговариваю! Определенно!

— Наверное, пойду, — все более смущаясь, сказал Дмитрий.

— Нет, посиди. Уж мы их послушаем, — ухмыльнулся Дышлаков.

— Мы уже нашли приемлемый вариант, — сказал Итыгин, возвращаясь мыслью к переговорам.

— Надеюсь, я могу сходить до ветру? — вдруг спросил Соловьев.

— Не выпускайтя его! Он убежит! — крикнул Дышлаков, голос партизана грозно пророкотал в тишине комнаты.

— Вы свободны, гражданин Соловьев, — напомнил Итыгин.

— Не, так нельзя! Так у нас не пойдет! — заскреб кобуру Дышлаков. — Не за этим мы кровь проливали! Ежлив что, отвечать будешь, дорогой товарищ Итыгин! Не шумитя!

— Вы обязаны подчиниться, товарищ Дышлаков, — сдержанно сказал Дмитрий.

— Не! Убежит гад!

Отстранив Дышлакова, вставшего на пути, Иван по высокому крыльцу легко спустился во двор. Всадники, приехавшие с Дышлаковым, все так же выжидательно толпились у распахнутых ворот. А за пряслом, всего в нескольких шагах от Ивана, сидели на своих конях готовые к бегству Чихачев и Мирген.

Иван прибросил, куда ему кинуться, чтобы наверняка ускользнуть от погони и от пули. Скакать по главной улице нельзя, далеко не ускачешь — как пить дать подстрелят, лучше огородами броситься к реке, в тальники у Чертовой ямы, и там залечь, можно и переправиться через Черный Июс.

Иван переглянулся с Чихачевым. Затем играючи перемахнул березовое прясло и, как это было при джигитовке, не касаясь ногою стремени взлетел в седло. Почуявший опасность конь взял с места наметом. Распластав по ветру гриву, он взвился над забором и вынес Ивана в безлюдный переулок.

— Стой, гад! — грохоча сапогами, с маузером в руке выскочил на крыльцо Дышлаков.

Трое всадников удалялись, они вот-вот должны были скрыться за поворотом. Соловьев на скаку обернулся, вскинул наган и не целясь выстрелил, пуля взвизгнула и шмякнула в прясло. Поторопился Иван и промазал.

— Стой! — во всю глотку крикнул Дышлаков, ловя атамана на мушку.

Грохнул тяжелый маузер. И все увидели, как целившийся в Дышлакова Соловьев выпрямился и покачнулся в седле и, теряя равновесие, судорожно зашарил рукой по груди. Но он все еще продолжал скакать к реке. Он торопился попасть в спасительные тальники.

6

Татьяна перехватила Дмитрия у парома. Хотя лед на реке прошел, паром еще не плавал. Чуть пониже его был мелкий, с галечным дном брод, по нему и перебрался Дмитрий на правый берег, к Озерной.

Татьяна осадила своего Гнедка и поздоровалась коротким кивком. Весь ее усталый вид говорил о пережитом волнении и о том, что она оказалась здесь совсем не случайно. Она и не попыталась скрыть свою тревогу:

— Почему один?

— Разъехались.

— Что с ним?

— Ах, как он тебе дорог! — сказал Дмитрий, словно уличая ее в дурном поступке.

— Смешной, право. Не поймешь, что можно жалеть человека.

— Смылся бандит. Но вроде бы зацепило его…

— Чем зацепило?

— Известно чем — пулей.

— Рана опасна? Да? Ну говори же!

Он с иронией посмотрел на Татьяну. Серьезная вроде бы, а городит чепуху. Да что, Дмитрий обследовал бандита? Доктор он, что ли?

— Зацепило б покрепче, перевернулся бы. А то ускакал, — все более раздражаясь, сказал Дмитрий.

— Ты стрелял? Ты?

— Не все ли равно?

— О, господи! Да такие вещи не прощаются.

После разговора с Дмитрием у парома Татьяна обеспокоилась пуще прежнего. Стала ждать Соловьева по ночам. Ведь если ему трудно, он непременно приедет к ней. Она чутко вслушивалась в каждый звук, не раз лицом приникала к окну, когда ей казалось вдруг, что мелькала чья-то осторожная тень в палисаднике. Наконец, поняла, что он не появится в станице, нужно было попытаться самой его найти.

До Татьяны дошла весть, что чоновцы арестовали в горах, а потом отпустили престарелых родителей Ивана. И живут родители вроде бы опять в Малом Сютике, кое-как кормясь милостыней. Татьяна подумала, что они должны бы знать, где Иван или хотя бы где его нужно искать. Родители бродили с отрядом сына целых четыре года и, разумеется, знали основные и запасные отрядные базы.

В Малом Сютике жила тетка Татьяны по матери. Жила она бедно, и Автамон никогда не роднился с нею, боясь, как бы ненароком чего не попросила. И хоть до села, где она имела доставшуюся ей в наследство избушку и небольшой огородик, было от Озерной всего ничего, тетку давным-давно не видели у состоятельных Пословиных. Да и сейчас, откровенно говоря, не ради нее приехала сюда Татьяна.

Удивленная и обрадованная тетка заахала, захлопотала. Покатилась по избушке на своих ревматических ногах и, в момент сгоноша племяннице нехитрое угощение, принялась расспрашивать Татьяну о пословинском житье-бытье. Видно, ее не очень интересовали озернинские новости — она почти не слушала племянницу, но по обычаю спрашивала и спрашивала без конца.

А Татьяна упорно думала о своем. Она вскакивала, выходила из-за стола и пристально глядела в окно. Она испугалась, думая, что за ней следят. Узнав, где квартируют старики Соловьевы, направилась в тот край села и несколько раз прошла по улице мимо избушки, крытой дерном и стоявшей по крышу в лебеде посреди ничем не огороженного двора. Она отдавала себе отчет в том, что должна будет вести нелегкий разговор — Соловьевы вряд ли сразу скажут, где Иван.

«Они должны помнить меня. Дам им денег», — размышляла она. Отступать ей было некуда и незачем. Она решила спасти Ивана и непременно спасет, если, конечно, он жив. Эта мысль воодушевляла ее, когда Татьяна переступила порог избушки.

Старики были дома одни. Когда Татьяна назвала себя, бабка Лукерья подвела ее к закопченному окошку и, напрягая бесцветные, мутные глаза, из-под ладони стала разглядывать нежданную гостью. После затянувшейся паузы бабка перекрестила Татьяну, ласково вздохнула и сказала:

— Ты, милая. Эк выросла, — и для большей убедительности представила ее старику Соловьеву. — Это же Танька, родная дочка Автамона, да ты должон помнить ее. Все с Ванькой в прятки играла, все играла. Спрячется он, а Танька его ищет, злится, что найти не может. А раз в погребе кувшин с молоком опрокинули. Да Автамонова дочка, ну!..

Старик неподвижно сидел на истлевшем тряпье, разбросанном по узкой лавке, и говорил вполголоса, еле двигая сморщенными, словно осенняя листва, губами:

— Да не станет вам счастья на земле! Будьте вы прокляты!

Он сам, пожалуй, не знал, кого проклинал. Не имела понятия об этом и бабка Лукерья, которая, как бы извиняясь, говорила:

— На него находит. Что придет в голову, то и бубнит.

Татьяна неловко сунула в жесткую руку старухе два червонца и сказала:

— Помочь хочу! И ничего более!

— Кому это?

— Ивану.

Старуха снова принялась разглядывать ее, только теперь с некоторым удивлением и горечью. Нечесаная голова у Лукерьи раскачивалась взад и вперед:

— А и кто ему поможет, окромя господа нашего Исуса Христа! Сотворил еси…

— Я! Я! — прокричала Татьяна. — Я помогу!

— Ежели хошь, я согрею чайку.

— Не хочу! Мне нужен Иван Николаевич!

— И где ж его взять? — всплеснула руками Лукерья.

— Будьте прокляты во веки веков! — старик опять сердито шевельнул белыми губами и закашлял хрипло и часто.

Старуха немного помолчала и, кое-как собравшись со скудными мыслями, вздохнула:

— Не там ищешь его, милая. В другом он, должно быть, месте. А где и есть, про то один господь ведает. Сотворил еси…

— Будьте вы!.. — шептал полоумный старик.

— Поезжай-ка, милая, домой. Кланяйся всем в пояс. А про Ваню мы совсем не наслышаны, — с непривычной для себя суровостью проговорила бабка Лукерья, ковыляя к двери.

«Они не скажут», — в отчаянии подумала Татьяна. Ей ничего не оставалось, как поскорее уйти. И она, торопясь по улице, уходящей в сумерки, долго еще видела перед собою растрепанную бороду гневного старика и нездоровое лицо старухи, которая, побоясь довериться Татьяне, может быть, тем самым погубила своего несчастного сына.

7

Пуля пощадила Ивана: попала в луковицу часов и, смяв ее, застряла в ней. Дышлаков выцелил Ивана, когда тот повернулся к нему, да крутой судьбе атамана, видно, была неугодна смерть, судьба отложила погибель на какой-то срок, посчитав, что атаман не все еще сделал на белом свете.

Проводив его за поскотину, преследователи не рискнули гнаться дальше, вернулись в Чебаки, а Иван, заехав в скользнувшие под откос кусты, в запальчивости стал ругать Чихачева. Мирген мог что-то недопонять, мог даже ослушаться — с ним и такое станется, но как потомственный служака Чихачев нарушил строгий приказ атамана, ведь это могло стоить жизни всем троим, если бы Дышлаков оказался чуть-чуть порасторопнее.

— Пошто не свистнул?

— Поздно было свистеть, Иван Николаевич, — поправляя на себе полувоенный френч, объяснил Чихачев. — Они ведь подкрались прямо к воротам. Скажи спасибо, что мы дождались тебя. Я уж и то говорю Миргену, что тебе, мол, капут.

— Говорю! Говорю! — передразнил его Соловьев.

Затем атаман последними словами крыл Итыгина и Дышлакова, что они договорились подстроить ему ловушку. У них было все рассчитано до мелочи, даже комедия, которую на глазах у него представляли, была целиком обдумана заранее. Правда, Иван все же допускал, что Горохов оказался здесь случайно, что его они не посвятили в свой замысел, он и вел себя соответственно этому — покладистей и скромнее.

И лишь имени одного человека, который был ему теперь ненавистен, пожалуй, более всех других, включая и самого Дышлакова, Иван не упоминал во зле, хотя и догадывался, что тот причастен к организации этих сомнительных переговоров. Это был мнимый охотник Тимофей. Пожалел его атаман однажды и, выходит, что напрасно. Более того, он и сейчас отпустил Тимофея, решившего вернуться домой через Ачинск, да к тому же дал ему коня.

Вторые сутки Тимофей был в пути. И вдруг Соловьев подумал, что его нужно выследить — в Ачинске или еще до города он попытается связаться с ГПУ, жаль, что не было теперь Симы. Соловьев должен точно знать, кто же такой этот рисковый охотник, чтобы обезопасить себя и свой отряд от предательства в будущем, если Тимофей попытается опять вернуться к Соловьеву.

После недолгих раздумий потерявший покой Иван послал вдогонку за Тимофеем Сашку. Взобравшись в седло, теперь уже без лишних слов, Сашка споро преодолел таежные холмы и оказался в степи. За него можно было не беспокоиться — Соловьенка никто не знал в селах, через которые ему предстояло ехать, а выполнив задание, он найдет соловьевцев на горе Верхней, неподалеку от Малого Сютика. Четыре года назад Соловьев основал там первый свой лагерь и теперь опять ехал туда. Круг замыкался.

Иван не загадывал, что делать и как жить далее. На мирные переговоры уже не было никакой надежды. Распустить отряд и остаться в тайге одному? Но он по-прежнему более всего боялся полного одиночества.

— Пусть будет, как будет, — сказал он себе с ожесточением. — Прежде веку не помрешь.

Иван немало обрадовался, когда на исходе дня из-за обомшелого уступа горы показались над прибрежной зеленью аккуратные избы Малого Сютика, за ними горбились слабо поросшие ерником бурые холмы. Это были Ивановы родные места, он привык к ним с давних лет. Неподалеку отсюда вверх по течению Белого Июса вот так же в степи лежала и его станица, куда он очень хотел бы попасть и, однако, не смел.

Иван был извещен, что его старики опять живут в Малом Сютике. Ампонис услышал про них от милиционера. И совсем не случайно Иван направился в самый дальний угол Прииюсской степи — он рассчитывал хотя бы на одну встречу с родителями. Чувство вины перед ними постоянно жило в нем последние дни. Больше всего он жалел мать, на долю ее в старости выпали непосильные испытания. Тот же Макаров трусливо бежал из отряда, хлебнув за несколько месяцев столько горя, сколько не было у него за всю прошлую жизнь. Рассчитывал загребать там жар чужими руками, да нынче напрочь повывелись круглые дураки, каждый идет на смерть хоть за маленький, а все ж за свой собственный интерес.

Еще недавно Иван мечтал о доме для стариков вместо избы, сгоревшей на Теплой речке; о трех-четырех парах лошадей для себя, чтобы развернуться на рудниках с извозом, да о нескольких дойных коровах, за которыми стала бы ухаживать Настя, она двужильная, не с такою работой справится.

А теперь он понял, что все мечты лопнули. Ничего уже никогда не будет. Как был беглым арестантом, так и останется им до конца жизни.

Уже устроившись на горе Верхней, на третьи сутки после побега в Чебаках, отправился Иван в Малый Сютик. Ночь была темная, тучи, как черные вороны, низко проносились над степью, на всем огромном небе не виднелось ни одной звезды.

Сперва он ехал по прошлогодней кошенине, затем, отклонясь оврагами чуть вправо, в сторону реки, конь сам нащупал копытами проселок и пошел веселее к жилью, то и дело переходя с шага на легкую рысь.

У парочки, повстречавшейся на краю села, Соловьев спросил, где тут живет старый пастух. Словоохотливая девка, не отрываясь от мявшего ее кавалера, звонкоголосо поинтересовалась, как зовут пастуха.

— Знать бы, — ответил Иван, притворяясь случайным проезжим. — Мне переночевать негде. Дружки советовали заехать к нему.

— Нету у нас такого пастуха. Вон Соловьев, так он сам на хватере у шорника.

— Может, и он, — неопределенно бросил Иван.

— Если Соловьев тебе нужен, то вали до проулка и вторая изба по этому вот порядку, — махнула рукой девка. — Это он и есть родитель главного бандита.

— Не пугай, — с усмешкой сказал Иван, посылая коня вперед.

— Я не пугаю. Дед-то обыкновенный, дохлый. Чего деда пужаться!

Отец сразу же раскуксился, тер и тер кулаком подслеповатые глаза. А мать все рассказывала Ивану, как худо жилось без него.

— Денег надо? Ну!

— Нет, сынок, бог с тобой. Не нужны нам эти подлые деньги.

— Будьте вы прокляты! — вздохнул в темноте отец.

— Кого ты? — удивился Иван.

— Не слушай, не в себе он, — горестно сказала Лукерья.

— Будьте вы прокляты!..

— Не каркай! — атаман подскочил к отцу. — Ты раньше подохнешь!

— Господи! — поникла головой мать.

А назавтра Мирген, тайно наблюдавший за приречной дорогой, увидел на укатанном большаке приближавшуюся Татьяну. Он сразу узнал ее, но не вышел из кустов, не окликнул и не показался ей. Он видел, как она въехала в село, а затем заходила в избу к старикам Соловьевым, об этом и доложил атаману.

«Ищет меня, — радостно подумал Иван. — У нее есть для меня какое-то известие».

Он не поехал в Малый Сютик, а вместе с Миргеном стал ждать, когда Татьяна будет возвращаться в Озерную. Место встречи с нею Иван выбрал удобное, рядом с дорогой был припыленный небольшой мысок лиственного леса, куда можно было незаметно нырнуть в случае внезапной опасности.

Выскочив на своем Гнедке на лысый бугор, Татьяна порадовалась встречному ветру и увидела впереди, на извиве дороги, всего в полуверсте, двух всадников и в нерешительности потянула повод на себя. Но, приглядевшись к ним, с облегчением вздохнула. Один из них был Соловьев. Он не спеша сошел с седла и, что-то говоря Миргену, стал поджидать ее у дорожной обочины. Когда Татьяна подъехала, он взял под уздцы ее Гнедка и помог спешиться. Она до крайности взволновала его. Все в ней было дорого ему.

Изредка взглядывая друг на друга, они молча зашагали косогорами по направлению к леску, куда Мирген уже успел отвести скакунов. Вдруг Татьяна заметила на кожанке у Ивана, напротив сердца, след от пули и, укоротив шаг, спросила:

— Ранен?

— Ерунда, — сдержанно ответил он. — Теперь жить мне долго, так вроде бы по всем приметам.

— Уезжай. Немедленно. Слышишь?

— Не глухой, — криво усмехнулся он.

— Разве не видишь, народ устал от страхов! Тебя проклинают повсюду!

— А Дышлакова? А Итыгина любят?

— Ты знаешь, Итыгин тебе не враг. Он против кровопролития!

— На словах.

— Уезжай немедленно. Подальше куда-нибудь. В Киев, например!..

Он остановился и грустно посмотрел на нее:

— Славны бубны за горами!

— Я помогу твоим родителям, — живо сказала она.

— Ни к чему така обуза. Милостыней проживут.

— Уезжай! Я прошу тебя!

— Гонишь? Ну раз так, то прощевай.

— Обещай, что уедешь. За тобою никто не пойдет.

Тебя выдадут на расправу, как выдали Стеньку Разина. Как Пугачева.

— Я о Стеньке читал, — зачем-то сказал он.

Татьяна достала из кармана кофты завернутую в платок пачку денег:

— Вот тебе. На дорогу и на первое время. Писем не пиши.

— Прощевай, — повторил он.

— Возьми деньги.

— Благодарствую. У меня есть свои.

Они разъехались.

Глава третья

1

Черноземы отволгли и принялись прорастать пахучей зеленью. Только разбитая, вся в ухабах дорога жирно блестела грязью, то и дело прячась в логах и неожиданно появляясь на буграх. Ходок бросало по сторонам, он поскрипывал, и Полина, сидевшая в плетеном коробке, смотрела на прыгающую спину возницы и приговаривала:

— А ну еще! Ух, ты! Поддай!

Парень, что правил лошадью, поворачивался на козлах и успокаивал ее:

— За бугром пойдет лучше.

А когда перевалили бугор, оказалось, что и на том участке ям и грязи не меньше. Только возница хмурился, морща мясистый, похожий на валенок нос и принимался вспоминать, что вот в прошлом году в эту самую пору здесь было действительно сухо, пыль стояла столбом.

Николай с интересом разглядывал весеннюю степь. Она была похожа на родные саратовские места, только почаще попадались извилистые балки и овраги, наполненные до краев мутной полой водою. Да несколько мглистее была даль, в которую они подвигались верста за верстою. Или это лишь так казалось ему? Он жадно вбирал в себя встречный сырой воздух. И что бы там ни ждало их впереди, а поездка с женой и боевым товарищем, как и предстоящая служба, вызывала в его душе светлое чувство, оно было под стать апрельскому дню.

Птицы пели кругом: и в березняках, готовых выстрелить клейкими листочками, и на самой дороге, и в небе. Может, это они навели возницу на мысль спеть сейчас самому, и когда дорога стала немного посуше и поровнее, он взглянул на Полину — не разбудить бы, если спит, — и затянул сильным, разливистым голосом:

Ах, я не здешний уроженец,

Я из Малиновки-села,

Сюда я, в Ачинска, приехал

Добыть деньжонок без труда.

Песня была разбойничья, варнацкая. В давние времена сложил ее каторжный люд, считавший за доблесть пройтись кистенем или дубиною по головам проезжих богатеев. Парень унаследовал песню и вот, как игрушкою, забавляется ею и других забавляет:

Ах, живу я день, живу неделю,

Дела плохие у меня,

Четвериков — купец богатый,

К нему нанялся в кучера…

Нетрудно было представить себе участь доверчивого купца, но не о нем подумал сейчас Николай, слушая возницу, — он подумал о Соловьеве, а точнее — о его подружке Насте. Неизвестно еще, чем для нее все кончится, а она печалится о Соловьеве, шлет ему низкие поклоны и заверения в своей любви.

— Встретиться бы с ним, — вслух подумал Николай.

— С кем? — быстро оглянулся парень. — С Четвериковым? На что он вам?

— С Соловьевым. Потолковать бы один на один.

— Чего толковать, товарищ командир! — махнул рукою парень. — К стенке его — и точка!

— Ишь какой!

— Какой я есть? Обнаковенный, товарищ командир. И считаю, что церемониться с бандюгами совсем даже ни к чему. Они народ по-всякому баламутят и не дают спокойно вздохнуть. Самая пора выезжать в поле, а люди боятся. Да разве это жизнь?

Тудвасев молчал почти всю дорогу. А теперь он дал коню повод — проселок пошел в гору — и коротко бросил:

— Зверье.

Неожиданно дорога раздвоилась, как змеиный язык. Возница озадаченно поглядел вперед, в сизую муть степи, и перевел взгляд на Николая:

— По которой, товарищ командир?

— Откуда я знаю?

— А! — махнул кнутовищем парень. — Поедем по правой.

Они ехали открытым полем, по шатким мосткам дважды переезжали степную речку и вдруг уперлись в густой лес — дорога здесь, по существу, и кончилась, дальше пошла тропинка. Парень опять остановился и, что-то соображая, заозирался. Затем решительно повернул назад.

— Пропел сворот, — беззлобно сказал Николай, поглядывая в сторону выгнутой дугою железнодорожной насыпи.

— Не езда — убийство! И так будет долго. Вот посмотрите! — припугнул возница, нахлестывая вожжами коней.

К счастью, вечером догнали обоз, везший из Ачинска керосин, пристроились к нему, с ним и заночевали в маленькой деревушке. А после провели в пути еще день, дорога не стала лучше, — умаялись и только следующей ночью с пригорка увидели перед собою красноватые, еле приметные огоньки Ужура.

2

Их разбудил широкоголосый, непрерывный церковный благовест. В комнате при чоновском штабе, где обычно устраивали приезжее начальство, было светло от всходившего солнца. В железной печурке весело постреливали дрова, ее растопил Тудвасев, выходивший перед этим во двор.

— Поспать не дают, — Николай с удовольствием почесал одну ногу о другую. — Праздник какой, а? Кто знает?

— Может, и праздник, — Полина завозилась за спиною мужа. Ей вспомнилось необычное оживление на улицах в поздний час, когда они въехали в село: там и сям бухали и скрипели калитки, куда-то спешили подводы, гуськом шли нарядные люди. Еще тогда она хотела обратить на это внимание Николая, решив для себя, что, наверное, народ спешит ко всенощной.

— Никак Пасха, — вдруг сказал Николай, пододвигая к себе высокие сапоги.

— Пасха и есть. Вон несут куличи, — сказал Тудвасев.

— Мы на таком же вот благовесте раз казаков подловили. Заняли станицу ночью, белые бежали, но мы за ними не погнались — какая ночью война? Своих перерубишь. — Николай усмехнулся воспоминанию. — Зато утром мы и затрезвонили во все колокола и часть конницы далеко за станицу вывели, будто отступили за малочисленностью. Вот и подумали казаки, что пора им помолиться за свою победу. Со всех сторон рванулись к церкви, а мы их пулеметами, а потом — в шашки! Всех до единого положили.

— Ловко, — заметил Тудвасев.

Полина слышала про этот случай второй раз. Ей было известно, что подловил казаков сам Николай, это была его выдумка, за нее и получил он орден, а еще граненую шашку с кавказской чеканкой. Полина едва сдержала себя, хотелось ей сказать Тудвасеву про Николаевы большие заслуги, но затем подумала, что если Николай посчитает нужным, он лучше расскажет об этом сам.

Грохнув тяжелой дверью, в комнату влетел нескладный человек в суконной венгерке — у него были длинные ноги и совсем не было шеи. По той непринужденности, с которой он стал выкладывать на подоконник принесенные им в кошелке куски кулича и крашеные яйца, Николай определил, что это и есть командир ужурского эскадрона. Он ездил куда-то далеко по своим командирским делам и вот только что вернулся в Ужур. Он все знает о новом назначении Заруднева, ждал Николая со дня на день.

— Моя жена, — торопливо представил Николай. — А это — командир взвода.

С человеком в венгерке вдруг произошло нечто необыкновенное, стоило ему лишь бросить взгляд в угол, где, подмяв под себя тужурку, полулежал на топчане Тудвасев.

— Мишка! — длинные ноги в сапогах разъехались по грязному полу и стали совсем похожими на ходули, а глаза округлились и полезли на лоб.

— Я! — сорвался с топчана Тудвасев. — Ефрем! — И, обращаясь к Зарудневу на той же радостной ноте, добавил: — Ефрем, племяш мой!

— Племяш? — недоуменно спросил Николай. Тудвасев был намного моложе Ефрема.

— Точно.

— Мишка! Ну и Мишка! Ну и дядя!

Родственники не были похожи ни лицом, ни фигурой, и голос у Ефрема был протяжный, скрипучий, тогда как Тудвасев говорил отрывисто и глухо. Тудвасев немедленно уточнил:

— Он сын Федора.

Все еще удивленный встречею, Ефрем объяснил:

— Федор, значит, — отец мой, а ему он приходится братом. Родня, можно сказать, самая близкая. Верно, Мишка?

— Терентьичем зови, — с нарочитой строгостью сказал Тудвасев.

— Ну, Христос воскресе! — скрипнул Ефрем.

— Воскресе, племяш, — высвобождаясь из объятий родственника, ответил Тудвасев.

— А теперь ко мне! Приглашай, дядя, своего командира с женою! Пообедаем, дружки вы мои!

— Может, мне не идти? — осторожно спросила у мужа Полина.

— И не вздумайте! — сказал Ефрем. — Обижусь. От хлеба-соли не отказываются.

Ефремова жена обрадовалась Тудвасеву и вообще всем гостям. Это была общительная, веселая характером бабенка, она тут же рассыпала по избе задорный смех и принялась накрывать на стол. Полина подключилась помогать ей, а мужчины отошли к окну и заговорили о делах.

— Мы стоим огневым заслоном в Ужуре, чтобы не подпускать Соловьева к железной дороге, — сказал Ефрем. — Соловьев теперь и не рвется сюда, понимает что к чему. Имеем сведения, что вышел на переговоры, да что-то не поклеилось. Зачуял, поди, что жареным пахнет!

— Я слышал про это. — Николай сдвинул густые брови и на минуту задумался. Неужели и он, как его предшественники, не сумеет покончить с бандой? Видать, хитер Соловьев и неглуп, но ведь и Николай стоит чего-то.

— Его нужно выманить на себя, — сказал Ефрем.

— Как тех казаков, — Тудвасев вспомнил рассказ Николая.

— Беда, что соловьевцев не враз отличишь от прочего люда. Вон едет, гляди-ко, и как глаза пялит! Кто такой? Может, это и есть бандит, — заметил Ефрем.

Верхом проезжал мимо высокий мужик с заросшим волосами лицом и дерзким взглядом чуть прищуренных глаз. Казалось, ему доставляло удовольствие глазеть на Ефрема, стоявшего ближе всех к окну: он уже поравнялся с избою и проехал вперед, а все смотрел и смотрел сюда.

— Чего вылупился? — спросил Тудвасев.

— Поди узнай, — Ефрем повернулся к Николаю: — Ежели нападешь на бандитский след, зови на подмогу. Мы Ваньке покажем, в душу мать.

Вскоре сели за стол. Выпили все, кроме Полины, и потянулись вилками к тарелке с огурцами. Николай не любил спиртное, но, чтобы не огорчать хозяина, отпил несколько мелких глотков и отставил стакан.

— У нас так не пойдет! — вкрадчиво заметил Ефрем.

— Непьющий я! — взмолился Заруднев.

— Все так. Все не пьем, когда не подают. А если уж подали…

Пришлось Николаю выпить стакан до дна. За столом завязалась непринужденная праздничная беседа, когда говорят много и интересно, вроде бы обо всем и ни о чем. Хозяин пожаловался на небывалую дороговизну кормов в Ужуре. Кто-то в конце зимы умышленно поджег два чоновских зарода, теперь сено приходится покупать. А под видом сена продают голые объедья, чтоб им пусто было, кулакам проклятым!

Хозяйка расспрашивала Тудвасева о родственниках. Но он ничего определенного сказать не мог, так как в своей деревне был проездом и год назад — даже увиденное там успело порядком забыться. В общем, живут себе люди и живут, сообща купили конную молотилку, а молотить прошлой осенью, как ему прописали, было нечего — посевы сгубил суховей. У кого был хлебный запасец, те помаленьку растягивают до новины, а у бедняков давно зубы на полке.

— Худо-то как, — пригорюнилась хозяйка.

Ефрем сцепил в замок пальцы и отвалился к стене. Прошлой ночью он почти не спал, и глаза у него теперь слипались, однако он не поддался искушению, а заговорил о дальнейшем пути Заруднева. Из Озерной прислали трех коней под седлами, коновод квартирует неподалеку. Через двадцать верст, сразу же за Чулымом, начинается земля, которую контролирует Соловьев. Там нужно держать ухо востро. Оружие лучше не прятать и ехать в форме. Чтоб видели: командир, направляется к месту службы. Командира бандиты не тронут, понимая, что деньгами у него не разжиться, продуктами тоже, а пулю схватить кому же охота?

— Только супруженицу свою, товарищ Заруднев, в Ужуре оставь. Бандиты тоже празднуют Пасху, сейчас там пьяным-пьяно.

— Ясно, — согласился Николай, хотя ему не хотелось разлучаться с Полиной.

— Возьмешь поболе людей и явишься за супруженицей. А мы пока определим ее на квартиру. Можешь оставить для охраны того инородца, который привел коней.

— Племяш сказал дело, — поддержал Тудвасев.

— Ну если надо… — Полина вопросительно посмотрела на мужа.

— Надо, малыш, — шепнул он ей. — Я приеду за тобой в золотой карете!

— Никакой ты не принц, ты просто хвастун.

Горланя и приплясывая, по улице прошли подвыпившие мужики с гармошкой. Чинно проехали в тарантасе разряженные старик со старухою, тарантас был новенький, колеса с крыльями — видно, справный мужик ехал куда-то в гости. Затем показался поп с серебряным крестом на пузе.

Поблагодарив хозяев за угощение, Николай и Полина возвращались в чоновский штаб. Дорога тонула в темно-буром киселе. Не успели они сделать и нескольких десятков шагов, им навстречу попался на коне тот самый мужик, что дерзко смотрел на Ефрема.

3

Заруднев спешил в Усть-Абаканское. Он собирался закупить на дорогу кое-каких продуктов. На базар отправились вдвоем с Тудвасевым, долго шли по скользкому глинистому увалу вдоль тихой речки, у которой на широком лугу пощипывали прошлогоднюю траву коровы и овцы. Затем тропка кинулась вниз, к самой воде, сапоги зачавкали между кочками.

Несмотря на ранний час, село проснулось. Над избами закучерявились золотые дымы. На улицах появились прохожие с помятыми, красными с похмелья лицами. Празднично позвякивая колокольцами, пронеслась тройка. Старик в заплатанном зипуне беззлобно ругнулся ей вслед и, выделывая ногами замысловатые кренделя, подался дальше.

Базар был немноголюдный. Убедившись, что на продукты нет спроса, торговки убирались догуливать Пасху. Цены быстро падали, и Николай накупил дешевого сала, вареных яиц и калачей, всего этого с избытком должно было хватить не только на весь дальнейший путь Зарудневу и Тудвасеву, но и остающимся в Ужуре Полине и коноводу.

Полине нашли было маленькую, чистую комнату в домике по соседству с чоновским штабом, но гостеприимная жена Ефрема воспротивилась: разве на такое короткое время она не устроит ее у себя? Эта мысль понравилась Николаю — все же здесь Полина будет под более надежной охраной.

Уходя с базара, Николай затылком почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд и резко обернулся. Он увидел все того же бородача. Мужик проворно нырнул в толпу, на секунду показался в ней и скрылся. Да, сомнений не было: он неотступно следил за Николаем, их встречи не могли быть только простым совпадением — за несколько часов их случилось уже три. А вдруг это и есть соловьевский разведчик? Но откуда ему знать о Зарудневе? Скорее он стал бы следить за тем же Ефремом. Впрочем, интерес бородача к нему вполне мог подогреваться орденом, алевшим на шинели у Николая.

Заруднев снова подумал, что правильно поступает, оставляя здесь Полину. Она проживет в Ужуре какую-то неделю, зато он будет совершенно спокоен за нее.

— Сумасшедший или бандит, — определил Тудвасев.

— И ты видел?

— Уж как не увидеть.

Нетрудно было задержать бородача и проверить у него документы. Но на основании чего задерживать? Только потому, что он трижды косо посмотрел на Заруднева? Так над этим основанием начальство ржать будет, да еще прикажет Николаю извиниться. А если это бандит, то у него надежное прикрытие.

Тревогою Николай поделился с Ефремом. Тот ничему не удивился и еще раз посоветовал оставить при Полине инородца, тем более, что Заруднев вполне обойдется без проводника: дорога тут одна и ведет она степью до самого Усть-Абаканского, так что заблудиться нельзя, а если заблудятся, дорогу им покажут в первом же селе или улусе.

— А бородачом займусь я. Не наш он, не ужурский, точно, — сказал Ефрем.

Но коновод Егор Киржибеков оставаться при командирше не захотел. То ли ему претило охранять женщину, то ли из-за неминуемых насмешек своих товарищей, то ли, наконец, дома ждало его какое-то спешное дело, но только он недовольно сказал Зарудневу:

— Сам сиди с бабой, однако.

— Ты что! Он же твой командир! — напомнил Тудвасев.

— С командиром поеду, с бабой никуда не поеду! — решительно махнул рукой Егор. — Собака умней бабы!

А когда Заруднев и Тудвасев попробовали покрепче нажать на него, Егор совсем заупрямился, заявив, что пока новый командир не принял эскадрон, бойцы могут не подчиняться ему — таков порядок. А вдруг да старый командир откажется уезжать и его здесь оставят, что тогда?

— Прочитаю тебе приказ, — сказал Заруднев, шарясь во внутреннем кармане шинели.

— Зачем читать? Мне не надо читать!

— Прочитай сам.

— Я неграмотный, — отрезал Егор.

Заруднев и Тудвасев не знали, что делать. Угрозы здесь не подействуют. Егор между тем рассуждал:

— Командиров менять? Не надо менять!

Так они ни до чего и не договорились. Николай сказал Егору, чтобы тот готовился к отъезду завтра на заре, чтобы с вечера задал лошадям в торбы побольше овса.

Узнав о разговоре Николая с упрямым коноводом, Полина сконфузилась и попросилась ехать с мужем, их будет четверо, напасть на них бандиты побоятся. Да и не до налетов сейчас бандитам, когда кругом идет гульба, пьяные, поди, валяются по сельским избам. Ей не хочется одной оставаться в незнакомом Ужуре, как бы тут ни было сытно да спокойно.

— Постарайся не выходить из дома, — не слушая ее, сказал Николай и достал из кармана шинели блеснувший никелем крохотный браунинг. — Держи.

Он сам научил ее быстрой и меткой стрельбе из самовзвода и винтовки. Полина оказалась прирожденным стрелком — уже через неделю выбивала не меньше очков, чем сам Николай, палила навскидку, почти не целясь. И посмеивалась, пожимая плечами:

— Я ведь командирская жена.

Спать в ту ночь легли рано: мужчинам нужно было как следует отдохнуть перед дорогой. Однако все долго не могли уснуть. Тудвасев несколько раз выходил курить во двор, впуская в избу сырой холодок. Полина схватилась за руку мужа и не отпускала ее, и он чувствовал, как ресницы жены нежно касались его кожи: даже в темноте Полина не смыкала глаз.

Тревога в сердце Николая не проходила. Он чутко прислушивался ко всем звукам, наплывавшим с улицы. Вот пропели первые петухи. Мимо прошли двое, видно, муж с женою, говорили о ком-то третьем, балаболке и хвастуне, который напрочь испортил сегодня всю компанию. Затем во дворе напротив затявкала собака, затявкала радостно — значит, на кого-то из своих. И опять прошли люди, сторонясь луж и потому цепляясь локтями за доски забора и ставни.

Одно время Николаю показалось, что у калитки раздались и замерли чьи-то пугливые шаги, но сколько он потом ни прислушивался, эти звуки вновь уже не возникли. Видно, Николай обманулся: что ожидал услышать, думая о бородаче, то и услышал.

Трудно сказать, сколько Заруднев еще бодрствовал и сколько спал, но проснулся он от осторожного стука в дверь. Рука невольно потянулась к маузеру, лежавшему на скамье рядом с одеждой.

— Кто? — раздался сиплый голос Тудвасева.

— Ефрем.

Тудвасев недовольно закряхтел, поднимаясь с топчана, неторопко прошлепал по полу босыми ногами. Щелкнул крючок.

— Спать надо, племяш.

— Дело, Мишка. Заруднева буди.

— Чего там? — отозвался Николай.

— Давай в штаб, — позвал Ефрем.

Николай загоношился, разминая одеревенелые со сна руки и ноги. Когда он, потягиваясь, вошел в комнату штаба, окна там уже были плотно закрыты занавесками и желтыми от времени газетами. На столе, приплясывая, горел свечной огарок, тусклые отсветы огня колыхались на стенах и на темном узкоглазом лице человека, сидевшего спиной к простенку. Это был инородец, с которым виделся Заруднев в бандитском лагере — спокойный, чуть хитроватый взгляд нельзя было позабыть. Николай взглянул и на телячью куртку, обтянувшую грудь ночного гостя. До мельчайших подробностей вспомнилась операция у подножия Большого Каныма. Да, перед Николаем сидел секретный сотрудник ГПУ Шахта.

— Здравствуй, Тимофей!

— Здравствуй, — живо закланялся тот. Уронил на пол шапку и с ловкостью поднял ее. — У, язва!

— Случилось что-то?

— Все ладно, — беспечно проговорил Тимофей, доставая трубочку. — Увидел я тебя и дай, думаю, зайду. Банда кинулась в степь. Соловьев начинает переговоры.

— Что-то там сорвалось, — сказал Николай.

— Когда сорвалось? Я пятый день как от Соловьева.

— Вот тут-то и случилось.

— Ай-яй! Опять мне надо к Соловьеву. Опять.

Николай нетерпеливым жестом попросил у Ефрема карту боерайона, и когда тот достал ее из ящика стола и раскинул перед пляшущим огоньком, едва не потушив его, Николай сказал Шахте:

— Показывай, где бандитская база.

Тимофей долго сосредоточенно смотрел на карту, сопоставляя извилистые линии на ней с теми, что недавно видел он в степи и тайге. Наконец ковырнул пальцем точку западнее Чебаков:

— Был тут, но ушел, язва. Хотелось ему вот сюда, в степь. Может, к родителям пошел, в Малый Сютик?

Оказывается, Тимофею понадобилась срочная связь, чтобы передать ГПУ секретные сведения, интересующие чекистов. Он не мог выйти на чоновцев в Чебаках, поэтому, страхуя себя от провала, пошел сюда, в Ужур. Бандиты ждут нового суда в Красноярске. Если суд отпустит по домам их жен, бандиты немедленно покинут Соловьева. Сам Иван Николаевич уже не верит, что можно продержаться хоть какое-то время, потому и склонился к переговорам.

— Но в банде есть казак Чихачев. Он не хочет сдаваться и постоянно ругается с Соловьевым. Чихачева нужно убить, тогда легче справиться с бандой.

Уже перед утром Ефрем ушел домой, а они растопили печь, чтобы не сидеть в темноте, так как огарок истаял до конца, и все говорили о Соловьеве. Тимофей попросил Николая передать в Ачинск шифрованное донесение. Можно по телефону, никто ничего не поймет, если даже и подслушает разговор.

— Не боишься, что выследили? — спросил Николай.

— Боюсь, — откровенно признался Тимофей. — Бандиты, язва, совсем плохие люди. Бандитов кончать надо.

Тимофей между прочим рассказал кое-что о себе. Помнил ли Николай землянку на Средней Терси? Так там никогда не было пасеки. Пасека, она совсем по другому ручью. А это была собственная избушка Тимофеева отца, охотился отец круглый год и жил в землянке всей семьей. Да однажды пришла туда банда полковника Олиферова, всех перебили без жалости. Один Тимофей случайно уцелел, потому что был в ту пору в Кузнецке, возил менять пушнину на порох и дробь. Не то белые убили бы и Тимофея.

Слышал он, что где-то здесь ухлопали Олиферова, а затем выловили и прикончили всю его банду. Но почему до сих пор хозяйничает в тайге Иван Соловьев?

— Придет Ваньке конец — переберусь за перевал, к той землянке. Охотиться буду мал-мало, жену себе заведу тихую, ребятишек мал-мало, — мечтательно покачивая круглой головою, сказал Тимофей.

— Будь осторожней.

— Я понимаю.

Тимофей с минуту молчал, посасывая трубочку и глядя, как вспыхивают, плещутся пламенем и затухают, чтобы снова вспыхнуть, смолистые дрова. Затем снял телячью куртку и, расправив, поднес ее к печной дверце, чтобы подсушить. И только теперь вздохнул и серьезно добавил:

— А убьют, парень, так скоро повидаю отца. Покурим, поговорим, однако.

В голосе его слышалась дремучая, неземная тоска.

4

Утро началось ленивым дождичком, и избыл он скоро, не успев остудить землю. Она по-прежнему томно парила, а затем дохнул ветер с юга, и совсем потеплело.

Егор Кирбижеков вывел из пригона и в какие-то пять минут оседлал коней. И, подняв полы шинели, суетливо забегал по двору в поисках мешка или торбы под овес на дорогу. Когда Николай вышел на крыльцо, Егор уважительно поздоровался с ним, как бы прося извинения за вчерашнее упрямство.

— Я думал, товарищ командир. Останусь, однако. Только в последний раз, — расслабленно сказал Егор.

— Хорошо. Пусть будет в последний раз, — усмехнулся Николай и тут же решил, что никакого выговора бойцу делать не станет. Может быть, когда-нибудь потом и внушит, что Егор вчера поступил неправильно. Слава богу, Николай сдержался, не наговорил ему резкостей и колкостей.

— Зачем три коня?

— Овес, сумки, одежку — все на нее навьючим. — Егор шлепнул ладошкой по крупу каурую кобылу. — Она сильная.

Расчет был хозяйский, и командир одобрил его. Тут же он дал Кирбижекову строгий наказ, чтобы после их отъезда тот не отлучался далеко, а держал Ефремов дом, да и саму Полину под неослабным наблюдением.

— Я понимаю, — сказал Егор с обезоруживающим простодушием. — А комбат Горохов ездил прямо в банду, один ездил, — и улыбнулся узкими глазами.

— Нужно будет — и я поеду, — сухо ответил Николай. — Не меня остаешься караулить, а женщину.

— Бабу, — проворчал Егор. — Бабу, однако.

Николай ничего более не сказал коноводу, лишь повел прямыми бровями, повернулся и ушел в дом. Видно, женщина у инородцев не в большом почете — с этим пока надо мириться.

Из Ужура выехали около восьми утра. Когда поднялись на южную кромку котловины, в которой лежало село, им открылся разомлевший в тепле простор полей и лугов с серыми пятнами озер и луж, со стаями грачей, перелетавших с одного места на другое, с цепочкой рослых телеграфных столбов, деловито уходящих в сизую хмарь. Это была картина, опять-таки необыкновенно близкая крестьянскому сердцу Заруднева. Он то и дело ловил себя на мысли, что все это видел не раз, только тогда не было с ним Тудвасева и тех забот, которые одолевали его, наваливаясь на плечи всей своей непомерной тяжестью. Он думал о том, что ожидает его в боевом районе. Как сложатся служебные отношения с бойцами? Это было немаловажно, ведь с ними придется идти в бой. Соловьев появился здесь недавно, банда его пока что малочисленна. Как не дать ему пополниться за счет тех, кто оставил его в прошлые годы, уйдя в свои села и улусы?

«Главное — не обозлить людей заведомо крутыми мерами, — думал он. — И нужно побольше разузнать о комбате Горохове. Где он? Горохов лично встречался с Соловьевым и знает о банде столько, сколько не знает никто. Повстречать бы этого Горохова. Или уж списаться с ним».

Видя, что Заруднев задумался, Тудвасев ничего не говорил, лишь поглядывал по сторонам. Он знал эти места еще по гражданской, бегал тут за беляками, как и они бегали за ним. Он привычно посвистывал сейчас на каурую кобылу, привязанную поводом к задней луке седла. Кобыла не хотела плестись следом за конем Тудвасева, она рвалась вперед.

Ехали они размеренной строевой рысью. Справа пошли угрюмые курганы с каменными плитами по краям, слева тянулась низина. Дорога точно повторяла линию берега озерка, образованного полой водой. Затем показалось впереди другое такое же озерко, подлиннее, но поуже первого.

На полпути между озерами, в логу, чоновцев догнал всадник. Он подскакал тяжелым галопом и закружил, сдерживая храпящего коня. Николай сразу же узнал в нем бородатого мужика, присматривавшегося к нему в Ужуре. Мужик пощурился на них разноцветными глазами и проговорил:

— Еле догнал, — и тут же представился. — Учитель я, Александр Макарович. Страшусь ехать в одиночестве. Хочу попроситься в компанию.

Соловьенок не стал придумывать себе другое имя, потому что в этом краю, неподалеку от злополучного Шарыпова, Сашку все-таки знали и при случайной встрече кто-то мог обратиться к нему. Не сказал он, разумеется, лишь одного: что ходит с бандой и оказался в Ужуре по секретному приказу самого атамана. Сашка посчитал, что с Зарудневым ему будет безопаснее ехать по степи, а еще надеялся доподлинно выведать, что намерен делать новый командир эскадрона, каковы ближайшие его задачи. А о назначении Заруднева на эту должность и о его продвижении из Ачинска Сашке сообщил осведомитель Соловьева, случившийся на ту пору в Ужуре.

— Как это решили, что нам ехать именно сюда? — спросил Николай.

— Для военных здесь одна дорога — на Минусинск. Туда посылают вас воевать с Соловьевым.

В его словах был известный резон, но что-то в нем все же настораживало Заруднева. Ну зачем, например, сельский учитель отпустил себе неухоженную бороду? Несколько смущал и заношенный, в белых пятнах смолы костюм. Однако то и другое можно было объяснить некоторой природной неопрятностью человека — бывают же чокнутые, не от мира сего грамотеи.

Зарудневу не нравились и разноцветные глаза учителя: вчера они были вызывающе-дерзкими, а сегодня почему-то часто моргают и беспричинно суетятся. Не было в них привета и подлинной доброты, они жалили и прятались, а доброта ведь должна быть, если он и впрямь учитель.

Всадники двинулись дальше втроем. Сашка поехал рядом с Николаем. Желая продолжить разговор, он сказал, кивнув на орден:

— За что отмечены?

Николай промолчал. Учитель определенно не понравился ему. Этого Александра Макаровича нужно было как-то прощупать. Николай опять раздумывал, как бы сделать это похитрее, но так ничего и не придумал и спросил в лоб:

— Может, вы бандит?

Сашка осадил коня и рассмеялся:

— Похож?

— Вполне.

— Давно дома не был, — откинув со лба прядь волос, пояснил Соловьенок. — Приеду, побреюсь с одеколончиком.

— Ишь ты, — неопределенно бросил Тудвасев.

— Бандитов знаешь? — спросил Николай.

Сашка надул губы, как бы обидевшись на глупый вопрос, но через секунду ответил уже без тени недовольства:

— Весьма возможно.

— Почему ж боишься их? — спросил Николай.

— Смелости не дано. Не воин я и совсем не случайно занялся науками. Изящной словесностью, так сказать.

Его речь выдавала в нем человека образованного и, послушав его, Николай решил, что Александр Макарович — никакой не бандит, а просто, как говорят, сошел с круга. О том свидетельствовал и его диковатый взгляд. Видно, выгнали из учителей за пьянку и опустился до нищего бродяги, а признаться в том людям стыдно.

— Ну, а если бы я в самом деле был бандитом, как бы отнеслись ко мне? — всем туловищем повернулся к Николаю.

— Никак, — беспечно ответил Николай, расстегивая шинель. Ему стало жарко.

— Почему?

— У меня другие заботы.

— Совершенно справедливо. У вас гуманная точка зрения на сей предмет.

Он успел надоесть своими разговорами, и Николай обрадовался, когда, переправившись через реку, учитель повернул коня вправо и поехал осокою вдоль берега, крикнув при этом:

— А вам прямо, товарищ командир!

Здесь начинались холмистые инородческие степи, хозяином которых считал себя Иван Соловьев. Характер почв резко изменился: черноземы уступили место дресве и супеси, густые травы сменились чахлыми кустиками пикульника, типчака и богородской травы. Тысячи лет здесь были одни лишь пастбища для скота, только пастбища, чему способствовали многочисленные горные и степные реки и озера.

Ехали по дороге, стараясь не приближаться к цветущим тальникам и к березовым колкам, из которых могли бы внезапно выскочить бандиты. За несколько часов пути повстречали лишь три отары, охраняемые полусонными всадниками, да одну убогую подводу, густо обдавшую их пылью, — дождя, как видно, здесь давно не было.

К вечеру на небе появились волокнистые тучи, но их быстро пронесло, и между холмами заиграло низкое предзакатное солнце. В какой-то момент всю широкую степь расчертили его косые, далеко уходящие лучи, похожие на боевые сабли сказочных богатырей.

Но степь светилась недолго. Не в силах удержаться над чертой горизонта, солнце скатилось за горные цепи, а тени приобрели тот черновато-лиловый цвет, который затем незаметно переходит в сплошную мглу ночи. И на всем затаившемся просторе, который только мог охватить взгляд, не было видно ни костра, ни мутного огонька селения.

Расчет попасть в Озерную к ночи рухнул бесповоротно — они задержались на переправе дольше, чем положено. Теперь нужно было подумать о ночлеге в степи, и когда Николай разглядел в конце лога, которым они ехали, темную стайку кустов, он повернул коня к ней. А тут Тудвасев оглянулся и вдруг увидел, что каурой кобылы с вьюком нет. Он молча развернул своего коня и, отчаянно его шпоря, поскакал назад к еле различимому на фоне ночного неба песчаному бугру, с которого они только что спустились.

Он долго метался по остывающей суходольной степи, забирая то влево, то вправо. Его окликнул и скоро подъехал к нему в балку Николай. Искали кобылу всюду — в березняках и повитых караганой логах, затем, затаив дыхание, ждали, что она где-то фыркнет или заржет, или обнаружит себя цоканьем копыт по дресвяной земле.

Но поиски не дали нужных результатов. Жаль было не одну кобылу, но и овес, и продукты, и все прочее, что находилось во вьюке. Тогда Николай, объезжая кусты, сказал:

— Заночуем здесь, а утром поищем. Лошадь далеко не уйдет.

Прежнего облюбованного лога с куртинкой они так и не нашли. Зато неожиданно выехали к ручейку. Едва спешились, Тудвасев принялся разводить костер. Тем временем Николай набрал в котелок ключевой воды — к счастью, котелок оказался в переметной суме у Тудвасева.

— Как бы учитель не увел нашу кобылу, — сказал Тудвасев.

— Пожалуй. Господин-то вороватый на вид, — согласился Николай.

— А тут нас запросто выцелить на свету.

Николай носком сапога двинул в костер сухую ветку караганы и огляделся. Ему показалось, что стреноженный его скакун заступил повод, и Николай, перепрыгнув ручей, заторопился к коню, но дойти до него не успел. Он увидел подъезжающих двух всадников, один из них держал в руке повод вьючной лошади.

— Ваш конь? — спросил мужчина в кожаной куртке и круто заломленной назад казачьей папахе.

— Наш! — обрадовался Николай. — Вот спасибо!

— На здоровьице! — сказал другой мужчина, он был в дождевике с откинутым капюшоном. За спиной стволом вниз висела кавалерийская винтовка.

Николай подумал, что это бойцы из местного отряда самообороны, и, обрадованный встречей, пригласил их к костру. Ведь бандиты на то и бандиты, чтобы грабить и насиловать, стрелять в людей. Эти же подъехали спокойно, не выказав ни удивления, ни злобы при виде командирской шинели, наброшенной на плечи Николая.

Прибывшие сошли с седел, по-дружески поздоровались за руку с Николаем, пошли здороваться с Тудвасевым. Человек в казачьей папахе показал на костер:

— Ну и мужики. Никого не боитесь.

— Земля-то наша, своя, — живо сказал Николай.

Незнакомцы заметили алый орден, с интересом стали разглядывать. От них наносило самогоном, особенно от того, который был в дождевике. Кони у них были свежие — значит, проделали сегодня небольшой путь.

— Где отличился? — спросил тот, что в высокой папахе.

— Беляков рубил.

— И то работа, — почмокав губами, согласился обладатель дождевика. — Видали мы друга, увидели и недруга.

— Вот ты какой, Заруднев, — медленно сказал мужчина в папахе. — Молодец. За то хвалю, что оставил женку в Ужуре. Ребята хоть и послушливы, да ведь бывает и самовольничают.

Незнакомец мог уже не называть себя. Николай догадался, что это и есть Соловьев. Атаман был спокоен — по крайней мере, такое впечатление он произвел на Николая.

— Ты будешь шестой, Заруднев, — предупредил Соловьев, самодовольно тронув кончик уса. — Были ничего себе, да уж больно скоро скисали.

Николай понял, что атаман имеет сейчас в виду. С бандой Соловьева воевали один за другим пять командиров. Загоняли атамана в капкан, из которого, казалось, тому никогда не вылезти, а он все-таки уходил.

— А это кто, Иван Николаевич? Никак Чихачев? — принимая вызов, спросил Николай.

— В точку попал.

— Вон он какой.

Атаман не без тщеславия подмигнул своему лихому помощнику.

— Знают про нас, Павел Михайлович.

— Знают, — подтвердил тот, поправив на плече винтовку.

— Думаешь, зачем приехал Заруднев? За вторым орденом. Стоит моя головушка красного ордена. Али не так?

— Старые люди бают, уж как пофартит, — лукаво заметил Чихачев. — Грудь в крестах али голова в кустах.

Соловьев немигающе посмотрел на Николая:

— Удивляешься, поди, чо ждал тебя. Сорока на хвосте принесла таку весточку. Говорит, вот тебе, Иван Николаевич, от меня срочна депеша…

— Будет тебе, Иван Николаевич! — Заруднев оборвал Соловьева. — У советской власти силы найдется. Только она до времени отложила свой выстрел, тебя жалеючи, потому как с тобою нищета да голь перекатная. Не испытывай великодушного терпения. Не я выстрелю — выстрелит другой.

— А уж было дело, Заруднев. Выцелил тут меня дружок мой закадычный. Может, слыхал? Дышлаков. Да бог ведь не выдал, живу.

— Сдавайся-ка, Иван Николаевич. За добровольную сдачу получишь жизнь. Разве плохо? Или жизнь тебе не нужна?

— Да как сказать? Не помешала бы, — с горькою усмешкой ответил Соловьев. — А ночь-то темна, и не верю я вам, уже давно никому не верю.

— Напрасно.

— Может, и так, — вздохнул атаман.

— Поехали, Иван Николаевич. Время позднее, — вкрадчиво позвал Чихачев. — Кака польза от энтих завлекательных побасенок?

Соловьев посмотрел в тихий костер, где в солдатском котелке, шипя и подвывая, закипал чай, и с искренним сожалением сказал:

— Винца бы белого выпить за ради нашей встречи, да вижу, чо нету.

— Мы и за бутылкой посидим, а? — весело проговорил Николай. — Только подумай, Иван Николаевич. И дай знать. А то ведь сам тонешь и других топишь.

— Пошто не подумать? Подумаю, — спокойно ответил атаман, разбирая поводья и ставя ногу в стремя. — Каждый всегда должен об чем-то думать.

Глава четвертая

1

Дышлаков был явно не в себе и не хотел замечать, что его посещение не только не доставляет Дмитрию удовольствия, но что оно неприятно ему. И тогда Дышлаков, шумно отпыхиваясь, принялся возмущаться, что люди еще могут спокойно спать в самый разгар жестокой классовой борьбы.

— Не шумитя! Не шумитя!

Дмитрий отбросил к стене байковое одеяло и с осовелым видом посмотрел на раннего гостя. Наступило напряженное молчание. Дышлаков, очевидно, ждал, что Дмитрий спросит его о цели неожиданного приезда, но такого вопроса не последовало, и Дышлаков сердито заговорил первым:

— Мне все равно. Я не боюсь! Только у кого ж это революционна биография? У меня али у Итыгина?

Дмитрий попытался уловить причину дышлаковского гнева. Но ничего сразу не понял, отер ладонью усталое лицо и сел на кровати, подобрав под себя ноги.

— Большая была семья, — продолжал Дышлаков, накаляясь с каждым словом. — Кору толкли сосновую, лебеду жрали. Мово родного дядьку при Колчаке в общу могилу зарыли. Перекрестился дядька да только и сказал, что за народ, мол, кончину принимаю. Думаешь, легко, Горохов? А кто под белочешские пули ходил без дрожи? Сидор ходил. Одна в груди отметина, а друга и того пониже. Так это, выходит, не биография? А у Итыгина биография, революционна! А? Я ведь и тебя потащил за собою выручать его! А мог не стараться. Определенно.

Теперь Дмитрию вдруг все стало ясно: Дышлаков говорит о случае в Чебаках. Сам виноват, что поднял панику. В результате сорвал наметившиеся переговоры. Дмитрию было стыдно вспоминать эту глупую выходку, в которой он тоже невольно участвовал.

— Итыгин хочет меня засудить! На допросы таскают, оружие отобрали. Ты должон заступиться, Горохов! Ты партейный, и вера тебе не меньшая. Не шумитя!

— Что я могу сделать?

— Не перебивайтя. Дайтя биографию доскажу. Ты же знашь, что Соловьева я раскусил. Я его, контру, понял! А кто Автамона к стенке припер? Я ведь припер. Да ежели теперь Автамон даст каки ложны показания, так я в муку изотру! Себя не пожалею! А потом уж хоть в распыл меня, хоть в домзак — мне все едино!

— А закон? — сонно сощурился Дмитрий.

— Что? Неужто я и не заслужил, чтобы пострашшать кулака?

— Будь осторожнее, Дышлаков, — предупредил Дмитрий.

— Ах, и ты туда же? Судитя, милы мои, казнитя меня, пролетарского командира! Теперя вам все как есть разрешается, а когда мы, бесстрашные, под пули шли…

— Давно то было. А сейчас ложись-ка ты спать. Вон на лавку.

Дышлаков не лег, он позвал Дмитрия к Григорию Носкову, чтобы втроем обсудить, что же Дышлакову делать. Дмитрий идти отказался.

— Вон как! — вскрикнул ужаленный в сердце Дышлаков. — Ишь, кто ты есть, Горохов! Перерожденец и кулацкий прихлебатель! Баба тебе, оказывается, милей красной народной идеи!

Дмитрий молча смотрел на расходившегося Дышлакова. Затем вдруг опустил ноги на пол и показал партизану на дверь:

— Уходи!

Дышлаков опять задышал прерывисто, с певучими переливами в груди:

— Уйду, не гони! Нету правды, за котору кровь проливали!

Дышлаков поник головой и так долго сидел, погруженный в думы. Дмитрию все-таки было его жаль: хоть и горяч, хоть и откровенный загибщик, а революции послужил честно.

— Обидно, Горохов.

— Да не будут тебя судить, — сказал, успокаиваясь, Дмитрий. — Попугали только.

— Пошто ж Итыгин непутевый такой, а? Пошто отпускает бандитов на свободу? Они ведь сызнова за винтовку.

Какое-то время Дышлаков сопел и кряхтел, затем недовольно буркнул:

— И отсижу. Мне наплевать, о!

— Ладно тебе! — отмахнулся Дмитрий.

— Правду ишшу. Не выдай, милай! Пошли-ка, Горохов, к Гришке. В самом деле.

Дмитрий понял, что отвязаться от Дышлакова на этот раз ему не удастся, и принялся одеваться. Партизан, встав у двери, выжидательно наблюдал, как он застегивал пуговицы френча, как натягивал узкие в голенищах сапоги. И выражение лица у Дышлакова было страдальческое, словно его действительно жестоко обидели и никто уже не хочет поступить с ним по справедливости.

В лавке они прихватили бутылку водки, набрали в карманы глазурованных пряников на закуску, зная, что у Григория может не оказаться на сей случай даже куска хлеба. Григорий встретил их у собственных ворот, словно ждал, что придут. После ареста он стал малоразговорчивым, загрустил, совсем замкнулся в себе, весь почернел, как старый трухлявый гриб, на лице сильнее выперли скулы. Он сразу провел гостей в избу и, вымученно улыбаясь Дышлакову, проговорил квелым голосом:

— С приездом, значит.

— Чего ты, Гриша? — насторожился Дышлаков.

— Угостить нечем.

— У нас все есть, — со стуком ставя на стол бутылку, сказал Дышлаков.

— В милиции я теперь.

— Должность обмыть надо.

— Не пью. Ны!

— И со мною не выпьешь? — набычился Дышлаков.

— И с тобой, командир.

— Что ж, паря? Да твоя она, власть советска, али не твоя? — спросил Сидор.

— Моя.

Дышлаков схватил Григория за ворот холщовой рубахи и сурово сказал:

— Не могитя!

— Курчик во всем виновата, — качнув головой, произнес Дмитрий.

— И я виноват! Я тоже! — Дышлаков кулаком с силой хватил себя в грудь. — Не терплю, когда с бандой якшаются!

— Хватит об этом, — мирно проговорил Дмитрий.

Дышлаков крепко обнял Григория и предложил все-таки выпить. Всякое бывает между людьми, известно, что они не ангелы, так не весь же век дуться. Нужно уметь прощать, ежели человек наш и стремится к нашей же великой цели.

Дмитрий облегченно вздохнул и улыбнулся. Глядя на него, повеселел и Григорий.

— Давайтя кружки! — воодушевляясь, скомандовал Дышлаков.

Когда выпили, он в раздумье стал тарабанить пальцами по столу. И сказал, подводя итог своим грустным мыслям:

— Засудят меня. Определенно.

Дышлаков перетрусил. Самовольная атака на Соловьева может плохо кончиться для него, поэтому-то он и ищет свидетелей, чтобы как-то выгородить себя.

— Ежлив пожалуется Автамон, то меня на покосе не было, — предупредил Дышлаков. — В Думе был о ту пору.

— Зачем так? — возразил Дмитрий. — Брехать негоже.

— Ты что скажешь, Григорий?

— Я ничего не видел и не слышал.

— Правильно.

— Нет, мужики! — порывисто встал Дмитрий. — Много напутал, Дышлаков.

— А что напутал, то и распутаю, — с обидою, холодно ответил Сидор. — Тебе кулака жалко? Ну, жалей, жалей! Определенно!

Решив, что угрозами ничего не добиться, Дышлаков скривился, как от нестерпимой боли, и замолчал. Затем вдруг стал хвалить Дмитрия за прямоту, сокрушался, что командуют другие, а не он, отважный орел Горохов, которому одному лишь по плечу военные операции против широко рассеянной банды.

Но несмотря на лестные дышлаковские слова, Дмитрий твердо стоял на своем. Он понимал Итыгина, что огорчало и не в меру раздражало Дышлакова.

2

Приближался первомайский праздник. На совет, как лучше провести его, Гаврила собрал весь актив. Партийную ячейку представляли Дмитрий и Антонида, от школы пришла Татьяна, которая беспокоилась больше всех, потому что отвечала за художественную часть, а части этой, по существу, не было, поскольку чоновцы, составляющие ядро драмкружка, по-прежнему находились в Усть-Абаканском. Нужно было как-то выходить из трудного положения, и Татьяна прикидывала, кого бы еще привлечь к концерту, кроме ребятишек, восторженной ватажкой ходивших за нею в эти дни.

Срывался и задуманный парад кавалеристов, и тоже по этой причине. За парад и конные соревнования отвечал Дмитрий. Правда, на лугу за околицей можно было как-то собрать казаков на своих конях и показать станичным рубку лозы и джигитовку. Один Григорий Носков, как утверждали в станице, был в состоянии показать такую программу, которой наверняка позавидовали бы все казаки Енисейского войска. Но Григорию нужен настоящий конь, а не щуплая, дохлая кляча, на которой он ездит. Но где взять коня?

Все было ясно вроде бы лишь у одного Гаврилы. Кроме общего руководства, на его плечи легло внешнее оформление праздника. Предполагалось поднять над сельсоветом красный флаг, написать лозунг, а школу изнутри и снаружи опутать гирляндами из крашеной газетной бумаги. Но где взять красную материю? В кооперации нашли кумача только на флаг и то на небольшой, а с лозунгом обстояло дело похуже — Антонида предложила пустить на него кусок холста, предварительно окрасив его в алый цвет. Однако краситель отыскался никудышный, да мало в него положили соли, и вышла такая невообразимая пестрота, что стыдно было вывешивать в общественном месте. Посмотрел Гаврила на холст с одной стороны, затем с другой и сказал Антониде:

— Ты пошей мужику порты и поставь Левонтия на огород заместо пугала. Оно будет страх как внушительно.

Антонида не обиделась на председателя, потому как была убеждена, что ее Леонтий лучших штанов и не заслуживает.

Но лозунг и джигитовка — все это было жалкой мелочью в сравнении с тем, что задумала Антонида, а задумала она испечь угощение для всех станичных ребятишек, чтобы бедным и богатым было на празднике одинаково хорошо. Мысль заслуживала общего внимания, но при этом пугала своей широтой и смелостью. Где достать столько муки? А сахара?

— По людям пойдем, понимаешь, — Гаврила споро почесал карандашом у себя за ухом. — У Гришки Носкова вон нечего взять, ни муки там, ни меду. А у некоторых есть, вот теперь и прикинем.

Собрались на важный совет утром, а прикидывали почти до обеда. Взопрели, измучились, перебирая по памяти станичников. Сосчитали ульи, сколько их было в Озерной. Дмитрий достал из кармана гимнастерки червонец, разгладил на ладони и положил на стол:

— Моя доля.

— Погоди, — Гаврила загреб и вернул ему деньги.

— Уж извини, Татьяна Автамоновна, — подпрыгнув на лавке, сказала Антонида. — Начинать надо с твоего отца. Как он живет, тебе лучше известно, а мне тоже, потому как батрачу у вас не первый год.

У Татьяны остановились глаза. Могла бы Антонида и не говорить про ее, Татьянину жизнь: не больно много съела сладкого у отца. Однако слова уже вылетели и глупо было бы обижаться на них.

— У папы есть мука, — сказала Татьяна.

Послали за Автамоном. Он явился немедленно, молча остановился перед порогом, не решаясь войти в сельсовет. Он догадывался, что приглашен для серьезного разговора — сколько их, этих самых разговоров, пришлось вести ему на веку! — и при старой власти вел, и теперь ведет. Раз у тебя есть крепкое хозяйство, то с тобою и говорят, чтобы, значит, облегчить твои заботы.

— Проходи, проходи, Васильич, — Гаврила поднялся и подождал, пока Автамон совсем просунулся в дверь, а когда тот вошел, учтиво показал на заранее поставленный для него стул. — Мы вот сидим тут, понимаешь.

Такие просьбы слушать не очень-то приятно, но Автамон слушал с достоинством, ни разу ни словом, ни жестом не прервав председателя. Автамон понимал, что криком здесь ничего не возьмешь — их вон четверо — Танька тут же — все равно переорут. Нужно было отказать умеючи, вежливо: если и позлить их, то не слишком, а самую-самую малость. Память у них на обиды долгая.

— Чо же эвто хотел спросить? — начал он, чуть растягивая слова. — Ах, вон чо! Эвто как же, с процентами али нет?

Гаврила и Дмитрий переглянулись. Антонида принялась тереть на кофте расплывшееся грязное пятно.

— Ты, тятя, не понял председателя, — тряхнув огненными волосами, быстро сказала Татьяна. — Мука — это твое пожертвование для малых детей. По случаю пролетарского праздника.

— Ты, Татьяна Автамоновна, объяснила своему батюшке родному вроде бы и так, а все ж не так, — у Антониды поджались губы — они всегда у нее поджимались, когда она начинала спор. — Мы ведь просим у него наше. Не все же он нам отдает, что зарабатываем, — часть, и, поди, немалую, кладет себе в карман. Так мы просим из этой части.

— Ага, — словно согласясь с нею, сказал Автамон.

Он, плотно сомкнув веки, искал подходящее слово, чтобы соответствовало и его намерениям, и жесткому настроению присутствующих. Это слово было под спудом множества других слов — резких и злых, обидных и лживых — казалось бы, бери любое из них, а он всегда упорно искал то единственное слово, которое выручало его из беды.

— Коль надо, так надо. Мучицы у меня — кот наплакал. Но ежели расписочка по всей форме, чтобы и печать была, эвто уж непременно, тогда отчего и не явить милость божескую, — проговорил Автамон.

— Пишите расписку, — облегченно вздохнула Татьяна.

— Какую расписку? — захлебнулся Гаврила. — Если напишу, значит, отдавать придется…

— Не сегодня, не завтра. Когда будет, тогда и отдашь, — рассудил Автамон.

— Ничего писать не буду! — решительно сказал Гаврила.

— Я напишу, — проговорила Антонида, шагнув к Автамону. — Сколь даешь, Васильич?

— Тебе ничего не дам! Ты у меня в невылазном долгу. И Татьяне ничего не дам, с нею у нас получается торговля промеж себя. Эвто ж курам на смех.

— Вот тебе, — Дмитрий решительно достал червонец. — Бери.

Автамон с ожесточением замахал желтыми, в синих жилах руками:

— Не продаю, скорбяшша матерь казанска! Муку я сам покупаю.

Всем стало не по себе, что потеряли дорогое время. Знали ведь, что у Автамона снега зимою не выпросишь. А он почтительно поклонился председателю и, потихоньку пятясь, вышел.

— Так мы, кажется, насобираем, — горько сказал Дмитрий.

— Не все такие, — Антонида легонько взяла Татьяну за локоть. — Ты уж прости.

— Я ничего, — вспыхнув, ответила Татьяна.

И все-таки лед тронулся. Нашлись в станице люди, не пожалевшие продуктов для детей. Антонида села на телегу и поехала по дворам.

Дмитрий и Татьяна вместе вышли из сельсовета. Он проводил ее до дома, затем они повернули назад и дошли до самой переправы, где на припаромке часто постукивали топорами хмурые мужики из захожей артели. Всю дорогу Дмитрий говорил о всяких незначительных вещах, а Татьяна больше молчала, сейчас же он спросил ее напрямик:

— Живой?

— Он уедет.

— Это для него лучший выход.

— Да, — сдержанно согласилась Татьяна.

Они надолго умолкли. Уже прощаясь с нею, Дмитрий сказал:

— В Чебаках вышло недоразумение.

— Что говорить об этом, — пошла прочь Татьяна.

И Дмитрий опять подумал, что она любит Соловьева. Но Иван к ней никогда не придет, потому что нет ему пути к людям.

На что же надеется Дмитрий? Да ни на что, просто живет рядом с нею, рад каждой встрече, вот и все.

3

И прижимист был Автамон, а налог платил аккуратно. Про себя и вслух он рассуждал так: власть всегда есть власть, и что положено ей — отдай, иначе окажешься в полном проигрыше. Приближались очередные сроки платежей — он сам напоминал о них Горохову. Этой аккуратности можно было только позавидовать. А крепкие хозяйством станичники, наблюдая чрезмерное усердие Автамона, почему-то ухмылялись в кулак да хитровато перемаргивались. Они что-то знали про него, но помалкивали — видно, не в их интересах было разглашать ту тайну, к которой они имели некоторое отношение.

Еще во времена продразверстки, одинаково нелегкие и для станичников, и для государства, председатель Гаврила подозревал, что Пословин прячет в горах часть своего скота. Подбивал Горохова прочесать местность на десятки верст вокруг, да тогда загоношился в тайге Соловьев, и осуществление этой меры было отложено на неопределенное время.

Сейчас же Горохов обратился к Антониде, не один год работавшей у Автамона. Антонида заметила, что как-то внезапно по ночам появлялась в Озерной бессловесная батрачка Энекей, жена Миргена Тайдонова, так же внезапно она и исчезала. Однажды Антонида спросила у Энекей, что та делает у кулака.

— Коров дою, разве не знаешь? — сдержанно ответила Энекей.

— Это я дою коров, — попыталась обмануть ее Антонида.

Номер не прошел. Энекей наперечет знала всех пословинских батрачек, ходивших доить стадо, она рассердилась на обман и пустилась в пронзительный крик:

— Плохая баба! Вредная баба!

Их разговор нечаянно подслушал Автамон, понял, куда гнет Антонида, и похвалил Энекей, пообещав ей платок к празднику. Эта не выдаст, а помощником у нее был и вовсе надежный батрак — глухонемой хакас, безвыездно пасший овец в далеком углу степи.

И вдруг в станице зашептались, что Автамон побил Энекей, он ругался и драл на ней волосы, нещадно бил ее плетью по спине и по лицу. Она не отводила его рук, не сопротивлялась. Энекей только просила у него пощады.

Когда эти слухи дошли до Антониды, она бросилась к соседям Пословиных. Нужны были свидетели расправы. Однако, как и следовало ожидать, свидетелей не нашлось. Если и сочувствовали Энекей, то кому хотелось ссориться с Автамоном, наживать себе новых врагов? А потом ведь, вызовись в свидетели, затаскают по судам да милициям. Вон замерз батюшка, помер собственной смертью, а кого только не вызывали тогда в волость! Так это всего-навсего батюшка, а не опекаемая властью батрачка.

В порыве сострадания и острого желания отомстить обидчику Антонида, никого не замечая вокруг, пронеслась в пословинскую баню, где теперь жила Энекей. Молодая хакаска испуганно закрыла лицо руками, вскрикнула и кинулась за каменку, подальше от окошка, через которое еле-еле пробивался свет.

— За что он тебя? — жалостливо спросила Антонида.

— Зачем пришла? Уходи! — налегая на каменку плечом, словно пытаясь войти в нее, прокричала Энекей.

— У тебя синяки.

— Где?

— Где увидела синяки? — строго сказал за спиной у Антониды бесшумно появившийся Автамон. — В саже она.

— А что на правой щеке?

— Чо у тебя на щеке? — спросил Автамон у Энекей. — Скажи.

— Рубец от твоей плети! — выпалила Антонида.

— Эх ты, злоликая волчица! И какой мне резон хвостать ее! Подумай!

Энекей затравленно молчала. В ее душе шла борьба. Энекей прикидывала, что лучше: сказать ли правду и тем самым навсегда навлечь на себя гнев хозяина или не признаваться в том, что произошло, и тогда хозяин, может статься, простит ей совершенный проступок. После некоторого раздумья она решилась на последнее. Энекей выбралась из-за каменки и, тяжело дыша, показала Антониде на дверь:

— Уходи!

Тогда Антонида свирепо кинула руки в бока. Это значило, что терпение ее уже иссякло, что теперь ее ни за что не остановить всей станице. После вступления в партию она старалась не заводить ссор ни с кем, всегда быть по возможности тихой, степенной, и вот, поди ж ты, сорвалась, но и то понимать нужно, что бабу вынудили, и что не за себя воюет она, а за эту забитую, запуганную инородку.

— Мало тебе поддал, чурка ты безмозглая! Еще бы надо да еще! — расходилась Антонида, приплясывая перед остолбеневшей Энекей.

Автамон, ошеломленный происходящим, тихонько притворил дверь, чтобы истошный Антонидин рев никого не привлек. Он боялся всяческой огласки того, что произошло между ним и Энекей. Он уже много раз каялся, стоя на коленях перед иконами, что не сдержался тогда, ведь не легче стало ему, никак не легче.

Антонида услышала осторожный скрип двери и, негодующая, распахнула ее во всю ширь и понесла, наступая на затаившего дыхание Автамона:

— Как у тебя руки-то не отсохли, старый пес! Ведь она же человек! А ты есть всяческий подлюга и кровопивец!

— Ты чо? Белены объелась? Давай, давай, — неуверенно отбивался тот. — Отвечать будешь. Наорешь на свою голову.

— Мерин!

— Не стыдно тебе! А ишшо партейная.

Энекей стояла пораженная, она не допускала мысли, что можно вот так разговаривать с хозяином и что он не озвереет, а, наоборот, станет заискивать перед тобой и дрожать от страха. Это открытие ошеломило ее, и она больше не сердилась на Антониду — она по-доброму улыбнулась, когда Антонида крикнула ей напоследок:

— Он тебе наподдавал, а ты… Вот так мы всегда! Вот так нам и надо!

Доругивалась Антонида уже у себя дома. Леонтий не угодил ей чем-то, и она разнесла его. Если уж сорвалась, не выдержала зарока, так теперь ни к чему и неволить себя, можно дать душе свободу.

Ночью она размышляла о своем поведении и о том, что скажет секретарю волостного комитета партии, которому непременно доложат о позорном Антонидином срыве. Обругала-то ведь не столько кулака, сколько трудящуюся женщину, эксплуатируемую инородку да еще какими низкими словами!

А на рассвете Антонида услышала робкий стук в окно, приникла к стеклу и к великой своей радости увидела Энекей. Пугливо оглядываясь по сторонам, Энекей просилась в избу.

Не прошло и минуты, как они уже сидели в теплом полусумраке избы, и Энекей, захлебываясь от волнения, говорила:

— Я нехорошая. Не сказала тебе, что Автамон бил меня. Пропала отара. Совсем пропала!

Она и глухонемой парень пасли овец за Малым Сютиком, на бросовых ничейных землях. Все было хорошо, овцы не сильно выхудали за зиму, падежа не было. И вдруг у отары появился муж Энекей, Мирген Тайдонов. Пьяный приехал, с винтовкой навскидку. И строго сказал жене и глухонемому, чтобы шли они домой и чем скорее, тем лучше. А сам он погнал овец еще дальше в горы. Когда же Автамон узнал об этом, он сорвал злость на Энекей, будто она могла справиться с пьяным Миргеном, у которого к тому же винтовка.

— Молодец, милочка! Ой, как уж ладно, что пришла! Я тебя картофельными драниками угощу! Погоди, я сейчас напеку!..

— Нет, побегу, — отстранилась от нее Энекей и в мгновение скрылась за дверью.

— Теперь попляшешь, старый пес! — вслух подумала Антонида.

4

Заруднев и Тудвасев приехали в Озерную в самый канун первомайского праздника. Едва поставили лошадей на выстойку, председатель, не дав гостям отдохнуть с дороги, не дав даже поужинать, потащил их через улицу в школу.

— Народ соберем! — воодушевляясь, говорил он.

Был тот вечерний час, когда хозяева уже подоили коров и задали скоту корм на ночь, поэтому, едва посыльные заполошно пробежали по улицам, на собрание повалили говорливыми толпами, стремясь прийти пораньше и занять места в первых рядах. Никто не знал, по какому случаю созывают всех, появилась уйма предположений, любопытство разгоралось с каждой минутой.

— О чем говорить? — недоумевал Николай.

— О красном ордене и вообще о чем спросят. Нажимай больше на бандитизм и текущий момент, понимаешь. Про Ллойд-Джорджа и про китайцев поясни, как живут. Станичники очень даже интересуются.

— Если уж надо… — пробормотал Николай, сраженный натиском председателя сельсовета.

— Надо, товарищ краснознаменец! И про аэропланы скажи, а то у нас не все верят, что человек летать в состоянии, как птицы. Брехня, мол, понимаешь.

— Я сам видел, — почему-то смущенно сказал Тудвасев.

— Мы с тобой знаем, — подхватил Гаврила, — а ты попробуй им доказать. У них же никакой фантазии, понимаешь.

Председателю хотелось самому представить Заруднева станичникам, но к ним подошел Дмитрий, поневоле пришлось знакомить его с гостями и, как бывшему комбату, уступить право сидеть в центре за столом президиума и вести собрание. Это предложение польстило Дмитрию, он сразу же согласился.

Когда с большим трудом удалось навести порядок и заставить людей соблюдать тишину, Дмитрий поочередно поднял и выставил напоказ перед станичниками Заруднева и Тудвасева. Шишаком буденовки Николай чуть ли не доставал до потолка. Откуда-то с заднего ряда крикнули:

— Есть вопрос. Можно?

— Задавайте, пожалуйста, — сдержанно ответил Дмитрий.

— А и где эта каланча взялась? Откудова ее привезли?

Вопрос вызвал сперва тишину — люди растерялись, не зная, как относиться к сказанному. Затем зал грохнул смехом.

Долго не думая, Николай сорвал с головы буденовку:

— А теперь как?

— Да он малой! — выкатился из-за спины тот же голос. — Ему не грех подрасти!

— Аршин проглотил, граждане!

Второй вопрос задали Тудвасеву. Дряхлый, седой казак с нижнего края дернул себя за редкую козлиную бороденку:

— У твово товарища орден, а где твой?

Тудвасев пожал плечами:

— Не заслужил.

— Не, — позволил себе возразить дед. — Героем смотришь. Верно?

— Верно! — взметнулось отовсюду.

— Очередь до тебя не дошла. Ордена дают с правого флангу. По ранжиру. Товарищу дали, вишь, скоро и тебе достанется, — рассудил старик.

Заруднев оживился, поздравил казаков с наступающим праздником всех трудящихся и немедленно услышал взаимные поздравления — станичники рассчитывались с приезжими по-честному. Дождавшись тишины, Николай заговорил о непримиримой борьбе классов, но его оборвали новым вопросом:

— Баба есть?

— Есть, — усмехнулся Николай, весело разглядывая задавшую вопрос Антониду.

— Бьет?

— Кого бьет? — не совсем понял Николай.

— Знаем кого. А детишки имеются?

— И чего пристала! — зашикали на нее. — Он молодой еще!

— Не так уж я молод, а ребятишек пока нет.

Ответ вполне устроил дотошную Антониду и всех прочих станичников. Кто-то поспешил заверить:

— Ребят настрогаешь — не беспокойсь.

— Пошто ж китайцы желтые? Ей-бо желтые! И говорят не по-нашему.

Об аэроплане, к счастью, никто не спросил. Николай объяснил условия службы в чоне и в Красной Армии и в момент закруглился. Выходил из школы недовольный собою, потому что не сумел произнести настоящего доклада.

Гаврила же был иного мнения о собрании, да и не только Гаврила. Люди еще долго обсуждали каждое слово докладчика. Люди не требовали от него умных речей, им куда важнее было посмотреть на нового командира эскадрона и хоть что-то узнать о нем. А что он смог сказать, то и обсуждали.

Дмитрий пригласил гостей к себе. Гаврила пошел провожать. И вот тут-то председатель сказал о Соловьеве, что человек он дурной, а с дурного какой спрос! Гавриле было жалко Соловьева, хотя тот и напакостил за четыре года.

— Вот как! — холодно сказал Николай. — Убитых соловьевцами пожалел бы да сирот.

— Я ничего, — погрустнел Гаврила.

— С Соловьевым разберутся.

— Оно так. Наш он, озерский, — проговорил Гаврила с сознанием общей вины.

— Чихачева бы я расстрелял самолично, — жестко сказал Николай.

Мягко ступая по песку, они свернули к избе, в которой квартировал Дмитрий. В это время ветер донес со степи заунывный вой, полный тоски и безысходности. Николай прислушался, и когда вой повторился, спросил:

— Кто это?

— Матушка над попиком плачет. Любила, понимаешь, а попик взял да околел, — сказал Гаврила.

Плач на секунду стих, а затем поднялся до высокой ноты, и, чтобы не слушать его более, Дмитрий наспех простился с Гаврилой и позвал приезжих в избу.

Гостям он уступил свою кровать. Поужинав, они стали раздеваться. Себе же Дмитрий постелил на скамье, и пока мостился, по комнате поплыл заливистый храп. Это уснул Тудвасев, потому что Николай тут же подал голос:

— Не тот ли ты Горохов, который ходил в банду?

— А что, если тот?

— Ничего.

На некоторое время они умолкли. Затем, покрывая тудвасевский храп, Николай спросил:

— Родом откуда?

Дмитрий сказал. Выяснили, что родились и провели детство недалеко друг от друга, почти рядом. А теперь волею судеб оказались, что называется, на самом краю света.

— Женился я тут, — сказал Николай. — А ты?

— Холостой, да тоже остался. Сам не пойму, как получилось. Мать там, дружки…

— В Сибири жить можно, — подумав, заключил Николай и вдруг спросил: — А матушка молодая? Ну, попадья?

— Молодая.

— Давай-ка спать, Горохов. Завтра рано вставать да ехать.

Глава пятая

1

В девять утра зазвенел праздник в школе, детям выдавали гостинцы, Татьяна в строгом платье пела с ними революционные песни, водила хоровод. Взрослые позабивались, как тараканы, в углы, чтобы не мешать. Матери глотали радостные слезы, наблюдая за ребячьими играми, за раздачей кульков с угощением и, вполголоса переговариваясь, отмечали, что такого никогда еще не было.

Антонида, важная, в выглаженной красной косынке, суетилась среди ребятни, влюбленно поглядывая на учительницу. По случаю праздника Антонида с рассвета была на ногах, вникая в каждую мелочь, и нравилось ей опекать ребятишек, как своих собственных, которых ей бог не дал, делать приятное для больших и малых — ведь так скупа жизнь на добро и радость! А люди платили Антониде признательностью, удивляясь ее таланту одаривать всех теплом.

День был холодный, хмурый. Ветер швырялся пригоршнями снежной крупы, а солнце, изредка проглядывавшее между низких туч, не грело, поэтому люди кутались в шубы, в тужурки.

Все равно скачки и рубка лозы должны были состояться. Казаки остаются казаками. Они убирали коней, проходясь скребницами и щетками по атласным шеям и широким крупам бывших строевиков, на памяти которых было другое, более беспокойное время. В гривы и хвосты скакунов вплетались разноцветные ленты. Гадали, кто из казаков выйдет на первое место, называлось имя Григория Носкова, хотя лошадка его была не лучшей и уже почтенного возраста. Станица с нетерпением ждала, когда конники съедутся на открытом лугу за поскотиной.

Но часа за два до начала скачек по главной станичной улице, из нижнего края в верхний, с гиканьем пронеслась группа всадников, размахивавших над головой винтовками и шашками. Это были хакасы, одетые в овчинное рванье, они что-то кричали переходящими в визг голосами. Развернувшись у кладбища, они с неменьшей лихостью, перегоняя друг друга, понеслись назад, провожаемые то любопытными, то удивленными, то откровенно ненавидящими взглядами.

— Бандиты! — испуганно присела молодая казачка, оказавшаяся у них на пути. Она подобрала обористую юбку и со всей проворностью, на которую только была способна, бросилась в первый же двор и затаилась там, пока не прошлепали мимо копыта горячих коней.

Затем в нижнем конце улицы появились верхом трое русских. Впереди, откинув голову и опершись о бедро рукою, ехал Иван Соловьев. Движения другой его руки, подбиравшей поводья, были уверенны — он ехал по родной станице. Он знал, что чоновцы в Усть-Абаканском, что туда же проехали Заруднев с Тудвасевым, знал и то, что в самой станице некому воевать с ним — дружины самообороны в Озерной не было.

Следом за атаманом, развалясь в казачьих седлах и играя плетками, двигались Чихачев и Соловьенок. Предвкушая скорую гулянку, Чихачев подмигивал Сашке, у которого к задней луке седла был приторочен трехведерный бочонок с самогоном.

Поравнявшись с Автамоновым домом, Иван сказал Чихачеву и Сашке, чтобы они заворачивали, остальных же нужно было разместить где-нибудь по соседству. Пробыв у Автамона не более пяти минут, Соловьев проехал к сельсовету, над воротами которого на ветру плескался красный флаг. Соловьев ничего не имел против флага, потому что, в отличие от покойного Макарова, не придавал значения мелочам, погоны и лампасы он велел срезать, а, обращение «господин» строго-настрого запретил. Конечно, немалую роль в этом сыграли поражения, особенно разгром отряда у Поднебесного Зуба. Не вышло из Ивана Соловьева всесибирского атамана и хозяина горной тайги, а раз не вышло, то нечего и людей смешить красивенькими бантиками да лентами.

Подъехав к сельсовету, Соловьев, не слезая с коня, нетерпеливо постучал в ставень черешком плети. Постриженная голова Гаврилы испуганно метнулась в окне, и, не заставляя себя ждать, председатель выскочил на крыльцо. Испытующий взгляд Ивана встретился с растерянным и подавленным взглядом. Бледный от бессонницы атаман защелкал зубами, обкусывая ногти, и сказал тихо и устало:

— Я к тебе с приглашеньицем. В дружбе правда, мать твою так!

Председатель накинул на нос очки, будто без них не мог решить, идти ему в гости или нет. Он даже не посмотрел на Соловьева перед тем, как спросить:

— Куда, понимаешь?

— К Автамону Васильичу.

Гаврила сообразил, что Соловьев не шутит, несколько приободрился, решив про себя, что все будет хорошо, так как атаман, кажется, не держит на него никакого зла. Но Гаврилу не устраивала бандитская компания, ему во что бы то ни стало хотелось улизнуть от нее. Иван же был непреклонен: нельзя не уважать его в родной станице. А приглашал он председателя сельсовета с умыслом, чтобы отвести неприятности от Автамона. Мол, не один Пословин принимал гостей, были здесь даже представители местной власти. Кроме Гаврилы, Иван надеялся заполучить к столу милиционера Григория Носкова и партийных Горохова и Антониду.

— Ну как ты, Гавря?

— Дела, понимаешь…

— Сегодня праздник, — напомнил Соловьев.

— То-то и есть. Я ж, Ваня, председатель. Как пойду?

— Не беспокойся. Все будет в порядке. Я трижды чаевничал с Итыгиным. Ну и чо?

— То ж с Итыгиным.

Когда Соловьев сказал, что пировать с ним будет не один Гаврила, явятся и большевики, председатель подумал и сдался. Однако ни Горохова, ни Антониды дома не оказалось. Гаврила знал, что Антонида в школе, но промолчал — пусть ищут сами.

Пока под навесом кололи и свежевали баранов, Автамон, сообразивший, что гулянка с участием Гаврилы не поставится ему в вину, носил разносолы.

— Чо бог послал, все тут, — говорил Автамон, подавая через головы гостей тарелки и миски с солеными огурцами и грибами.

— Хорошо живем, казаки! — воскликнул посеревший Иван, черпая самогон из деревянного ведра. — День к вечеру — к смерти ближе.

— Не жизня — конфета с медовой начинкою! — сказал Чихачев, отточенным, как бритва, ножом пластавший вяленую грудинку.

Гаврила впервые пристально посмотрел на Соловьева. Не в радость был атаману сегодняшний праздник. Постарел Ваня и до крайности похудел, скулы заострились, на желтых висках — частая паутина преждевременной седины, а ведь Гаврила ему ровесник, вместе в начальную школу ходили. Наперекосяк пошла жизнь у него, стариков вконец замотал. А с женою и того хуже — арестовали Настю да в ту же тюрьму спрятали, из которой Иван бежал.

— Не бойся, Гавря. Никого в Озерной пальцем не трону. Празднуйте. Вот только повидать бы Горохова. Спросить, как с Дышлаковым дружбу повел. Ухлопали бы меня там, кабы не часики макаровские, в них вмазали, — и повернулся к Чихачеву. — Позвал бы ты мне его, Павел Михайлович. Страсть как желаю видеть Горохова!

Чихачев осушил одну кружку, налил другую и жадно выпил. Занюхал куском пахучего мякиша и залихватски бросил атаману с порога:

— Мигом будет тут.

Соловьев почесал заросший волосами кадык и сказал Гавриле:

— Завидну должность отхватил. Мне бы таку.

— Хлопотна больно, — возразил Гаврила.

— Не, ты постой, постой, понимать надо, что к тебе идут и тебя очень даже уважают. А я, думаешь, хужее? Грамотешки столь, сколь у тебя. В смысле домашности, так я победнее.

— Правда, Ваня. Да какой власти, понимаешь, понравится, когда не слушаются!

Соловьев свалил рыжую голову, ногтем заскреб по клеенке:

— Хотел прописать Ленину, да, вишь, помер Ленин.

Гаврила не верил Ивану, потому что хорошо знал его характер, вспыльчивый, уросливый. Даже если поймет свой промах, все равно не отступится от начатого. Конечно, всякое бывает. Может, когда у него и мелькала мысль поставить крест на бандитской жизни, но чтобы решил писать Ленину — это Соловьев врет, хочет обелить себя перед станицею.

— Переворота ждал. Да не вышло по-твоему.

— Не вышло, — согласился Соловьев, протягивая кружку Сашке, чтобы тот плеснул самогона.

Когда, наконец, подали на подносе исходящую парком баранину, Автамон опустился на место Чихачева и, чтобы все слышали — терять ему было нечего, — сказал:

— Попробуй-ка, Иван Николаевич, баранинку. Пот мой и мою кровь. Столь горестев принял я с отарою, а ты все, значится, пограбил. Кушай, Иван Николаевич.

Соловьев перестал жевать, угрюмо воззрился на разжалобившегося хозяина:

— О чем ты, Васильич? Бараны куплены. Сорок червонцев отвалил.

— В неведеньи ты. Спроси вон у эвтого лешака, у Миргена.

Атаман ладонью отер масленые губы и велел Сашке немедленно разыскать и позвать сюда Миргена Тайдонова. Все разом примолкли в ожидании атаманской расправы. Кое-кто из сидевших за столом поднялся и выскользнул во двор.

Мирген нетвердо взошел на крыльцо и остался стоять в дверях. Он был изрядно пьян, его мутные глаза скрылись в узеньких, как морщинки, щелочках. Он что-то забормотал себе под нос, затем сказал:

— Пить надо много, оказывается. А закусывать — вот столько, — он показал грязный ноготь мизинца.

Соловьев не принял веселого тона, предложенного Миргеном. Он еще более насупился, заговорил жестко. Здесь не балаган, Миргену кривляться нечего. Нужно откровенно сказать, где взяты эти самые бараны и сколько за них отдано.

Мирген закачался, переваливаясь с пяток на носки, хмуро закрутил всклокоченной головой, как бы стремясь вытрясти из нее хмель, и проговорил:

— Жирный баран — вкусный баран. У, Келески!

Когда Соловьев настойчиво повторил свой вопрос, Мирген признался:

— У него брал.

Соловьев вскочил, загремев стулом. Но в это время за окном хлопнул выстрел. И Соловьев в два прыжка, едва не опрокинув опешившего Миргена, оказался во дворе. Подумав, что это стрелял наблюдатель, поставленный у ворот, атаман бросился на улицу:

— Чо случилось? — и на бегу выхватил наган.

Из-за угла соседнего дома вывернулись в обнимку Сашка и напившийся без меры Чихачев, в руках у Сашки была вскинутая винтовка. Почувствовав кисловатый запах сгоревшего пороха, Иван строго спросил:

— Кто стрелял?

— Я, Иван Николаевич, — беспечно ответил Сашка. — Видишь вон флаг над школою! Трехцветный, а?

— Зачем энто?

— Ну и что? Знай наших! — бросил Чихачев.

— А тетка полезла снимать. Вот тетку-то и пугнул. И пугнул! — усмехнулся Сашка.

— Гляди, Иван Николаевич, — показал Чихачев и, заложив в рот два пальца, свистнул. — Мадама!

Над коньком двускатной крыши, как поплавок, показалась и скрылась, и снова показалась бабья голова в красной косынке. Женщина раскачивала рукой накрепко прибитое к коньку древко царского флага, пытаясь оторвать или, на худой конец, сломать его.

— Можно, Иван Николаевич? — попросил расстроенный Сашка. — Ведь вот же сука! — и погрозил женщине кулаком.

Гаврила, выбежавший на улицу следом за атаманом, успел схватить за ствол Сашкину винтовку и с силою потянул на себя. Сашка присел, размахнулся, чтобы наотмашь врезать председателю, но Соловьев ловко перехватил Сашкину руку.

— Ты чо?

— Да это же Антонида! Она! — крикнул Гаврила.

— Хочу поговорить с ней, — строго сказал Соловьев и послал за Антонидой Сашку.

Антониде все-таки удалось сломать древко. Флаг ударился об угол дома и упал на землю. Его подхватили ребятишки, развернули и потащили в верхний край, к кладбищу. Чихачев хотел послать кого-нибудь им вдогонку, но Иван остановил его:

— Не надо.

Возбужденно дыша, Антонида потянула концы косынки и долго, не мигаючи, смотрела на Соловьева. Затем перевела взгляд на стол, вокруг которого сидели разномастные гости, и сказала Автамону, нетерпеливо заерзавшему на табурете:

— Детям муки пожалел. А этих ублажаешь!

— Кого? — усмехнулся Автамон.

— Бандитов!

Соловьев вскинул голову, нахмурился, взбычился и вдруг хватил кулаком по столу:

— Нету бандитов! Тут одни обездоленные! А тебе наша компания не глянется?

Она подошла к Соловьеву и положила натруженные руки ему на плечи:

— Коршун ты! И что только делаешь, Ваня! Ведь ты похуже Колчака, — и осеклась.

Соловьев вздрогнул и глухо сказал:

— Не молчи, Антонида. Хочу тебя слушать. Помнишь, как на действительну нас провожали, реву-то сколь было. А помнишь, мелкотою ходили по ягоды? Кака черемуха, хоть лопатой греби! Уж и поел бы пирога с черемухой!

— Приходи, — просто сказала она. — Придешь — так испеку пирог. Ох, кончил бы стрелять, Ванька!

Иван долго молчал, не отпуская от себя Антониду. Дышал часто и трудно, словно запалившийся конь. И вдруг воскликнул:

— Бандит я и есть!

Чихачев поставил на стол кружку:

— Что с тобою, Иван Николаевич?

— Спать хочу, — огненным лицом он ткнулся себе в ладони.

Поддерживая, его проводили в спальню. Компания распалась. Вместе со всеми поднялись и ушли Гаврила с Антонидой.

2

Татьяна не хотела идти домой, все в ней протестовало. Иван никуда не уехал, как клятвенно обещал ей, налетел на Озерную, да еще в такой день! Не было ни митинга, ни конных забав на лугу, ни того светлого, неповторимого настроения, которое и делает праздник настоящим. Станичники боялись вывести лошадей на улицу — вдруг да скакуны приглянутся бандитам, боялись выйти за ворота и сами, потому что могут ухлопать спьяна — стрелял же варнак по Антониде.

В полдень, когда, опасаясь бандитских выходок, родители растащили детей по домам, Татьяна осталась в школе одна. Она ходила по пустым классам, наступая на полоски бумаги, разбросанные всюду, на газетные кульки из-под печенюшек. Ее злило, что Иван так ничего и не понял. Он только джигитовал по замкнутому кругу, а ему казалось, что скачет, приближаясь к какой-то цели, сам не представляя себе — к какой. Его сбивал с толку Макаров, им руководила авантюристка Сима, которой было все равно с кем спать и с кем интриговать. Их расстреляли, туда им и дорога, но он-то должен жить. Пусть причинил людям немало горя, он стрелял не один — в эти трудные, сумасшедшие годы каждый стрелял в кого-нибудь, почему же он должен искупать вину всех?

Мимо окон пронеслась тень. Татьяна прислушалась. В коридоре раздались торопливые шаги, и в дверях с березовым веником в руке показалась уборщица школы, жена Григория Носкова. Она сорвала с шеи платок и сказала сдержанным шепотом:

— Спит.

— Кто? — не поняла Татьяна.

— Да Ванька ж Кулик. У вас гуляли. Антихрист посылал за моим два раза, а мой спрятался. А вот Антонида с Гаврилой — те гуляли.

— Ну и что? — как сквозь сбивчивый сон, спросила Татьяна.

— А ничего. Выпили и разошлись.

Татьяна еще какое-то время постояла посреди класса. Потом забросила конец кашемировой шали себе на спину и решительным шагом направилась домой. Она увидела пустынную улицу, затаившуюся в ожидании бандитского разгула. И Татьяне вдруг вспомнился Дмитрий. Успел ли он скрыться? Сейчас уже никого не выпустят из станицы — Иван предусмотрительно расставил караулы на всех околицах.

На лавочке у своего дома она увидела захмелевшего Миргена. Обняв винтовку, Мирген раскачивался, о чем-то мирно беседуя сам с собою.

На крыльце Татьяна неожиданно столкнулась с отцом. Она подумала, что он, как всегда, станет ворчать, кляня нежданных гостей, но Автамон был доволен, что бандиты заехали именно к нему.

— Ивана Николаича приглашают на переговоры, — сказал Автамон. — А коли приглашают, то, значится, положенье у них ахово. Может оказаться первейшим хозяином в Озерной, да и на всех Июсах. Вот и пораскинула бы мозгой, скорбяшша матерь казанска. Третьи петухи пропели — замуж пора. Чем не жених?

Она улыбнулась отцовской наивности. Хитрее вряд ли найдешь во всей станице, а несет околесицу. Ничего уже не будет, кроме разгрома и смерти, если Иван не уберется подобру-поздорову, не затеряется среди множества людей.

— Век в девках сидеть, — с досадой сказал Автамон. — Соплюхи-то срамны шутя замуж идут, а ты? Красоту дал, грамоте обучил, а чо толку?

— У Ивана жена, — напомнила Татьяна.

— Чо? То ись сожительница.

Что нового мог сказать ей отец? Все было обговорено тысячу раз. Ей никак не терпелось встретиться с Иваном. Довольно, скажет она ему, и так делала все, помогала чем только могла. Но он не послушал, поступил, как мальчишка, за что в конце концов ему придется дорого заплатить.

Иван, лежавший на неразобранной постели в своей потертой куртке, вскочил на короткий скрип двери, но, увидев Татьяну, обмяк.

— Фу, чертовщина, — проговорил он. — Будто лес горит, куда ни кинусь — пламя. И только один просвет — ни огня, ни дыма. Хочу спастись, а тамако на суку покойничек Никита Кулаков сидит, зубы щерит. Целится из винтовки в меня.

Татьяна принесла в спальню стул с высокою спинкой, поставила у изголовья кровати и села. Иван протянул ей руку, но она не пожала ее. Татьяну подавляло чувство досады, смешанное с тревогой за него.

— Ты зачем здесь?

Пьян был Соловьев, но все-таки смутился. Он всегда робел перед нею, это давно вошло в привычку, и ничто уже нельзя было изменить.

— Проститься приехал.

— Налетел с ордой! Постыдился бы выводить их на люди — оборванцы. Ходил бы с ними по тайге, средь волков и медведей.

— Чо? — опешил он.

— Уедешь?

— Попрощаемся и уеду. Или я не человек — камень?

Он встал с постели, расчесал пятернею волосы, затем натянул сапоги и позвал ее во двор.

— Тамако потолкуем, — сказал он.

— Когда уедешь?

— Завтра.

— А сегодня уеду я! — решительно сказала она, скрестив на груди руки.

— Мы поедем вместях! — подхватил Иван.

— Нет!

— Разбогатею, так Антониде денег пришлю, да. Пусть коня купит.

— Спасибо, что не убил.

— Дурак стрелял. Между прочим, тоже учитель.

Ей стало жаль его, и себя жаль, что незаметно увязла, как в болоте, во всей этой истории, странной до чрезвычайности, безобразной и в то же время драматической. Если Сима искала приключений, то к Татьяне они непрошено шли сами и нельзя было отбиться от них.

Под навесом, куда вышли, пахло заплесневелым сеном и конским навозом. В темном углу хрупал овсом соловьевский конь.

— Все ужасно на белом свете! — с болью вырвалось у нее.

— Вот так, — растерянно вздохнул он.

— Моя совесть чиста.

— Уеду, уеду! — нервно заходил он. — Все равно долго не проживу…

— Уезжай, — неприязненно сказала она.

Соловьев понял, что Татьяна уже совсем-совсем другая. Его судьба ей теперь безразлична, как безразличен и он сам.

Иван разозлился, хотел бросить ей в лицо что-то обидное, но во двор, позванивая шпорами, торопливой походкою вошел Чихачев. Иван отметил, что Чихачев хочет что-то сказать ему, и, мотнув головой, произнес:

— Говори.

— Поймали Гришку Носкова.

— Где? — нетерпеливо спросил атаман.

— В копне, Иван Николаевич.

— Отпустить!

— Ловили, ловили, а теперь отпускать? Он же зараза, Иван Николаевич! Да ты же сам хотел свидеться с ним.

— Сам, сам! — проговорил Иван, все больше раздражаясь.

Чихачев хмыкнул и ушел. Они опять остались вдвоем. Все было переговорено, все ясно. Они должны были расстаться навсегда. Как бы отвечая на его молчаливый вопрос она сказала:

— У тебя Настя.

— Она в тюрьме.

— Люби ее.

— А ты как? — помрачнел он, стискивая челюсти.

— Я сама по себе.

— И на том спасибо, — не глядя на Татьяну, горько сказал он.

3

В гости к Антониде пришли атаман и Сашка. При виде их хозяйка закланялась, протянула руки к Ивану, а тот трижды чмокнул ее в щеку. Такая их встреча не предвещала Сашке ничего доброго: выстрел по Антониде не забылся.

Хозяйка поджидала Ивана. На столе побрякивал крышкой кипящий самовар, тут же источал духмяный запах большой пирог, завернутый в вышитое петухами полотенце. Леонтий нетерпеливо двигал тяжелыми бровями.

— Молодец, что пришел, — сказала Антонида Ивану с тем же независимым видом, что и вчера. — А этот?.. — кивнула на Сашку.

Иван через силу усмехнулся. Занозистым был характер у Антониды, таким и остался. Ее грубоватая прямота портила людям кровь, но тут уж ничего не поделать — ее терпели, ей уступали, чтобы только не попасться на Антонидин язык.

— Говорит, попрошу прощения. Так, Сашка?

Соловьенок шмыгал носом. Эта затея ему явно не нравилась, но не пойти сюда с атаманом он не мог — таков был приказ Соловьева.

— Чего молчит? — удивилась Антонида.

— Робок больно.

— В жисть не поверю. Бандит же!

Второй раз слышал Иван от нее это обидное слово, и ему было нелегко его слышать, у него сейчас загорели уши, но он промолчал. Знает же Антонида, что играет с огнем, а не может утихомириться, хочется ей казнить Иванову душу и потом посмотреть, что же получится из этого. Ну, если хочется, пусть казнит, Ивану не жалко себя, потому как все для него обратилось в прах: и детские привязанности, и юношеские мечты, и первая любовь, и вся-вся его жизнь.

— Досадное недоразумение, — выдавил из себя Сашка.

— Брось ты! — Антонида махнула рукой. — Погубители вы народные!

Сашка с облегчением вздохнул, глядя на атамана:

— Я свободен, Иван Николаевич?

Соловьев кивнул на дверь, и Сашка исчез. Антонида прыснула ему вслед:

— Где только и понасобирал их? Эх, Ванюха, синее ухо…

— Старики вымерли, нас не дождались. Где взять иных?

Иван наблюдал, как Леонтий медленно, словно колдуя, разрезал черемуховый пирог. Это продолжалось долго. Наконец Леонтий хмуро взглянул на жену:

— Не жмись, Антонида.

Соловьев положил на подоконник папаху, расстегнул пуговицу куртки. В этой знакомой избе он чувствовал себя привычно. Без стеснения взял кусок пирога и потянул в рот.

— Погоди-ка, Иван, — остановил Леонтий. — Выпьем. Не жмись, Антонида.

Она запереставляла на полке кружки и пузырьки, достала бутылку настойки, но не выставила ее на стол, а, прицеливаясь, отлила в одну стопку, в другую.

— Живем не хуже, — оглядываясь на Ивана, похвасталась Антонида. — Пьем, едим.

— Ну да. Партейная. Отчего не жить, — согласился Иван, хотя в избе видел все то же кричащее убожество, что и много лет назад: облупившиеся стены, горбатый прогнивший пол, покатый на один бок, и ссохшаяся, как древняя старушка, глинобитная печка. Ничего нового здесь не было, даже занавески на окнах висели еще с довоенной поры — Иван помнил их первоначальную расцветку, о которой теперь можно было только догадываться.

— Слава богу, живу, — сказала она, подавая наливку.

Иван усмехнулся. Большевики-то не верят в бога. Другого партийного за упоминание имени божьего исключат из ячейки, а вот Антониде все сходит, потому как одна она такая на всю губернию.

— Про меня в ячейке был разговор? — спросил Иван.

Антонида отрицательно покачала головой:

— А чего говорить? Давно отрезанный ломоть.

— Потому и могли.

— Нет, — сказала она.

— Врешь! Сука ты, Антонида!

— Эх, Ванька, Ванька! У нас и без тебя заботушки невпроворот. Да и не бедокурил ты в Озерной. Чебакам доставалось — это правда. А что до Улени, то повесить бы тебя за нее, разорвать, бандита, на мелкие кусочки! Антихрист ты и кровопийца! Да как ты только мог! Как посмел!

— Не был я тамако! — до хруста сжав кулаки, сказал он.

— А этот? — она показала на дверь, имея в виду Сашку.

— Тебе не все ли едино?

— Будут судить вас — с каждого спросят. А тебе, Ваня, отмерят большой мерой.

Казалось, все сказано. Однако Антонида посчитала разговор незаконченным. Она должна знать, долго ли Соловьев намерен жить в раздоре с людьми.

— И как тебя угораздило, Ванька? — в гневном возбуждении вздохнула она.

Соловьев выпил махом, даже не чокнувшись с Леонтием, и съел кусок мягкого пирога. Сказал с обидой, не переставая жевать:

— А они как со мною? Слышала про Чебаки?

Он по-свойски пожаловался Антониде, но сразу же заметил, что не нашел в ее душе никакого сочувствия. Она с ледяным равнодушием глядела на него, и ему стало муторно от этого взгляда.

— Я же сдаваться шел! На полное замирение!..

Она чуть привстала и молча подвинула к нему табуретку, на которой сидела. И было в этом жесте что-то доверчивое, трогательное, материнское, чего не мог не оценить Иван, и тогда он, давясь словами, сказал:

— Уезжаю совсем.

— А этих, — Антонида снова показала на дверь, — оставляешь на кого?

— У них своя голова.

— И куда же ты? К китайцам?

— Куда-нибудь, — неопределенно ответил он, всматриваясь в невидимую на столе точку.

— Давай-ка еще! — выкрикнул Леонтий на взрыде, скользнув локтем по столу. — Тут жизнь загублена, а ты, якорь тебя, жмешься!

— Больше не свидимся, Антонида, — снова понизил голос Иван. — Так скажи, пусть стариков не обижают, старики ни при чем.

— Раз уж отпустили, так не тронут, — рассудила Антонида.

— Но ты все-таки скажи.

— Эх, Ванька, Ванька! Вернулся бы, идол, в тюрьму!

— Ну, а потомоко? Ух ты, мать твою!..

— Жил бы как все.

У Ивана повлажнели глаза. Он потупился и так долго сидел без движения. Антонида и Леонтий понимали его, ждали, когда заговорит сам.

— Нет, — сказал он, собираясь уходить.

— Ты же бедняк, Ванька! Да тебе бы советской власти как мамки держаться! Я ведь держусь, истинное слово! со страстью проговорила Антонида.

— Чо толковать попусту!

— Гаврила стал председателем. А ведь мог бы ты! — зачем-то сказала она.

— Мог бы! Мог! Хватит! — Соловьев ударил ладонью по столу.

— И я бы мог, — встрял в разговор Леонтий. — Я бы отменил налоги. Пусть люди жили бы себе в усладу! Я такой…

Соловьев встал, потянулся к папахе:

— Благодарствую, Антонида.

— Прощай, Ваня.

И вдруг атаман омертвел. Его глаза сощуридись и напряженно уставились на Антониду.

— Теперь взреви. Говорить с ним хочу, — поправив на поясе кобуру, сухо сказал он.

— Кого взреветь? — с плохо скрываемой тревогой спросила она.

— Мне нужен Горохов!

— Это который комбат? Я живо сбегаю…

Соловьев закрутил носом, словно собираясь чихнуть, и желчно усмехнулся:

— Куда, Антонида? Совесть блюди, сука!

— К нему.

— Брось, он же у тебя. На чердаке али в погребе!

Антониду ошеломили его слова. Она не могла знать, что еще вчера кто-то из местных подбросил атаману записку, в ней говорилось, что Антонида приютила у себя Горохова.

— Какой тебе чердак! — не мигая, не очень уверенно возразила она. — Вот видишь, что удумал! Эх, Ванька, Ванька!

— Не трону Горохова. Потолковать с ним хочу, — стараясь казаться спокойным, принялся за ногти Иван.

Он ей еще говорил что-то, но она словно бы оглохла. Отвернувшись к окну, усиленно думала о том, что ей сейчас делать. Дмитрий действительно был у нее на чердаке, больше у Антониды спрятаться негде — погреба у нее нет. Если ей продолжать упорствовать, Соловьев прикажет обыскать чердак, и тогда будет хуже Горохову и ей самой.

Но выдать Дмитрия она не могла. Она сама предложила Дмитрию спрятаться у нее, надеясь, что после встречи у Пословина Иван, хоть и придет к ней, не станет делать обыска. А все получилось совсем не так. Что же теперь делать?

Понимая, что Антонида ничего ему не скажет о Горохове, а Леонтий уже проглотил язык и лишь зажмурился от боязни за жену, Соловьев недружелюбно сказал:

— Я сам, — и скорым шагом направился в сени.

Антонида неожиданно забежала вперед и, глотая воздух, встала у лестницы, ведущей к квадратному проему лаза:

— Не пущу, Ванька! Убей, не пушу!

— Напрасно, Антонида. Я ведь поговорить только, — во взгляде его не было злобы, он смотрел вверх тоскливо и мутно.

— Подожди. Я слезу! — крикнул Дмитрий с чердака. Иван сразу узнал его по певучему московскому говорку.

Когда Дмитрий спустился, строгий, чуть побледневший, они неторопливо прошли в избу. Соловьев не выказывал гнева, а именно этого боялась пораженная происходящим Антонида, он сел на прежнее место за столом и, облегченно вздохнув, сказал Дмитрию:

— Чайку попьем, Горохов? С пирогом?

Дмитрий, несколько помедлив, опустился на лавку напротив Соловьева. Он сознавал, что сама ситуация была не в его пользу: прятался — значит, струсил. Но Соловьев не унизил его насмешкой, он приятельским тоном спросил:

— Заруднев ругал меня?

— Вроде бы нет.

— О чем говорили?

— Детство вспоминали. Забавы всякие.

— Хватит дурить! — ощетинился Иван. — Тож родня.

— Земляки.

Антонида разлила по кружкам горячий чай. Иван глотнул и обжегся. Дмитрий прямо глянул на него и подумал, что беда Соловьева в том, что он нетерпелив и непозволительно вспыльчив.

— Хану я. Навсегда, — вытерев ладонью лоб, мрачно сказал Иван. — Теперь объясни мне, Горохов, зачем приезжал в Чебаки.

— Спасать Итыгина. Слух был, что схватили его.

Соловьев передернулся и, закинув голову, рассмеялся:

— Дышлаков! Он такой! Ну да ладно! Я не сержусь. А энто — Дышлаков! Точно! — он снова потянулся за кружкой.

— Если уезжаешь, прощай, — просто сказал Дмитрий.

— Да не смейся. Говорю уезжаю — значит, уезжаю… А Заруднев, видать, птица! Ордена ведь за так не дают, — не без уважения сказал Иван. — И вообще…

Вздымая пыль, в нижний край с гиканьем проскакали по улице всадники. Соловьев приподнял занавеску, взглянул в окно и встал. Он поблагодарил хозяйку за пирог и вышел с выражением усталости на худощавом, нервном лице.

Глава шестая

1

Хоть и был Соловьев в подпитии, а все ж слезной жалобы Автамона не забыл. Вечером того же дня спохватился и подозвал к себе хлопотавшего под навесом Миргена. Тот повесил седло на деревянный штырь, вбитый в стену сарая, и поспешил к атаману.

— Ну!

Мирген давно ждал, когда наступит эта неприятная минута. Он приготовил какое-то объяснение, чтобы сухим выскользнуть из воды, но атаман окликнул его и то объяснение напрочь вылетело из головы. Пришлось искать что-то иное. И он стоял перед Соловьевым растерянный:

— Что, Иван Николаевич?

— Про отару сказывай. Где взял, сколь уплатил.

— Мутит, оказывается, — отведя взгляд, вильнул Мирген.

Соловьев мог наказать его, не дав на похмелье ни капли самогона. Однако в каменном сердце хакаса это могло бы родить смертную обиду, а Мирген был еще нужен атаману, и Соловьев позвал его в дом и сунул в дрожащие руки до краев полный стакан.

Мирген выпил, покрутил пуговкой носа и смачно облизал сальные губы. В глазах его загорался огонь, а темное лицо оживало, розовея у косо выпирающих скул. Мирген готов был сейчас же умереть за атамана, так великодушно тот обошелся с ним. И хакас отплатил ему чистосердечным признанием:

— Много овец было. Всех забрал.

— Кто велел? — строго спросил Иван.

— Чихачев, оказывается.

Соловьев выяснил, что подстрекателем и заводилой в грабеже был его заместитель. Это открытие нисколько не удивило его. Чихачев был склонен к всяческим реквизициям и воровству, как никто другой в отряде. Иногда Иван старался не замечать его разбойничьих проделок или не придавать им значения. Но сейчас, когда ограбленным оказался станичник, однажды выручивший его, да к тому же отец любимой женщины, Иван решил не миндальничать с Чихачевым, а обойтись с ним круто.

Чихачев понял всю серьезность атаманских намерений и не стал изворачиваться: да, он узнал об Автамоновой отаре и послал туда Миргена. Отряд изголодался до изнеможения, людям нужно поправиться. А что это за овцы, чьи они и кто их пасет, Чихачеву наплевать, ему теперь все безразлично. Более того, он даже рад, что ограблен один кулак, а не сельское общество.

— Деньги? — спросил атаман, почувствовав в ответе Чихачева вызов ему, Соловьеву, желание во что бы то ни стало выскользнуть из подчинения.

— Деньги не будут лишними.

Чихачев и не думал скрывать своих мыслей. Ему давно не нравится соловьевская опека по каждому пустячному поводу, пора кончать с нею, тем более, что атаман решил дать тягу и бросить отряд на произвол судьбы. О благополучии бандитов должен заботиться он, Чихачев, который здесь останется главным.

— Откуда взял, чо уезжаю?

— Следил за тобой, Иван Николаевич, — огляделся Чихачев. — После случая в Чебаках ты решил бежать не знай куда. Но почему не сказал?

— Решу про себя, тогда и скажу, — принимаясь за ногти, проговорил Иван.

— Зря ты. Пусть старый хрен забирает баранов, мне не жалко. Других поболе найду. А уедешь — дня не буду в этих местах!

— Куда подашься? — спросил Соловьев, хищно сощурив глаза.

— Ты уезжаешь? Али как?

Иван утвердительно качнул головой.

— Завтра получишь деньгу. Много дам. Не так уж плох я, Иван Николаевич!

— Где возьмешь?

— Мое дело.

— Без крови тамако! Понял?

«Хочет смыться, сволочь, по-благородному», — подумал Чихачев, но ответил мягко:

— Постараюсь.

Соловьев сознавал, что это пустые слова. Денег без выстрелов теперь нигде не возьмешь. Конечно, атаман мог запретить грабеж, но ему нужны были средства, и немалые, поэтому он и промолчал.

Назавтра же, находясь у Антониды, Иван увидел в окно конников. Когда затем Чихачев подошел к атаману, в руках у него была толстая пачка червонцев, обернутая тряпкой и шелковым шнурком.

— Вот, Иван Николаевич.

Соловьев распаковал и пересчитал деньги. В пачке было восемь тысяч рублей в новеньких, хрустящих купюрах. Преисполненный благодарности Чихачеву, он даже не стал спрашивать, как и где были взяты деньги. Да его это уже и не интересовало: мысленно он был в пути. Соловьев лишь по-дружески попросил Миргена, чтобы тот проводил его до Ачинска. Отряду же атаман сказал, что уезжает не насовсем, а только разведать, где еще недовольные существующими порядками воюют против власти.

Соловьев не прощался с Татьяной. Его бы расстроило это прощание, а ему постоянно нужно быть собранным, сильным. Он лишь пуще нахмурился, поспешил к коню и прыгнул в седло.

— Шашку забыл, Иван Николаевич! — крикнул Соловьенок, бросаясь в дом.

— Возьми на память, — худое лицо Ивана было напряжено, пониже скул застыли желваки. Ему казалось несправедливым и странным, что эти люди остаются в родной ему станице, а он должен покинуть ее. И таким бесконечно дорогим показался ему каждый домик в Озерной, каждый забор и каждый кустик! Может, и легко расставаться с родиной по своей воле, но по чужой — никогда.

Последний взгляд Иван кинул на распахнутые окна просторного Автамонова дома. Он мучительно надеялся увидеть в одном из них Татьяну, но ее не было, и Соловьев, сутуло сидевший в седле, гикнул, дал коню шпоры и, не разбирая дороги, понесся на зазеленевший травой бугор мимо огородов, мимо одинокого кургана, обросшего чертополохом. Иван не оглядывался на струйчатые дымы и ватагу тесовых крыш, потому что он теперь не нужен был станице и она ему не нужна.

— Быстро ездишь, оказывается, — сказал Мирген, пристраивая своего коня к коню атамана.

Скорее вперед, чтобы не терзать себя мыслью о прошлом! Жалеть было нечего, разве только одну Настю, перед которой он виноват более, чем перед кем-нибудь другим. Ему явственно представилось, как она в окружении таких же несчастных арестанток понуро сидит на грязных нарах в вонючей камере и вспоминает о нем. Скорее вперед, к незнакомым, нездешним людям, которые не будут знать ничего об Иване, туда, где его фамилия не звучит проклятием и ненавистью!

Они скакали, оставляя в стороне села, объезжая табуны и отары, отдыхая в логах и перелесках. Степь понемногу просыпалась, от нее наносило молодой полынью и богородской травой. Эти запахи пьянили всадников, пробуждая в душе воспоминания о далеком-далеком детстве.

Они видели суету верховых на почтовом тракте. Возбужденные чем-то всадники вылетали из-за холмов, из-за березовых рощиц, догоняли и останавливали друг друга, о чем-то советовались и пропадали в зыбком мареве. Может, эти всадники и видели Ивана и Миргена, и наверняка видели, но кому придет в голову, что так вот, нисколько не таясь, могут ездить бандиты.

Только под самым Ужуром на жирной грязи тракта их остановила вывернувшаяся невесть откуда группа конных во главе с командиром в венгерке. Усмиряя серого в яблоках жеребца, командир спросил:

— Кто такие? — А рука нашарила револьвер.

Мельком оглядев всю группу, а было в ней человек около десяти, чуть побледневший Иван сказал:

— От Заруднева. За его женой, — и немного помедлив: — А чо случилось?

— Соловьевцы захватили почту. Ищем бандитов.

— Держитесь тайги, — посоветовал Иван.

Мирген усмехнулся атаманским словам. Заметив это, командир подозрительно взглянул на него:

— Кто вы, товарищи?

Соловьев оживился, не дав Миргену вступить в разговор:

— Вчера мы чуть не нарвались на банду.

— В каком месте? — командир полез в сумку за картой.

— Под Малым Сютиком. В кустах отсиделись.

Командир четко сделал под козырек, отпуская их, а когда они отъехали, крикнул вдогонку:

— Полина Ефимовна у меня дома. Спросите комэска.

Иван боялся, что командир пошлет с ними провожатого, но Ефрем тут же забыл о них и повел группу по косогору в ту сторону, откуда приехали они. Это была очередная удача. И Соловьев невольно подумал, не слишком ли много у него удач. Когда-то ведь должны начаться и неудачи.

В лесной деревушке под Ачинском за половину цены продали коней и седла. В городе легче затеряться пешим, на пеших никто не обратит внимания.

Узнать о поезде на запад Иван решил через инвалида, к которому когда-то приводила его Сима. Явиться же на вокзал он рассчитывал перед самым отправлением поезда. Иван быстро нашел ту избушку, но у калитки его встретила молодая крестьянка. Она сообщила, что хозяин избы арестован, а ее, недавно приехавшую из деревни, поселил здесь с мужем и ребенком городской Совет.

— Муж у меня пимокат, — сказала она.

Иван посчитал за благо поскорее уйти и потянул Миргена, а Миргену никак не хотелось уходить от женщины, понравившейся ему и фигурой, и добрым лицом.

— У, Келески! — недовольно проговорил он, следуя за Иваном.

2

Паровоз, бойко работая локтями, набирал ход. Мимо вагона поплыли темные от времени станционные постройки, телеграфные столбы, желтая будка стрелочника, замелькали стальные фермы речного моста. В приоткрытых окнах бился и посвистывал свежий ветер, напитанный паровозным дымом.

Соловьев посмотрел на удаляющийся город за рекой и обрадовался: наконец-то! И сразу у него во всем теле появилась необыкновенная легкость, словно с плеч свалился давивший его камень, а за спиною выросли крылья. Не думалось ни о чем, хотелось, отдаваясь радостному чувству, просто ехать и ехать без конца. Сибирь избывала с каждым километром, с каждым телеграфным столбом, а что ждало Ивана — не имело значения. Все равно хуже не будет. Он как бы рождался заново для иной жизни, которая до сих пор ему была недоступна. И правильно, что, переломив себя, он послушался Татьяну, теперь он должен жить, жить, жить!

Вот теперь бы Иван выпил, но даже проклятого зелья, которым хоть на короткое время можно притупить щемящую боль души, у него не было. Не мог помочь и Мирген, качавшийся сидя напротив Ивана. Мирген провожал своего друга до станции Итат, там он сойдет — от Итата Миргену ближе до Июсов, чем от Ачинска.

Люди в вагоне устраивались, знакомились, начинали беседы о неурядицах своей и чужой жизни. Были разговоры и иного порядка. Молодой мужик в красном вязаном шарфе обстоятельно рассказывал восторженной девице о новой железной дороге, которая пойдет от Томска в тайгу:

— Товарищ Осоедов привез из Москвы документацию. Пришел эшелон со шпалами, их протравливать будем сами, это сверхурочно, плата особая…

Мужик говорил, и обветренное лицо его светилось задором. Казалось, дай ему волю — и он сейчас же примется здесь за работу, за любую работу, он всегда готов к ней.

— Мы ходили к товарищу Осоедову насчет коммунальной бани, — с воодушевлением продолжал мужик. — А Осоедов сказал, что не возражает, можно строить. И начали рубить, сруб будет готов к июню. Большая баня! Больше вагона, ей-ей!

«Где буду к июню я?» — думал Иван. Черт побери, может, и не ехать так далеко, а расспросить этого мужика да укатить на стройку, не отыщут там, потому как та же глушь, тайга непроходимая. Да и вообще вряд ли станут искать: бежал с Июсов, и хорошо, что бежал.

Но побегом он предает друзей — они-то остаются здесь. Впрочем, пусть и они бегут — кто их держит теперь? Это еще не предательство, вот если бы Соловьев добровольно сложил оружие, а их бы арестовали и посадили в тюрьму, тогда они законно обижались бы на атамана. А теперь он никого не неволил оставаться с Чихачевым. Еще в прошлом году Иван освободил их от присяги. Пусть каждый живет, как хочет.

На проходе, раздавая ребятишкам громкие шлепки, вопила простоволосая баба:

— Исусики и форменные погубители! Изверги!

Ребятишки шмыгали конопатыми носами, сопели и сносили шлепки покорно. Видно, привыкли, это было обычным в семье. А баба, наведя у ребятни кое-какой порядок, завздыхала, затрясла грудью и принялась жаловаться соседям:

— Карташев пьет. А я возила их на молоко. Да ведь живи не так, как хочется. Коровка-то ноне яловая, продали на мясо, а другой не купили. Вот и едем домой, и томлюсь, томлюсь. А Карташев пьет!

По вагону, заглядывая пассажирам в лица, прошел маленький горбоносый человек в желтой кофте и больших черных очках. Похоже было, что он кого-то искал. Человек дошел до тамбура и повернул назад.

Иван, боясь, что горбоносый занимается сыском, уткнул голову в колени. А тот потоптался рядом, пропуская кого-то в тамбур, и легонько положил руку на Иваново плечо:

— С прикупом? Как, хотите?

Разбитная старушка, уплетавшая колбасу, расцепила синие отечные веки:

— Жулики! Не смейте ходить к ним!

— Мумия! — зло огрызнулся горбоносый.

— На вокзале их забирала милиция!

— Врежу промеж глаз — и каюк!

Вокруг закипели, завозмущались. Правда, никто не хотел всерьез связываться с горбоносым — скорее всего он был здесь такой не один.

— Сыграем, Мирген?

— Придут козыри — можно выиграть, оказывается, — живо ответил тот.

В вагон, постукивая палками по полу, протиснулись слепые, их было двое — старик и старуха, а впереди неспешно шел мальчишка лет десяти, босой, с гнойными струпьями на непокрытой голове.

— Подайте Христа ради, — протянул он болезненным голоском.

— Увечные, не видим бела света, — с привычной жалобой зачастили старцы и гнусаво запели:

Как на кладбище Митрофаньевском

Отец дочку зарезал свою.

— Хватит галдеть! Люди поют, слышите! — крикнули с другого конца вагона, и этого возгласа было достаточно, чтобы вагон разом затих.

Сердобольны русские люди, падки на жалость, так и ищут, над кем бы пролить слезу. А старцы растягивали печальные, хватавшие за сердце слова:

Отец, мать и дочь жили весело,

Но изменчива злая судьба:

Над малюткою надсмеялася —

Мать в сырую могилу легла…

Первой истошно разрыдалась простоволосая баба. Завздыхала и понеслась. И вдруг споткнулась, словно ей подставили подножку, — оборвала вой и совсем не в тон песне проговорила:

— Загубил Карташев мою жизню без остатка! Хоть бы он лопнул!

— Жулики, — старушонка бойко, как шарик, покатилась к проводнику за водой. — И князь у них самозваный, липовый!

— Мумия! Ты у меня дошуршишь! Вот так же запоешь!

Старушка подняла маленькую голову, поморщилась и сказала Ивану:

— Меня самуе первый муж проиграл в карты. Дружку своему, поручику Михаилу Петровичу Усохину. Уж и играли в молодые-то года! Уж и играли! В шампанском купали! А эти кто? Так себе, шаромыжники!.. И стала я женою Усохина Михаила Петровича. И живу с ним.

В купе, куда горбоносый привел Соловьева и Миргена, а было оно отгорожено от прохода простыней, сидели двое — слинялая блондинка средних лет с блестящими глазами и уже пожилой мужчина в папахе из каракуля. Пахло духами, очевидно, от платочка, обвязанного сиреневыми кружевами, им блондинка обмахивала полное лицо с искусственными мушками на щеках.

— Знакомьтесь — князь Гоглоев, — представил горбоносый обладателя каракулевой папахи. — Имел на Кавказе конный завод и винные погреба.

Гоглоев подтвердил сказанное и прочирикал на птичьем языке:

— Било. Имель, имель. Хочишь пульку?

Это был тот самый кавказец. Ивану вспомнилась дремотная ночь в вагоне, вспомнился старик с каральками. Кавказец тогда обыграл городских парней, сжульничал, стерва!

С той поры пролетело четыре года. Чего Иван нашел и чего достиг за это паскудное время? А потерял все: жену, людей, которые в него верили, и даже свою честь. Перекроить бы свою судьбу, да нельзя!

— Я знаю тебя, — сказал он кавказцу. — Будем играть в очко.

— Карашо, один мамэнт, — Гоглоев неуловимым движением фокусника вынул из кармана колоду карт. — Я биль богатый кинез, это правда.

— А поручик Михаил Петрович никогда не играет старой колодой. Она бывает крапленая, — подсмотрев сквозь дыру в простынке, наставительно сказала старушка.

Гоглоев не выдержал:

— При чем колода? Где новый взять? Давай новый! Тыщу рублей плачу! — кричал он старушечьему глазу. — Ах, у тебя нет новый! Тогда уходи, мадам!

— Не шурши, мумия! — устраиваясь напротив князя, зевнул горбоносый.

Игра не поклеилась сразу. Князь тасовал карты с отменной быстротой и странным образом: сперва сыпал листы в одну сторону, затем делал все в обратном порядке. Иван слышал, что есть игроки, которые при растасовке могут вернуть колоду в ее изначальное положение, и он сказал князю:

— Карты сдаю я.

— Нэт, — чирикнул Гоглоев. — Туз выше десятки.

Во время игры блондинка, вытягиваясь в нитку, заглядывала в карты Соловьева. Иван заметил это, но смолчал. Даже тогда, когда она стала говорить князю тарабарщину на условном языке шулеров, Иван не сказал ей ни слова.

Но, неудачно набирая себе очки, Гоглоев передернул карту и сорвал банк. Чирикая, сунул за деньгами тонкую, просвечивающую насквозь руку с дорогим перстнем на мизинце.

— Погоди! — Иван опередил его, накрыв деньги широкой ладонью.

— Хочишь получить с мэня? — губы Гоглоева сложились в подкову.

— Убери руку, фраер! — прошипел горбоносый, щелкнув пружиной складного ножа.

Наблюдавший за игрою Мирген поднялся, разминая затекшие суставы, и в бок горбоносому туго уперся черненый ствол нагана. Блондинка взвизгнула, словно ее ущипнули за больное место, и вызвала на себя укоризненный взгляд Гоглоева.

— Они нэ станут стрэлять, — сказал князь. — Они боятся шюма. Они на хотят в мэлицию.

Гоглоев, пощелкивая языком, терпеливо ждал окончательного решения, которое должен был принять его соперник. Гоглоев рассчитывал на великодушие Соловьева. Но Иван был неумолим, он не любил шулеров, хотя сам мог выкинуть номер почище.

— Мои деньги, князь, — не повышая голоса, сказал он.

— Ващи? — с удивлением произнес Гоглоев, остановив круглые, как у совы, глаза.

— Мои. Все, до копейки.

— Ах, если они ваши, то и бери их, дорогой! — немного подумав, рассудил князь и, обращаясь к блондинке, добавил: — Он кароший чэловэк, а карощему чэловэку проэграть нэ жялко.

Сунув деньги в карман, Соловьев направился к своему прежнему месту. Мирген неторопливо потянулся за ним. Из-за простыни вдогонку им прочирикал кавказский князь:

— Ми нэ обижаэмся. Прыхады ишшо! На одну пульку, вах!

Глава седьмая

1

Село Усть-Абаканское раскинулось в типчаковой степи на берегу реки Абакан, впадавшей в Енисей двумя верстами ниже. На реке уже заметно зеленели тополевые острова, а окрест села не было ни деревца, ни кустика, как, впрочем, и в самом селе. Лишь клочкастый пикульник темнел среди ярко-зеленой травки, на которой паслись овцы и кони.

На улицах было пыльно. Космы серой пыли висели на стенах рубленых домов, на штакетнике. Посреди небольшой площади, задохнувшись в той же пыли, стояла убогая, беспризорная церковушка с маленькими крестиками наверху.

Когда ходок с разворота подвернул к дому, занимаемому штабом эскадрона особого назначения, из скособоченных ворот выскочил Заруднев. Он стремительно подлетел к ходку и выхватил из плетеного коробка Полину. Николай стал без останову кружить ее и отпустил лишь тогда, когда она, нарочито надув губы, пожаловалась ему на трудную дорогу. И то он не повел ее в их новую квартиру при штабе, где Полина смогла бы лечь и отдохнуть, а поволок в конюшню показать ей коня.

— Его зовут Буян. Теперь я езжу на нем! — сказал он с мальчишеской гордостью.

Конь был высокий и ладный. У него была сухая, породистая голова с бархатистым храпом и довольно широкая рыжая грудь. Полина ничего не понимала в лошадях, но Буян ей понравился с первого же взгляда, о чем она не преминула сказать Николаю. И только сейчас, уже выходя из пригона, Заруднев вдруг спохватился:

— Как посмела приехать?

— Так и посмела, — улыбчиво ответила она.

А у рубленного из толстых бревен крыльца штабного дома Заруднева поджидал командир ужурского эскадрона Ефрем. Осыпанный пылью с головы до ног, он снисходительно поглядывал на молодую супружескую пару и посмеивался в усы. Откуда-то появился Егор Кирбижеков, щелкнул каблуками:

— Мы здесь, товарищ командир!

— Вижу, — сказал Николай жене. — И молодцы, что здесь!

Через какие-то минуты Полина блаженно раскинулась на мягкой постели, радуясь встрече с мужем и тому, что он жив. Николай же, оставив ее отдыхать, прошел в штабную комнату, где над картою-двухверсткою нахохленно сидел Ефрем.

— Ну, рассказывай, — подсел к столу Николай.

— На границе наших боевых районов, — Ефрем ткнул пальцем в карту, — ограблена почта, убит минусинский почтарь. Другой почтарь кинулся в кусты, это его и спасло.

— Вон как! Кто же убил?

— Предположительно — соловьевцы. Есть сведения, что полных два дня они пробыли в Озерной и исчезли после грабежа.

— Ушли в тайгу? — спросил Николай.

— Вроде бы, — ответил Ефрем. — Степь прочесана до самого Усть-Абаканского. Ни одна чабанская изба не оставлена без внимания. А где дядя?

— Сейчас будет.

Действительно, дверь распахнулась, и в комнату влетел запыхавшийся Тудвасев. После объятий он тоже плюхнулся за стол.

— Упустили Соловьева, — сказал ему Николай. — Теперь нужно ждать, когда снова окажутся в степи.

— Нам надо сюда, — показав пальцем на подтаежные села, сказал Тудвасев.

— Дядя прав. Если не всему эскадрону, то хотя бы взводу нужно постоянно присутствовать в Июсском боерайоне, — сказал Ефрем. — Из Усть-Абаканского не достанешь Соловьева, товарищ Заруднев.

— Это я понимаю, — проговорил Николай. — На перебазирование эскадрона нужно согласие укома партии. В другом конце уезда зашевелились кулаки. Сегодня иду к Итыгину, изложу свои соображения.

— Слушай! — спохватился Ефрем. — Ты посылал за женой?

— Нет, — сказал Николай удивленно. — Сам собирался съездить.

— Я так и думал! — Ефрем шлепнул себя ладошкой по колену. — Один, значит, русский, рыжеватый, в папахе…

Николай не дал ему договорить:

— В куртке? А нос какой?

— Да вот такой, — показал Ефрем.

— Это и есть Соловьев!

— Да брось ты!

— На виду воротник рубашки. Две пуговицы или три.

— Точно, товарищ Заруднев. Почему ж, думаю, они не заехали за Полиной…

— Да ты что! — воскликнул Николай.

— Про нее они спрашивали.

— Ненадежный ты человек, — сказал Николай. — Вот и поручи тебе женщину!

— Поверил я им.

Оказывается, Ефрем все же заподозрил неладное и позвонил из Ужура в Ачинский боерайон. Просил учинить проверку документов у двух конных, приметы которых сообщил. Почему звонил именно в Ачинск? Да потому, что этих двух видели на ачинской дороге.

В тот же день Заруднева и Ефрема принял Итыгин. Ему, широкому в кости мужчине, было тесно в маленьком кабинете с письменным столом и этажеркою. Он говорил извиняющимся тоном:

— Тут и работаю. Уезд громадный, а кабинет — видите сами.

Он принялся рассказывать им о наболевшем. В Усть-Абаканском ничего не знают о положении на местах. Инструкторы уисполкома не выезжают в дальние улусы — нет лошадей и денег для оплаты наемного транспорта. Приходится жить в отрыве от трудящихся. Такая же беда и у уездного комитета партии. Цепляемся за любого прибывшего с мест работника, чтоб получить нужную информацию. А люди, как известно, бывают разные, такого наговорят, что зайдет ум за разум.

Георгий Итыгин был человеком действия. Ему хотелось на места, чтобы с ходу решать наболевшие вопросы, разъяснять политику партии, организовывать народ на коллективную, дружную работу. Он и здесь, в уездном центре, ежечасно и ежеминутно делал нужные дела, но этого ему было мало, его крупная бритая голова с выпуклым лбом хотела вобрать в себя весь уезд с людскими заботами и чаяньями, в этом стремлении был он весь.

— На тракте убит почтарь, — сказал Заруднев.

— Я знаю, — Итыгин откинулся на высокую спинку стула. На его круглое очкастое лицо набежала тень.

— Что делать? — Заруднев вопросительно посмотрел на председателя.

— Как что? Искать убийц.

— Соловьев, — сказал Ефрем.

— Тогда искать Соловьева. Прочитайте-ка, товарищи командиры, вот этот любопытный документ, — Итыгин вынул из папки и положил перед Зарудневым листок из школьной тетради, исписанный неустойчивыми буквами.

«Товарищ Итыгин.

Мы, партизаны, просим вас пояснить нам небольшое недоразумение. Мы ведем мирные переговоры, а вместе с тем вы допустили покушение на жизнь командира Соловьева.

Этим вы ничего хорошего не сделаете для себя. Почему? Да потому, что этим обостряете партизан и даете пример не к выходу партизан, а хуже обостряете против себя.

Но мы просим, чтобы вы все-таки яснее доказали нам, какие условия нашего выхода ко власти.

Мы будем согласны на нижеследующие условия:

1. Чтобы все вооруженные силы с этого района удалить.

2. Чтобы не было личных счетов между нами и вами, то есть стоящими у власти людьми.

3. Чтобы не было порока и пятна на нас (бандитизм), а такое же право голоса, как и у всех граждан РСФСР.

Мы говорили и говорим, что нас загнали в тайгу личные счета и через это приходится теперь бродить по тайге и спасать свою жизнь, а если бы этого не было, личных счетов, то и не было бы банды.

Ответ можете дать любому населению, где бы мы могли получить.

Командир партизанского отряда Чихачев»

— Такое вот письмецо, — сказал Итыгин. — Личные счеты, о которых они пишут, не дают основания убивать людей. А кое в чем мы виноваты. Сейчас я познакомлю вас с одним нашим товарищем, если он уже подошел. Ну и личность! — И, помедлив, добавил: — Но весь в прошлом!

Итыгин на минуту вышел из кабинета и вернулся с коренастым мужчиной в английском френче и фуражке полувоенного образца, которую он не снял, а лишь поправил на голове. Шурша кожею брюк, он подошел к командирам и представился:

— Дышлаков, — и раздвинул плечи. — Могу оказать посильную помощь, как я тут вырос и герои сражались под моим руководством.

— Действительно так было, — подтвердил Итыгин, протирая очки. — Но, товарищ Дышлаков, согласись, ты наделал много ошибок.

— А уж это поклеп! Никаких ошибок не имею, как советска власть мне много дороже родной матери!

— Соловьевцы убили почтаря.

— А я вам что толковал? — Дышлаков недоуменно посмотрел на председателя. — А вы нянчитесь с гадом!

— Убийства могло и не быть, — продолжал Итыгин, — если бы Соловьев сложил в Чебаках оружие.

— Как знать, дорогой товарищ Итыгин, — возразил Дышлаков. — Как знать. О!

— Теперь вот сидим и думаем, как исправлять вашу ошибку. Именно вашу.

— Чего с Соловьевым цацкаться! Всех бандитов выловитя — и к стенке!

Это упорство не понравилось Итыгину. Заслуженный человек не должен мешать советской власти. Люди уважают его, но теперь другие командиры, вот они, и им все права, с них весь спрос. Виновность любого гражданина республики определяет суд.

Распрощавшись с Дышлаковым, Итыгин снова вернулся к письму. Бандиты намерены выходить из тайги. Поняли всю бессмысленность своего сопротивления власти.

— Меня озадачила подпись Чихачева, — сказал Итыгин. — Почему он командир?

— Да, да, да! — отозвался Заруднев. — Почему?

— Если Соловьев убит, мы бы уже знали.

— Соловьев проследовал в сторону Ачинска, — сообщил Ефрем.

— Бежал? Так тому и быть, — Итыгин на прощание подал руку Ефрему и Николаю.

2

Полина много читала. Еще в Ужуре, в дни вынужденного безделья, стараясь скоротать время, она осилила тургеневскую повесть. А здесь, в Усть-Абаканском, записалась в школьную библиотеку и сразу взяла несколько книг. Она читала допоздна, особенно в те тревожные вечера и ночи, когда Николая не было дома. А это случалось часто, куда чаще, чем в Киселевске.

Когда она пересказывала Николаю прочитанное, он, радуясь за нее, в то же время искренне сожалел, что давно не держал в руках книгу. Это было тем более обидно, что вся страна садилась за буквари. И он говорил Полине, улыбчиво поглядывая на нее:

— Скоро буду читать и читать!

Но из улусов и сел уезда приходили неутешительные вести, они звали Николая в поездки, и он в любое время суток седлал коня, своего сильного, на редкость выносливого Буяна, и пропадал надолго. Среди хакасов у него появилось множество знакомых и друзей. Он дорожил этой дружбой, с удовольствием вспоминая, как впервые попал в хакасское жилье.

Когда Николай ехал с Тудвасевым в Усть-Абаканское, у них не было проводника. Хоть степь и открыта взору, в ней можно заблудиться. Иной раз останавливались на развилке дорог и долго гадали, куда ехать. Местные жители не все знали русский язык, а кто и знал, тот не всегда стремился к общению с русскими, запуганный баями и бандитами.

В одном улусе они завернули к чабану. Нищая изба, куча детей, шарахнувшихся по углам при виде незнакомых мужчин с оружием. Взрослые и те запереглядывались вдруг, когда Николай попросил их показать, как выехать на дорогу.

Но среди детей здесь оказался карапуз полутора, а может, и двух лет. Николай угостил его сахаром, поднял под самый потолок и стал играючи поворачивать лицом то в одну, то в другую сторону. С испуга или, наоборот, с радости карапуз окатил Николая. Это привело в замешательство всю семью, но когда Николай расхохотался и сказал, что теперь ребенок станет его крестником, счастью хакасов не было предела. Чабан по буграм и логам проводил их на проселок, приглашал заезжать еще и еще.

Но у Николая, как и у всех чоновцев, были в уезде и враги. Вот почему Полина не расставалась с мыслью, что муж в опасных поездках и что может случиться всякое. У кого-то бандиты отобрали коня, с кого-то сняли шубу и сапоги, кому-то пригрозили расправой.

Она ждала Николая, вслушиваясь в каждый звук, который доносился до нее с улицы. В штабе — комнате по ту сторону сеней — дежурили круглые сутки, не раз с наступлением темноты дежурный ходил в пригоны проведать лошадей, задать им корм. Подлетали к воротам и тарабанили по крыльцу сапогами вестовые, не проходило ночи, чтобы не прибывали гонцы, требовавшие разбудить начальство.

Николай знал, что Полина беспокоится о нем, и говорил ей, чтобы побольше заботилась о себе. Пока жены бандитов сидели в тюрьме, не исключалось, что соловьевцы попытаются захватить Полину как заложницу.

Она слушала его то с умилением, то с озорством, склонив голову набок и по-смешному тараща глаза. Нет, она не кокетничала и не храбрилась, ей было приятно видеть его, большого и доброго. Замечательно, когда о тебе думают близкие люди, когда ты нужна им, а они — тебе!

— Все понимаю, Коля.

Она провожала Николая до ворот и смотрела ему вслед. И уже с этой минуты в нее входила тревога, которая становилась все мучительнее, все безысходней. И только с его возвращением Полина успокаивалась, стараясь не думать, что все может повториться.

Однажды утром он вскочил на Буяна и уехал с Итыгиным на собрание в какой-то улус. Тудвасев советовал взять охрану, но они поехали вдвоем.

А на исходе дня дежурный по штабу Костя Кривольцев влетел в комнату к Полине и сообщил, что Буян вернулся, седло под брюхом, весь в мыле.

— Где Коля? — Полина забегала от окна к окну.

— Не знаю, — Костя пожал плечами. — Я Егора послал к Тудвасеву.

Томительно тянулось время, пока не появился командир взвода. Теребя кожаный темляк шашки, он попытался успокоить Полину.

— Что уж, — пряча глаза, дрогнувшим голосом сказал он.

Тудвасев не успокоил ее. Правда, она перестала бегать по комнате, села. Она надеялась, что это всего лишь зауросил конь — ходить под Николаем ему внове, и он мог сбросить всадника. Полина не сказала об этом Тудвасеву, боясь, что тот не разделит ее надежду и вот тогда-то ей станет совсем плохо.

Тудвасев взял нескольких ребят и кинулся с ними в степь. Он не знал, в какой именно улус отправились Заруднев и Итыгин, поэтому, разбившись на группы, чоновцы направились в наиболее вероятные районы их пребывания. Тудвасев сообразил, что там не должно быть телефона, иначе не из одного, так из другого улуса позвонили бы в уездный центр и сообщили, что произошло. Это несколько сократило площадь, на которой велись поиски, но, чтобы объехать ее, требовались не одни сутки.

Полина ждала. Ей не читалось, она пошла к Косте в комнату штаба и там ждала вестей. На ум приходили страшные случаи, которые только можно было придумать. То ей казалось, что он убит и лежит где-нибудь на берегу реки или прямо в воде, на камнях. А думала она так потому, что конь прискакал мокрый. То мысленно видела Николая с пулевой раной в груди.

— Буян горяч, кого хошь сбросит, — рассуждал Костя.

— Чтобы Коля не управился с конем!

— Иной конь звереет. А кто ж не знает Буянова нрава!

— Дикой он у вас, Костя?

— Дикой, — подтвердил тот. — Если что не по нему, укусит. А сбросит непременно.

— Зачем же вы его держите? — допытывалась она.

Костя затруднился с ответом. Тогда Полина повторила вопрос.

— Мое дело маленькое, — наконец сказал он.

Только заполночь Полина ушла в свою комнату. Зажгла керосиновую лампу и стала читать, склонившись над столом, однако почувствовала, что мерзнет, и принялась растапливать печь. Костя слышал, как она стукнула печной дверкой, заглянул в комнату:

— Принести дровишек?

— Не помешает.

Наверное, и так хватило бы дров, чтобы отогреться, но Полина подумала: пусть Костя лишний раз выйдет во двор — вдруг что-то увидит или услышит. Однако Костя вернулся, сложил у печи дрова и, ни слова не сказав, ушел в штаб.

Когда в комнате потеплело, Полина прилегла на кровать не раздеваясь и рассчитывая, что быстро уснет. Если будут какие-то новости, Костя непременно разбудит ее, ведь он понимает, как ей сейчас нелегко.

Но сон не приходил, и она опять взяла книгу. Прочитав страницу, Полина ничего не поняла и вернулась к прочитанному. И на этот раз она не сумела докопаться до смысла. Чтобы прогнать тревожные мысли, она стала вспоминать, куда Николай обещал свозить ее в Минусинск, там, как и в Красноярске, показывают киноленты, на которых засняты знаменитые советские артисты. А еще говорят: есть лента про Ленина, как его хоронили, вся Москва шла за гробом.

По улице рассыпалась звонкая дробь копыт. Всадник проскакал мимо, но вернулся и негромко постучал в ворота. Полина привстала на постели и прислушалась, что прибывший говорил Косте, выскочившему на крыльцо. Она услышала лишь слова, брошенные Костей:

— В переулок валяй!

Полина догадалась, что попал не туда. И все-таки ей было интересно узнать, кто это и почему подвернул коня именно к штабу.

Костя знал, что она не спит, он приоткрыл дверь и сказал:

— Милицию ищет. Кого-то убили.

«Господи, смерти кругом», — печально подумала она.

Перед утром Полина уснула. И вдруг открыла глаза, почуяв близкую опасность. Рука скользнула к браунингу, лежавшему под подушкой.

В комнате по-прежнему коптила лампа. Все было на своих местах. Прислушалась к тишине в сенях — не забыл ли Костя закрючить дверь.

Но вот взгляд Полины метнулся вверх, к неприкрытой ставней шибке окна. И она увидела: через зеленоватое, дымчатое стекло прямо на нее смотрело широкоскулое, усатое лицо. Человек смотрел не мигая и был он похож на одно из тех привидений, которыми в детстве пугают доверчивую ребятню.

Полина откинулась к стене и, не целясь, выстрелила. Лицо исчезло прежде, чем звякнуло стекло.

В комнату ворвался испуганный Костя:

— Кто стрелял?

— Там человек! — стволом браунинга Полина показала на окно.

Только сейчас кто-то гикнул снаружи, и яростный конский топот устремился в сторону степи. Когда Костя выскочил за ворота, на улице было тихо, как обычно бывает в этот час предрассветья, когда далеко за горами и тайгой рождается новый день.

Николай приехал уже к обеду, невредимый. Как выяснилось, Итыгин предложил ему сесть рядом в ходок, а Буяна привязали сзади. Когда переезжали речку вброд, Буян испугался плывшей коряги и, оборвав повод, галопом пошел по степи. Николай пытался поймать его, звал, да так и не дозвался.

— Думаю, все равно вернется домой, — заключил он свой рассказ.

Полина сообщила ему о ночном происшествии. Ужасное лицо, в глазах что-то злое, рысье.

— Теперь ни за что не останусь дома. Буду ездить с тобой! — сказала Полина.

Николай улыбнулся. Затем проговорил четко, словно отдавая команду:

— Скоро конец им.

— А потом? — спросила она.

— Книги читать буду, малыш.

Он сказал это громким шепотом, чтобы, избави бог, никто его не услышал. Это было то самое сокровенное, что принадлежало только ей.

Глава восьмая

1

После отъезда Соловьева Павел Чихачев стал главной фигурой в отряде. Он завел еще более жесткие порядки: за невыполнение своего приказа угрожал расстрелом, за уход из отряда — расправой над дезертиром и всеми членами его семьи. Он давно бы снес голову Тимофею, которого выследил Сашка, но на этот счет у Чихачева была особая думка. И не случайно он велел Сашке прикусить язык, не говорить даже Соловьеву, что Тимофей чекист и что именно он навел чоновцев на зимний лагерь в Кузнецком Алатау.

Зачем же нужен был Чихачеву живой Тимофей? Если придется туго, рассуждал Чихачев, чекист будет использован как заложник. ГПУ не станет круто поступать с соловьевцами, зная, что точно так же соловьевцы поступят с Тимофеем.

Чихачев приказал Сашке ни на шаг не отходить от чекиста, вернувшегося в отряд, сам тоже по возможности держался рядом с Тимофеем, наблюдал его вблизи, стремясь предугадывать, как тот поступит и что скажет в том или ином случае. Это походило на игру кошки с мышкой и даже забавляло Чихачева, особенно когда Тимофей делал вид, что все в порядке, что он с усердием служит новому атаману.

Чихачев чувствовал, что отряд неуклонно идет к гибели: если его вскорости не разобьют в открытом бою, то он распадется сам, несмотря на суровые меры, принятые атаманом. И Чихачев искал пути к тому, чтобы отодвинуть окончательный крах. С этой целью он задумал большой переход через степи в его родную станицу Алтай. Там Чихачев надеялся пополнить отряд за счет родни и богатых казаков, косо смотревших на власть. Чихачев объявил о походе всему отряду.

— Пройдемся по улусам, нагуляемся досыта, — говорит он. — А чего тут ожидать? Тут ожидать нечего!

Повстанцы, воодушевленные его верою в скорые перемены, были не прочь попытать свое счастье еще раз. В их возбужденных голосах слышалось явное нетерпение ехать, но Чихачев, потирая руки, говорил им:

— У нас тут осталось дельце. Вот доделаем и айда гулять по степи.

— Не темни. Говори прямее, — сказал ему Сашка.

— Должок отдадим одному казаку.

Чихачев засмеялся, но все поняли, что предстоит что-то важное, и решили, что атаману виднее — должок так должок.

Пьяной гурьбой вкатились в низкую избу Григория Носкова. Григорий был дома один, собирался ужинать: на столе дымились щи.

— Чего надо? — настораживаясь, спросил он.

— Извините, господин милиционер, — сказал Чихачев, похабно виляя бедрами, и резко оттолкнул глиняную чашку со щами. — Проститься с тобой, мать твою туды-сюды.

Григорий молчал, исподлобья поглядывая на бандитов. От их прихода он не ждал ничего доброго. Схватиться с ними? Но разве он одолеет их? Винтовка и наган висели на гвозде над кроватью. А Чихачев как раз и оказался между Григорием и оружием.

— Соловьев пожалел тебя. А мы вот пришли, — продолжал Чихачев. — Нам с тобою свиней не пасти. Но ты должен сказать, почему нарушил присягу.

— Ны. Я не давал присяги, — сказал Григорий. — Прощения просим!

— Это еще хуже, что уклонился. Как же ты самовольно покинул отряд? Вот и ответь мне.

Григорий понимал, что оправдываться бессмысленно, они явились расправиться с ним и расправятся, им сейчас не помешает никто. Только бы не пришла жена, плохо будет с ней, если увидит, как его мучают.

Сашка снял винтовку с гвоздя, щелкнул затвором, заглянул в ствол:

— Оружия не чистишь, фараон.

— Повесь на место, — сказал Григорий. — Это государственное оружие. За него отвечать придется.

Сашка вызывающе рассмеялся, ему хотелось поговорить с Григорием еще, но Чихачев опередил Сашку:

— Кого охраняешь, Григорий? Ну говори, говори. Тут все свои.

— Закон охраняю.

— Ишь ты! И, к примеру, в меня пальнешь?

— Ежели заслужишь.

— А мы решили сдаться по-хорошему! — усмехнулся Чихачев.

— Вот и ладно.

— Ты знаешь, кто мы такие? — задирал его Чихачев.

— Люди.

— Не, — возразил Чихачев. — Мы бандиты, а ты чистый, ты хорошенький теперь. В милиции служишь.

— Соловьева хочу повидать, — после минутной паузы глухо проговорил Григорий.

— Нету Соловья, улетел Соловей, один Соловьенок остался. — Сашка ткнул себя пальцем в грудь.

Григорий не слушал Соловьенка. Он повторил Чихачеву, что хочет встретиться с атаманом. Они друзья, давно не виделись, им есть о чем потолковать. Что до Григория, то ведь он не ходил с оружием против банды.

— Все понимаем, — тяжело роняя слова, сказал Чихачев. — Но как у тебя повернулся язык назвать нас бандой?

— Не трогайте оружия!

— Что попало к нам, то пропало, — рассудил Чихачев. — А мы тебе расписочку дадим. По всей форме. Ну, адъютант! — обратился он к Сашке. — Карандаш сюда и бумагу!

— Нету карандаша.

— Значит, беги к мадаме. А Григорий расскажет, пошто казачьим званием пренебрег. И еще желаю знать, будут ли нам какие уступки.

— Я не Совнарком, — буркнул Григорий.

— Вот и дошлый ты, и ненавидишь меня. А зря. Я ведь к тебе, как поп, грехи отпустить пришел. Душой просветлеешь, дурье!

Размахивая плетью, Чихачев ждал смеха. Но его остроумие не нашло поддержки. Хакасы не уловили в его словах иронического оттенка, они по-прежнему стояли перед ним полукругом, вялые и скучные, бессмысленно хлопая красными от запоя и бессонницы веками.

— Ты мне никто, — сказал Григорий Чихачеву. — Мне нужен Иван Николаевич. Где он?

— Вот, видишь, какой ты несговорчивый! — обиделся Чихачев. — А я тебе не враг. Ну да хватит мыть зубы, пора и за дело. Снимайте-ка, ребята, штаны с милиции, кладите ее, родную, сюда, на лавку!

Это бандиты поняли. Всею ватагой бросились на Григория. Сшибли подножкой, распластали на нем рубаху и порты. Он извивался, пытаясь выскользнуть из цепких рук, но его прижали, стиснули и, тяжело дыша, уложили на лавку. Чтоб не вздумал кричать и криком своим смущать прохожих и соседей, в рот ему забили его же шапку, а чтоб не бился, накрепко скрутили ремнями.

— Так его, — сказал Чихачев, отряхивая френч.

Григорий лежал на животе, свесив с лавки лохматую голову, его лицо было багровым от натуги, глаза округлились и готовы были вылезти из орбит.

— Случай деликатный, — заметил Сашка с порога. В руках у него была ученическая тетрадка и карандаш.

— Садись да пиши, — приказал Чихачев. — Расписка, значит, ему от меня, командира добровольческого отряда…

— Добровольческого, Павел Михайлович?

— А какого же еще, мать твою туды-растуды? Пиши!.. Мол, взял я наган и винтовку за надобностью. И ставь число.

Расписывался Чихачев долго, слюнявя карандаш и любуясь закорючками, выведенными им. Затем тронул карандашом свои жесткие, как щетина, усы и сказал:

— Я думаю, Григорий, начнем. Ты уж извиняй, да только терпи. Казак ты, Григорий.

Двое с витыми плетками приблизились и встали с двух сторон лавки. Тупыми, ничего не выражающими взглядами они обратились к Чихачеву, ожидая знака к началу экзекуции. А тот глядел на синеватое тело Григория и сокрушенно покачивал головой:

— Ну какой у тебя зад? Зад у тебя шибко обвисший. Хозяин пса лучше кормит, чем власти милицию. За что только стараешься! Ах, Григорий, Григорий! Ну прямо цыплячий зад!..

Плети свистнули разом. Прочерченные ими тонкие полосы сперва побелели, затем понемногу стали розоветь и вот уже строчками обозначилась кровь. Григорий рванулся, но его удержали. Кровь размазалась под ударами и растеклась по всей спине.

— Попробуй-ка ты, — сказал Чихачев Тимофею.

— Плетки нет, — отодвинулся тот.

— Мою возьми.

Тимофей схватился за живот и, неловко боднув кого-то головой, кинулся к двери:

— До ветру хочу! У, язва.

Атаман искоса оглядел его и кивнул Сашке, чтобы тот присмотрел за чекистом. Мало ли что придет в голову Тимофею после веселого представления, которое устроил Чихачев совсем не случайно. Он хотел не только наказать Григория за самовольный уход из банды, но дать предметный урок тем, кто помышляет о дезертирстве или может предать, как Каскар.

Из Озерной выступили ночью. Ехали по степному бездорожью, не боясь заблудиться.

Чихачев думал о том, что теперь вряд ли захочется кому-нибудь оставить его. Жили вместе, так и помирать нужно вместе. Жаль только, что он не смог воспрепятствовать уходу Соловьева. Растерялся Чихачев, потому и не поднялась у него рука на Ивана Николаевича, а надо было бы пристрелить атамана.

Но как ни лютовал Чихачев над Григорием, как ни запугивал своих, а тою же ночью исчез Муклай. Ехал вместе со всеми и неизвестно где и когда потерялся. Кто говорил, что Муклай только что был рядом, а кто-то уж давно хватился, что его нет, да подумал: атаман, мол, послал его куда-нибудь в разведку. Как бы то ни было, а человека нет, словно и не ехал он с ними вовсе. Покружили по приозерному камышу, завернули в сосновую рощицу, посвистели и, не получив ответа, поехали дальше.

— С живого шкуру спущу! — рычал разъяренный Чихачев. — На куски разрублю!

— А ежели с конем что? — сказал Сашка.

— С конем, с конем! — раздраженно повторил Чихачев и понизил голос до шепота. — Другого не упусти. Которого, сам знаешь.

Почувствовав, что Чихачев несколько успокоился, Сашка, старавшийся всячески показать свою независимость, спросил:

— Почему отряд добровольческий?

— Раз супротив большевиков, значит добровольческий.

Сашка не удовлетворился этим объяснением, но ни о чем больше спрашивать не стал. Он скоро задремал, ему стало хорошо. Однако его тут же разбудил грубый голос Чихачева:

— Не казак ты — дерьмо собачье! Разве седло — перина! Спину собьешь лошади!

2

Банда отвела душу в стремительных набегах на улусы. Хватали откормленных баранов и добрых коней, матерно ругались и много пили, забирали с собой в лагунах и туесах молочную водку, мучили активистов и насиловали женщин.

Но близко подходить к Усть-Абаканскому боялись: в селе стояли превосходящие силы чоновцев. Особенно струхнул Чихачев, когда узнал, что сюда прибыл ужурский кавэскадрон. Поначалу Чихачев хотел дать стрекача в тайгу, да ужурцы вернулись домой, и он изменил свое решение. Тогда-то и пришла к нему мысль заполучить в качестве заложницы жену Заруднева, и он послал в Усть-Абаканское двух отчаянных парней.

И хотя в ту ночь не было в селе Заруднева и Тудвасева, операция по захвату заложницы провалилась. Один из парней чуть не получил пулю в лоб. После шума, поднятого в чоновском штабе, делать здесь было уже нечего, и Чихачев взял направление на станицу Алтай.

Проделав немалый путь, отряд оказался в междуречье Абакана и Енисея, а еще несколько часов спустя по холмам и долинам вышел к самому Енисею в том месте, где под горою прибился к реке захудалый улус Летник. От станицы отряд отделяла лишь одна крутобокая возвышенность, на которую лихо взлетала наезженная дорога. И тогда Чихачев скомандовал:

— Стой!

Конники замерли, ожидая дальнейших приказаний. Чихачев кивнул на гудящие столбы телеграфной связи. Это значило, что линию нужно оборвать.

— Давай, ребята.

Чихачев намеревался лишить станицу связи с уездным центром по крайней мере на несколько суток, чтобы чоновцы оставались в полном неведении о том, что происходит в Алтае, а за это время сколотить большой, боеспособный отряд.

— Чем рубить? Шашкою? — недоуменно спросил Соловьенок.

— В улусе есть все.

Принесли топоры и пилы. Чихачев показал, с какого столба нужно начинать, и работа загудела, заспорилась. Людей не подгонял никто — их настойчиво подгоняли сами обстоятельства. Понимая, что делают вред власти, соловьевцы воровато оглядывали голые холмы — не едет ли кто, — свидетели им были ни к чему.

К вечеру крупными хлопьями повалил снег. Степь неузнаваемо преобразилась: не стало видно ни раскидистых кустов, ни зарослей бурьяна у дороги, кругом было белым-бело, только Енисей широкою темною лентой извивался внизу, под дикими скалами. Такие снега нередко выпадают в Сибири в первой половине мая, и хлеборобы радуются им — это верный признак, что год будет урожайным.

Одолев затяжной подъем, отряд выбрался на плоскогорье. Теперь путь лежал по полям — под снегом угадывалась прошлогодняя стерня. Кое-где, правда, горбились остатки соломенных скирд на бывших полевых токах. Пашня тянулась по увалам на много верст вдоль Енисея. В отличие от озернинских казаков, алтайские занимались главным образом хлебопашеством, чему немало способствовали богатые земли.

Станицу определили по красноватой цепочке огней и то лишь когда неожиданно уперлись в прясла на задах у огородов. Снег стал пореже, но все-таки он был достаточно густым, чтобы скрыть белых всадников на белых заморенных лошадях.

У высокого дощатого забора Чихачев оставил своего жеребца и приказал всем спешиться и ждать здесь, пока он с Сашкой сходит в разведку. Близость родного дома не на шутку взволновала атамана: долго не был он в тесном кругу родных, и сейчас сердце гулко забилось, предчувствуя скорую с ними встречу. Мать и отец несказанно обрадуются ему, будет вздохов и всяких рассказов о станичной жизни.

Когда Чихачев и Сашка скрылись в разверстой щели забора, Тимофей выжидал с минуту и, высоко задрав голову сказал:

— За нами ехал кто-то. Наверное, чоновцы. Я посмотрю, у, язва!

Парни повернулись в ту сторону, откуда только что прибыли сюда, и никого не увидели у околицы. Очевидно, Тимофею померещилось что-то. А он тем временем неспешно взобрался в седло и, то и дело останавливаясь, поехал вдоль городьбы. Затем, отвернув от огородов в степь, заторопил коня. Он понимал, что ему нельзя далее оставаться с бандитами, он рассекречен. По крайней мере, подозрительному Чихачеву уже известно, что Тимофей не тот человек, за которого себя выдает. Это был, может быть, последний шанс спасти жизнь, и не использовать его Тимофей не мог.

Но, привыкший передвигаться на лыжах, Тимофей был плохим наездником. Он сразу же потерял ногами стремена и его забило о седло. Он боялся, что долго не выдержит, попросту слетит с коня.

Тем временем Чихачев подвел Сашку к бане, стоявшей на отшибе от остальных построек, и толкнул за высокую поленницу. Там Сашка удобно устроился на лиственничной чурке и приложил винтовку прикладом к плечу. Если в доме засада, он должен прикрыть огнем отход атамана.

Чихачев же боялся, что родители завели новую собаку которая почует в нем чужого и непременно поднимет лай. Однако едва он подумал об этом, из-под амбара, гремя цепью, бросился к нему знакомый Полкан. Вгорячах кобель всплыл на задние лапы и даже зарычал, но узнал молодого хозяина и запрыгал, и забил хвостом по деревянному настилу двора.

Чихачев поднялся на крыльцо и опасливо подумал: вдруг да здесь уже нет родителей, а живет в доме кто-то другой. Но нужно было рискнуть — иного выхода он не видел. Чихачев вынул из кармана наган и несколько раз стукнул в дверь рубчатой рукояткой. Сперва ничего не было слышно, потом в доме взвизгнула половица. Кряхтя и постанывая, к двери подошел отец:

— Кого принесла нелегкая?

— Открывай, тятя.

— Никак Пашка? — отец торопливо задергал засов.

Когда Чихачев вошел в дом, его обдало привычными с детства запахами квашеной капусты и редьки. Как всегда, почакивали ходики над отцовской кроватью. Вырисовывались белые квадраты окон.

— Кто это? — спросила с печи мать. Остарела, горемычная, уж и похлестала ее жизнь.

— Пашка явился, — сдержанно пробурчал отец, словно сын надоел ему частыми посещениями.

Мать притихла на время, но вот захлюпала носом, заныла. Сползла на пол и пошлепала занавешивать окна, чтобы разглядеть сына при свете. Но отец строго сказал:

— Посидим без огня.

— Мама! — Чихачев порывисто обнял мать. — Как ты тут?

— Плохо, сынок. Я соберу поесть.

— Нет, мать, — возразил отец. — Ему рассиживаться нельзя. Ячейка поставила под ружье пятьдесят человек, а все чтоб словить Пашку. Мимо ходят, во двор пялются. Уходи, господь с тобой.

— Братовья где?

— В Минусинск подались. Их тут из-за тебя в сельсовет затаскали. Они и убрались со станицы. Кончилось, Паша, вольное казачество. И что делается на белом свете, ничего не поймешь.

Мать обняла сына ласковыми руками. А он осторожно отстранил ее и уже с порога обидчиво сказал:

— Прощайте. Более не приду, — и ускорил шаги.

За огородом, вытянув шеи, обступили его повстанцы. Они надеялись, что вот сейчас будет для них тепло и будет пища. Но Чихачев молча взлетел на коня и поскакал прочь.

Раздасадованные несбывшимся, люди уныло потянулись за ним. И уже когда миновали последний выезд из станицы, кто-то спохватился:

— А иде ж Тимошка? Пропал!

Чихачев рванулся в седле. Случилось то, что он давно предвидел. Чекист не преминул воспользоваться отсутствием Чихачева и Соловьенка, чтобы покинуть отряд. Однако он не мог ускакать далеко.

— Туда поехал! Туда! — показывали бандиты.

Как ни был обилен падавший снег, он не успел укрыть следы Тимофеева коня. Не зная местности, Тимофей сделал полукруг по выгону и пашням и снова выехал к станице, а затем, осознав свою промашку, взял направление на Летник. Здесь его и настиг Чихачев с отрядом. Уже бросив коня, Тимофей пытался грудью столкнуть в Енисей тяжелую лодку, которая была единственной на всем берегу.

— Что делаешь? — крикнул ему Чихачев.

— Лодку хочу испытать. Разве лишнею будет? — упавшим голосом произнес Тимофей.

— Поедешь с нами.

— Приглашаешь — надо ехать. У, язва! — Тимофей направился к своему коню, понуро стоявшему у ближней к реке юрты.

Чихачев поторопил его. Отряду нужно попасть в тайгу. После неудачи в станице Алтай Чихачев уже ни на что не надеялся, а стремился в район Чебаков и Озерной лишь потому, что те места были знакомы повстанцам и там, как ему казалось, можно было продержаться еще какое-то время. Недаром же Соловьев четыре года упорно не уходил из этого района.

Глава девятая

1

На тихой станции Итат поезд постоял под тополями всего две минуты. Иван попрощался с Миргеном. Хакас возвращался в родную степь, как и тогда, когда они прыгали с поезда. Но Ивана теперь уже не будет с ним, и это наводило грусть на обоих. Катая желваки на обветренных щеках, Соловьев сказал:

— Не поминай лихом.

Мирген слушал Ивана, но не понимал его. Он не видел причины расставаться им, ни к чему это, и хмуро осклабился:

— Один поеду, оказывается.

Паровоз свистнул, тяжело задышал паром, и Иван рывком поднялся на подножку. И тоже подумал, что дальше он поедет один, но, в отличие от Миргена, поедет в чужую сторону, где у него не будет ни любви, ни друзей, ни счастья. Пусть нет их и здесь, зато земля на Июсах родная, близкая сердцу, она тысячу раз приснится Ивану, и сны окажутся для него — он знал это настоящей казнью, наверное, даже более жестокой, чем расстрел.

— Куда еду? — вслух подумал он и прыгнул под откос, когда поезд уже миновал выходные станционные стрелки.

Мирген по-прежнему стоял на опустевших путях. Наверное, он ждал не Ивана, а того самого момента, когда последний вагон скроется за поворотом. Впрочем, все, что случилось сейчас, Мирген мог прочитать в глазах у Ивана в короткие мгновения их прощания. Не поэтому ли нисколько не удивился подошедшему к нему атаману?

Своих коней у них теперь не было, и они стали добираться до Чебаков на перекладных. Почему именно до Чебаков? Разумеется, потому, что рядом с Чебаками была их тайга, в Чебаках начинались переговоры, которые Иван надеялся продолжить. Наконец, где-то в том районе должен был находиться Чихачев с остатками отряда.

Деньги у Ивана были, он их не жалел, платил хозяевам подвод щедро, сверх положенного давал на чай и на водку. А когда мужик навеселе, он и ездит соответственно: до Божьего озера доезжали обычно за трое суток, а Иван с Миргеном доехали за двое. И тут им сразу же подвернулась попутная подвода до самых Чебаков, но Соловьев принялся кусать ногти, и обкусил их до крови, а потом сказал с затаенной злобой:

— В Чебаки погодим.

Они завернули в Думу. Еще засветло побывали у Сашкиной матери, сильно одряхлевшей за последние годы. Узнав, что это друзья ее сына, она захлопотала у печки, накормила их горячими оладьями.

— Непутевый он, а все ж сын. Вырастила, и покинул на старости лет, — смахивая слезы, говорила она.

От нее Иван услышал, что Дышлаков, к кому они шли, вот уже неделя как в Усть-Абаканском. За ним приезжал следователь, много написал всякого, а самого посадил на пролетку и увез. Люди сказывают, что Дышлакова будут судить за самовольную стрельбу в Чебаках.

С самого Итата Соловьева угнетало чувство, что он делает совсем не то, что нужно. Зачем суется, дурной, в настороженный на него капкан. Это не кончится ничем иным, как смертью. И все же он ехал сюда, другого пути у него не было.

Старуха не то чтобы успокоила его сообщением о Дышлакове, но вселила в душу смутную надежду на прощение. Если его простят, он будет жив, а это значило для него все. Он будет работать не разгибая спины, чтобы, придя домой, спокойно отдыхать, разговаривать с женой, с детьми, с друзьями. Он никогда более не станет стрелять из винтовки и револьвера и вообще не возьмет в руки оружие. Даже коней не нужно ему, а ведь о них так мечтал он прежде, — ему необходимо лишь, чтобы его не преследовали, и тогда он никому не причинит худого.

Чтобы проверить, не обманывает ли его старуха, Иван послал на квартиру к Дышлакову Миргена. Мирген долго отсутствовал и подтвердил, что Дышлакова действительно нет. Тогда Соловьев решил устроить засаду. Ночью забрались на сеновал, сутки следили в щелку за дышлаковским крыльцом. Но Сидор не явился домой, и Соловьев сказал:

— Поедем навстречу. Он должен возвращаться через Чебаки.

Иван хотел убить Дышлакова, на худой конец — хотя бы заглянуть ему в глаза, когда наставит на него наган. Ничего не скажешь, храбр Дышлаков, но Иван был убежден, что и он заверещит перед смертью. Сам Иван уже привык к мысли о ней, для него ее приход не будет неожиданным. Дышлакову же должно быть труднее: он в почете, его сажают в президиум, и умирать он не собирается ни в коем разе.

В одном из логов, начинавших зеленеть молодой травой, Иван вдруг услышал в парном тумане пронзительный голос кукушки. Попросил подводчика остановиться и снова загадал на себя, сколько осталось жить, и, повернувшись лицом к леску, откуда доносились гулкие птичьи крики, стал считать:

— Один, два… десять… восемнадцать…

Врешь ты, глупая птица кукушка! Соловьев знает, что в эту землю, к которой Иван привязан, словно арканом, он едет на верную смерть, знает и все-таки едет, потому что ничего более не осталось ему. Только где, в каком месте встретит он свою погибель? В той же породившей его Озерной? Но разве ты ведаешь и разве расскажешь об этом, дура кукушка!

Ни до Чебаков, ни в самих Чебаках не встретили Дышлакова. Ярость в Иване постепенно перегорела. Он отправился с Миргеном к охотнику Мурташке, где они надеялись переночевать, чтобы завтра продолжить свой путь, — Ивану вдруг нестерпимо захотелось в Озерную.

Мурташка не обрадовался гостям, хотя и нельзя сказать, чтоб огорчился. Покуривая трубочку с медным пояском, он сидел на крыльце своей завалюхи и щурился на темно-голубое майское небо. Видно, весна звала его в горную тайгу, а болезнь не пускала, болезнь, как коршун куропатку, крепко держала Муртаха в своих цепких лапах: он почернел лицом и весь высох.

— Помирать буду, — сказал он тихим, почти равнодушным голосом.

— Все помрем, оказывается, — Мирген вытащил из смятого рта у Муртаха трубочку и сунул себе в желтые зубы.

— Константин Ивановичи не приедет, — охотник зашевелил белыми, как у мертвеца, губами.

— Пусти ночевать, — попросил Соловьев.

Мурташка долго думал, раскачиваясь всем туловищем, и как-то странно посмотрел на Соловьева, а за ним и на Миргена, и на низкую дверь избушки. Затем с грустью сказал:

— Я тебе белка не дал, соболь не дал. Пустить разве могу?

— Он обижается на меня, — сказал Иван.

Мирген удивился и заговорил с Мурташкой на родном языке. Как выяснилось, в избе у охотника уже поселился один человек, а больше здесь нет места.

— Мы на полу, — проговорил Иван.

— На полу разве ладно? — упорно противился Мурташка.

Иван предложил деньги. Мурташка не взял. Тогда, подозревая неладное, Иван, отстранив Миргена, распахнул дверь избушки. В дальнем углу он увидел прицелившегося в него чабана Муклая.

— Да ты чо! — крикнул Иван.

— Уходи, господин есаул. Стрелять буду! — весь дрожа, проговорил Муклай, не отрывая глаз от прицела.

— Опусти винтовку, лихоманка тебя возьми!

— Я заберу Ампониса, тах-тах. Я сам отдал его в детдом, теперь хочу взять.

— Давай поговорим по-хорошему, — мирно сказал Соловьев.

— Говори, — вороненый ствол винтовки медленно пошел вниз.

— Ты покинул отряд?

— Не хочу стрелять. Ты ушел, тогда и я убежал от Чихачева. Мне нужен Ампонис. Заберу Ампониса, и мы с ним поедем в Красноярск, к его матери. Как думаешь, господин есаул, ее выпустят из тюрьмы?

— Выпустят, Муклай, да не скоро. Вот когда сдадимся все, там не станут держать женщин.

— Зачем вернулся?

На этот вопрос Иван ничего не мог ответить. Он сам не знал толком, почему оказался здесь. Приехал — и все.

— Где Чихачев? — спросил Иван.

— Если Чихачев станет ругаться, убью его! — горячо проговорил Муклай. — Завтра заберу сына, и пойдем сдаваться самому большому начальнику, Георгию Итыгину. Снова будем пасти овец у бая Кабыра, и нас никто не обидит.

— Вот и ладно, — сказал Иван.

— Уходи, господин есаул!

— Не называй меня так.

Придерживая рукой больную спину, Муртах поднялся и, еле двигая ногами, проковылял в избушку. Его скошенный взгляд пробежал по пыльным полкам, нырнул под топчан, остановился на котле, висевшем на крюку под потолком. Охотник что-то искал, с морщинистого лица у него не сходило озабоченное выражение. Затем он стал перебирать в углу всякое тряпье и наконец замер, вспомнив известное лишь ему.

— Я приготовил тебе подарок, — сказал он Соловьеву.

— Мне ничего не надо, — ответил тот, наблюдая за Мурташкой.

Охотник снял с печи небольшую шкатулку из бересты и подал Ивану. И опять ушел на крыльцо.

Иван открыл шкатулку. Она была пуста.

— Больше у меня ничего нет, — развел руками Мурташка.

2

К исходу следующего дня Иван и Мирген были в улусе Ключик. Они пешком направлялись в Озерную, но встретили по пути хакаса на телеге, попросились к нему, и вот он привез их к баю Кабыру, у которого Иван рассчитывал купить коней. О прежних долгах Иван заговорил первым:

— Кто предполагал, что нас окружат под Уленью? На войне всякое случается.

— Когда льется кровь, думают ли о деньгах? — согласно сказал Кабыр, стараясь разгадать подлинную причину их приезда.

Начало разговора было многообещающим. Соловьев почувствовал себя уверенней, понемногу исчезла внутренняя напряженность, с которой он вошел в байскую юрту.

— За свою жизнь мужчина делает много ошибок, и не нужно упрекать его за это, — сказал, расплываясь в улыбке, Кабыр. — Ты думал, что большевики оставят тебя в покое, ты вправе был так думать. Но они навязали тебе войну.

Кабыр умолк и уже не произносил ни слова, пока собирались в юрте молодые и старые люди, а в котле варилось свежее мясо.

— Готовится праздник в твою честь, — объяснил Соловьеву Мирген. — Тебя называют богатырем, потому что ты бегаешь быстрее коня.

Посреди юрты жарко дышал костер. А в юрту входили все новые мужчины, степенно здоровались и усаживались вокруг очага. Говорили больше о новой жизни, которой были явно недовольны. Даже родственникам приходится платить за пастьбу скота. Прежний уговор уже ничего не значит — сельсоветы устанавливают свои расценки, мало того — они заставляют хозяев давать батракам в долг молоко и мясо.

— Говорят, русские за Енисеем собрались в коммуну, — сказал тучный, с тройным подбородком мужчина в бархатном халате. — В коммуне за зиму передохли все кони. Неужели нас заставят отдать им свои табуны?

— Во всем виноват Итыгин. Будь всеми ненавидима женщина, породившая его! — сердито сплюнул синебородый старик с бельмом на выпученном глазу.

Соловьев понял, что люди собрались здесь не случайно и совсем не ради него. Об этом собрании они знали давно, ехали сюда по доброй воле, может, за сотни верст. Это были единомышленники, испытавшие на себе притеснения новой власти. Но чего они думали, когда Прииюсские степи были за Соловьевым? Если бы тогда помогли людьми и оружием, атаману не пришлось бы сегодня униженно просить мира.

Старик с бельмом будто бы прочитал затаенные мысли Ивана. Повернувшись в его сторону, он сказал:

— Братья Кулаковы были настоящими богатырями, но им не хватило выдержки. Они поторопили события, потому и погибли. Нельзя начинать большую войну прежде, чем поднимется на нее народ.

— Разве твои батраки поедут с тобой? — усмехнулся тучный мужчина.

— Если я перестану цепляться, как репей, за свой скот и часть его добровольно отдам бедным, они пойдут за мной в огонь и воду. Ты забываешь, что у всех хакасов общие предки. Они завещали нам дружбу племен и послушание старейшинам родов.

— Но, раздав скот, ты станешь беднее своих пастухов.

— Убытки ум дают. Когда мы завоюем власть, наш скот приумножится, — сказал старик с бельмом. — Что же касается Кулаковых, то они должны быть отомщены. Или здесь сидят не мужчины?

Последние слова, произнесенные стариком с усмешкой, вызвали в юрте движение и ропот. Особенно бурно отозвалась на них молодежь. Парни схватились за ножи, повскакивали, заорали наперебой. Хозяину пришлось утихомиривать их:

— Шуметь понапрасну — это точить, что не точится, — рассудил он. — Наш гость может подумать: здесь собрались пустобрехи. Но ведь это не так! — Кабыр обвел юрту рукой. — Они самые состоятельные и самые влиятельные люди во всех хакасских степях. Им принадлежат стада, у них есть оружие, без их помощи околеют бедняки. Как они скажут, так и будет.

— Так и будет, — кивнув трясущейся головой, сказал старик.

— Мы с вами сыновья одного народа, — продолжил Кабыр. — Мы думаем одинаково и хотим одного. И когда станем по справедливому делить власть между собою, кто посмеет забыть нашего гостя?

К Соловьеву потянулись любопытные взгляды. Не все знали его в лицо, но догадывались, что этот человек здесь неспроста и что, всего вероятнее, он представляет на собрании банду. Кабыр не назвал Ивана по фамилии, он приберег это напоследок, чтобы произвести большее впечатление, а сейчас сказал:

— Дорогой гость, оказавший нам честь своим приездом! Твоими лучшими друзьями были братья Кулаковы. Твоя жена наполовину хакаска и, как слышали мы, страдает за нас в казенной русской тюрьме. Весь отряд твой хакасы…

Кабыру не дали договорить. Загалдели разом во всех углах. Как пал по камышу, побежало по юрте одно, знакомое всем, слово:

— Соловьев.

Это слово и пугало их — он поугонял у них коней! — и притягивало надеждой на лучшую жизнь. Соловьев с горсткой людей четыре года воевал против целого государства, а если за ним пойдут все степные племена да подоспеет помощь из-за границы, он выдворит большевиков отсюда, и тогда никто уже не посмеет распоряжаться байским скотом.

Кабыр понял, что тайна гостя открыта, и проговорил с подобающей случаю торжественностью:

— Перед вами он, который вел переговоры с Итыгиным и которого хотели убить.

— Хотели убить! — зашевелилась юрта.

Соловьеву, как самому почетному гостю, была преподнесена на круглом фарфоровом блюде баранья голова. Он отрезал от нее кусочек губы и передал голову Кабыру, тот поклонился и просиял от удовольствия. Соловьев знаком с местными обычаями и самым родовитым во всей компании признал смышленого Кабыра.

А старик с бельмом при этом обиженно опустил взгляд. Старик затеял бы перебранку с Кабыром, будь то в другое время и на другом, на обыкновенном пиру. Но здесь идет речь о будущем всех степных родов, и в конце концов не грех поступиться собственной гордостью ради общего дела. Однако пока Кабыр занимался бараньей головой, старик умело перевел беседу на себя:

— Я слышал о тебе, достойный, — сказал он Ивану. — И ты можешь рассчитывать на мою помощь. Не беда, что я стар и плох глазами — у меня есть сыновья и внуки, которых я непременно пришлю к тебе.

Араки было много, ее пили большими чашками и ковшами. Добравшийся до дармового питья Мирген скоро отяжелел и тут же, где сидел, повалился на бок. В это время в юрту шагнул хайджи, прославленный в степи певец, под восторженные крики устроился на почетном месте и, отхлебнув араки, затянул известную на Июсах песню о несчастном богатыре Чанархусе. Его слушали в почтительной тишине, лишь изредка в юрте раздавались всхлипывания да возникал густой, с переливами храп.

— Хайджи приехал издалека, — с гордостью сказал Кабыр. — Людей разъединяет недоверие, а соединяет их песня.

— У меня было два пулемета, теперь их нет, — вполголоса сказал Соловьев. — Воевать с пустыми руками?

Тогда Кабыр пригласил Соловьева выйти. Он не хотел, чтобы в обсуждение главного вопроса вмешивались другие. Пусть они пока довольствуются крепкой аракой, а значительные, требующие особой секретности дела совсем не про них.

— Разве нельзя взять пулеметы у красных? — Кабыр потянул гостя в другую, запертую на замок юрту. Когда он распахнул дверь, Соловьев увидел в пыли всякий ненужный скарб, громоздившийся до потолка. Затем Кабыр долго гремел старыми ведрами, флягами, листами ржавой жести, пока не расчистил себе проход в дальний угол.

— Иди-ка, парень, — позвал он. — Посмотри, что у меня есть.

Иван был поражен тем, что увидел. Два окованных железом ящика были заполнены новыми винтовками, маузерами, кольтами, наганами и казачьими шашками. Оружия никто еще не касался — об этом говорила нетронутая на нем смазка.

— Нужны патроны, — не выдавая своего крайнего удивления, сказал Иван.

— Патроны есть. И есть бомбы. Все есть, — закачал головой Кабыр.

— Не знал прежде…

— Что бы ты сделал, парень?

— Купил бы, — сказал Соловьев и тут же поправился: — Взял бы взаймы.

— Если бы ты не забрал моих коней, я сам привез бы винтовки.

— Брали не у тебя одного.

Кабыр поморщился и пренебрежительно крякнул. Сейчас он ни о чем не жалел. Если начнутся новые бои, Ивана поддержат богатые люди и в русских селах.

— Продай двух коней, Кабыр, — сказал Иван. — Хорошо заплачу, деньги есть у меня.

— Разве откажем тебе в скакунах?

— Кони нужны теперь!

— Вот теперь и бери.

Они подошли к веревочной коновязи. Здесь было немало добрых скакунов — у Ивана аж разгорелись глаза. Кабыр долго разглядывал коней и остановился на двух вороных.

— Бери этих, — сказал он. — Не пожалеешь.

— Чьи?

— Того старика с бельмом. Бери. Но почему не благодаришь? Я отдаю все. Я нарочно собрал людей, чтобы помочь тебе.

— Спасибо, но я подумаю, Кабыр.

Так неужели все начинать сызнова? Для этого Иван уже нечеловечески устал. Лучше бы уж договориться с чоновцами о добровольной сдаче и пожить, как живут люди. Пора тебе смириться с разгромом и честно сдаться, Иван.

А если такой договор не состоится, тогда уж рисковать до конца — вернуться к тому, что предлагает Кабыр. Иного выхода нет. Постыдный побег из родных мест — не для Ивана.

Соловьев и Мирген уехали из Ключика во второй половине дня, а на закате солнца под самой Озерной их перехватила разведка Чихачева. Обрадовавшись встрече, Павел свистнул, сзывая людей, и кинулся обнимать атамана:

— Вернулся, Иван Николаевич! Дорогой ты наш! Теперь я твой по гроб жизни!

Он поцеловал Ивана в рыжие, давно не подстригавшиеся усы и, взбадривая шпорами своего скакуна, поехал в ряд с атаманом. Теперь Чихачев тоже склонялся к переговорам, но чувствовал, что не сумеет провести их так достойно и успешно, как это сделает Соловьев. Только бы снова не пришлось убегать. Правда, теперь у Чихачева в руках есть заложник, чекист Тимофей, его под охраной двух надежных парней он отправил в сторону Чебаков. За смерть Соловьева или Чихачева заплатят власти мучительной смертью Тимофея.

Глава десятая

1

В Усть-Абаканском ломали головы над тем, что же случилось с Соловьевым. Признанный главарь бандитов вдруг куда-то исчез. Надолго ли он покинул свою банду? По какой причине? Его не было уже тогда, когда чинилась расправа над Григорием Носковым. Сам Григорий заявил, что Соловьев не стал бы так унижать бывшего друга, скорее он расстрелял бы его, но и расстрелять он не мог, раз уж живым отпустил из банды.

Не было Соловьева и под Летником. Видевшие банду люди словесно рисовали портрет главаря, похожего на Павла Чихачева. Расписка и письмо Итыгину были тоже подписаны Чихачевым.

Ждали, где и когда вынырнет сам атаман. Эскадрон держали в постоянной боевой готовности. Не водили на выгон коней, никому из бойцов не разрешалось отлучаться из штабного двора.

После непродолжительного похолодания наступили теплые дни. Лопнули почки на тополях, запахло молодою листвой. Все сильнее раскаливалось солнце, все больше пылили степные дороги.

У крыльца бойцы играли с годовалым медвежонком Михеем, которого привез Тудвасев из подтаежного улуса. Михей уже до этого привык к людям, он был отчаянным попрошайкой: если видел у кого кусок сахара или конфету, то бросался со всех ног отбирать, нетерпеливо ревя при этом. А Костя Кривольцев вылетал наперерез зверю и старался сбить его подножкой. Михей обижался на Костю, грыз цепь, ревел еще пуще, забавно подпрыгивая и мотая головой.

Тут же волчком вертелся Егор. Приседая на кривых ногах, выкидывая немыслимые коленца, он более, чем Михей, забавлял всех, а пуще — самого себя. Сын охотника, сам охотник, Егор тосковал по тайге и в минуты откровения признавался друзьям, что плохо сделал, оставшись на службе. Теперь он давно бы женился, а то и завел детей, в тайгу ходил бы добывать мясо и пушнину. Впрочем, он понимал, что сперва из тайги нужно выбить бандитов, чтобы охотник стал настоящим ее хозяином.

— Ай ты, малина! — весело покрикивал он на Михея.

Шумную игру со зверем Заруднев наблюдал через распахнутое окно. Ему хотелось к ребятам, подурачиться вместе с всеми, но положение командира эскадрона обязывало сидеть в штабной комнате за картой и продумывать варианты предстоящих боев с бандой. И все-таки он сказал Тудвасеву:

— Голова идет кругом. Отдохнем!

Но не успели они выйти на крыльцо, в штабе требовательно зазвонил телефон. Заруднева срочно вызывали в уездный исполком к Итыгину. Он сразу почувствовал, что вызов связан с соловьевцами, и, торопливо вышагивая по улице, гадал, что еще могли натворить бандиты.

— Срочно к Георгию Игнатьевичу! — сказал дежуривший в приемной инструктор.

Итыгин, утирая лицо, встал и пошел навстречу Николаю. Но, озабоченный одною думой, на полпути повернул к столу, взял из открытой папки бумажку и, подавая ее, сказал:

— Решили сдаться. Соловьев официально обратился к председателю Озерновского сельсовета, а тот запросил наше мнение.

— Вы сказали — Соловьев? Значит, нашелся?

— Как видите. Они ждут наших условий, затем сообщат свои. Придется ехать тебе.

— Есть! — по-военному коротко проговорил Заруднев. — Брать эскадрон?

— Ни в коем случае. Возьми лишь трех-четырех человек, не более, чтобы и на этот раз не отпугнуть Соловьева.

— Хорошо! — кивнул Николай.

— Будь осмотрителен. Наше условие — полное разоружение, — напутствовал Итыгин. — В случае какой-то заминки телеграфируй, звони, шли вестового.

Заруднев взял с собою Тудвасева и двух бойцов. Выбор пал на Костю и Егора. Они воевали против Соловьева с самого возникновения банды, прекрасно знают местность и жителей Озерной. Ребята ловкие и смекалистые. Думал Николай о них и ощущал знакомое волнение — так всегда было с ним перед боем. Но сейчас он едет не в бой, а на мирные переговоры. И все-таки нужно быть ко всему готовым.

Когда подали оседланного Буяна, Николай торопливо обнял Полину, выскочившую на крыльцо с его полевой сумкой, которую он мог впопыхах забыть. Полина была несколько растеряна и, стыдясь своей нежности, говорила ему шепотом:

— Ты не беспокойся! Не беспокойся! Со мной будет все как надо!

Заруднев торопился, словно боясь, что Соловьев передумает сдаваться и снова уйдет в тайгу. Ехали рысью, с короткими остановками. Горячие кони роняли пену. Буян оказался по-настоящему выносливым скакуном, все время он шел передовым, почти не укорачивая шага на подъемах. Николай придерживал его, когда группа растягивалась на десятки метров.

На Кипринской горе их встретил истомленный ожиданием Гаврила. У него был подчеркнуто значительный вид, когда он пожал руку Николаю и сказал:

— Далеко вас приметил, понимаешь. С бандитизмом надо кончать, товарищ Заруднев.

— Соловьева-то видел? — глядя в безлюдные улицы станицы, спросил Николай.

— Если уж на откровенность, так нет, понимаешь. А письмо от него получил.

Гаврила быстро достал из кармана пиджака клочок серой бумаги и подал Зарудневу. А Николай расправил записку на колене и стал читать. Да, Соловьев засуетился, внял голосу здравого рассудка. Что ж, как говорят, лучше поздно, чем никогда. Хотел Николай спросить председателя, куда сообщить Соловьеву о приезде, но Гаврила предупредил этот вопрос:

— Мы не видим, а они видят нас. Скоро появятся.

— Вон как люди напуганы. На улицах ни души.

— Да это, понимаешь… — замялся председатель.

— Ну что?

— Гришку Носкова боятся. Пуля, она дура, товарищ Заруднев.

— Кто такой Носков?

И Гаврила, смущаясь и посмеиваясь, хотя ему было вовсе не так уж весело, стал рассказывать о последнем станичном происшествии. Милиционер Григорий Носков, прослышав, что бандиты выходят на переговоры, взял у кого-то винтовку и залез на пожарный сарай, чтобы, как он сказал, прикончить известного душегуба и мучителя трудового народа Пашку Чихачева. А зло на Пашку он носит с того самого дня, когда отведал Пашкиных плетей, а уж и отведал! До сей поры спит только на животе, потому как спина до самых ягодиц взялась сплошным черным струпом.

— Уговаривал я Гришку, чтобы слез за ради бога, и Горохов его уговаривал. Да ошалел Гришка, ничего в резон не берет, понимаешь.

Николай боялся, что это может осложнить переговоры, немало навредить им. Нужно немедленно уговорить Носкова или силой стащить с сарая. Если же не удастся ни то, ни другое, перенести встречу с Соловьевым в Чебаки или куда-то еще. Но ведь человек же этот Носков, должен понять!

— Потолкую с ним сам, — сказал Николай, посылая Буяна вперед.

На смотровой площадке пожарного сарая вроде бы никого не было. Когда Заруднев подъехал и прислушался, оттуда не слетело к нему ни единого звука. И уже засомневался в том, что сказал ему председатель, как вдруг вверху скрипнула доска и над ограждением площадки взметнулась большая лохматая голова.

— Ны. Проезжай, краснознаменец, — угрюмо сказал Григорий и высунул ствол винтовки.

— Дело есть, слазь, — Николай соскочил с седла и отдал повод подъехавшему Егору.

— Ны, — Григорий презрительно посмотрел на Николая. — Раз ты ни хрена не можешь, то я сам себя оберегу!

— Ты ведь сознательный, понимаешь… А делаешь вон какой вред, — постарался усовестить Гаврила.

— Ну, убьешь мерзавца, так тебя же судить будут, — поддержал председателя Николай.

— Судить из-за бандита? — усмехнулся Григорий. — Да разве такой закон есть? Ну ежли можете судить, так судите! Пошто не судить партизан? Дышлакова уж увезли!..

— Дышлакова и не думали арестовывать, — сказал Николай. — Ходит по гостям в Усть-Абаканском.

— Мне на все наплевать, ны!

Николай шепнул Тудвасеву, чтобы тот попробовал взобраться на площадку из сарая, но Григорий предупредил:

— Не лезь! Плохо будет!

Появился Дмитрий, сунул руку Зарудневу. Заговорил, вскинув голову:

— Не время сводить личные счеты!

— Убью Чихачева! — хрипел Григорий, потрясая винтовкой.

— Зря время теряем, — сказал Гаврила и пошел прочь.

Положение было критическим. Григорий мог, не задумываясь, пальнуть, он не поддавался ни на какие уговоры. Когда Тудвасев сказал, что вокруг сарая нужно зажечь солому, чтобы выкурить Носкова дымом, тот зло усмехнулся и ответил:

— Неси соломку. На нее и ляжешь.

— Дурной ты, дурной! — сказал Дмитрий.

Подошли Гаврила и Антонида. Заложив за спину руки, Антонида долго молча наблюдала за Григорием, крикнула:

— Слазь, мать-перемать! — и повернулась к Николаю. — Извиняйте, товарищ командир, к смерти берегла слово, да вот вылетело…

— Ны. Ты не трогай меня, Антонида. Знаешь, поди, почему я тут!

— А потому что глупой! Ты ведь супротив идешь! Супротив всяческого спокойствия.

Григорий подумал и опять тряхнул винтовкой:

— Не лезь, Антонида!

— Злодей ты! — вскинула кулаки она.

— Не лезь, семиселка!

Антонидин муж Леонтий, которого сюда же привело любопытство, пощелкал себя по кадыку прокуренным, пальцем:

— Слазь, Гриша, выпьем!

— Ны.

— Да это же много приятнее. Песню споем, эх! — Леонтий азартно уговаривал его.

Григорий по-прежнему упорствовал. Тогда Леонтий огляделся и, завлекательно подмигнув, затянул тонко, заливисто:

Скакал да казак через долину.

Через маньчжурские края…

— Дайте винтовку, граждане, я его оттудова сниму, прости меня, господи! — пылая щеками, прокричала Антонида. — Дайте винтовку, граждане!

— Не давайте! Она ведьма! Ны.

— Я тебе покажу таку ведьму!

— Чо разоралась? Ори на Левонтия!

Антонида кинулась к Косте и с остервенением стала рвать винтовку у него из рук. Костя не давал, завязалась борьба, за которою наблюдали все, и Григорий тоже. Антонида, не переводя духа, дико визжала, упираясь ногою в тугой Костин живот.

— Ну хватит, хватит людей смешить, — вдруг проговорил Григорий и грохнул крышкою люка.

— Иди домой, — сказал Гаврила, принимая от него винтовку. — Дело и так путаное, понимаешь… Не знаем, с какого конца начинать.

Григорий поплелся домой, будто сонный, ни на кого не глядя, опустив на грудь лохматую голову. Когда он потоптался у своих ворот и скрылся во дворе, Николай спросил у Антониды:

— Стрелила бы?

— Чего он лазит по сараям! — уклончиво проговорила она. А с нижнего края улицы медленным шагом, словно подбираясь перед броском, ехали верхами Соловьев с Чихачевым. Они видели конников у пожарного сарая и направлялись к ним.

2

Во второй половине дня вся станица стеклась у сельсовета. Старики и те не помнили, чтобы когда-нибудь еще было такое сборище. Люди забили улицу: сидели и стояли, гроздьями висели на палисадниках и заборах. Прямо в распахнутых воротах был установлен самодельный стол, покрытый праздничной кружевной скатертью. Лавка за ним еще пустовала, потому что переговоры не были закончены, а их участники находились в доме у Гаврилы. Их-то и ждали с нетерпением.

Люди гудели, кричали, то и дело слышались оглушительные взрывы смеха, вяньгали и плакали ребятишки. На противоположном порядке улицы кто-то сорвался с забора, и это вызвало общий переполох, чуть не передавили друг друга. Собрав тесный кружок любопытных, женщина в холщовой, неопределенного цвета кофте всплескивала руками и говорила:

— Иван-то, Иван, он хучь и тошшой, а ловкой, ой, бабоньки, ловкой. Он этого дылду Заруднева через себя да все через себя.

То, о чем она рассказывала, ни для кого не было новостью. В перерыве между переговорами во дворе Автамона, у которого Соловьев остановился опять, Чихачев предложил Тудвасеву побороться. Тудвасев принял вызов, и они ухватились за ремни. Долго, кряхтя и сопя от напряжения, кружили по двору, пока Тудвасев не заплел ногою ногу своего противника, а заплел — песенка Чихачева была спета, лег он сразу на обе лопатки и долго не вставал, то ли потому, что бросок был сильным и вышиб Пашку из сознания, то ли от стыда, что сам напросился на вздрючку.

Во второй паре были Соловьев и Заруднев. Они боролись еще упорнее: взмокли и густо посинели от натуги. Иван был пожиже и пониже, именно это и спасало его от железных захватов Заруднева.

— Ух и потешились они, ой бабоньки!

В другом месте степенный на вид мужик лет сорока, захлебываясь махорочным дымком, говорил:

— Ежли Кулик не сдаст оружия, будет плохо.

— Кому? — спрашивали его.

— Всем, — тяжело бросал он в гудевшую толпу.

Старуха, горбатая, слепая, допытывалась у соседки:

— А сколь заплатят отступного? Ваньке-то сколь заплатят? Ась?

И вот станичники притихли, потянулись взглядами к Гаврилиному крыльцу. Первым вышел из дома председатель Гаврила, за ним неторопливо шагали Соловьев и Заруднев, позади всех шел приехавший в Озерную по своим делам следователь Косачинский, которому предстояло допросить здесь нескольких свидетелей. К переговорам Косачинский не имел прямого отношения, но никто не возражал, чтобы он присутствовал на них.

Все четверо сели за стол, и Гаврила поднял руку:

— Прошу вас, граждане, выбрать председателя настоящего собрания, чтобы все было как полагается.

— Давай Горохова! — послышался вдалеке звонкий голос Антониды.

— Горохова! Он надежный! — поддержали ее.

В это время перед столом поднялась другая старуха, крохотная, кроткая, как воробышек. Она сложила руки на животе, проморгалась и, обращаясь к Соловьеву, заговорила певуче:

— Меня-то помнишь, Ваня? Должон помнить, вразуми тебя господь. Ты махонькой был, будто пупырышек, а я тебя бабой-ягой пугала, чтоб по огородам не шастал.

— То-то перепуганный он, бабка! — со смехом выкрикнули из ближнего палисадника. — По ночам мочится в портки.

— Я Секлетинья. Вспомнил теперь?

— Забыл он тебя, бабка! — поддразнивал бойкий женский голос.

Дмитрий с трудом утихомирил охочую до зубоскальства публику. И выпустил на нее Гаврилу, важного от понимания торжественности момента. Почесав у себя за ухом, Гаврила призывно сказал:

— Переговоры состоялись, дорогие мои граждане!

Его слова покрыл рев. В воздух полетели шапки, кто-то запустил сапогом. В одном месте началась потасовка, которую не скоро остановил Дмитрий.

— Мы приветствуем великодушие советской власти. Ивану Николаевичу выдается удостоверение, что личность его неприкосновенна, ему до получения всех документов разрешается винтовка и наган.

— Опять, значит! — донеслось до стола.

Гаврила вопросительно посмотрел на Заруднева, чтобы тот пояснил насчет оружия. Сам Гаврила тоже недопонимал такое условие. Заруднев принял вызов и резко поднялся:

— Пусть у Соловьева будет винтовка, пока он не убедится, что она ему, как и наган, не нужна.

Публика взвесила великодушное заявление Заруднева, оно показалось вполне благородным, хотя кое-кого и брало сомнение: а не убежит ли Иван с оружием снова в тайгу?

— Люди должны заниматься мирным трудом. Соловьеву мы гарантируем жизнь.

— Пусть скажет сам.

Соловьев встал, но заговорил не сразу, с минуту оглядывал множество устремленных к нему лиц. Он не умел говорить, а теперь совсем стушевался, и потому начал неуверенно:

— Никогда грабить не стану. И на центральную власть я не серчал и серчать не буду. Не любо мне бегать. Зачем же стрелять в меня, как в Чебаках? Я сдаюсь с великой радостью, но чтобы чоновцы, по возможности, ушли. Тогда и винтовку сдам.

— Не верьте ему! — перебил Соловьева строгий выкрик. Все разом повернулись туда, где он прозвучал, и увидели Татьяну. Побледневшая, мало похожая на себя, она со злостью смотрела в лицо атаману.

— Чо энто, Татьяна Автамоновна? — скосил рот Соловьев. — Промежду прочим, мне слово дадено!..

Она вспомнила вчерашний день, когда встретилась с Иваном на крыльце родительского дома и в упор спросила:

— Зачем вернулся?

— Видно, не все сделал, — уклончиво ответил он. — Хочу поглядеть, чо дале будет…

— Не верьте ему! — снова воскликнула Татьяна. — Соловьев только обещает сдаться, а на уме у него совсем другое!

— И чо же у меня на уме? — возвысил голос Иван. В нем закипала обида: Татьяна открывает станичникам его секрет. Обида мешала дышать, и тогда Иван с силой рванул воротник френча:

— А кто помогал мне скрываться?

— Я помогала, товарищи. На мне эта вина, потому как страдала…

— Кто же давал денег бандиту? — не слушая ее, продолжал Иван.

— Я! Я! Его, дура, жалела!

— И то правда, что дура! — атаман по привычке кинул руку к нагану, но тут же спохватился и отдернул ее.

Тогда из школьного двора высунулась Антонида, она одобряюще кивнула Татьяне и бросила Соловьеву:

— Кайся, Иван! Запахло кровью!

— Я же добровольно!

— Замолчи, Ванька! — наступала Антонида. — Кайся.

Неистовый рев покрыл эти слова. Он волнами покатился по станице и эхом отдался у Кипринской горы.

Соловьев повернулся к председателю сельсовета:

— Чего уж! Страдала не токмо Озерная — все страдали. А разве я один виноват? Ну скажи им, земляк!

Кто-то ехидно усмехнулся:

— Земляк, избил всех в синяк!

Зарудневу явно не понравилась путаная речь Соловьева. Заруднев нахмурился:

— Не стоит, Иван Николаевич, ворошить прошлое. Кто старое помянет, тому глаз вон. Но только не хитрить впредь. Что до нас, то мы покидаем этот район завтра же.

— Да разве я вам супротивник! — с ожесточением сказал Иван.

— Дай-ка, Горохов, ему отвечу! — заработав острыми локтями, приблизилась к столу Антонида. — Ты, Ванька, учительшу не трогай! И все на обиду свою не своди! Напраслину, мол, возвели на меня, в тюрьму, мол, посадили. Ты людей убивал невиновных!

— Хватит об этом, — сказал Заруднев, опасаясь за исход переговоров.

— Не перебивай! Сама спутаюсь, — огрызнулась, Антонида. — Хочу, чтобы вот у них, у станичников, не было никакого сумления. Покайся, Ванька, чтоб по справедливости. И не обижай честного человека! Она брехать не станет!

Иван нервно переступил с ноги на ногу. Антонидин гнев метил ему прямо в сердце. В нем была своя правота — этого не мог не понять Соловьев. Но как оправдаться перед Антонидой?

— Нету у меня умыслу! Как на духу признаюсь!

— Советская власть не мстит. И это цени, Иван Николаевич, чтобы как-то положить конец препирательствам, сказал Николай.

Дмитрий понял его. И встал, призывая всех к порядку. А когда народ притих, спокойно проговорил:

— Есть предложение не держать здесь частей особого назначения. Заруднев завтра уезжает в Усть-Абаканское. Думаю, мы и Соловьеву поверим, что разоружится.

Разом вырос густой лес рук. Люди ничего так не хотели, как мира и тишины.

— Молебен отслужить бы, — робко предложили из толпы напоследок.

И когда вечером со стороны кладбища снова стал наплывать пронзительный матушкин вой, Гаврила не поленился пойти туда. Он увидел матушку со сложенными на груди ладонями, с распущенными по плечам волосами. Матушка кланялась надмогильному кресту, пахнущему смолою и тленом, и, словно собачка, потерявшая хозяина, безутешно скулила. Гаврила поднял ее и сказал ей безо всякой жалости:

— Цыц, надоело горевать людям. Цыц!

Сказал и повернул назад.

Глава одиннадцатая

1

Татьяна пришла домой около полуночи. Когда собрание закончилось и люди стали расходиться, огородами ушла в степь, где колобродила по логам и буграм в сумеречный час предзакатья. Выйдя на Кипринскую гору, с тоскою глядела на родной простор, заключенный в каменное кольцо горных цепей и разрезанный на причудливые фигуры голубыми росчерками Июсов. И у нее больно-больно защемило сердце, потому что знала Татьяна: она прощается с этой землей.

Подойдя к дому, увидела Миргена. Он стоял, прислонившись спиной к верее, и, забросив ногу на ногу, глядел на Татьяну недоверчиво, исподлобья. Она прошла мимо, даже не кивнув ему, но он окликнул ее:

— Ждут, оказывается. Зачем поздно ходишь?

— А тебе чего? — в запальчивости отрезала она.

— Иди, девка, к есаулу.

В горнице не протолкнуться. Тут были бандиты и чоновцы, были соседи и знакомые. Всем не терпелось узнать, что еще скажет Соловьев после собрания. Жизнь-то ему гарантируют, а наверняка будут судить за прошлые проделки, недаром же приехал в станицу следователь из Красноярска. Должен бы Иван заметить, что следователь ни минуты спокойно не посидит на месте, а глазами так и стрижет через очки — не иначе как приехал схватить Ивана.

Равнодушным взглядом скользнув по раскрасневшимся от духоты и самогона лицам, Татьяна прошла в свою комнату. Она успела заметить, что Соловьев был рядом с Зарудневым.

И они заметили Татьяну. Соловьев, пошатываясь, поднялся и нетвердым шагом пошел за нею. Вид у него был мрачный — даже сейчас, в подпитии, он сознавал, что оскорбил Татьяну и что ему предстоит объясниться с нею.

Когда он появился на пороге ее комнаты, Татьяна смотрела на него с полминуты, ожидая, что он скажет. Но Иван молчал, говорить, в сущности, было нечего.

— Зачем ушел от гостей? — спросила она.

— Я сам здесь гость, — поднял брови Иван, не трогаясь с места.

— Значит, я виновата? Сказала не то! — с усмешкой проговорила она.

— Не встревала бы в разговор.

— Уходи! Я не хочу тебя видеть! — отвернулась к стене Татьяна.

Иван сознавал, что все теперь против него. Прощения не будет, так во имя чего он поменяет свободу, пусть волчью, но свободу, на тюремную камеру с парашей в углу? Если бы ему было двадцать, он бы подумал еще. А ему тридцать три и на малый срок надеяться не приходится.

Зарудневу нужно было любой ценой обезоружить Ивана — от командира эскадрона ведь ничего не зависит, допрашивать и судить будут другие, вот такие дошлые да твердые на руку очкарики, как Косачинский. Следователь тоже ничего не пообещал Ивану за добровольную сдачу. А кто действительно прав изо всех их, так это Антонида, она сказала обо всем без каких-то прикрас.

А если пустить себе пулю в лоб? Так этого только и ждет Дышлаков. Нет, такого удовольствия Иван ему не доставит! Это слишком неразумный выход. Атаман еще поборется, ему надо пожить!

— Чо она знает, кукушка, — грустно сказал он, думая сразу о птице, об Антониде и Татьяне.

— Слушай, — порывисто проговорила Татьяна. — Ты перед людьми исполни свой долг.

— Легко распоряжаться чужою судьбой, — сказал он и с силой толкнул дверь.

— Как знаешь! — теперь уже совсем отчужденно вдогонку бросила она.

Татьяне не спалось. Она слышала, как ушел Заруднев со своими бойцами, как затем Соловьев и Чихачев меж собою ругали чоновцев и вспоминали какого-то чекиста, отправленного в Чебаки.

— Мы им пустим кровь, ежли снова уйдем в тайгу! — заносчиво кричал Чихачев, не боясь, что его могут услышать посторонние. — А чекист уже зажился на этом свете. Дай только приказ, Иван Николаевич. Мы его в лучшем виде…

— Пусть сперва уедет Заруднев. Я им не бугай, что не понимаючи идет под обух! Так, что ли?

— Правильно, Иван Николаевич!

Затем несколько раз хлопнула наружная дверь. Атаман и помощник посовещались еще о чем-то и отправились в старую избу, где им была приготовлена постель. А Татьяна никак не могла сомкнуть глаза. Она думала о том, что должна уехать пораньше, может быть, лучше затемно, чтобы никого не видеть и ни с кем из родных не прощаться. Если ее и спросят, куда она в такую рань, Татьяна ответит, что за травами подальше в тайгу. Главное — взять с собою лишь необходимые вещи.

Вдруг ей пришла мысль попроведать Гнедка. Ехать придется немало, так нужно задать ему овса. Татьяна поднялась, наскоро оделась и, бесшумно ступая, вышла во двор. Она увидела над собою холодное небо в огромных зеленых звездах, которые ярко искрились, как бы подмигивая ей. Мол, ничего, не пропадешь, Таня! Ты опять станешь работать в школе, и чужой край со временем сделается тебе родным, а прошлое ты вспомнишь как тягучий, кошмарный сон.

Гнедко почуял ее, приветно всхрапнул. Она вошла в стойло и потрепала его по шее. Верный Гнедко ткнулся ей губами в плечо.

Татьяна на ощупь нашла в углу пригона мешок с овсом, зачерпнула плицу до краев и высыпала коню в кормушку. Он захрупал звучно и растревожил соловьевского Воронка, стоявшего в этом же пригоне. Татьяна решила покормить и этого коня, но едва снова взяла плицу, как услышала металлический щелчок. Кто-то входил в калитку быстрыми шагами.

Татьяна метнулась к воротам пригона и сквозь щель стала наблюдать за двумя фигурами, вошедшими во двор. Когда люди приблизились, в одном из них она узнала Миргена, другой был ей незнаком — насколько Татьяна могла разглядеть его, это был старик, походка у него шаркающая, но легкая, а голос скрипел, словно немазаное колесо. Они возбужденно говорили по-хакасски, она ничего не поняла из их короткой беседы.

Затем Мирген уверенно направился к избе, перешагнув штакетную оградку палисадника, постучал в окно. По тому, как скоро появился на крыльце Соловьев, можно было подумать, что он не слишком доверял Зарудневу или что ждал прихода старого человека. Разговор у них пошел о каком-то обещании, данном Соловьевым. Между этим обещанием и тем, что происходило сейчас в Озерной, была нерасторжимая связь.

— Скажи Кабыру, пусть ждет. Буду завтрашним вечером. Провожу Заруднева и приеду. Так и передай, — сказал Соловьев.

Согбенная фигура старика скользнула за угол дома. Вслед ей подался Мирген, исчез с крыльца Соловьев.

И вдруг Татьяна поняла: Иван действительно готов уйти в тайгу, чтобы сколотить новую банду. Значит, опять прольется кровь.

Первым желанием Татьяны было вызвать Соловьева и сейчас же сказать ему, что ей известно все, что она сообщит об услышанном куда следует. Но Иван не послушает ее.

Некоторое время Татьяна простояла в пригоне, не зная, что делать. Затем она через огород вышла в переулок и, прижимаясь к заборам, чтоб соловьевские караульные не приметили ее, стала пробираться в верхний край станицы. Она думала, что есть человек, которому может довериться. К тому же Татьяна попрощается с ним, пусть он узнает наконец, чего стоили ей эти последние четыре года.

Когда он выскочил на ее тревожный стук и заспанным голосом спросил, что случилось, она неожиданно для себя ослабела и прижалась к нему, чтобы не упасть. Он осторожно поддержал ее и снова спросил о том же.

Татьяна посмотрела на него, чуть освещенного догорающим звездным светом, и проговорила неторопливо и внушительно, как она говорила ученикам, чтобы они твердо запомнили ее слова:

— Чего вы ждете? Он не пожалеет вас!

— Кто?

— Соловьев.

— Успокойся. Что случилось?

Она рассказала ему о подслушанном разговоре и о встрече атамана с какими-то людьми. А чекиста в Чебаках нужно выручать немедленно — ведь они же его убьют!

Он наклонился к ней и увидел в ее глазах слезы. И подумал, что вот и волевая она, сильная, а всему бывает предел, и ему стало жаль Татьяну.

— Сейчас побегу к Зарудневу, — постарался он успокоить ее.

— Торопись!.. И прощай.

— Куда ты? Я не пущу тебя.

— Я уезжаю, — вдруг отстранилась она.

— Куда?

— Мир велик, — вздохнула Татьяна. — Ведь здесь на мне всегда будет проклятое клеймо! Кулацкая дочь!

— Плюнь ты на все!

— Как несправедливо! — она разрыдалась снова, еще горше.

— Нашла от кого ждать справедливости! Ну зачем тебе уезжать? — воскликнул он.

— Я хочу начать жизнь заново. Кормиться своим трудом. Вот тогда и вернусь в Озерную. Но прежде напишу тебе. А сейчас торопись, Дмитрий. Светает уже.

— Но, может, ты не уедешь? — растерянно проговорил он.

— Прости! — она повернулась и неверно, как лунатик, пошла прочь серединою улицы.

Дмитрий рванулся за ней, но она лишь махнула ему косынкой и ускорила шаги.

2

А когда над холмами взошло янтарное солнце, в сельсовет, где поселились чоновцы, явились взбодренные утренней свежестью Соловьев и Автамонов сын Никанор. Соловьев прошелся по двору, увидел, как умывались под навесом Тудвасев и Костя, черпая пригоршнями воду из медного таза. Кинул взгляд на веселый табунок облаков в сиреневом небе и беззаботно спросил:

— Где Заруднев?

Шумно фыркая, Тудвасев что-то ответил ему. Соловьев намеревался переспросить, но услышал самого Заруднева:

— Ранние гости!

Заруднев стоял на крыльце с полотенцем через плечо и тоже был в добром настроении. Ночью он спал крепко, дела у него шли в общем-то нормально. А если и были какие неприятности, он не придавал им большого значения. Он был молод, жизнерадостен, бурная прииюсская весна пьянила его.

Иван слегка подтолкнул Никанора в бок. Никанор понимающе кивнул и проговорил баском:

— Пожалуйте на чашку чая.

— Ехать надо, как договорились, — сказал Заруднев, наблюдая за Соловьевым.

— Надо, Заруднев, — поддержал Иван. Ему понравился зарудневский ответ — чоновец держит свое слово. — Посошок, как водится.

— Разве что посошок, — Заруднев спрыгнул с крыльца, звякнув подковками сапог.

— Дай-ка и я умоюсь! — Соловьев бросил на поленницу папаху и принялся засучивать рукава. — А ну! Кто польет?

Тудвасев подошел к нему с ковшом ледяной воды. Соловьев, широко расставив ноги, чтоб не забрызгать начищенные сапоги, подмигнул Тудвасеву и подставил ладони под серебристую струю. Вода щекотала его, и он повизгивал, совсем как пугливая девчонка.

Заруднев предупредительно подал ему мыло. Иван поблагодарил и принялся намыливать руки и лицо, пена клочьями слетала с них, лезла в глаза. Он мотал головой, покрякивал и подвывал.

— Воды! — крикнул Тудвасеву. — Еще воды!

Занятый умыванием, Соловьев не заметил, как сзади к нему приблизился Николай. Секунду он простоял в нерешительности, затем одним взмахом взял Соловьева в замок. Руки Ивана оказались накрепко прижатыми к туловищу. Соловьев дернулся, пытаясь освободить их, но Заруднев не отпускал, Заруднев стискивал Ивана все сильнее.

— Брось! — тяжело дыша, сказал Иван. — Это тебе не вчерашний день. Не балуй!

— Ничего, Иван Николаевич, — сжимая атамана железными клещами рук, проговорил Николай, и голос его прозвучал слишком серьезно, чтобы принять все это за невинную шутку.

Соловьев еще раз рванулся, желая выскользнуть из замка и дотянуться до нагана. Но Заруднев оказался крепче, он сжал Соловьева так, что тот стал задыхаться.

— Давай-ка вожжи! — возбужденно крикнул Заруднев, с трудом удерживая вьющегося в руках атамана.

Тудвасев бросился к сбруе. Но вожжей поблизости не оказалось. Ему попался недоуздок с веревочным чембуром. Тудвасев раз и другой обмотал им руки и ноги атаману и принялся затягивать веревку и вязать узел.

— Потуже, потуже его! — хрипел от напряжения Заруднев.

Догадливый Костя тем временем обезоружил Соловьева и забил ему в рот папаху, чтобы тот не поднял тревогу.

С атаманом управились скоро. Заруднев приказал оттащить его в баню. Караулить Соловьева поставили Кирбижекова.

— Никого не пускать, — сказал Николай. — Пусть лежит.

Никанор, ошеломленный происшедшим, рванулся было бежать, но его догнали, посоветовали стать в сторонку и помалкивать. Заруднев послал Костю за Чихачевым, а сам прошел в дом за винтовкой. Он понимал, что взять Чихачева будет потруднее, чутье у него, как у розыскной собаки. Если что заподозрит, тут же начнет стрелять или пустится наутек.

Чихачев прискакал на своем жеребце. Влетел на галопе в распахнутые ворота, увидел Тудвасева под навесом и нетерпеливо спросил:

— Где Иван Николаевич?

— У нас, — стараясь ничем не выдать волнения, Тудвасев кивнул на дом.

В это время открылась дверь и показался Заруднев. Лицо его было сосредоточенным, на правом плече стволом вниз висела короткая драгунская винтовка.

— А, Чихачев, — протянул Николай. — Раздели компанию.

Заруднев уже заметил, что помощник атамана имеет болезненную склонность к загулам. Этот за рюмку отдаст все, вплоть до последних кальсон, особенно на похмелье.

— Готов! — воскликнул Чихачев, предвкушая выпивку. Но в этот миг его глаза встретились с колючим взглядом Заруднева, и Чихачев понял, что угодил в западню.

Чихачев ударил коня шпорами и рванул повод, пытаясь выехать в улицу, но жеребец встал на дыбы, а затем взбрыкнул задом, Чихачев едва удержался в седле. Тогда помощник атамана потянулся к кобуре.

Заруднев опередил его. Он вскинул драгунку и выстрелил. Чихачев вздрогнул, качнулся назад и вылетел из седла.

— И этого в баню, — сказал Николай подбежавшему Косте. — А ты, Тудвасев, за мной!

Они размашисто зашагали по улице к новому дому Автамона. Выстрел, прозвучавший в Гаврилином дворе, вроде бы никого не обеспокоил и не насторожил. К выстрелам в станице привыкли с незапамятных времен. Не слышал его, а может, слышал, но не придал ему значения и Сашка. На лавочке у Автамоновых ворот, заложив ногу за ногу, он скучающе плевался семечками и что-то вяло мурлыкал под нос.

— Пойдем, — строго позвал Николай.

Соловьенок встал. Ему не по душе был приказной тон командира чоновского эскадрона. Сашка пока что не служит у Заруднева и не арестант, чтобы ему так приказывали. Но чувство смертельной опасности отодвинуло эту его обиду. Мелькнула мысль, что надо бежать, он коротко засмеялся и сделал шаг к заплоту, чтоб перемахнуть его и удрать.

— Куда? — окликнул Николай и выхватил наган.

Но этот крик только подстегнул Соловьенка. Сашка закричал во всю глотку и с разбегу кинулся на заплот. Однако перевалить его Сашка не успел. Зарудневская пуля ударила ему точно в сердце, и оно сжалось болью в последний раз и обмякло. Обмякло и мешком шмякнулось на землю и мертвое Сашкино тело.

Появившийся из пригона Мирген сообразил, что здесь происходит, увидел у заплота Сашку и тоже опрометью бросился бежать. Он попал сперва в огород, потом завернул в соседний двор, надеясь пересечь улицу и скрыться в прибрежных кустах.

— Сдавайся! — крикнул ему вдогонку Николай.

Первым за калитку выскочил Тудвасев. Он увидел лопоухую круглую голову Миргена за палисадником, всего в нескольких шагах от себя. Заметил его и Мирген, который выхватил из кармана наган и дважды выпалил в своего преследователя. Пуля пронзительно вжикнула у самого виска Тудвасева.

Мирген короткими заячьими перебежками повернул в проулок. Узкий — не разъехаться двум подводам — проулок выходил прямо к Белому Июсу, к мосткам, на которых станичные бабы обычно полоскали белье. Мирген нацелился сюда не случайно: всего в десяти саженях от мостков шумел тополями остров, на который Мирген и рассчитывал попасть, а там он уйдет от кого хочешь!

— Стой! — Тудвасев выскочил в проулок.

Над широким речным плесом прозвучало несколько револьверных выстрелов. Мирген, ковыляя, успел добежать до реки, здесь он и принял смерть, раскинувшись на сыром золотистом песке. Смуглая рука его все еще сжимала наган, но барабан был пуст — Мирген стрелял до последнего патрона.

Бандитов выискивали и хватали по всей станице. Они не оказывали сопротивления: растерянных, их можно было брать голыми руками. А когда Заруднев кинулся к Гаврилиной бане, чтобы убедиться, там ли Соловьев — в суматохе Соловьева могли освободить, — он увидел атамана на огороде, в крапиве. У правого уха Соловьева чернела маленькая метка от пули.

— Кто убил? — крикнул Заруднев.

Подоспел запыхавшийся Егор, вскинул подрагивающие плечи:

— Я стрелял! Соловей перекусил чембур и развязался. Дверью сшиб меня да бежать. Я крикнул ему, а он не послушал!..

— Неладно, брат, получилось, — с сожалением сказал Заруднев. — Не укараулили мы его.

К полудню трупы свезли в амбар у кладбища. Долго сочиняли и все-таки составили акт по всей форме, где подробно указывали, когда, кого и почему убили. Косачинский сказал, что, с точки зрения закона, тут все в порядке. Соловьева пристрелили, но иного выхода не было.

— Вот так, — пробормотал Николай. — Я ведь предупреждал тебя, Иван Николаевич…

И в эту минуту Заруднев подумал о Насте, которая второй раз стала вдовою.

Соловьева, Чихачева и Соловьенка похоронили наспех, без гроба в одной могиле и в стороне от кладбища. Могилу вырыли неглубокую — чуть поболе аршина, чтоб только втиснуть их закоченевшие тела да кое-как присыпать каменистой землею.

Над могилой никто не убивался, не лил слез. Да и верно: не заслужили того покойники. Кроме горя и тревог, ничего не принесли они в этот неустроенный и жестокий мир.

И все же нашлась добрая христианская душа. Посчитала она, что мертвому мстить нечестно, и в первую же ночь над могилою, в стороне от черных, обомшелых крестов, появился маленький крестик — обыкновенный переплет от оконной рамы.

Увидел Гаврила назавтра этот своеобразный, недолговечный памятник, хотел выдернуть его из непросохшей земли, словно сорняк, да только махнул рукою:

— Эх, Антонида, Антонида!

Может, он и ошибся. Но человек, прежде чем сказать, думает о том, что сказать. Тем более думает, когда говорит не кому-то, а самому себе.

Глава двенадцатая

1

По большим и малым дорогам возвращалась домой отпущенная на волю Марейка. Изможденная голодом и усталостью, она босиком проходила селами и деревнями, останавливаясь у ворот и церквей и прося милостыню:

— Подайте Христа ради. Будьте милостивы, граждане.

— Откуда же ты, такая дохлая? — спрашивали, сочувственно оглядывая истлевшую Марейкину одежку.

— Из тюрьмы, тетеньки.

— Ай, и что ж ты наделала, что попала в тюрьму?

— Бандитка я, тетеньки.

— Рысковая!..

Расспросы обычно и обрывались на этом. Хозяйки испуганно крестились и пятились в свои дворы. Напрасно прождав их на улице пять-десять минут, Марейка отправлялась дальше. Бывало, что спускали на нее псов, тогда приходилось бежать без оглядки. Однако попадались и душевные люди, выносили ей ломти хлеба, печеные картофелины, а иногда и пироги. Для Марейки все это было сказочным лакомством, так как всю зиму просидела она в горах на мучной похлебке и вонючей конине. В тюрьме тоже кормили чем придется, больше проквашенной капустой да той же мучной болтушкой.

Брела Марейка домой, а дома у нее, по существу, не было. Были степь от Думы до Озерной да тайга от Чебаков до Улени. Марейка с содроганием вспоминала бешеные метели и холодные осенние дожди, и тучи комарья, застилавшие небо, и дым костров, раздиравший грудь. И чем ближе подходила она к Июсам, тем больше хотелось ей повернуть назад, но ноги помимо воли несли Марейку к знакомым местам — у ног была свои память, они не забыли, что впервые робко ступили на землю именно там.

А люди кругом были бессердечные, каждый жил сам по себе, и не было никому дела до несчастной Марейкиной судьбы. Так и пылила Марейка почти до самой Озерной. В придорожном леске, в тени молодых берез, трепещущих на ветру, села отдохнуть, села, да так и уснула под звонкое потенькивание золотоголовой овсянки. Сколько спала, неизвестно, может, еще спала бы столько же, да вздрогнула от хриплого кашля и тревожно открыла глаза. Первым, что она увидела, было бескрайнее голубое небо, расцвеченное молочными стволами берез, а когда снова услышала кашель и повернулась, ее удивленный взгляд встретился с грустным, задумчивым взглядом рябого Казана.

— Еду — девка спит. Дай, думаю, посмотрю, — попыхивая самокруткой, сказал он.

Марейка обрадовалась такому же бездомному бродяге, вскочила и принялась обнимать Казана, совсем по-ребячьи ласкаться к нему. На глазах у нее поблескивали слезы, стекавшие по обветренному, усталому лицу. Это была ни с чем не сравнимая радость, и Казан тоже понимал Марейку, коричневыми от табака руками гладил ее давно не чесанные, сбившиеся в комок волосы и приговаривал:

— Хорошо, девка, хорошо.

— Где же Иван Николаевич? — спросила она, улыбаясь сквозь слезы.

— Араку пьет в Озерной.

— А ты-то куда?

Казан замялся. Видно было, что вопрос его немало смутил. Казан пыхнул облаком дыма и проговорил с угрюмым выражением изможденного лица:

— Домой надо.

Как выяснилось далее, он бежал от Соловьева в ночь после собрания. Атаман послал его дозорить на Кипринскую гору, чтобы вовремя дать сигнал, если в степи появятся чоновцы. Соловьев допускал, что Заруднев мог пойти на подобную хитрость. Поглядел с высоты Казан на родную Прииюсскую степь, и потянуло его к семье. По пути заезжал в улусы попроведать знакомых. Ведь приятно ездить вот так, никого не трогая, по-дружески встречаясь со всеми.

— Ты тайком ушел из отряда? — удивилась она.

— Тайком, девка, — согласился Казан, скручивая папироску.

— Ты же предал Ивана Николаевича! — с ужасом воскликнула она.

— Сел и поехал, — сказал Казан, давая понять, что он вовсе не собирался бежать — так уж оно получилось само собою.

Марейка пообещала, что не расскажет Соловьеву об этой встрече, атаман ведь рассердится на Казанов побег и сурово осудит Казана, прикажет убить его, так пусть атаман не знает, куда подевался несчастный хакас. Жить в Копьевой Казан больше не станет, он возьмет ребятишек и переберется с ними в какой-нибудь дальний улус, где есть хлеб и табак.

Распрощались они душевно. Марейка вскинула котомку на плечо и зашагала в сторону Озерной, представляя себе, как обрадуются мужики, увидев ее. Станут расспрашивать о том, что случилось в зимнем лагере да что было с женщинами потом. В тюрьме она лишь издалека видела однажды Настю, та помахала ей, а больше не встречалась Марейка ни с кем — до суда арестованных держат в разных камерах.

В полдень, когда солнце палило совсем по-летнему, раскрасневшаяся от жары Марейка входила в станицу. Марейка была здесь впервые, и Озерная понравилась ей разбежавшимися по косогору аккуратными, крытыми тесом избами. Она надеялась, что здесь ее приветит сам атаман, он всегда относился к Марейке, будто к родной дочери, прощая ей разные шалости и капризы. Она представляла, как бросится к Ивану на шею и расцелует его в рыжую щетину щек.

В одном из дворов на подамбарнике молодая женщина кормила грудью ребенка. Обойдя раскидистый куст крапивы, Марейка тихонько приблизилась к пряслу и спросила:

— Мне Ивана Николаевича.

— Какого тебе Николаича?

— Соловьева. Сказывают, он в Озерной.

Женщина положила ребенка на подамбарник и подошла к Марейке.

— Да ты в своем ли уме?

— Я? А что?

Женщина вздохнула, еще раз оглядела нищенку и сказала без тени сочувствия:

— Опоздала ты, милочка. Сгинул твой Соловьев. Кончили его… Когда кончили? Третьего дня, милочка. А еще убили Чихачева да Соловьенка. Трое и лежат вместях. Миргена же увезла его баба Энекей и схоронила где-то в ихнем улусе. Ежли хочешь взглянуть на могилку, так иди прямиком в верхний край, до конца улицы, да там на кладбище не сворачивай, к амбару иди и увидишь… Кончили, страх смотреть.

У Марейки подкосились ноги. Она ухватилась рукой за сучковатое прясло и какое-то время неподвижно стояла так, глотая подступивший к горлу комок. Глядя на нее, женщина обеспокоилась, захлопотала:

— Присядь-ка на завалинку, в тень. Я молочка принесу.

Марейка не ответила. Она, как слепая, щупая ногами землю, побрела дальше.

— Вот и сама Энекей, она тебе могилку покажет! — крикнула женщина.

Энекей ни о чем не расспрашивала Марейку. Она провела ее во двор, где теперь была единственной хозяйкой, потому что, боясь суда, Автамон взял свою полумертвую жену и уехал куда глаза глядят, а за день до того потерялась Татьяна. Никанор же поручил Энекей дом и скотину и на неопределенный срок отправился в Минусинск, хочет найти работу и перебраться в город совсем.

В опустевшем дому Энекей угощала Марейку пресными лепешками и творогом со сметаной. Подперев рукой голову, она следила за тем, как Марейка ест, и говорила, словно утешая ее:

— Если мужик бандит, то зачем он? Помер и ладно. Мне такого совсем не надо.

Энекей не могла понять, что Марейка печалилась не о Соловьеве и не о ком другом — она печалилась о себе, о своей загубленной, пропадающей ни за что жизни. Сколько надежд связывала она с этими людьми, и все надежды ее рухнули разом.

— Он был отцом, Мирген, — почему-то вспомнила Марейка. — Я знаю. И Сашка знал, потому и загубил маленького.

Энекей покачивала головой, хотя ей невдомек было, о каком Миргене и в связи с чем говорит Марейка.

Марейка не пошла на могилу, хотя понимала, что это нехорошо. Нужно приходить к мертвым, проведывать их, поминать — так уж ведется от века. Но ведь ходят-то на могилы дорогих людей, а эти были для нее чужими. В банде каждый думал только о себе, как бы ухватить пожирнее кусок да не нарваться на пулю, а другие пусть пропадают с голоду, пусть гибнут в бою.

Энекей хотелось подольше побеседовать с Марейкой, она ведь тоже одинока, но Марейка так устала, что тут же, за столом, и уснула и спала до позднего вечера, а затем засобиралась уходить.

— Куда ты пойдешь? — спросила Энекей, обнимая ее за худенькие плечи.

— Куда-нибудь, — неопределенно ответила Марейка.

В ту же минуту открылась дверь и появилась Антонида.

Она внимательно посмотрела на Марейку и, не скрывая любопытства, проговорила:

— К Соловьеву пришла? Кто будешь?

— Была заключенная, да отпустили.

— Вот и ладно, — улыбнулась Антонида. — Значит, не виноватая.

— С бандитами я жила.

— Никого ж не убила? Нет?

— Не. Я стрелять не умею.

— Вот и ладненько.

Узнав, что Марейке деваться некуда, Антонида пообещала найти ей работу в Озерной. Будет скот пасти, а может, и в лавку устроится продавщицей, а то выйдет замуж.

— Замуж я не пойду, — тихо ответила Марейка.

— Пошто так? И замужем будешь, и детишек нарожаешь.

— Не хочу детей! Не хочу! — закричала она.

В тот же вечер Антонида сводила ее в баню, а назавтра, пробежав станицу из края в край, принесла Марейке платье и пусть не новые, но годные к носке ботинки.

2

И снова гудела перед сельсоветом улица, запруженная людьми. Они собрались стихийно и потребовали от Гаврилы, чтобы им объяснили толком, что же произошло в станице. Долго не раздумывая, председатель поставил перед народом командира кавэскадрона Заруднева:

— Объясни, понимаешь.

Высокий ростом Николай посмотрел поверх голов и, щурясь на солнце, начал:

— Я был послан сюда на ликвидацию банды. Что она тут делала, вы знаете. Советская власть терпела банду, а терпела потому, что в ней были обманутые бедные люди. Ради них позволялось гулять Соловьеву столько времени. Но всему приходит конец.

Послышались выкрики:

— Усопшему мир, а лекарю пир. Угробили казака!

— Уж и ловко ты его!

— Не пикнул!

— Таскал волк, потащили и волка.

— Правильно, товарищ Заруднев! Спасибо вам за ваше геройство!

Лоб Николая перерезала глубокая морщина. Он еще раз оглядел весь народ и сказал:

— Я только выполнил волю народа.

Собрание загудело. Людям понравились уважительные и правильные слова командира эскадрона, но кто-то исподволь подбросил вопрос:

— Говорили о мире, а вышло убийство. Как так?

Николай не стал вдаваться в подробности, почему было принято решение немедленно покончить с бандой, он лишь проговорил убежденно:

— Какой может быть мир с десятком отъявленных бандитов? Были банды в тысячу раз больше, и все же их ликвидировали!

Руку поднял Дмитрий, стоявший у угла палисадника. Он почувствовал, что должен, хотя бы в общих словах, объяснить необходимость столь крайней меры, как убийство главарей банды. И когда Гаврила позволил ему говорить, Дмитрий сказал:

— Подтверждаю, что Соловьев хотел бежать и создать новую банду. Верите мне?

— Верим! — крикнули из толпы.

— А коли верите, так давайте вынесем благодарность товарищу Зарудневу. Голосуй, председатель!

Гаврила чего-то замешкался с голосованием, тогда поднялась жена Григория Носкова и заговорила часто и сбивчиво:

— Про Татьяну Автамоновну… энто самое… ну поясни. Знать желаем… как энто… Куды ты дел ее, председатель?

Гаврила и Заруднев переглянулись.

— Она уехала по доброй воле, — сказал председатель.

— Да как… энто по доброй? — не сдавалась жена Григория. — Пошто ей приспичило выехать? Ты, значит… милый… что знаешь, все нам открой.

— Она уехала по своим делам.

— Совсем отбыла. Таку Никанору записку оставила, чтоб не ждал, — сказала Антонида. — Конечно, плохо, что спектакли казать и детей учить некому.

— Хватит вам! — крикнул Григорий Носков. — Раскудахтались тут! А по мне, так большое спасибо товарищу Зарудневу, что он самолично пристрелил лютого зверя Пашку Чихачева! От меня спасибо, как я есть пострадавший, — и, обратясь к народу, добавил: — Так их же было вон сколько! Ну повалили. Ну сняли штаны…

— Чего там! Всыпали! — подал голос кто-то из мужиков.

— Тише вы, мать-перемать! — обозлилась Антонида. — Дайте сказать человеку.

— Ны, — Григорий многозначительно тряхнул головой. — Убралась из станицы не одна Татьяна, отец и мать ее тоже дали тягу. А как быть с пословинским хозяйством? Неужели позволим?

— Ишь, куды он гнет! Куды гнет! — кто-то сказал возмущенно. — Не сам ли поживиться решил?

— Сам не хочу, ны! А общество должно пользоваться!

— Никаноркино хозяйство!

— Доля, конечно, и Никаноркина есть. Но есть и наша, кто батрачил на Автамона. Мне лично не надо, а пошто бы не попотчевать ребятишек, как на праздник потчевали! — сказала Антонида.

— Ну это, понимаешь, по твоей части, — сказал Гаврила Косачинскому. — Поясни гражданам.

Косачинский прокашлялся и заговорил тихим, но достаточно внушительным голосом:

— Отобрать хозяйство может народный суд.

— Мы не народ разве?

— Только суд, — подтвердил Косачинский.

— В суд подавать будем! — загудели справа и слева от следователя. — И что ж это делается, люд честной!

Кряжистый, бородатый мужик в картузе с козырьком, надвинутым на нос, крикнул:

— Про квартирантку Автамонову поясните. Чья она? Никому не сродственница… Говорят, бандитка.

Антонида срезала кряжистого мужика взглядом и кинула руки в бока:

— Обманутая, бедная девка. Вот так и понимайте! И не бандитка она, а ты бандит, Герасим!

— Па-азволь! — поправил картуз Герасим. — Какой же я бандит? Ты мне ответишь!

— Грабитель! Сколь в прошлом годе заплатил батракам с копны? А сколь обещал?

— Копна копне рознь! — отбивался Герасим.

— Бандит ты и есть! И не растопыривай уши! — пригрозила Антонида. — А девка пусть живет!

— Подстреленного сокола и ворона долбит, — негромко заметил кто-то.

Герасим боком протиснулся к Косачинскому. Поднял руку, чтобы слышал все:

— Есть заявление на оскорбительницу гражданку Антониду!

— Я заявлений не принимаю, — сдержанно произнес Косачинский.

— Они тут все заодно! — переходя на визг, выкрикнул Герасим.

Неизвестно, чем бы кончилась эта перепалка, да и все собрание, когда б не подъехавший с верхнего края гонец. Молодой парень в рубашке и кургузых штанах, не слезая с коня, выкликнул:

— Кто тут следователь? В Чебаках человек повесился!

Заруднев со всей группой тоже ехал в Чебаки. Как сказал ему Дмитрий, у Соловьева кто-то там есть. Нужно было докопаться и до этих его дружков. Прежде чем уехать, Николай пришел проститься к Горохову.

— Ну, земляк, будь здоров! Может, и не свидимся, — сказал Заруднев.

— Это почему ж?

— Дело сделано. Поеду в Усть-Абаканское книжки читать да ждать нового назначения. Жена у меня там, — Николай на минуту задумался. — Слушай, а ты все один?

— Один, — вздохнул Дмитрий.

— Ничего. Найдешь себе кралю. Ну, прощай! — Николай протянул сильную руку.

На рассвете следующего дня группа Заруднева и Косачинский прибыли в Чебаки. Следователя встретил милиционер, мужчина средних лет, в армейской гимнастерке и разбитых сапогах. Озабоченно морща крупное угрястое лицо, он сказал:

— Я посылал к вам. Есть сомнение. Человек повесился, а почему у него синяки на руках? Почему ссадины на лице и на макушке?

— Где повесился? — включаясь в расследование, спросил Косачинский.

— У Чертовой ямы. Березка там есть. Давно бы спилить ее надо. Все на ней вешаются.

— Веди.

Милиционер повел следователя и Заруднева к реке. На одном из огородов, выходящих к берегу Черного Июса, они увидели старую, обрушенную баню. Милиционер открыл низкую дверь в предбанник, опахнуло сладковатым запахом разложения. Накрытый мешковиною, в предбаннике лежал труп, из-под мешковины высунулась белая с синими ногтями рука.

— Открой, — бросил Косачинский.

Когда милиционер сорвал с трупа грубое покрывало, Заруднев невольно попятился. На трупе была пестрая телячья куртка, хорошо знакомая Николаю. Один рукав куртки был оторван, другой — испачкан в черной, как сажа, грязи. На лице погибшего явственно запечатлелось страдание: губы были искривлены, а узкие глаза зажмурены с невероятной силой.

— Я знаю этого человека, — сказал Заруднев.

3

ТЕЛЕГРАММА

Красноярск Комчонгуб

С Соловьевым покончено тчк четверо убито зпт четверо взято живьем тчк принимаются меры ликвидации остатков банды

Командир 12 ОН кавэскадрона

ЗАРУДНЕВ

Content

Анатолий Чмыхало
СЕДЬМАЯ БЕДА АТАМАНА
Роман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая