Марк Лог, Питер Конради

Король на войне

История о том, как Георг VI сплотил британцев в борьбе с нацизмом

THE KING’S WAR

by Mark Logue and Peter Conradi

First published in Great Britain in 2018 by Quercus

Quercus Editions Ltd

Carmelite House

50 Victoria Embankment, London EC4Y 0DZ

Перевод с английского Татьяны Камышниковой

Copyright © 2018 Mark Logue and Peter Conradi

© Камышникова Т. В., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2020

КоЛибри®

* * *

Точно так же, как нас не сломило поражение, победа не вскружит нам головы. Мы рисуем себе яркие картины отдаленного будущего, но не мечтаем, что в ближайшие дни все будет легко и просто. Мы отдаем себе отчет: для победы необходимо много трудиться и много сражаться, наверное, куда больше, чем когда-либо ранее. Мы не будем знать ни минуты отдыха, пока не выполним свою благородную задачу.

Из рождественского радиообращения Георга VI к нации, 1943 г.

Моей жене Рут – за существенную помощь в работе над книгой.

Моим детям – Эми, Ханне и Лори, – хотя они пока еще не прочли «Король говорит!».

Моей теще Берил – за ее поддержку (особенно в последний год).

Всем моим близким друзьям – за доброту и любовь.

Предисловие

Фильм «Король говорит!» вышел в прокат в конце 2010 года и сразу же снискал огромный успех у критиков и широкой публики; он получил семь премий Британской академии кино и телевизионных искусств (BAFTA) и четыре «Оскара»: лучшему фильму, лучшему режиссеру (Тому Хуперу), лучшему исполнителю мужской роли Колину Фёрту – за исключительное мастерство воплощения Георга VI на экране – и лучшему сценаристу (Дэвиду Сайдлеру). Только в кинотеатрах его посмотрело не менее сорока миллионов человек, а потом еще несколько миллионов – на DVD, Netflix, Amazon и по телевидению.

Секрет привлекательности фильма прост: у зрителей нашла искренний отклик история о том, как будущий король боролся с врожденным заиканием и как ему сумел помочь логопед Лайонел Лог, уроженец Австралии. Посетители кинотеатров по достоинству оценили подлинно английскую атмосферу ленты, исполнительское мастерство Фёрта, показавшего им мягкого, ранимого монарха; аплодировали Джеффри Рашу, герой которого, Лог, упорно пробивался сквозь препоны протокола, чтобы помочь своему высокородному пациенту. На успех сработало и то, что сама история была невыдуманной: Георг VI и в самом деле заикался и ему очень помог неродовитый австралиец, применявший весьма нетривиальные методы.

Для меня же лично фильм стал особым событием: Лайонел Лог – мой родной дед, но его не стало в 1953 году, за двадцать лет до моего рождения, и поэтому он всегда представлялся мне некой загадкой. Мальчиком я не раз слышал о нем, но, признаться, воспринимал деда как человека давно прошедших времен, хотя, став старше, с большим любопытством перебирал медали, фотографии с подписями членов королевской семьи и прочие исторические вещицы, которых у нас дома было немало.

Только в 2001 году, после смерти моего отца, Энтони, младшего из трех сыновей Лайонела, я начал осознавать, какую роль сыграл мой дед в истории королевской семьи. Не теряя времени, я стал приводить в порядок личный архив деда; сначала он хранился у его старшего сына, Валентина, блестящего специалиста по операциям на мозге, а после смерти Валентина в 2000 году – у моего отца, который запер все бумаги в высоком сером шкафу у себя в кабинете.

31 августа 2010 года, на закрытом просмотре фильма в кинотеатре «Одеон» на лондонской Пентон-стрит, я, так сказать, встретился лицом к лицу с дедом и получил сильное впечатление. За год до этого, когда Сайдлер уже написал сценарий, а на студии Elstree и натуре в окрестностях Лондона вот-вот должны были начаться съемки, создатели фильма разыскали меня. Я тоже живу в Лондоне, однако списались мы через научный сайт Кэролайн Боуэн, специалиста по речевым расстройствам, которая живет и работает в Сиднее – тогда через интернет только там можно было найти информацию о Лайонеле Логе. Продюсеры очень обрадовались, узнав, что у меня хранится дедовский архив, большую часть которого никто не видел. По мере его расшифровки Хупер и Сайдлер перерабатывали сценарий, дополняя его бесценной информацией, которую я разыскал.

И все же я был не совсем готов увидеть Раша в роли собственного деда, Фёрта – в роли короля, Хелену Бонем Картер – в роли королевы, а Дженнифер Эль – в роли бабушки, Миртл. На экране мой отец предстал десятилетним мальчиком, и в этом было что-то нереальное. До сих пор помню, как меня пригласили на съемки и познакомили с Беном Уимсеттом, который его играл. Снимали сцену, которая меня особенно взволновала: герой Раша нависал над моим отцом и Валентином, наизусть читавшими Шекспира. Мне вспомнилось, как в детстве я с великим трудом проделывал то же самое, а отец, обладатель завидной памяти, без труда произносил большие отрывки, которые заучил еще мальчишкой.

Успех фильма привнес в мою жизнь немало нового и необычного: сразу же после премьеры я раздал несметное множество интервью английским и американским газетам и телепрограммам, рассказывая, каким был «настоящий Лайонел Лог». После церемонии вручения «Оскаров» я получил приглашение на прием в лос-анджелесский отель Chateau Marmont. «Король говорит!» ожидал настоящий триумф, ленту чествовал целый сонм голливудских звезд. Празднования продолжались до самого рассвета.

Вечером следующего дня я присутствовал уже на другом приеме – на роскошной вилле в районе Голливуд-Хиллз давали продюсеры фильма Саймон Иган и Гарет Унвин. Я заметил дочь Саймона, которой был год и три месяца, подумал, что было бы здорово запечатлеть ее с «Оскаром» в руках, дал девочке статуэтку и отступил, чтобы сделать снимок. Как раз в тот момент, когда я нажимал кнопку, она разжала ручонки, и «Оскар» загрохотал по каменным ступеням. Стало тихо. У всех на лицах был ужас, а мое просто превратилось в маску: было очень неловко и стыдно.

Статуэтка серьезно пострадала: от головы, плеча и подставки отлетели осколки, на груди отслоилась позолота. Мы тут же кинулись в Американскую академию кинематографических искусств и наук, и, к моей великой радости, оказалось, что там работает своеобразная «скорая помощь» для бедолаг-статуэток, нередко страдавших на пирах победителей. Когда Саймон вез «Оскар» в починку, он думал, что увидит очередь из смущенных, помятых лауреатов со своими поврежденными статуэтками в руках.

Понятно, что за 118 минут всего не покажешь, хотя Хупер, для которого это была всего лишь вторая работа, снял фильм превосходно. Вот поэтому, поучаствовав в работе по созданию киноленты, я вознамерился рассказать о реальных событиях, ставших основой сценария, и призвал на помощь Питера Конради, журналиста Sunday Times. Свою книгу мы озаглавили «Король говорит!». Она вышла одновременно с фильмом, стала бестселлером и в Великобритании, и в Америке, была переведена более чем на двадцать языков[1].

Мой дед работал с королем более четверти века, был верен своему пациенту, уважал его частную жизнь и не распространялся о способах лечения. Он предпочитал не выходить из-за кулис, редко давал интервью, никогда не публиковал своих работ, не допускал, чтобы его методы критически разбирали ученые мужи или изучали студенты. Кроме того, работал он всегда в одиночку. Не закончив университетского курса и не имея ученой степени, он, вероятно, чувствовал себя самозванцем и был вынужден сопротивляться не только предрассудкам почтенного медицинского сообщества, но и определенным антиавстралийским настроениям.

И все-таки он знал цену своим достижениям; я совершенно ясно понял это, когда проштудировал доставшийся мне архив. Я расшифровал сотни страниц, в том числе всю переписку деда с королем, которая началась после их первой встречи в 1926 году, когда никто не мог бы и представить, что королем станет он, тогдашний герцог Йоркский, второй сын Георга V, а закончилась в 1952 году, со смертью монарха. Король писал от руки, чаще всего на бумаге с гербом Букингемского дворца (только на некоторых письмах стоят гербы Сандрингема или Виндзорского замка), и подписывался «Георг R.». Очень неразборчивые наброски ответов Лайонел неизменно писал карандашом, на хорошей бумаге фирмы Basildon Bond. Для памяти он мог черкнуть на чем угодно: ненужном конверте, обложке книги, клочке бумаги, и все это тщательно сохранял для потомства.

Сохранилось еще четыре пухлых альбома, куда Лайонел, а может, Миртл аккуратно наклеивали вырезки из газет и журналов, с рассказами о том, как король преодолевал свой речевой дефект и как в этом ему помогал мой дед. На обложке одного из них был обозначен год, 1937-й, украшенный позолоченным листком. Для деда это была особая дата: его карьера резко пошла в гору, потому что в декабре 1936-го от престола отрекся старший брат, Эдуард VIII, чтобы жениться на Уоллис Симпсон, и королем стал Георг. В этот альбом наклеено все, что имеет отношение к коронации, состоявшейся в мае: официальные приглашения в Вестминстерское аббатство для Лайонела и Миртл, их фотографии в соответствующих случаю туалетах, билеты и разные, даже самые пустяковые бумажки.

Естественно, со временем шумиха вокруг фильма пошла на убыль, и мало-помалу моя жизнь вернулась в прежнее русло; остались лишь воспоминания о двух суматошных годах и бешеной, ненасытной машине публичности, которая присвоила все мое время и, пусть ненадолго, меня самого. Те, кто работал над фильмом, занялись другими проектами, но у меня не возникло даже вопроса, что делать. О своем деде мне захотелось разузнать гораздо больше.

Речь, которую король произнес в сентябре 1939 года, когда разразилась война – эта сцена стала высшей точкой сюжета, – не поставила точку в отношениях с Лайонелом Логом. Напротив, они стали еще теснее. Под угрозой оказалось не более и не менее, как сохранение независимости Британии, и король прекрасно понимал, что теперь общественность будет смотреть на него куда пристальнее. А это значило, что моему деду предстояло еще больше работы: ему отводилась решающая роль в подготовке короля к бесчисленным предстоявшим тому речам.

Неизбежные ограничения во времени и объеме объясняют, почему о военных годах в первой книге почти ничего не сказано. В книге «Король на войне» этот период представлен значительно подробнее. Канва событий будет знакома тем, кто прочел «Король говорит!»: цитаты и некоторые описания, впервые появившиеся в ней, приведены и в настоящей книге по соображениям полноты изложения. Но с того момента, когда «Король говорит!» вышел в свет, мы получили возможность обратиться к архивам, где нашли большое количество нового материала об отношениях этих двух людей. Кроме того, во второй книге мы чаще прибегали к дневнику Миртл, которая по-своему смотрела на их с Лайонелом жизнь в Лондоне военных лет.

Нам удалось оживить рассказ воспоминаниями некоторых людей, в чью жизнь вошел Лайонел Лог. В заключительных строках введения к книге «Король говорит!» я попросил читателей делиться своими воспоминаниями о деде – и не прогадал. Несколько лет меня забрасывали обычными и электронными письмами: писали бывшие пациенты, дети и внуки пациентов или тех, кто его знал; откликнулась даже медсестра, которая ухаживала за дедом в больнице. Как только я где-нибудь заговаривал о книге, ко мне обязательно кто-нибудь подходил.

Мне рассказывали, каково было быть пациентом моего деда, описывали методики, рекомендованные им для исправления того или иного дефекта. Со мной делились воспоминаниями о его жизни, копиями писем, которые ему писали. Я получил в подарок книгу с его дарственной надписью и письмо, найденное в новозеландском магазине секонд-хенда. Любопытствовали, не нашел ли я в архивах чего-нибудь о них самих или об их родителях.

Из всего этого получилось не только очень подробное описание отношений двоих людей начиная с 1939 года и далее, которое можно найти в нашей первой книге. Мы смогли поместить эти отношения в более широкий контекст. Перед вами рассказ о том, как две семьи, Виндзоры и Логи, переживали годы войны и как их опыт, во многом совершенно различный, в чем-то оказался удивительно схожим.

Надеюсь, что книга вам понравится. Но мои поиски информации о жизни деда продолжаются. Поэтому повторяю свою просьбу: если вы знаете о его жизни что-либо, еще неизвестное мне, пишите на мою электронную почту lionellogue@gmail.com или в издательство по адресу: Quercus, Carmelite House, 50 Victoria Embankment, London EC4Y0DZ.

Благодарности

Хочу поблагодарить мою милую жену Рут, хотя с первой книгой она могла бы помочь мне чуть больше. Спасибо нашим детям – Эми, Ханне и Лори; они сделали так, что в работу над проектом включился весь дом; благодарю сестру и братьев Сару, Патрика и Ники за помощь и воспоминания. От всей души благодарю свою тетю Энн и ее дочь Викторию Лог.

Приношу искреннюю признательность архиву Лондонского университета Метрополитен, Британской библиотеке, Национальному архиву Великобритании, Имперскому военному музею, библиотеке района Саутуарк, библиотеке района Льюишем, библиотеке колледжа Далвич и Лондонскому университету. Большое спасибо Министерству обороны, Службе тылового обеспечения Королевской армии, Кадровому центру армии и Шотландскому гвардейскому полку за сведения о военной службе моих отца и дяди. И наконец, благодарю историков-краеведов Стива Гриндли, Брайана Грина, Иэна Макиннеса и Бернарда Нерса, подробно рассказавших мне, как и чем жил Лондон во время войны.

Марк Лог

Лондон, июль 2018 года

Пролог

Похороны короля

Сначала зарокотали барабаны, потом скорбно запели волынки и, наконец, резко загудели трубы. Людское море по обеим сторонам улицы Мэлл заколыхалось – приближался похоронный кортеж. Снимали шляпы и шапки, убирали из карманов руки, прекращали разговоры. Задрожала земля: это артиллерия, стоявшая в Гайд-парке, дала пятьдесят шесть залпов, по числу лет жизни, оборвавшейся так трагически. В тот день, 15 февраля 1952 года, Британия вместе со всей империей провожала в последний путь своего короля. Во главе кортежа шла Королевская конная гвардия, волынщики и оркестр шотландских гвардейцев. За ними следовали граф-маршал, небольшая группа слуг и, наконец, тускло-зеленый артиллерийский лафет; установленный на нем гроб посверкивал отполированными латунными частями на неярком солнце. На крышке гроба лежал красно-сине-золотой королевский штандарт, поверх – пурпурная подушка с символами королевской власти: имперской церемониальной короной, державой, скипетром и знаками ордена Подвязки. Рядом поместился венок из белых цветов от женщины, которая три десятилетия прожила рядом с королем и теперь стала называться королевой-матерью.

Она ехала в экипаже сразу же вслед за лафетом вместе с дочерьми – королевой и принцессой Маргарет – и золовкой, старшей дочерью короля, принцессой Мэри. Все женщины были в трауре. Позади шли мужчины из числа ближайших родственников: герцоги Эдинбургский, Глостерский и Кентский. С ними был и герцог Виндзорский, ненадолго прибывший из своего французского изгнания. Толпа подалась вперед, чтобы лучше разглядеть того, кто шестнадцать лет назад отрекся от престола, женился на дважды разведенной американке Уоллис Симпсон и этим своим решением до сих пор раскалывал нацию. Самой Симпсон не было. Ее мужу весьма прозрачно намекнули, что его супругу здесь не ждут: момент для воссоединения семьи был неподходящий.

Похоронная процессия выдвинулась из Вестминстер-холла, куда тело доставили из Сандрингема. Там за четыре дня более трехсот тысяч человек, прощаясь, прошли мимо гроба; в отблесках свечей он сиял в темном зале, точно драгоценный камень. Укрытый королевским штандартом гроб стоял на катафалке, а в его изголовье поместили латунный крест из Вестминстерского аббатства и свечи с Могилы Неизвестного Солдата. Почетный караул несли облаченные в яркую парадную форму йомены из Дворцовой стражи и офицеры Королевской конной гвардии.

Тщательно продуманная церемония началась на рассвете. В 8 часов 15 минут утра расчет Королевских ВВС, последним заступивший в почетный караул, сверкая белыми ремнями на темно-синих шинелях, вошел в западные ворота и расположился слева, лицом к главному входу Вестминстер-холла. За ними вошли подразделения Королевской морской пехоты и Колдстримского гвардейского полка – и те и другие в серой полевой форме. Штандарт суверена сопровождали младший офицер Королевских конных гвардейцев, знаменосец и трубач. Тишину внутреннего двора Нового дворца нарушали лишь отрывистые военные команды.

Под звон колоколов аббатства у входа во дворец встал артиллерийский лафет, на котором королю предстояло отправиться в последний путь. Офицеры Гвардейского гренадерского полка, обнажив головы в знак уважения, вынесли гроб и поместили его на лафет. Куранты Биг-Бена ударили в первый раз. И вот под звуки духовых и барабанов, доносившиеся из отдаленного Уайтхолла, лафет двинулся к западным воротам и дальше по Лондону, а вслед за ним тронулись семь экипажей с членами королевской семьи и представителями других монархий.

Девять дней тому назад британцы и вся империя узнали о смерти Георга VI. Страна погрузилась в глубокий траур; тон задал Уинстон Черчилль, снова ставший премьер-министром в октябре прошлого года: в своем, как всегда, сильном выступлении по радио он превозносил заслуги короля, а о его смерти сказал, что она «заглушила обычные для жизни ХХ столетия шум и суету и заставила миллионы и миллионы людей во многих землях на мгновение остановиться и оглянуться вокруг»[2]. Полились бесчисленные речи с восхвалениями решающей роли, которую «король Георг Добрый», как стали называть его газеты, сыграл в подъеме нации в годы Второй мировой войны, когда не только независимость, но и само существование его государства буквально висели на волоске. Не забыли и о заикании короля; этот дефект, явный для всех, кому довелось его слышать, крайне редко обсуждался при жизни августейшей особы, как и помощь, которую ему оказал австралийский логопед Лайонел Лог, с завидной дикцией и без обиняков выражавший свои мысли. Безусловно, война оказалась тяжким бременем для не блиставшего здоровьем короля. В конце 40-х годов он перенес несколько тяжелых болезней подряд, а в сентябре 1951 года ему удалили пораженное раком левое легкое. Поэтому в ноябре, на открытии парламента, речь вместо короля зачитывал лорд-канцлер Саймондз, а рождественское обращение записывали заранее и бились над ним без малого два дня. И все-таки к концу января нового, 1952 года король как будто пошел на поправку; тогда-то принцесса Елизавета и герцог Эдинбургский отправились в поездку, которая начиналась в Восточной Африке и должна была продолжиться в Австралии и Новой Зеландии.

5 февраля, в Сандрингеме, король выглядел вполне довольным жизнью: почти весь день, до сумерек, он охотился вместе с соседом, лордом Фермоем, и подстрелил девять зайцев. После дружеского ужина, около полуночи, Георг лег в постель. На следующее утро в половине восьмого дворецкий Джеймс Макдональд, как обычно, принес утренний чай. Не получив ответа на стук в дверь, Макдональд зашел в королевскую спальню и обнаружил там бездыханное тело. Позвали за главным придворным врачом Джеймсом Анселлом, и он официально объявил о смерти. Ее причиной стал совсем не рак, а коронарный тромбоз – роковой для сердца сгусток крови, – и, вероятнее всего, король скончался вскоре после того, как заснул.

Тут же заработала хорошо отлаженная машина: в 8:45 главный личный секретарь короля Алан Ласеллз позвонил в Лондон своему заместителю сэру Эдварду Форду; тот был еще у себя, в квартире на Парк-Лейн. Ласеллз, опытный придворный, служивший сначала отцу, а потом и старшему брату Георга, произнес условную фразу:

– Гайд-парк Гарденз. Сообщите королеве Марии и премьер-министру.

Этого было вполне достаточно.

Форд, сын духовного лица, питомец Итона и Оксфорда, стал заместителем личного секретаря в 1946 году, успев побывать воспитателем египетского короля Фарука, несколько лет прослужить по юридической части, а потом – в Гренадерском гвардейском полку. Через полчаса после звонка Ласеллза он уже прибыл на Даунинг-стрит, 10, к Уинстону Черчиллю. Премьер-министр был еще в постели, жевал незажженную сигару и собирался изучать документы Министерства иностранных дел, разбросанные вокруг. Рядом на столике стояла свеча – от нее он обычно прикуривал.

– Премьер-министр, я к вам с плохой вестью, – с места в карьер начал Форд. – Ночью умер король. Больше мне пока ничего не известно.

– Да уж, весть – хуже и быть не может! – воскликнул пораженный Черчилль, откинувшись на подушки. Он готовился говорить о внешней политике в палате общин, но в расстроенных чувствах отшвырнул бумаги.

– Наш начальник умер, – сказал он. – Какая теперь это все ерунда.

Затем Форд отправился в Мальборо-хаус, чтобы сообщить печальную новость королеве Марии, матери покойного. Шестнадцать лет тому назад не стало Георга V, ее мужа. Теперь в могилу уходил сын. Форду показалось, что она обо всем догадалась сама, но все же удар оказался тяжел. «Какой ужас, – только и выговорила она. – Какой ужас…»

Дальше нужно было оповестить мир: в 10:45 новостные агентства коротко передали, что король «мирно скончался во сне». Через полчаса диктор Джон Снагдж зачитал более подробное сообщение слушателям Би-би-си.

Но та, на чью жизнь уход короля повлиял сильнее всего, пока пребывала в неведении. Она, тогда еще принцесса Елизавета, накануне вечером вместе с принцем Филиппом находилась в отеле Treetops у подножия горы Кения, наблюдая за дикими зверями на расположенном чуть пониже водопое. На рассвете молодая пара вернулась в Сагана-лодж, ферму милях в ста севернее Найроби; правительство Кении подарило ее принцессе на свадьбу. Только через несколько часов в соседнем отеле Outspan потрясенный местный журналист сообщил печальную новость Мартину Чартерзу, личному секретарю принцессы. Чартерз передал ее подполковнику Майклу Паркеру, конюшему и близкому другу Филиппа. «Майк, у хозяйки умер отец, – сказал он. – Думаю, не надо ей говорить, пока все не подтвердится». Филиппа ввел в курс дела Паркер, который потом вспоминал, что вид у принца сделался такой, «как будто на него свалилось полмира». Собравшись с духом, герцог повел жену на прогулку в сад и там без четверти три дня сообщил ей, что теперь она королева. Когда через пятнадцать минут в Сагану прибыл Чартерз, молодая женщина держалась на удивление стойко. Елизавета прошлась по парку с Филиппом и стала готовиться в долгий путь домой. Вместе со свитой она преодолела на самолете несколько сотен миль до аэропорта Энтеббе на границе Уганды, а оттуда направилась в Лондон. По всей империи уже приспустили флаги, у королевских резиденций начали собираться люди, а дипломаты спешили в Букингемский дворец, чтобы выразить соболезнование от имени своих государств.

Кортеж проследовал по улице Мэлл, мимо Мальборо-хауса; там, у окна, на котором стоял большой букет цветов, его проводила восьмидесятичетырехлетняя королева Мария, уже слишком слабая здоровьем, чтобы присоединиться к процессии. Далее маршрут пролегал по Сент-Джеймс-стрит к площади Пикадилли, мимо дома номер 145, где герцог Йоркский когда-то начинал свою семейную жизнь. Здание пострадало от немецкой бомбы; от него остался лишь один этаж, задрапированный сейчас черным и лиловым. Над ним реял наполовину приспущенный государственный флаг. Шествие миновало площадь Гайд-парк-корнер, Мраморную арку, Эджвер-Роуд, парк Сассекс-гарденз и остановилось у вокзала Паддингтон. Королевский состав уже ждал у восьмой платформы; траурный вагон находился в самой середине, а рядом с ним расстелили широкий красный ковер. Под резкие звуки труб военно-морского оркестра гроб медленно поднесли к поезду, осторожно поставили в вагон, закрыли и опечатали двери. Через несколько секунд королева вместе с другими женщинами из семьи вошла в соседний вагон, а в следующем разместились королевские герцоги. Почетный караул отдал честь, оркестры Колдстримского и Шотландского гвардейских полков заиграли «Похоронный марш» Шопена, тонкая струя дыма вырвалась из трубы, и королевский поезд тихим ходом двинулся в Виндзор, чтобы король упокоился в часовне Святого Георгия, где уже лежали его отец и дед.

1

Первая речь военных лет

Красный свет медленно погас, в комнате ненадолго стало тихо. Было шесть вечера 3 сентября 1939 года. По лицу короля все видели, какое облегчение он испытывал. Радиопередача длилась всего несколько минут, но он прекрасно понимал, что она стала одним из важнейших событий его жизни. Было неимоверно трудно, и все-таки у него получилось. Настало время расслабиться и позволить себе улыбнуться.

Лайонел Лог протянул королю руку и сказал:

– Поздравляю с первой речью военных лет, ваше величество!

– И похоже, не с последней, – отвечал король.

Они вышли из комнаты; в коридоре стояла королева.

– Молодец, Берти! – похвалила она.

Король отправился в кабинет, где его должны были сфотографировать. Лог не советовал ему садиться, выступая по радио. За много лет, что король занимался с австралийским логопедом, преодолевая заикание, мучившее его с детства, он твердо запомнил: самое главное – глубоко дышать, а это легче получалось стоя. Но фотографировался он всегда сидя, чтобы получился более задушевный образ. Так было и в тот день; назавтра на первых страницах всех газет мира появился портрет короля в полной адмиральской форме, со всеми регалиями: монарх величественно сидел за столом, а прямо перед ним стояли микрофоны.

Королева непринужденно заговорила с Логом. Пять дней тому назад она на ночном поезде прибыла из Шотландии на вокзал Юстон. В конце мая – начале июня король с королевой совершили почти месячное утомительное турне по Северной Америке, и теперь им хотелось только мира и покоя Балморала. В начале августа они двинулись на север, но угроза войны становилась все сильнее, и король вернулся в Лондон. Королева, задержавшись в Шотландии еще на несколько дней, тоже приехала в столицу. С каждым днем обстановка накалялась, и она буквально не отходила от мужа, оказывая ему бесценную помощь. Принцесс, тринадцатилетнюю Елизавету и девятилетнюю Маргарет Роуз, она не взяла с собой, но строго-настрого приказала: если начнется война, переправить их в Биркхолл, небольшое поместье на территории Балморала, которое считалось менее уязвимым для вражеских бомбардировщиков. Королева написала своей старшей сестре Розе, и попросила ее не бросать дочерей, если что-нибудь случится с ней самой и королем. Однако гувернантка девочек, Марион Кроуфорд, которую все звали Кроуфи, получила распоряжение «насколько возможно, придерживаться обычного распорядка»[3].

За тринадцать лет до этого герцог Йоркский впервые поднялся по двум лестничным пролетам в кабинет Лога по адресу Харли-стрит, 146. Так начались отношения, изменившие жизнь обоих мужчин. Сначала герцог очень не хотел идти. Он успел перевидать уже немало так называемых специалистов – кто-то не поленился подсчитать, что целых девять. Но все как один оказались шарлатанами, их странные методы лишь усиливали злость и досаду Георга всякий раз, когда надо было говорить, а у него ничего не выходило. Окружающие привыкли к тому, что между собой называли его «закидонами», – вспышкам бурного гнева, пугающей ярости. Но жена, принимая его злость и досаду очень близко к сердцу, настояла: пусть все-таки последний раз попробует.

Из своей родной Австралии Лог прибыл в Лондон в 1924 году на пароходе «Хобсонз Бэй», принадлежавшем компании Commonwealth and Dominion Line, вместе с изящной, как статуэтка, женой Миртл и тремя сыновьями: пятнадцатилетним Лори, десятилетним Валентином и трехлетним Энтони. Плыли полтора месяца в каюте третьего класса. Незадолго до своего сорокапятилетия Лог начал работать логопедом не только в своей родной Аделаиде, но и по всей Австралии. Тогда эта наука делала еще самые первые шаги; как и многие его коллеги, Лог не имел ни медицинского, ни другого университетского образования, ни хоть какой-нибудь формальной практической подготовки. Он учился ораторскому мастерству и подвизался на любительской сцене. Но приобретенные навыки Лайонел обратил на пользу австралийским солдатам, которые с трудом говорили, став жертвами газовых атак на фронтах Первой мировой войны. Оказалось, что его методы хорошо помогают и заикам; в их числе был молодой журналист Кит Мердок, отец будущего медиамагната, Руперта.

Переезжая в Великобританию, Лог сильно рисковал: он успел создать себе имя в Австралии, но в Лондоне с населением семь с половиной миллиона человек, столице империи, подданными которой была чуть не четверть жителей Земли, масштаб был совершенно другой. С собой он вез две тысячи фунтов стерлингов (сто десять тысяч в денежном выражении на сегодняшний день) и одно-единственное рекомендательное письмо – к уроженцу Данди Джону Гордону, амбициозному молодому репортеру; тогда он был заместителем редактора газеты Daily Express, а потом стал одним из авторитетнейших британских журналистов своего поколения.

Лог начал с того, что снял скромное жилье в районе Мейда-Вейл и начал предлагать свои услуги местным школам. Дело пошло, и со временем у него появилась квартира на улице Болтон-Гарденс в дорогом престижном районе Южный Кенсингтон, а кабинет он арендовал уже на Харли-стрит. Дом 146 стоял на ее более дешевом и менее престижном участке, неподалеку от шумной улицы Мэрилебон, но… Харли-стрит есть Харли-стрит. Ход оказался верным. Репутация Лога становилась все лучше, он начал принимать ряд состоятельных пациентов, с которых брал немалые деньги, компенсируя небольшую плату с бедных. Тогда-то о нем впервые прослышали в королевской семье.

Своим знакомством Лог и герцог были всецело обязаны лорду Стамфордхему, королевскому конюшему; тот, в свою очередь, узнал об австралийце от Джона Мюррея, представителя издательской династии и его пациента. Стамфордхем, под впечатлением от услышанного, предложил Логу нанести визит в дом герцога на площади Пикадилли. Но Лог настаивал: как и с любым простым смертным, заниматься со своим потенциальным высокородным пациентом он будет у себя в кабинете.

– Он обязательно должен ездить сюда, – объяснял Лог. – Ведь для этого потребуется усилие, необходимое для успеха. Если я буду ездить к нему, никакого толка мы не добьемся.

И вот через два дня герцог приехал. 19 октября 1926 года Лог открыл дверь стройному, спокойному человеку на пятнадцать лет моложе себя. Лайонел поразился, до чего усталые у него глаза, и сразу понял, каким тяжелым бременем было для герцога заикание. Чтобы докопаться до причин проблем своих пациентов, Лог дотошно расспрашивал их о прожитой жизни. Так он сделал и теперь; герцог рассказал, что в детстве ни его отец, Георг V, ни воспитатели не давали себе труда задуматься, насколько серьезен его дефект речи. Принц стал взрослым, но ничего не изменилось: наоборот, теперь, когда он был обязан выступать с речами, о заикании узнали буквально все.

В день первой консультации герцога все еще терзало унизительное воспоминание о том, как полтора года назад он выступал на выставке Британской империи на стадионе Уэмбли. Понятно, что заикание не добавляло ему храбрости перед публикой, а та речь и вовсе была особенной: ее предстояло транслировать на всю империю. Огромным усилием воли герцог произнес все до конца, но не сумел избежать нескольких постыдных пауз, когда губы у него шевелились, челюсти двигались, но говорить не получалось. А теперь ему с герцогиней предстояла полугодовая поездка по Австралии и Новой Зеландии, а значит, множество речей. Он содрогался при одной мысли об этом.

Они беседовали полтора часа. «Я берусь вылечить вас, – заявил Лог. – Но вам придется потрудиться. Без этого ничего не выйдет». В карте, заполненной после встречи, он указал: «Умонастроение в целом нормальное, отмечено сильное нервное напряжение, развившееся в результате дефекта», описал физическое состояние герцога: «Сложение пропорциональное, плечевой пояс развит, однако мускулатура в области талии очень вялая», отметил «хорошее» дыхание в верхушках легких, «нервное напряжение с последующими эпизодами затрудненной речи, депрессии», «укоренившуюся привычку проглатывать короткие слова». Та первая консультация стоила четыре фунта четыре шиллинга – в нынешних деньгах фунтов двести пятьдесят. За следующий год с небольшим герцог побывал у Лога еще восемьдесят два раза и всего заплатил ему сто девяносто семь фунтов три шиллинга (одиннадцать тысяч в нынешнем денежном эквиваленте). Так начались удивительные отношения, и австралиец стал для будущего короля не более и не менее как личным педагогом по речи при подготовке к публичным выступлениям.

Начиная совместную работу в кабинете на Харли-стрит, Лог перепробовал самые разные методы. Герцога, как и других своих пациентов, он прежде всего учил правильно дышать. На вдохе не нужно было расширять грудную клетку; легкими следовало давить на диафрагму так, чтобы она опускалась вниз, а потом, на выдохе, поднималась бы. Лучше всего это получалось, когда человек непринужденно вставал, расставив ноги и положив руки на бедра, после чего следовало осознанно расслабиться, начиная со ступней ног и поднимаясь вверх. Для этого упражнения Лог всегда, даже в лютую зимнюю стужу, настежь распахивал окно своего кабинета. Кроме того, отрабатывалось произношение гласных звуков после H, например Hay, Hee, Hi, Ho, заучивались труднейшие скороговорки вроде The Regagie Roller Ram. Если человеку предстояло произнести непростое для него слово, Лог горячо убеждал его подыскать другое, схожее по смыслу, или вообще не произносить начальный согласный звук, потому что гласные звуки у заик никаких трудностей не вызывают. Бывший пациент Лога Фрэнк Уикс вспоминал: «Если, допустим, предстояло говорить о короле и королеве, а “к” произносить трудно, надо было поступить просто – сказать ’ороль и королева. Если хотя бы как-то удастся этот “к” – прекрасно, но и без него все выйдет вполне понятно и, уж во всяком случае, гораздо лучше, чем “к-к-к-к-король”»[4]. Лог изобретал такие техники, потому что хорошо чувствовал человеческую натуру, и понимал, что причины заикания лежат в области не только физиологии, но и психологии.

Король занимался с Логом много лет, но так и не «излечился» до конца; вообще говоря, маловероятно, что от заикания можно полностью избавиться. Тем не менее прогресс был, и весьма значительный. Со временем в разговорах с друзьями, членами семьи и прислугой этот дефект стал почти незаметен. С «посторонними», как вспоминал один из его конюших[5] времен войны, «он, бывало, заикался, но не “давился”, тряся головой и шевеля губами, а просто замолкал, стараясь произнести сложное слово или подыскивая синоним»[6].

Новый этап в отношениях с Логом наступил в декабре 1936 года, когда молодой герцог стал королем в результате того, что его старший брат, Эдуард VIII (Дэвид, как его называли в семье), отрекся от престола, чтобы жениться на Уоллис Симпсон. Теперь радиообращения и публичные речи Георга приобрели куда большее значение, чем когда он был герцогом Йоркским; с началом войны это стало еще очевиднее. У Лога прибавилось обязанностей: когда король готовился выступать перед публикой или говорить по радио, Лог просматривал текст, выбрасывал трудные слова, а потом они уже вместе отрабатывали будущую речь. С годами Лог все сильнее сближался с королем и королевой и в конце концов стал почти членом их семьи. Как и муж, королева отдыхала душой в присутствии жизнерадостного веселого австралийца, напрочь лишенного чопорности, которой с лихвой хватало в придворных; она доверяла ему, как, пожалуй, никому другому. Не стал исключением и вечер того дня, когда началась война; она призналась Логу, что, как ни странно, им с королем стало теперь легче: жребий брошен, и конфликт, долго казавшийся неизбежным, наконец стал реальностью.

– Берти так разволновался, что прошлой ночью почти не спал, а сейчас, когда мы сделали решительный шаг, он заметно воспрял духом, – сказала она.

Тогда же, в воскресенье, сэр Невил Хендерсон, посол Великобритании в Германии, предъявил Гитлеру ультиматум: до одиннадцати часов утра он должен вывести из Польши войска, введенные туда два дня назад. В случае отказа Британия объявит войну. Ответом было молчание. В 11:15 Невилл Чемберлен обратился к нации из своего кабинета на Даунинг-стрит, 10:

Сегодня утром посол Великобритании в Берлине передал немецкому правительству окончательную ноту о том, что если к одиннадцати часам Германия не будет готова немедленно вывести свои войска из Польши, то Британия объявит войну между нашими странами. Сообщаю вам, что никакого ответа не последовало и отныне мы находимся в состоянии войны с Германией…

Ситуация, в которой нельзя верить ни единому слову правителя Германии, в которой ни один человек и ни одна страна не может чувствовать себя в безопасности, стала просто невыносимой. Твердо знаю, что теперь, когда мы решительно намерены покончить с ней, все вы сыграете свою роль…

Да благословит вас всех Господь. И да пребудет Он защитником правого дела, потому что нам предстоит бой со страшным злом – грубой силой, извращенной верой, несправедливостью, угнетением и гонениями; убежден, однако, что правое дело одолеет их.

Едва Чемберлен закончил говорить, как взвыла сирена воздушной тревоги. Роберт Вуд, звукоинженер Би-би-си, ответственный за сеанс вещания, с удивлением наблюдал, как премьер-министр повел весь свой кабинет в бомбоубежище, расположенное в подвале. Вместо того чтобы присоединиться к ним, Вуд подошел к двери дома номер 10, закурил и стал смотреть, как по улице в поисках укрытия мечутся люди. Скоро выяснилось, что тревога оказалась ложной: это был не немецкий бомбардировщик, а маленький британский спортивный самолет. Человек, ответственный за оповещение, явно перестарался, испугавшись новости, которую только что услышал по радио. Отбой прозвучал раньше, чем Вуд докурил вторую сигарету, и смущенный кабинет «в полном составе вернулся обратно и начал готовиться к полномасштабной войне»[7].

После этого Чемберлен отправился в палату общин, впервые в своей истории заседавшую в воскресенье. Сразу после полудня он обратился к членам парламента. С мая 1937 года, когда Чемберлен стал премьер-министром, он прилагал все усилия, чтобы умиротворить Гитлера и избежать войны. И вот эта политика потерпела сокрушительный провал. «Печальный день для всех нас, а больше всего для меня», – обратился он к членам палаты, которые оживились, когда премьер поднялся со своего места.

Все, для чего я работал, все, на что надеялся, все, во что верил в течение своей общественной жизни, лежит сейчас в руинах. Мне осталось только одно: отдать все свои силы тому, чтобы одержать победу в деле, ради которого нам предстоит пожертвовать столь многим. Пока не знаю, какую роль разрешат играть мне; очень бы хотелось верить, что я доживу до того дня, когда гитлеризм падет, а освобожденная Европа будет восстановлена.

Король внимательно слушал своего премьер-министра. Он был горячим сторонником политики умиротворения, в сентябре 1938 года они с Чемберленом вместе с женами стояли на балконе Букингемского дворца, когда премьер-министр вернулся из Мюнхена, где встречался с Гитлером, и привез пустое обещание «мира нашему поколению». «Прочемберленовский взгляд на политику умиротворения господствовал при дворе… сверху донизу», – сетовал Александр Хардинг, личный секретарь короля, которого вовсе не радовала позиция монарха[8]. Сильное сближение короля с весьма специфическим политическим курсом правительства, по которому предстояло голосование в парламенте, балансировало на грани дозволенного конституцией. Однако неистовые аплодисменты, которыми Георга и Чемберлена встретила толпа, собравшаяся под балконом, доказывали, что этого взгляда придерживаются многие – если не все – его подданные, совершенно не желавшие очередной мировой войны, особенно такой, которая грозила массированными бомбардировками Британии. «Это сейчас Чемберлена никто не жалует, а тогда у него было много сторонников», – заметила королева много лет спустя[9].

Банкротство политики Чемберлена ускорила деятельность Гитлера, кульминация которой наступила в пятницу, когда Германия атаковала Польшу с земли, моря и воздуха и мир познакомился с новейшей разновидностью ада – блицкригом. Одним махом были сметены все возможности переговоров о мирном урегулировании. На следующий вечер, когда над Лондоном бушевала страшная гроза и с неба лились целые водопады, королю доложили, что премьер-министр готов действовать и предъявить Гитлеру ультиматум. Ложась в кровать тем вечером, Георг уже прекрасно понимал, что нацистский вождь ни на что не согласится.

В воскресенье королева проснулась в половине шестого утра с намерением спокойно принять ванну и напиться чаю, пока еще была такая возможность. В половине одиннадцатого она пришла в гостиную к королю и вместе с ним прослушала радиообращение Чемберлена. Премьер говорил, а по ее лицу катились слезы. Потом зазвучал ложный сигнал воздушной тревоги, и они с королем переглянулись. С бьющимися сердцами оба спустились в подвал, наскоро переоборудованный в бомбоубежище, и с противогазами в руках ждали, когда упадут первые бомбы. После отбоя они поднялись наверх и вместе со всеми отправились на молитву в Зал 1844 года, названный так потому, что его убранство было сделано специально для государственного визита российского императора Николая I.

Семья Лог слушала обращение Чемберлена у себя дома, в Бичгроув-хаусе, в юго-восточном районе Лондона Сиденхем-хилл. Как и многим британцам, после объявления войны им стало легче. «Чудесное ощущение легкости после пережитого напряжения, – записал Лайонел в дневнике. – Всеобщий порыв – прибить австрийского художника-недоучку». Позднее он писал Руперту Грюнерту, брату Миртл, который жил в Перте: «Вступить в войну – это был единственный выход. Мы хорошо подготовились (не то что в прошлом году в Мюнхене) и уже успели доказать, что наши самолеты лучше немецких».

В 1932 году карьера Лайонела быстро шла в гору, и они с Миртл переехали из своей квартиры в Болтон-Гарденс в импозантный викторианский особняк рядом с Далвич-Вудс. Дом постройки начала 1860-х годов был огромен: двадцать пять жилых комнат, пять ванных, пять акров земли, в том числе и теннисный корт. Замечательны были и прежние владельцы дома. Построил его Уильям Паттерсон, купец, торговавший в Ост-Индии, и сначала назвал было «Сингапур», но затем счел более подходящим название «Бичгроув», что означает «буковая роща». Паттерсон умер в 1898 году, и дом несколько раз менял владельцев. Среди них были и Сэмюэль Герберт Бенсон, который после кампании по продвижению мясной пасты Bovril стал считаться одним из «отцов» современной рекламы, и сэр Уильям Уотсон Чейн, впоследствии президент Королевского хирургического колледжа. Вскоре после того, как в доме обосновалась семья Лог, колледж Божьего Дара – благотворительное общество, безраздельно владевшее Бичгроувом и большей частью территории Далвича, разрешило прикрепить у входа небольшую медную табличку с именем Лайонела и его профессией – специалист по расстройствам речи.

В доме хватало места, чтобы растить трех сыновей, но при таких площадях требовалось много денег и прислуги, чтобы его содержать; супруги понимали, что настала пора ввести режим жесткой экономии. В пятницу Миртл сказала горничной: раз началась война, она больше не может позволить себе ее услуги. К облегчению хозяйки, горничная ничуть не расстроилась. «Она оптимистично заявляет: “Мадам, ничего не будет, я сама в “Альманахе старого Мура” читала”», – записала Миртл в своем дневнике, который вела почти всю войну. Когда на следующий день Миртл распрощалась с ней, горничная все же очень обрадовалась, объяснив, что она не желает, чтобы единственный сын «зарылся» в деревне; лучше пусть остается попытать счастья в Лондоне.

С кухаркой Логов, Терезой, все вышло по-другому: она родилась в Баварии, но уже почти десять лет жила в Лондоне и теперь страшно волновалась, что ее станут считать союзницей врага, ведь Англия и Германия воюют. Миртл спустилась вниз и застала ее в слезах.

– Мадам, я попала в западню: уезжать поздно! – рыдала Тереза.

Миртл предложила подняться наверх и послушать новости; услышав о всеобщей мобилизации, обе насторожились.

«Я смотрела на ее опухшее от слез лицо и думала, что надо что-то делать, предложить, например, пока не объявили войну, позвонить в посольство и все разузнать, – писала Миртл в дневнике. – И что же, она звонит и узнает, что завтра в десять утра уходит последний поезд. Я отправляю ее наверх собирать вещи».

Зареванная и несчастная Тереза уехала на следующий день. Миртл осталась в ужасе размышлять, как жить дальше: теперь у нее в помощницах была лишь молодая беженка из Чехословакии, совсем не опытная в домашних делах и понимавшая по-английски с пятого на десятое, чем приводила хозяйку в отчаяние.

После полудня, когда Чемберлен закончил говорить, у Логов зазвонил телефон. Это был сэр Эрик Мьевилль, который, достойно прослужив много лет в Китае и Индии, был назначен помощником личного секретаря Георга VI незадолго до восшествия последнего на престол. В шесть часов вечера королю предстояло выступать по радио перед нацией, и он вызывал Лога к себе, чтобы подготовиться. Во дворец Лога повез старший сын, Лори. Ему уже исполнилось тридцать лет, три года тому назад он женился и вместе с женой Джозефиной (или Джо, как звали ее в семье) жил неподалеку, в районе Хрустального дворца. Это был обычный лондонский день конца лета, вот только в небе плавали огромные дирижабли, серебристо-серые в лучах солнца. Лори высадил отца в 5:20 и быстро поехал обратно в Бичгроув, чтобы успеть к началу передачи. Лог оставил шляпу, зонт и противогаз в холле Королевской казны и поднялся по лестнице.

Король принял его в своем кабинете, а не в той комнате, где они обычно занимались: там шли приготовления к фотосъемке, которая должна была состояться после трансляции. Король уже был в полной адмиральской форме. С того дня и до самого окончания войны он появлялся на публике не иначе как в каком-нибудь военном облачении, показывая этим, что постоянно находится на службе. Он показал Логу предстоящую речь: небольшой текст должен был настроить подданных на борьбу и объединить в стремлении к победе. Лог, как всегда, внимательно все прочел, отметил слова, которые могли быть трудны для короля, и, где возможно, заменил их другими, полегче. Так, вместо «правительство» появилось «мы», вместо «призыв» – «порыв». Кроме того, он обозначил места пауз.

Король начал читать вслух, и Лог удивился тому, насколько хорошо это ему удавалось. Лайонел ощутил гордость: с первой встречи на Харли-стрит они с пациентом продвинулись так далеко. Но он отметил еще, как печально говорит король. Лог постарался развеселить его, заговорив о том, как вместе с королевой они сидели в этой же комнате в мае 1937 года, вечером накануне коронации, и готовились к трансляции, которую, затаив дыхание, ждала вся империя. И король все-таки рассмеялся, когда они начали припоминать, сколько всего случилось за прошедшие два с половиной года.

В этот момент с противоположной стороны комнаты открылась дверь, и вошла королева, чтобы в последнюю минуту приободрить мужа. Они говорили недолго. До начала передачи оставалось всего три минуты, пора было переходить в комнату для трансляции, где все уже было готово. Как правило, во время трансляции с королем находились только Лог и звукоинженер Би-би-си Вуд, работавший с монархом со дня его восшествия на престол. Лог вспоминал, что Вуд был «поистине надеждой и опорой… настоящим мастером своего дела». Но в тот раз попросил разрешения присутствовать и Фредерик Огилви, экономист, в прошлом году сменивший Джона Рейта на посту генерального директора Би-би-си. Лог ответил, что ему нужно посоветоваться с королем: не хотелось бы, чтобы у монарха появился лишний повод нервничать. Однако, когда они шли по коридору, король сделал Огилви знак присоединиться. После коронации комнату отделали заново, она стала светлее и веселее, но настрой был серьезный. Король понимал, как много зависит от его речи, которую сейчас услышат миллионы людей по всей империи.

Прошло пятьдесят секунд, загорелся красный свет. Лог посмотрел на короля и улыбнулся, когда тот сделал шаг к микрофону. В ответ король позволил себе буквально тень улыбки. Часы во внутреннем дворе Букингемского дворца пробили шесть.

Король заговорил с большим чувством:

В этот суровый час, быть может, самый важный в нашей истории, я обращаюсь к каждой семье своих народов, в родном краю и за морями, со словами, которые говорю с одинаково глубоким чувством каждому из вас, как если бы я мог, переступив порог вашего дома, лично говорить с вами.

Во второй раз в жизни большинства из нас началась война. Неоднократно мы пытались найти мирный выход из разногласий между нами и теми, кто стал нам врагом. Все напрасно. Нас вынудили к конфликту, ибо мы и наши союзники обязаны выступить против принципа, который, если бы он восторжествовал, стал роковым для цивилизованного порядка в мире.

Это принцип, который позволяет одному государству в эгоистическом стремлении к власти пренебречь заключенными договорами и торжественными обязательствами, принцип, который допускает применение силы или угрозу применения силы против суверенитета и независимости других государств. Такой принцип, явленный в неприкрашенном виде, – это поистине примитивная доктрина «кто силен, тот и прав». И если бы этот принцип установился в мире, свобода нашей страны и всего Британского Содружества наций оказалась бы под угрозой. Более того, народы всего мира оказались бы в рабстве страха и всем надеждам на прочный мир, на защиту свободы и справедливости в отношениях между народами пришел бы конец.

Вот в чем суть стоящего перед нами выбора. Во имя всего, что нам дорого, во имя мира и порядка в мире мы обязаны ответить достойно.

Вот та высокая цель, к которой я призываю свой народ здесь и те свои народы за морями, которые принимают нашу цель как свою. Я призываю их к спокойствию, твердости и единству в годину испытаний. Наша задача будет трудна. Впереди нас ждут трудные дни, война не ограничится полем битвы. Но мы можем лишь поступать по справедливости, как мы ее понимаем, и предоставить свое дело на волю Господа. И если мы, все как один, будем верны своему делу и готовы на любые подвиги и жертвы, каких оно может потребовать, то с Божьей помощью мы победим.

Господь да благословит и сохранит нас всех![10]

2

Sitzkrieg

Уже вечерело, когда Лог, выйдя из Букингемского дворца, поехал к себе, в юго-восточный лондонский район Сиденхем-хилл. Совсем скоро на город должна была опуститься полная темнота. Приказ о затемнении вышел два дня назад. Миа Аллан, журналист газеты Daily Herald, стоя у перил моста Хангерфорд, смотрела, как по обоим берегам Темзы гаснут огни. «Огромный город сверкал, как сказочный дворец, сияние прямо рвалось в небеса», – писала она.

…а потом как будто кто-то защелкал выключателем: район за районом погружались во тьму; сияние потухало, оставались разбросанные то там, то здесь искры, но вскоре погасла и последняя из них. И это было не просто затемнение военного времени, а страшный признак того, что война не за горами. Мы тогда и не думали, что будем сражаться в темноте или что свет станет нашим врагом[11].

Затемнение было важной мерой подготовки к войне. Ответственные за оборону Британии не сомневались, что, если она начнется, немецкие бомбардировщики ударят прежде всего по Лондону, другим крупным городам и промышленным центрам. Вот почему вышло строгое распоряжение скрыть все, что могло бы навести противника на цель. Нечто похожее устраивали уже в Первую мировую, в 1915 году: как только становилось известно о приближении цеппелина, освещение приглушали, но не гасили полностью. Через два десятка лет угроза с воздуха стала гораздо серьезнее. Первыми учебное затемнение провели немцы в 1935 году в Берлине; через два года Британия последовала их примеру: Министерство внутренних дел предложило подготовить триста тысяч добровольцев из числа гражданских лиц и создать из них группы наблюдения за соблюдением правил затемнения (ARP)[12]. Учебные затемнения начались в первые месяцы 1938 года: бомбардировщики Королевских ВВС летали над городом, выявляя источники света.

Главной проблемой оказался городской транспорт: даже боковые огни машин, не говоря уже о передних фарах, прекрасно просматривались с воздуха, создавая световые дорожки по всей уличной сети. Вражеские пилоты легко могли соотнести их с довоенными картами и определить свои цели. Поэтому передние фары закрывали почти полностью, оставляя лишь узкую полоску света, на окна вешали светонепроницаемые шторы, а железнодорожные станции освещали свечами. Британия вынужденно пребывала во тьме до 23 апреля 1945 года – до того момента, когда прошло восемь дней после освобождения Берген-Бельзена, и союзные армии наступали на Берлин.

Как и все лондонцы, Логи готовили свой дом к воздушным тревогам: считалось, что они начнутся почти сразу же по объявлении войны. Первого сентября, когда потушили все огни, младшего сына Энтони, восемнадцатилетнего юношу атлетического сложения с волнистыми каштановыми волосами, которого в семье называли Тони, или просто «Ребенок», отправили в местную библиотеку за маскировочной бумагой. Затемнить весь дом оказалось очень непросто, хотя во многих его окнах были ставни. Миртл хотела избавиться от них сразу же после переезда в Бичгроув, но, к счастью, за семь лет руки у нее до этого дела так и не дошли. А теперь они могли прекрасно защитить от осколков стекла. И все же дом был настолько велик, что бумаги не хватило, и Энтони не заклеил окно в ванной комнате.

Вроде бы мелочь, но… в десять вечера, когда Миртл перед сном чистила зубы, раздался стук в дверь. Это были два добровольца из группы наблюдения, которые обходили улицы и проверяли, все ли окна затемнены. Вежливо, но твердо они попросили выключить свет. В дневнике Миртл записала, что засыпать в совершенно темной комнате оказалось «совсем нелегко; ощущение, будто бы ты куколка бабочки в коконе: на всех окнах маскировочная бумага».

Ходить по затемненному Лондону было нельзя без определенной сноровки; об этом вспоминали многие современники. «На улице в первый момент просто теряешься; а потом ничего, собираешься с духом, берешь себя в руки и вперед», – записала у себя в дневнике Филлис Уорнер[13]. Без привычки люди налетали друг на друга, утыкались в мешки с песком. Последствия затемнения были не только психологическими: говорили, что к концу первого месяца войны от него на дорогах и улицах погибли 1130 человек. Полицейские настоятельно советовали пешеходам держать в руке газету или белый платок, чтобы их легче было заметить. В отделения «скорой помощи» стали поступать люди, попавшие под машины с почти полностью затемненными фарами, сломавшие ноги, сходя с поезда на несуществовавшие платформы, растянувшие связки, налетев на невидимый в темноте бордюр.

Многие страдальцы оказывались в больнице Святого Георгия, где врачом-ординатором служил двадцатишестилетний средний сын Логов Валентин, окончивший курс в 1936 году. Больница, занявшая Лейнсборо-Хаус, величественный особняк неоклассического стиля, расположенный в Гайд-парке, стала подчиняться службе «скорой помощи», выделила двести коек для раненых военных и шестьдесят пять – для гражданских, многие из которых стали жертвами затемнения. В первую ночь войны Валентин не спал до утра, помогая тем, кто пострадал на темных столичных улицах. В последующие недели ночи становились длиннее и число несчастных случаев росло.

Не только затемнение защищало Лондон и другие города от возможных массированных налетов: на стенах домов появились репродукторы, в небо на мощных канатах поднимались гигантские аэростаты – они должны были служить препятствием бомбардировщикам, чтобы те, забравшись повыше, стали легкой мишенью для противовоздушной обороны. Пациентов больниц вывозили из столицы, освобождая места для тех, кто пострадает от налетов. Деревья, мостовые, почтовые ящики, фонарные столбы метили полосами белой бумаги. В дни Мюнхенского кризиса городские власти оборудовали в парках траншеи, которые потом правительство распорядилось переделать в бетонированные убежища. Владельцы земельных участков делали у себя убежища попроще, прозванные «андерсоновскими»: это были простейшие ящики из листов гофрированной стали, где помещалось шесть человек. Их называли так по имени лорда-хранителя печати, сэра Джона Андерсона. Обладателям домов с чердаками и подвалами выдавали стальные балки для защиты. Наиболее уязвимые общественные здания защищали мешками с песком. Власти возводили бомбоубежища и, не слишком радуя этим владельцев, осматривали подвалы магазинов и учреждений, где можно было бы укрыться от воздушных налетов.

Очень сильно боялись химической атаки. В Первую мировую войну отравляющие газы использовались для устрашения противника, теперь же опасались, что немцы применят их против мирного населения. К сентябрю 1939 года раздали почти 38 миллионов черных резиновых противогазов и развернули активную пропаганду. «Гитлер предупреждать не будет – носи противогаз с собой!» – строго напоминал плакат. В противном случае человеку грозил штраф.

Приготовления все усиливались, а надежды Чемберлена на то, что конфликта с Гитлером удастся избежать, становились все призрачнее. Решительный шаг к войне был сделан 23 августа 1939 года, когда советский нарком иностранных дел Вячеслав Молотов и его немецкий коллега Иоахим фон Риббентроп подписали пакт о ненападении. Это вовсе не была декларация о мире; наоборот, пакт развязал Гитлеру руки, дал возможность напасть на Польшу, а потом повернуть оружие против западных соседей. Через два дня Британия подписала договор с Польшей, по которому обязывалась оказать помощь в случае возможного нападения. Чемберлен не терял надежды договориться с Гитлером. Король срочно, ночным поездом, вернулся из Балморала и предложил, что напишет личное письмо вождю нацистов, но премьер-министр не поддержал его; он не согласился и на то, чтобы король отправил дружеское послание императору Японии от одного главы государства другому, чтобы попробовать оторвать того от других государств оси, – ведь почти наверняка ответом на него был бы отказ.

28 августа Логу позвонил Хардинг, личный секретарь короля, и сказал:

– Готовьтесь ехать во дворец.

Логу не нужно было задавать лишних вопросов. В дневнике он записал: «Я ответил, что приеду в любое время, но, хотя всей душой буду рад видеть его величество и говорить с ним, все же надеюсь, что за мной не пришлют. Правда, на всякий случай отдал распоряжения на Харли [улице, где находился его кабинет] и дома: теперь все знают, где меня искать и днем и ночью».

Но даже и тогда война не казалась чем-то неизбежным. Теплилась надежда, что польско-британский договор удержит Гитлера от нападения. Посол Великобритании в Египте сэр Майлз Лэмпсон, вызванный в Букингемский дворец 26 августа, на следующий день после подписания договора, отметил, что король был в «превосходной форме» и огорчался лишь тем, что политический кризис помешал превосходной охоте на куропаток в Балморале – «за шесть дней настреляли 1600 штук». «Отвратительно, что эта сволочь Гитлер все испортил, – писал Лэмпсон. – Е. в. полагает, что мир теперь почти наверняка возможен и что в этот раз блеф Гитлера получит достойный отпор»[14].

Тем временем подготовка к войне набирала ход. 31 августа, в 11:07 утра, вышел срочный приказ о массовой эвакуации из Лондона, а также больших и маленьких городов. В первые четыре дня сентября почти три миллиона матерей с детьми, которые могли бы пострадать при бомбардировках, были отправлены в безопасную отдаленную местность. Школьникам привязывали к рукам бирки, как к чемоданам, и вывозили отдельно от родителей, под присмотром почти ста тысяч учителей. «Сохраняйте спокойствие, весело, по-британски улыбайтесь… Желаю хорошей дороги и благополучного возвращения в добрый старый Лондон» – так 1 сентября напутствовал первую группу отъезжавших Герберт Моррисон, в то время министр снабжения. Это была лишь половина тех, кому было предписано эвакуироваться; большинство родителей отказались расставаться со своими детьми. У государственных же служащих выбора не было. За следующие месяцы из столицы их было эвакуировано несколько тысяч, а кроме того, еще и множество работников частных компаний. Домашним животным повезло меньше: 26 августа правительство опубликовало обращение с призывом вывозить их из городов, а если это невозможно, «гуманнее всего, по-видимому, будет уничтожение», так как иначе «они могут пострадать от ран, отравиться газом или сильно испугаться». К концу первой недели войны не стало 750 000 домашних любимцев.

И вот 1 сентября Гитлер напал на Польшу, не смутившись оборонительным договором, который та подписала с Великобританией. Примерно в 4:45 утра люфтваффе начало бомбить аэродромы, корабли, расположения воинских частей, а «Шлезвиг-Гольштейн» зашел в свободный порт Данциг (Гданьск) и открыл огонь по польскому гарнизону. Через несколько часов король провел заседание Тайного совета и от своего имени подписал приказ о мобилизации Британских вооруженных сил. Во второй половине дня он отправился на Даунинг-стрит, к Чемберлену; на улице его горячо приветствовали подданные, и, как отметил сам король, эти спонтанные проявления преданности были «очень трогательны»[15]. В тот же вечер Хендерсон, посол Великобритании в Германии, направил в немецкое Министерство иностранных дел ультиматум о том, что его правительство «неукоснительно выполнит свои обязательства перед Польшей», если Германия не выведет свои войска и немедленно не прекратит агрессию. Официальное немецкое новостное агентство ответило тем, что назвало Британию «агрессором, жаждущим развязать войну в Европе».

На следующий день Лога вызвали во дворец. Было жарко и больше похоже на Цейлон или Сидней, чем на Англию. Он приехал почти в четыре часа дня, и сначала его провели к Хардингу. В 1920 году этот двадцатишестилетний сын бывшего вице-короля Индии был назначен помощником личного секретаря Георга V и проработал шестнадцать лет, до самой смерти монарха. Когда Эдуард VIII взошел на престол, Хардинг получил повышение до личного секретаря и в этом качестве обсуждал условия его отречения, причем, как многие при дворе, не испытывал большой симпатии ни к королю, ни к Уоллис Симпсон. Его преемник оказался для Хардинга гораздо приятнее; прежние разногласия относительно политики умиротворения не были забыты, но перед лицом войны уже не имели никакого значения.

Логу было непривычно видеть Хардинга без пиджака; обычно он был одет безупречно, как подобает человеку, давно служащему при дворе. Он держался, как всегда, спокойно, но с необычным для него напряжением: очень уж досаждала жара. «Помню, что он вышел из себя лишь единственный раз, когда заговорил о нацистском режиме и советско-германском пакте, – записал Лог в дневнике. – Он сказал мне, что в Германии происходит много любопытного, но не очень понятного. Как он выразился, ждать так тягостно, что просто нет слов».

При расставании Хардинг сказал Логу: «Нас устроит только одно – устранение Гитлера», и Лог «подумал, что это добрый знак». Король тоже был хмур. Не осталось и следа оптимизма, замеченного Лэмпсоном всего несколько дней назад. Монарх, как и вся Британия, казалось, очень досадовал, не понимая происходящего, и начал с прямого вопроса:

– Лог, как по-вашему – мы воюем?

– Не знаю, ваше величество, – отвечал Лог.

– Вы не знаете, премьер-министр не знает, я не знаю! – Голос короля зазвенел, предвещая очередной взрыв. – Точно во сне, черт побери. Если бы мы только знали, к чему это все приведет!

Но, уезжая из дворца, Лог не сомневался, что война не за горами. Через сутки, вечером, он уже помогал королю выступать по радио.

В первый день войны Лог свалился в постель, едва добравшись до дома. Повод для выступления был тяжелый, но его радовало, как прошла передача. Хорошо отдохнуть не получилось: в три часа ночи прозвучал сигнал воздушной тревоги, и они с Миртл поспешили в душный подвал Бичгроува. Она записала в дневнике: «Единственное чувство – досада. Даже странно: ни паники, ни страха, только сердимся на то, что нас разбудили». Как и накануне, тревога оказалась ложной.

А немцы уже успели ударить и на море. Несколькими часами ранее пассажирский трансатлантический лайнер «Атения», зафрахтованный компанией Cunard, с 1103 пассажирами и 315 членами экипажа на борту, в рейсе Глазго – Монреаль был подбит торпедой у берегов Северной Ирландии. Это произошло в 250 милях северо-западнее острова Иништраулл, как раз тогда, когда евреи-беженцы, американцы, канадцы и британцы собирались ужинать. Торпеду без предупреждения выпустила немецкая подводная лодка, командир которой принял «Атению» за вооруженный крейсер. Лайнер затонул, погубив вместе с собой девяносто восемь пассажиров и девятнадцать членов экипажа; среди них было двадцать восемь американцев. Пятьдесят человек погибло на спасательной лодке, когда она попала под гребной винт норвежского танкера, подошедшего на помощь.

Это наглое, вопреки всем положениям морского права, нападение на гражданское судно произошло через несколько часов после объявления войны и вызвало вспышку гнева на обеих берегах Атлантики, в том числе и потому, что немцы отказывались брать на себя ответственность. В Канаде гибель Маргарет Хейворт, десятилетней уроженки Гамильтона (Онтарио), оказавшейся на борту «Атении», заставила всю нацию потребовать у правительства объявления войны Германии, что и было сделано через неделю. Масштаб катастрофы и большое количество погибших американцев пробудили надежды, что США последуют примеру своей северной соседки: вспоминали 1915 год, когда затопление «Лузитании» подтолкнуло Америку выступить против кайзеровской Германии. «Не везет Гитлеру, – заметила Миртл. – Американский нейтралитет скоро закончится».

Увы, надежды оказались напрасными. Соединенные Штаты вступили в Первую мировую войну лишь через два года после нападения на «Лузитанию», хотя тогда погибло 1128 американцев; так и гибель «Атении» далеко не сразу изменила изоляционистский настрой страны, вовсе не желавшей втягиваться в очередной европейский конфликт. Но все же общественное мнение поменялось настолько, что Вашингтон отменил законы о нейтралитете и начал продавать вооружение и боеприпасы в Британию и Францию, то есть делал первый шаг к прямой схватке с нацистами.

Для народа Британии все это было еще далеко впереди. Сентябрь в Лондоне стоял хороший, с теплыми днями и спокойными ночами. В затемненном доме Логов временами бывало даже душно. Миртл после многих лет снова взялась за готовку и с удовольствием отметила в дневнике, что руки «все помнят». В огромном саду Бичгроува нашлось место и для грядок, но садовник, записавшийся в группу наблюдения, уходил от них на следующей неделе, а значит, ей в одиночку предстояло собрать весь урожай. Вместе с Лайонелом они порубили на дрова восемь упавших дубов и, сколько могли, перетаскали в сарай. Миртл наловчилась колоть небольшие поленья на совсем маленькие щепки. «Патрульные, охраняющие железную дорогу позади нашего участка, удивляются, как умело я орудую пилой», – писала она.

К воздушным тревогам в Лондоне мало-помалу привыкали; иногда прилетал один-единственный вражеский самолет, но случались и гораздо более страшные массированные бомбардировки. 6 сентября, в среду, без пятнадцати семь утра разбуженные сиренами Логи спустились в подвал. В ожидании отбоя они успели позавтракать, и, когда им надоело там сидеть, вернулись обратно. Миртл записала: «Такой чудесный день, а люди убивают друг друга». Отбой прозвучал в девять часов, и они отправились в город подстричься; за рулем был Лори. Миртл не была в центре уже полтора месяца и заметила изменения: светофоры на перекрестках были затемнены, вместо их сигналов мигали небольшие крестики, черно-белые полосы на бордюрах помогали пешеходам не сбиться с пути в темноте.

Воздушная тревога опять оказалась ложной – то были немецкие самолеты-разведчики, которые не подпустили к столице, – но на работу все опаздывали. Однако Миртл заметила, как веселы были спешившие по улицам люди с противогазными сумками через плечо. Впечатлил ее и вид аэростатов. «Сотни серебристых штуковин висят в небе, и, если бы не то зло, от которого они нас охраняют, смотреть на них было бы радостно», – писала она.

На следующий день стало известно, что французы попробовали было помочь своим польским союзникам, начав военные действия на немецкой территории; получилось лишь короткое, злосчастное вторжение в землю Саар. Миртл тем временем не покладая рук трудилась на домашнем фронте: колола дрова, заготавливала на зиму фрукты и овощи. Первый раз за пятнадцать лет она сварила джем из черной смородины и обрадовалась, как хорошо он вышел. Картошку она копала так рьяно, что худела на полкило в день. «Надеюсь к концу войны превратиться в сильфиду», – писала она. Валентин оказался отменным охотником и каждый день носил зайцев из леса Эппинг.

В воскресенье Миртл отметила свое сорокапятилетие, приготовив для семьи и нескольких друзей отличный обед и торт на десерт. Но было заметно, что привыкать к реалиям войны трудно. «Жизнь как будто зависла – никто ничего не хочет, никто ни к чему не стремится, каждый занят повседневными, рутинными делами», – записала она в дневнике.

«Тянется наше похожее на сон существование, и такое ощущение, кажется, у всех. Все в корне изменилось. В общественной жизни затишье, да и из-за затемнения ходить в темноте охотников мало. Аварии на улицах просто жуткие. Валентин оперирует каждую ночь чуть ли не до рассвета».

В день объявления войны правительство, опасаясь больших жертв в случае возможного воздушного налета, закрыло кинозалы, стадионы и театры; это делалось еще и для того, чтобы показать, что отношение к конфликту вполне серьезное. В открытом письме в газету Times драматург Джордж Бернард Шоу назвал эту меру «шедевром невообразимой глупости», не чем иным, как тяжелейшим ударом по общественным настроениям. «Какой агент канцлера Гитлера додумался до того, что мы должны сидеть в темноте и трястись от страха “до особого распоряжения?”» – задавался он вопросом[16]. Конечно, люди повалили в пабы, драки на улицах стали обычным явлением. Правительство быстро сообразило, что эффект действительно оказался негативным, отменило свой приказ и разрешило открыть кинотеатры. В тот же вечер, в пятницу, Миртл и Энтони отправились в ближайший из них. Вскоре заработали некоторые театры в Вест-Энде и других районах города. Возобновились и концерты, хотя Альберт-холл снова открылся только в марте 1940 года. Танцзалы, как никогда, ломились от публики. Спорту повезло меньше: футбольные состязания возобновились не в полном объеме, поле стадиона «Арсенал» приспособили под нужды гражданской обороны, площадку в Твикенхеме перекопали и засадили овощами, а на овальном поле для крикета разбили лагерь для военнопленных, правда, так никогда и не использованный.

Британия все быстрее перестраивалась на военный лад. 16 сентября ввели карточки на бензин. Неделей ранее талонные книжки появились в отделениях почты и местных налоговых служб; водители предъявляли регистрационные документы на машины и получали талоны в количестве, зависящем от мощности двигателя. Сотни автобусов остались в гаражах. Такси получали по три галлона в день и уже не сновали по улицам в поисках пассажиров. Лондон все больше напоминал большую деревню: люди ходили прямо по проезжей части, а не по тротуарам. В Гринвич-парке, Примроуз-хилл, других зеленых районах города людям выделялись участки под огороды, а агитационные плакаты призывали их «копать для победы». Витрины портных запестрели самой разнообразной формой, а полицейские надели каски вместо традиционных шлемов. Бюджет, принятый 27 сентября лордом-канцлером, сэром Джоном Саймоном, предполагал повышение подоходного налога с пяти шиллингов до семи шиллингов и шести пенсов на фунт и резко повышал акцизы на пиво, вино, крепкий алкоголь и табак.

А жизнь шла своим чередом: вечером того же дня Лайонел и Миртл отправились поиграть в бридж к своим друзьям, доктору Джеральду Таттерсоллу Муди, ученому и адвокату высшей категории, и его жене Эстер, которые жили в импозантном особняке «Седарз», в нескольких минутах ходьбы от Бичгроува, на другой стороне Сиденхем-роуд. Вечер был приятный, лунный, какой-то особенно красивый из-за затемнения – хотя, как заметила Миртл, небо в Лондоне всегда чуть-чуть светилось, тогда как небо ее родной Австралии «было непроглядно черным».

В два часа ночи их разбудил звонок от Лори. У Джо начались роды, и Лори сообщил родителям, что везет ее в роддом имени королевы Шарлотты. И тут же все мысли о войне сменились волнениями за Джо. Через четыре часа она родила дочь Александру, которую потом называли не иначе, как Сандра. «Огромная радость, – записала Миртл. – До меня у нас в семье не было девочек. Непривычно ощущать себя бабушкой – все дружно стали называть меня “бабулей”». Лори пока здесь. Тепло оттого, что он с нами, пусть даже ненадолго».

Сам Лори работал в продовольственной компании Lyons. Поднявшись до должности заместителя начальника цеха производства мороженого, он отвечал за снабжение кинотеатров, всех собачьих бегов и Уимблдона в дни теннисного турнира. Поэтому он не попал в первую «волну» призыва, объявленного для всех мужчин в возрасте от восемнадцати до сорока одного года[17]. Энтони, как и Валентин, решил пойти по медицинской линии. За несколько недель до начала занятий в лондонском Королевском колледже он узнал, что на время войны его факультет переводят в Лидс. С весельчаком Энтони, как и отец, большим любителем поэзии, в Бичгроуве жилось веселее, и родители грустили, провожая его 5 октября с вокзала Кингс-Кросс. «Он уехал, и смеха в моей жизни сильно поубавилось», – писала Миртл в дневнике. Все три сына жили теперь отдельно, Лайонел часто пропадал на работе, и компанию ей составляли два молодых пса: фокстерьер Диггер и кернтерьер Тяв[18], но и с ними становилось все труднее: надо было еще побегать, чтобы найти в магазинах мясо.

Через несколько недель больничное начальство дало Валентину отпуск, и он с матерью поехал на машине в Лидс посмотреть, как там устроился Энтони. Дождь лил стеной, и дорога на север в спортивной машине Валентина оказалась настоящим испытанием, особенно когда на полпути из строя вышли дворники. Впрочем, квартирная хозяйка Энтони оказалась вполне добродушной и накормила приехавших «превосходным обедом». Миртл успокоилась, увидев, как живет ее младший сын. «Он так хорошо выглядит, вытянулся, возмужал; холодный север явно идет ему на пользу», – писала она в дневнике. На следующий день они отправились в курортный городок Харрогейт, и тот просто разочаровал ее. «Когда-то оживленный Харрогейт заняли правительственные учреждения и всем постояльцам симпатичных отелей дали несколько часов на выселение, хотя многие останавливались в них лет по двадцать-тридцать подряд, – писала миссис Лог. – Огромные лечебные курорты уничтожены бездушной бюрократией. Отели пустуют, не используются по назначению. Много вопросов можно задать о том, почему в правительстве такие панические настроения».

К тому времени Британия с Германией уже почти два месяца находились в состоянии войны, но еще не было налетов, которых все очень опасались, да и вообще на Западном фронте стояло затишье. Многие дети, отправленные вглубь страны, начали возвращаться домой. К середине октября вернулись почти пятьдесят тысяч матерей и детей; через месяц, когда их число увеличилось более чем в два раза, школам в Лондоне и других крупных городах стало очень нелегко. Школьные здания нередко переоборудовали для нужд гражданской обороны, но далеко не во всех были надежные убежища. Правительство, как могло, поддерживало моральный дух населения. Вошло в моду выражение «странная война», или Sitzkrieg по-немецки.

«Сад и кухня… Даже странно, что одно и то же день за днем может не надоедать», – записывала Миртл в ноябре, скрупулезно отмечая, сколько и каких она сорвала цветов и собрала овощей. А еще она начала работать в Комитете австралийских женщин-волонтеров, который оказывал разнообразную помощь австралийским военным – их прибывало в Британию все больше и больше.

Они с Лайонелом все так же часто ходили в театры и кино, с друзьями играли в бридж или обедали, нередко позволяли себе бутылку шампанского. Связи и репутация Лайонела давали возможность знакомиться с новыми людьми; среди них был и американский корреспондент Уильям Хиллман, некоторое время проработавший в Берлине, а теперь завсегдатай их обедов. «С ним было очень интересно, – писала Миртл. – С 1929 года он знал Гитлера и всю его шайку и много рассказывал о них. Вэл тоже присутствовал и внимательно слушал». К обеду тогда подавали грудку фазана, подаренную Лайонелу признательным пациентом.

Пока на суше стояло обманчивое спокойствие, на море начала разворачиваться серьезная война с первыми жертвами: рано утром 14 октября немецкая подводная лодка U-47 прорвала оборону Скапа-Флоу, гавани на Оркнейских островах, крайней северной оконечности Шотландии, которая, по причине удаленности от немецкого воздушного пространства, должна была стать главной военно-морской базой Великобритании на время войны. Командир подводной лодки, Гюнтер Прин, первой же торпедой поразил «Ройял Оук», старый линейный корабль с 1234 людьми на борту. После этого Прин развернулся было на обратный курс, но, поняв, что надводные корабли британцев почему-то не отвечают, вернулся обратно и повторил атаку. Вторая торпеда пробила 30-футовую (9-метровую) дыру в британском корабле, и он затонул всего за 13 минут. Погибло около 833 человек, многие даже не успели проснуться и встать со своих коек. Горстка выживших оказалась в ледяной воде. Те, кого удалось спасти, мучились от ран. Почти сто членов экипажа были «салагами», мальчишками моложе восемнадцати лет, только что призванными во флот и даже не успевшими стать рядовыми матросами.

«Ройял Оук», один из пяти линкоров класса «Ривендж», в годы Первой мировой войны построенных для Королевского военно-морского флота, был медленным, устарел и не годился для военного применения. Однако его затопление стало тяжелым моральным ударом и показало, что Германия способна вести войну в британских водах, на базе, считавшейся неуязвимой для подводной атаки. Прин прославился в Германии и первым из кригсмарине получил Рыцарский крест Железного креста с дубовыми листьями. «Ужасная новость из Скапа-Флоу, 810 погибших, – писала Миртл. – Так страшно, что кажется, будто это неправда».

За несколько дней до этого король посетил Скапа-Флоу, откуда уехал в Инвергордон. Скорее всего, он вспоминал, как больше четверти века назад сам служил во флоте: незадолго до 3 августа 1914 года, когда Британия объявила войну Германии, линкор «Коллингвуд», на который поступил молодой герцог, был отправлен в Оркни. Впрочем, особенной славы он не стяжал: через три недели у герцога начались страшные боли в животе, он буквально задыхался; это оказался аппендицит, и герцога спешно отправили в Абердин на операцию. Потом он вернулся на корабль и в мае 1916 года участвовал в Ютландском сражении. Но боли в животе не отступали, в конце концов у него диагностировали язву, и к июлю следующего года, снова с острыми болями, доставили в военный госпиталь близ Эдинбурга. Будущий король с трудом смирился с тем, что морскую карьеру надо заканчивать: целых восемь лет ушло на учебу и службу. «Похоже, я не годен к морской службе, даже если и поправлюсь после этого легкого приступа», – писал он отцу[19].

Теперь король ехал в Шотландию на специальном бронированном поезде, который отправлялся с вокзала Юстон в условиях строжайшей секретности. Полиция оцепила все подходы к шестой платформе, где король должен был сесть в вагон; чтобы его никто не увидел, на соседний путь подогнали состав из пустых вагонов. Ни машинист, ни его помощник при отправлении еще не знали, куда поедут. В поезде король с королевой сумели наконец спокойно побыть в некотором комфорте. К их услугам было все: система кондиционирования, межвагонная телефонная связь, электрокамины и механическая система уменьшения тряски. У каждого из супругов был отдельный вагон, с помещением для отдыха, столовой, спальней и ванной комнатой, а также купе для дворецкого и горничной соответственно[20]. В своем поезде король проехал за войну примерно пятьдесят две тысячи миль, нередко его сопровождала королева; они встречались со своими подданными и ободряли их.

С началом конфликта дворец быстро перешел на военное положение: многие из обслуживающего персонала были призваны в армию, а почти всех, кто остался, перевели в Виндзорский замок. Охрана и караул облачились в форму цвета хаки и стальные каски, обслуживающий персонал – в защитный и синий цвета. Самые ценные картины и произведения искусства, в том числе и драгоценности короны, спустили в подвалы замка, из выставочных витрин убрали миниатюры, резные камни и фарфор. Стеклянные крыши закрасили черной краской, окна закрыли шторами, а огромные хрустальные люстры в парадных залах Виндзора подвесили всего в трех футах над полом, чтобы ослабить удар, если они вдруг упадут. Лошадей из конюшен Букингемского дворца отправили на сельскохозяйственные работы.

Два младших брата короля ушли в действующую армию: принц Генри, герцог Глостерский, которому в начале войны исполнился тридцать один год, был назначен старшим офицером связи в Британский экспедиционный корпус. Принц Джордж, герцог Кентский, тридцатишестилетний модник, который в ноябре должен был стать генерал-губернатором Австралии, вместо этого отправился в Адмиралтейство. Несли военную службу и некоторые другие члены королевской семьи.

У самого короля с началом войны появились новые обязанности. Он был не только главой государства, но и главнокомандующим вооруженными силами Великобритании и всей империи. Не обладая формальными полномочиями, он имел монаршее право получать консультации, поощрять и предупреждать свое правительство. Для помощи в этом королю организовывали частые встречи с премьер-министром и членами кабинета, на которых он получал множество стратегической военной информации. Один из немногих, он имел доступ к системе «Ультра», при помощи которой разведка дешифровывала коды немецкой «Энигмы». В Букингемском дворце у него была таблица с данными о производстве и потерях воздушных судов. «Король очень глубоко интересовался всем – он слушал своих собеседников и делал выводы», – вспоминал подполковник сэр Иэн Джейкоб, адъютант военного кабинета[21]. Король тем не менее досадовал на то, чем ему приходилось заниматься. «Я хотел бы делать что-то определенное, как Вы, – писал он своему дальнему родственнику, Луису Маунтбеттену, капитану корабля флота его величества “Келли”, в октябре 1939 года принявшему командование 5-й флотилией эскадренных миноносцев. – Я же сейчас, увы, мастер на все руки: то ободряю людей всеми возможными способами, то ищу виновных, то раздаю награды»[22].

Но, невзирая на войну, 28 ноября должна была состояться церемония открытия парламента. Появились слухи о том, что по соображениям безопасности король, может, и не будет присутствовать, что вместо него тронную речь с программой правительства зачитает лорд-канцлер виконт Колдекотт. В конце концов решили, что все же монарх сделает это сам. Утром в день открытия Лога вызвали во дворец, чтобы помочь подготовиться. В половине одиннадцатого его провели наверх, в большую комнату. Там никого не было, но через приоткрытую дверь королевского кабинета он слышал, как монарх вслух читает свою речь.

В этот момент королева, которая внимательно слушала мужа, подняла глаза и заметила Лога.

– А вот и мистер Лог! – произнесла она.

Лог почтительно склонился к руке королевы и поздравил ее с первой военной речью, которую она произнесла 11 ноября, в День перемирия, обратившись к женщинам империи. Сначала королева вовсе не собиралась этого делать, но ее очень уговаривали, она наконец согласилась и оказалась превосходным оратором. Слушатели завалили Би-би-си восторженными откликами. Рейт, бывший генеральный директор вещательной компании, якобы сказал, что эта передача «получилась одной из лучших в мире»[23]. А теперь ко всеобщим похвалам присоединился и Лог.

«Она вспыхнула, как школьница, и призналась мне, что очень нервничала в начале речи и толком не помнила, что говорила, – вспоминал он. – Я ответил, что собирался написать ей письмо с поздравлениями, но постеснялся».

– Жаль, что не написали, – ответила она.

– В следующий раз обязательно, – пообещал Лог.

Королева поднесла руку к сердцу и горячо произнесла:

– Очень надеюсь, что следующего раза не будет!

– Кто знает, – вставил король.

– Ну тогда вы станете первым слушателем, – со смехом обратилась к Логу королева и добавила: – Все, я вас оставляю, пойду переодеваться.

Король и Лог прошлись по тексту речи. «Совсем неплохо, вот только слов ужасно много», – вынес свой вердикт Лог. Он засек, что король читал свою речь ровно одиннадцать минут, и прикинул, сколько времени монарх будет ее произносить перед парламентом. Лог не собирался оставаться в парламенте и слушать результаты своей работы, но один из конюших пообещал позвонить в четверть третьего и рассказать, как все прошло.

Церемония открытия парламента – это, пожалуй, самое пышное зрелище в Британии. Год тому назад, согласно традиции, король с королевой ехали из Букингемского дворца в золотой карете, а по дороге их приветствовали люди, радостно махая флажками. Сейчас все было иначе: королевская чета приехала в Вестминстерский дворец на машине, с минимумом свиты; король был в форме адмирала флота, а его корону нес старший морской офицер; королева прибыла в бархате, жемчуге и мехах, потому что было холодно. Собравшиеся пэры были в визитках или в военной форме, а не в мантиях. Сама речь, которая в мирное время представляла собой более или менее развернутое изложение правительственной программы, теперь была коротка и конкретна: «Ведение войны требует энергии всех моих подданных», – начал король. Суть выступления сводилась к просьбе к членам парламента «и впредь финансово поддерживать продолжение войны». Король говорил тринадцать минут, на две минуты дольше, чем при подготовке, и запнулся четыре раза.

Через несколько дней, 4 декабря, король отбыл во Францию для инспектирования Британского экспедиционного корпуса. В Ла-Манше дул порывистый ветер, но, как только военный корабль вышел из гавани, король встал на капитанский мостик и простоял на нем все полтора часа плавания. «Он заслужил восхищение Королевского флота своим безупречным поведением в одном из самых тяжелых рейсов через Ла-Манш, – с энтузиазмом писал Бернард Грей, репортер Daily Mirror[24]. – Нижнюю палубу захлестывала ледяная вода, когда военный корабль зарывался носом в бушующие волны. Король… стоял мужественно, спокойно, наперекор всем стихиям».

Поездка продолжалась чуть меньше недели; король успел встретиться с лордом Гортом, главнокомандующим Британским экспедиционным корпусом, с президентом Франции Альбером Лебреном, премьер-министром страны Эдуардом Даладье и генералом Морисом Гамеленом, французским коллегой Горта. Британская пресса отмечала, что король высадился на берег ровно через двадцать пять лет после того, как в Первую мировую войну его отец впервые отправился на фронт. Грей назвал эту поездку «наиболее демократичной из всех королевских». «Он пройдет по грязи так же, как и его рядовые. Он увидит их окопы, их укрепления, их оружие. И, что не менее важно, он увидит их жизнь»[25]. Приезд короля вызвал подъем духа и у британцев, и у французов, очень нужный и тем и другим. Похолодало уже очень сильно. Война началась чуть ли не три месяца назад, но на Западном фронте почти ничего не происходило. Отношения между британским верховным командованием во Франции и правительством в Лондоне сложились весьма напряженные, и англо-французское сотрудничество оказалось под угрозой.

Вернувшись в Лондон, король с радостью узнал о потоплении «Адмирала графа Шпее», немецкого «карманного военного корабля» в сражении на аргентинской реке Ла-Плата. Судно, принимавшее участие в его коронационных торжествах 1937 года, за несколько недель до начала войны отправили в Южную Атлантику для эксплуатации на коммерческих рейсах. К декабрю оно успело потопить девять судов, но 13 декабря с ним в бой вступили три британских крейсера: «Аякс», «Ахилл» и «Эксетер». Немецкий корабль нанес им серьезные повреждения, но сам тоже сильно пострадал и был доставлен в порт Монтевидео. Его капитан Ганс Лангсдорф поверил ложным слухам о приближении превосходящих сил британцев и приказал открыть кингстоны. Новость о гибели корабля сильно подняла моральный дух британцев. «У нас только и разговоров, что о «Графе Шпее», – записала Миртл.

Следующий день, 14 декабря, был днем рождения короля. Лог поздравил его и послал в подарок пару книг, которые, как он полагал, должны были понравиться Георгу; так он делал уже больше десяти лет (и продолжал делать до самой смерти короля). Лог не записал в дневнике, что именно он выбрал, но отметил, что, как ему кажется, король найдет их «очень легкими и очень веселыми». Вечером его пригласили во дворец, чтобы обсудить предстоящее рождественское радиообращение. Пока он ждал, когда его позовут, вошел лорд Стэнли Болдуин, опираясь на палку. Они заговорили о потопленном «Графе Шпее», и Лог отметил, как туг на ухо стал бывший премьер-министр. Когда за Болдуином прислали и он заковылял из комнаты, Лога как молнией поразила мысль, что вот этот человек да еще Рамсей Макдональд, до 1935 года его предшественник на Даунинг-стрит, 10, в огромной степени ответственны «за все те беды, которые мы сейчас переживаем».

Лога принял Алан Ласеллз, помощник личного секретаря короля. Внук четвертого графа Хэрвуда, питомец колледжей Мальборо и Тринити, а затем Оксфорда, Ласеллз находился на королевской службе с 1920 года, когда был назначен помощником личного секретаря Эдуарда, принца Уэльского, – в то же время и Хардинг начал работать у Георга V. Первое время Ласеллз, которого близкие звали Томми, был пламенным поклонником Эдуарда VIII, но вскоре его разочаровало и наплевательское отношение короля к своим обязанностям, и далеко не образцовый моральный облик. Он вышел в отставку в 1929 году, заявив, что «впустую потратил лучшие годы жизни», и отправился в Канаду личным секретарем генерал-губернатора; в 1935 году, незадолго до своей смерти, Георг V еле уговорил его вернуться. Благодаря своему отношению к обязанностям Ласеллз остался на своем посту во время краткого правления Эдуарда VIII, но гораздо лучше чувствовал себя при его преемнике, чувство долга которого было столь же сильным.

Ласеллз сказал Логу, что король будет говорить из Сандрингема, где они с королевой решили провести рождественские праздники. Дочерей к ним должны были привезти из Шотландии. Король и королева вот уже три месяца не видели принцесс, и встреча обещала быть радостной. Семья – или «наш квартет», как называл ее король, – всегда была очень дружной, и теплота этих отношений совершенно не походила на чопорность, отравившую его детство. «В частной жизни короля была некая особенность, – говорила принцесса Алиса, жена герцога Глостерского, близко видевшая жизнь нескольких поколений королевского семейства. – Эти четыре человека представляли собой маленький и очень сплоченный кружок. Шутка одного смешила всех, из-за беды одного горевали все»[26].

Предстоявшее рождественское радиообращение к нации все же несколько омрачало предпраздничные приготовления. «Наступает обычное мучение, и, пока оно не закончится, Рождество мне будет не в радость», – писал король в дневнике[27]. Вуд, звукоинженер Би-би-си, однажды убедился в этом лично: кто-то из младшего поколения королевской семьи безуспешно пытался рассказать королю о чем-то интересном, но тот неожиданно взорвался: «Да не до этого мне! Днем выступать по радио, черт бы его побрал!»[28]

Основателем одной из любимейших национальных традиций, доживших до наших дней, в 1932 году стал его отец, Георг V. Сидя за своим столом под лестницей в Сандрингеме, монарх прочел вслух то, что для него написал Редьярд Киплинг, певец империи, автор «Книги джунглей». Еще раз он выступил в 1935 году, менее чем за месяц до смерти, и говорил уже не только о своем «серебряном юбилее», но и о двух важных событиях в жизни семьи, одном радостном, а другом печальном: женитьбе герцога Глостерского на Алисе и смерти своей сестры, принцессы Виктории. Эти передачи, слегка, но не излишне религиозные по тону, должны были представить монарха как главу огромной семьи, в которую входило не одно только Соединенное Королевство, но и другие страны империи.

Георг VI отказывался следовать этому примеру не в последнюю очередь из-за заикания, которое отравляло ему любое публичное выступление. К Рождеству 1936 года не прошло и двух недель после отречения старшего брата, и было вообще не до речей. Через год, когда страсти улеглись, империя уже настоятельно потребовала, чтобы он выступил. В Букингемский дворец пришли тысячи писем с этой просьбой. Король долго колебался, но все же уступил. Передача прошла удачно, но, по сообщениям газет, король ясно дал понять, что это был исключительный случай, а отнюдь не продолжение традиции, заведенной отцом. «У меня нет притязаний на его место, и, думаю, вы и сами не хотите, чтобы я без всяких изменений продолжал заведенную им традицию», – сказал он и сдержал слово, отказавшись произносить речь в 1938 году.

На следующий год, когда Британия, а вместе с ней и вся империя, вступила в войну, никто уже и не задавался вопросом, обращаться ли королю к своим подданным. Было решено, что он выступит в конце передачи Би-би-си «Вокруг империи» (Round the Empire) в день Рождества. Его слова должны были развеять уныние, апатию и равнодушие, охватившие общество из-за тягучей «странной войны». Кроме того, король хотел подчеркнуть, что речь идет о защите христианской цивилизации; он говорил о том, что, начиная с сентября, видел своими глазами: о Королевском военно-морском флоте, «за последние четыре месяца испытавшем на себе все штормы беспощадной, бесконечной войны»; о Королевских военно-воздушных силах, «которые каждый день добавляют лавры в венок славы своих отцов»; о Британском экспедиционном корпусе, «задача которого очень трудна. Он ждет, а ведь это огромное испытание для нервов и дисциплины».

«Новый год совсем близко, – закончил свою речь король. – Мы пока не знаем, что́ он принесет нам. Если мир, мы будем безмерно благодарны. Если же суждено продолжать борьбу, мы не испугаемся. Пока же пусть поддержат нас всех строки, которые мне хотелось бы сейчас вам прочесть».

И он процитировал пока еще никому не известное стихотворение, на которое обратила его внимание королева. В 1908 году его написала Минни Луиза Хаскинз, преподаватель Лондонской школы экономики, а через четыре года опубликовала частным порядком в своем сборнике.

Стихотворение начиналось так:

And I said to the man who stood at the gate of the year: ‘Give me a light that I may tread safely into the unknown.’

And he replied:

‘Go out into the darkness and put your hand into the Hand of God. That shall be to you better than light and safer than a known way.’

И я сказал тому, кто стоял при дверях года: «Дай же мне света, чтобы спокойно пройти в неизвестное».

И тот ответил:

«Ступай во тьму, только положи свою руку в Руку Господа. Это для тебя будет лучше, чем свет, и спокойнее, чем проторенная дорога».

Когда передача закончилась, Вуд пошутил, что пройдет несколько лет и король будет читать свое рождественское обращение перед телевизионной камерой. Король усмехнулся и ответил: «Я надеюсь, Вуд, что вы тогда будете сидеть под столом».

Благодаря передаче стихотворение Хаскинз стало широко известно под названием «При дверях года». Его печатали на открытках, цитировали везде и всюду. Королеву это очень тронуло, и уже в конце 1960-х годов, когда к часовне Святого Георгия в Виндзорском замке сделали пристройку, куда поместили останки ее покойного мужа, она распорядилась, чтобы эти слова выгравировали на панели справа от железных ворот. Когда она сама скончалась в 2002 году, это стихотворение читали на ее гражданской похоронной церемонии.

Никто не предупредил Хаскинз, что король будет ее цитировать, и она не слушала передачу. На следующий день она рассказывала Daily Telegraph: «Я услышала что-то смутно знакомое в кратком содержании речи. А потом до меня дошло, что ведь это стихотворение из моей маленькой книжки!»

Хаскинз нужно было благодарить Лога за то, что ее произведение обрело такую большую аудиторию. Когда за пять дней до передачи он отрабатывал текст с королем, ему сообщили, что архиепископ Кентерберийский посоветовал переделать стихотворные строки в прозу. Лог не согласился и уговорил советников короля не давать этому предложению хода. Правда, ему не понравилось, как король прочел стихотворение. «Он начал плохо, с какой-то чуть ли не писклявой ноты, так что сразу стало понятно, какие эмоции его обуревают, – заметил он потом. – Скоро он, правда, вполне овладел собой, и дальше все пошло хорошо, вот только говорил девять с половиной минут, а не десять-одиннадцать. Слишком быстро…»

3

Холода

Первый полный год войны начался с сильных холодов: газеты писали, что так низко температура не падала со времен сражения при Ватерлоо. Заледенели восемь миль Темзы между Теддингтоном и Санбери, лед сковал реки Мерси, Хамбер, Северн, Озерный край в центре страны и все озера Шотландии. Сотни барж не могли двигаться по каналу Гранд-Юнион. Целую неделю в центре Лондона температура держалась ниже нуля, серпантин, покрытый шестью дюймами[29] льда, превратился в настоящий каток. Поезда стояли в снежных заносах, водяные трубы перемерзали, газовые колонки взрывались, а птицы, по рассказам, замерзали на лету и падали прямо в Ла-Манш[30].

Невзирая на войну и превратности погоды, Логи встретили Рождество в относительно нормальной обстановке – хотя, что уже стало традицией, Лайонел провел весь день с королем. Гости начали съезжаться в Бичгроув еще в субботу, 23 декабря. Всего вместе с хозяевами праздновать собрались десять человек. Все разместились в доме, потому что из-за тумана ездить было почти невозможно даже в границах Лондона. Миртл трепетала уже заранее: впервые после отъезда из Австралии ей предстояло без посторонней помощи принять такое количество людей. Мало того, в предрождественской суматохе ее свалил бронхит; правда, как говорится, нет худа без добра: за время болезни она успела довязать пуловер для Валентина.

Само Рождество отметили «веселым холодным ужином». «В половине седьмого вечера коктейли с шампанским; раздали и получили подарки; бог знает когда мы в следующий раз позволим себе шампанское», – заметила Миртл. Потом хозяева и гости мыли посуду под песни Грэйси Филдс, которые передавали по радио для солдат. «Не танцевали, что необычно, но нужного настроя не было ни у кого».

К 27 декабря гости разъехались, и жизнь спокойно потекла к новому году; ее оживил только приезд Валентина, который получил в госпитале десятидневный отпуск, потому что проработал все Рождество. Потихоньку начал падать снег; на взгляд Миртл, Бичгроув выглядел «божественно», хотя Валентин и Энтони, приехавший из Лидса на каникулы, ворчали, что его все-таки мало и нельзя кататься на санках. Встречать новый год вся семья отправилась в Уимблдон, к своим австралийским друзьям Гилберту и Мейбл Гудман, для чего пришлось проехать десять миль по затемненному Лондону. «Висел туман, и в маленькой открытой спортивной машине Валентина было очень страшно, – записала Миртл в дневнике. – Многие звонили, отказываясь приехать, мы отправились еще в одно место, уехали оттуда пораньше в клуб “Лицеум”, встретили там новый год и двинулись домой, причем ехали полтора часа вместе обычных тридцати минут. Пешеходы подсвечивали нам фонариками, придерживая машину за борт. Ни за что и никогда больше такого делать не будем».

На этом все закончилось. Уже рано утром в воскресенье Энтони отправился обратно в Лидс искать новое жилье; Валентин уехал вечером. «Стало одиноко, – записала Миртл после их отъезда. – Жизнь пошла по-старому. Снова мороз, снова снег, и так же страдает вся Европа».

И Миртл начала свою хронику арктического похолодания, опускавшегося на Лондон.

Вторник 9 января. «Морозно; выходить мне не разрешили, поэтому решила взяться за починку постельного белья, чем не занималась уже очень много лет».

Среда 10 января. «Снег падает, на морозе замерзает коркой, и от этого на дорогах очень опасно, поэтому разбираю шкафы и ящики, избавляясь от старых детских игрушек… Определенно, этот холод заставляет гуннов сидеть и не высовываться».

Четверг 18 января. «Скучаю в своем ледяном королевстве, наша улица как будто под снежным одеялом, только там, где мягко, виднеются птичьи следы».

При таких температурах поддерживать жизнь в громадном Бичгроуве было почти невозможно. Как только началась зима, Лайонел и Миртл решили экономить: обогревать только те комнаты, которыми пользовались, и отключить все батареи наверху. 19 января резко понизилась температура, и три батареи лопнули. Почти два часа Миртл усмиряла поток воды, и при помощи гаечного ключа с трудом перекрыла кран. «Веселенький денек», – записала она. На следующий день, судя по архивам метеорологической службы, температура утром упала почти до -9 °C, а потом чуть поднялась, до -2…4 °C.

Энтони в Лидсе приходилось еще хуже, и Миртл записывала: «В квартире перемерзли все трубы, уже девять дней он не мылся в ванной. Потом из каминной трубы повалила сажа и перепачкала все вещи. Сегодня он переезжает на новую квартиру, надеюсь, ему там будет хоть немного лучше».

Холод стоял лютый, но дороги оставались проезжими. На следующий день, в воскресенье, Валентин приехал в Бичгроув в новой закрытой машине. Миртл она понравилась гораздо больше, чем прежняя, без верха. Она тут же сообщила об этом Гилберту Гудману, который, зная, до чего ей не нравилась спортивная машина, давно уже говорил Валентину: «Лучше сразу перерезать матери глотку, чем морозить ее в твоей открытой машине». Позвали Лори, чтобы настроить в машине радио, и Миртл смогла понянчиться с внучкой, Сандрой, «крошкой-толстушкой» почти четырех месяцев от роду.

Тем временем становилось все холоднее: в следующий четверг Лайонел и Миртл отправились в кино, а потом в ресторан и, возвращаясь, еще издалека услышали плеск. «Лайонел рванул вперед с криком “лопнули!”, и точно – в трех местах… Вода затопила гараж и хлестала по дорожке, – записала Миртл. – Позвонили водопроводчику, подняли его с постели, в это время можно было только перекрыть всю воду и погасить котлы. Не соскучишься!»

На следующий день «водопроводчики работали по всему дому, конечно, никаких вам горячих ванн и центрального отопления, холод просто собачий, хотя тает. Правда, получилось залатать все дыры и заменить трубы».

Но самое страшное было впереди: на двое суток, начиная с 26 января, Британия оказалась во власти снежной бури, так что на севере намело сугробы высотой почти два фута (более полуметра). На юге с неба лил переохлажденный дождь и смерзался в ледяную корку, едва коснувшись земли. Дороги и мостовые превратились в катки, на уклоны невозможно было подниматься. Телеграфные столбы и провода не выдерживали веса льда.

К утру воскресенья снега в Лондоне было уже почти шесть дюймов (15 см). «Транспорт везде встал, угля не подвозят, нам хватит продержаться только до понедельника», – писала Миртл.

Но хождения по мукам на этом не закончились.

Вторник 30 января. «Небольшая оттепель, потом резкое понижение температуры. В гору ни одна машина не едет. Вокруг красота, но нас от такой жизни уже тошнит».

Среда 31 января. «Туман, поэтому отменили обед с Джеймсом. Мы разрываем договоры почти так же вероломно, как Гитлер. Снежные заносы по колено».

Четверг 1 февраля. «Вышла в сад с риском для жизни и лодыжек. Диггер догнал крысу и в первый раз задушил. Лайонел сказал, что бой был героический, вернулся домой в очень приподнятом настроении».

Пятница 2 февраля. «Из-за снежного плена отменила ланч с миссис Пламмер. Люди еле ползут по тротуарам, держатся за поручни. Попробовала было и я, но тут же шлепнулась на руки и колени».

Суббота 3 февраля. «Снег тает и сразу замерзает, так что ходить совершенно невозможно. Снова лопнула батарея и фановая труба, в туалет все ходят с открытым зонтом – так льет с потолка. Итог на сегодня: три батареи лопнули, магистральная труба лопнула дважды в трех местах, лопнула фановая труба. Лайонел выковырял снег из замерзшего водостока, много снега намело в большое окно, так что до починки мы заклеили его коричневой бумагой».

Воскресенье 4 февраля. «Мы решили сегодня выбраться [хоть] ползком, и у нас почти получилось. Была оттепель, потом подморозило, и мы, держась за поручни, буквально прокатились 400 футов (120 м) до железнодорожной станции, причем под конец Лайонел несся так, что спринтер бы позавидовал, кричал носильщикам, чтобы те задержали поезд, – и они беспрекословно послушались, – потому что сзади еще кое-кто плелся… Больше никогда не хочу даже видеть снега».

Назавтра потеплело, начало таять, и все дороги скрылись под водой. Миртл выбралась из дома, чтобы упаковать газеты и книги для австралийских войск. Оттепель позволила поработать и в саду. Она, не теряя времени, привела его в порядок и даже разожгла костер, правда, из-за затемнения потушила его, когда наступили сумерки.

И все-таки холода не отступали; к субботе земля промерзла на три дюйма (7,5 см), и Миртл, работая в саду, еле втыкала в нее вилы. «Такой тяжелой зимы я не припомню, – писала она на следующий день. – Странно идет жизнь. Проблемы, проблемы без конца, да еще и в условиях военного времени».

В понедельник снег снова повалил сильнее, ездить стало совершенно невозможно. «Теперь мне никогда больше не понравится снежный пейзаж; поезда стоят, машины стоят, угля нет, кокса нет», – писала Миртл.

В эти же морозные дни издалека пришло известие о драматическом послесловии к декабрьскому затоплению «Адмирала графа Шпее» в Южной Атлантике. «Альтмарк», новый немецкий танкер, использовавшийся как судно снабжения, получил приказ идти ему на помощь и принял на борт спасенных с «Графа Шпее» людей, среди которых было 300 захваченных в плен британцев – командиров и моряков торгового флота. «Альтмарк» сделал попытку доставить свой живой груз в Германию, обогнул северное побережье Шотландии и оказался в территориальных водах нейтральной Норвегии. 14 февраля, когда судно шло на юг, его обнаружили три британских самолета «Локхид Гудзон Мк II», взлетевших с авиабазы Торнаби в Южном Йоркшире, и начали преследовать британские эсминцы во главе с судном «Казак». На следующий вечер, когда «Альтмарк» находился во фьорде Йессинг в Западной Норвегии, «Казак» догнал его. В захватывающем репортаже Sunday Express описала, как тридцать британских моряков «взяли “Альтмарк” на абордаж, и, вооружившись кортиками, набросились на нацистский экипаж»[31]. Прыжком преодолев в темноте над водой расстояние двенадцать футов (более 3,5 м), некий британский офицер ухватился за поручень судна, перескочил на борт «Альтмарка», с револьвером в руках бросился на капитанский мостик и перевел двигатели на задний ход, так что немецкое судно налетело на скалы. Его команда перебежала со льда на землю, откуда открыла огонь по судну. Британцы тем временем спасали своих товарищей, заточенных в снарядных погребах, кладовых и пустом топливном баке, в люках с крышками, перевязанными тросами и цепями. Освобожденные британцы рассказывали ужасы о своих мучителях: «Кругом одна грязь, дышать нечем. Условия были просто жуткие, немцы унижали, как только могли, обращались с нами жестоко, бессердечно», – говорил один из них корреспонденту. Другой вспоминал, что три недели не видел дневного света.

Эта история о беззаветной отваге на море очень воодушевила британцев. «Восхищен этим подвигом, – писал король. – Последние два дня “Альтмарк” не выходил из головы. Слава богу, что мы сумели спасти людей из сущего ада»[32]. Как и остальные британцы, Логи узнали обо всем 17 февраля. Им наскучило сидеть дома из-за погоды; обувшись в сапоги, они отправились в кино, а возвращаясь обратно, обратили внимание на заголовки расклеенных на стендах газет, у которых толпились люди. Миртл отметила, что радовалась «бесконечно», и записала в дневнике: «На душе стало легче, вот это подвиг, наверное, первый раз за целый век наши моряки взяли настоящее судно на абордаж и победили… Ликование просто необычайное».

Через несколько дней, когда угля и кокса в доме почти совсем не осталось, Миртл и Дейви, садовник Логов, спилили дерево у Бичгроува, но «спиленный ствол соскочил с пенька, воткнулся в землю и зацепился ветками за соседнее дерево. Я попросила Дейви отпилить ствол футах в четырех над землей, надеясь, что, может быть, ветки тогда освободятся». На следующий день на пороге неожиданно появился судебный пристав и сообщил Миртл, что, раз дерево было спилено самовольно, им положен штраф в размере пятидесяти фунтов – сумма по тем временам значительная, равная нынешним трем тысячам. «Почувствовала себя виноватой, – записала она, – но рассудила, что самое большее, что можно сделать, – это отправить человека в тюрьму. Ну, поживем – увидим».

Трудно было не только из-за холодов; 8 января, после многомесячных обсуждений правительство ввело в стране карточную систему. Каждому взрослому в неделю полагались лишь четыре унции сливочного масла (113 г), двенадцать унций сахара (340 г), четыре унции бекона или сырой ветчины или три унции отварной (85 г). Еще немного сахара выдавали для приготовления джема или мармелада. С 11 марта одному человеку в неделю полагалось чуть больше фунта мяса (450 г). В июле настала очередь чая, маргарина, кулинарных жиров и сыра; в марте 1941 года – джема, мармелада, патоки и сиропа.

Логи переживали все это на удивление стойко; большую часть сада Бичгроува они превратили в огород, а Валентин время от времени совершал охотничьи вылазки в Эпинг-форест и приносил оттуда зайцев. «Мы умудряемся прилично существовать на своем рационе, – писала Миртл. – Четыре унции масла в неделю… Удивительно, однако мы обходимся и этим». Но цены на продукты все росли, а поддерживать в порядке такой большой дом становилось все сложнее. Поэтому в марте они сдали нижний этаж супружеской паре, а сами разместились наверху. «Живем теперь гораздо компактнее», – записала Миртл, сетуя, что необходимые в доме доделки потребовали целой армии электриков и других рабочих, отчего несколько дней «было ощущение, как будто ты на площади Пикадилли». С новыми жильцами отношения сложились хорошо; правда, через месяц Миртл рвала и метала, когда их единственный сын, Джордж, разобрал до основания альпийскую горку и побросал все камни в пруд. «Он смотрел на меня такими честными глазами и был так чистосердечен, что весь мой гнев куда-то испарился при словах: “Да, мадам, я уже давно это сделал”, – писала она в дневнике. – И после назидательной лекции о том, как опасно поддаваться желанию все разрушить, приведя в качестве страшного примера Гитлера, я отпустила его с миром».

У короля закончилось нелегкое испытание первым военным рождественским радиообращением, и он смог еще несколько дней отдохнуть с семьей в Сандрингеме. Предстояло решить, что делать с принцессами: они с королевой очень не хотели отсылать их в далекую Шотландию, и остановились на том, что дочери отправятся в Виндзор, где их поселят в особняке Роял-лодж Большого Виндзорского парка, в трех милях южнее самого замка, который отец в 1931 году пожаловал Георгу как загородную резиденцию. «Биркхолл слишком уж далеко, а они в таком возрасте, что образование запускать никак нельзя», – писал король в дневнике[33].

Но не успели закончиться праздники, как король оказался втянутым в серьезный кризис: на глазах портились отношения между лордом Гортом и Лесли Хор-Белишем, колоритным министром обороны. Их неприкрытая враждебность, в свою очередь, подливала масла в огонь так называемого «таблеточного скандала»: он разразился в ноябре 1939 года, когда Хор-Белиша, посетив Британский экспедиционный корпус, обвинил Горта в том, что тот не спешил с возведением защитных сооружений (круглой формой они напоминали таблетки). Через месяц, отправившись во Францию, король смог лично убедиться, какие недобрые чувства военное начальство питало к его министру. Он, видимо, и сам отчасти стал причиной этой вражды – известно, например, что Георг с нескрываемым презрением относился к тому, что Хор-Белиша поддерживал его старшего брата во время и после кризиса престолонаследия, а в сентябре 1937 года даже ездил в Париж на встречу с герцогом. Король поделился своими чувствами с Чемберленом, который через несколько дней отправился во Францию. В конце концов благодаря вмешательству короля генералы добились своего: 5 января Хор-Белишу вынудили подать в отставку и выйти из состава кабинета, причем он отказался от предложенного ему Чемберленом менее престижного поста президента департамента торговли. Его низвержение вызвало целый шторм в прессе: газеты писали и о великосветской интриге, и о «заговоре в высших военных эшелонах», и о противодействии попыткам ушедшего министра «демократизировать» армию.

Через три дня Чемберлен направил королю письмо о том, что предупреждал еврея Хор-Белишу о «сильном предубеждении против него, сформировавшемся не без его вины», добавив: «в этих обстоятельствах я пришел к заключению, что лучше сделать замену сейчас, пока все спокойно, чем вынужденно спешить потом, когда, вполне возможно, разразится кризис»[34]. Амбициозный, нередко бесцеремонный, Хор-Белиша нажил себе множество врагов, но, несомненно, вся эта история сильно отдавала антисемитизмом; Генри Пауналл, начальник штаба Британского экспедиционного корпуса, писал об отношениях Горта и Хор-Белиши: «Они никогда бы не смогли поладить друг с другом, и это факт – ничего другого и нельзя ожидать от столь разных людей: джентльмена с головы до ног и безродного, узколобого политического шарлатана еврейского происхождения». Сам Хор-Белиша утверждал потом, что высшее армейское офицерство ненавидело его за возвышение, потому что он был «евреем и простым человеком не из их касты»[35].

Сэр Генри «Чипс» Чаннон, автор дневника, полагал, что король сыграл главную роль, настраивая Чемберлена против министра, и что Хор-Белиша знал об этом. «В Лондоне только и разговоров, что о Белише… недавно стало известно, что сам король настоял на уходе Лесли, – записывал Чаннон 8 января. – С самого отречения придворные подхалимы интригуют за его падение… и это навредит монархии, потому что им (придворным) не следует ни интриговать, ни вмешиваться в политику»[36]. Поэтому на следующий день король не без робости ждал встречи с Хор-Белишей, который прибыл в Букингемский дворец, чтобы сложить свои полномочия. Отправленный в отставку министр держался очень почтительно, так что король, успокоившись, записал: «Прибыв в Б. д., имел встречу с Хор-Белишей. К счастью, он был настолько вежлив, что мне не пришлось даже поднимать вопрос о его отставке». Однако на следующей неделе в свою прощальную речь Хор-Белиша, как выразился Чаннон, «вставил… две тонкие шпильки, которые непосвященные могли бы принять за пощечины премьер-министру и которые теперь походят на грустные и очень ловкие аллюзии на суверена»[37].

Скандал еще больше омрачил настроения в обществе. К марту 1940 года Британия уже полгода находилась в состоянии войны. Вопреки ожиданиям страна, по крайней мере во внутренней политике, переживала период относительного затишья. Не было воздушных налетов, которых ждали все, в том числе и правительство. Война велась на море и в воздухе, но конфликт в Западной Европе сводился в основном к словесным битвам и немецкой пропаганде, которая развязала настоящую «войну нервов» против нейтральных стран, вынуждая их поставлять пищевые продукты, масло и другое сырье. Досада росла, а вместе с ней усиливалось недовольство правительством. Король, оставаясь сторонником Чемберлена, тоже был несколько раздражен: «Меня очень волнует общее состояние дел, потому что все, что мы делаем или пробуем делать, оказывается неверным», – писал он в дневнике[38].

И все-таки король упорно продолжал поддерживать моральный дух подданных, разъезжая на своем поезде по всей стране. На военном заводе «где-то в центральных графствах» одна из женщин, отделявших качественные боевые пули от бракованных, обернулась к нему и произнесла: «Будь по-моему, на всех бы написала: “Гитлеру”». Король попробовал было поработать вместе с ней, но не угнался, и сказал со смехом: «Не получается»[39]. В другой раз, надев адмиральскую форму, он несколько часов инспектировал военно-морской флот; как простой кондуктор Георг, стоя у вагона, проверял билеты у солдат Британского экспедиционного корпуса, отправлявшихся в отпуск, чем очень удивил одного сержанта; тот, узнав короля, «ахнул от удивления, встал навытяжку и отдал честь»[40].

Важнейшим вопросом тех месяцев была точка зрения Вашингтона, и здесь у короля был личный интeрес. Начало тому, что несколько десятилетий спустя стали называть «особыми отношениями», было положено в июне 1939 года, когда король с королевой несколько дней ездили по Северной Америке с официальным визитом; первый раз в истории правящий британский монарх посетил свою бывшую непокорную колонию. Тогда главным событием для короля стали сутки, проведенные с Франклином Рузвельтом в загородном доме последнего, на берегу реки Гудзон в округе Датчесс штата Нью-Йорк, где за пивом и хот-догами они обсуждали ухудшение политической обстановки. После этой встречи король уже не сомневался, что в случае войны Британия могла рассчитывать на поддержку Америки. Позднее, в беседе с американским корреспондентом, он выразился вполне откровенно: «Дело в шляпе»[41].

Дальнейшие события показали, как Георг ошибся. Да, Америка симпатизировала британцам и французам, но в сентябре 1939 года опрос общественного мнения показал, что по крайней мере девяносто пять процентов ее граждан совершенно не желали «ввязываться в европейские войны». Рузвельт был бы и рад сделать для Британии все что мог, но его ближайшей задачей была повторная победа на выборах в ноябре 1940 года, кроме того, президента очень критиковали за то, что он якобы подвел страну слишком близко к грани военного вмешательства.

Тем не менее король стремился упрочить их отношения. Это означало, что прежде всего нужно было действовать через Джозефа Кеннеди, посла США в Лондоне и ярого сторонника политики умиротворения. Через несколько дней после начала войны у короля и посла состоялась длительная встреча, и Кеннеди признался, что, по его мнению, Британии не стоило втягивать себя в конфликт, чреватый ее гибелью во имя спасения поляков. Короля насторожили эти слова: он заподозрил, что посол озвучивает то, о чем пишет в Вашингтон. На следующий день в откровенном письме к Кеннеди король назвал Америку, Францию и Британскую империю «тремя подлинно свободными государствами мира» и отметил, что два из них ведут борьбу «против всего, что страстно ненавидят все три», а именно – против Гитлера и его нацистского режима. В конце он писал: «Мы стоим на пороге неизвестного. Невзгоды и страдания войны нам хорошо известны. Но что принесет будущее? Британская империя все твердо для себя решила. Я оставляю все как есть»[42].

И все-таки отчеты Кеннеди оставались мрачными. В январе 1940 года он сообщил министру иностранных дел лорду Галифаксу, что заместитель государственного секретаря Самнер Уэллес вскоре посетит Германию, Францию и Британию, чтобы «президент мог решить, можно ли найти способ урегулирования». Под «урегулированием» он подразумевал переговоры о мире с Германией. Встреча с Уэллесом стала для короля тягостной. «Дело в том, что США не идут к нам на помощь, и ничто не заставит их это сделать, – записал он, но добавил: – Хотя в общем и целом настроены они в пользу Британии»[43].

Невеселые новости приходили и из Северной Европы: там Финляндия полным ходом шла к поражению в «зимней войне» с Советским Союзом. «Спусковым крючком» конфликта стал пакт Молотова – Риббентропа. Формально это был договор о ненападении между Германией и Советским Союзом, но к нему прилагался секретный протокол о разделе стран Восточной Европы на сферы влияния. Финляндия, вместе с частью территории Польши и балтийскими государствами, попала в советскую сферу. Сталин начал с Польши и 17 сентября, через шестнадцать дней после того, как Гитлер вторгся в страну с запада, ввел свои войска в восточные районы страны. После этого советский руководитель заставил Эстонию, Латвию и Литву согласиться на договоры, позволявшие Советскому Союзу строить военные базы и размещать свои войска на их территории. Через месяц он выдвинул множество территориальных претензий к Финляндии, в том числе потребовал отодвинуть границу на Карельском перешейке значительно западнее, в обмен на любую другую территорию. Финны отказались, и 30 ноября, после спровоцированного НКВД пограничного конфликта, двадцать одна советская дивизия общей численностью 450 000 человек перешла границу страны, а советская авиация нанесла удары по Хельсинки. Силы были неравны: по количеству солдат Советский Союз превосходил Финляндию в три раза, по самолетам – в тридцать, по танкам – в сто[44], но офицерский состав Красной армии значительно пострадал от сталинских кадровых чисток 1936–1938 годов, а финны сражались отважно. Военные действия велись при страшных холодах, а 16 января в Карелии температура упала до рекордных -43°. Финские солдаты в белом камуфляже, передвигаясь на лыжах, успешно применяли партизанскую тактику против значительно хуже экипированных советских частей.

За этой борьбой Давида с Голиафом пристально следили многие британцы, в том числе и Миртл. «Россия что-то задумывает. Остается только гадать, чем закончатся эти конвульсии цивилизации», – записала она в день, когда Советский Союз начал военные действия. 4 декабря она добавила: «Как мужественно финны противостоят России; надеюсь, что это маленькое государство не даст себя уничтожить». Запись, сделанная через четыре дня, гласила: «Уверена, что сегодня финны торжествуют. Они наносят большой ущерб большевикам, и я очень надеюсь, что не пустят их к себе». 13 января пришло известие, что финны наголову разбили советскую 44-ю дивизию[45]. «Я всегда считала себя мягкосердечной, – писала Миртл, – но сегодня не скрывала своей радости».

Однако подавляющее господство русских позволило им переломить ход войны; в Британии и Франции зазвучали требования об оказании Финляндии военной помощи. Но шведы и норвежцы, не желая давать ни Германии, ни Советскому Союзу повод к нападению, отказались пропустить союзников через свою территорию, так что финнам пришлось начать мирные переговоры. 12 марта был подписан формальный мирный договор, по условиям которого страна уступала территории гораздо бо́льшие, чем до начала конфликта предлагал ей Советский Союз.

Ко всем проблемам короля добавились еще и отношения с бывшим Эдуардом VIII, теперь герцогом Виндзорским, которые усложнялись день ото дня. Берти, как звали короля домашние, вырос в тени старшего брата, известного под именем Дэвид. Почти все время они проводили вместе; родители всегда существовали где-то в отдалении, и не было ничего странного в том, что братья очень сблизились. Но это были отношения неравных: Дэвид, старший, верховодил Берти и еще более младшими Мэри, Генри, Джорджем и Джоном, указывая каждому, что делать. «Я всегда мог руководить Берти», – писал он в автобиографии. Со временем его влияние становилось все сильнее, и это очень тревожило Генри Ханселла, воспитателя мальчиков. «Поразительно, но присутствие одного действует на другого как красная тряпка», – отмечал он[46].

Братья не просто соперничали. Дэвид был не только старше, но симпатичнее, обаятельнее и веселее, чем Берти. Оба мальчика прекрасно знали с самого детства, что однажды старший из них станет королем. К Берти судьба не была столь благосклонна. Умственные способности у него оказались весьма средние: на выпускных экзаменах в Королевском морском колледже он оказался шестьдесят восьмым из шестидесяти восьми. Подростком он страдал от проблем с пищеварением и был вынужден носить шины, потому что ноги у него сходились в коленях. Мало того: он родился левшой, но, как было принято тогда, его переучили на правую руку. И в довершение всего Берти начал заикаться, особенно в присутствии отца, который, когда сын выдавливал из себя слова, бросал: «Жми!» Звук [к] – например, в слове «король» – давался особенно сложно и был настоящей проблемой для человека, родившегося в королевской семье.

Во взрослом возрасте будущего Георга VI никто не назвал бы блестящим собеседником, хотя за ним, бесспорно, признавали трудолюбие и развитое чувство долга. Нэнси Митфорд называла его «скучнейшей личностью», а историк искусства Кеннет Кларк вынес королевской чете совсем уж беспощадный приговор: «Она не намного лучше, чем хозяйки деревенских поместий, а король, пожалуй, даже похуже»[47]. С Эдуардом VIII было трудно тягаться. «Альберту Хорошему понадобится не один год, чтобы стать такой же легендой, как брат», – предсказывал член парламента, литератор Гарольд Николсон, своей жене и соавтору Вите Саквилл-Уэст в день отречения в декабре 1936 года[48].

Решение Эдуарда VIII отказаться от престола конечно же изменило отношения братьев. Ведь младший брат не хотел становиться королем. Вовсе даже не собирался! Потом королева Мария рассказывала Николсону: «Он был очень привязан к брату, и конституционный кризис буквально выбил его из колеи. Целый час он плакал у меня на плече… вот здесь, на этом самом диване, когда понял, что ему придется занять место брата»[49]. Его жену такая перспектива поразила ничуть не меньше, и не только потому, что она испугалась бремени, которое ложилось на мужа, но и потому, что в ее жизни все теперь радикально менялось. Когда в 1923 году, почти через три года после знакомства, Елизавета Боуз-Лайон все-таки согласилась выйти замуж за герцога Йоркского, она рассчитывала на спокойную частную жизнь. Ее муж категорически не хотел становиться королем, содрогаясь от одной мысли о публичных выступлениях, а ведь они составляют неотъемлемую часть обязанностей любого монарха. Лог прекрасно это понимал, и своими глазами видел, как нервничает король, готовясь к коронации и к речи, с которой в тот же вечер он должен был обратиться по радио ко всей империи.

Испуг, пережитый королем, когда старший брат буквально вытолкнул его на общественную сцену, во многом объясняет неприязнь, установившуюся потом между ними. Королева, в свою очередь, невзлюбила Уоллис Симпсон, так что в королевской семье ее стали называть между собой «миссис С.», или даже просто «та женщина». Эти чувства подпитывались еще и переживаниями из-за вреда, нанесенного монархии отречением.

Бывший король и сам порядком осложнил себе жизнь, страдая, что родная семья не спешит удовлетворять его все более дерзкие финансовые претензии, гневаясь на унизительное, как ему казалось, обращение с его обожаемой женой. Она получила высший для британского благородного сословия титул герцогини, но король запретил как называть ее «ваше королевское высочество», так и принимать при дворе. Прочие поступки герцога тоже не сблизили его с младшим братом, а последней каплей стала поездка в нацистскую Германию в октябре 1937 года на встречу с Гитлером. При виде бывшего британского монарха, пусть и неохотно, но вскинувшего-таки руку в нацистском приветствии, кровь буквально стыла в жилах. Мало того, в умы руководителей рейха могла запасть соблазнительная мысль получить в лице герцога потенциального союзника, и это сказалось на отношении к нему обеих сторон конфликта.

Начало войны, о котором герцог с герцогиней узнали в своем доме в Антибе, могло бы стать поводом к примирению и возможностью излечить раны; но нет, отношения братьев дошли чуть ли не до разрыва. Перед королем, да и перед правительством, встала еще одна щекотливая проблема. Герцог, оставаясь фельдмаршалом, адмиралом флота и маршалом Королевских военно-воздушных сил, горел желанием послужить своей стране. Но вот в каком качестве? Через несколько дней они с герцогиней отправились в Британию, чтобы попытаться решить этот вопрос; бывший Эдуард VIII впервые возвращался на родную землю после того, как в декабре 1936 года покинул страну. Король предложил послать за ними самолет; они настаивали, что прибудут на эсминце. Королевская семья не без трепета ожидала появления герцога, а особенно герцогини. «Что нам делать с миссис С.? – спрашивала у королевы Марии королева[50]. – Я лично не желаю ее принимать, хотя ведь все зависит от обстоятельств. А вы, мама, как к этому относитесь?» Ответа королевы Марии мы не знаем, но наверняка она тоже противилась этой идее. Сильно переживал и герцог. «Не знаю, что из всего этого выйдет, – признавался он жене, когда эсминец входил в гавань Портсмута. – Война должна бы соединять все семьи, и даже королевскую. Но не уверен, не уверен…»[51]

Свое положение герцог понял, только когда они сошли на берег: его не встречал никто из родственников; не прислали ни придворного, ни машины, чтобы доставить на место багаж. 14 сентября братья встретились впервые после отречения. Все прошло в рамках приличий, «но совсем не по-братски», как признавался король герцогу Кентскому, который всегда был ближе всех к старшему брату. «Он был в превосходном настроении, как всегда, доволен собой, и плевать хотел на всякие правила»[52]. Премьер-министру король рассказал о встрече куда более красноречиво. «Такое впечатление, что у него все прекрасно и его совершенно не волнует, какую память он оставил о себе после того, что наделал в 1936 году, – писал король Чемберлену. – Он решительно все позабыл». Уоллис не получила приглашения во дворец, а королева на всякий случай запланировала дальнюю поездку на то время, пока герцог с герцогиней находились в Британии.

Король предложил старшему брату два варианта: либо присоединиться к британской военной миссии во Франции, либо помочь с организацией гражданской обороны в Уэльсе. Последний понравился герцогу больше, но король передумал и сообщил брату, что выбора у него нет: только Франция. Герцог попросил было отправиться вместе с женой в месячную поездку по частям, размещенным в Британии, но получил решительный отказ. Официально было объявлено, что присутствие супругов может привлечь внимание противника к стратегически важным объектам. На самом же деле король опасался, что армия восторженно встретит отрекшегося три года назад брата. Хор-Белише он печально заметил: «Все мои предки всходили на престол, когда умирали их предшественники. Мой же не просто живой, а прямо-таки живчик!»[53]

Для перевода герцога во Францию нужно было решить еще один вопрос, а именно – в каком объеме ему можно доверять секретную информацию? Его личную преданность никто не ставил под сомнение, но многие – трудно понять, насколько справедливо, – не были убеждены, что то же самое можно сказать об Уоллис. Король не желал, чтобы его старший брат посещал британские войска во Франции, по тем же причинам, по каким он был против его поездки по войскам, расквартированным в Британии, хотя много месяцев никто не отважился сказать ему об этом прямо. Герцог был вне себя от ярости и заявил Черчиллю: «Это лишнее доказательство того, что брат со своими придворными, как только могут, стараются меня унизить»[54]. Сообщения о все более сильном разочаровании герцога перехватывали и направляли в Берлин немецкие шпионы. Эта проблема была не из тех, что решаются сами собой.

4

«Удар в спину»

Невилл Чемберлен был в превосходном настроении, когда 4 апреля 1940 года в Центральном зале собраний методистской церкви в Вестминстере выступал перед членами Консервативной партии:

В сентябре, когда мы вступили в войну, я чувствовал, что мы непременно победим, но нас ждут тяжелые испытания и, вероятно, большие потери.

Пока что это так и есть. Но уже семь месяцев идет война, и сейчас я уверен в победе в десять раз больше, чем раньше…

Германия начала подготовку весьма заблаговременно. Поэтому в самом начале Германия намного нас опережала, и тогда было естественно ожидать, что она воспользуется этим и сделает все, чтобы смять нас во Франции до того, как мы сумеем пополнить запасы того, чего у нас не хватает.

Не удивительно ли, что такой попытки не было сделано? Какова бы ни была причина – подумал ли Гитлер, что может расстаться с тем, что он имеет, без всякой борьбы, приготовления ли были не вполне закончены, – ясно одно: его поезд ушел.

Генерал сэр Эдмунд Айронсайд, начальник генерального штаба империи, дал почти такое же решительное интервью газете Daily Express. На следующий день под заголовком «Попробуй только, Гитлер!» (Come on Hitler!) оно вышло на первой странице. «Время работает против Германии. Она не может вечно держать свои армии в районе военных действий, готовиться к наступлению и так ничего и не сделать. Ее моральное состояние совершенно точно пострадает, – уверенно заявлял генерал. – Откровенно говоря, мы были бы всеми руками за наступление. Мы уверены в себе. Мы ничего не боимся»[55].

Желания Айронсайда сбылись очень быстро: вскоре началась новая фаза войны с катастрофическими последствиями для Европы и Британии. Через пять дней немецкие войска, проведя операцию «Везерские маневры» (Weserübung), рано утром вторглись в Данию и Норвегию. Наступление на Данию началось незадолго до четырех часов утра на земле, в воздухе и на море. Через два часа, при полном превосходстве сил противника и угрозе бомбардировки Копенгагена, король Кристиан X и его правительство капитулировали. Нацисты управились за шесть часов, совершив свою самую короткую кампанию за всю историю войны. Размер и географическое положение Норвегии значительно осложняли задачу, тем более что на помощь стране пришли союзные войска. И все равно к концу месяца ее южная часть оказалась в руках немцев, а к 4 мая союзники с трудом удерживали за собой только Нарвик, и было ясно, что долго они не продержатся.

Успехи нацистов в Скандинавии только усилили давнишнее недовольство Чемберленом, ведь становилось все очевиднее, что в лидеры военного времени он не годится. 7 мая в палате общин начались горячие двухдневные дебаты по Норвегии, и ораторы, как будто сговорившись, не щадили его. Дэвид Ллойд Джордж, «человек, который выиграл войну» 1914–1918 годов, взывал к незадачливому премьеру «подать пример самопожертвования, поскольку ничто не может способствовать победе больше, чем его уход с поста». Одними из самых ярых критиков оказались однопартийцы Чемберлена. Лео Эймери, бывший министр консервативного кабинета, процитировал ему знаменитые слова Оливера Кромвеля, тремя столетиями ранее адресованные Долгому парламенту: «Даже если вы сделали немало хорошего, вы здесь слишком засиделись. Уйдите, говорю вам, и дайте нам о вас забыть. Ради Господа Бога, уйдите».

Сначала казалось, что Чемберлен намерен выстоять под ударами судьбы. Вечером на встрече с королем он с улыбкой заявил, что пришел не подавать в отставку. Король очень хотел оставить своего премьер-министра и даже предложил поговорить с Клементом Эттли, лидером лейбористов, и попробовать убедить его партию войти в коалиционное правительство. «Я сказал премьер-министру, что мне не нравится, как при всех треволнениях и огромной ответственности, которую он вынужден нести в военное время, ему всегда нужно ждать еще удара в спину и от палаты общин, и от прессы», – писал король[56]. Чемберлену не была чужда эта идея, но он все-таки предложил королю дождаться конференции лейбористов, которая должна была состояться в ближайшие выходные, чтобы лучше разобраться в настроениях, царивших в партии.

Против Чемберлена сплотились серьезные политические силы, и все же на следующий день он победил с результатом 281:200, хотя многие члены парламента от Консервативной партии воздержались или голосовали против. Но даже и тогда были надежды, что Чемберлен останется на Даунинг-стрит, 10, при условии, что возглавит коалицию – а это означало, что предстоит убеждать лидера лейбористов работать под его руководством. Его ждало жестокое разочарование: партия вполне определенно заявила, что она готова войти в правительство во главе с любым консерватором, но только не с Чемберленом. Обстановка накалилась 10 мая, когда войска Гитлера вошли в Голландию, Бельгию, Люксембург и Францию, обозначив новую драматическую фазу войны. В тот же вечер Чемберлен отправился во дворец.

Король принял отставку и признался, что, по его мнению, с премьер-министром обошлись «очень несправедливо» и он «весьма сожалеет» о кризисе. Когда речь зашла о кандидатуре преемника, король определенно высказался в пользу лорда Галифакса, одного из старейших политиков-консерваторов того времени. Галифакс преподносил себя королю едва ли не главным архитектором политики умиротворения с марта 1938 года, когда сменил Энтони Идена на посту министра иностранных дел. Кроме всего прочего, он был еще и личным другом: его семья очень давно служила короне, а король с королевой часто обедали в доме Галифаксов на Итон-сквер. Король даже вручил ему ключ от садовой калитки Букингемского дворца, чтобы тому было удобнее ходить на работу.

Но Чемберлен решительно возразил, что невозможно сделать пэра главой правительства и убедил короля обратить внимание на Уинстона Черчилля, которого, после десятилетия политического забвения в начале войны вернули в правительство на пост первого лорда Адмиралтейства. Это был неоднозначный выбор: Черчилль дважды за свою карьеру менял партийную принадлежность – в 1904 году он перешел от консерваторов к либералам, а через двадцать лет сделал обратный ход – и вызывал очень большие подозрения своим кровожадным настроем. Занимая важный пост в Адмиралтействе, он нес немалую часть ответственности за провал в Норвегии – хотя и он сам, и многие другие очень удивлялись, как ему удалось избежать обвинений, доставшихся Чемберлену. Король, как, пожалуй, и все, видел в Черчилле политического авантюриста, и, когда летом предыдущего года в прессе велась кампания за возвращение его в кабинет, он недвусмысленно дал понять Чемберлену, что категорически против этой идеи. Кроме того, король прекрасно помнил, что во время конституционного кризиса Черчилль поддерживал Эдуарда VIII.

Однако ему не оставалось ничего другого, как воспользоваться советом Чемберлена и вызвать Черчилля во дворец.

Перед тем как начать беседу, король несколько мгновений изучающе и вопросительно смотрел на своего гостя и только потом произнес:

– Полагаю, вы не знаете, для чего я послал за вами.

– Сэр, даже представить себе не могу, – ответил Черчилль шуткой на шутку.

– Я желаю, чтобы вы сформировали правительство[57].

Встреча убедила короля, что Черчилль «горит желанием исполнять обязанности премьер-министра». Но кое-какие сомнения у него оставались, и на следующий день, 11 мая, он записал в дневнике: «Пока еще не могу думать об Уинстоне как о премьер-министре. Встретил в саду Галифакса и сказал ему: мне жаль, что премьер-министр не он»[58].

Но, когда период сомнений и колебаний миновал, отношения короля и Черчилля стали крепкими и длились долго. К сентябрю традиционные формальные еженедельные аудиенции премьер-министра у монарха сменились неофициальными ланчами по вторникам, когда они, обходясь без слуг, спокойно обсуждали ход войны; часто к ним присоединялась королева, и тогда беседы выходили далеко за рамки военных тем. В январе следующего года Черчилль написал королю: «Я получаю огромное удовольствие от наших еженедельных ланчей в бедном старом, продырявленном бомбами Букингемском дворце, и оттого, что и в Вас, и в королеве горит пламя, которое никогда и ничем нельзя будет погасить»[59]. Много лет спустя королева вспоминала свое ощущение, что она делает общее дело с королем, тот «очень хорошо, легко и быстро сошелся» с Черчиллем.

Но все же новый премьер-министр вел себя с королем совсем не так, как его предшественник: Чемберлен не жалел времени на встречи, Черчилль же нередко приезжал поздно, совсем ненадолго и мало чем делился. Леди Гайд, одна из фрейлин королевы, рассказывала личному секретарю Черчилля, Джону Колвиллу:

Без сомнения, король с королевой ценят Уинстона и понимают, что сейчас нет человека, более подходящего на этот пост, но их несколько задевает его бесцеремонность. Им была гораздо приятнее манера Чемберлена регулярно, раз в неделю, приезжать во дворец и обстоятельно, во всех подробностях объяснять положение дел. Уинстон же говорит, что будет в шесть вечера, потом звонит, сообщает, что задержится на полчаса, и наконец ровно в семь торопливо залетает всего на десять минут[60].

Задним числом жалобы короля кажутся напрасными, ведь на карте стояли само существование и независимость Британии и буквально каждая минута была у Черчилля на счету. Но со временем они притерлись друг к другу, и постепенно король перенес на Черчилля то огромное расположение, которое питал к его предшественнику. Перед Новым годом он записал в дневнике: «Лучшего премьер-министра себе не пожелал бы». Со своей стороны, Черчилль считал знаком особого отличия «честь иметь близкие отношения», которой был удостоен. В определенном смысле он был «отцом нации» и соперничал в этом с королем, однако прекрасно понимал, какую важную роль играет монархия в сплочении не только Соединенного Королевства, но и всей империи, поэтому неустанно восхвалял короля. «Да, Уинстон по-рыцарски предан своему суверену, но в душе он ярый роялист», – заметил Колвилл[61].

Черчилль немедля принялся за работу, пригласив в правительство Эттли и лидера либералов, сэра Арчибальда Синклера; Чемберлен остался в составе кабинета и возглавил палату общин, став лордом-председателем совета; Галифакс остался министром иностранных дел. Первая же речь, произнесенная премьер-министром в палате общин 13 мая, задала тон всей его работе, и он оказался совершенно противоположным манере Чемберлена: «Я решил обратиться к членам палаты с теми же словами, которые я уже адресовал новому правительству: “Все, что я могу вам предложить, – это кровь, тяжкий труд, слезы и пот”». Политический курс Британии будет состоять в том, чтобы «вести войну на море, суше и в воздухе, собрав в кулак всю мощь и силу, которой наделил нас Господь, самоотверженно бороться против чудовищной тирании, чей скорбный список преступлений против человечества не имеет равных по протяженности за всю мировую историю». Такие решительные заявления быстро сделали Черчилля утешителем и вдохновителем, а решимость достичь победы любой ценой, несмотря ни на что, показала, что у страны появился такой руководитель, который нужен был ей именно в тот момент. Американский журналист Квентин Рейнольдс вспоминал, как посетители паба на Флит-стрит в полной тишине слушали голос Черчилля, раздававшийся из радиоприемника. «Все сосредоточенно смотрели прямо на него, как будто стараясь разглядеть лицо Черчилля»[62], – писал он.

Тем временем немецкие войска быстро разделывались с голландцами, оружие и обмундирование у которых были совсем допотопными, чуть ли не времен Первой мировой войны. Голландцы уже почти и не надеялись, что британцы с французами придут к ним на помощь. В пять утра того дня, когда Черчилль должен был произнести свою речь, короля разбудил сержант полиции и сообщил, что звонит королева Вильгельмина. В первый момент он подумал, что это розыгрыш, но взял трубку и, к своему удивлению, услышал голос голландской правительницы.

«Она умоляла меня послать военные самолеты на защиту Голландии, – писал король в дневнике. – Я передал ее просьбу кому следовало и лег в постель. Нечасто бывает, что звонок будит в такой час, а особенно звонок от королевы. Но в наши дни возможно и это, и что-нибудь похуже». Британия, конечно, могла послать самолеты, вот только времени на спасение страны уже почти не оставалось. Днем Вильгельмина позвонила снова, в этот раз из Хариджа. Королеве приготовили специальный поезд, чтобы она добралась до Лондона. Они с королем еще никогда не встречались, но Георг VI отправился на вокзал Ливерпуль-стрит, чтобы приветствовать «коллегу». «Естественно, она была очень расстроена и даже не привезла с собой никакой одежды», – записал король. Королева была женщиной, что называется, в теле, и подобрать ей подходящий гардероб оказалось задачей не из простых.

Сначала Вильгельмина хотела вернуться и в Зеландии, на юго-западе страны, присоединиться к еще сопротивлявшимся голландским частям, но военная обстановка ухудшилась так быстро, что все посчитали это невозможным. На следующий день немецкие самолеты нанесли бомбовый удар по Роттердаму; когда они стали грозить, что сделают то же самое с Утрехтом, голландцы сдались. Вильгельмина осталась в Букингемском дворце, пытаясь оттуда, издалека, возглавить сопротивление. Британцы пришли в ужас от стремительной победы немцев. «Голландия опускает руки. Голландцы, храбрые бойцы, капитулируют после пяти дней войны. Ужасно», – писала Миртл в дневнике.

В тот же день немцы развили наступление в Арденнах и переправились через реку Маас, что, как полагала Франция, было совершенно невозможно. Премьер-министр Поль Рейно позвонил Черчиллю и сообщил о поражении своей страны. На следующий день Черчилль вылетел в Париж, чтобы лично оценить обстановку.

– Où est la masse de manoeuvre? (Где стратегический резерв?) – спросил он французского главнокомандующего Гамелена.

– Aucune. (Его нет.) – ответил Гамелен.

Тем временем немецкие части прорвали считавшуюся неприступной «линию Мажино» – систему заграждений и укреплений на восточной границе Франции. Наступавшие части могли отрезать от моря Британский экспедиционный корпус. К 20 мая авангард немцев достиг Абвиля на берегу пролива Ла-Манш, разбил 25-ю пехотную бригаду 50-й (Нортумбрийской) пехотной дивизии и занял город.

На фоне стремительного ухудшения военной обстановки королю предстояло выступить по радио по случаю Дня империи, 24 мая; это была его первая после Рождества речь. За три дня до назначенного, в 11 часов утра, Логу позвонил Хардинг и попросил прибыть к королю в четыре часа, чтобы помочь с подготовкой. Лог прибыл на пятнадцать минут раньше; его встретил Хардинг, раздавленный плохими новостями из Абвиля.

Однако, когда Лога пригласили к королю, тот оказался в странно приподнятом настроении. Стоя на балконе в своей обычной военной форме, он свистел молодой корги, которая сидела под платаном в саду Букингемского дворца и никак не могла сообразить, откуда ее зовут. На висках у короля было больше седины, чем помнилось Логу. Сказывалось напряжение войны. Лог приблизился, король обернулся и, как всегда, широко улыбнулся ему.

Они прошли в кабинет короля. На время войны все картины и ценные вещи отправили на склад, и единственным украшением осталась ваза с цветами. Логу понравился текст предстоящей речи, но они все-таки принялись читать ее вместе, чтобы понять, где и что можно поправить. В это время раздался тихий стук в дверь. Пришла королева, одетая в пепельно-серое платье, с крупной бриллиантовой брошью в виде бабочки на левом плече. Записывая согласованные изменения, король говорил с Логом об успехах Британских вооруженных сил и о том, что «можно гордиться парнями из Австралии, Канады и Новой Зеландии».

Вскоре Лог ушел. «Приятно вспоминать, как я распрощался, поцеловал руки королю и королеве; оба стояли у окна, освещенные сзади солнцем, король в форме фельдмаршала, а королева в сером платье», – записал он в дневнике.

В День империи Лог прибыл во дворец после обеда. Там уже были генеральный директор Би-би-си Огилви и звукоинженер Вуд, который уже три года работал с королем и стал ему близким человеком. Он не только отвечал за техническую сторону дела, но, как и Лог, часто подсказывал, что́ можно поменять в тексте речи и как сделать его проще, выбросив те места, где король мог споткнуться[63]. Вуд и Лог хорошо сработались, но не всегда соглашались друг с другом; так, Лог требовал, чтобы король во время передачи стоял за высоким пюпитром, считая, что правильное дыхание помогает ему говорить четко и разборчиво. Вуд возражал, что это неудобно, и со временем победил – король садился перед микрофоном, как делают все выступающие по радио. «Это было очень нелегко, – вспоминал он потом. – Нужен был особый такт, ведь я был не известным специалистом с Харли-стрит, а всего лишь специалистом по микрофонам, и он не сразу стал прислушиваться к тому, что я говорил, и доверять мне. Но мы поладили»[64]. В тот раз, как и всегда, Вуд все сделал хорошо и проверил, готово ли помещение к передаче. Он провел кабель и в бомбоубежище: в случае воздушной тревоги король мог бы говорить оттуда. «Что бы ни случилось, – писал Лог, – передача бы не прервалась».

Лог вместе с королем вошел в комнату, откуда должна была вестись трансляция и где, к их радости, было прохладно: окна оставили открытыми, чтобы не повторилось мучение, накануне пережитое королевой Вильгельминой: она зачитывала обращение к голландским колониям в Карибском регионе, а в комнате было жарко и душно, точно на пожаре. Лог предложил лишь немного изменить текст: в начале речи сказать не «год тому назад», а «в День империи, год тому назад». Они в последний раз просмотрели речь, и за восемь минут до начала король ушел к себе, чтобы еще раз повторить самые трудные места.

Вся Британия с нетерпением ждала передачи. Кинотеатры закончили сеансы пораньше, и к девяти часам вечера толпы людей начали собираться у радиомагазинов, а в клубах и вестибюлях гостиниц стало тихо. Миллионы людей сидели дома перед радиоприемниками. День империи приобрел особое значение в военное время, потому что все ее государства вносили огромный вклад в борьбу. Король должен был говорить после передачи под названием «Братья по оружию» (Brothers in Arms). Она была адресована людям, родившимся и выросшим за пределами Англии, чтобы «со всей определенностью продемонстрировать единство и силу, символом которых и является День империи». Речь должна была длиться рекордные двенадцать с половиной минут и стать самым серьезным испытанием для короля за все годы работы с Логом.

За минуту до начала король переступил порог и подошел к открытому окну, за которым начинало темнеть. Стоял прекрасный, тихий весенний вечер. «Не верится, что за какую-то сотню миль отсюда люди убивают друг друга», – подумал Лог.

Красная сигнальная лампа мигнула четыре раза и погасла – пора было начинать. Король сделал два шага к столу, Лог пожал ему руку, желая удачи. Этот жест показывал, насколько близкими стали их отношения; никому не было дозволено без разрешения касаться короля.

«В День империи год тому назад я говорил с вами, народы империи, из Виннипега, самого сердца Канады, – начал король именно так, как Лог ему посоветовал. – Тогда не было войны, и речь шла об идеалах свободы, справедливости и мира, на которых основано наше Содружество. Потом тучи сгустились, но я все равно надеялся, что эти идеалы обретут еще большую полноту и значимость и им не помешает страшная мясорубка войны. Этого не произошло. Зло, которое мы неустанно, всеми силами старались отвратить, все-таки обрушилось на нас».

Король продолжал, улыбаясь по-мальчишески – по крайней мере, так казалось Логу, – когда легко расправлялся с каким-нибудь заковыристым словом. Народы Британии, говорил король, вели «решающую битву», и его голос звенел от напряжения. «Не заблуждайтесь: наши враги стремятся не просто к территориальным завоеваниям; их цель – полное, окончательное уничтожение империи и всех ее основ, а в конечном счете – завоевание мира. И если они возьмут верх, то обрушат на нас всю свою ненависть и жестокость, которые уже продемонстрировали».

Закончив речь, король сделал небольшую паузу. Лог предложил испробовать новый способ работы. Во время трансляции постоянно горела красная лампа, или «красный глаз желтого божка», как называл ее Лог. Но она очень отвлекала, и в этот раз они попробовали обойтись без нее, хотя так было труднее понять, что передача уже закончилась. Оба молча смотрели друг на друга, не решаясь заговорить.

Через несколько минут зашел Огилви. «Поздравляю, ваше величество, прекрасно получилось», – произнес он. Вслед за ним появилась королева; она поцеловала мужа и тоже сказала, что все прошло отлично. Все вместе проговорили еще минут пять.

«А потом, – вспоминал Лог, – король Англии произнес: “Ну и проголодался же я!”, они распрощались с нами и спустились по лестнице в свой мир».

Король очень радовался своему успеху и был доволен тем, что, хотя военная обстановка менялась очень быстро, ему не пришлось переписывать речь в последнюю минуту. «Я очень боялся, что произойдет что-нибудь экстренное и ее придется менять, – записал он вечером в дневнике[65]. – Очень доволен тем, как говорил, получилось легко, я очень старался. Терпеть не могу выступать в прямом эфире».

Утренние газеты на все лады восхваляли выступление короля. Daily Telegraph назвала его речь «живой и вдохновляющей», отметив: «Вчера нам сообщали, что во всех штатах Америки и самых удаленных частях империи было отчетливо слышно каждое слово». На следующий день ее превзошла Sunday Express. «Король наконец избавился от дефекта своей речи», – утверждала она, выдавая желаемое за действительное, возможно, не без ведома старого друга Лога, Джона Гордона, который в 1928 году ушел из Daily Express на пост редактора ее воскресного выпуска. «Не было запинок, которые раньше так портили его речи. Специалисты, слушавшие пятничное радиообращение короля, заявили вчера, что он говорил очень гладко и нет оснований ожидать новых проявлений дефекта». Один из таких специалистов, имя которого не называлось, отметил, что «даже самые непростые согласные и слова, которые раньше обязательно вызвали бы затруднения, были произнесены очень уверенно»[66].

Лог едва успевал отвечать на телефонные звонки. «Всех очень тронула речь, – записал он в дневнике. – Эрик Мьевилль [помощник личного секретаря короля] звонил из Букингемского дворца и сказал, что мир откликается прямо-таки восторженно. Когда мы разговаривали, позвонил король, и я, воспользовавшись возможностью, поздравил его еще раз».

Нашлись и скептики: в докладе внутренней разведки о мнениях и настроениях в обществе отмечалось, что речь имела «успокоительное, но неглубокое воздействие. В общем и целом она была встречена благоприятно, но чаще всего отмечали улучшение дикции его величества и несколько отстраненный, безличный тон»[67]. Член парламента от Консервативной партии Катберт Хедлам после передачи записал в дневнике: «Бедолага – его можно только пожалеть»[68].

Лайонел и Миртл отметили успех короля тем, что на следующий день пошли на вечерний сеанс «Моей цыпочки», веселой кинокомедии-вестерна, действие которой происходило в 1880-х годах, с Мэй Уэст и У. К. Филдсом в главных ролях. Потом Валентин отвез родителей в их любимый венгерский ресторан. Они были там первый раз с начала войны, и оркестр играл все любимые мелодии Миртл.

5

Дюнкерк

В своей штаб-квартире, оборудованной в лабиринте затхлых меловых тоннелей, прорубленных еще в годы Наполеоновских войн глубоко под замком Дувра, адмирал Бертрам Рамсей проводил совещание с представителями Адмиралтейства и Министерства судоходства. Рамсея, который находился в отставке, в начале войны вернули в строй и назначили командовать Дувром. Сейчас ему предстояло провести одну из крупнейших и самых дерзких в истории морских спасательных операций. Совещание проходило в центре управления, большой комнате целого комплекса, где в Первую мировую войну оборудовали автономную электростанцию. Она называлась «комната динамо»; так же назвали и будущую операцию.

Чуть раньше, 19 мая 1940 года, когда все больше опасений стала вызывать судьба четырехсоттысячной британской группировки, сдерживавшей наступление немцев в Северной Франции, Рамсея вызвали в Военное министерство. Он получил приказ разработать план «частичной эвакуации» Британского экспедиционного корпуса – частичной, потому что тогда никто в правительстве то ли не мог, то ли не желал признавать тяжесть положения. Несколько дней Рамсей развивал бурную деятельность в Адмиралтействе, Военном министерстве, Министерстве судоходства, встречался с начальниками приморских портов: нужно было найти столько кораблей и лодок, сколько, по его прикидкам, требовалось для эвакуации. Понимая, что крупные суда могут войти не в каждый порт, Рамсей обратился за помощью к сотням владельцев рыбацких лодок, прогулочных пароходов и других малых судов, которые могли бы забирать военных прямо с берега.

На первых порах этому решительно воспротивился Черчилль; он своими глазами видел жалкое состояние французской армии, но не оставлял надежды, что она все-таки развернет контратаку против немцев. Напротив, Горт, командующий британскими экспедиционными силами, очень мало верил в возможности своих союзников и предупреждал военный кабинет, что его подчиненным, возможно, придется с боями отступать к Дюнкерку, единственному порту, которым еще можно было воспользоваться. На заседании 20 мая Черчилль дал предварительные указания Адмиралтейству «подготовить значительное количество небольших судов для следования в порты и бухты на побережье Франции».

В последующие дни союзные силы оказались втянутыми в жестокие уличные бои. «Штуки», пикирующие бомбардировщики «Юнкерс Ю-87», обстреливали их с воздуха, а британские и французские военные суда, стоя в опасной близости к берегу, выпускали снаряды по немецким моторизованным колоннам, передвигавшимся вдоль побережья. Взрывы сотрясали воздух, саперы-подрывники уничтожали мосты и другие сооружения. В воздух поднимались столбы черного дыма. 23 мая началась эвакуация Булони; за два дня вывезли около 4300 человек, но оставили примерно 300. При этом выводить войска из Кале даже не пытались. Французы гневно твердили, будто Британский экспедиционный корпус только и делал, что готовил свое отступление в Англию, но 3000 британцев и 800 французов, запертых в городе, получили приказ остаться и вести бои. Без боеприпасов и воды они тут же были смяты. 24 мая неожиданно стало легче: две немецкие армии стремительно двигались на Дюнкерк, как вдруг Гитлер приказал их передовым частям остановиться на три дня. Бо́льшая часть французской армии пока еще сражалась, и он стремился сохранить боеспособность немцев для наступления на Париж. И кроме того, немцы, видимо, не понимали, сколько именно британских военных они прижали к побережью.

Обстановка еще больше осложнилась, когда вслед за падением Голландии перестала существовать бельгийская армия. В день радиообращения короля к империи его бельгийский «коллега» Леопольд III (считавшийся главнокомандующим армией своей страны) проводил последнее совещание со своими министрами, которые собирались ехать во Францию и действовать там в статусе правительства в изгнании. Министры уговаривали Леопольда присоединиться к ним. Король отказался, настаивая, что должен «разделить судьбу своих войск», и 25 мая, убедившись, что дальнейшее сопротивление бесполезно, согласился на условия капитуляции. Из своей штаб-квартиры в Брюгге он написал Георгу VI, объясняя мотивы своего поступка. Король пришел в ужас: он сразу понял, какие катастрофические последствия это может иметь для английских сил, запертых во Франции. «Сильнейшее потрясение, ведь эвакуация британцев теперь будет почти невозможна: с трех сторон нас окружают немцы», – писал он[69].

На следующий день, в воскресенье, было решено начать операцию «Динамо». Утренние газеты, выходившие под контролем военной цензуры, трубили о военных успехах союзников, но было очевидно, что перспективы британских экспедиционных сил незавидны. По требованию короля был объявлен день всеобщей молитвы, во всех церквях страны прошла специальная служба; в Вестминстерском аббатстве ее посетили король с королевой, королева Вильгельмина и Черчилль. Король отправился в поездку по базам ВВС, чтобы наградить пилотов, участвовавших в бомбардировках Германии, но все время думал о сотнях тысяч их боевых товарищей, заблокированных во Франции. «Неотступная мысль о потере Горта и его людей, всего цвета и молодости нашей страны, солдат и офицеров, составляющих хребет армии, – невыносима», – записал он в дневнике[70]. В тот же вечер, без трех минут семь, Адмиралтейство сигнализировало Рамсею: «К ОПЕРАЦИИ “ДИНАМО” ПРИСТУПИТЬ». Он, опередив события, уже четыре часа как распорядился об отправке первой флотилии. На рассвете следующего дня в Дувр прибыли первые изнуренные части, вооруженные лишь винтовками.

Узнав, что британцы уходят, Гитлер понял, что теперь сдерживать атаку глупо, и отдал приказ об уничтожении Дюнкеркского котла. Немецкая артиллерия и бомбардировщики беспощадно обстреливали город, превратив его в настоящий ад для отчаявшихся людей, которые ожидали эвакуации на пляжах и дюнах. Спасательные суда совершали рейсы днем и ночью, но и они попадали под безжалостный огонь, когда приближались к берегу.

Повседневный героизм в проливе Ла-Манш совпал по времени с яростными политическими баталиями в кабинете военного времени. На одной стороне был Черчилль, убежденный, что Британия должна продолжать борьбу с фашизмом, если понадобится, даже и в одиночку; на другой – Галифакс, считавший, что военная обстановка в данный момент настолько отчаянная, что нужно срочно договариваться об условиях мира с Гитлером при посредничестве Муссолини, который позднее вступил в войну на стороне немцев. За три дня, начиная с 26 мая, кабинет военного времени собирался девять раз; острые дискуссии показывали силу чувств спорщиков. Когда Галифакс требовал разъяснить, почему так неправильно «пытаться изыскать возможности посредничества», Черчилль чеканил в ответ, что «государства, не сложившие оружия, всегда потом поднимались, а те, которые трусливо сдавались, исчезали с лица земли». Сначала Галифакса поддерживал Чемберлен и значительное число консерваторов, но в конце концов Черчилль переиграл их, 28 мая обратившись напрямую ко всем двадцати пяти членам кабинета министров, которые его поддержали.

В тот же день сдалась бельгийская армия. Новость о ее капитуляции в половине девятого утра следующего дня по радио огласил премьер-министр Франции Рейно, заявив при этом, что Леопольд сдался против желания своего правительства и армии, и выразив опасения, что это может означать потерю Британского экспедиционного корпуса. Газеты тут же навесили на Леопольда ярлык «короля-предателя». «С точки зрения циника, такой способ донести эту новость до британской публики вовсе не плох, – заметил Гарольд Николсон, который трудился теперь в Министерстве информации[71]. – Хотя бы потому, что теперь она будет считать причиной несчастья трусость бельгийцев; в определенном смысле так оно и есть». Миртл в своем дневнике написала просто: «Мрачнейший день. Мой двоюродный брат, который говорит по-французски, услышал сообщение Рейно и позвонил нам, мы в ужасе. Действительно, счастье, похоже, от нас отвернулось. Страшный удар. Леопольд, должно быть, совершенно раздавлен».

Но каким-то чудом Британский экспедиционный корпус держался. Адмиралтейство считало, что немцы возьмут Дюнкерк всего через два дня, а за это время можно эвакуировать в лучшем случае 45 000 человек. Энтони Иден, вернувшийся в правительство на пост военного министра, 29 мая имел аудиенцию с королем и сообщил ему, что за предыдущие двое суток эвакуировано 30 000 солдат[72]. Каждый вечер король помечал в дневнике количество спасенных: на следующий день 80 000 человек, затем 133 000 британцев из экспедиционного корпуса и 11 000 французов. К девятому дню с побережья было вывезено 338 226 военных – 198 229 британцев и 139 997 французов. Целая флотилия яхт, моторных и гребных лодок вошла потом в легенду, но в основном в эвакуации участвовали британские миноносцы, паромы, ходившие через пролив, и почтово-пассажирские суда.

4 июня в палате общин Черчилль произнес одну из самых своих известных речей времен войны – вернее сказать, одну из самых своих известных речей вообще – и предупредил, что над Британией нависла угроза вторжения: «Несмотря на то что обширные европейские государства уже оказались или вот-вот окажутся в цепких руках гестапо, пав жертвами нацистского режима, мы не должны терять веру в себя. Мы будем биться до конца… Мы будем драться с врагом и на наших берегах, если ему хватит наглости тут высадиться, и на полях и лугах, и среди холмов и гор, и в тесноте городских улиц – мы всюду дадим противнику достойный отпор…»

На следующий день в своем дневнике Миртл записала коротко: «Все наши вывезены. Слава богу. Виделась с медсестрами, то, о чем они рассказывают, навсегда войдет в историю».

Все кругом ликовали, но у Логов была весомая причина для волнений: в ту неделю, когда Британия пристально следила за событиями в Дюнкерке, они узнали, что Лори, еще в марте получив призывные документы, зачислен в войска связи. Миртл и Джо «всплакнули».

Шла война, но Лайонел и Миртл в своем Бичгроуве старались вести по возможности нормальную жизнь. Миртл проводила много времени в саду и огороде, хотя летом в теплицах было невыносимо жарко – больше 44 °C. 8 июня вместе с друзьями, семьей Муди, они шампанским отметили «дюнкеркское чудо», но следующий день выдался мрачным: Лори, Джо и малышка Сандра приехали договориться о хранении мебели, потому что Лори уходил на войну, а Джо уезжала в свой родной Ноттингем. Миртл было грустно, «что опустел их маленький дом». Через несколько дней Лори привез первые стулья и шкафы. «Очень печально; он как-то осунулся, похудел», – заметила Миртл. После этого она отправилась к Муди, и они снова выпили шампанского. «С нашей помощью старина осушит весь свой подвал».

В следующие выходные Лори и Джо снова приехали в Бичгроув на семейный обед; был за столом и Валентин. Миртл угощала их грудкой цесарки, молодой картошкой и зеленым горошком – «совсем неплохо для войны». Она поразилась выдержке своей снохи и записала: «Джо очень храбрится, бедняжка». Валентину долго нездоровилось, но теперь он вернулся к работе в больнице и чувствовал себя гораздо лучше.

Через несколько дней после Дюнкерка прошла уже совершенно другая эвакуация, на этот раз из Норвегии. Когда немцы вошли в страну, шестидесятишестилетний король Хокон и его сын, кронпринц Улаф, бежали из Осло вместе со всем правительством и большей частью золотого запаса. Они уехали на семьдесят пять миль севернее и скрылись в лесах от немецких военных самолетов, которые все время их атаковали. Видкун Квислинг, норвежский фашист, поставленный нацистами марионеточным премьер-министром, призывал монарха вернуться в столицу и признать его правительство, но Хокон решительно отказался и предпочел изгнание. 7 июня из порта Тромсё в Британию вышел корабль ВМС Великобритании «Девоншир», который вывез короля, членов королевской семьи и правительство. Георг VI и Хокон были близкими родственниками: женой норвежского короля была тетка Георга, Мод, дочь Эдуарда VII; она, впрочем, даже после коронации Хокона в 1905 году часто и подолгу жила в особняке Эпплтон-хаус поместья Сандрингем. Мод умерла в 1938 году в лондонской больнице, и Георг вместе с Хоконом шел за ее гробом, когда его отправляли в Норвегию.

Хокона разместили в Букингемском дворце, по соседству с Вильгельминой Голландской, тоже пока еще жившей там. Дочь Вильгельмины, Юлиану, ее мужа, Бернхарда, и двух дочерей поселили там же на несколько недель до отъезда в Канаду. Звукоинженер Би-би-си Вуд вспоминал, что король, называя все это «нашествием иностранных родственников», как-то пожаловался ему: «Самому сегодня спать негде»[73].

Прибытие норвежской королевской семьи и опасения насчет возможного вторжения в Британию поставили на повестку дня вопрос об обеспечении безопасности Виндзоров. Уже поговаривали о том, чтобы отослать принцесс Елизавету и Маргарет в Канаду, по примеру других аристократических семей страны, но королева решительно заявила: «Дети не покинут страну без меня. Я не покину страну без Короля. А Король не покинет страну никогда»[74]. Поэтому сестер разместили сначала в особняке Роял-лодж Большого Виндзорского парка, а потом в самом Виндзорском замке, причем по соображениям безопасности официально было объявлено, что они находятся «в сельской местности». Король и королева тоже ночевали в замке: сначала в убежище, оборудованном под башней Брунсвик, а потом, с начала сентября 1940 года, на первом этаже башни Виктории (или башни Королевы, как ее по-другому называют), специально укрепленной против бомб. Там же они проводили выходные, но в остальные дни недели бронированный автомобиль возил их в Букингемский дворец и обратно, и в кабине всегда лежали противогазы и каски.

Основной целью немецких бомбардировок был дворец, но охраняли его несерьезно, чуть ли не по-любительски: бомбоубежище для королевских особ устроили в бывшей комнате горничных, в полуподвале, обшили его деревом, обложили мешками с песком и поставили ручные насосы. «Первое, что бросается в глаза, – убежище слишком незамысловато», – заметил один журналист, посетивший его в конце года[75], хотя многие его читатели, у которых не было, как у Логов, надежного подвала и которые были вынуждены прятаться где-нибудь у себя на заднем дворе или в городском убежище, охотно поменялись бы с королевской четой.

Линолеумные полы закрыты коврами, не подходящими ни по размеру, ни по цвету, большой старомодный умывальник, которым когда-то пользовались горничные, открыт всем любопытным взорам. На столе из хорошо выскобленных сосновых досок, придвинутом к стене, когда-то громоздились стопки простыней и полотенец. Теперь же на нем стоит небольшое зеркало, лежат расчески слоновой кости и щетки – он «сделал карьеру» и стал туалетным столиком королевы.

На стенах выцветшие обои в цветочек, самые солидные предметы мебели – два больших дивана и два кресла; их принесли сюда откуда-то из дворца. Они обиты дорогим атласом густо-красного цвета, а диваны такие большие и широкие, что на них вполне можно спать, как на кроватях. На них лежат сложенные одеяла, большие подушки; поодаль от одного дивана поставлен маленький круглый позолоченный столик. На нем – небольшой поднос с маленьким чайником и двумя чашками тонкого белого фарфора с золотом, украшенными коронами, чтобы, как на прошлой неделе в общественном бомбоубежище, король с королевой могли «спокойно выпить чаю» – хотя здесь они могут заварить его сами, воспользовавшись маленьким электрическим чайником. На столе у другого дивана – пасьянсные карты, бутылки с минеральной водой, стаканы, записная книжка и карандаши, два электрических фонарика, пузырек с нюхательной солью. Тут же домашний, точнее, дворцовый телефон. Окна закрыты тяжелыми шторами и снаружи заложены мешками с песком, но к одному из них ведут крутые деревянные ступени – это запасный выход. Рядом с ним противопожарный насос, ведра с песком и водой, кое-какой саперный инструмент, две керосиновые лампы-«молнии».

Кроме того, в убежище есть большой мощный радиоприемник, похожий на тот, который король слушает в своей гостиной, а его стены и окна непроницаемы для газов. По соседству оборудованы убежища для фрейлин, конюших и вообще для всех, кто находится во дворце; когда звучит сигнал воздушной тревоги, каждый обязан направиться в отведенное ему место.

Только в 1941 году к дворцу пристроили настоящее бетонное бомбоубежище, с газонепроницаемыми помещениями, кухней и санузлом. Безопасность наверху была организована лишь немного более профессионально. Однажды Хокон спросил короля, как дворец защищен от возможного десанта немецких парашютистов. В ответ король нажал тревожную кнопку и вызвал представителя отряда особого назначения – специального подразделения для круглосуточной охраны и, при необходимости, эвакуации королевской семьи. Никто не появился. Выяснять, в чем дело, послали конюшего. Оказалось, что дежурный сержант полиции убедил офицера охраны, что «никакого нападения не будет», а тот распустил своих подчиненных. Когда все стало ясно, охранники кинулись в сад, где, к удивлению Хокона – и забавляя короля и королеву, – «принялись обшаривать кусты, как будто были на охоте, а не преследовали опасного врага»[76].

Короля очень интересовала работа отряда; как-то он даже назвал его «своей личной армией». Но подобные казусы убедили его, что пора принимать меры и защитить себя. Георг распорядился оборудовать стрелковые полигоны в парках Букингемского дворца и Виндзорского замка, где он с конюшими упражнялся в стрельбе из винтовок, пистолетов и автоматов. Одному из своих гостей король признался, что, если немцы вторгнутся в Великобританию и оккупируют ее, он предложит свои услуги руководителю британского Сопротивления. Королева тоже не отставала, обучаясь стрельбе из револьвера. «Я не сдамся, как другие», – заявила она Гарольду Николсону[77].

То, что называли тогда «духом Дюнкерка», было, в сущности, решимостью британского народа собраться воедино во времена, когда угроза нависла над всем государством. Но, несмотря на безусловный героизм и чудо спасения, факты упрямо доказывали, что Дюнкерк победой не назовешь. Напротив, в частной беседе со своими министрами Черчилль признавался, что это «одно из самых тяжелых военных поражений Британии за много веков».

Новости все так же не радовали: 5 июня, на следующий день после речи Черчилля в палате общин, немцы нанесли удар на юге, с реки Соммы, и началась вторая часть французской кампании. Французы храбро сражались на всех фронтах, но противостоять немцам были не в состоянии. Через пять дней Муссолини, союзник Гитлера, все-таки объявил Британии войну – «удар в спину, увы, не неожиданный», как записала Миртл в дневнике.

9 июня немцы начали наступление на Париж, и через четыре дня французская столица была объявлена открытым городом, а правительство страны бежало в Бордо. Утром следующего дня, чуть больше чем через месяц с начала кампании, первые немецкие части вошли в город. В своем дневнике Мирт отразила разочарование, испытанное многими британцами при известии о столь быстрой капитуляции их союзника. «Боши вошли в Париж в шесть утра, – записала она на следующий день. – Мы будто громом поражены: так все надеялись, что французы смогут сдержать их».

Выступая в палате общин 18 июня, Черчилль объявил, что Битва за Францию окончена и вот-вот начнется Битва за Англию. «От исхода этой битвы будет зависеть, уцелеет ли христианская цивилизация, – заявил он членам палаты. – Так давайте же засучим рукава и примемся за работу для того, чтобы, даже если Британская империя и Содружество просуществуют еще тысячу лет, люди все равно продолжали помнить нас и говорить об этом времени: “То был их звездный час!”»[78]

Последний акт в сдаче Франции был сыгран через три дня, когда в Компьенском лесу было подписано перемирие с Германией. На севере и западе страны устанавливалась немецкая оккупационная зона, остальная территория оставалась «свободной» и уходила под управление французов. Место подписания выбрал Гитлер, потому что именно там Германия признала поражение в Первой мировой войне. Он настоял, чтобы капитуляция была подписана в том же персональном салон-вагоне маршала Фердинанда Фоша, что и в 1918 году. А потом распорядился его уничтожить.

«Такого мрачного дня мы еще не знали, – писала Миртл. – О том, что Франция перестала сражаться, я услышала в автобусе, от взбешенного кондуктора, который заявил во всеуслышание, что сделал бы со всеми французами и с Чемберленом. Теперь уже больше некому нас предавать. Мы совсем одни, если и наше правительство сдастся, это означает революцию, и я готова в ней участвовать».

Такое же чувство испытывал и король. «Лично мне легче оттого, что теперь у нас нет ни единого союзника: некому льстить, не перед кем притворяться», – писал он матери[79]. Дороти Ли Сэйерс, известная своими детективными романами, выразила общие настроения в стихотворении «Английская война», опубликованном 7 сентября в литературном приложении к Times:

Восславим Бога за английскую войну —

За серый прилив и хмурое побережье,

За грозный нынешний час,

За весь остров, точно крепость,

Окруженную злобным врагом.

Но эта риторическая мишура прикрывала суровый факт: Британия, оставшаяся без всяких союзников на континенте, оказалась в отчаянном положении. Было ощущение, что вторжение немцев – всего лишь вопрос времени. Множились страшные слухи о вражеских парашютистах; возможно, их разносила «пятая колонна». В мае 1940 года резко участились задержания, особенно в крайне правых политических кругах, потому что, согласно так называемому Положению об обороне 18B, они угрожали политической безопасности. Положение вступило в силу за два дня до начала войны и сначала применялось очень редко: арестовали около десятка убежденных нацистов. Но, когда Квислинг без труда захватил власть в Норвегии, в стране опять начали опасаться «ползучего проникновения врагов», и настроения изменились. Одним из первых, на рассвете 23 мая, был арестован сэр Освальд Мосли, руководитель Британского союза фашистов, открыто восхищавшийся Гитлером. К концу года в тюрьме оказалось более 1000 человек.

Кроме того, правительство распорядилось укрепить оборону страны на случай возможного вторжения. Иден 14 мая выступил по радио и призвал всех мужчин от семнадцати до шестидесяти пяти лет записываться в новое формирование – отряды местной самообороны (ОМС). К июлю в них вступило почти 1,5 миллиона мужчин и юношей, и название изменили на более вдохновляющее – «внутренняя гвардия». Поля для гольфа, спортивные площадки и прочие открытые места, пригодные для высадок вражеских десантов, «портили», закидывая мусором. Дорожные знаки, таблички с названиями деревень и железнодорожных станций снимали, чтобы запутать противника. Убирали металлические ограждения с домов, церквей и других зданий, ведь их можно было использовать как оружие. Мэр Камбервелла, городка, расположенного к юго-востоку от Лондона, попросил в подарок или взаймы огнестрельное оружие и бинокли для местных ополченцев. «Нам крайне нужны винтовки, ружья, револьверы, автоматические или c поворотным стволом», – заявил он. По слухам, через неделю, в порыве откровенности, разочарованный мэр пожаловался: «Получил всего-навсего один бинокль»[80]. В первые месяцы почти все «внутренние гвардейцы» обучались с деревянными ружьями и осваивали приемы уличных боев с помощью воображаемых пулеметов. Отряду «внутренней гвардии» с улицы Мэрилебон пришлось упражняться с сорока восемью пиками, взятыми напрокат в театре «Друри-Лейн».

Лайонел, отметив в феврале шестидесятилетие, вступил в местное отделение «внутренней гвардии», которое расположилось в гольф-клубе «Далвич и Сиденхем». Они с Вэлом и Энтони были его членами, а сам клуб находился по другую сторону от железнодорожной ветки, проходившей вдоль сада, позади дома. Добровольцы расположились в помещении клуба, в самой верхней части соседней улицы Грандж-лейн, откуда хорошо просматривался весь Лондон, то есть у них получился идеальный наблюдательный пункт. Это был очень эрудированный, хотя и смешанный, отряд, в котором кроме Лога состояли по крайней мере четыре врача, импортер вина, несколько местных строителей и застройщиков. Был один владелец похоронного бюро и один человек, которому дома еще прислуживала пожилая горничная в форменном платье. Через несколько недель добровольцам раздали винтовки, и ежевечерне каждый получал по тридцать патронов, которые хранились в сигарной коробке в здании клуба. Эндрю Рэнкин, член-основатель клуба, который потом служил в регулярной армии, смеялся до слез, когда в конце 60-х смотрел премьеру телевизионной комедии Би-би-си о «внутренней гвардии» «Папашина армия» и говорил своему племяннику Иэну: «Так оно и было!»

Записки Гая Баусфилда, одного из состоявших в отряде врачей, хранятся сейчас у краеведа Брайана Грина[81], и в них соединяется серьезное и смешное. Как-то ночью в районе Далвич-Вудс послышались таинственные выстрелы; через несколько ночей дежурные заметили, что к зданию клуба движется некая фигура, и испугались, не из пятой ли она колонны. На окрики фигура не отвечала, и, только когда приблизилась, в ней опознали клубную лошадь, которая в мирное время возила за собой газонокосилку. Как и показано в «Папашиной армии», были, конечно, трения между добровольцами и кадровыми военными – зенитчиками с батареи, расположенной всего в нескольких сотнях ярдов.

Вот еще один эпизод, записанный Баусфилдом: «Очень сильное затемнение наблюдалось в здании королевской артиллерии напротив насыпи поверх 4-го хода сообщения с 10:35 до 10:55 вечера. Неоднократные проникновения на угол ограждения 5-го хода сообщения по тропинке без всякой задержки со стороны караульного поста королевской артиллерии. В любое время на батарею можно легко проникнуть с этого направления. Позвонил в полицию Западного Далвича и запросил передать по телефону “воздушное нападение вероятно”. Добровольцы ревниво охраняли свои привилегии. Один из них спросил, можно ли персоналу прожекторного поста пользоваться туалетом в здании клуба. Ответом было резкое “нет”. В журнале кто-то карандашом разборчиво приписал: “Рядом – пожалуйста”».

В августе члены отряда оказались в числе трех тысяч человек из Лондона и Кента, которых король инспектировал в районе Вест-Уикем. Отряд маршировал по спортивной площадке, а Георг смотрел, как его члены учатся пользоваться ручным пулеметом «Брен», выставляют дорожные заграждения, выполняют спортивные упражнения для людей старше сорока пяти лет. «Из трех тысяч участников парада лишь несколько были без формы, а большинство – при полном снаряжении», – сообщала Times[82], называя это событие «живым доказательством твердой решимости жителей Большого Лондона не сдаваться захватчику».

Миртл тоже не сидела сложа руки: вместе с женщинами из австралийского землячества Лондона она встречала части со своей родины; особенно много их начало прибывать в июне. До конца 1940 года в Британии было размещено около 8000 добровольцев из 2-го имперского Австралийского соединения. Бальный зал на первом этаже Дома Австралии – представительства высокого комиссара – приспособили под клуб и столовую, где двести-триста человек могли спокойно посидеть, выпить чаю и подкрепиться сэндвичами. В августе состоялось торжественное открытие центра, и журналист газеты Sydney Morning Herald в своем репортаже писала о «волне цвета хаки», заполнившей все здание; многие из этих солдат и офицеров отправлялись потом дальше, в Шотландию. «Через две минуты после того, как первые шесть человек показались на Мельбурн-плейс, где красно-бело-синие указатели указывают прохожим направление в “Австралийский общественный центр”, миссис Лог, жена логопеда, работающего с королем, принялась за работу с огромной скоростью, провожая поезда на Эдинбург и Глазго», – писала она[83].

Стремительное наступление Гитлера по всей Европе означало, что братьям короля нужно было найти новые обязанности: в начале войны герцог Глостерский получил очень расплывчатое по функциям назначение и стал старшим офицером связи Британского экспедиционного корпуса; власти стремились создать впечатление, что он занимает крупный военный пост, при этом не подвергая его опасности. Глостеру это категорически не понравилось; он надеялся, что теперь у него наконец-то появилась возможность послужить по-настоящему. Его часто считали наименее умным из всех детей Георга V, в армию он пошел служить после Итонского колледжа, в 1919 году поступил в военное училище Сандхерст и очень хотел принять командование своим 10-м королевским гусарским полком. Герцог был хорошо обученным, умелым офицером, но принадлежность к правящему дому накладывала свои ограничения: он не мог служить за рубежом и часто отлучался со службы, исполняя обязанности принца, которые его очень мало интересовали. После отречения старшего брата он стал регентом до восемнадцатилетия принцессы Елизаветы, а это ставило точку в любой военной карьере. Он вышел в отставку на майорскую пенсию, купил поместье Барнвелл-Манор в графстве Нортгемптоншир и зажил помещиком.

Война и новая должность во Франции, казалось, дали Глостеру второй шанс. Он с энтузиазмом взялся за дело, посещал базы, инспектировал войска, забрасывал короля докладами. Герцог всегда притягивал к себе неприятности, несколько раз попадал в автомобильные аварии, много раз становился участником дорожных происшествий, самое серьезное из которых произошло 15 мая 1940 года, когда его штабной автомобиль попал под немецкий обстрел. «Ездить по окрестностям не слишком приятно, потому что многие деревни бомбят, – писал он жене. – В четверг мы попали под бомбежку прямо в центре города, еле успели выскочить из машины и кинулись ничком в ближайшую аллею, когда от взрыва содрогнулась земля. Мы не пострадали, заработали только несколько ушибов от падающих кусков черепицы»[84].

Когда британские экспедиционные силы отступили к морю, Глостер получил приказ возвратиться домой, и через пять дней уже был в Лондоне. Своей матери он скупо объяснил, что его присутствие в районе боевых действий подвергало опасности военных, «потому что, куда бы я ни отправился, где бы ни был, я оказывался под бомбами»[85]. Для его же собственной безопасности военные обязанности герцога свели к воодушевляющим поездкам в войска, размещенные в Британии и за границей.

А вот подыскать занятие для старшего брата короля было потруднее: с конца сентября 1939 года герцог Виндзорский был прикреплен к британской военной миссии в Венсене, одном из восточных пригородов Парижа. В мае, когда Германия завоевала Нидерланды, Бельгию и Люксембург, они с герцогиней уехали на машине в Биарриц, он оставил жену там, а сам вернулся в столицу. Однако будущее британской миссии было неясным, и герцог вернулся в Биарриц, откуда вместе с герцогиней они отправились в Шато-де-ла-Кро, свой роскошный, как дворец, дом на Лазурном Берегу, и продолжили светскую жизнь. Она резко оборвалась, когда Муссолини объявил войну. Немецкие войска оказались менее чем в двух сотнях миль, ничто не сдерживало их дальнейшее продвижение вперед, и Виндзоры в составе британского дипломатического конвоя двинулись в нейтральную Испанию, пересекли границу и вечером 20 июня оказались в Барселоне, откуда потом переехали в Мадрид.

Появление четы в Испании очень заинтересовало нацистов. Симпатии герцога к гитлеровскому режиму были хорошо известны. Генерал Франко был на стороне Берлина, и британское правительство волновалось, как бы герцог не попал в руки немцев, ведь это грозило катастрофическими последствиями. Прибыв в отель Ritz, он получил телеграмму от Черчилля с настоятельной просьбой следовать в Лиссабон, откуда гидросамолет должен был доставить их с герцогиней в Британию. Герцог отказался ехать, если его жене не будут оказаны полные королевские почести. Он сказал, что оба они не готовы к тому, что «британский народ будет воспринимать нас в другом статусе, чем остальных членов моей семьи»[86].

Поведение герцога убедило короля и Черчилля, что лучше всего будет, если тот вообще не вернется в Британию. Но так же ясно они понимали, что его нужно держать как можно дальше от немцев. Решение нашел Черчилль: герцог мог бы стать губернатором Багамских островов. Премьер-министр поинтересовался у своего друга, лорда Бивербрука: как он думает, примет ли герцог такое предложение? «С огромным облегчением», – не замедлил с ответом Бивербрук. «А его брат будет на седьмом небе от счастья», – пробурчал Черчилль[87].

Вообще-то сначала король вовсе не был уверен, что это правильно, и опасался, что Уоллис будет «препятствием». Королева, презирая герцогиню всей душой, твердила что женщину с тремя живыми мужьями «не примет народ островов, и это может создать прецедент для общего снижения стандартов»[88]. Королева Мария была сражена наповал: она-то думала, что ее сын всего лишь попросил Черчилля помочь подыскать дом для брата на Багамах, но премьер-министр все перепутал и назначил того губернатором. Она заявила, что назначение «по-моему, огромная ошибка, и именно из-за нее»[89]. Хардинг более реалистично смотрел на Уоллис. «Думаю, что она навредит везде – просто в таком месте, как Багамы, ей негде будет как следует развернуться, а местные, возможно, вообще не поймут, для чего это все делается»[90].

В конце концов перевесил аргумент Черчилля о преимуществах ссылки герцога и герцогини как можно дальше от немцев. «Деятельность герцога Виндзорского на континенте в последнее время причиняет его величеству и мне много беспокойства, так как пронацистские настроения герцога хорошо известны, и он вполне может сделаться центральной фигурой какой-либо интриги». Так писал Черчилль в первом наброске своего посвященного назначению герцога обращения к премьер-министрам доминионов, куда позднее премьер-министр внес поправки[91]. Страхи усилились, когда в Мадриде герцог и герцогиня стали как магнит притягивать к себе сторонников фашистов и их агентов. В Лондон шли доклады о том, что слухи о готовности пары к сотрудничеству с немцами, может быть, и преувеличены, но герцог открыто критикует своего младшего брата, а Уоллис не скрывает, как сильно сердит ее презрительное отношение британского истеблишмента. Что же до «антибританской деятельности» и влияния на мужа, Хардинг утверждал: «У нас все будет хорошо, пока мы будем помнить о власти, которую она может употребить по отношению к нему, стараясь навязать себя стране»[92].

Через несколько недель герцог с герцогиней перебрались в Лиссабон и первое время жили в доме у Рикарду де Эшпириту Санту, португальского банкира с британскими и немецкими корнями. Тем временем нацисты разработали план дерзкой операции под кодовым названием «Вилли», предполагая похитить пару, когда та отправится на охоту близ испанской границы. Неясно, до какой степени герцог желал бы попасть в заложники, но у него несколько раз получалось отложить отъезд на Багамы. И все же выбора не оставалось: в случае неповиновения Черчилль пригрозил трибуналом. В три часа дня первого августа герцог с герцогиней на борту судна «Экскалибур» отплыли навстречу своей новой жизни.

Опасения британских властей по поводу того, что немцы могли использовать герцога, стали еще более обоснованными в последние годы, когда обнаружились документальные подтверждения его политических симпатий. И все-таки похоже, что герцог действительно помог военным действиям союзников (пусть даже невольно!), заставив немцев гадать о его намерениях. Идея, пусть даже фантастическая, о том, что из него можно сделать кого-то вроде Квислинга, могла стать для Гитлера весомым аргументом против ненужного в таких обстоятельствах вторжения в Британию, а это давало стране драгоценное время, чтобы наладить производство истребителей «Супермарин Спитфайр» и «Хоукер Харрикейн», и летом 1940 года почти 500 этих самолетов ежемесячно сходили с ее конвейеров.

На волне успеха немецкого блицкрига в континентальной Европе Гитлер, кажется, ожидал, что Британия запросит мира. Но Черчилля не интересовала такая сделка. Он был твердо намерен продолжать борьбу, вынуждая Гитлера обдумывать варианты, которые, как он надеялся, помогут быстро и победоносно завершить войну с Британией. Лидер нацистов приказал своим вооруженным силам готовиться к вторжению под кодовым названием «Операция “Морской лев”».

Чтобы у этой операции был шанс на успех, немцам прежде всего требовалось контролировать воздушное пространство над Южной Англией, не допуская угрозы со стороны Королевских ВВС. Нацисты полагали, что упорные воздушные налеты на Британию принесут решающую победу, необходимую, чтобы «Морской лев» стал возможным. То, что вошло в историю под названием «Битва за Англию», началось в июле 1940 года с нападений немцев на береговые цели и британские суда в проливе Ла-Манш. 1 августа Гитлер приказал главнокомандующему люфтваффе рейхсмаршалу Герману Герингу начать атаки с воздуха. На следующий день король получил секретное письмо от Густава V, восьмидесятидвухлетнего короля нейтральной Швеции; он предлагал стать посредником между Британией и Германией, чтобы поискать возможности заключения мира. Король отреагировал незамедлительно. «О каком мире с Германией можно говорить теперь, когда она раздавила и деморализовала народы стольких стран Европы? – записал он в дневнике. – Пока Германия не будет готова жить в мире со своими европейскими соседями, она останется угрозой. Нам нужно искоренить ее агрессивный дух, заглушить ее моторы войны, остановить людей, которых научили ими пользоваться»[93]. Британское правительство согласилось. 12 августа король написал Густаву и отказался от его предложения. «Намерение моего народа – продолжать войну до тех пор, пока он не достигнет своих целей, – сейчас еще более укрепилось, – писал Георг. – Он не уклонится от исполнения своего долга и твердо верит, что Бог даст достаточно сил и средств для его выполнения».

Тем временем Германия усиленно готовилась к наступлению. 13 августа началась операция Adlerangriff («Полет орла»); самолеты проникали вглубь страны, нанося удары по аэропортам и центрам связи. Истребительная авиация оказалась под огромным давлением, но упорно сопротивлялась. 20 августа, в пламенном выступлении перед палатой общин, Черчилль превозносил не только «блестящие дела» пилотов истребителей, отражавших удары сил противника, но и мастерство эскадрилий бомбардировщиков, которые «пробираются глубоко в Германию, с помощью высочайшего навигационного мастерства находят свои цели во тьме и с избирательной точностью наносят сокрушительные удары по всей машине нацистского технического и военного производства». «Никогда еще в истории человеческих конфликтов не были столь многие так сильно обязаны столь немногим»[94], – заявил он.

Критическая фаза пришлась на последнюю неделю августа – первую неделю сентября, когда немцы бросили все силы на уничтожение британских Королевских ВВС. Аэродромы серьезно пострадали, но в основном остались пригодными к использованию. 31 августа стало для британцев худшим днем всей битвы: они потеряли тридцать девять самолетов и четырнадцать пилотов, серьезные повреждения получили многие аэродромы юго-востока страны. Но в люфтваффе переоценили нанесенный врагу ущерб и сделали неверный вывод, что дни британской авиации сочтены. Королевские ВВС пострадали, но не были сломлены. Тогда тактика немцев изменилась.

6

Блиц

В начале пятого часа дня, в субботу 7 сентября 1940 года, американский журналист Вирджиния Коулз сидела за чаем с друзьями на лужайке Мереворт-Кастл, чудесной виллы палладианского стиля западнее города Мейдстона. Погода стояла не по сезону жаркая; в иные дни температура поднималась до 30 °C. Идиллию конца лета нарушила группа самолетов, появившаяся с юго-востока. «Сначала мы не могли ничего разглядеть, но уже скоро тихий шум превратился в низкий, мощный гул, похожий на раскат отдаленного грома или шум огромного водопада, – вспоминала Коулз[95]. – Мы легли на траву и, вглядываясь в небо, различили крошечные белые пятнышки, похожие на стаю комаров, которая двигалась на северо-запад, к столице».

Из своего сада в соседнем Сиссингхерсте Гарольд Николсон и Вита Саквилл-Уэст смотрели, как над ними волнами идут немецкие самолеты. «Над нашими головами завязывается небольшой воздушный бой, и слышно, как один-два самолета пикируют вниз, – писал Николсон. – Они сверкают в небе, точно серебряные блестки»[96]. Через несколько секунд, когда Колин Перри ехал на велосипеде по городу Чипстед-Хилл в графстве Суррей, шум самолетов заставил и его взглянуть вверх. «Зрелище было самое удивительное, незабываемое, завораживающее, – вспоминал он. – Прямо надо мной летели немцы, сотни немцев! Они закрыли все небо. Бомбардировщики роились вокруг истребителей, как пчелы вокруг матки или как противолодочные корабли вокруг броненосца, – это были фрицы»[97].

348 бомбардировщиков «хейнкель», «дорнье» и «юнкерс», 617 истребителей «мессершмитт» взлетели с аэродрома на Па-де-Кале. В четыре часа четырнадцать минут пополудни они пересекли побережье Англии и взяли курс на Лондон. Строй шириной двадцать миль занял 800 квадратных миль воздушного пространства[98]. В 16:43 взвыли городские сирены, предупреждая о воздушной тревоге. Главной целью немцев были доки лондонского Ист-Энда, расположенные вдоль Темзы, но бомбы падали и на соседние жилые районы, населенные в основном беднотой. Особенно сильно пострадал Степни и его 200 000 жителей. Крепко досталось Уайтчепелю, Поплару, Шордичу, Вестхэму и Бермондси на южном берегу реки.

В шесть часов десять минут вечера прозвучал отбой, и жители Ист-Энда обрадовались было, что этот кошмар закончился. Однако через два часа 318 бомбардировщиков в сопровождении истребителей появились снова. Они сбросили еще 300 тонн фугасных авиабомб и тысячи небольших зажигательных устройств, наводя их на цели по пожарам в доках. С наступлением ночи огонь уже пылал вовсю, а сотни небольших окрестных домов превратились в руины. Еще утром в коммерческих доках Суррей-Докс лежало 1,5 миллиона тонн хвойной древесины; за несколько часов почти вся она обратилась в пепел. Налет закончился только в половине пятого утра. В основном бомбили Ист-Энд, а жители остальных районов города поначалу чувствовали себя сторонними наблюдателями разрушения, происходившего за несколько миль от них; некоторые даже специально ездили в восточные районы на метро, чтобы посмотреть, что там творится. Писатель Эдуард Морган Форстер, чья квартира находилась на западе, рядом с Чизвиком, назвал пожары Лондона «грандиозным зрелищем»[99]. Благодушие испарилось сразу же после одиннадцати вечера, когда пять пятидесятикилограммовых фугасных авиабомб упало около станции «Виктория», на которой было множество людей, возвращавшихся из пабов и близлежащих театров. После двух налетов погибло 436 лондонцев и пострадало более 600. Блиц начался.

На следующий день бомбардировщики вернулись и лишили жизни 400 человек; 9 сентября бомбили и днем, и ночью, погибло еще 370. Так продолжалось и дальше: пятьдесят шесть или пятьдесят семь ночей подряд, если не было облачности, Лондон бомбили примерно двести самолетов[100]. Крупные военные и промышленные центры – Бирмингем, Бристоль, Ливерпуль и Манчестер – тоже оказались под ударом. К маю 1941 года, когда немецкая кампания закончилась, погибло более 43 000 мирных жителей, половина из которых были лондонцами, и в одной только столице разрушили и уничтожили больше миллиона домов.

К падающим бомбам лондонцы теперь подготовились гораздо лучше, чем в самом начале войны. К июлю в половине домов появились частные бомбоубежища, в основном андерсоновского типа, очень хорошо зарекомендовавшие себя во время первых редких налетов. Программа строительства общественных убежищ в основном завершалась, хотя и в непростых условиях. Власти поначалу не желали даже говорить об использовании под убежища станций метро, опасаясь, что это повредит транспортной сети, но уже во вторую ночь блица большая толпа сумела прорваться на станцию «Ливерпуль-стрит». В следующие недели и месяцы могло произойти то же самое и на других станциях. Соблазн искать спасения глубоко под землей был очевиден, но прямое попадание бомбы превращало метро в братскую могилу, как произошло на станции «Бэнк-Стейшн» в январе 1941 года, когда погибло 111 человек.

Несмотря на эти отдельные случаи, упорные немецкие бомбардировки не слишком нарушали общественный порядок, особенно в рабочих районах, чего очень опасались власти. «Пессимисты предсказывали панику и сумятицу в Ист-Энде, но ничего такого я не заметил, – писал Гарольд Скотт, сопровождавший Черчилля в поездке по Сильвертауну, прибрежной части Ист-Энда, наутро после первых ночных налетов, когда эта территория сильно пострадала. – Улыбки, приветствия и твердость уже показали, что “Лондон выстоит”»[101]. Возможно, он несколько преувеличил, но непреклонность и решимость действительно определяли настроения в городе.

Беспощадные налеты прибавили дел королю и королеве: блиц становился все яростнее, и они посещали разрушенные районы не только в Лондоне, но и в других городах. Король мог подчас не слишком глубоко судить о политике, но в представлении монархии на публике ему не было равных. Во главе угла стояла непринужденность: в мирное время королевские визиты тщательно планировались и организовывались, короля и королеву неотлучно сопровождали лорды-наместники из аристократических семейств, главы городов и чиновники местных администраций, теперь же они свободно общались с простыми людьми, спрашивали, выслушивали, утешали. «Мне очень понравились они оба, – писал лорд Вултон, министр продовольствия, после того как поездил с парой по разрушенным бомбежками улицам[102]. – С ними можно было говорить запросто, водить куда угодно, и сами они готовы были поддержать беседу с встречавшими их людьми, без всякой позы и отстраненности». Создавалась неразрывная связь между короной и подданными, почти невозможная в мирное время.

Дела королевы были столь же важны, как и занятия ее мужа, и стали результатом серьезных размышлений о своей новой роли в военное время. Особое внимание уделялось внешнему виду: король неизменно появлялся в форме морского офицера, королева же избегала даже намеков на что-нибудь военное, хотя и стала шефом нескольких женских полков. Вместе с Норманом Хартнеллом, своим личным кутюрье, они решили, что она будет носить светлое, а не темное, чтобы выделяться из толпы, отдавать предпочтение своим излюбленным пастельным розовым, голубым и лиловым тонам, но более сдержанным, «пыльным», чем в мирные годы. «Она хотела насколько возможно передать своим видом утешение, поощрение и сострадание», – вспоминал Хартнелл[103]. В шляпке, перчатках, на каблуках королева не позволяла себе распускаться; даже противогаз, который она сначала хранила в предписанной правилами сумке цвета хаки, вскоре перекочевал в шикарный бархатный мешочек работы того же Хартнелла. Для нее было самоочевидно: в этих невеселых обстоятельствах она должна быть при параде. Когда какой-то нервный придворный собрался с духом и спросил, правильно ли так красиво одеваться, посещая разрушенные бомбардировкой районы, королева парировала: «Когда простые люди приходят ко мне на встречу, они надевают свои лучшие костюмы»[104]. Элегантный стиль, неподдельная теплота, всегдашняя готовность помочь фотографам сделать нужные им снимки сделали ее воплощением того, что Вултон назвал «практическим состраданием».

Связь королевской пары с народом стала еще крепче после нескольких немецких ударов по Букингемскому дворцу; впервые это случилось 8 сентября, когда бомба замедленного действия упала на его северную сторону. На следующее утро Георг, как обычно, работал в своем кабинете прямо над тем местом, где она лежала, и понятия не имел, сколько взрывчатки находится под ним. Бомба взорвалась именно в ту единственную ночь, которую король с королевой провели не во дворце, а в Виндзоре. Обошлось без жертв, и здание пострадало не очень сильно, только во всех окнах – в том числе и в королевских покоях – вылетели стекла да кое-где обвалились потолки.

В следующие несколько дней король с королевой посетили Ист-Энд, чтобы своими глазами посмотреть на разрушения и чтобы люди посмотрели на них. Пара осторожно шла среди развалин, а местные жители тепло приветствовали ее. Тяжелые картины произвели огромное впечатление на обоих. «Мы увидели лишь небольшую часть ужасающих разрушений в Восточном Лондоне, говорили с людьми, которые бесстрашно смотрят в лицо опасностям, – написал король своей матери[105]. – [Они] очень радовались встрече с нами, хотя некоторые спаслись просто чудом».

Утром 13 сентября чудом остались в живых уже король с королевой. Не успели они прибыть из Виндзора в Букингемский дворец, как из низкой облачности вынырнул немецкий бомбардировщик и пролетел строго вдоль улицы Мэлл, явно целясь в здание. Королевская пара находилась в маленькой верхней гостиной; королева как раз вынимала ресницу из глаза мужа, и к ним вошел Хардинг с пачкой бумаг. «Вдруг прямо над нами загудел самолет, и мы увидели, как две бомбы пролетают на фоне противоположной стороны дворца, услышали два оглушительных разрыва, когда они упали во внутреннем дворе, ярдах в тридцати, – записал король в дневнике. – Мы переглянулись и мигом выскочили в коридор. Это произошло за несколько секунд. Потом мы удивлялись, что все остались живы»[106].

Один из ударов приняла на себя часовня: были ранены три человека, работавшие в цехе внизу, и, хотя первую помощь им оказали быстро, один все-таки умер от ран. Это страшно потрясло короля. «Ужасное событие, не хочу, чтобы такое повторилось, – писал он. – И бесспорно, урок на будущее: при малейшей опасности идти в укрытие, но при этом следить за собой, чтобы не слишком поддаваться этому искушению». Неделю спустя он все еще окончательно не пришел в себя. «В понедельник и вторник очень не нравилось сидеть в своей комнате. Поймал себя на том, что не мог читать, как-то позорно суетился и все посматривал в окно»[107].

Ближе к вечеру того же дня, пообедав в своем убежище, король с королевой снова отправились в Ист-Энд. Там они увидели страшные разрушения. Пожалуй, самыми ужасными оказались последствия обстрела начальной школы на Агата-стрит в районе Каннингтон; в ночь на 10 сентября там ждали эвакуации 500 человек, оставшихся без жилья, и в нее попала бомба. Здание обрушилось прямо на людей; когда король с королевой прибыли на место, примерно 200 человек еще находились под обломками. «Развалины ужасны, – писала королева королеве Марии. – Я чувствовала себя как в городе мертвых… На меня очень действует зрелище страшных, бессмысленных разрушений; по-моему, я переживаю гораздо больше, чем если бы бомбили меня саму». Свое письмо она закончила постскриптумом: «Старый добрый Букингемский дворец пока стоит, и это самое главное»[108]. Супругов радостно приветствовали. «Мы заметили королеву и просто воспряли духом, – через много лет вспоминал местный житель Билл Бартли[109]. – Когда она ходила по развалинам, воздушный налет еще не закончился. Я всегда был о ней самого высокого мнения. В ней нет ничего помпезного. Помню, как она обнимала и утешала людей, перепачканных кровью и сажей. Я чувствую, что она знала, каково нам жилось. Она умела говорить, умела слушать, но, главное, ей было не все равно. Когда несчастные люди рассказывали ей что-нибудь душераздирающее, по лицу у нее катились слезы».

На следующий день репортажи об обстреле дворца были на первых страницах всех газет; однако о том, что король с королевой чуть не погибли, сообщили только в самом конце войны. Даже Уинстон Черчилль утверждал, что ничего не знал. «Если бы окна были закрыты, а не открыты, осколки стекла полетели бы прямо в лица королю и королеве, причинив много вреда, – писал он. – Они не стали поднимать из-за этого ни малейшей шумихи, так что даже я… далеко не сразу осознал, что произошло»[110].

На следующий день после налета Лог писал королю:

Я пользовался громадной привилегией написать Вам множество писем, но никогда еще не писал, от всего сердца благодаря Всевышнего, что Он отвел дерзкое покушение на Вашу жизнь.

Казалось, в своей бесчеловечности немцы уже не смогут зайти дальше, но они плохо осведомлены о настроениях короля и его подданных, если воображают, что такой удар поколеблет нашу твердую решимость покончить счеты с этой ужасной комбинацией, грозящей всему миру.

У меня пока затишье, потому что пациенты не могут приезжать из-за вечных воздушных тревог, а я не могу винить их за нежелание ехать в Лондон. Три раза в неделю я дежурю по ночам в группе наблюдения. Миртл изо всех сил помогает австралийским солдатам в Доме Австралии. Мне хотелось бы, чтобы королева знала, как все мы счастливы, что она цела и невредима. Очень надеюсь, что получу привилегию присутствовать на трансляции, когда темой речи Вашего величества станет торжество мира.

Через четыре дня Ласеллз ответил Логу и поблагодарил за выражение сочувствия, которое король с королевой высоко оценили. «И. в. [их величества] спокойно это пережили. Надеюсь, Вам хотя бы иногда выпадает время для сна», – добавил Ласеллз.

Через несколько недель и Логи чуть было не расстались с жизнью. Лайонел написал родственникам в Аделаиду, что в начале октября «посреди ночи бомба упала в рощу соседа и наделала дел: теперь в его доме нельзя жить, я лишился каминных труб, шиферной крыши как не бывало, в одной из ванных комнат по стенам пошли трещины, обрушился потолок, и, само собой, в мелких переплетах вылетело множество стекол»[111].

У бомбардировки дворца и других мест Вест-Энда был, однако, и один положительный результат – влияние на общественные настроения. За день до второго налета Николсон записал в дневнике: «Всех волнует, что творится в Ист-Энде, где сейчас очень много горя; даже короля с королевой, говорят, встретили на днях недовольным гудением, когда они посещали места разрушений»[112]. Одна лондонская домохозяйка из Кенсингтона, которую бомба дважды выгоняла из собственного дома, сказала так: «Чего же им не разгуливать по развалинам и не говорить, как они страдают за нас душой и как они нам сочувствуют? Ведь потом им есть куда вернуться и сесть перед камином: домов-то у них аж шесть!»[113]

Теперь же королевская пара, как и ее подданные, оказалась на волосок от опасности, и королева произнесла то, что в войну цитировали очень часто: она даже рада, что бомбили дворец, потому что теперь может «с чистой совестью смотреть в глаза Ист-Энду», и это чувство еще усиливалось тем, как тепло их встречали простые люди. Король испытывал то же самое и писал в дневнике: «Чувствую, что наши поездки в разбомбленные районы Лондона помогают тем, кто лишился родных, близких, жилья… мы оба ощутили, как связаны с ними теперь, когда бомбы падают не только на их дома, но и на Букингемский дворец, и никто не защищен от опасности»[114]. Маунтбеттен писал королю: «Если Геринг понял, какие глубокие чувства бомбардировка Букингемского дворца вызвала во всей империи и в Америке, ему хорошо бы посоветовать: пусть прикажет своим головорезам держаться подальше»[115].

Это подтвердила и организация Mass-Observation, которая, помимо прочего, отслеживала реакцию посетителей кинотеатров на сюжеты выпусков новостей с участием публичных фигур. «После бомбардировки Букингемского дворца популярность короля выросла: если в начале войны аплодисментами сопровождалось одно из семи его появлений на экране, то теперь, после бомбардировок, – одно из трех», – сообщала она[116]. В докладе от 6 октября отмечалось, что в кинотеатре «Гомон» (Gaumont) аплодисменты после одной из речей короля длились семнадцать секунд; дольше там еще никого не приветствовали. «Теперь хлопают королю не столько как человеку, сколько как символу страны», – записал наблюдатель мистер Ингленд[117]. Газеты, после отречения старательно превозносившие монархию, тоже вносили свой вклад и часто преувеличивали количество людей, встречавших королевскую пару, которая, по соображениям безопасности, обычно прибывала без предупреждения. «Король с королевой приезжали к нам в Ливерпуль в среду, – писал один экспедитор, – но без всякого объявления, поэтому их мало кто видел. Вчера я разговаривал по телефону с другом, и он сказал, что они потом были в Ланкастере, но и там их никто не ждал и поэтому почти никто не приветствовал. А вчера вечером по радио объявили, что толпы [в обоих городах] были так велики, что их машина тащилась черепашьим шагом. Кто-то из нас, значит, неправ»[118].

И все же нет сомнений, что поездки короля и королевы по стране воздействовали на людей – особенно когда королевская пара буквально возникала на пороге. В Портсмуте они попросили привести их к женщине, которую попадания бомб лишили уже двух домов, и теперь она ютилась уже в третьем. Детектив постучал, и дверь открыла женщина с ребенком на руках.

– Мы слышали, что у вас стряслось, – начала королева. – Можно зайти, поговорить с вами? Мы с королем очень хотели бы утешить вас и узнать, что случилось.

Женщина, видимо сомневаясь, кто пришел к ней, все же впустила нежданных гостей.

– Я так понимаю, что это ваш третий дом, – сказал король.

– Верно, – ответила женщина. – Из одного он выжил нас огнем, из другого – водой, но отсюда уже ничем не выживет[119].

Такие посещения нередко любовно записывались теми, кто общался с королевской семьей. Медсестра из шотландского графства Мидлотиан записала в дневнике, что ее «только что сфотографировали рядом с королевой, когда та зашла ко мне в столовую»; другая показала наблюдателю из Mass-Observation «фотографию мужа в форме, стоявшего рядом с королевой». Король был в своей стихии: он всегда любил много и производительно трудиться, а война давала ему возможность отдавать делу всего себя – и в таких посещениях мирных граждан, которых бомбы лишили жилья, и в поездках в войска или на военные фабрики и заводы. Он взял за правило лично вручать награды военным всех званий, чего не делал ни один из его предшественников. До войны в основном лишь офицеры получали награды из рук монарха; он распространил эту привилегию на военных всех званий и ближайших родственников тех, кто был удостоен награды, но погиб на действительной службе. Такие церемонии проводились еженедельно и, как правило, очень монотонно. Больше двух часов король, стоя на возвышении, с двумя церемониймейстерами благородного происхождения по бокам, прикалывал медали иногда трем сотням человек подряд, пожимал каждому руку и говорил несколько теплых слов. Но в этом он видел исполнение своих обязанностей.

В то же время всячески подчеркивался тот факт, что королевская семья терпит лишения вместе со всей страной: сообщали, например, что в целях экономии тепла уменьшен обогрев Виндзорского замка и Букингемского дворца. Или писали, что король не ленится лично проверять лимит расхода горячей воды в королевских ванных комнатах – пять дюймов (около 13 см) от дна каждой ванны – и пользуется при этом линейкой. Эти ограничения были, впрочем, относительны: много десятилетий спустя стало известно, что королева и другие члены ее семьи получали в двадцать раз больше талонов на одежду, чем им полагалось. С питанием тоже все было в порядке: дичь, рыба, фрукты и овощи никогда не распределялись по карточкам, а из Виндзора каждую неделю присылали по восемьдесят кроликов. О таких подробностях официальные сообщения умалчивали. «Эта война придвинула трон и народ гораздо ближе друг к другу, чем когда-либо в истории, – писал Черчилль королю в начале 1941 года. – Ваши величества теперь куда более любимы всеми классами Ваших подданных, чем принцы и принцессы прошлого».

Лондон все еще страдал от упорных бомбардировок, а король уже готовился снова обратиться к стране 23 сентября 1940 года и объявить о появлении креста и медали Георга. Монархи до него учредили множество подобных наград, чтобы отметить храбрость или героизм, но они предназначались в основном для представителей вооруженных сил; только одну – крест Виктории – могли получить и гражданские лица. В своих поездках по районам Лондона, больше других страдавшим от бомбардировок, король много раз слышал об исключительном мужестве, но очень досадовал, что не мог никого наградить из-за строгих ограничений.

Особенно ему запомнилась история назначенного на лейтенантскую должность Роберта «Джока» Дейвиса, командира расчетов 16/17 5-й инженерной роты обезвреживания бомб: 12 сентября он успешно справился с 1000-килограммовой бомбой, которая не взорвалась, упав рядом со ступенями юго-западной башни собора Святого Павла. Расчет Дэвиса продемонстрировал отличные навыки и храбрость, подняв и переправив бомбу в район Хэкни-Маршз, где уничтожил ее контролируемым взрывом, оставившим после себя воронку диаметром сто футов (30 м). Но, как и других офицеров этого рода войск, и его, и Джорджа Уайлли, сапера, обнаружившего бомбу, Военное министерство отказалось представить к кресту Виктории, потому что они «действовали не перед лицом противника».

За несколько дней до этого Логу позвонил Хардинг и пригласил в воскресенье накануне трансляции приехать на ланч в Виндзор. Они с Миртл только что вернулись домой: воздушные налеты на Южный Лондон особенно усилились, и накануне супруги уехали к друзьям, за город. Лайонел спал там в бильярдной. «Ночь прошла очень мирно и дала так нужный нам отдых», – писал он.

В воскресенье из-за проливного дождя Лог выехал пораньше и прибыл в замок в 12:40. Хардинг передал ему текст речи, который Лог нашел «весьма приличным». Потом его передали в распоряжение командора Гарольда Кемпбелла, конюшего короля, носившего старинный титул хранителя королевского гардероба; тот предложил ему шерри, и они прошли в Длинный зал дожидаться короля и королеву. Пара появилась точно в час пятнадцать; король был в форме фельдмаршала. Вместе с ними были обе принцессы в платьях приглушенно-голубого цвета. После нескольких минут светской беседы король объявил, что проголодался, и все пошли в столовую, длинным окном выходившую на Хоум-парк и Слау.

«Обедали в небольшой столовой, радостно и непринужденно, – записал Лог в дневнике. – Казалось, что, пусть ненадолго, но война отодвинулась куда-то далеко. Потом перешли обратно, немного побеседовали, и их величества удалились. Уходя, король сказал: “Лог, прошу вас пойти со мной”.

Я попрощался с королевой в длинном переходе и поблагодарил ее за приглашение на ланч. Она чудесно улыбнулась мне, и я ушел с королем. Поработали с речью: 12 1/2 минуты, 3 раза. Премьер-министр написал ее вполне прилично».

На следующий день Лог прибыл в Букингемский дворец в четыре часа пополудни, и во дворе Ласеллз показал ему воронки от бомб. Через пятнадцать минут король послал за Лайонелом, и они спустились в убежище под дворцом, откуда должна была вестись трансляция. Некоторое время приспосабливались к низким потолкам нового помещения, но Лог все-таки нашел его акустику почти превосходной. Через какое-то время спустился Вуд и сообщил, что в минуту король произносил восемьдесят слов, то есть речь продолжалась двенадцать минут. Кое-что поменяли, и, закончив, король предложил выпить чаю. Все поднялись в старую комнату для трансляций, где уже ждала королева. Чай был китайский, его пили из комнаты, откуда было видно, куда бомбы упали во дворе, и Лог только удивлялся, как мало вреда они причинили. «Жуткий шум, а разрушений почти нет», – сказала о бомбардировке королева, и, смеясь, передала слова полицейского констебля, бывшего рядового: «Чудесная бомбардировочка, мадам, если вы позволите мне так выразиться».

Без двадцати шесть они снова спустились вниз и еще раз прочли речь. Лог подумал, что все получается очень хорошо, хотя и пришлось принять меры предосторожности, потому что раздался сигнал воздушной тревоги. Когда все закончилось, по всему дворцу зазвенели звонки, в том числе и над дверью убежища, и нужно было дождаться, когда станет тихо.

Перед самым началом король рассмеялся и сказал: «Никогда бы не подумал, что придется выступать из комнаты горничных. Обязательно надо написать книгу “Откуда я выступал по радио”».

Без одной минуты шесть он уже сидел в своем кресле и ждал, что было всегда самым трудным. Ровно в шесть зажглись три красные лампы, он встал, подошел к микрофону и слегка улыбнулся.

«Чуть больше… года назад началась война, – заговорил король, чуть запнувшись перед трудным “y” в слове year. – Британцы вступили в нее с открытыми глазами, прекрасно понимая, как огромны силы, которые шли на них, но убежденные в правоте своего дела». Дальше он заговорил о том, как сильно за это время изменилось положение: «Успели пасть великие державы. Сражение, тогда настолько отдаленное, что нам слышались лишь его негромкие отзвуки, теперь у нас на пороге. Армии, готовые к вторжению, сосредоточиваются на Ла-Манше, в каких-нибудь двадцати милях от наших берегов…»

Король не обошел вниманием подвиги и жертвы британского народа, союзников и всего Содружества, сказал о блице и «благородных шрамах», полученных Букингемским дворцом при бомбежке. «Стены Лондона можно разрушить, но дух лондонца останется решительным и непреклонным, – говорил он. – И в Лондоне, и по всей Британии здания, изумительные по красоте и исторической ценности, можно атаковать без всяких причин, более скромные, но не менее милые сердцу строения можно разрушить. Но Англия останется Англией, станет для всего мира символом и цитаделью свободы, а для нас – родным, любимым домом».

Далее следовало главное место речи: «Многочисленны и славны подвиги, совершенные в эти грозные, но и великие дни. Чтобы по достоинству и своевременно воздать им почести, я решил немедленно учредить новый знак отличия для мужчин и женщин, отличившихся во всех областях гражданской жизни. Предполагаю назвать его моим именем и ввести крест Георга, следующий по значению за крестом Виктории, и медаль Георга для более широкого применения».

Король завершил свою речь на высокой ноте: «Нам выпало жить в мрачные времена, и возможно, перед нами еще более мрачное будущее. Впереди холодная и темная зима. Но не будем поддаваться унынию. После зимы приходит весна, а после наших нынешних испытаний обязательно придет победа и принесет с собой избавление от бедствий. Будем же, как и теперь, уповать на Господа и несокрушимый дух британского народа».

Речь закончилась, но все еще звучали сигналы отбоя воздушной тревоги. Лог был вполне доволен, как король ее произнес. «Могло случиться все что угодно, но он говорил просто чудесно – в убежище, при сигналах воздушной тревоги, после бомбовых ударов еще неделю назад – огромное усилие, – записал он в дневнике. – Он очень устал, и с огромной радостью в половине седьмого уехал с королевой в Виндзор».

Через несколько недель, 13 октября, четырнадцатилетняя принцесса Елизавета получила возможность пойти путем отца и самой выступить по радио: в передаче Би-би-си «Детский час» она зачитала пятиминутное обращение «К детям империи». Принцесса подошла к делу серьезно, поработала над заготовленным текстом, добавила несколько своих предложений, поупражнялась в правильном дыхании и чтении на время. В конце выступления она пригласила принцессу Маргарет присоединиться к ней и пожелать всем слушателям спокойной ночи. На следующий день Лог написал будущей королеве и добавил «свои самые искренние и почтительные поздравления» к тем, которых, как он был уверен, она уже получила множество. Он писал:

Уверен, что их величества, Ваши родители, не будут возражать, что я пишу Вам, чтобы сказать, как прекрасно прошла сегодняшняя передача.

Первый раз делать что-либо на публике всегда непросто, но Вы произнесли свою речь так уверенно, так хорошо контролировали свой голос, что, думаю, и дальше никогда не будете волноваться, когда случится оказаться перед микрофоном, и это очень утешительно для меня, ведь Вам придется это делать много раз в жизни.

По-моему, я волновался куда больше Вас; Ваш голос совсем не дрожал, а все грамматические формы были абсолютно правильны.

17 октября одна из фрейлин королевы написала Логу, что королеву очень тронуло его письмо и она «была рада, что он с удовольствием слушал передачу».

Британия ждала вторжения и продолжала основательно готовиться, но Гитлер уже отказался от этой идеи. 17 сентября на совещании с Герингом и генерал-фельдмаршалом Гердом фон Рундштедтом он убедился, что операция не будет удачной, поскольку люфтваффе так и не добилось господства в воздухе. В тот же день он официально отсрочил операцию «Морской лев» и приказал расформировать флот, уже подготовленный к вторжению, чтобы снизить вероятность нападения на него британцев с моря и с воздуха.

Однако всю осень 1940 года продолжались ожесточенные бомбардировки Лондона. Юго-восточные пригороды, где жили Логи, не были главной целью немцев, но и они сильно страдали от разрушений, хорошо видных из здания гольф-клуба «Далвич и Сиденхем», где несло свои дежурства подразделение «внутренней гвардии», в котором служил Лог.

В понедельник 9 сентября сигнал воздушной тревоги прозвучал сразу же после восьми часов, и доктор Боусфилд записал в журнале дежурств:

Многочисленные налеты с запада в направлении «север – северо-восток» по линии через Темзу. Сильные пожары примерно в районе Блэкфрайарс, Тауэрского моста и доков начинались через определенные интервалы и продолжались до самого рассвета. В 3:55 утра сильный, но непродолжительный пожар на северо-востоке, возможно, в районе больших газовых заводов. Несколько раз расчеты ПВО обстреливали самолеты противника, пойманные лучами прожекторов. Стрельба велась очень точно.

В следующее воскресенье атака велась уже ближе к дому:

21:15 – неразорвавшиеся бомбы сброшены прямо на колледж Далвич – 23:25 – неразорвавшиеся бомбы сброшены на расстоянии от 1/2 до 1 мили – 23:30 – «хлебница Молотова» [большая бомба, несущая в себе мелкие зажигательные бомбы] запад – северо-запад – 23:40 – то же самое в отдалении, на юго-западе – 23:44 – то же самое, юго-запад, запад, в отдалении – 23:58 – ослепительные вспышки осветили небо за пожарами на северо-западе, продолжались 3–4 минуты – 00:23 – бомба невдалеке от почты.

Всю ночь полеты самолетов противника; расчеты ПВО ведут интенсивный огонь. Пришлось откачивать жидкую грязь из укрытия. Вода течет по стене рядом с телефоном.

В тот же день сбитый над Лондоном бомбардировщик «дорнье» врезался в вокзал Виктория. Два члена экипажа погибли, а один на парашюте приземлился в парке Уэллс на юго-востоке Лондона. Первым его обнаружил местный мясник, Уильям Уэллбеловд: он прибежал с топором в руках и взял немца в плен. Лог упомянул этот случай в письме к родным в Аделаиду: «С лужайки перед домом нам были хорошо видны воздушные бои; мы с удовольствием увидели, как “спитфайр” сбил “дорнье” милях в двух от нашего дома»[120]. «Звук пулеметной очереди прозвучал музыкой, а потом немец медленно завалился носом вниз и заскользил к земле».

В первое время члены подразделения «внутренней гвардии» Лога, как и их товарищи по всей стране, с великим трудом добывали себе необходимое оружие. Потом снабжение наладилось, они получили даже штыковые винтовки, и им показали, как пользоваться пулеметом Браунинга. Скоро у подразделения появилась возможность воспользоваться этим новым для него оружием, потому что в ясные лунные ночи условия для бомбардировщиков противника были просто идеальными. Одной из важнейших задач был перехват светящихся авиабомб, которые люфтваффе сбрасывало для подсветки возможных целей и обнаружения аэростатов. Однажды заметили, как парашютная мина упала рядом с седьмой площадкой для гольфа; последовал сильный взрыв, повредивший здание клуба. Добровольцы обвинили в этом владельцев Гранджа, ближайшего к клубу особняка, которые небрежно затемнили окна: свет из них, скорее всего, и заметил немец. Два члена подразделения получили приказ выстрелами погасить иcточник света. О реакции владельца особняка история умалчивает.

14 октября две бомбы разорвались примерно в миле южнее; вскоре на малой высоте над клубом прошел «Мессершмитт-109». Ночью противник усилил активность, так что на тринадцатой дорожке «внутренняя гвардия» закрепила аэростат. Примерно через неделю еще одна «хлебница Молотова» разорвалась на поле для гольфа и широко разбросала около сотни зажигательных бомб; несколько штук удалось потушить. Запись в журнале была достойна пера лорда Альфреда Теннисона: «Х. Г. Уэлш, невзирая на огонь впереди, слева и справа от себя, ринулся вперед с двумя ведрами песка, перескочил через канаву и свалился в бункер, сильно растянув оба голеностопа. Получив первую помощь, он добросовестно продолжил исполнять свои обязанности». Вечером 9 ноября, за несколько часов до того, как Лог заступил на свое дежурство, с 00:30 до 02:30 приблизительно в районе Бромли, на расстоянии около пяти миль на юго-восток, был замечен разбившийся самолет. Согласно записи в журнале подразделения, три члена его экипажа выпрыгнули с парашютами; одного тут же поймали, но двум другим удалось скрыться. Поймали ли их потом, в журнале не указано.

Иногда немецкие бомбы все-таки били без промаха; так, 25 октября одна из них упала на универмаг Cobbs по улице Керкдейл-роуд в районе Сиденхем, самом престижном на юго-востоке Лондона. Бомба разрушила три четверти здания и вызвала пожар, который тушили двадцать пять команд. 8 декабря авианалет был еще ужаснее: парашютная мина упала в восточном районе Форест-хилл, на улице Эльсинор-роуд. Такие мины взрывались по мере приближения к земле и причиняли огромный вред, потому что осколки разлетались на большое расстояние. Тогда погибло два человека, 144 получили ранения, 370 домов были разрушены или сильно повреждены, а школа на улице Килмори-роуд до конца войны вышла из строя. Зажигательных бомб было столько, что некоторые достигли больницы Сент-Джайлс в районе Камбервелл; в одном месте запылало сразу двенадцать пожаров. Добровольцы записывали, что и 23 декабря было много самолетов противника, бомбы падали на площадку для гольфа. На Рождество было тихо, с 27 декабря интенсивные налеты возобновились.

Кроме службы во «внутренней гвардии» Лог трижды в неделю работал в группе наблюдения. К этому делу он относился с типичным для него юмором. Извлекая женщину из-под руин разбомбленного здания, он спросил:

– Муж с вами?[121]

– Нет, в армии, – ответила та.

– Подлый трус! – моментально выпалил Лог.

К тому времени немцы поменяли стратегию и стали обстреливать промышленные центры за пределами Лондона; самым разрушительным стал налет на Ковентри в ночь с 14 на 15 ноября. Более 500 тонн фугасных бомб и 30 000 зажигательных летели на город в течение 13 часов, превратив его центр в море огня и убив почти 600 человек. Король, узнав о масштабах бедствия, на следующий же день отправился в город. Там он увидел почти полностью разрушенный готический собор XV века и несколько часов провел среди руин, потрясенный масштабами разрушения. «Что я мог сказать этим бедным людям, которые лишились всего, иногда и целой семьи? Ведь никакими словами не поможешь», – признавался он Логу через две недели, когда они работали над речью к очередному открытию парламента. После Ковентри немцы переключились на Саутгемптон, Бирмингем, Бристоль, Ливерпуль, Портсмут и Манчестер.

Во мраке горя и разрушений были и светлые проблески. Когда король прибыл во дворец из Виндзора, чтобы произнести речь, он приветствовал Лога широкой улыбкой. «У меня настоящий мандраж, – заявил он. – Я вскочил в час ночи: приснилось, что я в парламенте, стою с широко открытым ртом и не могу выговорить ни слова». Оба посмеялись от души и три раза прошли речь. Лог остался доволен, но ему стало ясно, каким тяжелым бременем был для короля его речевой дефект, хотя уже очень много лет они работали вместе.

Из-за блица парламент собрался не в Вестминстерском дворце, а в соседнем особняке Черч-хаус, выбранном в качестве запасного варианта. Как и в прошлом году, церемонию упростили: король был в форме адмирала флота, но не надел Имперской церемониальной короны (ее на пурпурной подушке держал член палаты лордов), а остался в форменной фуражке. В своей речи он говорил о тесном и сердечном сотрудничестве между Британией и Соединенными Штатами: «В эти судьбоносные времена отрадно сознавать, как широко распространяются строгие идеалы свободы, справедливости и безопасности». В четыре часа дня Хардинг позвонил Логу и сообщил, что король «блестяще» справился со своей задачей.

В том году для рождественской открытки, которую получили Логи вместе с другими избранными, король и королева позировали на фоне разрушенной бомбой стены Букингемского дворца. Королева Мария, напротив, выбрала сельский вид: сад в цветах и традиционный домик, но с многозначительной подписью, позаимствованной из популярной предвоенной песни: «Англия будет всегда» (There’ll always be an England). Война шла своим чередом, а британцы, каждый в рамках своих возможностей, готовились встречать свое первое военное Рождество. Из-за затемнения и бомбежек было запрещено петь рождественские гимны на улицах, многим пришлось обойтись «казенными» говядиной и бараниной вместо привычных индейки или гуся. Впервые вся тяжелая промышленность, многие офисы и магазины работали 26 декабря, в День рождественских подарков. Но в театрах все так же давали спектакли, в церквях шли рождественские представления, а в крупных убежищах, где почти миллион лондонцев были вынуждены встречать светлый праздник, стояли украшенные рождественские елки.

Король готовился поздравлять свою империю по радио. Рождество выпадало на среду, а еще раньше, в пятницу, Логу позвонили из дворца и попросили быть в полной готовности. Договорились, что в понедельник, в четверть второго дня, он будет во дворце. Лог приехал на пятнадцать минут раньше, и Хардинг вручил ему экземпляр речи. Логу она «совершенно не понравилась». По его мнению, речь вышла вялой и бесцветной, у принцессы Елизаветы несколько недель назад «она была куда лучше». Король в это время обедал с Черчиллем, а Лог разделил трапезу с командором Кемпбеллом.

«Когда я вошел к королю, то застал его очень собранным, и мы проработали речь первый раз, – вспоминал Лог. – Премьер-министр успел ознакомиться с ней заранее и во время обеда делал в тексте заметки своим неразборчивым почерком. Мы с королем порепетировали трансляцию и мало-помалу отшлифовали текст. Кое-что в нем изменилось, но и в таком виде речь была мне не по душе».

На следующий день, в канун Рождества, Лог забрал Вуда из штаб-квартиры Би-би-си, и они вместе поехали в Виндзор, куда на праздники перебралась королевская семья. Когда проезжали Раннимид, Лог подумал о «шекспировской исторической хронике “Король Иоанн” и обо всем, за что мы сражаемся». Приехав, они выпили с Мьевиллем, а потом поднялись наверх, в Длинный зал, и стали ждать королевскую семью.

Лог понял, что приближаются король с королевой: как всегда, впереди них с лаем бежали собаки. Пара вошла, приветливо улыбаясь.

– Ну, я проголодался, пойдемте обедать, – заявил король, и все направились в столовую по длинным коридорам с окнами на сад и внутренний парк. Потом прошлись по речи, но все равно она не нравилась Логу. Король отказался выступать из убежища и приказал перенести всю аппаратуру обратно в свой кабинет, откуда говорила принцесса Елизавета. Лог заметил, что помещения как-то оголились, потому что почти всю хорошую мебель убрали на хранение. Король чувствовал себя неважно, потому что съел что-то неудобоваримое, и они прошли речь лишь один раз. Потом Лог с Вудом уехали обратно в Лондон. После Кингстона стоял густейший туман, но они все-таки добрались до Уимблдона, потом до Херне-Хилла и наконец до своих домов.

Рождественское утро выдалось холодным, но ясным и веселым. Лог не хотел рисковать и поехал в Виндзор не на поезде, а на междугородном автобусе. «Он всю ночь простоял на морозе, и, когда двери открылись и мы вошли, холод чуть не сбил с ног, – писал он. – Это было все равно что оказаться в леднике. Я мерз все сильнее и сильнее и, доехав до Виндзора, вывалился из автобуса мороженым куском мяса». До замка Лог шел пешком и успел немного согреться; а когда с Мьевиллем они выпили по стакану шерри, он почти совсем оттаял. «Красота угольев, пылавших в камине, еще больше меня согрела, и, когда вошли король, королева, обе принцессы и герцог и герцогиня Кентские, я уже почти вернул себе человеческий облик», – писал он. В час десять все поднялись наверх, к щедро украшенной рождественской елке. Лог подумал, что за день, пока его не было, королевская семья «сотворила чудеса». Все сели за рождественский обед, за которым подавали голову кабана с черносливом, как вспоминал Лог, «великолепного вида и вкуса». «Я редко пробовал так прекрасно приготовленное и поданное блюдо», – отмечал он.

Потом все вытягивали крекеры с шуточными записками, и король захотел узнать, что досталось Логу. Тот прочел вслух: «Что такое пешеход? Одна из тех штук, которые сбивают автомобилисты».

Король подумал с минуту и сказал: «Нет, вряд ли мы можем вставить это в передачу».

После трапезы все вернулись в Длинный зал, и королева сняла что-то с елки со словами: «Мистер Лог, вам на память». Это оказался золотой портсигар. «Подарок был превосходный, я был очень тронут и, кажется, неучтиво промямлил слова благодарности», – вспоминал Лог. Король произнес: «Ну что ж, теперь пойдемте работать», и они отправились в кабинет, еще раз прочли речь, а затем перешли в комнату для трансляций. Вуд ненадолго заглянул, чтобы сверить часы, а потом вернулся к себе и к своему оборудованию. Король с Логом, оставшись вдвоем, переговаривались, ожидая, когда загорятся три красные лампы – знак, что пора начинать.

«В дни мира праздник Рождества – это время, когда мы, молодые и пожилые, собираемся вместе, чтобы радостно встретить благую весть о Рождестве Спасителя, – начал король. – Прежде всего это праздник детей, и я уверен, что все мы изо всех сил постараемся сделать его радостным для них, где бы они ни находились».

Далее он сказал, что многие дети сейчас не с родителями: у кого-то ушел на войну отец, кого-то эвакуировали в сельскую местность или вывезли на временное проживание в Канаду, Австралию, Новую Зеландию, Южную Африку или Соединенные Штаты. В то же время, в отличие от Первой мировой войны, «где погиб цвет нашей юности, а все остальные имели очень малое отношение к битвам», в этот раз взрослые, оставшиеся дома, «оказались на линии фронта, лицом к лицу с опасностью, и я знаю, что старшее поколение гордится, что это так».

Война несет с собой не только разлуки, но и новое единение, основанное на общих для всех опасностях и страданиях… В эти последние месяцы я лично увидел множество больших и малых пострадавших городов Англии, видел мужество народа Англии перед лицом выпавших ему испытаний… Из нынешнего страдания прорастает гармония, которую мы обязаны сохранить для будущих дней, когда вынесем все до конца и победа будет за нами…

Мы только что прошли тяжелейший кризис. Мы не преуменьшаем опасности и трудности, которые пока еще стоят перед нами, но черпаем мужество и спокойствие в успехах нашей армии и ее союзников, которые им огромной ценой достаются на земле, на воде и на море.

Будет нелегко, но мы уверенно идем доро́гой победы и с Божьей помощью проложим свой путь к миру и справедливости.

Текст речи не слишком нравился Логу, но все же он был доволен тем, как король произнес ее. Потом зашел Вуд и поздравил короля с успехом. Вечером Лог взял Миртл, и они отправились на ужин к Джону Гордону, дом которого находился в Кройдоне.

Король же с королевой после дня рождественских подарков на несколько дней отправились в Сандрингем. Главное здание стояло закрытым с начала войны, и они разместились в особняке Эпплтон-хаус. Считалось, что он менее заметен для немецких бомбардировщиков, но королевскую пару все равно охраняли подразделение бронированных автомобилей и четыре орудия фирмы «Бофорс». В деревьях соседней рощи соорудили укрепленное бетонное убежище. Землю покрыл густой снег, но король каждый день ходил на охоту. Свой дневник 1940 года он начал с описания «ряда катастроф», но потом переключился на то, что было хорошего в последние двенадцать месяцев: от образования нового правительства во главе с Черчиллем, которое «остановило распространение политической гнили», до «великолепных» успехов службы гражданской обороны и морального духа страны. «Не все у Гитлера вышло так, как он хотел», – заключил монарх[122].

А Лайонел в канун Нового года получил лестное письмо от Хью Крайтон-Миллера, видного психолога и психиатра, который когда-то работал на Харли-стрит в одном с ним здании, а теперь заведовал больницей Станборо в районе Уотфорд.

«Дорогой Лог! – писал он. – Чувствую себя обязанным написать Вам и поздравить с безусловным успехом лечения, который в три часа дня, на Рождество, стал совершенно очевиден».

На обороте Лог набросал черновик своего ответа: «Очень рад, что Вам понравилось то, что получилось. Трансляция пошла прекрасно, без малейших волнений и трудностей. Я желал бы только, чтобы каждый пациент работал так же усердно, и тогда превосходные результаты были бы гарантированы всем».

7

Больше не одна

1941 год радикально изменил положение Британии к лучшему. В начале его страна практически в одиночку противостояла нацистам. В конце к Британии присоединились Соединенные Штаты и Советский Союз.

Рузвельт, в ноябре 1940 года переизбранный на третий президентский срок, сочувствовал сложному положению Британии, а простые американцы восхищались тем, как храбро она сопротивляется Гитлеру. Но пока они вовсе не желали быть втянутыми в европейскую войну, а у Британии заканчивались деньги для закупки американских товаров, необходимых для ее ведения. Решение нашлось, когда в январе 1941 года Рузвельт отправил в Лондон своего советника по внешней политике и одного из ближайших доверенных лиц, Гарри Гопкинса, чтобы понять настрой Черчилля и оценить, насколько твердо Британия намерена продолжать борьбу. Они хорошо поладили друг с другом и согласовали новые принципы покупки нефти, оборудования и других товаров в кредит, который предполагалось погасить только после войны.

Блиц не ослабевал всю зиму. Один из самых разрушительных налетов начался вечером, 29 декабря. С 18:15 до сигнала отбоя, прозвучавшего через три с половиной часа, 100 000 зажигательных авиабомб и 24 000 других фугасных снарядов градом высыпались на центр Сити. В тот воскресный день деловой район был почти пуст, на крышах дежурили редкие пожарные расчеты, и огонь распространился стремительно. Низкая приливная волна на Темзе не давала пожарным набрать достаточно воды. В какой-то момент на полосе между собором Святого Павла и районом Ислингтон к северу заполыхало сразу 1500 пожаров, которые нанесли самые большие разрушения за всю историю налетов на Британию. Это событие стали называть Вторым великим пожаром Лондона. Пострадали городская ратуша, несколько церквей, построенных Кристофером Реном, станции железной дороги и метро. Каким-то чудом собор Святого Павла остался цел, хотя на него упало двадцать восемь зажигательных бомб, одна из которых пробила купол, почти целиком деревянный, да еще и крытый свинцом, который легко мог воспламениться. К счастью, она прошла насквозь, вылетела наружу, и ее скоро потушили.

Герберт Мейсон, главный фотограф газеты Daily Mail, снимал разрушения с очень удобного места – крыши особняка Нортклифф-хаус, на улице Тюдор, неподалеку от Флит-стрит. Его фотография под названием «Собор жив» (St Paul’s Survives), опубликованная на первой странице Daily Mail в канун Нового года, изображала невредимый купол собора в клубах дыма, на фоне сполохов пламени. Этот снимок стал как бы эмблемой и в сочетании с лозунгом «Британия не сдается» помог привлечь внимание всего мира к положению Лондона, стоявшего на передовой битвы против нацистов. Лишь утром следующего дня последний очаг пожара взяли наконец под контроль.

Район вокруг дома Логов сильно страдал от обстрелов и в первые месяцы 1941 года – 16 апреля в одной из сильнейших атак на юго-восток Лондона две парашютные мины упали на перекрестке Дартмуд-роуд и Чесмен-стрит, всего лишь в миле южнее Бичгроува. Погиб двадцать один человек – в том числе шестеро полицейских, дежуривших в участке, – а двадцать пять получили ранения. Среди раненых оказался полицейский Чарльз Дженнингз, проживавший вместе с семьей в доме номер 7 по Чесмен-стрит; он дежурил в пожарном расчете на крыше своего участка. Его жена и дочь прятались в «моррисоновском убежище», обустроенном в саду, и остались живы, хотя их дом сильно пострадал.

Война не щадила и работу Лога. Молодые люди, составлявшие большинство его клиентуры, ушли в армию и, естественно, не могли посещать занятия. Жестокие авианалеты отпугивали тех, кто жил за пределами Лондона: они не решались ехать в столицу. Мало того, в октябре прошлого года в соседской роще упала бомба и повредила Бичгроув. В отчаянии 11 января Лог написал в благотворительный фонд, владевший домом на праве собственности, и попросил до конца войны приостановить ежегодную плату за аренду земельного участка, которая составляла 102 фунта 8 шиллингов.

До недавнего времени я был в состоянии выполнять свои обязательства, пусть даже в огромный ущерб себе самому и семье, но теперь, оказавшись не в состоянии этого делать, прошу вас освободить меня от арендной платы до возобновления моей практики в полном объеме либо до конца войны, когда, надеюсь, у меня опять появится возможность зарабатывать себе на жизнь.

Лог указал также, что из-за повреждения дома вышли из строя дымоходы, отчего стало «очень неудобно растапливать камин: комнаты на несколько часов заполняются дымом». Он спрашивал, возможно ли починить хотя бы один, чтобы сделать обитаемой комнату, где располагались они с Миртл, а также сообщал, что батарея 4,5-дюймовых орудий ПВО, которая располагалась на поле для игры в гольф позади сада и от выстрелов которой всякий раз содрогалась земля, медленно «разрушала» Бичгроув и близлежащие дома. «Долго ли человек сможет вынести эти бомбардировки?» – риторически вопрошал он.

Общество ответило Логу, что с учетом чрезвычайных обстоятельств оно готово снизить размер арендной платы наполовину, то есть на 52 фунта 8 шиллингов, с последующим возвратом долга по ставке четыре процента. Лог, конечно, был благодарен и за это, но высокий процент его неприятно удивил; в ответном письме он отметил, что даже процент на военный заем был гораздо ниже.

И вот 30 января Лог совершенно неожиданно получил от лорда-хранителя королевского кошелька сэра Улика Александера письмо и чек на 500 фунтов стерлингов – в сегодняшних ценах это больше 20 000. «Король распорядился выслать прилагаемый чек на сумму пятьсот фунтов стерлингов; это личный подарок его величества за исключительно ценные услуги, оказанные Вами, – писал Александер. – Король прекрасно понимает, что сейчас каждый в той или иной степени страдает от финансового неблагополучия, и Вы, по-видимому, не избегли общей участи. Его величество надеется, что этот подарок принесет Вам некоторую пользу в нынешнее нелегкое время».

1 февраля Лог ответил Александеру: «Ваше письмо, сопровождающее неслыханно щедрый королевский подарок, пришло сегодня и тронуло меня так, что я не могу этого выразить. Работа с королем была для меня огромной радостью, сама по себе величайшей наградой, а теперь такое неожиданное признание моих заслуг – не что иное, как настоящее чудо».

Через девять дней Лог написал уже самому королю, который тогда был в Виндзоре.

На бумаге я не могу выразить, как сильно меня взволновала доброта и щедрость Вашего величества, подарившего мне пятьсот фунтов…

Как Вам хорошо известно, в основном я работаю с молодыми людьми, и конечно же с началом войны почти все они ушли в армию. Для них это большая радость, но моя практика страдает все сильнее, и то, что среди всех своих забот и треволнений Вы нашли время поблагодарить меня, оказав тем самым большую помощь, естественно, просто ошеломительно. Мои скромные силы были и есть всецело в Вашем распоряжении, а служение Вам – величайшая привилегия всей жизни.

Я много раз чувствовал Вашу чудесную заботу. От всего сердца желаю, чтобы Вы не прибегали к моим услугам как можно дольше.

Позвольте еще раз выразить Вам свою искреннюю благодарность.

Кое-какая работа все-таки случалась, и у Лога появились даже новые пациенты – и среди них Николас Мосли, второй ребенок лидера английских фашистов от его первой жены леди Синтии Керзон. Через несколько десятилетий Мосли сделался неплохим писателем и рассказал о своем лечении, так что в общих чертах мы можем представить себе, как работал Лог. Дефект речи проявился у Мосли еще в раннем детстве, хотя по-настоящему начал мешать в школьные годы, когда в девять лет ему пришлось встать и отвечать вслух перед всем классом. Потом юному Мосли кто-то дал совет: чтобы избавиться от своей проблемы, нужно говорить медленно и осторожно. Но совет не пошел впрок: он настолько перестраховывался, что еле выговаривал уже чуть ли не все слова. Мать Мосли умерла в 1933 году, за несколько недель до его десятого дня рождения, и аристократические тетушки взяли мальчика под свое крыло. Когда ему исполнилось семнадцать лет, они решили: надо что-то делать. «Скоро меня должны были призвать в армию, и тетушки всполошились, что страшное заикание станет для меня непреодолимым препятствием, – много позже вспоминал Мосли[123]. – Поэтому в последний год учебы в Итоне мне разрешили раз в неделю после утренних занятий ездить в Лондон, к Логу. Там я по часу занимался у него на Харли-стрит».

Мосли вспоминал: «Меня, семнадцатилетнего, тогда просто пленило его обаяние. Он держался очень спокойно и при этом наставительно. Он старался научить меня говорить нараспев, потому что, по его словам, заики не заикаются, когда поют или декламируют. Он просил меня говорить певуче, плавно и ритмично, опуская и поднимая голос. Я выучил наизусть знаменитую речь Уильяма Питта – младшего и до сих пор ее не забыл. Там были такие слова: «“Мне бросают страшное обвинение в том, что я молод”». Лог учил меня говорить так, как будто я выступаю в парламенте. Поэтому я позаимствовал кое-что у Черчилля.

Говорить нараспев при нем у меня получалось легко и непринужденно, но, когда я выходил и ловил такси на вокзал Виктория, по речи меня можно было принять за человека “с приветом”. Я думал: “Да какая разница, кем себя чувствуешь: абсолютным ослом или заикой”. Не мог же я вернуться домой и разговаривать так со своими».

Мосли все так же сильно заикался и в 1940 году, когда, закончив Итон, попал в стрелковую бригаду, поэтому ему разрешили ездить из казарм в Винчестере к Логу на лечение. Ему было очень нелегко: на параде он без труда подавал команды, а в обычной жизни заикался куда сильнее, чем прежде, и это не помогло ему избежать комиссии. Мосли не избавился от своего дефекта до конца жизни, но был очень признателен Логу и говорил: «Он дал мне уверенность в себе. Он дал мне надежду».

Атаки немцев на Лондон продолжались и достигли своего пика в ночь с 10 на 11 мая, которая оказалась самой смертоносной с сентября 1940 года, когда началась кампания. Менее чем за семь часов люфтваффе сделало 571 вылет и сбросило 800 тонн бомб, вызвав этим 2000 пожаров; 1436 человек погибли, 1792 серьезно пострадали. Неистовое разрушение началось в одиннадцать часов вечера, а сигнал отбоя прозвучал только на следующее утро, в пять часов пятьдесят минут. В этот раз почти весь Лондон попал под обстрел: целями немецких бомбардировщиков стали все мосты западнее Тауэрского, фабрики на южном берегу Темзы, склады в районе Степни и железнодорожная линия, которая шла на север от района Элефант-энд-Касл. Особенно сильно досталось Вестминстеру: аббатство и Дом правосудия получили повреждения, а в палате общин разгорелся пожар и обрушилась крыша.

«К утру от знаменитой палаты остались только черные дымящиеся руины, – вспоминал Уильям Самсон, во время войны служивший пожарным. – Барьер больше не преграждал путь посторонним. Места спикера не существовало. Скамьи, обтянутые зеленой кожей, обуглились и промокли насквозь. Всем известных затейливых, типично готических черт старого периода больше не было, а вместе с ними не стало и зала заседаний, и галерей для прессы, гостей и женщин»[124]. По трети лондонских улиц нельзя было пройти, все железнодорожные линии, кроме одной, закрылись на несколько недель. К началу следующего месяца в Британии было разрушено более двух миллионов домов, причем больше половины из них – в Лондоне.

16 мая король посещал военное училище Сандхерст. В списке кадетов он увидел знакомую фамилию: это оказался Энтони Лог, который, проучившись два года на медицинском факультете в Лидсе, взял академический отпуск и в ноябре 1940 года получил офицерское звание в Шотландском гвардейском полку. Король попросил, чтобы ему представили Энтони, и они проговорили десять минут. О встрече написала австралийская газета Adelaide Advertiser, пояснив своим читателям, что это сын знаменитого на весь мир уроженца Аделаиды, работавшего на Харли-стрит специалиста по исправлению дефектов речи, который «оказывал помощь его величеству». На следующий день второй лейтенант Энтони Лог был отправлен в город Пирбрайт графства Суррей, где располагался учебный батальон шотландских гвардейцев.

Военная карьера Лори тоже шла в гору. Он дослужился до звания младшего капрала 1-го медицинского эвакуационного батальона войск связи, стоявшего в городе Каттерик-Кемп графства Северный Йоркшир, и теперь готовился получить офицерское звание. Среди рекомендовавших его был и старый друг семьи, подполковник Артур Уэйт, уроженец Аделаиды, герой Первой мировой войны, сражавшийся в АНЗАК – Австралийском и новозеландском армейском экспедиционном корпусе, директор автомобильной компании Austin Motor, победитель Гран-при Австралии 1928 года. Лори, писал Уэйт, был «человеком, во всех отношениях подходящим для указанного звания и исполнения любых обязанностей, которых от него может потребовать служба… цельность и прямота его характера не вызывают никаких сомнений». В июне Лори получил согласие на свой рапорт, а в сентябре его отправили в Сандхерст, на офицерские курсы в учебный центр бронетанковых войск; в феврале, по их окончании, ему присвоили звание второго лейтенанта. А в мае 1942 года у них с Джо родился второй ребенок – сын Роберт.

Валентин, напротив, пока еще не был призван, но каждый день сталкивался с последствиями немецких бомбардировок, заведуя ортопедическим отделением больницы Святого Георгия. Там он познакомился с Уайли Маккиссоком, одним из родоначальников нового тогда направления – нейрохирургии, – и решил пойти учиться под его руководством в больницу города Ливсден, близ Сент-Олбанса.

В середине мая блиц вдруг прекратился; потом Лондон и другие районы Британии еще страдали от налетов, но не было уже нескончаемых бомбардировок, как в предыдущие восемь месяцев. Причиной затишья стали события, которые разворачивались за тысячи миль восточнее. Решение Гитлера заключить в 1939 году союз со Сталиным было вызвано не столько желанием жить в мире со своим восточным соседом, сколько попыткой выиграть время. 22 июня 1941 года этот злосчастный альянс распался в один миг: по плану «Барбаросса» Германия вместе с другими европейскими державами оси и Финляндией вторглись на территорию Советского Союза. Три группы армий численностью свыше 3 миллионов человек, 150 дивизий и 3000 танков двинулись напролом вглубь советской территории, и это застало Сталина врасплох. Целью было уничтожение и самой страны, и коммунизма, чтобы Германия получила не только «жизненное пространство» (Lebensraum), но и доступ к стратегическим ресурсам, необходимым для сокрушения оставшихся врагов.

Когда утром Колвилл сообщил Черчиллю о вторжении, премьер-министр «довольно улыбнулся». Черчилль уже давно не жаловал коммунизм, но ничуть не сомневался, в чем заключаются интересы Великобритании. «Если бы Гитлер вторгся в ад, то, выступая в палате общин, я бы по меньшей мере выразил свое сочувствие дьяволу!» – сказал он Колвиллу. Тем же вечером он обратился по радио к нации. «За последние четверть века в мире не было другого такого последовательного врага коммунизма, как я. Я и сейчас не отказываюсь ни от одного своего слова по этому поводу, – заявил он. – Но преступления коммунистов меркнут на фоне того ужасающего зрелища, которое мы наблюдаем сейчас. Прошлое со всеми его трагедиями, неудачами и просчетами отступает на задний план». 13 июля Великобритания и СССР подписали соглашение об оказании друг другу «помощи и поддержки любого рода в войне против гитлеровской Германии». 21 августа первый британский конвой отправился в Мурманск, до мая 1945 года их было еще семьдесят семь; в конвоях участвовали примерно 1400 торговых судов, сопровождавшихся британскими, канадскими и американскими военными кораблями.

Войдя на советскую территорию, немцы стремительно двинулись вперед широким фронтом во много тысяч миль, от мыса Нордкап на севере до Черного моря на юге. В первый же месяц они окружили множество советских частей в районе Минска и Смоленска, а головные бронетанковые подразделения прошли две трети пути до Москвы и Ленинграда. К концу сентября был взят Киев, наступление продолжалось на восток и юг, к промышленному Донбассу на востоке Украины и Крымскому полуострову. Шли разговоры и об овладении главным «призом» – Москвой. Но тут в дело вступила суровая русская зима; немцы добрались уже почти до окраин столицы – так близко, что некоторые офицеры утверждали, что видели шпили Кремля, – но в начале декабря их остановили советские контратаки, а потом началось медленное отступление, мрачно напоминая о судьбе, более века назад постигшей здесь Великую армию Наполеона.

22 октября Лайонел получил от Хардинга письмо, написанное на бланке Букингемского дворца. На конверте стояла пометка «секретно». Хардинг писал: «Я давно уже ничего о Вас не слышал, но надеюсь, у Вас все хорошо. Пишу, чтобы сообщить, что в обозримом будущем Ваши услуги, скорее всего, понадобятся, потому что (это только для Вашего сведения) королю предстоит выступить на открытии парламента».

Речь планировалась на 12 ноября, и за два дня до нее Лог прибыл во дворец. Пообедав с Хардингом и несколькими придворными, в половине третьего он приступил к занятиям с королем. «Он выглядел помолодевшим, голос звучал глубже, осанка стала прямее, – записал Лог в дневнике. – Он рассказал, что много пользы ему принесло интенсивное лечение позвоночника и спины между лопатками». Они прошлись по тексту, по воспоминаниям Лога, набору «обычных, стереотипных предложений, без которых нельзя было обойтись». Он не удержался от нескольких незначительных изменений. «“Беспокойство” (apprehension) пришлось вычеркнуть», – писал он, скорее всего, потому, что королю было бы трудно с ним справиться. Лог уже собрался уходить, но король сел и принялся расспрашивать его о хитросплетениях австралийской политики.

Когда в день открытия парламента Лог прибыл во дворец, король рассказал ему, что накануне они с королевой, проезжая по району Чизик, едва не стали жертвами страшной случайности: пулеметчик Филип Джозеф Уорд, служивший в расчете противовоздушной обороны, три часа ходил по Западному Лондону, хладнокровно стреляя по людям, убил троих и ранил нескольких человек. Уорд, страдавший хроническим расстройством психики, сильно переживал после того, как в 1937 году его исключили из Ассоциации молодых консерваторов Брентфорда и Чизика за неподобающее обращение с девушкой – членом этой же ассоциации, и с тех пор его снедала жажда мести. Первой жертвой пал поверенный, бывший председатель Комитета консерваторов; остальные просто подвернулись ему под руку. «Нам немного повезло, – признался король Логу. – Мы с королевой проехали по чизикской Хай-стрит где-то через полчаса после того, как этот сумасшедший расстрелял там несчастных людей».

Речь короля снова была короткой, как велело военное время, и состояла чуть больше чем из трехсот слов. «Развитие событий в прошлом году укрепило решимость моего народа и моих союзников до победного конца вести войну против агрессора, – начал он. – Я очень хорошо знаю, что мой народ и в дальнейшем будет всем сердцем откликаться на огромные требования, предъявляемые моими вооруженными силами, которым необходимо многое для достижения победы, и что он сделает все, что в его силах, чтобы помочь Советскому Союзу в его героической борьбе». Далее король отметил, что Америка оказывает помощь «в размерах, еще небывалых в истории», дал высокую оценку отношениям с Турцией, приветствовал возвращение на трон эфиопского императора Хайле Селассие, которое состоялось в мае, отдал должное стойкости, с которой народ Мальты переносил авиационные налеты. «Выполнение задачи, стоящей перед нами, потребует от каждого огромных усилий, – сказал король. – Я убежден, что мой народ выкажет такие же мужество и стойкость, с которыми наши предки встречали любую опасность, грозившую нашей стране».

На этом драматические события 1941 года не закончились: 7 декабря японцы атаковали американский флот в гавани Перл-Харбор и на Филиппинах и этим поставили всю мощь Соединенных Штатов на службу союзникам. День был воскресный, и королева слушала радио в своей комнате. Она пошла к королю и сказала ему: «В новостях передали что-то необыкновенное. Японцы разбомбили американцев. Такого не может быть»[125]. Кроме того, они напали на управлявшуюся британцами Малайю и Гонконг. Подробности король узнал от Черчилля на их традиционном ланче во вторник.

На следующий день король с королевой отправились в давно запланированную поездку по шахтерским поселкам Южного Уэльса. 10 декабря они находились в Баргойде, Ласеллза позвали к телефону и он узнал, что у берегов Малайи под ударами японской авиации затонул британский линкор «Принц Уэльский». Не стало и линейного крейсера «Репалс». Спаслось немало из тех, кто был на борту, но и погибло свыше 800 человек. Британское присутствие на Дальнем Востоке получило тяжелейший удар – не было кораблей, способных возместить такую потерю. Король назвал случившееся «национальным бедствием». «Я думал, что приобрел иммунитет к плохим новостям, но эта сильно тронула меня, и, уверен, Вас тоже», – писал он Черчиллю из королевского поезда[126]. На следующий день, 11 декабря, Гитлер совершил свою, наверное, величайшую стратегическую ошибку, объявив войну Америке. Через несколько часов Вашингтон ответил тем же.

В том году, выступая с рождественским радиообращением, король не забыл о трагедиях Перл-Харбора и Малайи; Лог, как всегда, был рядом. «Страшнейший конфликт разгорается на наших глазах и достиг уже пределов Тихого океана, – говорил Георг. – Поистине, это суровое и горестное время». Но главное место в его речи отводилось британской «единой большой семье». «[В ней] все служат друг другу, а в самоотверженном служении общему благу мы находим смысл своей жизни», – сказал он, воздал почести мужчинам, сражавшимся на земле, на воде и на море, и закончил так:

Приближается к концу еще один год тяжелой борьбы. За это время наш народ перенес немало испытаний, где подлинная человечность идет рука об руку с отвагой, и еще раз убедился, что искать силы можно только в Боге.

Поэтому я обращаюсь ко всем вам с просьбой быть сильными и мужественными. Вступайте в новый год с добрыми сердцами. Пусть в них не ослабевает благодарность за то, что в прошлом мы избегли стольких опасностей. Пусть в них живет уверенность, что нам будет дана сила преодолеть всё, что бы ни подстерегало нас на пути к окончательной победе.

Да, сейчас небеса угрожающе темны, но путь нам указывают звезды, которые никогда еще не светили так ярко, – героизм, стойкость, самоотверженность, сострадание, доброта к ближнему, и ярчайшая среди них – наша вера в Бога. Сверяясь по ним, мы будем идти с Его помощью, пока не воссияет свет и не скроется тьма.

Да благословит вас всех Господь.

8

Письмо Руперту

Черчилль провел больше месяца в Канаде и Америке, среди прочих дел встретился с американским президентом впервые со вступления США в войну и в январе 1942 года вернулся в Лондон в приподнятом настроении, что было совершенно объяснимо. Атаками на Перл-Харбор и Манилу японцы без труда достигли того, что не удалось опытному государственному деятелю Рузвельту: Соединенные Штаты вступили в войну на стороне союзников. Черчилль сказал королю, что теперь «он не сомневался в победе, потому что Америке не терпится разорвать врага на части и она готова в полном объеме поставлять людей и материалы; Великобритания и США много месяцев «обхаживали» друг друга и вот, наконец, «заключили брак»[127].

И все-таки пока еще союзники несли чувствительные потери, потому что армия японцев ураганом неслась по Азии. 15 февраля 1942 года, после двухнедельной осады, ей сдался Сингапур – огромный остров-крепость с гарнизоном 60–70 тысяч человек. Черчилль назвал это «величайшим несчастьем в истории британской армии» и впервые почти за два года пребывания на своем посту попал под атаку прессы, публики и палаты общин. Короля очень сердило такое отношение к его премьер-министру. «Хотелось бы, чтобы каждый занимался своим делом, а не бесконечной критикой, но в свободной стране приходится мириться с этим», – писал он своему дяде, графу Атлону, генерал-губернатору Канады[128].

Почти все сходились в одном: только Черчилль может принести Британии победу, хотя критиковали его за то, что он упорно добивался объединения постов премьер-министра и министра обороны. Когда об этом зашла речь на еженедельном ланче 17 февраля, Черчилль прямо заявил королю, что не расстанется с портфелем министра. Он также сообщил о намерениях сменить состав правительства и через два дня сделал это, а 25 февраля получил вотум доверия. Но военные неудачи не заканчивались: 9 апреля на филиппинском полуострове Батаан соединенные силы американцев и филиппинцев сдались японцам после трехмесячной осады. К концу месяца британские и голландские владения в Ост-Индии захватил противник, и сопротивление союзных сил японцам в Южно-Тихоокеанском регионе совсем заглохло. К маю британцы и китайцы были вытеснены из Бирмы, и Япония начала обращать внимание на Индию. Тем временем у американского побережья Атлантики немцы продолжали охотиться за судами союзников, а в июне развернули наступление в Советском Союзе, стремясь овладеть нефтяными богатствами Кавказа и степями Кубани.

Британия не избежала общей участи: в конце апреля нацисты начали бомбить с воздуха старинные города – Эксетер, Норвич, Бат, Йорк и Кентербери – где погибло более 1500 человек и серьезно пострадало множество старых зданий. «Рейды по бедекеру», по названию известного туристического справочника того времени, замышлялись как месть за бомбардировку ВВС Британии Любека и других старинных немецких городов, выбранных за их историческое и культурное, а вовсе на за военное значение. «Мы не остановимся на этом и будем бросать бомбы на каждое здание в Британии, которому бедекер дает три звезды» – якобы так похвалялся представитель немецкого МИДа, барон Густав Браун фон Штумм, 24 апреля, в первый день бомбардировки Эксетера. Король с королевой, бывая в разрушенных городах, слушали о погибших мирных жителях и уничтоженных домах. Когда в Эксетере король предложил отправить осколок бомбы в металлолом, королева мгновенно парировала: «Лучше отправим его обратно немцам»[129].

Конечно, серьезные события происходили и в других местах; так, в Северной Африке государства оси и союзники гонялись друг за другом по пустыне с июня 1940 года, когда Италия объявила войну Британии и Франции. Несмотря на некоторый успех вначале, 10-я армия Италии практически перестала существовать в первые же месяцы следующего года, и Гитлеру пришлось отправить туда экспедиционный корпус под командованием генерал-лейтенанта Эрвина Роммеля. Этот корпус, названный Африканским, должен был усилить итальянцев и помешать попыткам союзников вытеснить их из этого региона. К весне силы Роммеля уже всерьез угрожали Каиру. Роммель начал наступление 26 мая, 11 июня вынудил французов эвакуироваться из Бир-Хакейма, а через неделю осадил Тобрук, сдавшийся 21 июня. После этого он стремительно пронесся через Ливию на восток, в Египет, и 1 июля достиг Эль-Аламейна, небольшого пристанционного городка на побережье Средиземного моря, в шестидесяти милях западнее Александрии.

Падение Тобрука ударило союзников под дых. Роммель взял в плен 32 000 солдат союзников, захватил порт, огромные склады, и Гитлер повысил его до фельдмаршала. Черчилль был тогда в Вашингтоне и испытал ужасную неловкость, когда Рузвельт ошеломил его этой новостью. Премьер-министр назвал падение Тобрука «одним из тяжелейших ударов военных лет… поражение – это одно, а бесчестье – совсем другое». Он вылетел в Британию, где палата общин попробовала было вынести ему вотум недоверия, но без труда одолел «немощных братьев», как по-библейски назвал их в беседе с королем, и победил 475 голосами против 25.

3 июня, в перерыве между приемами пациентов, Лайонел писал брату Миртл, Руперту Грюнерту, проживавшему в Перте:

Дорогой Руп!

Много уже лун минуло с тех пор, как я писал тебе в последний раз, но, положа руку на сердце, в нынешние времена ограничений на все и вся много и не напишешь. Единственная тема, на которую еще можно распространяться, – это ход войны, но здесь как раз все идет так стремительно, что, пока чернила сохнут на бумаге, смотришь, ситуация уже и изменилась. Скажу только, что сбылось все, что ты говорил об этих отвратительных клопах, япошках. У нас все обстоит гораздо лучше, с мая 1941 года особо разрушительных налетов (на Лондон) больше не было, и думаю, это оттого, что немцы побаиваются сунуться и потерять немало своих самолетов. Миртл только что провела восхитительную неделю в Торки и выглядит шикарно, несмотря на частые воздушные тревоги. Лори сейчас лейтенант служебного корпуса королевской армии и в ближайшем будущем станет капитаном. Его жена только что родила мальчика, и они назвали его в честь тебя. Не слишком хороший старт для дитяти, правда?

Вэл перешел из больницы Святого Георгия в больницу Сент-Олбанса. Он специализируется по травмам головы, проработает еще полгода и переберется в Эдинбург. Потом (если война еще не окончится) он пойдет специалистом в ВВС, где поступит на капитанскую должность, так что с ним все в порядке.

Тони в шотландской гвардии, недалеко от дома, поэтому очень часто прибегает пообедать с нами. Месяца через три он, может быть, станет вторым лейтенантом. Все трое прекрасные парни, и мысль, что их отец – я, очень греет.

Бичгроув стало очень трудно содержать, рабочих рук нет совсем. Миртл обходится без всякой прислуги, мы не можем даже найти, кто бы выкосил нам лужайки, поэтому дом из 25 комнат и 5 ванных сейчас являет собой нечто жалкое, и, так как мне нельзя пользоваться электрической косилкой, я эксплуатирую тяжеленного старого «тянитолкая» и не хочу даже говорить, каких размеров мозоли набил на руках.

Каждому сейчас хватает работы, но, когда вся эта заваруха кончится, у Европы будет еще очень, очень много времени.

Мы в отличной форме, и стараемся выжать максимум из всего. С начала войны не видел ни лимона, ни банана, но рацион наш хорош и вполне достаточен для каждого.

Совсем недавно меня избрали членом клуба «Сэвидж» [одного из самых почтенных джентльменских клубов Лондона], а также представителем Британского общества логопедов в совете Британской медицинской ассоциации; честь немалая! Хотел бы только, чтобы все это произошло лет 20 назад: тогда радость была бы куда сильнее. Сейчас же, в 62, я ощущаю, что уже не могу делать то, что делал раньше.

Очень и очень надеюсь, что у тебя и твоих все хорошо. Ни от тебя, ни о тебе я ничего не слышал уже больше года.

Я писал между приемами пациентов, поэтому письмо и вышло клочковатое. Ну, да все равно, из него понятно, как обстоят у нас дела.

Любим, целуем,

Лайонел

Летом в частной жизни короля произошла трагедия. 25 августа в авиационной катастрофе в возрасте сорока лет погиб младший из его братьев, Георг, герцог Кентский. Когда началась война, он служил в Адмиралтействе, но в апреле 1940 года был переведен в Королевские ВВС. В июле следующего года ему присвоили звание коммодора авиации в отделе социальной поддержки при Главном инспекторе ВВС, и по должностным обязанностям он посещал авиабазы и помогал укреплять боевой дух. Все случилось вскоре после того, как на борту самолета-амфибии «Шорт Сазерленд» он вылетел в Исландию с военной авиабазы Инвергордон. На высоте всего лишь 700 футов (чуть более 200 м), в густой дымке самолет врезался в холм на землях поместья Лэнгвелл, принадлежавшего герцогу Портлендскому, подскочил, перевернулся и загорелся. Помощи долго не было, а когда она все-таки прибыла, из одиннадцати находившихся на борту человек в живых остался лишь один – пулеметчик, сидевший за задней турелью. Герцог, скорее всего, скончался на месте.

Король с королевой были тогда в Балморале, а накануне к ним приехали герцог и герцогиня Глостерские. Когда все сидели за обедом, короля позвали к телефону. Понимая, что повод для этого должен быть серьезный, оставшиеся за столом стали строить предположения, что, наверное, умерла королева Мария, которой тогда было семьдесят пять лет. Но новость, которую сообщил королю министр ВВС Арчи Синклер, оказалась куда страшнее. Греческая принцесса Марина, жена герцога и мать троих его детей, находилась в Коппинзе, своем загородном доме в графстве Бакингемшир. Несколько дней безутешная вдова не выходила из комнаты то заходясь в рыданиях, то впадая в глубокую апатию.

Через два дня после катастрофы Лог написал Хардингу с просьбой передать королю слова сочувствия: «Я даже уже собрался звонить Вам сегодня, но подумал, что Вы, должно быть, очень загружены работой в эти горестные дни, и поэтому решил написать, попросить выбрать подходящий момент и передать королю, что я искренне соболезную ему и понимаю всю тяжесть обрушившегося на него трагического удара… Я не обращаюсь прямо к нему, так как вовсе не горю желанием добавлять лишнее письмо к той массе корреспонденции, которую он обязан получать, но мне хотелось бы, чтобы он знал: я очень сильно переживаю за него и уверен, что лучше Вас никто не передаст мои слова королю». В ответ Лог получил письмо на бумаге с черной траурной рамкой: «Его величество… очень благодарен Вам за сочувствие трагическому удару, постигшему наше семейство».

Герцога похоронили 29 августа в часовне Святого Георгия Виндзорского замка. «Я был на похоронах в этой часовне много раз, но еще ни одна церемония так меня не тронула, – писал король[130]. – Присутствовавших я хорошо знал, но не осмелился заговорить ни с кем, боясь разрыдаться. Его смерть, сама ее форма потрясла буквально всех». Герцог Виндзорский осваивался на новом для него посту губернатора Багамских островов и не сумел приехать. Однако трагедия обозначила возможность улучшения его натянутых отношений с родственниками. «Ты сейчас очень далеко от всех нас, и мыслями я с тобой», – писала королева Мария сыну, вспоминая, как сильно он и покойный брат были привязаны друг к другу. На «милое письмо» матери герцог ответил столь же тепло, обещал, что дальше будет писать регулярно, и признался, что очень хочет снова увидеться с ней. Но надежда оказалась напрасной: герцог твердил, что мира не будет, пока дворец не согласится с его давнишним требованием титуловать его супругу «ее королевским высочеством», а на это король категорически не соглашался.

После похорон король вернулся в Балморал, а потом посетил место катастрофы, назвав эту поездку в дневнике «паломничеством». «Обломки уже убрали, но земля на двести ярдов в длину и сто в ширину[131] сильно пострадала от падения и пламени, – писал он. – Удар, видимо, был сильнейший, потому что, когда самолет обнаружили, он оказался до неузнаваемости искореженным».

С первой встречи в кабинете на Харли-стрит в 1926 году помощь Лога будущему королю было трудно переоценить, но все эти годы логопед умудрялся оставаться «за сценой». Для тех, кто обслуживал королевскую семью, осмотрительность была правилом номер один. Лог никогда не давал интервью и успешно справлялся с тем, чтобы его имя не появлялось на страницах газет. Единственным исключением стала публикация в 1929 году авторизованной биографии[132] герцога Йоркского, как тогда титуловался Георг, написанной Тейлором Дербиширом, журналистом из Ассоциации австралийской прессы; в 1927 году он сопровождал королевскую пару в официальном турне по Австралии и Новой Зеландии. Книга, разошедшаяся на цитаты в британской прессе, рассказывала о всех сторонах жизни герцога, но самыми интересными для газет оказались те страницы, где Дербишир рассказывал о его заикании и о том, как и чем ему помог Лог. Под заголовками вроде «Как победил герцог», «Мужественно преодоленный дефект речи», «Человек, который вылечил герцога» читатели находили подробности того, что одна из газет назвала «энергичной борьбой за соответствие своему месту в общественной жизни».

Утверждать, что герцог избавился от заикания, было все равно, что выдавать желаемое за действительное, и это прекрасно понимали все, кто десять лет назад слышал, как он мучился, произнося речь или выступая по радио. Но пресса относилась к королевской семье столь почтительно, что его недостаток – и постоянная работа Лога по его исправлению – оставался как бы за скобками. Когда же герцог Йоркский сделался наследником престола, о нем почти перестали говорить, хотя австралийские газеты время от времени баловали своих читателей кое-какими сведениями из жизни одного из самых знаменитых сынов страны.

В сентябре 1942 года Лог позволил себе ненадолго выйти из-за кулис, появившись в радиопрограмме Би-би-си «Мой выбор» (On My Selection). Каждую неделю ее гость, уроженец Австралии или Новой Зеландии, живший в Британии, рассказывал о том, записи какой музыки он взял бы с собой, чтобы вспоминать жизнь в своей родной стране. Это было похоже на передачу «Диски необитаемого острова» (Desert Island Discs), которая началась в январе того же года и идет вот уже больше семидесяти лет.

Из-за разницы во времени с Австралией, программу, шедшую в прямом эфире, ставили на очень раннее утро. За несколько дней до этого Логу пришло письмо от Сесил Мадден, работавшей в так называемых «внешних службах Би-би-си», с загадочным предложением провести вечер накануне передачи в ее ложе в театре «Критерион» на площади Пикадилли. На время войны театр был реквизирован Би-би-си; зрительный зал у него располагался под землей и служил идеальной студией, безопасной в условиях блица. Оттуда пешком можно было добраться до Центра радиовещания, а значит, Лог придет вовремя и не опоздает на передачу. «Конечно, это не совсем обычно, но там есть матрас и простыни, а сама ложа находится в верхнем ярусе, – писала Мадден. – Обслуживать Вас будут по высшему разряду и подадут чай, словно какому-нибудь барону. Это значит, что Вы никуда не опоздаете». Так и неизвестно, воспользовался ли Лог ее гостеприимством.

Ведущая программы, Джоан Гилберт, не стала объяснять своим слушателям из Южного полушария, что связывает ее гостя и короля, а сказала просто, что это «уроженец Аделаиды Лайонел Лог, который уже много лет проживает в Лондоне». Лог тоже умолчал, чем именно он занимается, ограничившись перечислением своих любимых музыкальных произведений: Bird Songs at Eventide (на музыку Эрика Коутса), арии O Mimì, tu più non torni из оперы «Богема», арии из кантаты № 68 Баха «Душа, веселися», рассказом о «чудесной музыке» птичьих голосов в саду Бичгроува, о том, что очень любит слушать оперу в театре Ковент-Гарден, увы, закрытом по случаю войны, и о том, что в последнее время все больше ценит простую музыку, которую в молодости презирал всей душой. Последней он выбрал I’ll Walk Beside You, сентиментальную балладу, ставшую очень популярной во время войны, в исполнении известного ирландского тенора Джона Маккормака, пояснив, что она звучит «в честь моей любимой женщины, которая стоит рядом со мной вот уже тридцать шесть счастливых лет и геройски поддерживает меня в нелегкие времена». В конце передачи Лог обратился к своим австралийским друзьям и родственникам: «Посылаю слова любви и уважения своим сестрам и брату Герберту, множеству друзей, живущих под созвездием Южного Креста. Желаю самого лучшего всем матерям и отцам, чьи сыновья сражаются здесь. Мы встречаем их со всем радушием и гордимся, что они наши земляки».

Лог, видимо, с удовольствием беседовал с Гилберт, но в дневнике пожаловался, что на подготовку ушло несколько часов, так что в следующие выходные ему даже пришлось догонять свою переписку. «Это последнее письмо я пишу самой очаровательной девушке, чтобы сказать, как я благодарен ей за то, что она очень любезно помогала мне в четверг, и, если все получилось удачно, это целиком и полностью ее заслуга. Низко кланяюсь и благодарю Вас от всей души, мисс Гилберт».

К лету 1942 года ход войны начинал разворачиваться в благоприятную для союзников сторону. Не сомневаясь, что, стоит только поднажать в восточном направлении, чтобы оказаться в самом Каире, Роммель начал было наступление, но был остановлен Клодом Окинлеком, британским главнокомандующим на Ближнем Востоке, создавшим мощную оборонительную систему вокруг Эль-Аламейна. С других фронтов до союзников тоже доходили хорошие вести: советская Красная армия повела летнее наступление, которое в конечном счете проложило ей путь с Дона на Эльбу, а американцы начали успешно отражать атаки японцев в Азии и на Тихом океане. 17 октября Рузвельт писал королю: «Подводя итоги, я, пожалуй, могу сказать, что в августе 1942 года в общем и целом ситуация у всех нас лучше, нежели весной, и, хотя в 1943 году полной победы еще не будет, мы сейчас находимся на подъеме, тогда как страны оси уже достигли пика своей эффективности»[133]. Президент имел все основания для оптимизма. В августе генерал-лейтенант Бернард Монтгомери был назначен главнокомандующим 8-й армией вместо Окинлека – тот утратил доверие Черчилля, не сумев развить успех после Эль-Аламейна, – и это придало новый импульс действиям союзников в Северной Африке. Монтгомери, который открыто говорил, что Роммеля давно пора «гнать в шею из Африки», изменил расстановку сил и совершал настоящие чудеса, поднимая боевой дух своей армии. «Я хочу вложить каждому в голову, что плохие времена закончились, они позади! – говорил он своим войскам. – Премьер-министр поставил перед нами задачу уничтожить силы оси в Северной Африке… Это можно сделать, и это будет сделано!»

Вскоре после своего назначения Монти, как его все называли, отразил атаку немцев, а уже 23 октября успешно контратаковал их. У союзников было 200 000 человек и 1100 танков, у стран оси – 115 000 человек и 559 танков; кроме того, из Америки в Египет спешно доставили 300 танков «шерман». Роммель, по болезни находившийся тогда в Германии, немедленно вернулся в Африку для руководства фронтом. Господство союзников было подавляющим, и 2 ноября он предупредил Гитлера о том, что армии грозит полное уничтожение. Вождь нацистов отметал все разговоры о капитуляции. «Не первый раз в истории сильная воля торжествует над большими батальонами, – на следующий день сказал Роммелю Гитлер. – Что же до ваших частей, нельзя указывать им другого пути, кроме победы или смерти». Но когда пришел приказ, Panzerarmee (танковая армия) уже начала отступать, и к полудню 4 ноября обороняться Роммелю стало нечем. Все части, оставшиеся у него, отступили в Тунис. Победа Монтгомери оказалась поворотным пунктом североафриканской кампании. Несколько преувеличивая, стали говорить, что до Эль-Аламейна союзники никогда не знали побед, а после него – поражений.

Одним из первых хорошую новость услышал Лог. Днем, в Букингемском дворце, он вместе с королем работал над речью к открытию парламента, намеченному на 12 ноября, и тут зазвонил телефон. Они переглянулись. Это было настоящее святотатство: король распорядился, чтобы в это время его беспокоили, только если вопрос был действительно неотложным.

– Должно быть, что-то важное, – заметил он, подошел к аппарату, поднял трубку и заметно разволновался.

– Да! Да! Прочтите, прочтите вслух, – произнес он, потом добавил: – Противник полностью разбит. Отлично, благодарю.

Король положил трубку и с улыбкой обернулся к Логу.

– Слышали? – спросил он, повторил новость из Эль-Аламейна и сказал: – Ну, что ж… Грандиозно.

Когда Лог вернулся домой, новость уже оказалась в газетах; продавцы обводили статьи о разгроме Роммеля красными, белыми и синими карандашами. Вечером король записал в дневнике: «Наконец победа; как это хорошо для нервов»[134].

Союзники не сбавляли темпа: через четыре дня, утром 8 ноября, объединенные силы англичан и американцев численностью свыше 70 000 человек высадились на побережье Северо-Западной Африки по плану операции «Факел». Под руководством только что назначенного командующим генерала Дуайта Эйзенхауэра в ней участвовало три оперативных соединения, которые должны были захватить главные порты и аэропорты Марокко и Алжира; обе эти страны тогда номинально были в руках французского правительства Виши. Западное оперативное соединение шло на Касабланку, Центральное – на граничащий с Алжиром Оран, а Восточное – вглубь Алжира. Потом предполагалось дальнейшее наступление на восток, в Тунис.

Впервые союзники не реагировали на действия противника, а сами развернули крупную наступательную операцию, открывая второй фронт в Северной Африке. И успех не заставил себя ждать: Оран был занят 9 ноября, Касабланка – 10-го. В тот же день Эйзенхауэр заключил соглашение с адмиралом Франсуа Дарланом, провишистским командующим всеми французскими силами в Северной Африке, и сделал его верховным представителем Франции. Дарлан в ответ отдал приказ не оказывать сопротивление и начать сотрудничество с союзниками. Объединение сил с человеком, печально прославившимся тем, что поддерживал нацистов, было воспринято неоднозначно, однако Эйзенхауэр назвал его «временной мерой, оправданной исключительными условиями военного времени»; немцы ответили оккупацией территории Виши. Мало кто расстроился, когда через несколько недель Дарлан погиб от руки французского монархиста.

Обрадованный король отправил Черчиллю послание, в котором превозносил заслуги своего премьер-министра: «Когда я оглядываюсь на прошлое, то думаю о том, сколько часов Вы провели за тяжелейшей работой, сколько миль Вы проехали, чтобы привести это сражение к столь успешному окончанию, о том, что Вы имеете полное право торжествовать, и когда-нибудь весь наш народ будет очень признателен за все, совершенное Вами». Черчилль отвечал не менее учтиво: «Ни один министр в наши дни и, осмеливаюсь заметить, в дни прошедшие не получал большей помощи и сочувствия от короля, и это раздвинуло для нас всех горизонты надежды и, как я теперь вижу, сделало небо над нами более ясным»[135].

В России тоже намечался перелом к лучшему. В августе 1942 года немцы начали наступление на Сталинград, и им удалось оттеснить оборонявшиеся советские войска к узкой полосе земли вдоль западного берега Волги. 19 ноября Красная армия приступила к операции «Уран» – двустороннему охвату войск противника, направленному в основном на более слабые румынские и венгерские части, прикрывавшие фланги 6-й полевой армии Германии. Они были смяты, а сами немцы отрезаны, а потом и окружены. Получив от Гитлера приказ не сдаваться, остатки 6-й армии выполняли его как могли, но в феврале 1943 года все было кончено. Обе эти битвы – под Сталинградом и под Эль-Аламейном – переломили ход войны.

1942 год подходил к концу, а три сына Лога, каждый по-своему, все еще участвовали в войне: в ноябре, после почти года, проведенного в Уанстеде, северо-восточном районе Лондона, 1-й батальон шотландских гвардейцев, где служил Энтони, наконец решили отправить на службу за границу, а для этого поездом отвезли на север, в Эйршир, где располагалась штаб-квартира полка. Пока было неясно, куда именно ему предстоял путь; скорее всего, это была Северная Африка или Индия.

Валентин продолжал учиться на нейрохирурга и стал ассистентом Уайли Маккиссока. В ноябре их отделение перевели из больницы Ливсдена в Аткинсон-Морли, санаторий для выздоравливающих, располагавшийся в Уимблдоне; это было подразделение больницы Святого Георгия с новой операционной, и временно его отдали под хирургию. Для Валентина было любопытно вернуться в свою бывшую больницу. Лори он писал так: «Перевод вроде бы и неплох, но не знаю, сколько еще я сумею продержаться под сенью святого Георгия».

Сам же Лори в конце сентября вместе со своей частью отправился в Найроби – правда, из-за строгостей военной цензуры он не мог сообщить об этом родным, хотя их ответные письма пестрели всяческими предположениями. Они понимали, что место, должно быть, теплое, и завидовали этому, сидя в хмуром, зимнем Лондоне, но и только. «Старушка все еще гадает, где ты, – 5 декабря писал ему Валентин. – Мы пришли к заключению, что тебя не может быть только в Австралии… Должен сказать, что в настоящий момент я нахожу Англию довольно скучным местом, но уже не в столь отдаленном будущем надеюсь увидеть мир своими глазами».

Миртл же продолжала помогать частям, которые проходили через Дом Австралии; к 1942 году общественный центр уже вырос до клуба «Бумеранг»: на двух его этажах австралийские военные могли получить совет, где разместиться, выпить, пообедать или подстричься, сыграть в бильярд или на пианино, поболтать с друзьями и даже узнать, кто как погиб. Каждую неделю Би-би-си вела из клуба передачу, через которую военные передавали приветы домой, родным. Миртл помогала готовить еду; бывало, кормить приходилось по 300–400 человек в день. Она только удивлялась, откуда их столько берется.

Письма Миртл к сыновьям рисуют обстановку на домашнем фронте, со всеми ее подъемами и спадами. «Сегодня зарезали нашего бедного маленького барашка, – писала она Лори в ноябре. – Как вы, наверное, заметили, последнее время ему было очень одиноко. Сил у него хватало, и я боялась, как бы он не сшиб меня с ног. Придется отдать его в общий котел, а себе оставить только маленький кусочек». В Бичгроуве она держала и других животных, но их постигла та же участь. «Постепенно забиваем гусей к Рождеству, скорее всего, будем кормить госпиталь напротив – половина кроликов идут в общий котел, и я буду только рада от них избавиться, это ведь не шутка прокормить зимой такую ораву, да и работы с ними невпроворот».

Надвигалось Рождество, а с ним и очередное радиообращение. За пару дней до этого Лог проработал речь с королем и заметил, в какой тот отличной форме. Текст потребовал небольшого сокращения: Логу не понравились те места, которые вставил премьер-министр, потому что они явно не соответствовали манере речи короля. «Они звучали типично по-черчиллевски, и это без труда заметил бы каждый, – жаловался Лог в дневнике. – Мы с королем решительно выкорчевали и прилагательные, и премьер-министра».

Зима стояла хорошая, с легким туманом и, в отличие от двух предыдущих, без снега. Лога опять пригласили встретить праздники в кругу королевской семьи. Рождественская елка была в этот раз гораздо красивее, а украшения – намного лучше, чем год назад; но на его любящий взгляд завершающим, самым главным штрихом стало украшение, присланное Миртл. Королева, появившись в зале, сразу же подошла к Логу, сказала, что очень рада его видеть, и, к его удивлению, попросила повторить трюк, который он перед обедом показывал двум конюшим: дыхание только одним легким. Лог охотно выполнил ее пожелание; было хорошо видно, как при вдохе приподнялась только одна сторона его грудной клетки, но он строго предупредил королеву и принцесс, чтобы они даже не пробовали делать ничего подобного.

Ланч был сравнительно прост: индейка, сливовый пудинг, виноград, и ко всему этому пиво, а не вино. В половине третьего король с Логом уединились в кабинете и в последний раз прорепетировали речь. Без пяти три они прошли в комнату для трансляций, король с Вудом сверили часы, и без двух минут три королева пожелала мужу удачи. Через несколько секунд зажглись три красные лампы, король бросил взгляд в сторону Лога и заговорил.

«В Рождество больше, чем всегда, над нами нависает черная тень войны. Нашему празднику сейчас недостает многих милых черт, знакомых с самого детства… И пусть ритуалы стали скромнее, сама суть Рождества остается вечной и неизменной. Мы благодарим и надеемся – благодарим Всевышнего за Его великие милости, и надеемся на возвращение на землю мира и благоволения». Лог сначала следил за выступлением по напечатанному тексту, но вскоре перестал, потому что все шло превосходно; работа, проделанная вместе с королем, приносила свои плоды.

Король отметил огромный вклад, сделанный в ход войны другими государствами империи, а также Америкой. В конце он привел притчу, рассказанную однажды Авраамом Линкольном: один мальчик нес в гору другого, поменьше. «И когда его спросили, не тяжела ли ноша, мальчик ответил: “Это не ноша. Это мой брат”». Завершил король свое обращение так: «Поприветствуем же будущее в духе всеобщего братства и создадим такое общество, в котором благодаря Господу все будут счастливо жить в справедливости и мире».

Через двенадцать минут все закончилось. Лога восхитило то, что он услышал. «Очень здорово первым поздравить короля, и, переждав несколько секунд, чтобы трансляция окончилась, я схватил его за руку и в радостном волнении произнес: “Отлично”, – записал Лог в дневнике. – Он широко улыбнулся и ответил: “По-моему, это лучшее, что мы сделали, Лог. Я вернусь в Лондон в феврале, и тогда мы продолжим занятия”. Вошла королева, от души поцеловала его и тоже сказала: “Отлично, Берти”». После передачи Лог поехал к Джону Гордону и опять отведал индейки, правда, в этот раз запив ее шампанским.

Газеты тоже выражали восхищение. «И внешне, и внутренне вчерашнее рождественское радиообращение короля оказалось самым сильным и самым вдохновляющим из всех, – писала Glasgow Herald. – Оно достойно продолжило традицию». Черчилль, величайший оратор того времени, позвонил королю и искренне поздравил его с превосходным выступлением.

26 декабря, в день рождественских подарков, король отправил Логу письмо, написанное от руки: «Дорогой Лог! Я очень рад, что вчерашняя трансляция прошла так хорошо. Я испытал совершенно новые ощущения и совсем не боялся микрофона. Уверен, что наши с Вами встречи принесли мне огромную пользу, и в следующем году они непременно возобновятся. Большое спасибо за всю Вашу помощь. Желаю всего наилучшего. С наступающим 1943-м!»

Лог ответил воодушевленно:

Ваше величество!

Вы обладаете великолепной способностью делать все очень приятно, очень по-человечески, и поэтому ничто в мире нельзя ценить выше, и ни от чего я не получал такого счастья, как от Вашего чудеснейшего письма.

Сегодня мой телефон звонит не умолкая, самые разные люди спешат передать Вам свои поздравления, говорят, как они хотели бы написать Вам о том, что с огромным удовольствием слушали вчерашнюю трансляцию. В пятницу я уже сказал, что Вы подошли к микрофону с совершенно другим настроем, точно это был Ваш друг, и не выказали и тени беспокойства.

Буду весьма польщен, если наши занятия продолжатся, и, когда Вы вернетесь в Лондон, мы обязательно договоримся о встрече. В рождественской суматохе я совершенно забыл поблагодарить Вас с королевой за открытку и сказать, насколько она для меня важна и ценна. День в замке я провел с огромным удовольствием и полагаю, что он станет чудесным предшественником наступающего 1943 года.

Миртл не было рядом с мужем, и поэтому она не могла разделить с ним триумф. 22 декабря они вместе с Валентином на неделю уехали на курорт; Маккиссок, видя, как много работает его протеже, отправил его в краткосрочный отпуск. «Погода была самая чудная, тепло, безветренно, и в длинных прогулках по окрестностям мы обходились без пальто и шляп», – писала она Лори по возвращении.

Это очень милое место, совсем как Капри или Французская Ривьера, только без их ароматов. Он [Валентин] каждый вечер ходил на танцы, а я играла в бридж или тоже плясала. Я настояла, чтобы он делал кое-какие курортные процедуры, принимал ванны с водой «Виши», а потом сидел под искусственным солнцем. А еще мы плавали в закрытом бассейне со слегка подогретой водой. Тони прислал нам множество писем на Рождество, но, скорее всего, дома он будет еще не скоро. Я пересылаю ему твое письмо – пусть почитает. Прилагаю также результат его похода к фотографу – недурно, правда?

Мы забили четырех гусей… пятую, гусыню, я приберегаю до возвращения Тони. Но она становится совсем ручной, бегает за нами, как собачонка, а потому лишить ее жизни будет очень трудно. На Рождество мы послали Уэйтсам курицу и кролика. Слушал ли ты обращение его величества? Оно получилось лучше всех предыдущих, и на следующий день отец получил от него исключительно любезное благодарственное письмо. Еще одно письмо пришло от фрейлины королевы: она благодарила за украшения для рождественской елки, которые я передала принцессам.

9

Разрубить гордиев узел

В половине первого дня 20 января 1943 года младшеклассники школы Сандхерст-роуд в юго-восточном лондонском районе Катфорд усаживались за обед. Их старшие товарищи собирались ехать в театр на «Сон в летнюю ночь». Семилетняя девочка, стоя в школьном дворе, взглянула в небо и помахала рукой: там как будто гудел моторами английский бомбардировщик. Через несколько секунд командир экипажа Хайнц Шуман скосил ее пулеметной очередью. После этого он развернул свой «Фокке-Вульф» FW-190 A-4 на пикирование и сбросил 1100-фунтовую бомбу на здание школы. Сигнал воздушной тревоги запоздал, и дети с учителями не успели добраться до убежища. По недосмотру лондонской противовоздушной обороны ни одного аэростата заграждения в воздухе не оказалось.

Молли Линн – ей только что исполнилось двенадцать лет – выглянула из окна за несколько секунд до того, как Шуман сбросил свой смертоносный груз. «Летчик был в кожаном шлеме и очках, но мне и в голову не пришло, что он немец, – более шестидесяти лет спустя живо вспоминала она ужасы того дня[136]. – Я увидела оскаленный рот и сначала подумала, что он широко улыбался. Потом до меня дошло, что он рычит как дикий зверь, я увидела, как он потянулся вперед и на что-то нажал. Может быть, в тот самый момент он и сбросил бомбу».

Последствия оказались жуткими: погибло тридцать два ребенка и шестеро работников школы; шестьдесят получили ранения, многие по нескольку часов провели под завалами. «Зрелище было ужасное, – рассказывал Times случайный свидетель, который как раз в то время проезжал мимо на велосипеде и кинулся к месту происшествия[137]. – Мы кинулись разбирать завалы, находили ребят и передавали их с рук на руки через окно. Почти все были тяжело ранены. Двое застряли в камине». Шестеро детей потом умерли в больнице, сотни обезумевших родителей разыскивали пропавших без вести. Девочку, расстрелянную во дворе, так и не сумели опознать.

«Фокке-Вульф» Шумана был одним из двадцати восьми бомбардировщиков, вскоре после полудня взлетевших с аэродрома в оккупированной Германией части Франции. При поддержке истребителей «мессершмитт» Bf-109 они должны были атаковать любые крупные цели, осуществляя то, что немцы называли Terrorangriff – рейдом устрашения. Неизвестно, знал ли Шуман, что его цель, многоэтажное здание, была школой, а не жилым домом или фабрикой, хотя налет был очевидной местью за бомбардировку британской авиацией Берлина три дня тому назад. Сам же он в ноябре погиб в воздушном бою.

Досталось не только школе. На следующий день газеты писали, что девять или десять человек погибли от бомб, сброшенных на банк и пивную; трех женщин и шестерых малолетних детей бомба уничтожила в кафе. Пилоты на бреющем полете расстреляли из пулемета поезд, приближавшийся к Лондону, и саму железнодорожную станцию, убили несколько человек, в том числе детей, в другом районе стреляли по людям, получавшим продукты по карточкам, и продавцам, выдававшим их. Расчет противовоздушной обороны, состоявший из одних девушек, запускал аэростат, когда в него выстрелили немцы; аэростат загорелся и упал, накрыв девушек собой. Несколько из них попали в больницу с серьезными ожогами.

По правилам британской военной цензуры точное место происшествия в таких случаях не указывалось, чтобы противник не воспользовался информацией для планирования будущих атак. Немецкое радио, однако, преподнесло этот факт как доказательство того, что Германия способна днем нанести Лондону такой ущерб, который британская авиация может причинить Берлину только ночью. Times яростно это отрицала. «Вчерашний рейд нескольких истребителей был, кроме всего прочего, очевидной реакцией немцев на то, что их люфтваффе уже не может, как прежде, противостоять мощному военно-воздушному флоту, который сейчас сражается с ними в Европе и вокруг нее, – громыхала передовая статья[138]. – Сколько-нибудь заслуживающего упоминания ущерба он не нанес. Небольшие, легко вооруженные самолеты и не могли, впрочем, сделать ничего серьезного; в свой актив они могут занести лишь убийство школьников и пулеметный обстрел очереди в пригороде. После двух недавних британских налетов на Берлин вчерашние события можно смело назвать и местью, и пропагандой».

Школа на улице Минард-роуд была лишь в четырех милях восточнее Бичгроува, но во время налета Лайонела и Миртл не оказалось дома. По сравнению с началом войны в этот раз Лондон пострадал не так уж сильно, но немцы сумели напомнить, что еще могут нанести удар в самое сердце противника. «Вернувшись домой, я обнаружила, что нас обстреляли из пулемета, – почти деловито писала Миртл Лори 8 февраля. – Фрицы сначала летали на высоте деревьев, потом вверх и вниз по склону, обстреливая дома. Никто не пострадал, только одно окно в мезонине разлетелось вдребезги. Вот в прошлую субботу налет был очень сильный, прямо как раньше, и я выкинула фортель – залезла под стол».

Но, в общем, держалась Миртл с похвальной бодростью. В конце января она получила телеграмму Энтони о том, что он приедет из Шотландии на запоздалые рождественские каникулы. «Забейте гуся пожирней», – напоминал он. Когда Энтони добрался до Бичгроува, вся семья поужинала австралийской ветчиной и рождественским сливовым пудингом. В короткий отпуск своего младшего сына Миртл расстаралась; почти каждый день они вместе ходили в кино, а Валентин часто заезжал к ним после работы.

Благоприятствовала даже погода: Миртл могла возиться в саду и ухаживать за домашней живностью, которой становилось все больше.

Зима у нас стоит просто сказочная, какой никогда не было, – писала она Лори. – У меня три семьи молодых кроликов, это очень необычно; от роду им всего две недели. Курам я даю сырые картофельные очистки и дробленые желуди, и на таком рационе яйца у них становятся все лучше и лучше… Как мне хочется, чтобы ты был дома и обрезал бы сухие ветки на азалии. Боюсь, в этом году цветов будет мало, но все равно любопытно будет посмотреть… У нас, дорогой, все в порядке, у твоей семьи тоже, так что не переживай. Вэл тебе очень завидует, он много работает, набирается бесценного опыта.

В том же письме Миртл рассказала Лори, что они все-таки разгадали тайну его местопребывания: «Мы только что получили твою радиограмму с описанием красивейших видов на гору Кения и Килиманджаро… Значит, это Найроби».

Тем временем Энтони готовился покинуть тихую и мирную Шотландию и впервые попробовать войну на вкус. Его путь лежал в Северную Африку. Операция «Факел» началась очень активно, но Эйзенхауэр не сумел добиться своей цели и не овладел Тунисом. Его силы застряли в открытых всем ветрам голых холмах на расстоянии одного дневного перехода от города Туниса, столицы страны. И вот, когда 8-я армия британцев пробивалась на запад от Эль-Аламейна, было решено сосредоточить гораздо большие силы, чем предполагалось вначале, для нанесения удара с запада. Британцы были представлены 5-й армией, в составе которой была 24-я гвардейская бригада, а в ней – 1-й батальон, где служил Энтони.

В ноябре прошлого, 1942 года батальон перевели в графство Эйршир, где он находился в готовности к срочному развертыванию, но пребывание в Шотландии затянулось. Наконец пришел приказ выступать: 26 февраля их быстро довезли поездом до Гурока, там погрузили на катер и доставили на «Самарию», бывший океанский лайнер, пришвартованный в трех милях от берега, в заливе Клайд. Он простоял на якоре до прилива в ночь на 1 марта и вместе еще с шестью судами отправился в рейс в сопровождении трех эсминцев и трех корветов. К вечеру 9 марта «Самария» вошла в док в Алжире намного позже, чем было запланировано: пришлось сделать большой крюк, уходя от подводных лодок. В ожидании высадки на берег англичане пережили атаку немецких истребителей, но два самолета удалось сбить. Лодками военных перевезли в город Бон, оттуда на машинах долго везли на запад, к Беджае, а оттуда – к оборонительным позициям между этим городом и Меджаз-эль-Бабом. Не успели шотландцы обосноваться, как их послали на смену Колдстримскому гвардейскому полку, который отправляли в тыл на обучение. Из шотландских гвардейцев сформировали центральный батальон бригады, ирландские гвардейцы встали слева, гренадерский гвардейский полк – справа. В основном они занимались патрулированием, но это было опасно: почти со всех сторон гвардейцев окружали минные поля, и почти каждый день их обстреливали пикирующие бомбардировщики «Юнкерс Ю-87» («Штука»).

В следующие несколько недель Энтони с другими гвардейцами участвовали в тяжелых боях, самый кровавый из которых состоялся 28 апреля, при атаке на Бу, невысокую гору восточнее реки Меджерда. Цель находилась в двух милях оттуда, среди кукурузных полей; гвардейцы получили приказ развернуться в цепь на расстоянии десяти футов друг от друга. Очень живо описал это гвардеец по фамилии Спенсер:

С момента, как мы начали, и до момента, пока нас остановили, пулеметный и минометный обстрел не прекращался…

Мы мало продвинулись вперед, а уже несли потери. Минометная мина упала прямо посреди штаба взвода № 16 и ранила четверых. Один гвардеец по фамилии Доуэрти быстро умер от ран. Это не испугало остальных: все выстроились в три шеренги, точно на параде. Капитан Стоктон, который никогда не выказывал страха и был блестящим примером для всех, погиб от минометной мины, упавшей прямо перед ним. Это была тяжелая потеря.

Вскоре жертв стало больше. «К тому времени наши ряды сильно поредели, везде лежали раненые, – продолжал Спенсер свой рассказ. – Выбыли из строя почти все сержанты, а санитар у нас был только один, гвардеец Макдональд, и он отдувался за четверых».

В числе раненых оказался и Энтони: он пострадал от осколка минометной мины. Его наскоро перевязали, предупредили, что медиков рядом нет и придется потерпеть, поместили под джип и оставили дожидаться помощи. Четыре дня он лежал без сознания.

Пока Энтони лечился в госпитале от ран, гвардейцы быстро шли вперед. 7 мая 7-я бронетанковая дивизия британцев вошла в Тунис, а 2-й армейский корпус американцев взял Бизерту, последний порт, еще остававшийся в руках противника. Через шесть дней африканские силы держав оси сдались. «Полная победа», – записал король в дневнике[139]. В телеграмме Черчиллю он отметил, что кампания в Северной Африке имела «славное завершение», приписал ее успех «дальновидности и несгибаемой твердости премьер-министра перед лицом трудностей первых лет… Африканская кампания существенно увеличила тот долг, которым Вам обязаны и страна, и все объединенные нации»[140]. Черчилль ответил в подобном же стиле.

После этой победы король отправился в Северную Африку, к своим частям, чтобы разделить с ними гордость за то, что они совершили. Он знал, что его присутствие не только поднимет дух британских и имперских частей 1-й и 5-й армий, но и пойдет на пользу отношениям с американцами и французами. Присутствовал здесь и личный мотив; за границей он был три года назад, посещая Британский экспедиционный корпус во Франции, и просто рвался сделать перерыв в опостылевшем расписании: работа за письменным столом, аудиенции, раздача наград и званий.

Впервые король заговорил об этом с Черчиллем в марте, когда стало ясно, что вопрос заключается не в том, победят ли союзники в Северной Африке, а в том, когда это произойдет. Черчилль согласился, а через несколько дней, за совместным обедом на Даунинг-стрит, 10, кабинет военного времени выдал королю необходимое разрешение. Планы поездки составлялись в условиях строжайшей секретности; было решено, что король будет пользоваться псевдонимом «генерал Лайон». Он с нетерпением ждал встречи со своими войсками, но сомневался, правильно ли ему уезжать из Британии в такой критический момент. Король побаивался самолетов, и поэтому не очень-то спешил в дорогу. За день до отъезда он вызвал своего поверенного и привел в порядок дела. «Думаю, сейчас лучше не оставлять ничего на волю случая», – записал он в дневнике[141].

По плану поездка начиналась 11 июня. Утром пришло известие, что итальянцы сдали сильно укрепленный остров Пантеллерия, который Муссолини называл «Гибралтаром Центрального Средиземноморья». Вечером король вылетел из аэропорта Нортхолт на специально оборудованном транспортном самолете «Йорк»; с ним был и личный секретарь, Хардинг. Предполагалось, что в Гибралтаре будет дозаправка, но там стоял густой туман, и пришлось лететь прямо в Северную Африку. Король не раз высказывал свои опасения относительно полета, поэтому изменение плана вызвало переполох в Лондоне. Королева призналась королеве Марии, что пережила «несколько нервных часов… чего только не передумала и все ходила по своей комнате туда-сюда, не сводя глаз с телефона»[142].

Самолет короля приземлился в Алжире на следующий день, вскоре после полудня. За две недели Георг по изнурительной жаре проехал больше 5000 миль (более 8000 км) по Алжиру, Тунису и Ливии, встретился с британскими командующими – генералами Александером, Монтгомери, Уилсоном, подчиненными им командирами дивизий и корпусов, а также с генералами Эйзенхауэром и де Голлем, которые в мае перенесли свои штаб-квартиры из Британии в Алжир, чтобы опять оказаться на французской территории. Особое значение король придавал посещению частей, причем не только в парадной, но и в неформальной обстановке – так, однажды он неожиданно появился на пляже, где отдыхали почти 500 человек, и они приветствовали монарха овацией и пением For he’s a jolly good fellow. В саду своей виллы в Алжире он организовал прием для 180 британских и американских солдат. Будущий премьер-министр Гарольд Макмиллан, недавно назначенный министром-резидентом при штаб-квартире союзных сил, заявил, что поездка «прошла с необыкновенным успехом… Его величество провел ее очень хорошо и был исключительно благожелателен со всеми. Американцы пришли в восторг и непременно напишут об этом в самые отдаленные уголки США»[143]. В Тунисе король посетил представление труппы Ассоциации зрелищных мероприятий для военнослужащих; сценой послужила беломраморная терраса виллы в Хаммамете. В постановке участвовала и актриса Вивьен Ли. «Ночь была исключительной красоты, огромная луна освещала море всего лишь в ярдах тридцати от зрительских мест», – вспоминала она. Потом ее и других актеров представили королю. «Он прекрасно выглядел и за все время ни разу не запнулся», – отметила она[144].

Стресс, зной и расстройство желудка вынуждали короля демонстрировать и менее приятные стороны характера. Макмиллану бывало с ним очень нелегко. Иногда король срывался: когда ему представляли одного из командиров, бригадира Роберта Хайнда, монарх осведомился, встречались ли они раньше.

– Не помню, – ответил Хайнд.

– А д-д-д-должны бы помнить! – сердито, с трудом произнес король[145].

На обратном пути в Британию король ненадолго заехал на «остров-крепость» Мальта, который из-за своего исключительно выгодного стратегического положения очень страдал от немцев. Это был риск: остров пока еще подвергался налетам авиации противника, а Сицилия, всего в шестидесяти милях севернее, находилась в руках войск оси. И все же вечером 19 июня, в условиях строжайшей секретности, король отбыл из Триполи на борту крейсера «Аврора». На следующий день, в начале девятого утра, Георг VI в белой форме морского офицера стоял под ярким солнцем на специально построенном возвышении перед мостиком, когда крейсер медленно входил в Гранд-Харбор (Большую Гавань) Валетты. C комом в горле он помахал рукой тысячам людей, встречавших его. Весь день прошел в поездках по острову, и на всех улицах, украшенных флагами и цветами, короля радостно приветствовали.

– Сэр, сегодня вы сделали жителей Мальты счастливыми, – сказал генерал-губернатор, когда король вечером возвращался на «Аврору».

– А самым счастливым сегодня на Мальте был я, – ответил король[146].

В шесть часов вечера 25 июня он вернулся в Нортхолт на четырехдвигательном бомбардировщике в сопровождении эскадрильи «спитфайров». Загорелого, одетого в тропическую фельдмаршальскую форму короля встречал Черчилль, и по дороге в Букингемский дворец они обсуждали итоги поездки.

Через две недели король вызвал Лога во дворец на первую в новом году встречу. Лог всячески старался сократить перерыв в их отношениях и в марте направил королю небольшое письмо, предложив возобновить занятия: «Ваше величество! В своем исключительно любезном письме ко мне от 26 декабря прошлого года Вы соизволили выразить пожелание продолжить наши еженедельные встречи примерно в марте, так как они были Вам полезны. Сообщаю, что нахожусь в полном Вашем распоряжении и буду очень рад нашей встрече в любое время и в любом месте».

Тогда король не воспользовался предложением, но сделал Логу приятный сюрприз: в 1937 году перед коронацией Георг наградил его орденом королевы Виктории. Теперь, в 1943 году, в списках награждений по случаю официального дня рождения монарха, опубликованных 2 июня, Лог значился уже командором ордена. «Глубоко признателен и тронут, что Ваше величество помнит обо мне. Надеюсь быть достойным командором своего ордена», – писал Лог в ответ. Формально он был посвящен в это звание в официальный день рождения короля, который отмечался во второй четверг июня, хотя сама церемония состоялась только через год.

Во время встречи король рассказывал Логу о поездке в Северную Африку. «Он попросил извинения, что не пригласил меня в день приезда, но правительство военного времени прибыло как раз в то время, которое он мог бы уделить мне, а он все утро собирался мне позвонить, – писал Лог в дневнике. – Он признался, что самое трудное было переносить тряску самолета, которая очень нервирует. От воды и еды желудки страдали у всех. Больше всего ему понравились купание и климат. Вернувшись, он оделся в теплое, но вскоре сменил одежду – так ему было жарко». Когда Лог уже уходил, король удивил его неожиданным и искренним признанием, как важна ему помощь, которую он столько лет получал от логопеда. «Интересно, где бы я был, если бы не познакомился с вами, Лог, – сказал король. – В сумасшедшем доме, наверное».

А тем временем в королевском хозяйстве намечались большие перемены, о которых Лог, кажется, не подозревал. В центре всего стоял Хардинг. Он верно служил Георгу VI, а до него Эдуарду VIII и Георгу V, и все, с кем он работал, высоко ценили его серьезный ум, выдающиеся администраторские и исполнительские таланты и огромное чувство долга. Но в то же время он был высокомерен, надменен, а в общении с коллегами часто невозможен. Макмиллан, познакомившись с Хардингом во время поездки в Северную Африку, нашел его «ленивым, высокомерным, без крупицы воображения или живости», добавляя уничижительно: «Он, похоже, живет не в современном мире, так и застрял в 1900-х годах»[147].

Отношения Хардинга с королем и королевой становились все более натянутыми и в конце концов закончились его увольнением. Работая личным секретарем, он должен был быть основным каналом коммуникации – в обоих направлениях – между монархом и внешним миром. Но разногласия относительно политики умиротворения, когда Хардингу пришлась очень не по душе безоговорочная поддержка, которую король оказывал попыткам Чемберлена договориться с Гитлером, бросили тень на прежде безоблачные отношения, и с годами они только ухудшались. При прежних двух монархах Хардинг пользовался значительной свободой действий в государственных делах, а теперь его очень задевало, что Георг VI стремился вникнуть во все сам, и еще больше раздражало, что королева с увлечением занималась такими делами, которые, по его мнению, совершенно ее не касались. Кроме того, ему было не по себе в непринужденной обстановке, установившейся при новом короле, а непунктуальность королевы доводила до белого каления. «Они с королем имели настолько разные темпераменты, что бесили друг друга, – писал Ласеллз; будучи заместителем Хардинга, он с близкого расстояния наблюдал, как портятся их отношения. – Ситуация стала исключительно тяжелой, и нужно было что-то решать»[148].

Ласеллз полагал, что разрубить гордиев узел должна была королевская семья, но потерял надежду, что это сделает кто-то из ее членов; лорд-гофмейстер Берти Кларендон, «по идее, мог бы взмахнуть топором, но ему нельзя было доверить даже замену посудомоек, не то что личных секретарей». Поэтому Ласеллз взял дело в свои руки. Удобный момент настал, когда король вернулся из Северной Африки. Ласеллз сердился, что Хардинг толком ничего не рассказал ему до отъезда, и высказал ему это. Хардинг ответил Ласеллзу запиской «настолько неуважительной, что мне ничего не осталось, как подать королю прошение об отставке». А потом случился какой-то непонятный зигзаг, Хардинг тоже попросился в отставку, и король ее принял – скорее всего, без всяких колебаний. Когда Ласеллз предложил дать своему начальнику полугодовой отпуск, а уже потом принимать решение, король твердо ответил: «Ни за что не дам – а вдруг вернется»[149]. Более общительный Ласеллз занял место Хардинга рядом с королем. Официальная версия, сообщенная «Придворным циркуляром» через газету Times[150], гласила, что Хардинг объявил о своей отставке, когда врачи предписали ему «продолжительный отдых», и что король принял ее «с большим сожалением».

За много лет работы и у Лога не раз случались стычки с Хардингом: Логу казалось, что секретарь короля, считая его работу несерьезной, имеет обыкновение вставлять в речи заведомо трудные фразы. «Просто поразительно, как это у меня не получается втолковать им, что превосходно написанную речь иной раз чертовски трудно произносить», – после одного такого случая записал Лог в дневнике.

Они забавляются всяческими аллитерациями, а как раз их-то произносить труднее всего. Хардинг всегда стремится поставить мне на вид: раз речи короля гладко написаны на бумаге, не имеет никакого значения, как они воспринимаются на слух, и это настолько абсурдно, что даже не требует ответа.

Но ведь Хардинг – секретарь, то есть человек, привычный к письменному, а не устному слову. Когда король выступает по радио, люди знают, что это он, и слышат, что он говорит, но когда они читают его речь в газетах, то знают, что писал ее не он.

И все-таки Лог нашел в себе достаточно силы духа, чтобы написать Хардингу и пожелать ему всего самого лучшего. «Во вчерашних газетах я прочел о Вашей отставке с поста секретаря короля и очень удивился… Я даже не сразу понял, в чем дело, потому что давно привык видеть Вас и советоваться… Я буду скучать без Вас больше, чем умею выразить. Расставаясь, не могу не поблагодарить за необыкновенную учтивость и доброту ко мне, не раз проявленные за все эти годы. Мне больно даже подумать, что теперь я уже буду обращаться не к Вам. Очень надеюсь, что Ваше здоровье вскоре пойдет на поправку».

Примерно через неделю Хардинг ответил: «От всей души благодарю за Ваше чудесное письмо от 19 июля. Напряжение последних семи лет оказалось слишком сильным, и я просто не могу уже продолжать работу. Мы с Вами преодолели немало сложных препятствий, и мне очень не хотелось бы думать, что больше мы никогда не увидимся.

Надеюсь, что я восстановлюсь после нескольких месяцев полного отдыха, но в ближайшее время меня будет почти не видно и не слышно».

Логу пошел уже седьмой десяток, и здоровье тоже начинало беспокоить. Самочувствие становилось все хуже и хуже, и в конце концов у него обнаружилась язва желудка. В августе 1943 года он лег в больницу на операцию. Король, как всегда, отдыхал в то время в Балморале, и ему все время сообщали, как дела у Лога. 26 августа Мьевилль отправил Логу письмо, из которого понятно, с каким душевным участием к нему относились во дворце. Он писал:

Сегодня вечером я очень обрадовался, получив письмо от Вашей второй половины, которая сообщила мне радостную новость о том, что операция прошла удачно и выздоровление идет так хорошо, как только можно надеяться.

Это просто прекрасно, и, потратив неподотчетный шиллинг на телефонный звонок на север, я уверен, что его величество хочет как можно быстрее узнать новости и, скорее всего, будет очень рад услышать, что все хорошо! Ума не приложу, почему?

А кстати! Надеюсь, что за Вами ухаживает самая хорошенькая сестра больницы! Мне очень хотелось бы убедиться в этом лично, но я так связан по рукам и ногам, что не могу отлучиться ни на минуту. На все дела – я один. Вчера я отправился на юг, а Томми Ласеллз двинулся на север.

Его величество чувствовал себя на флоте превосходно. С военными моряками ему всегда очень легко и радостно. Он держится совершенно непринужденно. Ему хорошо знакомо морское дело, он говорит на одном языке с моряками, и должен сказать, что в большинстве своем это исключительно хорошие люди. Очень жизнерадостные и приятные. Такое окружение – лучшее тонизирующее средство…

Сообщите мне, пожалуйста, о своих делах и планах. Сюда все вернутся не раньше, чем в конце следующего месяца. Дней через десять и я поеду на север. Без меня там никак! Кто бы мог подумать!!! Приходите в себя и скорее поправляйтесь. Мы жаждем видеть Вас снова.

Всегда Ваш,

Эрик

Но операция оказалась настолько серьезной, что Лог пролежал в больнице несколько недель. Однообразие было прервано 11 сентября: из дворца он получил шотландскую куропатку и ответил королю благодарственным письмом.

С субботней почтой я получил две грудки куропатки и очень признателен за этот королевский подарок. Миртл с сыном приходят в больницу в среду вечером, будут еще мой хирург и домашний врач, так что мы воздадим должное присланному.

Я поправляюсь медленно, но верно, и все, кто разбирается в этом деле, кажется, довольны. В качестве вознаграждения мне разрешили писать чернилами, и это первое мое письмо, написанное ими.

Огромное Вам спасибо за столь участливое ко мне отношение.

15 сентября Мьевилль написал из Балморала, чтобы обсудить планы поправки здоровья Лога:

По-моему, Вам пришлось несладко, но прекрасно, что Вы уже уверенно идете на поправку…

Перед тем как почти неделю назад я вернулся сюда на второй срок (черт бы его побрал!), Ваша добрая хозяйка позвонила мне, и я запустил в действие машину, которая доставит Вас на море. Если она вдруг затормозит, обратитесь к Томми Ласеллзу в Букингемский дворец. Мы планируем вернуться на юг в середине следующей недели, но пробудем в Лондоне только день-два, а потом на десять дней уедем в Норфолк, чтобы настрелять там как можно больше дикой птицы! Охота – это очень кровавая забава, и я от всей души радуюсь, что не имею к ней отношения! В общем, до середины следующего месяца в Лондон мы не вернемся.

Здесь все и всё в порядке, его величество в добром здравии, за исключением дней, когда погода портится и нельзя охотиться. Тогда он начинает ворчать, что Всевышний нарочно разверзает небеса и выпускает на волю хорошо всем известный шотландский туман, чтобы взбесить его лично. Я стараюсь напомнить, что он здесь не один и все остальные тоже бесятся, но он, кажется, смотрит на это совершенно иначе! <…>

Всего Вам наилучшего, старина. Улыбайтесь и скорее возвращайтесь к нам. Все здесь скучают по Вас, а больше всех я.

Всегда Ваш,

Эрик

В конце письма Мьевилль предупредил Лога, что его услуги скоро понадобятся, потому что королю предстоит важное выступление на очередном открытии парламента, которое намечалось «число на 17 ноября, не раньше».

Вскоре Лога выписали, и с помощью дворца для окончательного выздоровления отправили на морской курорт Уэстгейт-он-Си на побережье графства Кент. К осени он окончательно встал на ноги. «Очень рад сообщить, что я практически здоров, – писал он королю 23 октября. – С нетерпением жду встречи по Вашем возвращении. Эти три месяца тянулись очень долго. Язва у меня случилась впервые в жизни, и я обошелся с ней не слишком любезно, но благодарю Господа Бога, что все прошло просто замечательно».

Своеобразным лекарством для Лога стали изъявления признательности, которые продолжали приходить от пациентов; некоторые письма до сих пор хранятся в его архиве. Пятидесятитрехлетний чиновник из Уимблдона К. Б. Арчер в ноябре 1943 года[151] благодарил за полное избавление от заикания, которое мучило его с восьми лет: Лог научил его дышать животом. «Чуть больше полугода назад, в счастливый день своей жизни, я первый раз пришел к Вам, – писал Арчер. – Думаю, только заика может в полной мере оценить, насколько изменился теперь для меня мир. С души как будто свалился тяжелый груз». На пяти написанных от руки страницах автор подробно рассказал о том, как дефект речи омрачал его профессиональную и личную жизнь.

«На государственной службе заикание мне ужасно мешало, – писал Арчер. – Не будь его, теперь я дослужился бы, наверное, до помощника секретаря. Все повышения по службе происходят после собеседования в комиссии, и можете себе представить, какое я представлял жалкое зрелище». Он поклялся после ухода с государственной службы «вступить в политическую партию, завоевать симпатии всей страны и избраться в парламент. Оказалось, я превосходный оратор! Мне задают вопросы, меня перебивают, но это нисколько не пугает, а, наоборот, радует. Вы должны прийти послушать, как я в первый раз буду выступать в палате общин. Вы не будете возражать, если это произойдет со скамей лейбористов? Я полагаю, что Лейбористская партия даст мне больше свободы для публичных выступлений».

В следующем месяце Лог получил весьма экспансивное письмо от некоего Тома Маллина, жителя бирмингемского Саттон-Колдфилда[152]: мать и друзья отметили, как он изменился после занятий с Логом. «Все мои друзья говорят, что я “изменился” – да, и к лучшему».

Теперь я начинаю понимать, что голос может быть таким красивым, полным и выразительным, и совершенно непонятно, почему я не додумался до этого раньше. Те слова, которые Вы предложили мне, как нельзя лучше выражают мои чувства. Как говорится, «в прекрасном – радость без конца, без края»![153] Сэр, чем могу я отблагодарить Вас за то, что Вы сделали меня счастливым? Если Вы сделали счастливыми всех тех, с кем занимались, Вы не умрете в забвении.

Маллин сообщил, что примерно через две недели ему предстояло интервью, и он будет «помнить все, чему Вы меня научили. Не сомневаюсь, что произведу там сильное впечатление».

В декабре появился и более личный повод для радости: Валентин сделал предложение Энн Боултон, консультанту по детской психиатрии в больнице района Мидлсекс, и 9 декабря Times поместила объявление об их предстоящем браке. Церемония состоялась 8 января 1944 года в приходской церкви Хэмпстеда, рядом с домом родителей Анны, расположенным на Бишопс-авеню в северной части Лондона. На ней присутствовали Лайонел и Миртл: двое их сыновей служили за границей и, естественно, не могли приехать. После свадьбы молодые отправились в недолгое свадебное путешествие в Девон. Через полгода в Бат перевели хирургическое отделение больницы района Майда-Вейл, где работал теперь Валентин. К этому времени он уже сделался опытным врачом и круг его обязанностей заметно расширился: он оперировал людей под общим наркозом и все чаще делал операции на черепе, головном и спинном мозге. Многие из его пациентов были военными, которых наскоро «заштопали» в полевых госпиталях и отправили домой, в Британию, где их лечили уже специалисты, но нередко он помогал и гражданским.

В письме, написанном примерно через неделю после свадьбы Валентина, Энтони передал брату свои наилучшие пожелания:

Поздравляю от всей души, желаю всего наилучшего и т. д. и т. п. и очень жалею, что меня не было на ступенях алтаря, а то я непременно потерял бы кольцо…

Помнишь ли ты, что говорил на церемонии? Очень жду подробного описания, как все прошло (с приложением фотографий), надеюсь, медовый месяц получился восхитительным. Мама говорила, что вы поедете в Девон, лучше места и представить себе невозможно.

В нашем семействе я теперь единственный холостяк и надеюсь, что ты уже подыскиваешь для меня очень красивую жену. Вот только денег у нее должно быть побольше, а сил столько, чтобы вкалывать по 14 часов, но, может, такая и существует. А найдется, так запри ее в наш винный погреб до моего возвращения.

Энтони также упомянул, что встречался с Джоном Гордоном: тот ездил в расположение британских войск, работая над циклом статей для газеты Sunday Express, и взял его с собой на «очень веселый вечер», где представил уроженцу Австралии Алану Мурхеду, иностранному корреспонденту Daily Express, и военному историку Сирилу Фоллзу. «Было очень здорово повидаться, он пробудил много приятных воспоминаний», – писал Энтони. Гордон как-то умудрился раздобыть ему койку – скорее всего, британские военные власти выделили ее ему самому.

После победы в Северной Африке, летом 1943 года открылся новый фронт: 10 июля Вторая британская армия под командованием Монтгомери (а также 7-я армия США под командованием генерала Джорджа Паттона) начали наступление на Сицилию. Через две недели Муссолини был смещен с занимаемой должности, а 3 сентября правительство Пьетро Бадольо согласилось на безоговорочную капитуляцию. В тот же день первые части союзников высадились на итальянском побережье. 13 октября Италия объявила войну Германии[154].

Были и другие причины торжествовать: немецкий линкор «Тирпиц», гроза союзнических конвоев, был подбит в сентябре 1943 года, когда стоял на якоре у берегов Северной Норвегии. Дерзкую атаку на судно водоизмещением 35 000 тонн осуществили только что разработанные сверхмалые британские подводные лодки класса X–Craft: они установили мощные двухтонные мины на морское дно прямо под «Тирпицем». 26 декабря, в день рождественских подарков, неподалеку был затоплен линкор «Шарнхорст» водоизмещением 26 000 тонн. Союзники практически выиграли битву за Атлантику.

Но большая война была еще далека от завершения. Ждали, что после капитуляции Италии немцы двинутся на север, если бы Гитлер посчитал, что юг Италии не имеет никакого стратегического значения. Увы, надежда оказалась тщетной. Немцы ожесточенно сопротивлялись на линии, шедшей поперек всей страны, милях в восьмидесяти южнее Рима; эту «линию Густава», или, по-другому, «зимнюю линию», фельдмаршал Альберт Кессельринг, командовавший итальянским театром военных действий, поклялся оборонять так, чтобы англо-американцы «обломали об нее все зубы». Король с тревогой следил за развитием событий. «Горная война – это безнадежно, – записал он 21 декабря в дневнике. – Настрой у людей боевой, но условия ужасны. Уже много недель дождь, холод и грязь»[155]. В России тоже шли жестокие бои, да и японцы отнюдь не помышляли складывать оружие. Настроение короля еще больше омрачилось, когда он узнал, что Черчилль, активно работавший на Ближнем Востоке и в то время находившийся в Тунисе, уже второй раз за год схватил воспаление легких.

Рождественские праздники, проведенные в Виндзоре, стали небольшой передышкой для короля и его семьи. Среди гостей оказался молодой лейтенант флота принц греческий и датский Филипп. Впервые его представили королевской семье в июне 1939 года, когда монарх посещал Королевский военно-морской колледж в Дартмуте; Филиппу тогда было восемнадцать лет, а будущей королеве – всего тринадцать. Кто-то должен был занимать Елизавету и Маргарет, пока их родители исполняли свои официальные обязанности, и Маунтбеттен постарался, чтобы это задание получил его племянник – высокий, привлекательный молодой человек, только что закончивший обучение – лучшим на курсе. Елизавета (троюродная сестра Филиппа через королеву Викторию и двоюродная через Кристиана IX Датского) была сражена наповал. Гувернантка принцессы, Марион Кроуфорд, писала в воспоминаниях: «Она ни на минуту не сводила с него глаз»[156]. Филипп, напротив, «держался вежливо, но, в общем, не обращал на нее особенного внимания», зато все время «поддразнивал маленькую полноватую Маргарет».

Елизавета влюбилась в Филиппа «c первой же встречи», как писал официальный биограф Георга VI (его рукопись она прочла и одобрила, уже став королевой), и молодые люди начали изредка, по-родственному, переписываться. Принцесса очень разволновалась, узнав, что Филипп проведет с ними Рождество 1943 года, а до этого посмотрит традиционную пантомиму, которую они с Маргарет начали ставить два года тому назад в Виндзоре и в которой обе играли главные роли.

«Кроуфи, ты представляешь, кто будет смотреть, как мы играем? Филипп!» – «зардевшись», призналась Елизавета своей гувернантке[157]. Принц сидел в первом ряду, вместе с королем, королевой и своей двоюродной сестрой Мариной, герцогиней Кентской. Пантомима удалась, Филипп развеселился и от души хохотал над всеми, даже самыми плоскими шутками. Еще никогда Кроуфорд не видела такой оживленной свою Лилибет, как называли будущую королеву в кругу близких. «В ней зажглась какая-то искра, которой никто из нас раньше не чувствовал. Об этом говорили многие», – замечала она[158]. Тогда Филипп провел в Виндзоре весь рождественский уик-энд; веселее всего было в день рождественских подарков, 26 декабря, когда «после обеда немного поиграли в шарады, а потом в розовой гостиной скатали ковер, завели граммофон и до часа ночи танцевали до упаду во главе с королем, облаченным в костюм из шотландки Inverness»[159].

Для рождественского радиообращения король избрал тон, названный его официальным биографом «смесью радости и предостережения»[160]. «В этом году, который уже подходит к концу, по Промыслу Божьему произошло много такого, за что мы должны быть благодарны Его милосердию», – сказал он.

Великодушная сила Соединенных Штатов, масштаб совершающегося в России, стойкость Китая после многолетних страданий, боевой дух возрожденной Франции, цвет наций многих стран мира, которые наравне с нами разделяют наши тяготы на пути вперед, – все они играли и играют свою роль в том, чтобы на земле, на воде и на море наша судьба переменилась к лучшему.

Многое изменилось с тех пор, как я последний раз обращался к вам. Но дух нашего народа все тот же. Точно так же, как нас не сломило поражение, победа не вскружит нам головы. Мы рисуем себе яркие картины отдаленного будущего, но не мечтаем, что в ближайшие дни все будет легко и просто. Мы отдаем себе отчет: для победы необходимо много трудиться и много сражаться, наверное, куда больше, чем когда-либо ранее. Мы не будем знать ни минуты отдыха, пока не выполним свою благородную задачу.

В частной жизни, однако, король позволил себе немного помечтать. В ночь на Рождество он записал в дневнике: «Будем надеяться, что в следующее Рождество мы увидим окончание войны»[161].

10

На Рим

В самом начале третьего часа ночи 22 января 1944 года союзные войска в составе VI корпуса 5-й армии США и 1-й пехотной дивизии Великобритании общей численностью 40 000 человек застигли немцев врасплох, высадившись на пятнадцати милях итальянского побережья вблизи курортных городков Анцио и Неттуно. Среди британцев были и шотландские гвардейцы, в чьих рядах сражался Энтони Лог, вернувшийся в строй после долгого лечения от ран, полученных в Северной Африке.

Операция «Галька», как назвали эту высадку, была дерзкой попыткой обойти «линию Густава», мешавшую союзникам наступать на север через Италию. Согласно плану, генерал Марк Кларк, командовавший американской 5-й армией, должен был выйти во фланг немцев, высадившись на побережье севернее линии, миль за тридцать от Рима, и оттуда двигаться дальше на север, к столице. Операцию горячо поддержал Черчилль, который упорно твердил о необходимости нанесения удара по Германии со стороны ее средиземноморского «подбрюшья». Его точка зрения возобладала, несмотря на сопротивление американцев и русских: они рассматривали «Гальку» как второстепенное событие, отвлекавшее внимание и военные силы от главного – вторжения в континентальную Европу через пролив Ла-Манш.

В лагере скептиков был и американский генерал-майор Джон Лукас, чей VI корпус, составленный из британской и американских дивизий, первым должен был пойти в атаку. Лукаса не привлекали к планированию операции, а сам он небеспочвенно полагал, что сил, находящихся под его командованием, будет недостаточно для решения поставленной задачи. «Я чувствую себя агнцем на заклании, – писал он в дневнике, сравнивая роль Черчилля в разработке плана кампании с провальной высадкой в Галлиполи во время Первой мировой войны, к которой тогдашний первый лорд Адмиралтейства имел самое непосредственное отношение. – Вся эта авантюра сильно смахивает на Галлиполи, ведь на тренерской скамье сидит все тот же любитель Черчилль».

Несмотря на опасения Лукаса, операция началась как нельзя более удачно. Союзники ожидали, что с побережья придется продвигаться с боями. Однако американцы высадились совершенно спокойно. Их британские соратники прорывались через минные поля и колючую проволоку, но и они понесли лишь незначительные потери. Немецкая авиация появилась только в восемь утра, а первые сообщения о сопротивлении противника пришли в десять – через восемь часов после начала высадки.

Британские газеты, естественно, ликовали. «Очень легко и просто», – писал Дон Уайтхед, журналист агентства Combined United Press, который высаживался со второй волной, в два часа десять минут[162].

Для немцев это стало такой неожиданностью, что даже теперь, через шесть часов после высадки, когда я пишу это сообщение, американские части стоят, буквально открыв рты и качая головами от крайнего удивления.

Мы двинулись вперед, каждый момент ожидая огня со стороны противника, но шли себе и шли. В моем секторе ничего не происходило. Слышались только редкие, разрозненные выстрелы, по большей части с севера, где были наши войска.

На этом первом этапе есть все признаки того, что 5-я армия генерала Кларка выполнила блестящий маневр, отбросив противника с фланга и открыв путь на Рим.

Началось все очень многообещающе, но Лукас не стал уповать на неожиданность и решил закрепиться на позициях, а потом уже наступать. Видимо, он осторожничал, не только полагая, что у него недостаточно сил, но и твердо помня, что Кларк много раз говорил ему: «Не лезьте на рожон». Как бы то ни было, он явно просчитался. Кессельринг быстро сформировал кольцо обороны вокруг берегового плацдарма, и союзники оказались в западне. За несколько дней немцы подтянули почти все свои резервы для поддержки контратаки. Таким образом, частям Лукаса противостояли уже не двадцать, а целых сто двадцать тысяч немцев, и семьдесят тысяч из них были хорошо обстрелянными солдатами.

Операция союзников быстро превратилась в некое подобие «окопной войны», хорошо знакомой тем отцам ее участников, которые служили на Западном фронте Первой мировой. Днем на линии фронта стояла тишина, разве что в ответ на неожиданное движение на вражеской стороне снайпер отвечал пулей или артиллерист – пулеметным, минометным или артиллерийским огнем. С наступлением темноты береговой плацдарм оживал: выставляли патрули, оружие и боеприпасы приводили в боевую готовность, хоронили мертвых. Конечно, бывали периоды и полегче; это видно, например, из бюллетеня, составленного 1 февраля сослуживцем Энтони по Шотландскому гвардейскому полку лейтенантом Х. Брукинг-Кларком из 2-го батальона и помеченного грифом «СЕКРЕТНО». Он описывал, как под его началом оказались четверо – профессиональный гольфист, звезда футбольного клуба «Блэкпул», ярый велосипедист-любитель и его бывший слуга, прозванный в батальоне «шустрый Харрингтон», мастер тянуть все, что плохо лежало, и стряпать «разные вкусные штуки», вплоть до блинов и пирогов с вареньем; он пек их в земляной яме, вместо разрыхлителя пользуясь порошком от изжоги Andrews Liver Salts. Тут же жили белый кролик и «курица-фронтовичка», которая летала с кровати на кровать и так всем надоела, что в конце концов ее сослали в тыловой штаб командования. В какой-то момент относительную тишину нарушили звуки пневмодрели: командиру так понравилось лейтенантское жилье, что он вырубил в скале по соседству такое же для себя.

У Энтони вроде бы тоже все шло сравнительно тихо-мирно. В письме к родным, написанном через пять дней, не было ни единого слова о военных действиях. Он просил родителей поблагодарить Джона Гордона за кровать, которую тот ему оставил: «она используется по своему прямому назначению», и за куртку с начесом, хорошо защищавшую от пронизывающих ветров. Ему было интересно, что делается дома:

Уже совсем скоро в саду опять будет чудесно…

Был ли у вас в Бичгроуве снег на Рождество? Скоро покажется и первый рододендрон.

Очень рад, что мои племянник с племянницей в отличном, превосходном расположении духа. Стала ли Александра поспокойнее? Роберт, по-моему, гораздо шумнее, чем она, почти невыносим. Вэл следующий на очереди толкать коляску; можете передать ему, что я приеду еще очень нескоро и пропущу эту фазу!

Но, конечно, это относительное затишье не могло длиться вечно. Выполняя приказ Гитлера «вскрыть нарыв южнее Рима», Кессельринг предпринял серию атак, чтобы выдавить американцев и англичан с узкого полукруглого берегового плацдарма, за который они зацепились. «Бой, в котором мы участвовали, считается самым страшным за всю войну, – писал подполковник Д. С. Уэддерберн в бюллетене от 12 февраля. – Все единодушны в том, что батальон сражался просто изумительно… Мы успешно атаковали сами и отбивали отчаянные контратаки практически до последнего патрона и до последнего человека».

Решающий этап наступил рано утром 16 февраля, когда немцы начали операцию Fischfang («Рыбалка»), вбивая клин в левый фланг союзников. Волны танков и пехоты накатывались на защищавшихся американцев и британцев. Рейнольдс Паккард, репортер агентства British United Press, наблюдал за наступлением с крыши сарая и видел, как по всей шири горизонта развернулось сражение танков и пехоты. «Противник, как никогда, подставлялся под наш огонь, – писал он. – Раненых и убитых немцев так много, что они мешают пехоте атаковать. В некоторых местах противник буквально идет по трупам своих же товарищей»[163]. Еще один репортер, Бэзил Джинджелл, тоже был поражен упорством противника. «С почти невероятным пренебрежением к жизни немецкие части выстроились и кинулись в сражение по низкой, протяженной равнине, прямо под жерла нашей артиллерии, – писал он. – Это было похоже на печально известную атаку “легкой кавалерии”, только без лошадей, и ее скосил плотный артиллерийский огонь с нашей стороны»[164].

Вместе со всей Британией Лайонел и Миртл по газетам следили за успехами союзных сил, но не сразу поняли, что и их сын воюет там. В письме, отправленном за восемь дней до высадки, он поздравлял Валентина со свадьбой и писал, что у него самого новости «малозначительные». А потом стало совсем тихо.

Миртл поняла, где он находился, но подтверждение пришло только через месяц после высадки. «Цензурные запреты потихоньку снимают, и теперь можно не скрывать того, о чем вы уже догадались – мы на плацдарме близ Анцио, – писал Энтони домой в полночь 19 февраля, подсвечивая себе фонариком. – Поэтому, надеюсь, вы поймете, почему за последний месяц я писал мало и неясно».

Можете рассказать Вэлу, что до сегодняшней ночи девятнадцать суток я не снимал ни ботинок, ни шинели, ни вообще ничего из одежды и теперь ничем не напоминаю шикарного красавца мирного времени. И все-таки это было потрясающее событие, которое, по-моему, навсегда войдет в историю. Я горд тем, что нахожусь здесь, и хотя бы чуть-чуть, но участвую в происходящем. Ребята дрались, как умеют только гвардейские бригады, у меня не хватит слов, чтобы это описать.

Извините за почерк, так как пишу на весу, свечу себе фонариком, дождь льет как из ведра, а вообще гип-гип-ура!

Не обращая внимания на отвратительные условия, Энтони поддразнивал своего старшего брата-молодожена: «Со всех сторон до меня доходят слухи, что Энн успешно переделывает Вэла в образцово-показательного супруга. Я, правда, не верю, что она сумеет сделать так, чтобы он сам чистил себе ботинки. Если у нее все-таки получится, останется только отдать должное ее титаническим усилиям и воскликнуть “браво!”».

Упорство частей под командованием Кессельринга вызывало опасения, что для союзников наступит второй Дюнкерк. Лишь чудом этого не произошло, но все громче становились голоса критиков Лукаса, который почти не выходил из своей подземной штаб-квартиры в Неттуно и не внушал уверенности ни своим подчиненным, ни своему начальству. 22 февраля он был смещен. «Я думал, мы высадили на берег дикую кошку, а оказалось, это неповоротливый кит», – произнес свой безжалостный приговор Черчилль. Лукаса сменил генерал-майор Люсьен Траскотт, за шесть дней до этого назначенный его заместителем. Это был один из самых способных американских командиров, прямодушный вояка с квадратной челюстью, и он начал руководить совершенно иначе: в первые же сутки лично посетил каждую часть на плацдарме и вызвал у своих подчиненных полное доверие. Но и ему не сразу удалось вернуть союзникам военную удачу.

4 марта очередное письмо к родителям Энтони начал с извинений за долгое молчание, но, как выразился он, «в последнее время у нас тут немного суетно».

Слышу, что о гренадерах сейчас много говорят в большом городе; слава богу, Бригаду наконец превозносят до небес, пусть даже не всю, а хотя бы ее первый батальон! Большинство из того, что я слышал по радио и читал в газетах о боях, – это полная ерунда, но с начала до конца все шло просто превосходно, и я надеюсь, операция займет свою строчку в истории войны. В письме о ней рассказать невозможно, поэтому ждите, когда я приеду и все вам расскажу сам.

В следующие недели Энтони еще несколько раз писал родным, хотя по условиям цензуры, естественно, не мог вдаваться в подробности. Поэтому его письма изобиловали самыми разными житейскими мелочами вроде просьб помочь уладить финансовые дела. Как всегда, он проходился насчет приключений старшего брата в Африке. 14 апреля Энтони писал, что среди полученных писем одно «было особенно жалостное, от Лори, где он описывал, как сначала долго шел по руслу заболоченной речонки в забытом Богом и людьми месте, потом она исчезла где-то в песках (возмутительно!), потом он пробивался к Могадишу (есть где-то такое место), теперь же в постели с доктором (метафорически) и амебной дизентерией (непонятное что-то) и пролежит не меньше трех недель. Это последнее – единственное хорошее известие во всем послании, потому что в ближайшем будущем никаких приключений у него не предвидится!». Через несколько недель Энтони сообщил домой о повышении по службе: «Его величество осознал, что мои таланты слишком долго игнорируют и его правительство сочло наконец, что пришло время сделать меня капитаном!»

Как правильно отметил Энтони, успехи британских сил в Италии начали все же получать некоторые оценки в газетах страны. В марте в Times вышла небольшая статья под заголовком «Шотландские гвардейцы на береговом плацдарме: отвага вопреки всему» (Scots Guard in the Beach-Head: Valour against Odds), где в превосходных степенях описывалась битва на плацдарме у Анцио, закончившаяся тем, что двадцать гвардейцев взяли восемьдесят немецких военнопленных на кончике штыка[165]. Заслуги Энтони и его боевых товарищей были наконец оценены по достоинству. «Я рад, что вы прочли хвалы полку в Times, – писал он родителям 5 мая. – Слышал, что статья была очень хорошая, и, как вы говорите, весьма запоздала».

23 мая, после нескольких месяцев кровавого и упорного противостояния, союзные силы предприняли наконец попытку прорыва. В первый день бой был ожесточенный: 1-я бронетанковая дивизия потеряла 100 танков, потери 3-й пехотной дивизии составили 955 человек – это были высочайшие ежедневные потери американских дивизий за годы войны. Немцы тоже несли большие потери: в 362-й пехотной дивизии погибла почти половина боевого состава. Но, когда VI корпус прорвался с плацдарма у Анцио, сопротивление немцев начало рушиться. Рим был уже в пределах видимости союзников, хотя Кларк так стремился первым взять город, что позволил отступавшей 10-й армии немцев уйти целой и невредимой, чтобы снова ринуться в бой.

Союзные силы вошли в Рим рано утром 4 июня. Чуть позже Кларк созвал импровизированную пресс-конференцию у дверей городской мэрии на площади Пьяцца-дель-Кампидольо. Перегнувшись с каменного балкона, глядя на море британских, американских и итальянских флагов перед собой, он заявил, что сегодня «великий день для 5-й армии и для тех французских, британских и американских частей, которые сражались в составе 5-й и которые сделали эту победу возможной». Холм под балконом был переполнен джипами, машинами командования и легкими бронированными автомобилями.

Взятие первой из трех столиц оси стало крупной, воодушевляющей победой союзников. New York Times взяла возвышенный тон, соответствующий случаю: «Двадцать семь веков смотрели на американского генерала, а он, вовсе не в лавровом венке Цезаря, а в простой форменной полевой фуражке, не на колеснице, а на армейском джипе въехал вчера на римскую площадь Кампидольо и официально заявил, что его войска заняли Вечный город, – писала она о Кларке. – В этой кампании он не только сделал то, что не получилось у Ганнибала – а именно занял Рим с юга, – но еще и переиграл противника, так что тому пришлось оставить город нетронутым, лишь бы унести ноги»[166].

Энтони рассказал о пережитом в письме от 15 июня. «Простите великодушно за большой перерыв, предшествовавший этому письму, но причина очевидна. Давно мне не приходилось путешествовать так далеко и так быстро», – писал он.

Ну, что сказать… и дорого же достался этот плацдарм! Он убедительно доказал свою ценность в последние дни существования. Увы, нас там не было, и мы не прорывались из незабвенного уголка севернее Анцио, но, как вам известно, произошла крупная перетасовка, мы расположились на небольшой отдых и ушли из Канино, так что теперь я увидел обе стороны фронта.

Вы легко можете себе представить, с какой страшной скоростью нас гнали в Рим. Я въехал в него на джипе на второй вечер, и это оказался один из самых красивых городов, какие мне довелось увидеть. Люди спокойно, без всякой паники занимались своими обычными делами и, кроме целого потока конвоев, солдат нигде не было видно. Это вступление оказалось самым приятным из всех, которые мне выпали. Сообщение о втором фронте застало нас в лесу севернее Рима, и с того момента мы еще ни разу не остановились. За последние две недели я выслушал столько восторженных приветствий, что мне их хватит до конца жизни. Северные итальянские городки – одни из самых красивых в мире – встречали нас как королей, и это притом, что в большинстве случаев немецкие обстрелы пока еще не закончились. Самое необыкновенное время.

Но сражение за Италию было еще далеко от завершения. Через пять дней Энтони продолжил:

Последний месяц выдался просто неописуемым.

Мы находимся сейчас на самом гребне гигантской приливной волны, и, хотя Би-би-си то и дело сообщает о простых и легких операциях вроде «выкуривания» немцев, «зачистках» и «патрулирования», когда дело доходит до выполнения этих «обыденных» задач, оказывается, что они не так уж просты. Вы еще не раз услышите, что Западный фронт снова открыт, узнаете о славных подвигах чудесных армий поддержки. Да, в коротком бою с ними никто не сравнится, но именно старая добрая пехота берет какую-нибудь чертову цель и (что гораздо важнее) удерживает ее.

Должен сказать, что эта погоня за немцами вызывает чувство глубокого удовлетворения: пусть теперь на своей шкуре узнают, что испытывали мы последние четыре года.

Это письмо пишется урывками, и сейчас я за сотни миль от того места, где начинал его. Погода в последнее время была просто кошмарная, лили дожди, каких я никогда не видел, наши танки и машины еле ползли, а у немцев появилась возможность отступать, но теперь погода установилась, стало даже пыльно, и, естественно, двигаемся мы гораздо быстрее и успешнее. Как вы знаете, подрывные работы были и остаются одной из главнейших проблем, и саперы творят настоящие чудеса. Мы все измотаны, а они, не чувствуя под собой ног, все равно продолжают делать свое необыкновенно трудное дело. Без них никакое продвижение вперед ни на какой скорости невозможно.

В начале 1944 года Британия столкнулась с новой угрозой – на сей раз с воздуха. Британская и американская авиация и в дневное, и в ночное время совершала карательные налеты на Берлин и другие немецкие города; одним из самых разрушительных стал налет на Гамбург в июле 1943 года, когда погибло около 50 000 человек и бо́льшая часть города перестала существовать. В том же году, когда налеты союзной авиации становились все интенсивнее, Гитлер ответил на них рядом ответных ударов по Лондону. Немцы назвали это операцией Steinbock («Единорог»). С типичным для себя черным юмором получатели этих ударов прозвали их «беби-блиц».

Это новое обострение стало для лондонцев неприятным шоком: те нескончаемые бомбардировки, которые они пережили в блиц 1940–1941 годов, уже отошли в область преданий. Благодаря военным успехам союзников за границей победа над немцами представлялась лишь делом времени. Новый год на площади Пикадилли встречали веселые толпы; не будь пока еще не отмененного затемнения, Лондон показался бы мирным городом. Куда больше лондонцев волновала исключительно холодная зима с леденящими туманами. Лето и осень выдались засушливыми, а значит, в рационе, и без того скудном, остро не хватало овощей.

Первая же волна из более чем 400 немецких бомбардировщиков (ровно в 8:40 вечера 21 января) смела благодушные настроения. Ущерб от 269 тонн бомб был ничтожен по сравнению с тем, который союзники причиняли Германии чуть ли не каждую ночь, но к рассвету погибли или пострадали почти сто лондонцев. Зажигательные бомбы попали в здание парламента, Новый Скотленд-Ярд и многие другие места в центре города. Чтобы подчеркнуть ответный характер налетов, столицу разбили на сектора и присвоили каждому условное название какого-нибудь разрушенного немецкого города: Берлин, Гамбург, Ганновер. Первая цель, Ватерлоо, получила кодовое название «Мюнхен».

В следующие недели налеты на Лондон участились. Немцы обстреливали также города Халл и Бристоль. Примерно 1500 мирных британцев были убиты, почти 3000 ранены, но неудивительно, что операция так и не смогла положить конец британским и американским налетам на Германию. Более того, нацисты лишались самолетов, которые никак не могли позволить себе терять: из 524, участвовавших в кампании, почти 330 были сбиты. В мае налеты все-таки прекратились.

Тем временем Лог продолжал трудиться изо всех сил. 8 марта он написал королю, надеясь убедить его позаниматься хотя бы еще немного. «Теперь погода, кажется, готова смилостивиться над нами, и, может быть, Вы найдете время встретиться раз или два, перед Пасхой, чтобы поддержать свой голос в рабочем состоянии, – писал он. – Вы, конечно, знаете, что я с удовольствием подожду, когда Вам это будет удобно». Увы, у короля были более срочные дела. Вернувшись в Лондон после рождественских праздников, он ездил по всей Британии, инспектировал военные части и поднимал дух офицеров и рядовых перед предстоящими им испытаниями. До новой, драматической, фазы войны, в которой Лайонелу предстояло участвовать лично, оставалось совсем немного.

11

День «Д»

1 июня 1944 года в половине десятого вечера Логу позвонил Ласеллз, личный секретарь короля, и сказал коротко и по-деловому:

– Шеф хочет знать, можете ли Вы завтра, в пятницу, прибыть в Виндзор на ланч.

Лог охотно повиновался.

Он выехал поездом в 12:44 и нашел Ласеллза в помещении для конюших. Секретарь был очень серьезен:

– Извините, не могу вам подробно объяснить, что это за передача. Если коротко – это призыв к молитве, речь минут на пять, а самое странное – не могу сказать вам, когда именно она пойдет. Хотя вы, наверное, догадываетесь: накануне дня «Д», в девять вечера.

Точная дата была не совсем ясна; ожидали, что это будет дня через два-три, но здесь все зависело от погоды.

Лог пообедал в компании конюших, фрейлин и начальника караула. Затем его вызвал к себе король. Во дворце повисло страшное напряжение. Король ждал в своем кабинете, где было очень жарко, несмотря на задернутые шторы. У него был усталый вид и он пожаловался, что плохо спал. Но, когда они начали просматривать речь, Лога она просто очаровала.

Ласеллзу не надо было объяснять, что такое день «Д». Термин, который военные использовали для обозначения высадки сил союзников в Европе, давно уже стал обыденным словом, и немцы тоже понимали, что наступление начнется уже совсем скоро. Но место и время высадки союзников держали в строжайшем секрете. Элемент неожиданности был необходим, а противника отвлекали всеми возможными способами – от надувных танков, макетов десантных судов, манекенов парашютистов до ложных радиопереговоров и дезинформации, распространявшейся через двойных агентов.

Чуть больше года назад, в январе 1943-го, на конференции в Касабланке Рузвельт и Черчилль договорились о массированном наступлении в Европе, порабощенной нацистами, для которого требовалось объединить силы британцев и американцев. Черчилль твердо вознамерился не повторять дорогостоящих лобовых атак времен Первой мировой войны и предложил, завоевав Балканы, соединиться с советскими войсками, а дальше, если получится, привлечь Турцию на сторону союзников. Американцы склонялись к вторжению в Западную Европу, как и русские, желавшие открытия «второго фронта» – крупной операции, которая отвлекла бы на себя значительные силы вермахта – верх взяла именно их точка зрения, а не мнение Черчилля. Решение начать так называемую операцию «Оверлорд» было подтверждено в августе на особо секретном военном совещании в Квебеке с участием Черчилля и Рузвельта; высоких гостей принимал премьер-министр Канады Уильям Лайон Макензи Кинг. К зиме в списке возможных мест высадки остались только район Па-де-Кале и Нормандия. Накануне Рождества Эйзенхауэр был назначен Верховным главнокомандующим экспедиционными силами союзников в Европе.

Планы операции Эйзенхауэр и его командование доложили на секретном совещании 15 мая, состоявшемся в необычном месте – классной комнате школы Святого Павла в западной части Лондона. В самом начале войны учеников вывезли в Беркшир, а Монтгомери, питомец этой школы, приспособил ее здания в районе Хаммерсмит под штаб-квартиру 21-й группы армий, которой командовал. Присутствовали также король, Черчилль, премьер-министр ЮАР Ян Смэтс, начальники штабов и более 150 командиров сухопутных, военно-морских и военно-воздушных подразделений, намеченных для участия в операции. Позднее Ласеллз записал: «Оглядевшись вокруг, я не мог отделаться от мысли, что за последние четыре года не было, пожалуй, другого такого собрания, уничтожение которого одним-единственным точным ударом бомбы могло бы радикально повлиять на исход войны»[167].

В конце совещания король неожиданно поднялся, подошел к кафедре и без всяких бумажек произнес короткую речь с пожеланиями успеха будущим участникам высадки. Монтгомери назвал эту его импровизацию «абсолютно первоклассной»[168]. Всем присутствовавшим стало ясно, что король не желает быть лишь декоративной фигурой, а хочет активно участвовать в принятии решений. В следующие несколько дней крупные силы сосредоточились в Южной Англии: к 22 мая король успел объехать все пункты сбора и посетить все части. «Теперь я увидел все наши войска, участвующие в “Оверлорде”», – записал он в своем дневнике[169]. Вторжение неумолимо приближалось.

Подготовка шла своим чередом, как вдруг король оказался втянут в конфликт с участием Черчилля. 30 мая, во время их обычного ланча во вторник, премьер-министр сказал, что хотел бы смотреть на вторжение с борта «Белфаста», одного из судов, участвовавших в операции. Король ответил, что сделает то же самое, и Черчилль не стал разубеждать его. Так же поступила и королева. «Она, как всегда, была просто чудо и поддержала меня в этом», – заметил король. Ласеллзу, наоборот, это очень не понравилось, и он буквально потряс короля вопросом: подвергая себя такому риску, поступает ли он порядочно по отношению к королеве и «нужно ли ему, секретарю, готовиться советовать принцессе Елизавете, кого ей выбрать премьер-министром, если вдруг ее папа и Уинстон пойдут ко дну в проливе Ла-Манш»[170]. К утру у короля возобладал свойственный ему здравый смысл, и он согласился, что смотреть на вторжение с моря для него слишком опасно. Труднее оказалось разубедить Черчилля, который, по словам Ласеллза, вел себя «как капризный ребенок, когда втемяшит себе в голову какую-нибудь блажь»[171]. Когда Ласеллз напомнил ему, что премьер-министр не имеет права покидать страну без согласия короля, Черчилль тут же парировал, что, раз он будет находиться на борту британского военного корабля, то, значит, технически не пересечет границу.

Черчилль упорствовал несколько дней, но к пятнице как будто заколебался. Ласеллз подумал, что «второй удар от короля может, его и добьет, но в то же время даст благоприятный предлог, чтобы передумать»[172]. И вот король написал премьер-министру письмо, которое курьер доставил на Даунинг-стрит: «У меня к Вам очень серьезная просьба: всесторонне обдумайте этот вопрос и не позволяйте своим личным желаниям, совершенно понятным мне, ослабить Ваше сильнейшее чувство долга перед государством»[173]. Черчилль получил послание как раз перед отъездом в штаб-квартиру Эйзенхауэра в Портсмуте, так что ответил не сразу; король начал уже думать, что придется лично ехать на побережье – ничто другое не остановит его премьер-министра. Однако этого не потребовалось. Когда Ласеллз на следующий вечер дозвонился Черчиллю, то расслышал через треск на линии, что премьер-министр повинуется-таки королю. «Он решил остаться, но лишь потому, что я попросил не ехать», – записал король в дневнике[174].

Требовал решения и более серьезный вопрос о датах вторжения. Сначала речь шла о воскресенье 4 июня, потому что в тот день был прилив, а значит, условия самые благоприятные. Но в выходные пришло ненастье: стало холодно, сыро, море сильно волновалось, с запада дул штормовой ветер, и с больших судов высаживаться было никак нельзя. Низкая облачность мешала союзным ВВС обнаружить свои цели. Операцию перенесли на понедельник, но и это было под вопросом из-за штормового предупреждения. В качестве запасного варианта можно было дождаться следующего прилива, то есть перенести операцию уже на целый месяц. Однако возврат всех частей в места дислокации был бы трудной и масштабной задачей, а высадка в июле оставляла слишком мало времени для активных боевых действий – впереди были непредсказуемые осень и зима. Главный метеоролог Королевских ВВС, полковник авиации Джеймс Стагг, дал более-менее приемлемый прогноз на несколько дней, и Эйзенхауэр тут же решил 6 июня приступить к операции.

Когда королю сообщили о задержке, прежде всего он подумал о войсках. «Прибавилось поводов для волнений: я знал, что офицеры и солдаты уже размещены на судах и что им там очень тесно», – записал он в дневнике[175]. Вечером 5 июня Лога вызвали, чтобы помочь королю готовиться к выступлению. Он прибыл точно в шесть часов вечера, как было назначено, и через пятнадцать минут его провели к королю. Атмосфера была напряженной, но не без смешных моментов. Занимаясь речевыми упражнениями, король и Лог увидели, что по саду Букингемского дворца шествует некая процессия из пяти человек, в том числе и полицейский. Пока они наблюдали за происходившим, единственная в процессии женщина опустила на лицо защитную сетку, и Лог подумал, что они, скорее всего, пробуют загнать пчелиный рой в ящик. «Король очень заинтересовался, хотел выйти и помочь им, – вспоминал Лог. – Стоило мне сказать “да”, и он выпрыгнул бы через окно, но королю только недоставало пострадать от укуса пчелы прямо перед трансляцией, поэтому, хотя мне и было любопытно, я делал вид, что меня это совсем не интересует».

Проработав речь один раз, они спустились вниз, в бомбоубежище, и уже вместе со звукоинженером Вудом из Би-би-си повторили ее. Все получалось хорошо: речь звучала пять с половиной минут, и в ней требовалось поменять всего лишь два слова. Мешали только часы, которые громко тикали в спальне короля. «Надо их остановить, – сказал он Вуду. – Нехорошо, если тиканье будет слышно».

После репетиции они вернулись в комнату короля, и он тут же подошел к окнам – посмотреть, что там с пчелами. Людей уже не было, но под деревом стоял небольшой ящик. Пока Лог вносил мелкие изменения в текст речи, пришла королева, и, к его удивлению, король, «как мальчишка, объяснял ей, что случилось, даже вставал на колени, показывая, как ловили пчел». Королева тоже заинтересовалась и воскликнула: «Ах, Берти, жаль, что меня не было с вами!»

Операция «Нептун» (переброска войск морем, первая фаза операции «Оверлорд») началась в первые же часы 6 июня. Вскоре после полуночи на берег высадились 24 000 десантников из Британии, Америки, Канады и движения «Сражающаяся Франция». В шесть часов тридцать минут утра по британскому двойному летнему времени первые союзные пехотные и бронетанковые дивизии высадились на пятидесятимильном участке нормандского побережья. Через три часа диктор Би-би-си Джон Снагдж зачитал краткое коммюнике о ходе операции. «Под командованием генерала Эйзенхауэра сегодня утром военно-морские силы союзников при мощной поддержке с воздуха приступили к высадке союзных сил на северном побережье Франции», – произнес он и для пущего эффекта еще раз повторил сообщение.

Несмотря на драматические события на противоположном берегу пролива, утром Лог, как обычно, отправился в свой кабинет на Харли-стрит, все время думая о том, что вечером королю предстоит выступление по радио. Днем ему сообщили, что Георг уехал в военный штаб и хочет перенести их встречу с шести на семь часов вечера. Лог прибыл в 6:45, они сделали несколько упражнений и спустились в убежище. Репетиция прошла безупречно; потом король отправился перекусить, а Лог плотно пообедал с конюшими – «и очень весело», как записал он в дневнике. «Казалось, каждый доволен ходом высадки, а Эйзенхауэр сказал, что она удалась на 80 %». В 8:30 Лайонел вернулся в убежище в полной готовности к трансляции.

По всей Британии люди собрались у радиоприемников, и король начал:

Четыре года назад наша страна и вся империя в полном одиночестве противостояла гораздо более могущественному сопернику, и, оказавшись в отчаянном положении, проходила самую суровую проверку в своей истории. Божьим соизволением мы ее выдержали.

Дух народа, решительный и целеустремленный, вспыхнул, точно яркий факел, зажженный от тех крошечных искр, которые никто и ничто не в силах потушить.

Теперь нам опять предстоит сложная проверка. Но сейчас дело заключается не в том, чтобы бороться и выжить, а в том, чтобы бороться и одержать окончательную победу во имя добра. Снова от всех нас требуется нечто большее, чем мужество, большее, чем стойкость.

Король призывал «к подъему духа, этому новому несокрушимому резерву», новому всплеску «того импульса решимости, с которым мы вступили в войну и пережили самое мрачное ее время». В заключение он процитировал одиннадцатый стих двадцать восьмого псалма: «Господь даст силу народу Своему, Господь благословит народ Свой миром».

Тон речи совпал с настроением страны. На другой день все газеты поместили на первых страницах графики высадок в Нормандии: Daily Mirror описала первоначальный успех и провозгласила: «Берег теперь наш». Daily Telegraph писала: «Союзные войска продвинулись на несколько миль вглубь Франции» и отмечала стремительность, с которой они овладели побережьем. Король получил множество писем с похвалами, в том числе и от королевы Марии. «Рад, что Вам понравилось мое выступление, – написал он в ответ[176]. – То была прекрасная возможность призвать всех к молитве. Я давно уже хотел это сделать».

Однако с высадки все только начиналось. Следующие несколько дней должны были решить все, и король с королевой не без трепета следили за развитием событий. «Суббота и воскресенье прошли тихо, но мысли не давали покоя», – писал он в дневнике[177]. У короля не было возможности в день «Д» наблюдать за высадкой с борта корабля, но он твердо решил как можно скорее лично посетить войска. Дело было не столько в том, чтобы своими глазами увидеть, в каких условиях они сражались; король прекрасно понимал, что его присутствие станет символом той всеобщей поддержки, которой армия пользовалась дома. 12 июня Черчилль благополучно съездил в Нормандию, и на следующий день, во вторник, как обычно, встретившись со своим премьер-министром за ланчем, король сказал, что очень хочет сделать то же самое. Черчилль не возражал. Он написал, что «кабинет… не сомневается, что поездка короля к армии во Францию поднимет дух союзных сил, произведет впечатление на наших союзников по всей Британской империи и Содружеству и станет весьма благоприятной для нашего дела»[178].

Король выехал из Лондона на поезде вечером 15 июня, переночевал в городе Хорсли графства Суррей и в восемь часов утра отбыл из Портсмута на борту крейсера «Аретуза», шедшего под королевским штандартом. В проливе было сильное волнение, и переезд в Нормандию занял четыре с половиной часа, на час больше, чем ожидалось. Движение было очень оживленным: десантные суда прибывали и убывали, по всему побережью из огромных бетонных блоков возводили искусственные гавани типа «Малберри», сновали маленькие корабли самых разных типов. Но бои еще не закончились; тяжелый крейсер «Хокинз» осуществлял огневую поддержку атаки, когда короля высаживали с десантного судна на берег на глазах ожидавшего его Монтгомери. Ласеллз, сопровождавший монарха, отметил, что в штаб-квартире командующего, расположенной в маленьком замке в городке Крелли, к обеду подавали «настоящие сыры камамбер – мы в Лондоне не видим их с 1940 года»[179].

После обеда король несколько часов инспектировал местность, награждал офицеров и рядовых участников операции. Монтгомери не разрешал слишком приближаться к линии фронта, до которой было всего лишь шесть миль, опасаясь немецких снайперов, упорно обстреливавших союзников. К разочарованию короля, пришлось отказаться от планов морской поездки вдоль побережья, чтобы посмотреть на строительство искусственных гаваней, потому что накануне ночью немцы расставили множество мин. В девять часов вечера все благополучно вернулись в Портсмут, а через два с половиной часа уже были в Виндзоре. «Длинный и интересный день, – как всегда преуменьшая, записал король в дневнике. – Было очень отрадно думать, что я сумел высадиться на побережье через каких-то десять дней после дня “Д”»[180].

Утром 4 июля должна была состояться церемония присвоения Логу звания командора Королевского ордена Виктории. За неделю до церемонии Центральная канцелярия рыцарских орденов письменно уведомила его об отмене официальной церемонии. Причины не назывались, но ему все-таки следовало прибыть во дворец, только во второй половине дня. Для Лога это стало приятной неожиданностью: «Я был уверен, что во время войны гражданских вроде меня вообще ничем не награждают», – писал он сэру Улику Александеру. Признали и его профессиональные заслуги, избрав в члены общества логопедов. Даже непонятно, что обрадовало его больше: он тут же написал в редакцию справочника «Кто есть кто» (Who’s Who) и попросил внести соответствующие изменения в запись о себе.

Радость от успеха операции «Оверлорд» омрачила новая угроза, нависшая над Британией. В считаные дни после высадок Гитлер применил свое секретное оружие, о котором уже давно шло много разговоров: это были крылатые ракеты Фау-1, или Vergeltungswaffe – «оружие возмездия». Беспилотные самолеты-снаряды – их называли «жужжащими бомбами» – все лето обрушивались на Лондон и всю Юго-Восточную Англию, нарушая спокойствие, едва установившееся после «беби-блица».

Первая Фау-1 обстреляла лондонский район Ист-Энд 13 июня, в четыре часа двадцать пять минут утра; снаряды попали в железнодорожный мост над улицей Гроув-роуд, по которому пролегал путь от вокзала Ливерпуль-стрит на Эссекс и Восточную Англию. Колея и сам мост сильно пострадали, было разрушено множество домов и погибло шесть человек. Через пять дней произошло самое страшное событие всей кампании, когда Фау-1 разрушила часовню гвардейцев на улице Бердкейдж-уок, совсем рядом с Букингемским дворцом. Военные и гражданские прихожане, собравшиеся на воскресную службу, только что запели Последование ко Святому Причащению, когда ракета, спикировав, разрушила крышу, стены, бетонные столбы и портик западного входа в часовню. Тонны обломков упали на молившихся; погиб 121 человек, среди которых были как военные, так и гражданские, количество серьезно пострадавших достигло 141. Среди жертв были проводивший службу капеллан, преподобный Ральф Уитроу, несколько старших британских офицеров и один полковник армии США. Два дня разбирали завалы, находили погибших и пострадавших. Трагедию не слишком афишировали, но по Лондону поползли нехорошие слухи.

Короля это глубоко потрясло. Многие прихожане были друзьями и знакомыми королевской семьи. «Надо будет изменить наш распорядок дня», – сказал он. До особого распоряжения отменили все церемонии награждения, и, по соображениям безопасности, несколько недель Черчилль и король по вторникам обедали в бомбоубежище Букингемского дворца. Сам дворец не подвергался прямым ударам, но из его окон постоянно вылетали стекла, и однажды бомба, упав на Конститьюшн-хилл, оставила на обращенной на эту улицу стене дворца пробоину в 75 ярдов (почти 70 метров). «Есть что-то совсем нечеловеческое в том, как эти ракеты, несущие смерть, убивают всех подряд, без разбора», – написала в следующем месяце королева королеве Марии[181]. Фау-1, в общем-то, были средством устрашения. Лондонцы привыкли к характерному свисту их реактивных двигателей и знали, что бояться за жизнь нужно в тот момент, когда он умолкает: через несколько секунд жуткой тишины ракета падала на землю или крышу, взрывая свой многотонный смертельный груз. В общей сложности до столицы долетело 2419 ракет, от которых погибли 6184 человека и пострадали 17 981, в основном мирное население; самому Лондону тоже сильно досталось. Системы наведения Фау-1 были гироскопическими и очень неточными: например целясь в Тауэрский мост, они пролетели мимо, хотя одна ракета прошла под центральной аркой и потопила буксир, стоявший на противоположной стороне. Были и другие подобные случаи, но все же ракеты били по всему Лондону и окрестностям, причем больше всего страдали юг и восток города.

Самый серьезный обстрел близ Бичгроува произошел днем 5 августа, когда Фау-1 попала в кооперативный магазин на улице Лордшип-лейн, менее чем в миле севернее дома Логов, полностью разрушила здание, а заодно и шесть других, и нанесла множество повреждений в радиусе 700 ярдов (более 600 м). Двадцать три человека погибли, сорок два получили серьезные ранения. Спасательные команды работали двое суток подряд. Больше всего попаданий – свыше 140 – было на юге столицы, в Кройдоне, который лежал как раз на пути Фау-1; каждые три из четырех домов там были повреждены, а 211 жителей погибли[182].

Так же, как и во время блица, король с королевой ездили в пострадавшие районы. «Я очень горжусь тем, как наш народ проходит тяжелейшее испытание, которое ему выпало, ведь очень тяжело еще раз переживать бомбежки, – писала королева. – Страшно все потерять, но сколько раз я слышала “Ну, нечего жаловаться”, поистине философское замечание, когда у человека не осталось ничего, кроме жизни! Поразительная стойкость духа; люди заслуживают много лет настоящего мира»[183]. Король также посещал батареи противовоздушной обороны и эскадроны бомбардировщиков, чтобы лично убедиться, какие меры принимаются против Фау-1; его поражала исключительная скромность многих молодых пилотов. «Мне очень трудно говорить с ними, потому что никто никогда не рассказывает о том, что сделал, при этом каждому есть, что рассказать», – записал он в июле, посетив базу Королевских ВВС недалеко от Чичестера.

Как и многие лондонцы, Лайонел и Миртл очень хотели передышки. Когда налеты участились, они уехали из Бичгроува в относительно безопасный Вустер, до которого Фау-1 уже не долетали, и остановились у поверенного в делах Лога Ричарда Беттинсона. Беттинсон обычно проживал в Бирмингеме, но в начале войны перевез семью в Вустер, чтобы не попадать под бомбы, падавшие на второй по размерам город Британии. Через некоторое время Лайонел был вынужден вернуться в Лондон и продолжить работу, а Миртл осталась. Когда ход войны начал клониться в пользу союзников, Беттинсон решил, что в Бирмингеме стало безопасно, и начал подыскивать жилье. Его жена ходила смотреть дома вместе с Миртл и предложила снять что-нибудь вместе. «Но маме такая перспектива не очень-то улыбалась, – много лет спустя вспоминал ее сын Джон[184]. – Отсюда можете сделать вывод, какой у нее был сильный характер!» В то лето Лайонел и Миртл даже сумели немного отдохнуть на западном побережье Уэльса.

Энтони, который вместе с гвардейцами двигался по Италии, уже знал о разъездах родителей, когда писал им 31 августа, как обычно, добродушно-шутливо:

Ну что, дражайшие мои, как там жизнь в Центральной Англии?

Где вы теперь преклоняете свои старые головы: в бирмингемском ли дворце или в уэльском замке? Велите братцу, который обретается сейчас в Бате, написать мне письмо, ведь он, сволочь, думаю, оттого мне не пишет, что я не в Нормандии.

В эти дни едва осмеливаешься открывать газеты – так все хорошо. Для вас там, в Англии, может, и важны ве́сти из Франции, но вы даже не представляете, что здесь, вдалеке, – это просто чудо.

Получали что-нибудь от Лори (красы и гордости фирмы Lyons) [добавил он, слегка подшучивая над работой старшего брата в компании по производству продуктов питания]? Что его дизентерия, прошла? Мне здесь пока везет. Кроме легкого поноса в Северной Африке, меня не задела ни одна болячка из тех, которые всех выворачивают наизнанку. А вы оба как – ничего себе? Уже совсем скоро эти чертовы жужжащие бомбы перестанут прилетать, вы двинете обратно в Бичгроув и как раз успеете накрыть стол к моему возвращению (гип-гип-ура)!

Налеты Фау-1 на Британию закончились в сентябре, когда были захвачены их стартовые площадки в Северной Франции и Голландии. Но ученые под руководством ракетчика Вернера фон Брауна уже подступались к разработке еще более страшного оружия, первой в мире баллистической ракеты Фау-2 (V-2). Испытательный запуск состоялся в октябре 1942 года, но предстояло преодолеть еще много технических трудностей. Союзная разведка узнала об этих планах и сорвала все научно-исследовательские работы, организовав в августе атаку на строго засекреченный испытательный центр Пенемюнде на балтийском острове Узедом. Погибло несколько ведущих специалистов, а производство пришлось перенести на подземный завод Миттельверк близ Лейпцига, на юг страны. Фон Браун и его подчиненные усердно принялись за работу, и к концу августа Фау-2 были готовы.

За несколько минут до полудня 8 сентября первый боевой пуск был произведен с площадки в оккупированной Бельгии по Парижу; погибло шесть человек, тридцать шесть пострадали. Во второй половине дня из голландского Вассенара вторую ракету выпустили по Лондону. Фау-2 за каких-нибудь семь минут пролетела почти две сотни миль (320 км) и в шесть часов сорок три минуты вечера врезалась в землю на улице Стевли-роуд в районе Чизик, убив двух взрослых и трехлетнюю девочку и ранив девятнадцать человек. Взрыв разрушил одиннадцать домов, серьезно повредил еще множество и оставил воронку глубиной тридцать футов (9 м). Через несколько секунд вторая Фау-2 без взрыва приземлилась в районе Эппинг-Форест. За следующие семь месяцев нацисты выпустили по Лондону более пятисот Фау-2. И опять больше всего страдал юго-восток столицы; самый сильный обстрел района, где жили Логи, состоялся 1 ноября; под удар попала улица Этероу-стрит, расположенная чуть южнее кооперативного магазина, разрушенного Фау-1 три месяца назад. Ракеты прилетели в пять утра, когда почти все еще спали, полностью разрушили двадцать три дома и сильно повредили еще восемь. Погибли 23 человека. Налет был разрушительным, но еще страшнее оказалась атака Фау-2 25 ноября 1944 года, когда в районе Нью-Кросс в разгар дня ракета ударила в универмаг Woolworths, убив 160 человек и тяжело ранив 108.

Озаботившись возможным влиянием гитлеровского «оружия возмездия» на умонастроения общества, британское правительство поначалу старалось скрывать причины взрывов, сообщая о якобы неисправных газопроводах, но правда быстро выплыла наружу, и страдавшие от ракет лондонцы прозвали их «летающими трубами». 8 ноября немцы открыто, на весь мир, заявили о существовании этого оружия, а через два дня Черчилль сказал в парламенте, что «в последнее время» Англия подвергается ракетному обстрелу. «Нет нужды преувеличивать опасность, – успокаивал он членов парламента. – Размах и последствия обстрелов пока что незначительны. Потери и повреждения не слишком велики».

И действительно, в Лондоне от Фау-2 погибли примерно 2754 мирных жителя, а пострадали 6523, относительно немного, если учесть разрушительную силу этого оружия. Потери преуменьшались в заведомо фальшивых документах, которые британская разведка подбрасывала немцам, утверждая, что ракеты промахивались мимо своих целей миль на десять-двадцать; это возымело эффект, и ракеты перенацелили так, что многие из них упали в сельском Кенте, где причинили гораздо меньше вреда. Последняя Фау-2, выпущенная по Британии, разорвалась в городе Орпингтон 27 марта 1945 года и убила одну женщину, Айви Милличамп, последнюю гражданскую жертву действий противника на британской земле. Ранее в тот же день 134 человека погибли при втором по числу жертв налете Фау-2, когда ракета попала в многоквартирный жилой дом в восточном лондонском районе Степни.

Примерно на середину 1944 года король планировал очередную поездку за рубеж, на этот раз в Италию. Уже то, что он обдумывал такую возможность, свидетельствовало об изменении военной обстановки. Север страны – в том числе и находившаяся под властью Муссолини «Республика Сало» – пока оставался в руках немцев, но союзники уже контролировали юг. Король сказал Черчиллю, что хотел бы провести неделю в британских войсках, успехи которых оказались в тени высадки в Нормандии. Оба сходились в том, что этот визит сильно поднимет моральный дух. Более неоднозначным было желание короля посвятить один день поездки недавно освобожденному Риму. Министерство иностранных дел настороженно отнеслось к перспективе его встречи с итальянским «коллегой» Виктором Эммануилом III, которого считали запятнанным сотрудничеством с Муссолини. Энтузиазма не вызывало и возможное свидание с папой, потому что, как выразился Иден, в этой войне тот был «слишком уж нейтральным». Король прислушался к пожеланиям своих министров и исключил Рим из программы поездки.

23 июля 1944 года он улетел в Италию и одиннадцать дней передвигался по стране самолетами и автомобилями. На берегу Неаполитанского залива он занимал виллу «Эмма», где когда-то лорд Нельсон познакомился с Эммой Гамильтон, и посетил бывший королевский дворец в Казерте, где обедал в огромном зале в стиле барокко. Потом Георг вылетел на север, к линии фронта, провел две ночи в жилых автоприцепах в штаб-квартире генерала сэра Оливера Лиза с видом на город Ареццо. Как и в Северной Африке, король часто встречался с британцами и войсками союзников, и не только на формальных мероприятиях, но и в обычной, непринужденной обстановке.

Со стаканом виски в одной руке и сигаретой в другой король чувствовал себя в своей тарелке и часто засиживался за полночь, беседуя с военными. Поездка, похоже, действительно подняла моральный дух: генерал сэр Гарольд Александер, командовавший союзными силами в Италии, сказал, что был особенно рад, «потому что я приехал в тот момент, когда в войсках уже начали опасаться, что после высадки в Нормандии пресса уводит эту кампанию в тень», как записал король в дневнике[185].

Тем временем Энтони 24 сентября сообщил родным, что стал командиром первого батальона; это был высший пост, который мог занять офицер его звания и места службы.

Я более чем польщен и, как вам, наверное, легко представить, очень-очень рад.

Это один из самых сложных постов в армии, потому что здесь ты и юрист, и врач, и начальник, и администратор, и судья, и советчик в одном лице, но работа эта самая благодарная, та, которая дает мне незаменимый опыт для жизни в будущем. Кроме этих очевидных выгод есть еще и материальные: увеличение денежного довольствия (командирского), аж на 3 шиллинга 6 пенсов в день, но, честно говоря, как раз на это мне начихать!

Война, кажется, выходит на финишную прямую, то и дело гремят победные салюты, все прониклись оптимизмом и радостью, и только и разговоров (рановато, правда!), что о планах демобилизации.

Но условия в Италии оставались суровыми. 11 октября Энтони писал:

Вчера вечером у нас прошел первый зимний дождь.

Разыгралась гроза, какой я не видел раньше и, надеюсь, больше уже не увижу, летели градины, не преувеличиваю, с ноготь большого пальца, отскакивали от земли футов на шесть, да так густо, что через щель своей маленькой палатки, которую мне выдали накануне – и слава богу! – я видел, может быть, ярда на два вперед (чуть меньше двух метров), так что о «выйти наружу» не могло быть и речи.

Секунд через двадцать воды в моей палатке было уже по щиколотку, она поднималась по футу в полчаса, а потом буря утихла и вовсю засияло солнце.

Палатки были врыты в землю, мы выкопали вокруг лагеря большие траншеи, но они ничем не помогли: вода залила их за несколько секунд и хлынула на нас, и это было самое замечательное, что я увидел в этом краю необыкновенных зрелищ.

Как отец? Держите меня в курсе, скажите ему, чтобы писал мне, и я буду отвечать. Очень надеюсь, он уже вернулся домой и теперь вертится, как акробат труппы Flying Jordans[186]. И еще передайте брату-свинтусу, чтобы черкнул мне хотя бы строчку и пересказал все скандальные новости.

24 августа король, находясь на коротком отдыхе в Балморале, писал Монтгомери, который тогда вместе с 21-й группой армий стоял в голландском городе Эйндховен: «С тех пор, как Вы впервые объяснили мне блестящий план своего участия в кампании в Западной Франции, я ежедневно с восторгом слежу за его выполнением[187]. От всей души поздравляю Вас с огромным успехом». Почувствовав возможность погреться в лучах королевской славы, Монтгомери, ставший 31 августа фельдмаршалом, пригласил короля к себе в штаб-квартиру. Король ответил согласием и, не побоявшись оказаться совсем близко к линии фронта, 11 октября на шесть дней улетел в Эйндховен.

По настоянию Монтгомери этот визит был рабочим, без официальных парадов и прочих привычных церемоний; королю предоставили жилой прицеп, «как самому обычному военному, без всяких скидок»[188]. Кроме того, Георг съездил за 200 миль в Льеж, в штаб-квартиру Эйзенхауэра, которого, к неудовольствию Монтгомери, недавно забрали у него и назначили Верховным главнокомандующим экспедиционными силами союзников. Эйзенхауэр тепло приветствовал короля словами: «Если еще раз случится война, молю Бога, чтобы нашими союзниками стали англичане. Да здравствует король Георг VI!»[189]

29 ноября должен был открыться парламент, а значит, королю предстояла очередная речь. Проходя с королем текст, Лог, как обычно, вылавливал трудные места, на которых тот мог споткнуться. «Насовали всяких скороговорок», – записал король об авторах своего выступления. Выражения «в нерасторжимом союзе» и «усиленный постоянным взаимодействием правительств стран-участниц», пожалуй, непросто было выговорить с ходу, поэтому их заменили.

За годы работы с Логом король достиг больших успехов, но все же нередко запинался, выступая на публике, и это хорошо слышно в его записях, сохранившихся в архивах. Необычный анализ содержался в письме, полученном Ласеллзом в июне. Его написал преподобный Роберт Гайд, основатель Ассоциации защиты труда подростков, покровителем которой король стал два десятилетия назад, еще в бытность герцогом Йоркским. За эти годы Гайд не раз слышал короля вблизи, а теперь делился своими впечатлениями, не предлагая, впрочем, никаких решений. Ласеллз передал письмо Логу.

«Как Вам известно, несколько лет я изучал его речь, и посылаю свои заметки на Ваш суд», – писал Гайд. По его наблюдениям, в запинках короля была некоторая система. «Вместе с легкими затруднениями в произношении звуков [k] и [g], например, в словах crisis и give, которые наблюдались у него и раньше, еще два звука, кажется, даются ему непросто: гласный [a], особенно когда после него идет согласный, как в словах a-go или a-lone, и повторяющийся звук или буква, как в сочетаниях yes please или Which we».

В субботу после открытия парламента должна была состояться радиотрансляция королевской речи. В девять часов вечера 3 декабря король по радио объявил о расформировании «внутренней гвардии». Летом 1940 года, когда она создавалась, угроза вторжения нацистов казалась неминуемой. Решение о расформировании отразило ход войны: чаша весов начала склоняться в пользу союзников. Событие было отмечено смотром представителей гвардейцев, салютовавших королю в Гайд-парке. Вечером король в Виндзоре выступил по радио с речью, и от имени всей страны поблагодарил тех, кто служил во «внутренней гвардии», за «беззаветную преданность», которая «очень помогла отвести угрозу завоевания». Лог вместе с королем закончил работу над текстом и вышел, чтобы послушать, как тот будет теперь говорить. Он с удовольствием заметил, что король запнулся лишь однажды, на звуке [w] в слове weapons (оружие).

После трансляции Лог пожал королю руку и, поздравив его, спросил, почему ему трудно было произнести именно этот звук.

– А я нарочно так сделал, – усмехнулся король.

– То есть? – недоуменно переспросил Лог.

– Именно нарочно. Если бы не запнулся, люди и не узнали бы, кто говорит.

Потом в комнату вошли королева и принцессы и тоже поздравили короля. Лог поразился, как вытянулась принцесса Маргарет. Елизавете он сказал, что ему очень понравилось, как несколько дней назад в шотландском городе Клайдбанк она произнесла речь, в первый раз участвуя в спуске на воду военного корабля – линкора «Вэнгард». Будущая королева призналась Логу, как ей было страшно выйти на платформу и увидеть прямо над собой огромный корпус. Лог поинтересовался, почему из речи убрали название корабля.

– В Глазго такой обычай: название никто никогда вслух не говорит, – пояснила она.

Лог пообедал в одиночестве и, когда пришел к королю прощаться, тот напомнил: «Не забудьте же про рождественскую передачу».

23 декабря Лог, как обычно, приехал в Виндзор подшлифовать текст речи. Тон ее был оптимистическим: король выражал надежду, что еще до следующего Рождества «история освобождения и триумфа» подойдет к концу. «Если мы вспомним самые первые дни войны, то уверенно скажем, что тьмы с каждым днем становится все меньше и меньше», – говорилось в речи.

«Светильники, которые немцы гасили по всей Европе сначала в 1914-м, а потом и в 1939 году, сейчас постепенно разгораются. Мы уже видим, как некоторые из них сияют сквозь мглу войны, которая пока еще висит над множеством стран. Боязнь уступает дорогу уверенности, так будем же надеяться, что еще до следующего Рождества история освобождения и триумфа подойдет к концу».

По машинописной копии текста с пометкой «четвертый экземпляр», обнаруженной среди бумаг Лога, мы можем судить, как он менял слова или фразы, которые могли быть трудны королю: calamities со сложным начальным [k] превратились в disasters (бедствия), а вместо goal с трудным [g] появилось куда более легкое end (цель). Король тоже вносил свои изменения, добавив в конце, что очень желает наступления того дня, когда слова рождественского гимна «…на земле мир, в человеках благоволение!»[190] наконец воплотятся в жизнь. В общем и целом Лог был доволен текстом. «Все они пишутся на один образец, но, думается, в этот раз изменений мы сделали гораздо меньше», – записал он.

Когда они сидели в кабинете перед растопленным камином, король вдруг сказал: «Лог, мне кажется, теперь я могу выступить и один, а вы езжайте-ка домой, к семье, и садитесь за праздничный стол».

Лог уже некоторое время ждал этого момента, особенно после речи о «внутренней гвардии», которую король произнес очень уверенно. Королева согласилась, что можно попробовать. Поэтому решили, что в этот раз, впервые, королева и обе принцессы, а не Лог, будут сидеть рядом с королем, пока он выступает.

– Знаете, мадам, я чувствую себя как отец, который провожает сына в первый класс, – признался Лог, прощаясь.

– Прекрасно вас понимаю, – ответила она и похлопала его ладонью по руке.

Пока король готовился к трансляции, Лог первый раз за годы войны праздновал Рождество дома, в кругу семьи и друзей; среди гостей были Гордон из газеты Sunday Express и его жена. Лог так захлопотался, что едва не забыл про речь, но без пяти три ускользнул в спальню. Помолившись про себя, он включил приемник и попал точно на самое начало.

Лог слушал с удовлетворением: король говорил гораздо лучше, чем три года назад, когда выступал по радио впервые. Чувствовалось, что он уверен в себе, владеет интонациями, правильно ставит ударения, не делает больших разрывов между словами. За восемь минут он сильно запнулся лишь однажды, на твердом [g] в слове «God» (Бог), но это продолжалось лишь секунду, и дальше король заговорил даже еще увереннее. Но Лог все равно сделал множество пометок.

Гости слушали речь в гостиной и после трансляции кинулись к нему с поздравлениями.

Лайонел попробовал пошутить:

– Хотите послушать, как король говорит?

– Так только что слышали же, – ответил Гордон.

– Если возьмете параллельные трубки, услышите, как он говорит из Виндзора.

Король попросил Лога после передачи позвонить ему; теперь хозяин воспользовался основным телефоном, а гости слушали. Через несколько секунд раздался голос короля, Лог поздравил его с прекрасно произнесенной речью и добавил:

– Ну вот моя работа и закончена, сэр.

– Как бы не так! – возразил король. – Самое главное – это подготовка, и тут вы незаменимы.

Лог получил множество поздравительных писем, в том числе и от известного врача-психиатра Хью Крайтона-Миллера. «Эта передача оставила далеко позади все предыдущие, – писал он Логу 26 декабря, в день рождественских подарков. – Каждый услышал голос новой свободы, и речь была прекрасна от первого до последнего слова».

Восхищенный Лог сообщил об этом отзыве королю: «После рождественского радиообращения я получаю множество писем с поздравлениями, но самое трогательное пришло от Крайтона-Миллера, великого психоаналитика».

Король ответил:

Конечно же для нас обоих очень лестно получить высокую оценку такого специалиста…

Я очень надеюсь, Вы не слишком расстроились, что Вас не было: я чувствовал, что мне пора выходить в эфир одному. Боязнь микрофона совершенно прошла.

Подготовка речей и передач – это очень ответственное дело, в котором Ваша помощь поистине бесценна. Интересно, понимаете ли Вы, насколько я Вам благодарен за то, что Вы дали мне возможность исполнять эту важнейшую мою обязанность. Моя благодарность не знает пределов.

Через четыре дня Лог ответил:

Ваше любезное и очень теплое письмо принесло мне огромное удовольствие, которое я и постараюсь сейчас выразить.

Когда несколько лет назад мы начали работать, я поставил себе цель: сделать так, чтобы Вы произносили импровизированные речи без запинок и выступали по радио, не боясь микрофона. Мы и не мечтали, что к Вашим многочисленным обязанностям добавятся и ежегодные трансляции.

Вы верно отметили, что теперь все это стало обыденностью, и было бы просто не по-человечески, если бы я не торжествовал по поводу того, что сейчас Вы справляетесь без посторонней помощи.

Новые пациенты нередко спрашивают меня: «Я буду говорить, как король?», на что я неизменно отвечаю: «Да, если будете работать, как он». Я помогу любому разумному человеку, способному трудиться так же, как Вы; ведь сейчас Вы пожинаете плоды той огромной работы, которую проделали в самом начале. С нетерпением жду, когда с огромным удовольствием смогу начать подготовку к Вашим речам, зная, что произнесены они будут именно так, как нужно, потому что самой большой радостью в моей жизни была и остается честь работать с Вами.

12

Победа

Это было одно из самых многолюдных – и точно самое безудержное – из всех народных гуляний, которые когда-либо видел Лондон. Во вторник 8 мая десятки тысяч людей на улице Мэлл перед Букингемским дворцом пением и танцами отмечали победу над Германией. Такие же торжества гремели по всей Британии. «Наступил этот долгожданный день, и теперь можно оглянуться назад и возблагодарить Господа Бога за то, что наши бедствия закончились», – записал король в дневнике[191].

Приготовления шли несколько месяцев: укрепляли балкон дворца, шили красно-золотые драпировки. На Мэлл устанавливали громкоговорители и прожекторы. Звонари собора Святого Павла готовили свои колокола к перезвону в честь победы, люди запасались государственными флагами, дома украшали праздничными гирляндами. Король даже записал вариант речи, которую должен был произнести, и был заснят для кинохроники за этим занятием. Утренний выпуск Times вышел с заголовком «О победе в Европе объявят сегодня» (Victory in Europe to be declared to-day) и новостью, что 8 и 9 мая станут выходными днями.

В три часа дня Черчилль обратился с речью к нации. Он заявил, что утром, в два часа сорок одну минуту, в реймсской штаб-квартире Эйзенхауэра генерал-полковник Альфред Йодль, начальник штаба оперативного руководства Верховного командования вооруженных сил Германии, подписал соглашение о временном прекращении огня. В своей речи премьер-министр воздал должное мужчинам и женщинам, «храбро сражавшимся» на земле, в небесах и на море, и тем, кто отдал за победу свою жизнь. Совсем не случайно он говорил из зала заседаний правительства военного времени, того самого, откуда шесть лет назад Невилл Чемберлен заявил, что Британия объявила войну Германии.

Когда Черчилль закончил, люди, помолчав немного, начали скандировать: «Теперь король, теперь король!»

Долго ждать не пришлось. Вскоре на балконе показался король с непокрытой головой, в привычной ему форме морского офицера, под приветственный хор For he’s a jolly good fellow. В первый раз в истории его сопровождала не только королева, одетая в зеленовато-голубое платье, но и обе принцессы – Елизавета в форме защитного цвета, которую носили во Вспомогательной женской территориальной службе, где она служила с февраля, и Маргарет в голубом платье.

Примерно через час они появились снова, а потом еще раз, в половине шестого, уже в сопровождении Черчилля, который, стоя между королем и королевой, размахивал своей сигарой и показывал пальцами «викторию» – знак победы. Вскоре Черчилль удалился, но около семи часов вечера королевская семья опять вышла на балкон. «Во второй половине дня и вечером мы выходили целых восемь раз, – записал король в дневнике[192]. – Нас приветствовали с огромным воодушевлением».

Лог, как всегда, помогал королю готовиться к речи, которую ему предстояло произнести вечером; она должна была прозвучать по Би-би-си и транслироваться людям, собравшимся перед дворцом. Накануне, в субботу, в половине двенадцатого дня Лайонелу позвонил Ласеллз и попросил вечером прибыть в Виндзор: «День победы», как его называли, был уже на горизонте, но Ласеллз пока не знал точной даты. После самоубийства Гитлера в собственном бункере 30 апреля советские войска овладели Берлином, а Монтгомери сдались все немецкие части, сражавшиеся в Северной Германии, Дании и Голландии. Небольшие группировки оставались только в Норвегии, на Нормандских островах и в отдельных местах на побережье Франции. Они еще не сдались, и потому война в Европе пока не была окончена. Но Черчилль все же рассчитывал, что победу можно будет отмечать уже в понедельник.

В Бичгроув за Логом пришла машина из дворца. К четырем часам дня он уже был в Виндзорском замке. «У короля усталый, замученный вид, – записал в дневник Лог свое впечатление. – Сильно болит о нем сердце». Они поработали с текстом речи, которая очень понравилась Логу – хотя несколько мест он все-таки поменял, в том числе и строчку: «Завтра мы должны вернуться к работе». Кто-то сказал, что многие поймут ее в том смысле, что король отменяет завтрашний выходной, и Лог подумал, каким внимательным надо быть, чтобы не допускать подобных двусмысленностей.

Вечером в воскресенье король с королевой выехали из Виндзора в полной готовности к объявлению, которого ждали ближе к вечеру следующего дня. В три часа дня понедельника король еще раз прошел всю речь вместе с Логом, теперь уже во дворце, и они договорились, что сейчас Лог уедет, а к половине девятого вернется. Он отправился домой отдыхать, но в шесть часов ему позвонил Ласеллз и сказал: «Не сегодня. С Норвегией пока не все». Черчилль рвался объявить, что страданиям и мучениям пришел конец, но и Трумэн, и Сталин хотели выждать еще день, и ему ничего не оставалось, как подчиниться. Кабинет собрался на заседание и решил объявить вторник и среду праздничными Днями победы. Король досадовал и жаловался: «Мне кажется, тянуть время ни к чему»[193].

Задержка официального объявления не помешала жителям радостно высыпать на улицы. Десятки тысяч людей с флагами, хлопушками, трещотками запрудили все вокруг площади Пикадилли, залезали на машины, карабкались на крыши автобусов. Буксиры, моторные лодки, самые разные малые суда шныряли по Темзе с включенными сиренами, по всему Лондону запускали фейерверки. Вечером толпы народа собрались у Букингемского дворца и начали скандировать, вызывая короля, но он не вышел на балкон, не желая «говорить гоп, пока не перепрыгнешь», как выразился Ласеллз[194].

После сильнейшей грозы, которая бушевала всю ночь, праздничное утро выдалось тихим и солнечным. Лога с женой пригласили во дворец к обеду, причем под печатным текстом кто-то приписал от руки: «Скажите ей, чтобы была в ярком». В половине седьмого Лайонел и Миртл отправились во дворец по увешанным флагами, но почти безлюдным улицам. За несколько минут они добрались от Бичгроува до самого центра Лондона, между которыми было семь миль. В первый раз их машину остановили у вокзала Виктория, но Мьевилль позвонил в полицию района Форест-Хилл с просьбой выписать пропуск и передать его Логу. Их пропустили, и они добрались до первого въезда во дворец. Лог ждал, что их задержат и здесь, но дежурный полицейский оказался старым знакомым и широко распахнул ворота. По двору ко входу Королевской казны машина шла под радостный рев – это король с королевой опять появились на балконе. Лайонел и Миртл вместе с другими служащими дворца тоже весело кричали и махали платками.

Лайонел прошел в новую комнату для трансляций на первом этаже, с окнами на лужайку, и вместе с королем перечитал речь. Они поменяли в ней кое-какие мелочи, а потом король жалобно сказал: «Если я не успею поужинать до девяти, то потом вообще не поем, – все уйдут праздновать». Услышав такое от столь высокопоставленной персоны, Лог не выдержал и расхохотался, а за ним и король, хотя, отсмеявшись, он произнес: «Смешно, а правда».

После ужина, в 8:35, они вернулись в комнату для трансляций. Инженер Би-би-си Вуд был уже на месте. Они с Логом сверили часы и еще раз пробежались по речи. До начала оставалось две минуты, и король, в форме морского офицера, хотел бы еще раз выйти на балкон, но пора было начинать. Немного погодя королева в белом горностаевом палантине поверх вечернего платья и бриллиантовой тиаре вошла в комнату, чтобы, как всегда, пожелать мужу удачи.

Вспыхнули прожекторы, и многочисленная толпа радостно загудела. «В один момент хмурый вид стал сказочным – в воздухе величаво реял подсвеченный снизу королевский штандарт, – записал Лог в дневнике. – Снова рев – это король с королевой вышли на балкон». Он запомнил, как блики света играли на тиаре королевы, как она поворачивалась то в одну, то в другую сторону, улыбалась, махала людям, а прожекторы рисовали вокруг ее головы световой контур.

Король заговорил:

Сегодня все мы возносим благодарности Всевышнему за то великое, что Он для нас сотворил…

Я обращаюсь к вам из старейшей столицы нашей империи, пострадавшей от войны, но так и оставшейся непокоренной. Я обращаюсь к вам из Лондона и прошу разделить со мной огромное чувство благодарности.

Германия, враг, ввергший в войну всю Европу, теперь окончательно повержена. На Дальнем Востоке нам остается еще победить японцев, упорного и жестокого противника. Это мы сделаем со всей решительностью и при помощи всех своих ресурсов. Но теперь, когда страшная тень войны больше не нависает над нашими сердцами и домами, мы можем приостановиться, возблагодарить Бога, а потом задуматься о том, какие задачи ставит перед всеми странами мир, наступающий в Европе.

Далее король воздал почести тем, кто внес свой вклад в победу – и живым, и мертвым, – и вспомнил, как «порабощенные и разобщенные народы Европы» с надеждой смотрели на Британию в самые черные дни войны. Он обратился и к будущему, призвав своих подданных «твердо решить не совершать ничего недостойного тех, кто погиб за нас, и сделать мир таким, каким они хотели бы его видеть, для своих детей и для нас самих».

«Мы можем позволить себе недолгую передышку для радости, – закончил он. – Но мы не можем позволить себе ни на миг забыть о том, что впереди нас ждет тяжелый труд. Подлая и жадная Япония пока еще не сдалась».

Король заметно утомился; он говорил медленно, запинаясь, и это никого не смущало. Люди слушали его в полной тишине, но потом радостно зашумели и запели национальный гимн. «Все орали, как сумасшедшие, – вспоминал писатель Ноэл Кауард, тоже стоявший тогда перед дворцом. – То был, наверное, величайший день в нашей истории».

Король, королева и обе принцессы без пятнадцати одиннадцать вечера снова вышли на балкон, приветственно помахали собравшимся минут десять; в следующий раз, незадолго до полуночи, когда по небу бродили лучи прожекторов, перед народом появились только король с королевой. Принцессы упросили родителей отпустить их повеселиться вместе со всеми. Король согласился. «Бедняжки еще ни разу не веселились по-настоящему», – записал он в дневнике. Елизавета и Маргарет инкогнито выбрались из дворца в сопровождении дяди, Дэвида Боуз-Лайона, младшего брата королевы, своей гувернантки и нескольких молодых офицеров. Никто не узнал девятнадцатилетнюю наследницу престола и ее четырнадцатилетнюю сестру, когда они, пристроившись к общей линии танцующих, вошли в одну дверь отеля Ritz и вышли из другой, скандировали «Теперь король, теперь королева!», пели «Землю надежды и славы». Много лет спустя будущая королева назвала тот вечер одним из лучших в своей жизни.

В половине двенадцатого королева послала за Лайонелом и Миртл, и они попрощались в гостиной. Потом конюший короля, Питер Таунсенд, провел их через парк к королевским конюшням, где уже ждала машина. Толпы на улицах поредели, но немало людей все-таки продолжали отмечать победу. На Хорсферри-роуд Логи заметили солдата и подвезли его до самого крикетного стадиона «Овал» в Кеннингтоне. Только он вышел, как они подобрали пару с маленькой девочкой – им нужно было в район Дог-Кеннел-хилл, совсем рядом с Бичгроувом. По дороге все говорили о событиях вечера, о короле и королеве. Выходя, муж и жена тепло поблагодарили Логов.

Назавтра король с королевой отправились в северо-восточный Лондон; на следующий день они объехали южные районы города – Нью-Кросс, Гринвич и Стритэм, – где встретили восторженный прием; много раз они выходили из машины и общались с простыми жителями. И в тот, и в другой день они появлялись на балконе Букингемского дворца под громовые овации собравшихся внизу людей. Благодарственные службы были отслужены 13 мая в соборе Святого Павла и 16 мая в эдинбургском соборе Сент-Джайлс. На следующий день в Большом зале Вестминстера король принял поздравительные адреса от обеих палат парламента. В ответ он произнес длинную речь, запнувшись на слове imperishable (нерушимый) и в том месте, где говорил о кончине герцога Кентского. «Мы молча слушали короля, – писал Гарольд Николсон в дневнике. – У него по-настоящему красивый голос, и остается лишь пожалеть, что из-за заикания слушать его иногда бывает невыносимо больно. Это все равно что читать отрывок изящной прозы, напечатанный на машинке с западающими клавишами: вроде бы мелочь, а нарушается красота целого. От заикания он выделяет не то слово, которое нужно»[195].

Изнуренная пара отправилась ненадолго отдохнуть в Виндзор. «После Дня победы провели за делами две недели и чувствуем, что обессилели от всего, что на нас навалилось, – писал король в дневнике. – Уже получили и до сих пор получаем множество добрых слов за сделанное в годы войны. А между тем все эти пять с половиной лет мы лишь исполняли свои обязанности. По-моему, совсем непросто радоваться и беспечно отдыхать, зная, сколько тяжелого труда ждет впереди»[196]. Королева выразилась проще: «Мы чувствовали себя как выжатые лимоны»[197].

Выжатые или невыжатые, а расслабляться было некогда: предстояло еще выиграть войну с Японией, тем временем обстановка в Европе осложнилась, потому что в феврале на Ялтинской конференции, в которой участвовали Черчилль и Рузвельт, Сталин настоял, чтобы Польша и другие страны Восточной Европы вошли в сферу влияния Советского Союза. Король очень горевал, когда в апреле скоропостижно скончался Рузвельт; к этому человеку он испытывал самую искреннюю любовь и благодарность еще со времен их довоенного знакомства в Америке. Удар был тем сильнее, что Рузвельт весной собирался в Британию с ответным визитом и король радостно готовился принимать его в Букингемском дворце.

Вместо Рузвельта гостем короля стал Гарри Трумэн, его вице-президент и преемник; он приехал в Англию в августе, всего лишь на несколько часов, возвращаясь в Америку с Потсдамской конференции, где решались судьбы Германии и всей Европы. Король был намерен познакомиться с новым руководителем, надеясь установить с ним такие же хорошие отношения, как и с Рузвельтом, и потому отправился в Плимут-Саунд, чтобы встретиться с Трумэном на борту линейного крейсера «Ринаун», пришвартованного рядом с американским военным кораблем «Агуста». Они отлично сошлись. Трумэн заявил, что «король произвел на него впечатление хорошего человека»[198]. Среди прочего говорили и об американских атомных бомбах, первую из которых Трумэн распорядился сбросить на Хиросиму через четыре дня, 6 августа.

Тем не менее внутри страны дела складывались совсем непросто. Последние всеобщие выборы состоялись больше десяти лет назад. Коалиционное правительство сплотило трудное военное время, но теперь предстояло определиться с курсом внутренней политики, и тут начались идеологические разногласия. Черчилль надеялся, что его коалиция все же продержится у власти до разгрома Японии, но Эттли настаивал на скорейших выборах. Взгляды на политическое будущее расходились все сильнее, Черчилль в конце концов согласился с настояниями лейбористов и 23 мая отправился во дворец с прошением о роспуске правительства. Выборы были назначены на 5 июля, а их результаты должны были подсчитываться через три недели – это время требовалось, чтобы доставить избирательные бюллетени из военных частей, расквартированных за границей.

Черчилль не сомневался в победе; 25 июля, за день до подсчета голосов, он сообщил королю свой прогноз: консерваторы вернутся с большинством процентов в тридцать – восемьдесят[199]. Но он совершенно не учел настроений простых британцев. Те вовсе не собирались благодарить премьер-министра, руководившего страной во время войны, а, казалось, рвались наказать консерваторов за просчеты межвоенных лет, когда партия почти бессменно правила страной лишь с двумя небольшими перерывами. Консерваторы потеряли 160 мест, а лейбористы получили 230, с огромным большинством в 180 голосов. Вечером 26 июля Черчилль поехал во дворец доложить об отставке и рекомендовать королю послать за Эттли. Король назвал встречу «очень печальной». Недоверие, с которого пять лет назад начинались отношения с Черчиллем, давно уже сменилось взаимной симпатией и тем, что официальный биограф короля назвал «необыкновенной доверительностью»[200]. И действительно, король точно так же жалел своего проигравшего премьера, как пять лет тому назад Чемберлена, когда его постигла та же участь. «Мы встретились с Уинстоном в семь часов вечера, и я… сказал ему, что поражен людской неблагодарностью относительно того, как он руководил страной во время войны, – записал король в дневнике[201]. – Мы распрощались, и я поблагодарил его за то, что все пять лет он мне помогал». Через полчаса король уже принимал Эттли; казалось, тот дивился своей победе не меньше, чем Черчилль – своему поражению.

Кроме того, перед королем стояла задача более личного свойства: предстояло решить, чем занять герцога Виндзорского. Пока шла война, с этим можно было подождать, но, когда стало более-менее ясно, что скоро все закончится, дворец стал задумываться, где может жить и что может делать старший брат короля. И сам герцог уже в январе заговорил о том, что мог бы уйти с поста генерал-губернатора Багамских островов в конце апреля, за несколько недель до окончания традиционного пятилетнего срока. Начали обсуждать разные варианты, и герцогу больше всего понравились два: очередная представительская должность за рубежом либо возвращение в Британию. Оба были неприемлемы для дворца; Ласеллз утверждал, что ему лучше всего обосноваться в Соединенных Штатах Америки и жить там как частное лицо, но герцог, никогда на забывавший о своих финансах, мог поступить так, только имея какую-нибудь официальную должность, иначе избежать огромных американских налогов было бы невозможно. Но этому решительно воспротивился дворец. Когда подошло время объявить об официальной отставке герцога, ничего так и не решили; объявили только о том, что супруги отбыли на отдых в Майами. В конце концов экс-королю не осталось ничего иного, как вернуться во Францию, где до войны он жил в изгнании.

В феврале того года Логу исполнилось шестьдесят пять лет, но он не думал уходить на покой и продолжал принимать пациентов; среди них был и двадцатидевятилетний Майкл Астор, сын виконта Астора, состоятельного владельца газеты Observer, который вслед за отцом хотел пойти в политику. 3 июня Мьевилль, познакомивший их, написал Логу и поблагодарил его «за то, что он сделал для молодого Астора», ставшего кандидатом от консерваторов в Восточном Суррее. «Он, скорее всего, пройдет, место, в общем, очень спокойное, но, боюсь, оказавшись в палате общин, сделает немного», – добавил Мьевилль. Он оказался прав в обоих случаях: Астора выбрали, но он проработал в парламенте лишь до 1951 года и почти не проявил себя в общественной жизни страны.

Для Лога радость от наступления мира скоро омрачилась волнениями за семью. Климат Восточной Африки подорвал здоровье Лори: в апреле 1944 года в Могадишо он перенес острую дизентерию, и, хотя Энтони писал о ней в юмористических тонах, болезнь оказалась очень серьезной. За несколько месяцев он неоднократно лежал в госпиталях и там, и в Найроби. Родители всеми способами старались вернуть его домой, для чего Логу пришлось использовать свои связи во дворце. Лори был отпущен из своей части в начале декабря с медицинской категорией D – временно непригоден для военной службы – и 10 января отбыл в Британию. Через несколько дней Лог написал Мьевиллю и поблагодарил его за помощь: «Лори… был уже на пределе и долго бы не продержался… Не могу передать, до какой степени мы с Миртл благодарны Вам».

Вернувшись в Британию, Лори стал медленно поправляться, но здоровье самого Лога становилось хуже. В июне он лег в больницу Святого Андрея в северо-западном районе Лондона Доллис-хилл: предстояла операция на простате. Больницей заведовал орден маленьких сестер Марии, или «синие монахини», и Лога устроили в новом крыле для частных пациентов. Находясь там, он кое-что рассказывал медицинскому персоналу о своей работе. «Он держался очень скромно, но всегда был рад возможности поговорить, – вспоминал Джон Миллар, один из двух клинических ординаторов. – Его методика основывалась на дыхании, контроле мускулов грудной клетки и диафрагмы. Он показывал мне, как умеет сжимать отдельные мускулы грудной клетки».

Лог уже шел на поправку, как вдруг серьезно заболела Миртл, попала в ту же больницу, и через несколько дней, 22 июня, скончалась от острой почечной недостаточности. Шок был тем сильнее, что всего две недели назад она со своей обычной энергией работала в клубе «Бумеранг». Его члены искренне скорбели о потере «одной из своих самых активных женщин-добровольцев». Лог был раздавлен смертью той, о которой в интервью Би-би-си в сентябре 1942 года сказал, что она «много лет была рядом со мной и бесстрашно помогала, когда приходилось совсем туго». Миртл кремировали в крематории Хонор-Оук на юго-востоке Лондона, рядом с их домом.

Король послал телеграмму с соболезнованиями, едва узнав о ее смерти: «Королева и я с огромной печалью узнали о кончине миссис Лог и выражаем Вам и Вашей семье глубочайшее сочувствие в связи с этой потерей. Георг». Вслед он отправил два письма: первое – 27 июня, а второе – на следующий день. «Я был так потрясен, узнав об этом, ведь Ваша жена прекрасно выглядела в тот вечер, когда мы праздновали победу, – писал он Логу. – Глубоко сочувствую Вам, потому что знаю, какой превосходной вы были парой… Прошу Вас не смущаться и сообщить, могу ли я чем-то помочь».

14 июля Лог отвечал королю:

Два Ваших письма стали для мальчиков и для меня большим утешением, и я очень признателен Вам за них.

Валентин [10 февраля он вступил в Королевскую медицинскую службу сухопутных войск] через несколько недель уезжает в Индию с нейрохирургическим отделением. А Тони, как мы думаем, скоро вернется в Италию.

Надеюсь, Лори оставят в Англии. В Африке ему пришлось несладко, и до конца он еще не поправился. Не знаю, что бы я без него делал. Мне пока не очень хорошо, но рад сообщить, что я снова работаю, а это лучшее средство от всех горестей, и теперь всегда к услугам Вашего величества. Ожидаю, что вскоре откроется парламент.

Церемония состоялась 15 августа и повторила многие, если не все, помпезные ритуалы предвоенных лет. Тысячи человек выстроились на тротуарах, глядя, как король в форме адмирала флота и королева в платье своего излюбленного светло-голубого цвета в открытой карете едут в парламент. Первоначально церемония планировалась на 8 августа. Однако Эттли должен был занять место Черчилля рядом с Трумэном и Сталиным на Потсдамской конференции почти сразу же после объявления о его победе на выборах. Поэтому открытие перенесли на неделю позже: лидеру лейбористов нужно было сформировать правительство и разработать программу. В тот день появился и еще один повод для торжества: за несколько часов до начала церемонии император Японии Хирохито объявил о капитуляции своей страны, а еще раньше, 9 августа, американцы сбросили вторую ядерную бомбу на Нагасаки. Вторая мировая война наконец завершилась.

Речь короля отразила суть и настроение момента: «Капитуляцией Японии закончились шесть военных лет, которые принесли всему миру неслыханные потери и огромное горе, – сказал он. – В этот час избавления всем нам уместно принести в своих сердцах благодарность Господу Богу, который милостью Своей даровал нам окончательную победу». Правительство метрополии, продолжил король, теперь должно работать совместно с правительствами доминионов и другими миролюбивыми государствами, «созидая мир свободы, покоя и социальной справедливости, чтобы все жертвы войны не оказались напрасными».

В речи нашлось место и внутренней политике. Эттли воспользовался преобладающим большинством лейбористов как мандатом для проведения в жизнь программы радикальных общественных, экономических и политических реформ, которые должны были совершенно преобразить Британию. Среди первоочередных задач новой администрации были национализация Банка Англии, угольной индустрии, газовых и электрических сетей, а также создание Национальной системы здравоохранения. Король заявил: «Мои министры должны стремиться к тому, чтобы рабочая сила и материальные ресурсы, которыми мы располагаем, использовались бы с наибольшей эффективностью в интересах всех и каждого». Члены парламента услышали, что деньги пойдут «к счастью, не на продолжение войны, а на восстановление и прочие насущные потребности». Король уверенно произнес свою речь. «Голос его звучал чисто, лучше, чем всегда, и оставил хорошее впечатление, – записал в дневнике Чипс Чаннон. – Но есть слух, что слово “Берлин” он не мог выговорить, и поэтому его заменили на “Потсдам”»[202].

Король, конституционный монарх, мог только одно: согласиться с предложенным ему составом правительства. Он, консерватор по натуре, считал, что правительство слишком спешит с программой национализации, и в частных разговорах выражал беспокойство, что большие сборы и налоги на наследство окажутся тяжелым бременем для состоятельных людей. Когда Вита Саквилл-Уэст рассказала ему, что ее родовое поместье Ноул отошло Обществу охраны памятников, король грустно заметил: «Всё сейчас куда-то отходит. Вот и я скоро отойду»[203].

Во второй половине дня у дворца собралась ликующая толпа, а вечером нарядно одетые король и королева несколько раз выходили на балкон, как три месяца назад, в День победы. Погода стояла на диво ясная, тихая и теплая. Писатель Джон Леман вспоминал, как шел к улице Мэлл по другим улицам, ярко освещенным и украшенным флагами, «пока не увидел перед собой огромный, ярко освещенный фасад дворца, над которым висел гигантский новорожденный месяц».

Мы подходили все ближе, и пение становилось все громче. Люди роились вокруг, точно пчелы. Каждые несколько минут пение прекращалось, и толпа начинала скандировать: «Хо-тим ко-ро-ля! Хо-тим ко-ро-ля!» Наконец большие стеклянные двери на высоком, в красной драпировке, сказочно красивом балконе распахнулись, и показались маленькие издалека, но блестящие фигурки – это под лучами прожекторов сверкали в ночи бриллианты королевы, – они махали нам, а их встречали радостные крики, взмахи рук и песня For he’s a jolly good fellow[204].

Накануне Рождества король снова без помощи Лога обратился к нации. Тон этого первого мирного обращения за шесть лет был радостным, как и подобало случаю. «Гигантскими усилиями и большими жертвами проделана огромная работа, и страшное зло стерто с лица земли, – сказал король. – Никто не сделал для этого больше, чем вы, те, с кем я сейчас говорю. Всем сердцем я молю Бога, Чьей милостью мы одержали победу, чтобы наступающее Рождество принесло моим народам по всему миру ту радость, о которой они мечтали в темные дни, оставшиеся теперь в прошлом». Правда, эту радость омрачала скорбь о погибших и мысли о тех «пока еще миллионах людей, которые сейчас вдали от дома, на востоке и западе выполняют тяжелую и долгую задачу восстановления нормальной, цивилизованной жизни в разрушенных войной странах».

Мир, конечно, наступил, но жилось в Британии пока трудно. Times в отчете о речи короля писала: «Все еще не хватает самого необходимого, особенно жилья, еды, одежды, пока нечем обогреваться, а значит, нужно сохранять в себе терпимость и понимание, которые нация проявляла все шесть лет войны». Нормирование продуктов не только не закончилось, но стало еще строже: в войну хлеб продавался свободно, а с июля 1946 года его начали выдавать по карточкам; в ноябре ввели карточки на картофель: почти весь урожай погубили весеннее наводнение и летняя засуха. Правительство строго критиковали. «Итак, Британия вступает в зиму с карточками на хлеб и картофель – два самых необходимых продукта, которые свободно продавались во время войны, два амортизатора всей системы распределения, – писал в своем комментарии журнал Spectator. – Конечно, все относительно. Если сравнивать с довоенным временем, жизнь невыносимая, если же с Центральной и Восточной Европой – вполне сносная»[205]. В следующие годы ограничения постепенно снимались, но лишь в июле 1954-го, когда в Британии перестали распределять мясо и бекон, системе нормирования, просуществовавшей 14 лет, пришел конец.

Логу пришлось горевать по Миртл в одиночестве: Энтони был демобилизован из армии и продолжил учебу в Куинз-колледже Кембриджа, куда сумел перевестись из Лондонского университета. Он начал изучать право, потому что понял, что медицина не для него. Лори вернулся в свою компанию Lyons и работал в Ноттингеме, где располагалось ее головное предприятие, а Валентин оказался в бирманском городе Мандалае и там, впервые в истории страны, выполнил операцию на мозге в присутствии местных врачей и хирургов.

Здоровье самого Лога все так же причиняло ему беспокойство; весной 1946 года снова пришлось лечь в больницу. Его тогдашнее состояние хорошо понятно из письма, которое в мае он написал брату Миртл, Руперту Грюнерту: «Жизнь идет, и я много работаю, даже больше, чем следовало бы в мои шестьдесят шесть, но только работая я забываю обо всем». Лог надеялся, что сможет впервые съездить в Австралию больше чем за двадцать лет с тех пор, как они с Миртл отправились в Британию: «Как только Содружество наладит контроль над пароходными линиями, я нагряну к вам на целых полгода; но только не сейчас, благодарю покорно! Если уж путешествовать, то со всеми удобствами. Лететь мне не разрешают из-за высокого давления». Но Лайонел так никуда и не поехал.

13

Потусторонние голоса

В апреле 1947 года, когда Миртл уже не было, а сыновья зажили самостоятельно, Лог продал Бичгроув. И дело не только в том, что для одного человека дом был слишком велик. В декабре, как обычно, поздравляя короля с днем рождения, он писал, что «с ним связано слишком много воспоминаний» о жизни с Миртл. Лог обосновался в «удобной маленькой квартире» в доме 29 Принсез-корт по Бромптон-роуд в районе Найтсбридж, как раз напротив универмага Harrods. Бичгроув приобрела община сестер милосердия Святого Иоанна Богослова и приспособила его под жилье для своих членов.

Лог продолжал занятия, и теперь чаще делал это в своей новой квартире, а не на Харли-стрит, хотя, бывало, практиковал и там. Много лет он осмотрительно не распространялся о своих связях с королевской семьей, а теперь иногда позволял себе прихвастнуть знакомством с «моим королем», как он выражался. Особенно часто он проделывал это в разговорах со своими молодыми пациентами, производя на них заметное впечатление. «Мы видели письмо, написанное королем собственноручно, с благодарностью за какие-то книги, которые мистер Лог подарил ему на день рождения, – писал родным четырнадцатилетний Алан Элиотт из Северной Ирландии, с которым Лог начал заниматься четыре года тому назад. – Мистер Лог говорит, что если пишет на конверте: “Королю, Лондон” и ставит свои инициалы в левом нижнем углу, то письмо идет прямо по назначению и никто не смеет к нему прикасаться!»

Об этом же рассказывал Дэвид Рэдклифф, попавший к Логу, когда учился во втором или третьем классе школы Оундл в Нортгемптоншире. «Никогда не забуду, как Лог спросил меня однажды: “Слышал, как вчера вечером мой король выступал по радио?” – вспоминал он больше чем через полвека. – Радостно волновало, что у нас с королем Георгом, моим королем, есть что-то общее и что мне помогает не кто иной, как человек, которого я считал героем всей страны, потому что он помогал Георгу VI вести ее вперед в такие трудные годы».

Сразу же после войны едва ли не самым трогательным оказался случай Джека Феннелла, жителя уэльского города Мертир-Тидвил в возрасте 31 года, в сентябре 1947-го написавшего королю отчаянное письмо с просьбой о помощи. Без работы, без гроша в кармане, с ребенком, Феннелл был в полном отчаянии и к тому же терзался комплексом неполноценности: он заикался, и из-за этого его всю жизнь принижали. Ласеллз передал письмо Логу, попросил принять Феннелла и оценить его состояние. Лог прикинул, что заниматься потребуется не меньше года, а Феннелл никак не мог себе этого позволить. Несколько фондов социального обеспечения отказали в помощи, но в конце концов он нашел благотворителя в лице виконта Кемсли, газетного магната, владельца Daily Sketch и Sunday Times. Феннелл поселился в армейском общежитии в Вестминстере, получил работу в газете Кемсли и в январе 1948 года приступил к занятиям. Их оплачивал Кемсли, причем Лог брал с него не три фунта три шиллинга, как обычно, а два фунта десять шиллингов за каждое.

В апреле следующего года Лог написал газетному магнату и высоко оценил достижения своего пациента. Феннелл стал гораздо увереннее и с честью прошел собеседование в научном центре по атомной энергии, расположенном в городе Харуэлл графства Оксфордшир. Лог наблюдал его и в следующем году, хотя встречались они уже реже – всего раз в месяц. К августу 1949 года дела пошли так хорошо, что Феннелл сумел перевезти семью в отдельный дом в городе Вантейдж; в январе 1950 года он поступил на работу в Оксфордский технологический колледж, а в мае ему предложили постоянное место в Харуэлле.

В это время серьезно заболел младший сын Лога. Весной Энтони попал в больницу с подозрением на аппендицит, но там за шесть дней перенес четыре серьезные операции. В декабре, поздравляя короля с очередным днем рождения, Лог писал, что, как ему кажется, такой драматический поворот стал запоздалой реакцией на травму, полученную сыном в 1943 году в Северной Африке. Энтони «давно, отчаянно борется за жизнь и до сих пор лежит в больнице, – писал Лог. – Недавно он пошел на поправку и, надеюсь, к Рождеству уже будет дома».

Через два дня король ответил сочувственным письмом. «Вы полной чашей испили потрясения и горести», – писал он. После многих лет их совместной работы он очень трогательно рассказывал Логу о том, как выступал публично, отметил, что был особенно доволен речью, произнесенной у памятника отцу. Правда, Георг волновался, что рождественское радиообращение будет не из легких, «потому что кругом очень уж мрачно».

Энтони поправился, восстановился в Кембриджском университете и в июне 1949 года закончил его юридический факультет. Лог конечно же радовался. А еще осуществилось его давнишнее заветное желание: в январе прошлого, 1948 года он написал королю и попросил его стать официальным покровителем Общества логопедов, которое имело уже 350 членов, стало «вполне авторитетным» и было признано Британской медицинской ассоциацией. «Мне сейчас шестьдесят восемь лет, и в этом немалом возрасте было бы отрадно знать, что Вы встали во главе этой развивающейся и очень нужной организации», – писал он. Король ответил согласием.

И все-таки Логу было очень трудно приспосабливаться к жизни без Миртл, и он обратился к спиритизму в надежде установить контакт с женой, находившейся «по ту сторону». В 1946 году он свел знакомство с Лилиан Бейли, известной женщиной-медиумом, много лет проводившей сеансы для британских и иностранных знаменитостей, среди которых были голливудские звезды Мэри Пикфорд, Мерл Оберон, Мэй Уэст и премьер-министр Канады Макензи Кинг. Бейли родилась в 1895 году в Кардиффе, в семье рабочих, в годы Первой мировой войны служила секретарем в британских частях во Франции, – она рассказывала, скорее всего, слегка присочиняя, что именно за это и получила орден Британской империи, – а потом вышла замуж за Уильяма Бейли, кочегара на железной дороге, и они поселились в его родном городе Кру. Лилиан в восемнадцать лет потеряла мать, и, очень тоскуя по ней, увлеклась спиритизмом, который в двадцатые годы переживал второе рождение: женщинам хотелось установить связь с погибшими на войне мужьями. Бейли быстро сделала себе имя и через несколько лет часто бывала в Лондоне, удовлетворяя огромный спрос на сеансы. В конце концов они с мужем перебрались в столицу и поселились в шикарном доме.

Своим руководителем в мире духов Бейли называла бывшего капитана гренадерского гвардейского полка по имени Уильям Хедли Вуттон, который, по ее рассказам, был смертельно ранен в глаз во Франции в Первую мировую войну. Для особо любопытных у Бейли всегда был готов ответ, что факт службы Вуттона подтвержден Военным министерством, по сведениям которого капитан погиб в первом сражении при Ипре. Она уверяла, что состоит в переписке с его матерью, которая к тому времени переехала в Бостон, – дух продиктовал ей адрес. Современники верили Бейли безоговорочно, но историк Кристофер Уилсон, через несколько десятилетий занявшийся изучением жизни женщины-медиума, не нашел в военных архивах ни одного упоминания о Вуттоне. Не обнаружил он и сведений о награждении ее орденом Британской империи[206].

Лога и Бейли познакомил еще один колоритный персонаж – Ханнен Суоффер, известный журналист и театральный критик, одновременно и ярый социалист, и глава небольшого спиритического кружка, где руководителем считали духа по имени Серебряная Береза, которому поклонялись североамериканские индейцы. По сведениям биографа Бейли Уильяма Ф. Нича[207], Лог признавался Суофферу, что подумывал о самоубийстве – так тяжело подействовала на него смерть Миртл. «Жены нет, и это меня подкосило. Не могу двигаться дальше», – говорил он.

Через несколько дней Суоффер и Бейли встретились на собрании спиритического кружка. Он спросил ее: «Сможете приехать ко мне? Нужно помочь одному человеку, ему очень тяжело».

Она с удовольствием согласилась, и вскоре Лог пришел к Суофферу, который жил в квартире с видом на Трафальгарскую площадь. Журналист поселился в ней несколько лет назад, «чтобы смотреть революцию с первого ряда». Ему все никак не представлялась такая возможность: британский пролетариат огорчительно не желал восставать и свергать своих угнетателей. Раздался звонок, и на пороге появилась Бейли. Лог узнал ее, но она, похоже, не поняла, что перед ней за человек – так хорошо он скрывал свою длинную историю знакомства с королем. Они уселись в кружок, но у Бейли был весьма смущенный вид, она все никак не входила в состояние транса и, поколебавшись немного, сказала:

– Не пойму, в чем дело, и не очень хочу вам об этом говорить, но здесь Георг V. Он просит поблагодарить вас за то, что вы сделали для его сына.

К ее удивлению – и облегчению – Лог без обиняков ответил: «Мне все ясно». Бейли сказала, что видит дух Миртл, «но она слишком волнуется и может сказать только, что очень любит своего мужа».

Через несколько дней они встретились снова. И в этот раз, как писал Нич, Миртл «общалась» с Логом, направляла тело Бейли и ее руками обвивала его. Миртл якобы рассказывала, что́ он поменял в доме после ее смерти и притом с такими подробностями, о которых никто не мог знать. Вуттон, духовный наставник Бейли, даже сказал Логу, что дома он ласково называл жену «Магси».

Потом Бейли предложила Логу спросить что-нибудь.

– Хочет ли моя жена сказать, где мы встретились в первый раз? – спросил он.

Бейли ответила озадаченно:

– Она вспомнила какую-то птичку по имени Чарли… Не канарейка, нет… Воробей, скорее…

Лог был ошарашен. Чарли Спарроу – «воробей»[208] – был его лучшим другом, и, отмечая его двадцать первый день рождения, они с Миртл познакомились и влюбились друг в друга.

С тех пор Лог регулярно проводил сеансы с Бейли. Сыновья пришли в ужас, но никак не могли остановить отца. А он был настолько благодарен Бейли, что даже преподнес ей в подарок резное деревянное кресло, в котором будущий король, а в то время герцог Йоркский, любил сидеть, когда бывал в кабинете Лога на Харли-стрит. Валентину, который шел к тому, чтобы стать одним из виднейших нейрохирургов Британии, было некогда заниматься тем, что он считал полнейшей ерундой. Точно такого же мнения была и его жена, Энн. «Мы думали, что это какое-то наваждение, и очень хотели, чтобы он перестал этим заниматься», – вспоминала она потом[209]. Король не был столь категоричен: когда Лог рассказал ему о сеансах с Бейли, он ответил просто: «Моя семья не чужда спиритизма».

В сумраке первых послевоенных лет блеснул лишь один луч света: 10 июля 1947 года было официально объявлено о предстоящей свадьбе принцессы Елизаветы и принца Филиппа. Познакомившись в Виндзоре на Рождество 1943 года, они не теряли друг друга из вида, так что пошли даже слухи о возможном будущем союзе – их особенно старательно поддерживали и дядя Филиппа, Дики Маунтбеттен, и находившийся в изгнании король эллинов Георг II. Пока шла война, отношения принца и принцессы почти не развивались. Но все изменилось, когда наступил мир. Король был не совсем уверен в правильности выбора принцессы, опасаясь, что его дочь слишком молода и просто поддалась обаянию первого встречного. Кроме того, многие при дворе – и он сам тоже – вовсе не считали Филиппа достойным консортом будущей королевы, в том числе и потому, что в нем была немалая доля немецкой крови; поговаривали, что в кругу знакомых королева называла его «гунном». Чтобы дочь познакомилась еще с кем-нибудь, родители устраивали балы, приглашая на них самых завидных женихов; к великой досаде Филиппа, его упорно игнорировали. Но Елизавета хранила верность своему принцу.

Так или иначе, но в 1946 году Филипп попросил у короля руки его дочери. Король ответил согласием, но выдвинул свое условие: он настоял, что формальное объявление будет сделано в апреле следующего года, когда Елизавете исполнится двадцать один год. Тем временем, по совету Маунтбеттена, Филипп отказался не только от своих греческих и датских титулов, но и от притязаний на греческую корону, из греческого православия перешел в англиканство и стал натурализованным подданным Великобритании. Кроме того, он взял материнскую фамилию Маунтбеттен (переделанная на английский манер фамилия Баттенберг).

Свадьба состоялась 20 ноября 1947 года в Вестминстерском аббатстве, и на нее пригласили представителей самых разных правящих домов, но среди гостей не было трех сестер Филиппа – они вышли замуж за немецких аристократов, связанных с нацистами, и поэтому остались дома. Утром в день свадьбы Филипп стал герцогом Эдинбургским, графом Мерионетским и бароном Гринвичским, по названию города Гринвич в Лондонском графстве. Накануне король присвоил будущему зятю титул Его Королевского Высочества.

На публике король, может быть, и выступал все лучше, но самому ему становилось хуже день ото дня. Когда закончилась война, ему исполнилось всего сорок девять лет, но он был в плохой физической форме: огромную роль сыграло напряжение прошедших лет. Кроме того, король был заядлым курильщиком: в июле 1941 года журнал Time сообщил, что, разделяя со своими подданными тяготы войны, он сократил количество выкуриваемых сигарет с обычных двадцати – двадцати пяти до пятнадцати. Но после войны король снова стал курить больше.

Несмотря на неважное здоровье, в феврале 1947 года король на два с половиной месяца отправился в Южную Африку. Расписание было изнурительное, и Георг быстро утомлялся; теплый прием африканеров, особенно тех, кто застал еще Англо-бурскую войну, ему никто не гарантировал. Присутствовал и немаловажный психологический момент: зима в Британии опять оказалась суровой, и король чувствовал уколы совести, что оставляет своих подданных в такое непростое время; он даже задумался, не сократить ли свой визит. Эттли посоветовал ему не поступать так, предупредив, что от этого только усилится ощущение кризиса.

Король, королева и обе их дочери проехали больше десяти тысяч миль (16 000 км); чаще всего они передвигались на белом королевском поезде. В той поездке принцесса Елизавета отметила свой двадцать первый день рождения и выступила с радиообращением к империи, дав обет «посвятить всю свою жизнь великому имперскому Содружеству, к которому мы все принадлежим». Королевскую семью везде ждал радостный прием, хотя националисты бойкотировали официальные мероприятия, да и среди африканеров не было особого энтузиазма. Жара и переезды давались королю нелегко, он пугающе быстро худел. Премьер-министру ЮАР Смэтсу в следующем году предстояли всеобщие выборы, и он надеялся создать себе политический капитал на этом визите. Победили, однако, националисты, и в стране более чем на четыре десятилетия установился апартеид. Король, видимо, понял, к чему идет дело, когда принимающая сторона предупредила его, что, награждая чернокожих военных-южноафриканцев, не стоит говорить с ними и жать им руки. Он попробовал было возразить, но получил жесткий ответ: делать так, как сказало правительство.

Лог следил за поездкой из Англии, слушал те речи, которые передавались по радио, и одним из первых поздравил короля с возвращением. «Мне было очень радостно следить за Вашими передвижениями в течение последних ста дней, а особенно приятно было слушать Ваши речи, – писал он 12 мая. – Я приобретаю большую и часто незаслуженную славу, потому что каждый, с кем я говорю, с восторгом отзывается о поездке и, в частности, о речах. Почти каждый день я слышу: “Король сделался превосходным оратором, и какой же приятный у него голос!”»

После поездки короля стали мучить судороги в ногах, и в письме к Логу он жаловался на «усталость и напряжение». К октябрю 1948 года судороги стали болезненными и постоянными, левая нога немела весь день, боль не давала спать по ночам; позднее то же самое началось с правой ногой. В ноябре короля осмотрел профессор Джеймс Лирмут, один из крупнейших британских специалистов по заболеваниям сосудов, и определил у него раннюю стадию атеросклероза; в какой-то момент возникло даже опасение, что придется отнять правую ногу, чтобы предотвратить гангрену.

Через несколько недель Лог писал, выражая свое сочувствие: «Как человек, имевший честь быть близко связанным с Вами все тяжелейшие военные годы, я наблюдал, какой гигантский объем работы Вы делали и с каким напряжением он Вам давался; очевидно, что Вы надорвались и в конце концов были вынуждены приостановиться… Я знаю, что отдых, мастерство медиков и сила Вашего духа восстановят Ваше здоровье, и за это будут молиться все Ваши подданные, среди которых один переживает особенно сильно».

Казалось, к декабрю король совсем выздоровел, но врачи предписали продолжительный отдых, так что пришлось отменить поездку в Австралию и Новую Зеландию, запланированную на начало следующего года. Однако 10 декабря король писал Логу вполне оптимистично:

Лично я очень удивлен, что нечто в этом роде не случилось раньше, когда я чувствовал усталость и напряжение после Южной Африки. Вспомните хотя бы мой ларингит в ратуше Лондона. Однако я очень рад, что с ним было покончено перед отъездом в Австралию и Новую Зеландию. Я боюсь, что все там очень разочарованы, но наш визит откладывается ненадолго. Лечение мне очень помогает, я много отдыхаю, лежу в постели, доктора улыбаются, и я чувствую, что все это идет мне на пользу. Надеюсь, у Вас все хорошо и Вы все так же помогаете тем, кто не может говорить.

У Лога год тоже не задался, и какое-то время он не выходил из своей новой квартиры на восьмом этаже. Через несколько дней, поздравляя короля с днем рождения, он писал, что чувствовал себя очень плохо и окончательно слег в августе. К зиме он поправился и даже снова начал работать, правда, ограничиваясь лишь «четырьмя пациентами в день». Он искренне радовался, что королю как будто стало лучше. «Я следил за Вашей мужественной борьбой и благодарю Всевышнего, что он вернул Вам здоровье», – писал Лог.

Приближалось Рождество, а вместе с ним очередное радиообращение. «В этом году оно будет совершенно другое, более личное, и надеюсь, что хорошо получится», – отмечал король 20 декабря. В знак прогресса, достигнутого за несколько лет, он не стал звать Лога, чтобы помочь подготовиться, а тем более чтобы, как всегда, сидеть рядом, но настоятельно попросил позвонить после трансляции и искренне высказать свое мнение.

Король говорил из Сандрингема; «личным» в его обращении оказалось упоминание о «трех очень крупных событиях» 1948 года: собственной серебряной свадьбе в апреле, рождении первого внука, Чарльза, в ноябре и ухудшении здоровья в конце года, отчего пришлось отменить давно запланированную поездку по Австралии и Новой Зеландии.

«Что же до последнего, третьего, то, как всегда, нет худа без добра, и оно вместе с другими двумя принесло поразительный результат, – говорил король. – С ним связаны мои самые благодарные воспоминания об огромном количестве добрых и теплых пожеланий, которые приходили ко мне и моей семье со всех уголков мира». Кроме того, добавил он, эти события позволили ему глубже и полнее понять роль монарха, который должен быть не «абстрактным символом конституционной теории», а скорее «столпом очень реальных человеческих отношений».

Состояние здоровья короля оставалось настолько плохим, что, вернувшись в Лондон лишь в конце февраля, он лишь изредка давал аудиенции и присваивал награды и звания. Увы, следующий месяц принес плохие вести. Тщательное медицинское обследование показало, что выздоровление вовсе не было настолько полным, как полагали врачи. Лирмут посоветовал правостороннюю поясничную симпатэктомию – хирургическую операцию, которая восстановила бы кровоснабжение ноги. По настоянию короля ее сделали не в больнице, а в импровизированной операционной, оборудованной в Букингемском дворце. Операция закончилась успешно. Конечно, король не питал иллюзий, что полностью выздоровеет. Врачи посоветовали ему отдыхать еще больше, уменьшить круг официальных обязанностей, сократить количество выкуриваемых сигарет – никотин угрожал его состоянию. Короля предупредили, что следующий приступ тромбоза может оказаться смертельным.

28 марта Лог писал королю: «Страшно волнуясь, я смотрел на бюллетень, составленный Вашим врачом, и увидел ту мужественную борьбу, которую Вы ведете, но мне стало гораздо легче, когда я услышал, как в штаб-квартире Женской добровольной службы принцесса Елизавета сказала: “Отец быстро идет на поправку”… Эти переживания вполне естественны, ведь я имел огромную честь много лет быть рядом с Вашим величеством».

Через два дня король ответил:

Дорогой Лог!

Очень благодарен Вам за письмо. Наконец мне стало гораздо лучше, а со временем я и вовсе надеюсь стать новым человеком с новыми перспективами на жизнь.

Отдых и лечение принесли мне огромную пользу и, как только окончательно пройдут все последствия операции, я, скорее всего, буду чувствовать себя совершенно иначе.

И действительно, весь 1949 год казалось, что королю становится все лучше и лучше, но врачи тем не менее настоятельно советовали ему много отдыхать. Накануне Рождества он, как всегда, обратился к народу, Содружеству и всей империи. «Я снова занят трудным делом – готовлюсь к радиотрансляции, – писал он Логу, благодаря его за поздравление с днем рождения, которое вот уже почти три десятилетия не ограничивалось только словами – Лог дарил королю две-три книги, которые, как он полагал, должны были прийтись Георгу по вкусу. – Как трудно сейчас отыскать какую-нибудь новую тему. Снова надо желать, чтобы в Новом году все пошло лучше. Очень хочу, чтобы все это быстрее закончилось и перестало портить мне Рождество».

Король, как всегда, не слишком хотел выступать, но передача прошла хорошо. Майкл Адин, с 1945 года помощник личного секретаря Георга, позднее написал Логу и поздравил его с превосходными результатами работы, которую он вместе с королем проделывал над предыдущими выступлениями. «Мне случилось присутствовать при трансляции, так что из соседней комнаты я слышал короля и могу сказать, что никогда еще он не выступал спокойнее и лучше. Кроме того, – писал Адин, – я не припомню другого оратора, который держался бы так уверенно, не слишком волнуясь из-за того, что ему предстоит. Не было впечатления, что он хоть сколько-нибудь взволнован или обеспокоен, и я не мог поверить, что он нервничал. Я бы точно переволновался». Адин обращался к Логу «дорогой Лайонел», объясняя, что чувствует себя так, как будто пишет старому знакомому, с которым можно говорить запросто, и этим сильно отличался от дворцовых чиновников и самого короля, обращавшихся к Логу исключительно по фамилии.

Лог ответил Адину, обратившись к нему «Дорогой Майкл», и написал, как ему приятно, что передача понравилась. «В пять часов я говорил с его величеством по телефону и узнал, что он очень доволен трансляцией. Соглашусь, что она получилась лучшей из всех: он произносил примерно 80 слов в минуту, а это прекрасная скорость, голос равномерно повышался и понижался, он превосходно им владел, произнес все свое обращение гладко, без запинок. Вот награда за весь его огромный труд; мне все время звонят и говорят об этом обращении».

14

Последние слова

Миллионам людей, собравшихся у своих приемников в день Рождества 1951 года, голос говорившего был знаком, хотя и звучал пугающе, не так, как всегда. Во время радиообращения король говорил грубо, сипло, как будто страдал от тяжелейшей простуды и временами читал текст чуть ли не шепотом. Кроме того, казалось, что темп его речи чуть быстрее обычного. И наверное, мало кто остался равнодушным к словам своего монарха.

Он начал с того, что Рождество – это время радости для всех и каждого, а потом заговорил о глубоко личном. «У меня самого есть множество поводов для глубокой благодарности, и не только потому, что благодаря самоотверженной помощи врачей, хирургов и медсестер я сумел победить свою болезнь, но и потому, что еще раз убедился: в трудные времена ничто так не ценно, как дружеская поддержка и сочувствие. Я получал их от своего народа здесь, на островах, от Британского Содружества и всей Европы, от множества стран мира и теперь от всей души благодарю вас. Думаю, что вы и сами понимаете, что ваши молитвы и добрые пожелания сильно помогли и до сих пор помогают мне выздороветь».

Пять лечащих врачей короля передали свои поздравления по телефону, но газеты и в Британии, и за границей были в шоке от услышанного. Конечно, было отрадно, что король выступал впервые после сложной операции в сентябре, но слабый голос выдавал совсем неважное состояние здоровья. «Миллионы людей во всем мире, слушая рождественское радиообращение короля, взволнованно отметили, что говорил он очень сипло, – написала Daily Mirror через два дня. – У своих рождественских каминов многие задаются вопросом: что это – всего лишь простуда или последствия операции на легких, которую король перенес три месяца назад?»

Впервые после 1937 года, когда возобновилась традиция рождественских радиообращений, король выступал не в прямом эфире; его записали заранее. Сделали так потому, что здоровьем монарх похвалиться не мог. В конце 40-х годов он несколько раз серьезно болел, так что врачи предписали ему отдыхать как можно больше и появляться на публике как можно меньше. Еще одной причиной стало ухудшение экономического и политического положения: в 1945 году Лейбористская партия под руководством Эттли с подавляющим большинством победила на выборах, но к 1950 году у нее осталась лишь небольшая горстка сторонников, с большим трудом удерживавшая власть. Всеобщие выборы в октябре 1951 года привели к смене правительства, и шестидесятишестилетний Уинстон Черчилль вернулся на Даунинг-стрит.

В мае 1951 года король чувствовал себя достаточно неплохо, чтобы открыть Фестиваль Британии, и вместе с королевой, в сопровождении конной гвардии, проехал в открытом экипаже по улицам Лондона. «Не время падать духом, – заявил он со ступеней собора Святого Павла. – В этом празднике я вижу символ беспримерного мужества и стойкости Британии». Но многие из тех, кто мог близко наблюдать короля во время службы, заметили его совершенно больной вид – и действительно, в тот же вечер он слег с гриппом.

Георг выздоравливал долго, да к тому же мучился от постоянного кашля; поначалу у него диагностировали катаральное воспаление левого легкого и начали лечить пенициллином. Но симптомы не исчезали, и в сентябре у короля обнаружили злокачественную опухоль. Хирург Клемент Прайс Томас, специалист по онкологическим заболеваниям, сказал королю, что легкое нужно срочно удалять, хотя, по правилам того времени, умолчал об истинном диагнозе – раке.

Операция прошла через восемь дней и закончилась успешно. Опасались, что будут затронуты нервы гортани и тогда король сможет говорить разве что шепотом. Страхи оказались беспочвенными. Уже в октябре король писал матери, что, к счастью, никаких осложнений не последовало, но и здоровым назвать его было нельзя. В ноябре на церемонии открытия парламента тронную речь вместо короля читал лорд-канцлер Саймондз. Зазвучали предложения, чтобы и рождественское обращение монарх тоже не читал. Как писала Daily Express[210], рассматривался вариант, что это сделают его супруга или принцесса Елизавета. Король не согласился, хотя было понятно, как ему будет трудно. Он якобы сказал: «Может, через год моей дочери и представится такая возможность. А теперь я хочу говорить с народом сам». Твердое намерение короля выступить лично – чего он раньше просто терпеть не мог – сделало эти несколько вечерних минут 25 декабря одной из важнейших вех общенационального календаря.

Врачи все же предупредили, что прямая трансляция может оказаться непосильным испытанием. Поэтому пошли на компромисс: король записывал обращение отрывками, иногда по одному предложению, некоторые повторял по нескольку раз, добиваясь удовлетворительного результата. Полный текст обращения звучал чуть менее шести минут, но работа над ним заняла без малого два дня. То, что получилось, было далеко от идеала: из-за небрежного редактирования слушателям казалось, что король говорит как-то непривычно быстро. Для короля же это было гораздо лучше, чем все остальные варианты. «Страна услышит мое обращение, хотя оно могло бы выйти и получше, – сказал он звукоинженеру и представителю руководства Би-би-си; только им двоим было разрешено присутствовать на прослушивании окончательного варианта перед трансляцией. – Спасибо вам за терпение».

Письмо, которым король ответил Логу на ежегодное поздравление с днем рождения, подтвердило, что в дни перед записью настроение у него было не из лучших. Послание оказалось последним в их переписке и особенно трогательным оттого, что и Лог тогда уже не мог похвалиться здоровьем.

Король писал:

С сожалением я узнал о том, что Вы опять нездоровы… Для меня же год сложился очень непросто, и вершиной всего стала та мучительная операция, после которой я теперь уже быстро иду на поправку. Во многих отношениях этим я всецело обязан Вам. Перед операцией хирург Прайс Томас попросил сделать несколько вдохов и выдохов, чтобы посмотреть, как я дышу. Заметив, что диафрагма естественно поднимается и опускается, он спросил, всегда ли это так было. Я ответил: нет, как меня научили в 1926 году, так с тех пор я и дышу. Вот Вам и еще один повод для гордости!!!

Лог хотел ответить после рождественской передачи, но не успел, потому что 28 декабря снова попал в больницу. Он написал лишь 19 января, когда его выписали домой, в квартиру на Принсез-Корт.

Забавно вспоминать, что когда я в 1924 году приехал из Австралии, то не мог добиться, чтобы медицинское сообщество поверило в диафрагмальное дыхание: все считали его какой-то ерундой. А потом мне необыкновенно повезло: первый человек страны стал моим пациентом; Вы и Ваше письмо убедительно доказали, что я был прав. С огромным интересом мы все вчера слушали Ваше обращение; считаю его очень благородным жестом с Вашей стороны, и это не только мое, но и общее мнение; а зная, сколько всего Вы пережили, могу сказать, что оно прошло чудесно.

Новый год король и королева тоже встретили в Сандрингеме. Нота надежды и уверенности из его рождественского обращения, казалось, зазвучала в полную силу. Король почувствовал себя настолько хорошо, что снова начал охотиться, и врачи, осмотрев его 29 января, остались вполне довольны ходом выздоровления. На следующий день королевская семья отправилась в театр «Друри-Лейн» на мюзикл Ричарда Роджерса и Оскара Хаммерстина «Юг Тихого океана». Этот выход был почти торжественным и потому, что король чувствовал себя лучше, и потому, что утром принцесса Елизавета и герцог Эдинбургский отправлялись в Восточную Африку. Увы, улучшение оказалось призрачным: через неделю короля не стало.

Его смерть сделала возможным разговор о том, что редко обсуждалось при его жизни: о заикании, которое было для короля тяжелым бременем, и о важности роли Лога, который помог в его преодолении. К счастью, направление этой дискуссии задал Джон Гордон, журналист, гораздо лучше других осведомленный об отношениях этих людей; 10 февраля почти всю первую страницу Sunday Express заняла его статья «Король: нерассказанная история» (The King: a Story That Has Never Been Told). В ней Гордон обстоятельно рассказал о «человеке, который, приехав в Лондон никому не известным… давал королю силы говорить», начиная с самой первой встречи на Харли-стрит почти тридцать лет назад, и делал вывод, что отношения короля с Логом «гораздо важнее для правильного понимания его характера, чем что-либо другое в его правлении». Более короткий и менее заметный материал, опубликованный в тот же день в Sunday Pictorial неким «специальным корреспондентом», разъяснял читателям, чем занимался Лог, «единственный человек, посвященный во все секреты драматичной и мужественной борьбы короля с тяжелым заиканием». Обе статьи разошлись на цитаты и были перепечатаны в газетах Австралии, которые не преминули отметить важность работы и роль своего земляка.

Лога, воплощенную осмотрительность, напрямую не цитировала ни та ни другая газета, хотя трудно было представить, чтобы его старый друг Гордон писал свою статью в одиночку. И все-таки кое-что он рассказал пятнадцатилетнему Алану Элиоту, своему пациенту из Северной Ирландии. «Сейчас я переживаю ужасно тяжелое время, но радуюсь, что мой король ушел спокойно и ничто его больше не мучает, – писал он за день до похорон. – Он был превосходнейшим пациентом».

Своими мыслями Лог поделился в письме вдове короля, написанном 26 февраля, почти через три недели после смерти ее супруга. Он упоминал о «чудесном письме», полученном от короля в декабре, сожалел, что собственная болезнь помешала ему ответить вовремя, и опасался, что король не успел прочесть его ответ. Лог писал:

С 1926 года он оказывал мне честь, позволяя помогать ему с речью; никто не работал так прилежно, как он, и никто не достиг такого блестящего результата. Все это время Вы были для него поддержкой и опорой, он часто говорил мне, скольким Вам обязан, и признавался, что такого отличного результата не достиг бы без Вашей помощи. Я же всегда буду помнить о том, как великодушно Вы помогали мне, когда не стало моей любимой жены.

В ответе, написанном через два дня, королева не поскупилась на похвалы Логу.

Думается, я лучше всех знаю, как много Вы помогали королю не только с его речью, но и с самой жизнью, и взглядом на жизнь.

Я всегда останусь глубоко признательной Вам за все, что Вы для него сделали. Он был прекрасным человеком и вряд ли хоть когда-нибудь думал о себе. Я так надеялась, что у него будет хотя бы несколько лет сравнительного покоя после тяжелейшего времени, прожитого столь отважно. Но ему это было не суждено. Очень надеюсь, что вскоре Вы пойдете на поправку.

В мае того же года ее дочь, ставшая королевой Елизаветой II, помня о том, как близок с ее отцом был Лог, прислала ему небольшую золотую табакерку короля, сопроводив ее письмом:

Посылаю Вам эту маленькую табакерку, которая всегда стояла у короля на столе и которую он очень любил. Не сомневаюсь, что Вам хотелось бы иметь небольшой сувенир в память о человеке, очень благодарном Вам за все, что Вы для него сделали. Табакерка находилась на его письменном столе, и я знаю, он хотел бы, чтобы она оказалась у Вас.

Очень надеюсь, что Вам уже лучше. Мне все сильнее и сильнее не хватает короля.

Искренне Ваша,

королева Елизавета

Лога восхитило это письмо, и через несколько месяцев он радостно показывал его на ежегодной встрече выпускников колледжа принца Альфреда, который он заканчивал в Аделаиде; встреча состоялась в клубе выпускников Оксфордского и Кембриджского университетов на улице Пэлл-Мэлл. Умонастроения Лога хорошо видны из его письма от 30 мая 1952 года, обнаруженного через много лет в книжном магазине в Новой Зеландии. Оно было написано некоему «дорогому другу», имени которого Лог не упоминает, но называет его «приветом из прошлого», совершенно неожиданно вышедшим с ним на связь. «Мне нужно было как следует сосредоточиться, вспоминая Ваше лицо и, по-моему, у меня это все же получилось», – начал Лог.

Вы превосходно сделали, что написали мне. В эти дни я получаю множество писем; очень трогательно, что старые друзья так тесно сплотились вокруг меня. Я и не подозревал, как их много.

Сейчас я по большей части занимаюсь консультированием. Если бы не работа, я сошел бы с ума. Очень лестно считаться первым номером в мире в своей профессии, но в моем возрасте (а мне сейчас 72 года) уже нелегко соответствовать этому званию.

Три моих сына – вот настоящая отрада. Лори, старший из них, заведует механическим цехом в Ноттингеме, Вэл сделался превосходным нейрохирургом, а двадцативосьмилетний «ребенок» теперь адвокат, и я очень счастлив, что у них все так хорошо. Любимый мной король погубил себя каторжным трудом, но, слава богу, теперь его место заняла королева, милая девочка, которая нравится всем, а ее муж станет ей настоящим помощником. Моей любимой жены не стало шесть лет назад, и с тех пор живется мне очень трудно.

В декабре того же года королева в Сандрингеме впервые выступила с рождественским обращением. «Каждый год в эти рождественские дни мой любимый отец обращался к своему народу во всех частях мира, – сказала она. – Как и он, я говорю с вами из своего дома, где мы всей семьей встречаем Рождество». Королева говорила спокойно, уверенно, без затруднений, так омрачавших жизнь ее отца, отдала дань уважения военным, все еще служившим за рубежом, поблагодарила подданных за «преданность и любовь», которые они выказывали все десять месяцев, прошедших с ее вступления на престол. «Мои отец и дед неустанно трудились во имя объединения наших народов и утверждения его [Содружества] идеалов, столь близких их сердцам, – говорила она. – Я буду стремиться продолжать их дело».

Лог не записал своих впечатлений от речи, а может быть, даже и не слушал ее. Так или иначе, услуги его больше не требовались, а здоровье подводило все чаще. Рождество он встретил c семьями своих сыновей: Валентином, его женой Энн и двухлетней дочерью Викторией, Лори и Джо с четырнадцатилетней Александрой и десятилетним Робертом, и Энтони с Элизабет, которые должны были пожениться в ноябре наступавшего года.

Вскоре после Нового года Лог заболел, и, как показало время, смертельно. Больше трех месяцев он пролежал в постели под присмотром медсестры, которую поселили тут же. И все-таки он рвался работать, иногда делая попытки принимать пациентов. Одним из них оказался Ричард Оэртон, тогда еще подросток, вместе с матерью ездивший на консультации из Девона. Он вспоминал[211]:

Нам открыла медсестра и сразу же предупредила, что ему очень нездоровится и он нас не примет. Вдруг послышались торопливые шаги, и Лог, облаченный в пижаму и халат, чуть не отпихнул ее в сторону.

– Так… – произнес он. – Я хочу его видеть. И мать тоже…

Но сестра весьма непочтительно попыталась затолкнуть его в комнату.

Мать, казалось бы, весьма разумно, но, очевидно, не до конца поняв, в чем дело, стала говорить, что надо было заранее отменить встречу, чтобы мы не напрасно тащились из своего Девона. Я же был очень тронут; мне было грустно увидеть его таким. Оказалось, что в последний раз…

Логу становилось все хуже, и в конце концов наступила кома. Он умер 12 апреля 1953 года, меньше, чем через два месяца после своего семьдесят третьего дня рождения. Среди его бумаг нашлись два приглашения на коронацию королевы, которая должна была состояться в июне, – второе, видимо, послали потому, что по болезни он не ответил на первое. Оэртон вспоминал последнее несостоявшееся занятие с Логом, когда, включив радио, услышал в новостях: «Мистер Лаойнел Лог скончался».

Британская, австралийская и американская пресса были немногословны, потому что весьма близкие отношения Лога с королем подразумевали определенную осмотрительность и он почти не распространялся о своей работе. «Командор ордена королевы Виктории, мистер Лайонел Лог, скончавшийся вчера в возрасте семидесяти трех лет, был одним из видных специалистов в области исправления дефектов речи и очень помог королю Георгу VI в преодолении его недостатка, – отмечала Times[212], втиснув некролог между объявлениями о кончине бывшего президента Польши и главы американской машиностроительной компании. – Долгое время он был близким королю человеком». О работе Лога автор писал скупо: «Важным элементом его метода было обучение правильному дыханию, что позволяло говорить без напряжения».

Через несколько дней начали поступать читательские письма: «Разрешите воспользоваться любезностью вашей газеты и воздать скромную дань великолепной работе мистера Лайонела Лога, – писал некто Дж. К. Уимбуш[213]. – Я обращался к нему в 1926 году и могу засвидетельствовать, что он обладал великим терпением и безграничным состраданием к своим пациентам. В его доме на Болтон-Гарденс я был представлен покойному королю, тогда еще герцогу Йоркскому. Наверняка вместе со мной еще тысячи людей всю жизнь с благодарностью вспоминают имя Лайонела Лога».

Поминальная служба состоялась 17 апреля в церкви Святой Троицы в Бромптоне, в Южном Кенсингтоне. Затем тело Лога кремировали. Последним, вслед за родными, в церковь вошел высокий мужчина с военной выправкой и котелком под мышкой; твердым шагом он прошел к передней скамье, а из церкви после церемонии вышел первым – это был представитель королевы. Королева-мать и Высокий комиссар Австралии прислали своих уполномоченных. Когда все было кончено, присутствовавшие на похоронах собрались у Валентина. По вскрытии завещания Лога, подробности которого Times обнародовала в ноябре, оказалось, что вся его недвижимость стоила всего лишь 8605 фунтов стерлингов (сейчас это примерно 180 000). Работа Лога с королем создала ему репутацию и принесла почет, хотя странно, почему при таких близких отношениях он не был посвящен в рыцари. Но она не сделала его состоятельным человеком.

Эпилог

Прошло уже более полувека, и сейчас очень трудно судить, к каким именно методикам Лайонел Лог прибегал, занимаясь с королем. После Лога остался не только дневник, но и письма, множество газетных вырезок, других бумаг, а вот истории болезней его пациентов бесследно исчезли. Сохранилась только небольшая карта, которую он заполнил в октябре 1926 года после первой консультации герцога Йоркского. Лог не печатался в научных журналах, не оставил учебников с описанием своих методик. Возможно, объясняется это просто: у него не было формального медицинского образования и какой-либо теоретической подготовки к работе, в которой он прошел путь от обучения драматическому и ораторскому искусству к совершенно новой области исправления дефектов речи.

Король тоже не оставил ни одной записи о своих многочисленных занятиях с Логом; по крайней мере, в публичном доступе ничего нет. Его дневник военного времени составляет несколько томов, но об их отношениях там даже не упоминается. Правда, король признавал пользу дыхательных упражнений, которым его научил Лог; в своем последнем письме, написанном в декабре 1951 года (оно процитировано в главе 14), он говорил о том, что его диафрагмальное дыхание похвалил Клемент Прайс Томас, хирург, удаливший королю пораженное раком левое легкое. Нельзя забывать и о том, как Лог штудировал тексты королевских речей, вычеркивая слова и фразы, которые, как он опасался, могли стать камнем преткновения. До известной степени дело заключалось не в том, чтобы искоренить проблему, а в том, чтобы придумать, как с ней жить, хотя, убрав с дороги самый крупный из этих камней, Лог помог королю поверить в себя, сделал так, что речь становилась для него менее мучительной.

И все-таки можно воссоздать цельную картину того, что происходило у Лога в кабинете; существуют свидетельства его бывших пациентов, приславших свои воспоминания, когда вышла наша книга «Король говорит!», а в 2010 году – одноименный фильм. Понятно, что большинство из них в то время были детьми; среди них было больше мальчиков, чем девочек. Все подчеркивали, какое внимание Лог уделял технике дыхания; об этом свидетельствует, например, открытка, которую 5 апреля 1951 года отправил своей бабушке подросток Алан Элиотт, его пациент из Северной Ирландии:

Дорогая бабушка!

Поездка в Лондон очень удачная. Мистер Лог (специалист по речи) говорит, что я неправильно дышу с самого рождения.

Люблю тебя, Алан

Сам же Лог в тот же день более пространно писал своему юному пациенту:

Мой дорогой мальчик!

Пиши мне, пожалуйста, в любое время, когда захочется, – я всегда отвечу.

Я очень обрадовался твоему веселому письму и тому, что ты справляешься со своим дефектом речи. В школе непременно будет труднее, потому что читать вслух ты будешь перед аудиторией. И наоборот, ты заметишь, что с некоторыми людьми говорить тебе будет легче.

Я бы делал вдох (не очень глубокий) перед каждым словом, и, когда ты снова приедешь ко мне, мы, наверное, попробуем с тобой совершенно другие упражнения. Упражняясь, не зажимайся. Читая вслух, не превышай скорости 100 слов в минуту. Когда говоришь торопливо, теряешь контроль за своей речью – отсюда и дефект.

Речь никогда не остается на одном и том же уровне, поэтому не волнуйся, если иногда у тебя не все получается – со временем нагонишь.

Родителям привет!

С наилучшими пожеланиями,

Лайонел Лог

Кое-что о технике Лога вспомнил Дункан Смит, которого семиили восьмилетним мальчиком приводили на прием в 1951 или 1952 году. Они виделись, может быть, пару раз, но Смит, который потом стал консультантом по вопросам управления и работал во множестве стран, говорил, что он «почти избавился» от заикания и впоследствии оно проявлялось у него только при волнении или усталости. Когда Смит написал нам, он уже был пенсионером и проживал в Вирджинии, но живо вспоминал упражнения на дыхание и расслабление:

«Дыхательная гимнастика делалась так: 1) выдох, медленный вдох через нос во весь объем легких, пауза, медленный выдох через рот всего объема воздуха в легких, пауза; 2) повторить три раза; 3) выдохнуть половину объема, сделать паузу, выдохнуть вторую половину, сделать паузу; 4) повторить три раза; 5) выдохнуть треть объема, сделать паузу, выдохнуть еще одну треть, сделать паузу, выдохнуть последнюю треть, сделать паузу; 6) повторить три раза; 7) выдохнуть четверть объема, сделать паузу, выдохнуть вторую четверть объема, сделать паузу, выдохнуть третью четверть, сделать паузу, выдохнуть четвертую четверть, сделать паузу; 8) повторить три раза».

Самое главное – проделывать все это нужно было медленно, проверять, что после каждого вдоха все легкие наполнены воздухом и после каждого выдоха они пусты. Лог говорил ему, что делать эту гимнастику нужно в расслабленной позе – стоя с расставленными ногами, руки на бедрах. Смит вспоминал, как он научился сознательно расслаблять все тело, сосредоточиваясь на каждой его части и поднимаясь от ног вверх.

Не менее важны были попытки Лога справиться с причинами недуга при помощи беседы – «и речь шла не о психологической причине моего заикания, но больше о том, как обрести уверенность, необходимую, чтобы развить свой потенциал, как определить и расставить по важности то, что мне важно, и как перестать беспокоиться из-за того, что не важно», – вспоминал Смит.

«Хорошо помню наши спокойные, дружеские разговоры и его советы: держись спокойно, непринужденно, твои взгляды и мнения на самом деле чего-то стоят, нет ничего такого, к чему тебе нельзя стремиться, не бойся перебирать разные варианты в поисках лучшего, интересуйся другими людьми, сочувствуй им и т. д.

Все это очень помогло мне поверить в себя и, как теперь мне думается, определило жизненный путь: искать разные возможности, рисковать, не бояться последствий (“худший случай” можно было пережить, да и происходил он достаточно редко). И потом, если я заикаюсь, пусть люди принимают это как данность, а мне не надо сгорать со стыда. ЛЛ не излечил меня полностью, но заложил основы моей веры в себя, и со временем я (почти) совсем перестал заикаться».

Стивен Друс, ходивший к Логу в середине 30-х годов, в возрасте десяти-одиннадцати лет, раз в две недели после занятий в начальной школе Уимблдона, также хорошо помнит свои занятия, «дыхательную гимнастику, и прежде всего ораторские методы и приемы на все буквы и звуки. Он был обаятелен и внимателен, точно знал, что делать, чтобы маленький мальчик начал верить в себя, но любил задавать непростые задачи.

Важнейшая, ораторская часть его метода (если его можно так назвать) указала путь к нормальной речи и постепенно, к моим четырнадцати-пятнадцати годам, стала для меня чем-то совершенно обыденным. Секрет состоял в том, чтобы точно знать, как сформулировать начало каждого трудного слова или сочетания звуков, чтобы потом не было никаких препятствий».

Дружелюбие Лога и конечно же чувство юмора впечатлили одну из его немногочисленных женщин-пациенток, Мэри Грехем (урожденную Юарт) 1925 года рождения. Каждый четверг, начиная с середины 1930-х годов и все военное время, мама водила ее на Харли-стрит. «Мне страшно нравилось, что после обеда я прогуливала школу, – вспоминала она. – Я была сражена его добротой, обаянием и дружелюбием. В 1937 году я потеряла отца, и Лог в какой-то мере заменил его. Я связала ему темно-синюю безрукавку.

А еще он был очень находчивым, – продолжила она. – Мне очень понравилась история о том, как на церемонии поминовения у памятника Неизвестному Солдату в Лондоне на панталонах у Миртл лопнула резинка. Она толкнула Лайонела локтем, и он увидел сползший предмет ее интимного туалета. Миртл вышагнула из них и сунула свои панталоны ему в карман».

Надо сознаться, методы Лога срабатывали не всегда. Ричард Оэртон, один из его последних пациентов, занимался пять лет и все равно говорил с большим трудом; он жил в Чичестере, ходил там в подготовительную школу, и ее директор утверждал, что после занятий заикаться он стал даже еще сильнее. «Когда отец передал это Логу, тот бросил в ответ, что бывают удивительно тупые директора и сказал, что в переходный период обязательно бывают ухудшения».

И они двинулись дальше. Лог, по воспоминаниям Оэртона, «предложил мне несколько методик, например произносить начало слова негромко и медленно, но, думаю, прежде всего он стремился научить меня беглости: он просил меня читать вслух, иногда из газет (особенно ему нравились редакционные статьи Daily Express), а иногда по учебным карточкам, которые готовил заранее. Припоминаю, как он заставлял произносить на разные лады this, that, these, those, lip, lap, lop и тому подобные слова и слоги. Одна скороговорка мне никак не давалась, от этого я покатывался со смеху, а Лог приходил в полный восторг: Benjamin Bramble Blimber borrowed the baker’s birchen broom to brush the blinding cobwebs from his brain.

Но заикание упорно сопротивлялось. «Очень может быть, что Лайонел Лог помогал другим больше, чем мне, а может, мне самому нужно было быть поусерднее», – замечал Оэртон.

«Сомневаюсь, однако, что его методы творили чудеса. К дыхательным и речевым упражнениям он, по-моему, добавил какие-то “методики”, чтобы облегчить заикание или хотя бы контролировать его, и наверное, кому-то они помогли. А может быть, главную роль тут играло его по-отцовски доброе отношение. Но очевидно – и примером тут служат его занятия с королем, – что он не сумел добиться легкости речи, характерной для большинства. Да и до сегодняшнего дня, как мне известно, это никому не удалось».

Методы Лога оказались более эффективными для Дэвида Рэдклиффа, который, как и Оэртон, был его пациентом в начале 1950-х годов, когда учился во втором или третьем классе школы Оундл в графстве Нортгемптоншир. И он, и его старший брат Тони страдали от дефектов речи, но если Тони еще худо-бедно говорил, то Дэвид «к своему огромному стыду, не мог произнести ни единого звука». «Я тупо молчал, стоял с идиотским видом, и, пока мучительно старался взять себя под контроль, окружающие из ложной доброты одолевали меня полезными советами, – вспоминал он. – Бывало, мне хотелось сказать: “Закройте вы все рты, сейчас я сам справлюсь” (мне почему-то казалось, что произнести это не составит никакого труда), но на это ни разу не хватило смелости».

Рэдклифф закончил Кембриджский университет и сделал карьеру в фундаментальной науке; он связался с нами, когда был почетным профессором в Университете Западного Онтарио. Он вспоминал Лога как «человека с чувством собственного достоинства, всегда элегантно одетого, в черном пиджаке и брюках в тонкую полоску».

«Насколько я помню, лечение заключалось прежде всего в точном определении, каким заиканием я страдал», – рассказывал Рэдклифф.

«И тут меня поджидал сюрприз: оказалось, что я могу спокойно, без заикания говорить о своей проблеме. Я почувствовал себя вероломным обманщиком и думал, что серьезно ко мне он относиться теперь не будет. Для меня это стало настоящим открытием, но, Лог, конечно, имел дело с давно знакомым ему явлением.

Сейчас мало кто замечает, что я заикаюсь, но я-то знаю: заикой родился, заикой умрешь. Бесспорно, Лайонел Лог очень помог мне справиться со своим недугом, изменил все к лучшему до конца моих школьных лет и дальше, в университете. Думаю, что хорошим примером послужил и король Георг VI, ведь при нем прошло все мое детство, он героически вел себя в военные годы, во многом определившие мое детство. Если он сумел это сделать, значит, сумею и я».

Примечания авторов

В нашей книге активно используются материалы из архива Лога, в который входят дневниковые записи Лайонела и Миртл Лог, письма, полученные Логом от короля, черновики писем, отправленных королю Логом, а также разнообразные документы, собранные семейством Лог. Материал, позаимствованный из архива, в том числе дословно переданные разговоры основных участников, цитируется без особого указания.

Примечания

1

На рус. яз. см.: Лог М., Конради П. Король говорит! / Пер. с англ. И. Проценко. СПб.: Азбука, 2012 (а также переизд. 2019 г.). – Прим. ред.

2

Здесь и далее, если не указано иное, речи Черчилля цит. по: Черчилль У. Никогда не сдаваться! Лучшие речи Черчилля. М.: Альпина нон-фикшн, 2014 (электронное издание).

3

Aronson Theo. The Royal Family at War. L.: John Murray, 1993. P. 13.

4

Письма к авторам.

5

Питер Таунсенд, известный в дальнейшем романтическими отношениями с принцессой Маргарет. – Здесь и далее, если не указано иное, примеч. авторов.

6

Aronson. Op. cit. P. 94.

7

Wood Robert. A World in Your Ear. L.: Macmillan, 1979. P. 130.

8

Aronson. Op. cit. P. 24.

9

Ibid. P. 25.

10

Цит. по: Лог М., Конради П. Король говорит! История о преодолении, о долге и чести, о лидерстве, об иерархии и о настоящей дружбе / Пер. с англ. И. Б. Проценко. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2019. С. 176, 177.

11

Goodall Felicity. Life during the blackout // Guardian. 2009. 1 Nov.

12

Сокр. от англ. Air Raid Precautions. – Прим. ред.

13

Ibid.

14

Lord Killearn. The Killearn Diaries, 1934–1946: the Diplomatic and Personal Record of Lord Killearn (Sir Miles Lampson), High Commissioner and Ambassador, Egypt. L.: Sidgwick & Jackson. P. 107.

15

The Times. 1939. 2 September.

16

The Times. 1939. 5 September.

17

Планы ограниченного призыва одиноких мужчин двадцати – двадцати двух лет были одобрены парламентом в Законе о военной подготовке, принятом в мае 1939 г. Призывники прошли полугодовое обучение, а затем около 240 000 человек отбыли на военную службу. В день, когда Британия объявила Германии войну, парламент немедленно объявил призыв всех мужчин от восемнадцати до сорока одного года, за исключением работавших в важнейших отраслях.

18

В оригинале – Tov. – Прим. ред.

19

Judd Denis. King George VI. L.: Michael Joseph, 1982. P. 39

20

Ibid. P. 176.

21

Bradford Sarah. George VI. L.: Weidenfeld & Nicolson, 1989. P. 403.

22

Ibid. P. 403.

23

Shawcross William. Queen Elizabeth the Queen Mother: The Official Biography. L.: Macmillan, 2009. P. 498.

24

Gray Bernard. The King was with His Troops // Daily Mirror. 1939. 5 December.

25

Ibid.

26

Aronson. Op. cit. P. 15.

27

Wheeler-Bennett John W. King George VI, His Life and Reign. L.: Macmillan, 1958. P. 429.

28

Wood. Op. cit. P. 116.

29

Более 15 см.

30

По данным сайта https://www.netweather.tv/forum/topic/33839-the-severe-winter-of-1939–40/, ночные температуры января в регионе опускались до -23 °C. – Прим. ред.

31

How 30 men with cutlasses and grappling irons seized Altmark // Sunday Express. 1940. 18 February.

32

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 436.

33

Shawcross. Op. cit. P. 503.

34

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 433.

35

Crozier W. P., Taylor A. J. P. (ed.) Off the Record: Political Interviews, 1933–43. L.: Hutchinson, 1973.

36

Channon Henry, James Robert Rhodes (ed.). Chips: The Diaries of Sir Henry Channon. L.: Weidenfeld & Nicolson, 1967. P. 229.

37

Ibid. P. 230.

38

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 437.

39

Daily Mirror. 1939. 27 October.

40

Daily Mirror. 1940. 15 March.

41

Judd. Op. cit. P. 166.

42

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 420.

43

Ibid. P. 436.

44

В документах Российского государственного военного архива приводятся несколько другие сведения. Личный состав финской армии составлял 265 000 человек, Красной армии – 425 640 (соотношение 1:1,6), самолетов у финнов было 270, у Красной армии – 2446 (соотношение 1:9), танков у финнов 26, у Красной армии 2289 (1:88). (Информация взята из документов РГВА: РГВА. Ф. 37977. Оп. 1. Д. 595. Л. 57–59, 95; Д. 722. Л. 414–417. Зимняя война. – Кн. 1. С. 150.) – Прим. ред.

45

Формально считается, что Красная армия потерпела поражение 8 января, но Миртл, конечно, могла узнать об этом событии позднее. – Прим. ред.

46

Bradford. Op. cit. P. 40.

47

Secrest Meryle. Kenneth Clark: A Biography. L.: Weidenfeld & Nicolson, 1984. P. 118.

48

Nicolson Harold, Sir, Nicolson Nigel (ed.). The War Years 1939–45. Diaries and Letters. L.: Collins, 1966. Vol. II. Запись от 10 декабря 1936 г.

49

Nicolson Harold, Sir, Nicolson Nigel (ed.). The Later Years 1945–62. Diaries and Letters. Vol. III. L.: Collins, 1968. Запись от 21 марта 1949 г.

50

Ziegler Philip. King Edward VIII: The Official Biography. L.: Collins, 1990. P. 404.

51

Ibid. P. 404.

52

Ibid. P. 404.

53

Minney R. J. The Private Papers of Hore-Belisha. L.: Collins, 1960. P. 237, 238.

54

Gilbert Martin. The Churchill War Papers: At the Admiralty. September 1939 – May 1940. L.: Heinemann, 1993. P. 369.

55

Hunt Frazier. Come on Hitler! Dares Ironside // Daily Express. 1940. 5 April.

56

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 439, 440.

57

Gilbert Martin. Churchill: A Life, 1991. L.: Heinemann. P. 642.

58

George VI’s War Diary. Vol. II. Запись от 11 мая 1940 г.

59

Shawcross. Op. cit. P. 537.

60

Roberts Andrew. Eminent Churchillians. L.: Weidenfeld & Nicolson, 1994. P. 45.

61

Colville John Sir. The Fringes of Power: Downing Street Diaries 1939–55. L.: Hodder & Stoughton, 1985. Запись от 7 августа 1940 г.

62

Ziegler Philip. London at War. L.: Sinclair-Stevenson, 1995. P. 81.

63

В своих воспоминаниях Вуд писал, что иногда король мог и заупрямиться. Особенно трудно ему давались слова oppression (подавление) и suppression (угнетение), но, когда однажды Вуд попробовал выбросить их из речи, король стал уверять, что легко произнесет их; наверное, так оно и было бы, располагай он временем, но, когда эти слова оказывались в середине предложения, это было уже совсем другое дело. Вуд не стал спорить, а просто перевел разговор, и внезапно сделал так, что король был вынужден их произнести. «Я застиг его врасплох, и, как король ни старался одолеть эти трудные звуки, у него ничего не получилось; добродушно рассмеявшись, он согласился, что я был прав» (Wood R. A World in Your Ear. L.: Macmillan, 1979. P. 103).

64

Wood. Op. cit. P. 103.

65

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 449.

66

The King Masters Speech Defect // Sunday Express, 1940. 26 May.

67

Архив Дэвидсона, ящ. 275, цит. по: Roberts Andrew. Op. cit. P. 41.

68

Дневник Хэдлема, запись от 24 мая 1940 г. P. 111. Цит. в: Roberts Andrew. Op. cit. P. 41.

69

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 454.

70

George VI’s War Diary. Vol. II. Запись от 26–28 мая 1940 г. Цит. в: Cadbury Deborah. Princes at War: The British Royal Family’s Private Battle in the Second World War. L.: Bloomsbury, 2015. P. 149.

71

Nicolson Harold, Sir, Nicolson Nigel (ed.). The War Years 1939–45. Diaries and Letters. L.: Collins, 1966. Vol. II. P. 186.

72

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 457.

73

Wood. Op. cit. P. 147.

74

Longford Elizabeth. The Queen Mother. L.: Weidenfeld & Nicolson, 1981. P. 80.

75

The King’s Shelter // Sunday Express. 1940. 15 September.

76

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 464.

77

Nicolson Harold, Sir, Nicolson Nigel (ed.). The War Years 1939–45. Diaries and Letters. L.: Collins, 1966. Vol. II. P. 188.

78

Shawcross. Op. cit. P. 514.

79

Ibid. P. 513.

80

Green Brian. Dulwich: The Home Front, 1939–1945. Памфлет опубликован Далвичским обществом в 1995 г.

81

http://www.dulwichsociety.com/journal-archive/74-winter2011/681dads-army

82

Home Guards on Parade // The Times. 12 August 1940.

83

Wilson Betty. Australia has a social centre in London // Sydney Morning Herald. 24 October 1940.

84

Frankland Noble. Prince Henry, Duke of Gloucester. L.: Weidenfeld & Nicolson, 1980. P. 185.

85

Aronson. Op. cit. P. 34.

86

Ziegler. King Edward VIII. P. 422.

87

Colville John, Sir. Op. cit. Запись от 3 июля 1940 г.

88

Bradford. Op. cit. P. 577.

89

Ziegler. King Edward VIII. P. 427.

90

Shawcross. Op. cit. P. 520.

91

Gilbert Martin. Finest Hour: Winston S. Churchill, 1939–41. L.: Minerva, 1989. P. 700.

92

Ziegler. King Edward VIII. P. 428.

93

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 465.

94

Цит. по: Джонсон Б. Фактор Черчилля: Как один человек изменил историю / Пер. с англ. А. В. Галактионова. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2017. С. 92.

95

Stansky Peter. The First Day of the Blitz, New Haven and London: Yale University Press, 2007. P. 30.

96

Nicolson Harold, Sir, Nicolson Nigel (ed.). The War Years 1939–45. Diaries and Letters. L.: Collins, 1966. Vol. II. P. 111.

97

Ziegler. London at War. P. 113.

98

Stansky. Op. cit. P. 1.

99

Ibid. P. 69.

100

Ibid. P. 28.

101

Ziegler. London at War. P. 115.

102

Bradford. Op. cit. P. 430.

103

Hartnell Norman. Silver and Gold. L.: Evans Brothers, 1955. P. 102.

104

Longford. Op. cit., 1981. P. 86.

105

Shawcross. Op. cit. P. 522.

106

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 468.

107

Ibid. P. 469.

108

Shawcross. Op. cit. P. 524.

109

The East Enders’ Angel // Evening Standard. 2002. 2 April.

110

Shawcross. Op. cit. P. 523.

111

In an Air Raid // Adelaide Chronicle. 1941. 16 January.

112

Nicolson Harold, Sir, Nicolson Nigel (ed.). The War Years 1939–45. Diaries and Letters. L.: Collins, 1966. Vol. II. P. 114.

113

Ziegler Philip. Crown and People. L.: Collins, 1978. P. 72.

114

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 469.

115

Ibid. P. 469.

116

Richards Jeffrey, Sheridan D. Mass-Observation at the Movies. L.: Routledge & Kegan Paul, 1987. P. 213.

117

Ibid. P. 402.

118

Ziegler. Crown and People. P. 78.

119

Laird Dorothy. Queen Elizabeth the Queen Mother and Her Support to the Throne During Four Reigns. L.: Hodder and Stoughton, 1966. P. 293.

120

In an Air Raid // Adelaide Chronicle. 1941. 16 January.

121

Лог рассказывал об этом случае Валери Робинсон, дочери своего друга, когда в 1951 г. она приехала в Лондон на Фестиваль Британии (письмо к автору).

122

Shawcross. Op. cit. P. 165.

123

Grice Elizabeth. Nicholas Mosley: «The King’s Speech therapist gave me hope, too» // Daily Telegraph. 2011. 3 February.

124

Sansom William. Westminster in War. L.: Faber & Faber, 1947. P. 92.

125

Shawcross. Op. cit. P. 541.

126

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 533.

127

Ibid. P. 535.

128

Ibid. P. 537.

129

Daily Express. 9 May 1942.

130

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 548.

131

200 ярдов, 100 ярдов – около 180 м и около 90 м соответственно. – Прим. ред.

132

См.: Darbyshire Taylor. The Duke of York. L.: Hutchinson, 1929. – Прим. ред.

133

Ibid. P. 543.

134

Ibid. P. 553.

135

Gilbert Martin. Road to Victory: Winston S. Churchill 1941–1945. L., Heinemann, 1966. P. 251.

136

Cable Amanda. We saw the Nazi pilot wave at us – then he bombed our school: Survivors remember the day the Luftwaffe massacred 38 pupils at a London school // Daily Mail. 4 September 2009.

137

Shot down by RAF // The Times. 1943. 21 January.

138

Propaganda Bombing // The Times. 1943. 21 January.

139

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 564.

140

Ibid. P. 564.

141

Ibid. P. 567.

142

Ibid. P. 568.

143

Bradford. Op. cit. P. 431.

144

Vickers Hugo. Vivien Leigh: A Biography. L.: Penguin, 1988. P. 156.

145

Carver Michael. Out of Step: Memoirs of a Field Marshal. L.: Hutchinson, 1989. P. 166.

146

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 578.

147

Macmillan Harold. War Diaries: The Mediterranean, 1943–45. L.: Macmillan, 1984. P. 120.

148

Duff Hart-Davis (ed.). King’s Counsellor, Abdication and War: the Diaries of Sir Alan Lascelles. L.: Weidenfeld & Nicolson. P. 139.

149

Hart-Davis. Op. cit. P. 140.

150

Придворный циркуляр // The Times. 17 July 1943.

151

Архив Лайонела Лога. 30 ноября 1943 г.

152

Архив Лайонела Лога. 29 декабря 1943 г.

153

Цит. по: Китс Дж. Эндимион / Пер. с англ. Е. Д. Фельдмана. М.: Время, 2001.

154

Если точнее, в сентябре 1943 г. в ответ на действия союзников Германия оккупировала Северную и Центральную Италию, Муссолини был освобожден, и оккупированные территории провозгласили Итальянской социальной республикой (республика Сало). Войну Германии объявило королевское правительство Италии. – Прим. ред.

155

Военный дневник Георга VI (George VI’s War Diary. Vol. VIII). Запись от 21 декабря 1943 г.

156

Crawford Marion. The Little Princesses. L.: Odhams, 1950. P. 59.

157

Ibid. P. 85.

158

Ibid. P. 86.

159

Hart-Davis. Op. cit. P. 189.

160

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 589.

161

Ibid. P. 589.

162

Whitehead Don. So Easy, So Simple // Sunday Express. 1944. 23 January.

163

Beached: German losses staggering // Daily Express. 1944. 19 February.

164

Gingell Basil. Hitler’s order: Take it // Sunday Express. 1944. 20 February.

165

Scots Guard in the Beach-Head: Valour against odds // The Times. 1944. 29 March.

166

The Victory of Rome // New York Times. 1944. 6 June.

167

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 599.

168

Bradford. Op. cit. P. 474.

169

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 600.

170

Hart-Davis. Op. cit. P. 224.

171

Ibid. P. 225.

172

Ibid. P. 227.

173

Aronson. Op. cit. P. 158.

174

Ibid. P. 158.

175

Дневник короля, запись от 6 июня 1944 г.

176

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 608.

177

Ibid.

178

Ibid.

179

Hart-Davis. Op. cit. P. 234.

180

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 609.

181

Ibid. P. 610.

182

Woolf Arthur L. The Battle of South London // http://www.camberwellboroughcouncil.co.uk/battle-south-london

183

Aronson. Op. cit. P. 170.

184

Джон Беттинсон, письмо к авторам.

185

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 612.

186

Flying Jordans – австралийская цирковая труппа, в свое время известная номерами воздушной акробатики.

187

Bradford. Op. cit. P. 480.

188

Hamilton Nigel. Monty, The Making of a General, 1887–1942. L.: Hamish Hamilton, 1981. P. 116.

189

Howarth Patrick. George VI. L.: Hutchinson, 1987. P. 168.

190

Лк. 2: 14.

191

Shawcross. Op. cit. P. 590.

192

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 625.

193

Ibid. P. 624.

194

Hart-Davis. Op. cit. P. 321.

195

Nicolson Harold, Sir, Nicolson Nigel (ed.). The War Years 1939–45. Diaries and Letters. L.: Collins, 1966. Vol. II. P. 462.

196

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 627.

197

Aronson. Op. cit. P. 212.

198

Judd. Op. cit. P. 217.

199

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 635.

200

Ibid. P. 636.

201

Ibid.

202

Channon. Op. cit. P. 501.

203

Judd. Op. cit. P. 219.

204

Lehmann John. I Am My Brother. L.: Longmans, 1960. P. 296, 297.

205

Potato Rationing // Spectator. 1947. 14 November.

206

Wilson Christopher. The night a bogus medium conned the Queen into trying to contact her beloved father // Daily Mail. 2014. 24 Oct.

207

Neech William F. Death Is Her Life. L.: Psychic Book Club, 1957. Цит. в: Paranormal Review. 2010. 12 December.

208

Англ. sparrow.

209

Беседа с авторами, июнь 2010 г.

210

Daily Express. 1952. 7 February.

211

Oerton R. T. Remembering Lionel Logue // Speaking Out. 2011. Spring. P. 8, 9.

212

The Times. 1953. 13 April.

213

The Times. 1953. 17 April.

Content

Марк Лог, Питер Конради
Король на войне
История о том, как Георг VI сплотил британцев в борьбе с нацизмом

Предисловие

Благодарности

Пролог Похороны короля

1 Первая речь военных лет

2 Sitzkrieg

3 Холода

4 «Удар в спину»

5 Дюнкерк

6 Блиц

7 Больше не одна

8 Письмо Руперту

9 Разрубить гордиев узел

10 На Рим

11 День «Д»

12 Победа

13 Потусторонние голоса

14 Последние слова

Эпилог

Примечания авторов

Примечания