Джон Харт

Путь искупления

John Hart

REDEMPTION ROAD

© Артём Лисочкин, перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Норду, Мэттью и Мики.

Уходят хорошие люди…

Холодный в голосе надлом,

Когда любви хочу воспеть я аллилуйю!

Леонард Коэн[1]

Днем ранее

Женщина была просто редкостной красавицей – и прежде всего в том, что и понятия не имела о своем совершенстве. Он достаточно долго наблюдал за ней, чтобы это заподозрить, но лишь при встрече окончательно понял, что интуиция не подвела его. Скромная, застенчивая, легко управляемая – что называется, «без стержня». Похоже, порядком закомплексованная или не слишком умная. А может, просто страдает от одиночества и никак не может найти себе места в этом сложном враждебном мире…

Хотя в общем-то все это неважно.

Выглядела она как надо, и все дело было в глазах.

Они у нее просто сверкали, когда она подходила к нему по тротуару в свободном летнем сарафанчике, открывающем колени, но в рамках приличий. Ему понравилось, как тонкая ткань весело вспархивает при каждом шаге, как аккуратно двигаются ее ноги и руки. Бледная, тихая. Он бы предпочел, чтобы волосы были немного другими, но вообще-то сойдет и так.

Главное – глаза.

Они были ясными, глубокими и беззащитными, и он внимательно следил, не поменялось ли что за те несколько дней, что прошли с тех пор, как они договорились встретиться. Вид у нее был несколько виноватый, и даже издали чувствовалась неудовлетворенность, рожденная неудачами в личной жизни и бессмысленной работой. Она явно ждала от жизни большего.

– О, приветики, Рамона!

Она застенчиво отстранилась, когда они оказались почти вплотную. Ее ресницы темной тенью накрыли скулы, голова наклонилась, скрывая из виду безупречно очерченный подбородок.

– Молодец, что все-таки решилась, – произнес он. – Думаю, мы отлично проведем вечерок.

– Спасибо, что нашел время. – Она зарделась, все еще опустив глаза. – Я знаю, сколько у тебя дел.

– Будущее – вот что в первую очередь имеет значение для каждого из нас… Жизнь – и то, как мы ее проживем, кусок хлеба, карьера, семья, личное удовлетворение… Просто важно все заранее спланировать и как следует продумать. И нет нужды проделывать это в одиночку – только не в таком городишке. Мы все тут друг друга знаем. Помогаем друг другу. Ты поймешь это, когда поживешь здесь подольше. Народ у нас в общем-то славный. Не только я один.

Она кивнула, но он понял, что сейчас творилось где-то в самой глубине ее души. Они встретились якобы случайно, и вот теперь она терялась в догадках, с чего бы это вдруг с такой готовностью открылась совершенно незнакомому человеку. Но это был его дар: его лицо, его манеры хорошо воспитанного человека, то, как к нему сразу проникались доверием… Некоторым женщинам это требуется – плечо, на которое можно опереться, терпение. Как только они понимали, что его интерес не в том, чтобы просто разок переспать, все было просто. Не ветреный, надежный, добрый… Опытный и рассудительный, наконец.

– Ну так как, готова?

Он открыл дверь машины, и на миг показалось, что она с некоторой растерянностью остановила взгляд на черных ожогах от потушенных сигарет и продранном кожзаменителе.

– Это прокатная, – поспешил объяснить он. – Прости, но моя собственная машина в сервисе.

Она прикусила губу, гладкая икра на ноге слегка напряглась. Приборная панель вся уделана какими-то пятнами, коврик под ногами протерся до дыр….

Ее следовало просто чуть-чуть подтолкнуть.

– Мы ведь только завтра собирались встретиться, помнишь? Ближе к вечеру. Выпить кофейку, поболтать. – Он наморщил лицо в улыбке. – Если б планы не поменялись, поехали бы на другой. Но ты попросила сегодня. Вышло типа как спонтанно, но ради тебя…

Он намеренно не договорил – пусть вспомнит, что сама предложила встретиться, а не наоборот. Наконец она кивнула, поскольку все это звучало вполне разумно, а ей не хотелось выглядеть привередой, которую волнуют такие мелочи, как состояние автомобиля, тем более что купить собственный ей все равно не по карману.

– Просто мама приезжает утром из Теннесси. – Она оглянулась на многоэтажку у себя за спиной, возле уголков ее рта прорезались новые морщинки. – Так вот, ни стукало ни брякало.

– Да.

– Мама все-таки…

– Ты уже говорила. Я понял.

В его голосе прозвучала небольшая раздраженность, некоторое нетерпение. Он улыбнулся, чтобы снять возникший было напряг, хотя меньше всего ему сейчас хотелось, чтобы ему напоминали о жлобских корнях этой девушки в каком-то зачуханном жлобском городишке.

– Это тачка моего племянника, – сообщил он. – Он студент.

– Тогда это все объясняет.

Она имела в виду запах и грязь, но теперь смеялась, так что он тоже рассмеялся.

– Ох уж эти детишки! – произнес он.

– Ну да, точно!

Он отвесил шутовской поклон и прогнал какую-то шуточку про боевые колесницы. Она опять рассмеялась, но он уже больше не обращал на это внимания.

Она уже сидела в машине.

– Люблю воскресенье. – Выпрямилась, когда он пролез за руль. – Тишь да гладь. Никому ничего не должен. – Разгладила подол и показала глаза. – А ты любишь воскресенье?

– Конечно, – отозвался он, хотя ему было глубоко плевать. – А ты сказала матери, что мы встречаемся?

– Еще чего! – воскликнула девушка. – Мне нужен этот миллион вопросов? Начались бы разговоры, что я гулящая и безответственная, что надо было ей позвонить, а не…

– Наверное, ты все-таки преувеличиваешь.

– Ну уж нет, только не с моей мамочкой!

Он кивнул, словно бы понимая эту ее замкнутость. Деспотичная мать, отец неизвестно где или уже помер… Повернув ключ в замке зажигания, он еще раз полюбовался, как она сидит – спина прямая, обе руки аккуратно лежат на коленях.

– Люди, которые нас любят, обычно склонны видеть то, что хотят видеть, а не то, что мы из себя представляем в действительности. Твоей маме стоит присмотреться получше. По-моему, она будет приятно удивлена.

Это замечание явно доставило ей удовольствие.

Он отъехал от тротуара, продолжая болтать, чтобы она такой и оставалась.

– А как насчет друзей? – спросил он. – Людей, с которыми ты работаешь? Они в курсе?

– Только что я с кем-то сегодня встречаюсь, и что это личное. – Улыбнувшись, она показала те теплые, роскошные глаза, которые его первым делом и привлекли. – Им было очень любопытно.

– Надо думать, – отозвался он, и она улыбнулась еще раз.

Ей понадобилось минут десять, чтобы задать первый осмысленный вопрос.

– Минуточку! Я думала, что мы собирались просто выпить кофе…

– Сначала еще кое-куда заедем.

– Это ты о чем?

– Сюрприз.

Она изогнула шею, бросив взгляд на тающий за задним стеклом город. По обеим сторонам теперь бежали лишь поля и леса. Совершенно пустая дорога, похоже, обрела для нее какой-то новый смысл – ее пальцы потянулись к горлу, коснулись щеки.

– Мои друзья ждут меня назад.

– Ты ведь вроде им не говорила?

– Разве я так сказала?

Он бросил на нее взгляд, но ничего не ответил. Небо за стеклами машины наливалось пурпуром, оранжевые лучи солнца пробивались сквозь деревья. Они давно миновали городские окраины, на далеком холме тихо возвышалась лишь заброшенная церковь, шпиль которой надломился словно бы под весом темнеющего неба.

– Люблю разрушенные церкви, – произнес он.

– Что?

– Разве не видишь?

Он ткнул вперед рукой, и она уставилась на древние камни, на покореженный, клонящийся к земле крест.

– Я не понимаю…

Она явно была обеспокоена – пыталась убедить себя, что все нормально. Он молча смотрел, как на руины оседают стаи черных дроздов. Через несколько минут она попросила его отвезти ее домой.

– Я неважно себя чувствую.

– Мы уже почти приехали.

Теперь она была всерьез напугана, он это хорошо видел, напугана его словами, этой церковью и странным однообразным мотивчиком, посвистывающим у него на губах.

– У тебя очень выразительные глаза, – произнес он. – Кто-нибудь тебе говорил?

– По-моему, меня сейчас стошнит.

– Все с тобой будет в порядке.

Он свернул на гравийную дорогу – в мир, ограниченный деревьями, сумерками и теплом ее кожи. Когда они миновали открытые ворота в ржавой сетчатой ограде, девушка расплакалась. Поначалу тихонечко, потом все сильней.

– Да не бойся ты, – сказал он.

– Зачем ты все это делаешь?

– Делаю что?

Она расплакалась еще пуще, но даже не пошевелилась. Автомобиль выкатился из-за деревьев на открытое пространство, густо заросшее сорняками и заваленное какими-то древними механизмами и кусками ржавого металла. Впереди вздымалась пустая силосная башня, круглая, вся в грязных потеках; ее коническая крыша розовато светилась в лучах заходящего солнца. В основании сооружения зияла открытая дверь, пространство за ней оставалось густо-черным и недвижимым. Девушка уставилась на башню, а когда опять опустила взгляд, то увидела у него в руке наручники.

– Надевай!

Он бросил наручники ей на колени, и под ними тут же расплылось теплое влажное пятно. Он смотрел, как ее взгляд отчаянно мечется по пространству за стеклами машины – в поисках людей, солнечного света или хоть каких-то оснований для надежды.

– Просто представь, что все это понарошку, – сказал он.

Она надела наручники – металл звякнул крошечными колокольчиками.

– Зачем ты это делаешь?!

Вопрос был тот же самый, но он ее не винил. Выключил мотор, послушал, как тот пощелкивает в тишине. На пустыре было жарко. В машине воняло мочой, но ему было плевать.

– Вообще-то мы собирались сделать это завтра. – Он сильно прижал ей к ребрам электрошокер и посмотрел, как она дернулась, когда он нажал на пусковую кнопку. – До этого ты мне не понадобишься.

1

Гидеон Стрэндж открыл свои глаза жаркой удушливой тьме и хныканью отца. Постарался не двигаться, хотя эти всхлипы не были чем-то новым или неожиданным. Под конец отец часто забивался в угол, свернувшись там в комок, словно комната сына была единственным надежным местом на свете, и Гидеон не раз подумывал спросить, почему после всех этих лет его отец по-прежнему столь угрюм, слаб и сломлен. Вопрос довольно простой, и если б отец хоть на сколько-то оставался мужчиной, то наверняка на него ответил бы. Но Гидеон знал, что может сказать отец, так что не отрывал головы от подушки и наблюдал за темным углом, пока отец наконец не взял себя в руки и не подошел к нему. Несколько томительных минут он стоял молча, опустив взгляд в пол; потом коснулся волос Гидеона и попытался шепотом укрепить себя, повторяя: «Помоги мне, помоги мне, Господи!», после чего обратился в поисках сил к своей давно усопшей жене, так что «помоги мне, Господи!» вскоре превратилось в «помоги мне, Джулия!».

Насколько же все-таки жалкое зрелище, подумал Гидеон, – вся эта беспомощность и слезы, эти дрожащие грязные пальцы… Труднее всего было не пошевелиться – и вовсе не потому, что матери давно не было в живых и она не могла бы ответить, а по той причине, что Гидеон знал: стоит ему хоть чуть-чуть двинуться, и отец обязательно спросит, не спит ли он, не грустно ли ему и не чувствует ли он себя столь же потерянным. Тогда придется сказать правду: нет, ничего такого, но где-то внутри он ощущает такое одиночество, какое не должно быть знакомо любому мальчишке его возраста. Однако отец больше не заговаривал. Просто провел рукой по волосам сына и застыл настолько неподвижно, словно та сила, к которой он взывал, вдруг каким-то волшебным образом нашла его. Но Гидеон знал, что такого никогда не случится. Он видел фотографии отца прежних времен, а в памяти сохранились несколько смутных воспоминаний о человеке, способном смеяться, улыбаться и не прикладываться к бутылке по несколько раз на дню. Годами он мечтал, что этот человек вернется, что это все-таки когда-нибудь произойдет. Но отец носил свои дни словно полинялый костюм – пустой внутри человек, единственная страсть которого пробуждалась от мыслей о давно почившей жене. Тогда он будто немного оживал, но что толку, если это были лишь кратковременные неяркие вспышки, лишь неясные намеки на жизнь?

Мужчина последний раз коснулся рукой волос мальчишки, а потом пересек комнату и потянул на себя дверь. Выждав минуту, Гидеон скатился с кровати, полностью одетый. Организм работал на одном кофеине и адреналине, и он с трудом мог вспомнить, когда в последний раз спал или видел сны, или думал о чем-то, помимо единственного завязшего в голове вопроса: чего это стоит – убить человека?

Нервно сглотнув, осторожно приоткрыл дверь, стараясь не обращать внимания на то, что руки у него мертвенно-бледные, а сердце колотится, как у кролика. Повторял себе, что четырнадцать лет – это уже вполне мужчина и что не нужно быть старше, чтобы спустить курок. Господь желал, чтобы мальчики становились мужчинами, в конце-то концов, а Гидеон собирался сделать лишь то, что сделал бы его отец, если б был для этого вполне мужчиной. А значит, убийство и смерть – тоже план Господа, и Гидеон неуклонно повторял себе это где-то в темном уголке своего сознания, пытаясь убедить ту часть себя, которая дрожала, потела и едва перебарывала тошноту.

С того времени, как убили его мать, прошло тринадцать лет, потом еще три недели после того, как Гидеон нашел маленький черный револьвер своего отца, а еще через десять дней выяснил, что к серому, угловатому зданию тюрьмы на дальнем краю округа его может доставить двухчасовой ночной поезд. Гидеон знал, что местной ребятне уже доводилось запрыгивать в этот поезд прямо на ходу. Главное, говорили они, как следует разбежаться и не думать, какие они на самом деле острые и тяжеленные – эти огромные сверкающие колеса. Но Гидеон все же боялся, что сорвется и угодит прямо под них. Каждую ночь ему снились про это кошмары – вспышка света и тьмы, а потом боль, до того правдоподобная, что он просыпался, ощущая, как противно крутит ноги. Просто ужасающий образ, даже если представить себе все это, когда не спишь, так что он затолкал его поглубже и приоткрыл дверь пошире – как раз чтобы увидеть отца, развалившегося в старом коричневом кресле. Прижимая к груди подушку, тот таращился в сломанный телевизор, в котором Гидеон спрятал револьвер после того, как два дня назад стянул его из ящика отцовского комода. Теперь он понял, что держать ствол надо было у себя в комнате, но тогда показалось, что нет лучшего тайника, чем иссохшие потроха перегоревшего телека, который последний раз работал, когда Гидеону было всего пять лет от роду.

Но как достать револьвер, когда прямо перед ним расселся отец?

Надо было поступить как-нибудь по-другому, но мозги у Гидеона иногда работали криво. У него никогда не было намерения создавать какие-то сложности. Просто так порой само собой выходило, отчего даже самые добрые из учителей полагали, что лучше бы ему подумать о столярной мастерской или слесарном цехе, чем обо всех этих мудреных словах в умных увесистых книжках. Стоя в темноте, он подумал: наверное, эти учителя в чем-то правы, в конце-то концов, поскольку без револьвера он не сможет ни застрелить того человека, ни защитить себя, ни показать Господу свою волю делать необходимые вещи.

Через минуту он прикрыл дверь. В голове крутилось: «Поезд пройдет в два…»

Но часы показывали уже двадцать одну минуту второго.

А вскоре и час тридцать.

* * *

Еще разок заглянув в щелку двери, он наблюдал, как вздымается и опадает бутылка, пока отец не обмяк и та не выскользнула у него из пальцев. Выждав еще пять минут, Гидеон прокрался в гостиную, переступая через разбросанные по полу автомобильные запчасти и другие бутылки и едва не споткнувшись, когда за окном с ревом пролетела машина, выстрелив светом фар в щель между неплотно задернутыми занавесками. Когда опять воцарилась темнота, он присел на корточки за телевизором, снял задний кожух и вытащил револьвер – черный, лоснящийся и более увесистый, чем ему помнилось. Крутанул пощелкивающий барабан, проверил, на месте ли патроны.

– Сынок?

Слабый голос слабого человека. Гидеон выпрямился и увидел, что отец не спит – дыра в заляпанной драной обивке, похожая очертаниями на человека. Навалились неуверенность и испуг, и на миг Гидеону захотелось опять нырнуть под одеяло. Можно все отменить – сделать вид, будто ничего и не произошло. Было бы хорошо, подумал он, вообще никого не убивать. Можно убрать пистолет на место и отправиться в постель. Но тут в руках отца он различил некий светлый ореол – цветы. Их бутоны давно уже высохли и обтрепались, но в день свадьбы его матери они красовались у нее на голове, словно корона. Он посмотрел на них еще раз – белые звездочки гипсофилы и белые розы, все уже пожелтевшие и почти осыпавшиеся, – и подумал, как эта комната может выглядеть, если вдруг кто-то заглянет в нее сверху: мужчина с давно увядшими цветами, мальчишка с револьвером… Гидеону хотелось объяснить всю мощь этого образа, заставить отца понять: мальчишка вынужден сделать то, на что не способен его отец. Но вместо этого он развернулся и бросился бежать. Опять услышал свое имя, но уже в дверях, практически вывалившись с крыльца во двор. Кое-как устояв на ногах, бросился прочь, сжимая в руках теплый уже револьвер. Так крепко вколачивая каблуки в твердый бетон, что заныли голени, пробежал полквартала, а потом через садик одного старика нырнул в густые заросли, простиравшиеся к востоку вдоль ручья, и стал поспешно взбираться по склону большого холма туда, где за провисшей колючей проволокой ржавели закрытые фабрики.

Он уже уперся в ограду, когда его отец где-то далеко за спиной раз за разом стал взывать к нему по имени – так громко, что голос его срывался, ломался и в конце концов дал петуха. На какую-то секунду Гидеон замешкался, но тут где-то на западе свистнул локомотив, и мальчишка, подсунув револьвер под ограду, быстро перелез ее поверху, расцарапав кожу и крепко приложившись обеими коленями, когда неудачно приземлился на заросшую сорняками заброшенную парковку с другой стороны.

Свисток поезда прозвучал ближе и громче.

«Совсем необязательно это делать».

«Зачем кому-то умирать?»

Но это говорил страх. Его мать погибла, и ее убийца должен за это заплатить. Так что он нацелился в просвет между выгоревшей мебельной фабрикой и промышленным корпусом, в котором некогда делали нитки, – теперь в нем недоставало одной стены. Между зданиями было заметно темнее, но Гидеон успешно пробрался между ними – ни разу нигде не свалившись, даже несмотря на россыпи битых кирпичей под ногами, – прямо к дыре в ограде возле старого белого дуба в дальнем углу. Здесь было чуть светлее от уличного фонаря и от нескольких низких звезд, но вскоре он опять оказался в темноте, протиснувшись на животе под проволокой и практически свалившись в лощину прямо за ней. Сухая земля легко осыпалась под ногами. Кое-как съехав на пятках вниз – непонятно, как еще револьвер в темноте не выронил, – Гидеон прошлепал по мелкому ручейку внизу и вскарабкался на противоположный склон. Встал, едва переводя дух, в протянувшихся вдоль путей густых зарослях кустарника. На фоне черной земли рельсы казались ослепительно-белыми.

Он согнулся в поясе, пытаясь умерить судорожную боль во всем теле; но поезд уже показался на повороте, выплюнул на склон холма луч ослепительно-яркого света.

Подумалось: сейчас он должен сбавить ход.

Но дудки.

Поезд взлетал на подъем, словно никакого подъема тут и в помине не было. Три локомотива сплошной стеной металла просвистели мимо, высасывая воздух из легких. Но за ними в гору стал ежесекундно взлетать вагон за вагоном – Гидеон скорее чувствовал, чем видел их в темноте. Пятьдесят, потом еще сотня – их вес все больше наваливался на локомотивы, тянул их назад, и вскоре он понял, что поезд действительно настолько замедлил ход, что за ним почти что можно поспеть бегом. Это он и попробовал сделать, бросившись бежать со всей мочи, в то время как отсвечивающие желтым колеса создавали вакуум, притягивая его к себе, хватая за ноги. Попытался уцепиться вначале за один вагон, потом за другой, но перекладины приделанных к ним лесенок оказались слишком высокими и скользкими.

Рискнув бросить взгляд назад, он увидел, что его нагоняют последние несколько вагонов – всего лишь штук двадцать, а вскоре и еще меньше. Если он упустит этот поезд, то упустит и шанс добраться до тюрьмы. Сделал еще одну отчаянную попытку дотянуться, растопырив пальцы, но упал, рассадив лицо. Вскочил, опять побежал и наконец-то надежно ощутил в руке перекладину лесенки. Плечо взорвалось резкой болью, а одна ступня несколько раз долбанула о мелькающие снизу концы деревянных шпал, пока, наконец, Гидеон вдруг не оказался в спасительной скорлупе вагона.

Получилось! Он в поезде, который увозит его туда, где он убьет человека, и осознание этого тяжко придавило его в темноте. Теперь это все не какие-то разговоры, не планы и не предположения.

Через четыре часа встанет солнце.

Пули будут настоящими пулями.

«Ну и что с того?»

Он сидел в черной, как смоль, тьме, полный решимости, пока за открытой дверью вздымались и опадали силуэты холмов, а дома помигивали между ними будто звезды. Думал о бессонных ночах и голоде. А потом где-то под ним блеснула река, и он стал высматривать тюрьму, яркие огни которой вскоре сверкнули в нескольких милях впереди со дна долины. Она приближалась с каждой секундой, и Гидеон высунулся из вагона и приготовился, когда земля под насыпью показалась более-менее плоской и не очень каменистой. Стал искать в себе силы для прыжка, но все еще оставался в вагоне, когда тускло освещенный участок земли промелькнул мимо, а здание тюрьмы утонуло во тьме, словно корабль в океане. Еще немного, и все будет напрасно, так что он представил себе лицо матери, шагнул вперед, упал и ударился о землю, словно мешок с камнями.

Когда Гидеон очнулся, было еще по-прежнему темно, и, хотя звезды немного потускнели, света хватало, чтобы кое-как хромать по путям, пока впереди не показалась дорога, ведущая к скоплению коричневых зданий, которое он уже видел из движущегося вагона. Подошел к вывеске, черные буквы на которой гласили «ПРИВЕТ СИДЕЛЬЦАМ!», различил очертания раскинувшегося по бокам от нее шлакоблочного здания бара в два окна. Его лицо смутно отражалось в стекле. Рядом не было ни людей, ни машин, а переведя взгляд к югу, Гидеон увидел вздымающееся вдали здание тюрьмы. Он долго смотрел на него, прежде чем проскользнуть в переулок на задах бара и прислониться спиной к мусорному контейнеру, от которого несло куриными крылышками, окурками и мочой. Полагалось бы радоваться, что пока все идет по плану, но револьвер в руке, прижатой к бедру, казался каким-то чужим. Первое время Гидеон пытался наблюдать за дорогой, но наблюдать там было не за чем, так что он прикрыл глаза и попытался представить себе пикник, который они устроили, когда он был совсем мал. Фото, сделанное в тот день и оправленное в рамку, стояло на тумбочке возле его кровати. На нем были желтые шорты с огромными пуговицами, и сейчас ему казалось, будто он может припомнить, как отец поднимал его высоко над головой и крутил вокруг себя. Гидеон держался за это детское воспоминание, сколько мог, а потом попробовал представить, каково это – убить человека.

Курок – назад.

Руку вперед, держать твердо.

Он столько раз отрабатывал это у себя в голове, что наверняка должен был справиться, но даже в мыслях револьвер дрожал и сохранял молчание. Гидеон уже многие тысячи раз на протяжении многих тысяч ночей представлял себе одну и ту же картину.

«Отец – не настоящий мужчина».

«И он никогда не станет настоящим мужчиной».

Прижав ствол себе ко лбу, Гидеон попросил у Господа придать ему сил, а потом прошел через все это еще раз.

«Курок – назад!»

«Руку – вперед!»

Еще больше часа он пытался вернуть себе утраченную решимость, но в конце концов его лишь вырвало в темноту, после чего он так крепко обхватил себя за ребра, словно все тепло во всем мире тоже окончательно истощилось.

2

Для начала надо хотя бы выспаться – дальше в своих мыслях Элизабет пока не шла. Но усталость была не просто физической. Непроходящий упадок сил несли с собой два мертвеца и вопросы, которые потом последовали – тринадцать лет полицейской работы, похоже, пошедшие псу под хвост. В голове постоянно проигрывалось одно и то же, словно со склеенной петлей кинопленки: пропавшая девушка и подвал, окровавленная проволока и «поп, поп!» первых двух выстрелов. Два она еще смогла бы объяснить, может, даже и шесть, но восемнадцать пуль в двух трупах – это уже не то, с чем пройдут любые отмазки, даже при том, что девушка осталась жива. После той стрельбы прошло уже четыре дня, но жизнь по-прежнему оставалась какой-то чужой и незнакомой. Вчера некое семейство из четырех человек остановило ее на тротуаре, чтобы выразить благодарность за то, что сделала мир чуточку лучше. А буквально через час кто-то плюнул на рукав ее любимой куртки…

Элизабет прикурила сигарету, размышляя о том, как все это восприняли разные люди. Для тех, у кого были дети, она – герой. Девушка на свободе, плохие люди мертвы. Для многих, похоже, это было вполне справедливо. Для тех же, кто в принципе не доверял полиции, Элизабет оказалась свидетельством всего худшего, что есть в органах власти. Два человека безжалостно и жестоко убиты. И забудьте, что они были наркоторговцами, похитителями и насильниками! Они погибли от восемнадцати пуль, и для многих это совершенно непростительно. Подобные люди использовали такие слова, как «пытки», «казнь» и «полицейский произвол». Элизабет очень из-за этого переживала, но в основном ощущала просто усталость. Сколько уже суток без нормального сна? И сколько ее ждет ночных кошмаров, когда сон наконец придет? И пусть город нисколько не изменился, а в ее жизни присутствовали те же самые люди, казалось, что с каждым часом все сложнее оставаться тем человеком, которым она совсем недавно была. Сегодняшний день – идеальный тому пример. Элизабет провела в машине семь часов, бесцельно раскатывая по городу и пригородам, мимо отдела полиции и своего дома, доезжала до тюрьмы и возвращалась обратно. Но что еще ей оставалось делать?

Дома – полнейший вакуум.

На работу нельзя.

Заехав на темную стоянку на опасном краю городского центра, она вырубила мотор и прислушалась к звукам, которые издавал город. В двух кварталах от нее из клуба долбила музыка. На углу взвизгнул генераторный ремень автомобиля. Откуда-то донесся смех. После четырех лет в полицейском мундире и девяти с золотым значком детектива Элизабет знала каждый нюанс каждого городского ритма. Город был ее жизнью, и долгое время она любила его. А теперь казалось, что он… какой?

Подходит ли тут слово «враждебный»? Нет, пожалуй, это слишком грубо.

Может, «чужой»?

«Незнакомый»?

Выбравшись из машины, она постояла в темноте. Далекий уличный фонарь дважды мигнул, потом щелкнул и потух. Элизабет медленно повернула голову, представляя себе каждый глухой переулок и каждую окольную улочку в радиусе десяти кварталов. Она знала все наркоманские точки и ночлежки, знала всех проституток и толкачей, знала, на каких углах можно с наибольшей вероятностью схлопотать пулю, если скажешь что-нибудь не то или полезешь на рожон. На этом разваливающемся клочке трещащего по швам города были убиты уже семь человек, и это всего лишь за последние три года.

Ей тысячу раз доводилось бывать и в более мутных местах, но без значка это ощущалось совсем по-другому. Играл свою роль моральный авторитет, равно как и чувство принадлежности к чем-то большему, чем просто ты сам. Это не был страх: «нагота» – вот, наверное, самое подходящее слово. У Элизабет не было ни сердечных дружков, ни подружек, ни каких-то хобби. Она была копом. Она любила драки и погони, изредка выпадающие прекрасные моменты, когда она помогала людям, которые действительно этого заслуживали. Что же останется, если она все это потеряет?

«Ченнинг», – сказала она себе.

«Ченнинг останется».

То, что девчонка, которую она едва знала, может иметь для нее такое значение, было странно. Но тем не менее… Когда Элизабет обуревали темные мысли или она чувствовала себя потерянной, сразу вспоминала эту девушку. То же самое, когда мир начинал прижимать все сильнее или когда Элизабет прикидывала реальность шансов отправиться в тюрьму за то, что произошло в той холодной сырой дыре подвала. Ченнинг осталась в живых, и как бы она ни пострадала, у нее все равно оставался шанс обрести нормальную полноценную жизнь. Очень многие жертвы преступлений не могут такого про себя сказать. Черт, Элизабет знавала и копов, которые тоже не могли бы про себя такое сказать!

Затушив сигарету, в автомате рядом с пустой закусочной Элизабет купила газету. Вернувшись в машину, развернула ее на руле и увидела собственное лицо, уставившееся на нее в ответ. На черно-белом снимке вид у нее был холодный и отстраненный, но, наверное, такое впечатление скорее создавал заголовок под фотографией.

«Коп-герой или ангел смерти?»

Через два абзаца стало ясно, о чем думал автор статьи. Слово «предположительный» по отношению к преступникам использовалось не раз и не два – равно как и фразы вроде «непостижимая жестокость», «неоправданное применение силы», «погибли в страшных мучениях»… После долгих лет позитивных материалов местные журналисты, похоже, в конце концов всерьез ополчились против нее. Не то чтобы Элизабет могла их в этом особо винить – только не со всеми этими протестами и общественным возмущением, не после того, как подключилась полиция штата. Фотография, которую они выбрали, говорила сама за себя. Стоя на ступеньках здания суда и упорно глядя в землю, она выглядела холодной и неприступной. Эти высокие скулы и глубокие глаза, эта чересчур бледная кожа, которая выглядела серой на газетной странице…

«Ангел смерти… О господи!»

Отшвырнув газету на заднее сиденье, Элизабет завела мотор и стала выбираться из гнилого района в сторону относительной цивилизации. Проехав мимо мраморного здания суда и фонтана на площади, двинулась к городскому колледжу, где скользнула, словно призрак, мимо кофешопов, баров и толп шумной хохочущей молодежи. Потом оказалась в недавно реконструированном квартале, минуя череды жилых многоквартирных лофтов, художественных галерей и перестроенных складов, превращенных в крафтовые пивоварни, дневные оздоровительные центры и экспериментальные театры. На тротуарах – обитающие тут хипстеры, туристы, иногда бездомные… Выбравшись на четырехполосный проспект, протянувшийся мимо сетевых ресторанов и старого торгового центра, Элизабет прибавила газу. Движение здесь было не таким плотным, пешеходов поменьше, и вели они себя более спокойно, просто шли куда-то по своим делам. Попробовала включить радио, но ток-шоу оказались скучными, а ничто из музыки на музыкальных каналах не привлекло. Свернув к востоку, покатила по узенькому шоссе между разбросанных там и сям рощиц и каменных колонн, украшающих въезды на богатые частные участки. Через двадцать минут выбралась за пределы города. Еще через пять миль дорога пошла на подъем. Остановившись на вершине горы, Элизабет прикурила новую сигарету и оглядела город, размышляя, каким чистым он выглядит с высоты. На миг забыла про девушку в подвале. Ни истошных криков, ни крови, ни дыма, ни сломленного ребенка, ни непоправимых ошибок. Только свет и только тьма. Ничего серого, никаких полутонов. Ничего среднего.

Подступив к краю горы, она посмотрела вниз и попыталась найти какую-нибудь причину для надежды. Никаких обвинений не выдвинули. Тюрьма вроде не светила.

«Пока что…»

Щелчком запустив окурок в темноту, Элизабет в третий раз за много дней набрала номер девушки.

– Привет, Ченнинг, это я.

– Детектив Блэк?

– Для тебя просто Элизабет, помнишь?

– Угу, простите. Я спала.

– Так я тебя разбудила?.. Прости. Просто совсем в последнее время голова не варит. – Элизабет посильней прижала телефон к уху и прикрыла глаза. – Окончательно потеряла представление о времени.

– Да все нормально. Я на снотворном. Это все мама, вы же знаете.

Послышалось какое-то шуршание, и Элизабет представила, как девушка садится на кровати. Всего восемнадцать годков – натуральная кукла с затравленным взглядом и того рода воспоминаниями, которых не пожелаешь никакому ребенку.

– Я просто волновалась за тебя. – Элизабет стискивала телефон, пока не заболела рука, а мир вокруг не перестал кружиться. – При всем, что вокруг творится, хорошо знать, что хотя бы у тебя всё в порядке. Становится немного легче.

– Я в основном сплю. Плохо, только когда просыпаюсь.

– Мне так жаль, Ченнинг…

– Я никому не рассказывала.

Элизабет словно застыла. Вокруг горы кружился теплый ветерок, но вдруг стало холодно.

– Вот потому-то я и позвонила, зайчик. Тебе не надо…

– И вправду здорово, что вы спрашиваете, Элизабет! Я ни одной живой душе не рассказывала, что на самом деле произошло. И не буду. В жизни не стала бы.

– Я знаю, но…

– У вас иногда бывает такое, что весь мир темнеет?

– Ты плачешь, Ченнинг?

– Все вокруг какое-то серое…

Голос в трубке надломился, и Элизабет смогла представить девичью спальню в большом родительском доме на другой стороне города. Шесть дней назад Ченнинг исчезла с одной из городских улиц. Ни свидетелей. Ни мотивов, не считая самых очевидных. Через два дня после этого Элизабет выводила ее, моргающую на свет, из подвала заброшенного дома. Люди, которые ее похитили, были уже мертвы – получили восемнадцать пуль на двоих. И вот где они обе теперь, четверо суток спустя: полночь, девичья комнатка по-прежнему такая же розовая, уютная и полна всяких милых детских вещиц… Если в этом и крылось какое-то послание, то Элизабет не могла его отыскать.

– Зря я позвонила, – произнесла она. – Это эгоизм с моей стороны. Отправляйся-ка опять спать.

Какое-то шипение на линии.

– Ченнинг?

– Понимаете, они все время спрашивают, что там произошло… Мои родители. Психологи. Постоянно спрашивают, но я только рассказываю, как вы убили этих людей, и как спасли меня, и как я жутко обрадовалась, когда они умерли.

– Всё в порядке, Ченнинг. И с тобой всё в порядке.

– Это значит, что я плохая, Элизабет?.. Потому что я так обрадовалась? Раз я думаю, что и восемнадцати пуль им мало?

– Ну конечно же, нет! Они это заслужили.

Но девушка по-прежнему плакала.

– Я вижу их, как только закрою глаза… Слышу шуточки, которые они иногда отпускали. Про то, как убьют меня. – Ее голос опять надломился, и на сей раз заметней. – Я все еще чувствую его зубы у себя на коже…

– Ченнинг…

– Я слышала одно и то же столько раз, что начала верить тому, что он говорил. Что я заслужила то, что они делали со мной, что я буду просить смерти, прежде чем они закончат, что я буду умолять, пока они наконец не позволят мне умереть!

Рука Элизабет на телефоне еще больше побелела. Врачи насчитали девятнадцать следов от укусов, большинство из которых прорвали кожу насквозь. Но Элизабет знала из долгих обсуждений: больней всего ранило Ченнинг то, что они ей говорили, – знание и страх; то, как они пытались сломать ее.

– Я попросила бы его убить меня, – проговорила Ченнинг. – Если б вы в тот момент не появились, я стала бы его умолять.

– Теперь все кончено.

– Не думаю, что кончено.

– Кончено. Ты гораздо сильней, чем сама думаешь.

Ченнинг опять погрузилась в молчание, и в наступившей тишине Элизабет слышала, какое прерывистое у нее дыхание.

– Вы приедете завтра меня навестить?

– Постараюсь, – ответила Элизабет.

– Ну пожалуйста!

– Завтра у меня разговор с полицией штата. Если получится, то приеду. Если нет, то на следующий день.

– Обещаете?

– Обещаю, – ответила Элизабет, хотя чинить поломанные вещи никогда не умела и даже не пробовала.

* * *

Забравшись обратно в машину, Элизабет все еще чувствовала себя в полном раздрае, и, как и в другие моменты своей жизни, когда было некуда пойти и нечем заняться, в итоге оказалась возле церкви своего отца – скромного строения, которое узкой и бледной тенью возвышалось на фоне ночного неба. Остановив машину под высоким шпилем, оглядела маленькие домики, выстроившиеся в темноте, словно коробки, и в сотый раз подумала, что вполне могла бы тоже жить в одном из таких домиков. В такой же бедности, где люди работают, растят детей и помогают друг другу. Добрососедские отношения вроде бы большая редкость в наши дни, и она в очередной раз подумала, что многое из того, что делает это место таким особенным, – заслуга ее родителей. Как бы они с отцом ни расходились во взглядах на жизнь и на то, какую именно жизнь следует вести, пастырем он был от Бога. Если людям требовалось найти путь к Господу, то лучшего проводника было просто не сыскать. Доброта. Общность. Фактически только он и поддерживал жизнь в этом районе, но все давно заглохло бы, если б не делалось так, как единолично решил он сам.

Элизабет потеряла веру в это, когда ей было семнадцать…

По узкой дорожке она прошла под густыми деревьями и оказалась у домика священника, где жили ее родители. Как и сама церковь, он был маленький, простой, и без всяких затей выкрашен белой краской. Она не ожидала застать кого-то бодрствующим, но ее мать сидела за кухонным столом. У нее были такие же скулы, как у Элизабет, те же глубокие глаза – красивая женщина с тронутыми сединой волосами и кожей по-прежнему гладкой, несмотря на долгие годы тяжелой работы. Элизабет целую минуту наблюдала за ней через окно, слыша лай собак, далекий локомотив, плач младенца в каком-то из домов вдали. С момента стрельбы в подвале она старательно избегала этого места.

«Тогда почему же я здесь?»

Не из-за отца, подумала она. Вот уж нет. Никогда.

«Тогда почему?»

Но она знала.

Постучавшись, Элизабет выждала, пока за москитной сеткой не зашуршала ткань и не появилась ее мать.

– Привет, ма.

– Девочка моя! – Сетчатая дверь распахнулась, и мать вышла на крыльцо. Ее глаза блеснули в тусклом уличном свете, на лице была написана радость, когда она распахнула объятия и обняла дочь. – Не звонишь. Не появляешься…

Произнесла она это легко и беззаботно, но Элизабет сжала ее еще крепче.

– Это были очень плохие несколько дней. Прости.

Мать отодвинула Элизабет на расстояние руки и изучила ее лицо.

– Мы отправляли эсэмэски, сама знаешь. Даже отец звонил.

– Я не могу разговаривать с папой.

– Что, все действительно так плохо?

– Давай просто скажем, что в мой адрес высказывается достаточно суждений, чтобы обойтись еще и без суждений с небес.

Это не была шутка, но мать рассмеялась, хорошим, добрым смехом.

– Заходи, выпей чего-нибудь.

Она провела Элизабет в дом, усадила за маленький столик и принялась хлопотать – принесла лед и полупустую бутылку теннессийского виски.

– Не хочешь об этом поговорить?

Элизабет помотала головой. Ей хотелось быть честной с матерью, но она уже давно выяснила, что и одна-единственная ложь способна отравить даже самый глубокий колодец. Лучше вообще ничего не говорить. Лучше держать все в себе.

– Элизабет?

– Прости. – Элизабет опять помотала головой. – Я не хотела быть такой отчужденной. Просто все кажется таким… запутанным.

– Запутанным?

– Да.

– Что за глупости!

Элизабет открыла было рот, но мать только отмахнулась.

– Да я такого рассудительного человека, как ты, в жизни еще не видела! И ребенка, и взрослого. Ты всегда видишь все гораздо ясней и четче, чем остальные. В этом смысле ты такая же, как твой отец, хотя и веришь в совершенно другие вещи.

Элизабет вгляделась вглубь темного коридора.

– Он здесь?

– Отец-то? Нет. У Тёрнеров опять проблемы. Твой отец пытается помочь.

Элизабет знала Тёрнеров. Жена – пьяница, в любой момент готова устроить скандал. Даже покалечила своего мужа однажды, а вызов приняла как раз Элизабет, в свой последний день работы в патрульных. Можно было прикрыть глаза и сразу представить себе узкий тесный домик, женщину в розовом домашнем халате и весом от силы в какую-то сотню фунтов[2].

«Мне нужен преподобный!»

В руке у нее была скалка, которой она размахивала в полутьме. Ее муж лежал на полу весь в крови.

«Я не буду разговаривать ни с кем, кроме преподобного!»

Элизабет приготовилась действовать жестко, но ее отец угомонил тетку, а ее муж – в очередной раз – отказался писать заявление в полицию. Это было несколько лет назад, и преподобный до сих пор занимался их воспитанием.

– Он ведь никогда не отступается?

– Твой отец-то? Нет.

Элизабет посмотрела в окно.

– Он говорил что-нибудь про ту стрельбу?

– Нет, зайчик. Да и что он мог сказать?

Хороший вопрос, и Элизабет знала ответ. Как он отреагировал бы? Да просто обвинил бы ее в этих смертях, в том, что она вообще-то коп, для начала. Сказал бы, что один раз она уже обманула его доверие и что все плохое вытекает из того одного-единственного неверного решения: и подвал, и мертвые братья, и ее карьера…

– Он до сих пор не может смириться с жизнью, которую я избрала.

– Ну как же не может? Он ведь твой отец, и он тоскует…

– По мне?

– По лучшим временам, наверное. По тому, что когда-то было. Никакой мужчина не хочет, чтобы его ненавидела собственная дочь.

– Я не ненавижу его.

– Но и не прощаешь.

Элизабет не могла не признать правду. Она держалась на расстоянии, и даже когда они просто оказывались вдвоем в одной комнате, в ней тут же повисал отчетливый холодок.

– Ма, как вышло, что вы оба такие разные?

– На самом деле никакие мы не разные.

– Морщинки, когда вы смеетесь. Морщинки, когда вы хмуритесь. Одобрение. Осуждение. Вы настолько противоположны, что я диву даюсь, как это вы остаетесь вместе так долго! Просто поражаюсь. Правда поражаюсь.

– Ты несправедлива к своему отцу.

– Да ну?

– Ну что я могу сказать тебе, детка? – Ее мать отпила виски и улыбнулась. – Сердцу не прикажешь.

– Даже после стольких лет?

– Ну, может, с некоторых пор дело уже и не в сердце… Да, он может быть сложным, но лишь потому, что видит мир совершенно четко и ясно. Добро и зло, одна прямая дорога… Чем старше я становлюсь, тем больше спокойствия нахожу в подобной определенности.

– Господи, ты ведь изучала философию!

– Это была совершенно другая жизнь.

– Жила в Париже. Писала стихи.

Ее мать лишь отмахнулась.

– Тогда я была просто девчонкой, а Париж – это просто место. Ты спрашиваешь, почему мы так долго остаемся вместе, и где-то в глубине сердца я помню, каково это – когда есть четкое видение и цель, когда есть твердая решимость каждый день делать мир хотя бы чуточку лучше. Жить с твоим отцом – все равно что стоять рядом с открытым огнем; это в чистом виде сила, жар и сознание собственного предназначения. Он встает с постели уже заведенный и заканчивает день таким же. Он множество лет делал меня жутко счастливой.

– А сейчас?

Мать ностальгически улыбнулась.

– Давай просто скажем: насколько бы жестче и неуступчивей ни стал твой отец, мой дом всегда будет там, где его дом.

Элизабет не могла не оценить простую элегантность подобной самоотверженной верности. Священник. Жена священника. Лиз позволила молчанию продлиться еще чуть-чуть, размышляя, как это, наверное, у них было: страсть и холодный расчет, чаяния молодости и величественная каменная церковь…

– Совсем ведь не похожа на ту, что была? – Опять отвернувшись к окну, она уставилась на обложенные разномастными камнями клумбы и коричневую траву, на бедную, узкую церковку, обшитую выгоревшей на солнце вагонкой. – Я вспоминаю про нее иногда: прохладная и тихая, вид с крыльца до самого горизонта…

– Я-то думала, ты терпеть не можешь старую церковь.

– Не всегда. И не с такой страстью.

– Почему ты здесь, деточка? – В том же оконном стекле появилось и отражение матери. – Если по правде?

Элизабет вздохнула, понемногу понимая, в чем на самом деле причина ее появления здесь.

– Я хороший человек? – Мать начала улыбаться, но Элизабет ее остановила. – Я серьезно, ма! Вот сейчас. Середина ночи. Все у меня в жизни пошло наперекосяк, я понятия не имею, чем все это кончится, – и вот сразу прискакала сюда…

– Не будь дурочкой.

– Я человек, способный только брать?

– Элизабет Фрэнсис Блэк, вы в жизни никогда ничего не брали! С тех пор, как ты была маленькая, я видела, как ты только даешь, сначала своему отцу и приходу, а потом и всему городу! Сколько у тебя медалей? Сколько жизней ты спасла? К чему весь этот разговор на самом деле?

Элизабет опять села за стол и уставилась на свой стакан, опустив голову в плечи.

– Ты знаешь, как хорошо я стреляю.

– А! Теперь понимаю. – Мать взяла дочь за руку, и вокруг глаз у нее собрались морщинки, когда она слегка сжала ей пальцы и уселась напротив. – Если ты выстрелила в этих людей восемнадцать раз, значит, у тебя имелась на то веская причина. И кто бы что ни говорил, это не заставит меня испытывать по этому поводу какие-то другие чувства.

– Ты уже читала газеты?

– Общие слова. – Она презрительно фыркнула. – Перевернули всё с ног на голову.

– Убиты два человека. Что тут еще скажешь?

– Девочка! – Мать опять наполнила стакан Элизабет, подлила и себе. – Это все равно что использовать слово «белый», описывая восход полной луны, или «мокрый», чтобы передать величие океана. Ты спасла невинную девочку. Все остальное на этом фоне просто бледнеет.

– Ты в курсе, что полиция штата ведет расследование?

– Я знаю лишь одно: ты делала то, что сочла правильным, что подсказало тебе твое сердце, и если ты выстрелила в этих людей восемнадцать раз, значит, на то была веская причина.

– А что, если полиция штата с этим не согласится?

– О боже! – ее мать опять рассмеялась. – Нельзя же настолько в себе сомневаться! Ну проведут они по-быстрому свое расследование, очистят твое имя… Тебе наверняка это тоже ясно.

– Похоже, прямо сейчас ничего не ясно. Что именно произошло. Почему это произошло. Я вообще-то не спала еще нормально ни разу.

Ее мать пригубила виски, а потом подняла палец.

– Тебе знакомо слово «вдохновение»? Его значение? Откуда оно взялось?

Элизабет покачала головой.

– В Средние века никто не понимал вещи, которые делают некоторых людей особенными, – вещи вроде воображения, или творческих способностей, или дара предвидения. Люди жили и умирали в одной и той же маленькой деревушке. Они понятия не имели, почему встает и садится солнце или почему наступает зима. Они ковырялись в грязи и умирали молодыми от всяких болезней. Каждая живая душа в то темное, сложное время сталкивалась с одними и теми же ограничениями – каждая живая душа, за исключением крошечного драгоценного меньшинства, которое редко попадало в тот мир и видело вещи совсем по-иному: поэтов и изобретателей, художников и зодчих… Простой народ не понимал таких людей – им было неведомо, как это человек может однажды проснуться и увидеть мир совершенно другими глазами. Они думали, что это дар Божий. Отсюда и слово «вдохновение». Оно означает, что в тебя что-то вдохнули.

– Я не художник и не поэт. Какие уж там прозрения…

– И все же у тебя хорошо развита интуиция, способность к внутреннему озарению, столь же редкая, как и поэтический дар. Ты не стала бы убивать этих людей, если б не было другого выхода.

– Послушай, ма…

– Вдохновение! – мать уже слегка развезло, и ее глаза увлажнились. – То, что вдохнул сам Господь!

* * *

Через тридцать минут Элизабет уже ехала обратно в сторону центра. Городок был вполне приличных размеров для Северной Каролины – сто тысяч жителей в пределах городской черты, и еще вдвое больше рассыпалось по прилегающему административному округу. Местами он был все еще богат, но после десяти лет экономического спада стали все более явно проглядывать глубокие трещины. Разбитые магазинные витрины попадались там, где раньше об этом нельзя было и помыслить. Выбитые стекла никто не вставлял, здания оставались некрашеными. Элизабет миновала место, где некогда располагался ее любимый ресторан, и увидела компашку малолетней шпаны, о чем-то скандалящей на углу. Теперь и это встречалось все чаще: злоба, недовольство… Безработица вдвое превышала общенациональный уровень, и с каждым годом становилось все труднее делать вид, будто лучшие времена не остались в далеком прошлом. Впрочем, все это вовсе не означало, что местами город не был красив. На самом деле он весьма неплох на вид: старые дома и ограды из штакетника, бронзовые статуи, наводящие на мысли о былой стабильности, о войне и самопожертвовании… Все-таки уцелели островки, вызывающие гордость, но, похоже, даже самые достойные люди выражали ее с некоторой опаской, словно почему-то это могло повлечь за собой нехорошие последствия, – как будто лучше всего было не высовываться и тихо ждать более чистого неба.

Припарковавшись перед управлением полиции, Элизабет присмотрелась сквозь стекло машины. Здание было высотой в три этажа и построено из такого же камня и мрамора, что и городской суд. Справа от него, через боковую улочку, занимал свой узенький участок китайский ресторан. Кварталом дальше располагалось кладбище конфедератов[3], а за ним – железнодорожное депо, от которого к северу и югу тянулись рельсы. В детстве прямо по этим путям субботним вечером она ходила вместе с подружками в город – в кино или поглазеть на парней в парке. Теперь ей было трудно такое даже представить. Дети на железнодорожных путях! Свободно шатающиеся по городу! Элизабет опустила боковое стекло, вдохнув запах асфальта и горячей от быстрой езды резины. Прикурив сигарету, посмотрела на здание управления.

«Тринадцать лет…»

Она попробовала представить, что всего этого нет: работы, отношений, чувства цели… Когда ей исполнилось семнадцать, все, чего ей хотелось, это стать копом, поскольку копы не боятся того, чего боятся нормальные люди. За копами сила. У них авторитет и четкая цель. Они – положительные персонажи, они на стороне добра.

Верила ли она в это до сих пор?

Элизабет прикрыла глаза, размышляя об этом. А когда открыла их опять, то увидела, как по широким ступенькам, раскинувшимся перед зданием, спускается Фрэнсис Дайер. Он двигался наискосок через улицу прямиком к ней, и его хорошо знакомое лицо было раздраженным и угрюмым. После той стрельбы они с ним немало спорили, но без ожесточения. Он был старше, вел себя мягко и искренне волновался за нее.

– О, капитан! Какая нежданная встреча в столь поздний час!

Он остановился возле открытого окна, изучая ее лицо и салон машины и обводя глазами сигаретные пачки, пустые банки из-под «Ред Булла» и с полдесятка скомканных газет, усыпавших заднее сиденье. Наконец его взгляд остановился на мобильном телефоне, лежащем рядом с ней.

– Я оставил шесть сообщений!

– Прости. Я его выключила.

– С какой это стати?

– Большинство звонков – от репортеров. Мне что, лучше было с ними пообщаться?

Ее ответ его явно разозлил. Частично в этом было беспокойство, а частично свойственное всем копам стремление все и вся контролировать. Она была детективом, но временно отстраненным от должности; другом, но недостаточно близким, чтобы объяснить то раздражение, которое он испытывал. Это было ясно написано у него на лице, в прищуре глаз, изгибе мягких губ и румянце, вдруг запятнавшем щеки.

– Что ты тут вообще делаешь, Лиз? Времени уже за полночь!

Она пожала плечами.

– Я тебя предупреждал. Пока дело не будет закрыто…

– Я не собиралась заходить внутрь.

Дайер немного выждал все с тем же выражением лица и той же тревогой в глазах.

– Завтра тебе общаться с полицией штата. Надеюсь, не забыла?

– Ну конечно же, нет.

– Ты уже встречалась со своим адвокатом?

– Да, – соврала она. – Все утрясла.

– Тогда тебе сейчас следует находиться с родными или друзьями, с людьми, которые тебе близки.

– Уже. Поужинала с друзьями.

– Да ну? И чем же ты угощалась? – Ее рот было приоткрылся, но он тут же продолжил: – Ладно, проехали. Я не хочу, чтобы ты мне врала. – Посмотрел на нее поверх узеньких очков, а потом оглядел улицу в обе стороны. – У меня в кабинете. Через пять минут.

Когда Дайер отошел, Элизабет воспользовалась случаем привести мысли в порядок и взять себя в руки. Когда почувствовала, что готова, пересекла улицу и быстро взбежала по ступенькам к двойным стеклянным дверям, отражающим свет уличных фонарей и звезд. Возле регистрационной стойки в вестибюле выдавила улыбку и шутливо подняла руки перед сержантом за пуленепробиваемым стеклом.

– Ну да, ну да, – отмахнулся тот. – Дайер сказал мне тебя пропустить. Выглядишь как-то по-другому.

– По-другому? Как?

Он покачал головой.

– Староват я уже для такой фигни.

– Какой еще фигни?

– Женщин обсуждать. Давать оценки.

Дежурный нажал на кнопку электрического замка, и под его треск она вышла на лестницу и поднялась в длинное открытое помещение, использующееся подразделением детективов. Там было почти пусто, большинство письменных столов скрывались в тени. Поначалу никто ее даже не заметил, но, когда щелкнула закрывшаяся дверь, грузный коп в помятом костюме поднял на нее взгляд от стола.

– Йо-йо! А вот и сеструха Блэк подгребла![4]

– Йо-йо? – Элизабет подступила к нему.

– А чё? – Он откинулся в кресле. – На раёне за своего не проканаю?

– Я бы держалась за то, что у тебя уже есть.

– И за что же?

Она подступила к его столу.

– За ипотеку, за детишек. За тридцать лишних фунтов веса и жену – сколько вы там в браке, девять лет?

– Десять.

– Ладно, десять так десять. Любящая семья, толстые артерии и двадцать лет до пенсии – есть за что держаться.

– Забавно. Спасибо на добром слове.

Элизабет взяла из стеклянной банки леденец, подбоченилась, выставив бедро, и посмотрела сверху вниз на круглое лицо Чарли Бекетта. Ростом он был в шесть футов три дюйма[5] и уже порядком растолстел, но однажды она видела, как он перекинул двухсотфунтового[6] подозреваемого через крышу припаркованной машины, даже не повредив краску.

– Классная прическа, – заметил Бекетт.

Она прикоснулась к своим волосам, ощутив, насколько они короткие и взлохмаченные, торчат во все стороны.

– Ты серьезно?

– Сарказм, женщина! Что это ты с собой сделала?

– Наверное, в зеркале мне виделось что-то другое.

– Наверное, тебе следовало нанять кого-нибудь, кто знает, что делает. Когда это произошло? Я же видел тебя два дня назад.

Она лишь смутно припоминала, как состригла их – в четыре утра, пьяная, не включив свет в ванной. Над чем-то тогда смеялась, но это больше походило на плач.

– Что ты тут вообще делаешь, Чарли? Ночь на дворе.

– Стрельба в колледже, – объяснил Бекетт.

– Господи, только не опять!

– Не, это из другой оперы. Какие-то местные ребятки пытались навалять одному салаге-первокурснику, поскольку решили, что он гомик. Гомик там, не гомик, но оказалось, что он большой фанат закона про скрытое ношение[7]. Они загнали его в переулок возле парикмахерской на краю кампуса. Четверо на одного, вот он и вытащил «тридцать восьмой».

– Убил кого-нибудь?

– Прострелил одному из этих дустов руку. Остальные сдрыснули, когда это произошло. Впрочем, у нас есть имена. Сейчас ищем.

– Этому парню что-нибудь предъявили?

– Так ведь четверо на одного! Студент, ни одного привода… – Бекетт покачал головой. – Что касается меня, то сейчас чисто бумажки осталось оформить.

– И все, насколько я полагаю.

– Тоже так думаю.

– Слышь, мне надо идти.

– Угу, капитан сказал, что ты скоро появишься. Вид у него не слишком-то довольный.

– Он меня застукал, что околачиваюсь у входа.

– Но тебя же все-таки отстранили… Не забыла, надеюсь?

– Нет.

– И этим ты не особо помогаешь своему разбирательству.

Элизабет знала, что он имеет в виду. Возникало все больше вопросов про тот подвал – в отличие от имеющихся у нее ответов. Напряжение нарастало. Полиция штата. Генеральный прокурор.

– Давай лучше поговорим о чем-нибудь другом. Как Кэрол?

Бекетт опять откинулся в кресле и пожал плечами.

– Работает допоздна.

– В парикмахерских салонах тоже бывает такая горячка?

– Веришь или нет – случается. Свадьба, по-моему. Или развод. Короче, что-то такое празднуют. Вечером – глубокое кондиционирование. С утра стрижка и укладка.

– Ого!

– Во-во. Она все еще хочет привести тебя в порядок, кстати.

– С кем, с ортодонтом?

– С дантистом.

– А есть разница?

– Кто-то из них больше берет, по-моему.

Элизабет стряхнула воображаемую пылинку с плеча.

– Подождет.

– Послушай, Лиз. – Бекетт подался к ней, понизив голос. – Я ведь старался не дергать тебя с этой стрельбой. Верно? Старался быть напарником, другом, проявлять понимание. Но завтра эти копы из штата…

– У них есть моя объяснительная. Задавая одни и те же вопросы, не получишь каких-то других ответов.

– У них было четыре дня, чтобы найти свидетелей, поговорить с Ченнинг, обработать место происшествия… Они не будут задавать те же самые вопросы. Сама знаешь.

Она пожала плечами.

– Мой рассказ от этого не изменится.

– Это политика, Лиз. Сама-то понимаешь? Белый коп, черные потерпевшие…

– Они не потерпевшие!

– Послушай. – Бекетт изучал ее лицо, явно обеспокоенный. – Они хотят прищучить копа, который, на их взгляд, либо расист, либо психически нестабилен, или и то и другое сразу. Для них это ты. Скоро выборы, и генеральный прокурор хочет закорешиться с черным населением. Он думает, это как раз подходящий вариант.

– Да плевать я на все это хотела.

– Ты выстрелила в них восемнадцать раз.

– Они насиловали эту девчушку чуть ли не двое суток.

– Знаю, но послушай…

– Скрутили ей руки проволокой прямо до кости.

– Лиз…

– Да я сто лет уже Лиз, черт побери! Они ей сказали, что задушат ее, когда с ней закончат, а потом выбросят труп в карьер. Уже и пластиковый мешок, и строительный скотч приготовили. Один из них хотел отыметь ее уже мертвую. Называл это «родео с белой телкой».

– Да знаю я все это, – отмахнулся Бекетт.

– Тогда этого разговора не было бы.

– Но он есть, так ведь? Отец Ченнинг – богатый и белый. Люди, которых ты застрелила, – бедные и черные. Это политика. Пресса. Это уже началось. Сама ведь видела газеты. Еще вот столько, – он показал на пальцах, – и дело выйдет на общенациональный уровень. Люди хотят суда и приговора.

Элизабет знала, кого конкретно он понимал под «людьми». Политиков. Агитаторов-подстрекателей. Тех, кто считает, что существующая система окончательно коррумпирована.

– Ты можешь поговорить с юристом?

– Уже поговорила.

– Ой, да брось! – Бекетт откинулся в кресле, внимательно глядя на нее. – Он постоянно названивает сюда, ищет тебя… Говорит, что ты так и не пришла на встречу, не отвечаешь на звонки и не перезваниваешь. Полиция штата хочет впаять тебе двойное убийство, а ты так выдрючиваешься, будто бы и не разрядила весь боезапас в двух безоружных людей!

– У меня была веская причина.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, но вопрос не в этом, как тебе не понятно? Копов тоже сажают в тюрьму. Тебе это известно получше, чем всем остальным.

Его взгляд был таким же резким, как и слова. Но Элизабет было плевать. Даже после тринадцати лет.

– Я не собираюсь говорить про него, Чарли. Только не сегодня. И тем более с тобой.

– Сегодня он выходит из тюрьмы. Полагаю, ты сознаешь иронию ситуации. – Бекетт закинул за затылок сцепленные руки, словно вызывая ее оспорить очевидные факты.

«Копов тоже сажают в тюрьму».

«Иногда они оттуда выходят».

– Пойду-ка я лучше пообщаюсь с капитаном.

– Лиз, погоди…

Но она не стала. Отошла от Бекетта и дважды постучала перед тем, как открыть дверь капитанского кабинета. Дайер сидел за своим столом. Даже в столь поздний час костюм сидел на нем как влитой, галстук туго затянут.

– Ты как?

Она неопределенно махнула рукой, но не смогла скрыть злости и разочарования.

– Напарники. Мнения.

– Бекетт всего лишь желает тебе лучшего. Как и все наши.

– Тогда верни меня обратно на работу.

– А ты и вправду считаешь, что тебе это пойдет на пользу?

Элизабет отвернулась, поскольку вопрос угодил слишком близко к цели.

– Работа – это то, что получается у меня лучше всего.

– Я не буду восстанавливать тебя в должности, пока все это должным образом не утрясется.

Она рухнула в кресло.

– И сколько же это еще займет?

– Не те вопросы задаешь, Лиз.

Элизабет уставилась на собственное отражение в оконном стекле. Исхудала. На голове просто птичье гнездо.

– А какие надо?

– Серьезно? – Дайер воздел руки. – Ты вообще помнишь, когда в последний раз хоть что-нибудь ела?

– Это не существенно.

– Ну а спала когда в последний раз?

– Ладно. Хорошо. Признаю, что последние несколько дней были… несколько сложными.

– Сложными? Господи, Лиз, да у тебя такие круги под глазами, будто их специально нарисовали! Тебя вечно нет дома, это тебе любой из наших скажет. На звонки не отвечаешь. Только и делаешь, что катаешься взад-вперед на этой своей раздолбанной тачке…

– Вообще-то это «Мустанг» шестьдесят седьмого года.

– Не уверен, что на нем вообще можно выезжать на дороги общественного пользования. – Дайер склонился вперед, сцепив пальцы. – Эти копы из штата постоянно про тебя спрашивают, и становится все трудней и трудней отвечать, что ты в нормальной форме. Неделю назад я использовал бы слова вроде «рассудительная», «способная» и «сдержанная». А теперь даже и не знаю, что сказать. Ты стала дерганой, мрачной и непредсказуемой. Слишком много пьешь, опять закурила, после… как там, десяти лет завязки? Не хочешь общаться с психологом или своими коллегами. – Он указал ладонью на ее всклокоченные волосы и бледное лицо. – Да ты сейчас больше похожа на подростка, который под го́та косит, просто тень одна осталась…

– А мы не можем обсудить что-нибудь другое?

– По-моему, ты врешь насчет того, что произошло в подвале. Ну как, годится в качестве «чего-нибудь другого»?

Элизабет отвернулась.

– Твое время вышло, Лиз. Полиция штата на это не купилась, и я тоже. Девчонка путается в деталях, что заставляет меня думать, что она тоже врет. Из твоей версии выпадает целый час времени. Ты полностью разрядила свой ствол.

– Если мы уже закончили…

– Нет, не закончили! – Дайер с недовольным видом откинулся в кресле. – Я звонил твоему отцу.

– О! – В этом восклицании прозвучала целая гамма смыслов. – Ну и как там преподобный Блэк?

– Говорит, что трещины в тебе столь глубоки, что даже свет самого Господа не способен достигнуть дна.

– Гм, ну что ж, – она отвернулась, – мой отец никогда за словом в карман не лез.

– Он хороший человек, Лиз. Позволь ему помочь тебе.

– То, что ты дважды в год посещаешь службы моего отца, не дает тебе права обсуждать с ним мою личную жизнь! Я не хочу его вмешивать, и мне не нужна помощь.

– Нет уж, ошибаешься. – Дайер положил руки перед собой на стол. – Вот это-то больше всего и печалит. Ты один из лучших копов, которых я когда-либо встречал, но при этом ты еще и ходячая катастрофа, каких свет не видывал! Все валишься и валишься под откос, словно поезд в замедленной съемке… Никто из нас не может от этого просто отвернуться. Мы хотим помочь тебе. Позволь нам тебе помочь.

– Так можно мне получить свой значок назад, или как?

– Выкладывай все как на духу, Лиз. Выкладывай как на духу, иначе эти копы из штата сожрут тебя живьем.

Элизабет встала.

– Я знаю, что делаю.

Дайер тоже поднялся и заговорил, когда она уже потянулась рукой к двери.

– Сегодня ты проезжала мимо тюрьмы.

Рука ее замерла на дверной ручке. Когда она обернулась, голос ее звучал холодно. Ему хотелось поговорить про завтрашний день и про тюрьму. Ну конечно, хотелось! В точности, как Бекетту. Как любому копу в управлении.

– За мной что, следили?

– Нет.

– Кто меня видел?

– Неважно. Ты поняла, о чем я.

– Давай сделаем вид, что я не умею читать мысли.

– Я не хочу, чтобы ты даже близко подходила к Эдриену Уоллу.

– Какому еще Эдриену?

– И не надо делать из меня придурка! Ему одобрили условно-досрочное. Завтра он выходит.

– Не пойму, о чем это ты, – сказала Элизабет.

Но все-то она понимала, и оба они прекрасно это знали.

3

Парадокс жизни за тюремными стенами заключается в том, что любой день может кончиться кровью, а каждое утро ухитряешься начать в точности с одного и того же. Человек просыпается и на протяжении двух ударов сердца еще не знает, где он или чем прямо сейчас окажется. Эти несколько секунд – настоящее волшебство, теплый проблеск перед тем, как реальность пройдется своими ногами по его груди, ведя за собой черного пса воспоминаний. И это утро тоже ничем не отличалось от любого другого: время поначалу ненадолго застыло, а потом разом вернулась память обо всех тех вещах, что пришли с тринадцатью годами в камере. Подобные моменты для большинства людей и без того достаточно плохи.

Для копа они еще хуже.

А уж для такого копа, как Эдриен, и вовсе невыносимы.

Он сел в темноте на своей койке и дотронулся до лица, которое больше не ощущалось как его собственное. Палец провалился в углубление размером с монетку где-то под самым уголком его левого глаза. Он проследил линию перелома до самого носа, а потом туда, где длинные шрамы собрались в углублении щеки. Они зажили, побелели, но тюремные швы – далеко не образчик пластической хирургии. Хотя если время отсидки и научило его кое-чему, так это тому, что действительно имеет значение в жизни.

Что он пропал, погиб, потерян для всего остального мира.

Что он всеми в этом мире забыт и брошен на произвол судьбы.

Откинув грубые простыни, Эдриен делал отжимания, пока не затряслись руки, а потом встал в темноте и попытался забыть ощущение черноты, тишины и воспоминаний, пытающихся проскрестись на поверхность, проявиться где-то сразу под веками. Он угодил сюда через два месяца после своего тридцатого дня рождения. Сейчас ему уже сорок три – покрытому шрамами, сломанному и переделанному заново. Узнает ли его вообще кто-нибудь? Узнает ли жена?

«Тринадцать лет», – подумал он.

– Да, целая жизнь.

Голос был так тих, что едва улавливался. Уголком глаза Эдриен уловил какое-то движение и обнаружил в самом темном углу камеры Эли Лоуренса. Тот казался совсем крошечным за пределами койки – глаза тускло-желтые, лицо настолько темное и морщинистое, что сразу трудно было понять, где кончается старик и начинается тьма.

– Он опять говорит, – вслух произнес Эдриен.

Старик только медленно опустил веки, словно говоря: «Да, такое бывает».

Эдриен тоже закрыл глаза, а потом отвернулся и обхватил пальцами металлические прутья – такие теплые, что казалось, будто они сами источают пот. Он никогда не знал, заговорит ли Эли опять или нет, откроются ли, заморгав, его глаза или останутся закрытыми до тех пор, пока старик не растает в полумраке. Даже сейчас единственными звуками в камере были дыхание Эдриена и скрип, который издавали пальцы, скользкие и влажные, выкручиваясь на металле. Это был его последний день в тюрьме, и за решеткой уже теплился рассвет. Между этим местом и тем, где он стоял, простирался холл, серый и пустой, и Эдриен гадал, не окажется ли мир снаружи столь же пустым и безжизненным. Он был уже не тем человеком, которым некогда являлся, и практически не питал иллюзий относительно этого факта. За время пребывания за решеткой Эдриен потерял тридцать фунтов веса; мускулы стали крепкими и сухими, как старый канат. Он страдал здесь и, хотя ненавидел обычное арестантское нытье, – я этого не делал, я не виноват! – но мог ткнуть пальцем в других людей и сказать: «Этот шрам я заработал от него, а этот перелом – вон от этого». Естественно, ничего из этого не имело значения. Даже если б он заорал с высокой башни, что вот это сделал вон тот охранник, а вон то – сам начальник тюрьмы, никто бы ему не поверил и даже не озаботился бы посмотреть в его сторону.

Слишком сильно ему досталось.

Слишком много лет во тьме.

– У тебя получится, – произнес старик.

– Меня не должны были выпустить. Только не так рано.

– И ты знаешь почему.

Пальцы Эдриена крепче стиснули металл. Тринадцать лет – это минимум за убийство двоих, но только при условии хорошего поведения, только если начальник тюрьмы захочет, чтобы это произошло.

– Они будут следить за мной. Ты знаешь это.

– Конечно же, будут. Мы уже про это говорили.

– Не знаю, смогу ли я это сделать.

– А я говорю, сможешь.

Голос старика прилетал из темноты, словно прикосновение. Эдриен прижался спиной все к тому же сырому металлу и подумал про человека, который столько лет делил с ним его жизнь. Эли Лоуренс обучил его всем тюремным правилам, объяснил, когда надо драться, а когда прогнуться, убедил, что даже самое плохое со временем подходит к концу. Что более важно, старик поддерживал в нем здравый рассудок. В эти вечные дни в вечной тьме голос Эли не позволял Эдриену развалиться на части. Вне зависимости от того, насколько одинок тот был и насколько истекал кровью. Да и сам Эли, казалось, тоже изменился, каким-то образом эволюционировал, чтобы соответствовать этой роли. После шести десятков лет за решеткой мир старика успел сузиться до точных размеров их камеры. Он больше никого не признавал; больше ни с кем не разговаривал. Они стали так крепко связаны – старик и молодой, – что Эдриен опасался: Эли просто исчезнет в тот самый момент, когда он выйдет из камеры.

– Хотел бы я забрать тебя с собой!

– Мы оба знаем, что я никогда не выйду отсюда живым.

Эли улыбнулся, словно то была шутка, но слова эти были столь же правдивы, как любая правда в тюрьме. Эли Лоуренс заработал пожизненное за убийство в ходе ограбления, в 1946 году, в одном из захолустных уголков Северной Каролины. Будь убитый белым, его повесили бы. Но вместо этого ему присудили три пожизненных срока, и Эдриен знал, что Эли никогда больше не вдохнуть воздуха воли. Уставившись во тьму, Эдриен так много хотел сказать старику… Хотел поблагодарить его, попросить прощения, растолковать, как много Эли для него значил все эти годы, объяснить, что сколько бы он уже ни вынес, но просто не знает, справится ли на воле без Эли, способного направить его. Он заговорил было, но тут же замолк, когда за тяжелой стальной дверью, мигая и пощелкивая, разгорелись лампы дневного света, а по тюремному блоку разнесся треск сигнального звонка.

– Уже идут, – произнес Эли.

– Я еще не готов.

– Да конечно же, готов.

– Только не без тебя, Эли. Только не один.

– Просто угомонись и дай мне рассказать кое-какие вещи, про которые люди склонны забывать, как только выходят отсюда.

– Да плевать мне на них!

– Я провел здесь всю свою жизнь, парень. Знаешь, сколько народу говорило мне то же самое? Мол, я справлюсь… Я знаю, что делаю…

– Я не хотел проявить неуважение.

– Конечно же, не хотел. А теперь сядь спокойно и послушай старика еще разок.

Эдриен кивнул, когда металл клацнул о металл. Он слышал далекие голоса, стук жестких башмаков по бетонному полу.

– Деньги абсолютно ничего не значат, – произнес Эли. – Понял, что я говорю? Я насмотрелся людей, которые оттянули здесь двадцать лет, а потом через шесть месяцев вернулись сюда из-за денег. Туда – и сразу сюда, словно ничему и не научились. Все это золото, все эти доллары и блестящие побрякушки не стоят ни твоей жизни, ни твоей радости, ни единого дня твоей свободы. Солнечный свет. Свежий воздух. Этого достаточно. – Эли кивнул в темноте. – А насчет того – помнишь, что я тебе говорил?

– Да.

– Водопад, развилка ручья?

– Помню.

– Я знаю, ты думаешь, что это место уже истощило тебя без остатка, что тебе нечего делать во внешнем мире, но шрамы и переломанные кости не имеют значения – равно как страх, темнота и воспоминания, ненависть и мечты о мести. Забудь про них. Про все забудь. Выходи отсюда и иди, не останавливаясь. Наплюй на этот город. Найди себе другой.

– А как же начальник тюрьмы? На него тоже наплевать?

– Если он придет за тобой?

– Если придет. Если не придет. Что мне делать, если я увижу его?

Это был опасный вопрос, и на миг показалось, что в тусклых глазах Эли вспыхнул красный огонек.

– Что я только что сказал о мести?

Эдриен стиснул зубы. Не требовались слова, чтобы выразить свою точку зрения.

«Начальник тюрьмы – совсем другое дело».

– Забудь про ненависть, парень. Слышишь меня? Ты выходишь рано. Может, тому есть какая-то причина, а может, и нет. Какая разница, если ты все равно исчезнешь? – Охранники были уже совсем близко, теперь уже оставались считаные секунды. Старик кивнул. – Что же до того, сколько тебе тут пришлось вынести, то все, что имеет значение, – это выживание. Понимаешь? Выживать – не грех. Повтори.

– Выживать – не грех.

– И не надо волноваться за меня.

– Эли…

– А теперь обними старика как следует и проваливай ко всем чертям!

Эли кивал, и Эдриен почувствовал, как у него перехватило в горле. Эли Лоуренс был больше отцом, чем другом, и когда Эдриен обхватил его обеими руками, тот показался ему таким легким и горячим, словно в пустотах его костей тлели раскаленные угли.

– Спасибо тебе, Эли!

– Выходи гордо, парень! Пусть увидят, какой ты прямой и высокий.

Эдриен отстранился, высматривая завершающий взгляд усталых и понимающих глаз старика. Но Эли растворился в полутьме, повернулся спиной и словно бы разом исчез.

– Ладно, иди уже.

– Эли?

– Все нормально, – проговорил старик, но лицо Эдриена было мокрым от слез.

* * *

Охранники выпустили Эдриена в коридор, но держались на расстоянии. Он был не очень крупный мужчина, однако даже до них доходили слухи о том, что ему довелось вынести и как он с этим справился. Цифры были неоспоримы: месяцев, проведенных в больнице, количества скобок и швов, оперативных вмешательств и сломанных костей. Даже начальник тюрьмы уделил внимание Эдриену Уоллу, и это вызывало у охранников наибольшие опасения. Про начальника тоже ходили всякие слухи, но никто не пытался выяснить, насколько они правдивы. Он был единоличным хозяином тюрьмы и человеком совершенно безжалостным. Значит, лучше не высовываться и держать рот на замке. А потом, все эти слухи вполне могли оказаться неправдой. Так достойные охранники успокаивали себя.

Но далеко не все охранники были достойными людьми.

Входя в помещение для оформления документов, Эдриен увидел, что трое самых отъявленных мерзавцев стоят в углу с каменными лицами – люди со стеклянными пустыми глазами, которые даже сейчас заставили Эдриена замешкаться у порога. Их униформа была безупречно отутюжена и без единого пятнышка, ремни сверкали. Они выстроились вдоль стены, и их надменный вид ясно говорил: «Мы по-прежнему твои хозяева. В тюрьме. За ее пределами. Ничего не изменилось».

– На что уставился, заключенный?

Эдриен проигнорировал их и просто последовал знаку коротышки за прилавком, отгороженным стальной сеткой на металлических стойках.

– Раздевайтесь. – На прилавок водрузили картонную коробку, и из нее появилась одежда, которую никто не видел тринадцать лет. – Давайте.

Служитель бросил взгляд на троих охранников, а потом опять на Эдриена.

– Все нормально.

Эдриен стряхнул тюремные башмаки и стащил с себя оранжевый комбинезон.

– Господи… – При виде шрамов служитель даже побелел.

Эдриен вел себя так, будто все и впрямь нормально, но это было не так. Охранники, которые привели его сюда из камеры, вели себя тихо и спокойно, но эти трое отпускали шуточки насчет его скрюченных пальцев и безжизненной кожи, больше похожей на продранный кожзаменитель. Эдриен знал их всех по именам. Легко мог узнать их по голосам, знал, кто из них наиболее физически силен. Был прекрасно осведомлен, у какого самые садистские наклонности, а какой вечно улыбается, даже сейчас. Несмотря на все это, Эдриен держался прямо, спину не гнул. Выждал, пока не умолкли шепотки, а потом надел костюм и переключил внимание на другие вещи: на темное пятнышко на прилавке, на часы за металлической сеткой… Застегнул рубашку до самого воротника, повязал галстук, словно день сегодня был воскресный.

– Они ушли.

– Что?

– Эти трое. – Служитель махнул рукой. – Ушли.

Лицо у служителя было узкое, глаза необычно мягкие.

– Я что, отключился?

– Только на несколько секунд. – Служитель сконфуженно отвернулся. – Словно витали в облаках.

Эдриен многозначительно кашлянул, хотя и предполагал, что служитель сказал правду. Иногда все вокруг неожиданно темнело. Со временем происходило что-то странное.

– Прошу прощения.

– Ну что ж, давайте окончательно выпустим вас отсюда. – Служитель придвинул по гладкой поверхности прилавка лист бумаги. – Распишитесь.

Эдриен подмахнул подпись, даже не читая.

– И это тоже вам.

– Пятьдесят долларов?

– Подарок от штата.

Эдриен посмотрел на деньги, подумав: «Тринадцать лет, пятьдесят долларов…» Служитель придвинул к нему купюры, Эдриен сложил их, сунул в карман.

– А меня тут… меня тут, случайно, никто не ждет?

– Простите, но про это я просто не могу знать.

– А вы не в курсе, на чем отсюда можно выбраться?

– Вызов такси в тюрьму запрещен. Дальше по дороге есть таксофон, возле заведения Натана. Я-то думал, что все ваши ребята в курсе…

– Наши ребята?

– Бывшие заключенные.

Эдриен поразмыслил над этим. Охранник, который привел его из камеры, приглашающе махнул рукой в сторону пустого холла.

– Мистер Уолл.

Эдриен обернулся, не зная, как и воспринимать все эти странные слова.

«Мистер Уолл…»

«Бывший заключенный…»

Охранник поднял руку, указывая на уходящий влево коридор.

– Сюда.

Эдриен последовал за ним к двери, которая слегка приоткрылась, впуская яркий свет, и тут же распахнулась настежь. За ней по-прежнему возвышались ограды и сетчатые ворота, но его щеки обдувал теплый ветерок, и, подставив лицо солнцу, он попытался в точности определить, насколько оно отличается от того, что светило в тюремном дворе.

– Заключенный выходит. – Охранник отпустил тангенту рации и ткнул рукой туда, где уже откатывалась вбок на колесиках сетчатая створка. – Прямо вон в те ворота. Вторые не откроются до тех пор, пока не закроются первые.

– Моя жена…

– Понятия не имею про вашу жену.

Охранник подтолкнул его в спину, и Эдриен – прямо вот так – вдруг оказался на воле. Оглядел здание тюрьмы в поисках кабинета начальника и обнаружил нужные окна на третьем этаже восточной стены. На миг солнечный свет позолотил стекла, а потом на солнце скользнуло облако, и Эдриен увидел его там. Тот стоял так, как любил обычно стоять. Руки в карманах. Плечи расслаблены. На миг их взгляды схлестнулись – а с ними и достаточно ненависти, чтобы заполнить еще тринадцать лет жизни Эдриена. Он подумал, что те охранники там тоже появятся, но они так и не показались. Только он и начальник – под медленное тиканье десятка секунд, пока солнце не прорвалось сквозь облако и опять не отразилось в стекле.

«Выходи гордо, парень!»

Он услышал голос Эли так ясно и четко, словно тот стоял рядом.

«Пусть увидят, какой ты прямой и высокий».

Пройдя через парковку, Эдриен встал на обочине дороги и подумал, что, может, жена все-таки появится. Еще раз бросил взгляд на кабинет начальника, после чего проследил взглядом, как мимо пролетает автомобиль, потом другой. Переминался с ноги на ногу, пока солнце лезло по небу все выше, и первый час растянулся в три. К тому времени, как он двинул по дороге пешком, в горле пересохло, а на рубашке выступил пот. Придерживаясь обочины, вполглаза приглядывал за машинами, но в основном не сводил взгляда со скопления зданий, которые кучкой брошенных кубиков маячили в полумиле от дороги. Когда Эдриен до них добрался, было уже под сотню градусов[8]. Над асфальтом дрожало густое марево, в воздухе висела прозрачная белая пыль. По соседству с шеренгой складских боксов он увидел будку телефона-автомата, а чуть дальше – офис какой-то транспортной компании и бар под названием «У Натана». Все вроде было закрыто, кроме бара, в окне которого виднелась соответствующая вывеска, а прямо перед входом косо стоял ржавый пикап. Стиснув в упрятанном в карман кулаке тощую пачку купюр, Эдриен повернул дверную ручку и вошел в бар.

– О, свободный человек идет!

Голос был грубый и уверенный, тон насмешливый, но не обидный. Эдриен подошел ближе к стойке и перед выстроившимися в ряд бутылками и длинным зеркалом увидел мужчину лет шестидесяти с небольшим. Тот был высокий и широкоплечий, порядком тронутые сединой зачесанные назад волосы спадали за воротник кожаного жилета. Эдриен прохромал чуть ближе и слегка улыбнулся в ответ.

– Как вы догадались?

– Бледная физиономия. Мятый костюм. Плюс я вижу с десяток ваших каждый год. Нужно такси?

– Не разменяете на мелочь?

Эдриен протянул купюру, но бармен лишь отмахнулся.

– Не заморачивайся с таксофоном. Они у меня в быстром наборе. Присядь, расслабься.

Эдриен присел на обитый кожзаменителем высокий табурет и посмотрел, как бармен тычет в кнопки.

– Здрасьте, мне нужна машинка в бар «У Натана»… Да, который возле тюрьмы. – Он немного послушал, а потом прикрыл мобильник ладонью и обратился к Эдриену: – Куда?

Эдриен пожал плечами, поскольку и сам этого не знал.

– Просто пришлите машину. – Бармен нажал на «отбой» и опять оперся животом о стойку. Глаза под тяжелыми веками были серыми, усы желтовато-белыми. – Сколько отмотал?

– Тринадцать лет.

– Ого! – бармен протянул руку. – Натан Конрой. Это моя собственная лавочка.

– Эдриен Уолл.

– Ну что ж, Эдриен Уолл, – Натан наклонил бокал под краном, а потом двинул его по стойке, – будь здоров в первый день твоей остальной жизни!

Эдриен уставился на бокал с пивом. Такая простая вещь… Капельки влаги на стекле. Холодок, когда он коснулся его. На миг окружающий мир словно перекосился. Как могут вещи так сильно и так быстро меняться? Рукопожатия, улыбки, холодное пиво… Он нашел свое лицо в зеркале и не мог отвести от него взгляд.

– Хреново, точно? – Натан оперся локтями на стойку, и на Эдриена повеяло запахом обветренной кожи жилета. – Смотреть, кто ты сейчас, и вспоминать, кем ты был…

– А вы тоже сидели?

– В лагере военнопленных во Вьетнаме. Четыре года.

Эдриен коснулся шрамов на лице и склонился ближе. Тюремные зеркала были из полированного металла и не особо показывали человеку его душу. Он повернул голову в одну сторону, потом в другую. Морщины оказались глубже, чем он думал, глаза шире и темнее.

– Это у всех так?

– Такие вот самокопания? Не. – Бармен покачал головой и плеснул в маленькую стопку коричневой жидкости. – Большинство просто хочет нажраться, перепихнуться с кем-нибудь по-быстрому и полезть в драку. Я видел почти всё.

Когда он махом опрокинул стопку и со стуком поставил ее на стойку, скрипнула дверь, и в зеркале вспыхнул свет.

– Хотя и не слишком часто.

Эдриен оторвал взгляд от зеркала как раз вовремя, чтобы увидеть, как дневной свет падает на какого-то тощего парнишку. Ему было лет тринадцать-четырнадцать, и одна рука его дрожала под тяжестью револьвера, зажатого в пальцах. Натан быстро сунул руку под стойку, но мальчишка тут же выпалил:

– Пожалуйста, не надо!

Натан опять положил руку на стойку, и все в нем стало серьезным, тихим и неподвижным.

– По-моему, ты ошибся адресом, сынок.

– Просто… Никому не двигаться!

Это был не очень крупный паренек, может, всего пяти с половиной футов[9] ростом, тонкокостный, с нестриженными ногтями. Глаза – ярко-синие, а лицо настолько знакомое, что у Эдриена вдруг сдавило грудь.

«Не может быть, чтобы…»

Но это было так.

Тот же рот, те же волосы, те же узкие запястья и линия подбородка.

– О боже!

– Знаешь этого мальчишку? – спросил Натан.

– Думаю, что да.

Мальчишка был симпатичный, но какой-то потасканный. Может, пару лет назад его одежда и была ему впору, но теперь из-под брюк выглядывали грязные носки, и руки далеко торчали из обшлагов рубашки. Глаза широко открытые и испуганные. Револьвер у него в руке казался просто огромным.

– Не надо разговаривать про меня так, как будто меня тут нет!

Он шагнул внутрь, и дверь тут же захлопнулась у него за спиной. Эдриен соскользнул с табурета, держа на виду обе руки.

– Господи, до чего же ты на нее похож!

– Я сказал, не двигаться!

– Просто успокойся, Гидеон.

– Откуда вы знаете, как меня зовут?

Эдриен с трудом сглотнул. Он не видел мальчишку с тех самых пор, как тот был младенцем, но всегда узнал бы его черты.

– Ты очень похож на мать. Господи, даже голос…

– Не надо вести себя так, будто вы знаете мою мать! – Револьвер в руке паренька дрогнул.

Эдриен выставил перед собой руки с растопыренными пальцами.

– Она была замечательной женщиной, Гидеон. Я никогда бы ее не обидел.

– Я сказал – ни слова про нее!

– Я не убивал ее.

– Врете!

Револьвер трясся. Дважды щелкнул курок.

– Я знал твою мать, Гидеон. Я знал ее лучше, чем ты думаешь. Она была мягким и добрым человеком. Она не хотела бы этого, только не для тебя.

– Откуда вам знать, чего бы ей хотелось?

– Просто знаю.

– У меня нет выбора.

– Всегда есть выбор.

– Я дал обещание. Это то, что должен сделать мужчина. Любой вам скажет.

– Гидеон, прошу тебя…

Лицо парнишки напряглось, а револьвер задрожал еще сильнее, когда пальцы еще крепче стиснули рукоять. Мальчишеские глаза становились все светлее, словно разгорались, и какой-то миг Эдриен просто не знал, пугаться ему или печалиться.

– Умоляю тебя, Гидеон! Ей бы этого не хотелось. Только не между нами с тобой. Не таким вот образом!

Револьвер приподнялся еще на дюйм, и Эдриен сразу увидел все это в глазах мальчишки – и ненависть, и страх, и потерю. Помимо этого у него осталось время только для одной-единственной мысли, и это было имя матери мальчишки – Джулия, которое успело разок промелькнуть в голове у Эдриена перед тем, как из-за барной стойки с громом полыхнуло огнем, и в груди парня со шлепком возникла красная дыра. Выстрел отбросил Гидеона на шаг назад, револьвер выпал у него из руки, по ткани рубашки стала расползаться кровь, густая, как нефть.

– О! – Это был возглас скорее удивления, чем боли. Рот приоткрылся, когда пацан отыскал глазами Эдриена, и ноги его тут же подкосились.

– Гидеон!

В три быстрых шага Эдриен пересек помещение бара. Ногой отбросил револьвер в сторону и упал на колени рядом с мальчишкой.

Кровь толчками выбивалась из раны. Вид у парня был ошеломленный, глаза пустые.

– Ш-ш-ш! Лежи спокойно. – Эдриен сорвал с себя пиджак, скомкал, прижал к ране. – Вызывайте «девять-один-один»!

– Я спас тебе жизнь, братан.

– Пожалуйста!

Натан опустил маленький серебристый пистолет и взял телефон.

– Помни об этом, когда приедут копы. – Набрав «911», он прижал трубку плечом к уху. – Я застрелил этого парня, чтобы спасти тебе жизнь.

4

Дом Элизабет всегда был для нее святилищем. Аккуратный и по-военному подтянутый, он занимал узенький участок в исторической части города – маленький особнячок в викторианском стиле под раскидистыми деревьями, благодаря которым лужайка всегда оставалась тенистой и зеленой. Жила Лиз одна, но дом был настолько прекрасным отражением того, что она любила в жизни, что ей никогда не было здесь одиноко. И вне зависимости от дела, которое она вела, или политики, или каких-то боевых потерь, шаг через входную дверь всегда позволял ей полностью отключиться от работы. Можно было разглядывать картины маслом на стенах, проводить пальцами по корешкам выстроившимся рядами книг или поделкам из резного дерева, который она собирала еще с тех пор, как была девчонкой… Этот дом зарекомендовал себя надежным убежищем. Это было непреложное правило, и до сегодняшнего дня оно исправно действовало каждый божий день ее взрослой жизни.

Теперь же дом казался лишь набором из дерева, стекла и камня.

Теперь это было просто место.

Подобные мысли не отпускали ее бо́льшую часть ночи – мысли о доме и ее собственной жизни, о двух мертвецах и подвале. К четырем часам утра мысли обратились исключительно к Ченнинг, и крутились они в основном вокруг того, что Элизабет сделала не так.

Она наделала так много ошибок…

Это была трудная правда, которая преследовала ее до тех пор, пока, наконец, уже на рассвете, Элизабет не провалилась в сон. Но тут ей стали сниться сны – она постоянно дергалась и проснулась с таким животным звуком в горле, который напугал ее саму.

«Пять дней…»

Она чуть ли не на ощупь добралась до раковины в ванной, поплескала водой на лицо.

«Черт!»

Когда кошмар отпустил, она уселась за стол в кухне и уставилась на канцелярскую папку коричневого картона – старую, зачитанную и достаточно опасную, чтобы Элизабет сразу же уволили, если бы просто нашли ее у нее дома. Вчера она провела с ней три часа – а за неделю до этого вдесятеро дольше. Папка попала к ней сразу после осуждения Эдриена Уолла. Если не считать газетных вырезок и фотографий, которые она собрала сама, это была точная копия дела об убийстве Джулии Стрэндж, хранившегося теперь в управлении окружного прокурора.

Перебрав пачку снимков, она вытащила фотографию Эдриена. Он был в парадной форме, моложе, чем сейчас она. Симпатичный, подумала Элизабет, с той ясноглазой решимостью во взгляде, которую большинство копов через несколько лет безвозвратно теряют. На следующем снимке Эдриен был одет по гражданке, еще на одном – запечатлен на ступеньках здания суда. Она сама сделала этот снимок перед его судебным процессом – ей очень нравилось, как свет падает на его лицо. Выглядел он на нем примерно так, как она сейчас чувствовала себя сама – немного истощенным и немного измученным. Но все равно симпатичным и осанистым, подумала Элизабет, все тем же копом, которым она так восхищалась.

Пропустив газетные вырезки, Элизабет сразу перешла к фото со вскрытия Джулии Стрэндж – молодой женщины, чье убийство встряхнуло округ так, как не встряхивало его большинство других убийств. Молодая и элегантная при жизни, здесь она выглядела совсем по-другому; теперь ее красота была безжалостно смята обескровленным изломанным горлом и ярким светом морга. Но когда-то она была прекрасна и, вдобавок, достаточно сильна, чтобы попытаться дать напавшему на нее достойный отпор. Свидетельства тому были по всей кухне: сломанный стул и перевернутый стол, разлетевшиеся по полу осколки посуды… Элизабет перебрала фотографии, сделанные в кухне, но увидела то же самое, что уже видела не раз: шкафчики и кафельную плитку, детский манеж в углу, фотки на холодильнике…

Здесь были обычные для таких случаев рапорты, и она досконально знала, что в них написано. Результаты лабораторных исследований, отпечатки пальцев, анализы ДНК… Элизабет еще раз бегло перечитала семейную историю: молодые годы супруги в качестве фотомодели, рождение Гидеона, работа мужа. Идеальная семья практически во всем: молодые, симпатичные, не богатые, но вполне успешные. Опросы друзей семьи свидетельствовали, что Джулия была превосходной матерью; муж тоже посвящал ребенку достаточно много времени. В папке имелся всего лишь один протокол свидетельских показаний, и его она тоже успела перечитать как минимум сотню раз. Около трех часов дня пожилая соседка слышала звуки ссоры, но, поскольку, как инвалид, она была прикована к постели, ее показания не особо помогли восстановить хронологию событий.

Элизабет еще считалась салагой, когда произошло это убийство, – лишь четвертый месяц патрулировала улицы в полицейском мундире, – но это именно она обнаружила тело Джулии на алтаре церкви в семи милях от городской черты. То, что церковь была знакома Элизабет с детства, вызывало неуютное чувство, но существенным фактом больше ни в чем не являлось. Это было просто здание, в котором обнаружили труп, такое же место преступления, как и любое другое. Элизабет не могла знать, как эта находка скажется на ее собственной жизни. На ее родителях. На ее церкви. В тот день Лиз приехала повидаться со своей матерью и взамен обнаружила тело Джулии Стрэндж. Ту самым жестоким образом задушили, раздели, а потом уложили на алтарь и укрыли до подбородка белой холстиной. Никаких признаков сексуальных травм обнаружено не было, но частички кожи, найденные под ногтями, содержали ДНК Эдриена Уолла. В ходе дальнейшего расследования отпечатки пальцев Эдриена обнаружились на одном из разбитых стаканов в кухне, а еще – на пустой пивной банке, найденной в дорожном кювете неподалеку от церкви. Назначенный судом медицинский осмотр выявил несколько царапин у него на затылке. И стоило обвинителю установить тот факт, что Эдриен был знаком с потерпевшей, как дело быстро и жестко покатилось к обвинительному приговору. У него не нашлось ни алиби, ни каких-либо объяснений. Даже его собственный напарник дал против него показания.

И лишь Элизабет сомневалась в его виновности, но ей только-только исполнился двадцать один год, и никто не воспринимал ее всерьез. Она попробовала вести собственное расследование, но получила строгое предупреждение. «Ты предубеждена, – объявили ей. – Ты заблуждаешься». Но вера Элизабет в Эдриена выходила далеко за границы таких вот простых объяснений. Когда она попыталась поговорить со свидетельницей во второй раз, ее отстранили. А в случае повторения пригрозили судебным преследованием за создание помех следствию. В итоге Элизабет пришлось сдаться. Она каждый день сидела в зале суда и старалась смотреть строго перед собой, когда выносили приговор. Никто не понимал, почему ее так заботит Эдриен Уолл, лишь она одна это понимала. Никто ничего не заметил, да и в принципе не сумел бы.

Даже сам Эдриен ничего не знал…

Элизабет посидела над папкой еще полчаса, а потом, услышав стук в дверь, направилась открывать и лишь на полпути сообразила, что так и сидела в одном нижнем белье. «Минутку! Уже иду». Проскользнув по узкому коридору, сдернула с обратной стороны двери шкафа халат и вернулась в гостиную, когда кто-то постучал уже в третий раз. Прижавшись к дверному глазку, увидела на крыльце жену Бекетта. Жизнерадостная, пухленькая, та смотрелась в маленькое зеркальце. Элизабет приоткрыла дверь.

– О, Кэрол, привет! Что ты тут делаешь?

Кэрол сверкнула белозубой улыбкой и потрясла в воздухе маленьким синим саквояжиком.

– Я пришла кое в чем подсобить.

– Что, прости?

– Мой супруг сказал, что тебе надо помочь с волосами? – Кэрол подняла голос на последнем слове, словно это был вопрос.

– С волосами?

Кэрол протолкалась внутрь и закрыла за собой дверь, пихнув ее крутым бедром. Одобрительно изучила обстановку, а потом переключила внимание на темные круги под глазами Элизабет, бледную, словно неживую кожу и холодную, тихую тоску во взоре.

– Гм, а насчет волос он не шутил…

Рука Элизабет неосознанно двинулась, провела тремя пальцами по торчащим вкривь и вкось вихрам.

– Послушай…

– Так ты что, не просила меня прийти?

– А он сказал, что просила?

– Послушай, прости. Похоже, ты меня не ждала.

Элизабет вздохнула. Кэрол – терпеливая душа, в жизни которой не было ни одного плохого дня.

– Да все нормуль. – Она улыбнулась и кивнула. – По-моему, мы оба хорошо знаем, что из себя представляет твой муженек.

– К каждой бочке затычка, храни его Господь…

– Тебе надо попробовать поработать с ним.

– Ясненько. – Кэрол поставила саквояж на пол, вдруг приняв жутко деловой вид. – Выходит, он ничего не спрашивал и не сказал тебе, что я приду…

Подбоченившись, она медленно обвела взглядом гостиную и кухню.

– Ясненько. – Во второй раз это прозвучало менее убедительно, но она все равно кивнула. – Ты – в душ. Мне – кофе, пока я жду, а когда что-нибудь наденешь, мы приведем твою башку в порядок.

– Послушай, совсем ни к чему…

– Лучше что-нибудь более консервативное.

– Что-что, прости?

– В смысле?

– Ты сказала, что мне нужно надеть что-нибудь консервативное?

– Да ну? – Рот у Кэрол сложился в виде буквы «о». – Господи, да нет же! – Она замахала руками. – Короткий халатик, длинные ноги… Хотя погоди. Нет. Я опять что-то не то несу.

Сделав глубокий вдох, она попыталась еще раз.

– Ты такая красивая, что тебе абсолютно все к лицу. Просто мы у себя дома одеваемся несколько более скромно. Пожалуйста, прости. Я честно не могу поверить, что сказала такое. Я тут у тебя дома, незваная…

Элизабет остановила ее взмахом руки.

– Все о’кей.

– Точно? Жутко не хотелось бы, чтобы ты подумала, будто я такая ханжа… Вообще-то это не мое дело.

– Просто дай мне несколько минуточек. Принять душ. Выпить еще чашечку кофе.

Кэрол слабо улыбнулась.

– Если ты не против.

– Пять минут.

В ванной Элизабет встала перед зеркалом и сделала несколько глубоких вдохов. Улыбка медленно сползла с лица. Послушала, как хлопают дверцы кухонных шкафчиков и гремит посуда, а потом оперлась обеими руками о край раковины и внимательно изучила свое отражение. Дайер был прав насчет веса. При росте пять футов и восемь дюймов ее крепких, без капли жира мышц вполне хватало, чтобы успешно управиться с любой рабочей проблемой. Хорошие плечи. Сильные руки. Но теперь вид у нее был совершенно истощенный, щеки ввалились, глаза стали больше и глубже, а радужки приобрели бледно-зеленый оттенок. Стащив халат, Элизабет попыталась взглянуть на себя глазами кого-нибудь вроде Кэрол Бекетт. Короткие каштановые волосы, маленький нос, узкий подбородок. Кожа бледная, но чистая, лицо пропорциональное со всех точек зрения. Элизабет сознавала свою привлекательность, но живот косо пересекал шрам, где какой-то торчок хватанул ее ножом от ребра до самого бедренного сустава, а на плече, которым она как-то крепко приложилась о твердый бетон, заплатой красовалось бесформенное бесцветное пятно. Мужчинам она вроде бы нравилась, но по большому счету и не пыталась себя обмануть. Перелом руки и четырех ребер, кожа рассажена о проволочные ограды, и дважды ее выбрасывали из двух разных окон. «Тринадцать лет на полицейской службе, – подумала она, – и что я теперь собой представляю?» Вопрос был непростой. За плечами у нее было уже пять попыток завязать серьезные отношения, но все они заводили в тупик. Она, дочь священника и студент-недоучка, пьющая, курящая перезрелая дама и опустившийся коп. В отношении ее проводится расследование по поводу смерти двух человек, а она не чувствует ни малейших угрызений совести. Изменила ли она что-нибудь, если б смогла?

«Наверное», – подумала Элизабет.

«Хотя, скорее всего, нет».

Всему были причины. Почему она ненавидела своего отца? Почему стала копом, и почему не складывались отношения с мужчинами? То же самое она могла сказать про подвал, ту стрельбу и Эдриена Уолла. Последствия, конечно, имеют значение, но причины не менее важны.

А бывает, что причины важнее.

Наконец она вышла из ванной, чистая, влажная и одетая настолько консервативно, как только было можно – что означало для нее джинсы, сапоги и льняную блузку. Хотя, может, джинсы и сидели слишком низко на бедрах, а блузка больше походила на мужскую рубашку на вкус кого-нибудь вроде Кэрол. Элизабет постаралась придать себе беззаботный вид.

– Так лучше?

– Намного!

Заметив на кофейном столике папку с делом об убийстве Джулии Стрэндж, Элизабет быстро схватила ее в охапку.

– А у тебя сегодня разве не свадьба или что-то в этом роде?

– Ох ты моя сладенькая! Не прямо через час, и даже близко не на час работы.

– Точно?

В голосе Элизабет прозвучала надежда, но Кэрол уже вытащила на середину кухни стул и многозначительно по нему похлопывала. Так что Лиз покорно уселась и позволила постричь, попшикать спреем и уложить свои волосы. По ходу дела они болтали обо всякой ерунде, но в основном про супруга Кэрол.

– Ему нравится быть твоим напарником. – Отступив, Кэрол поправила что-то щеткой. – Он говорит, что наблюдать за твоей работой – одно удовольствие.

– Э-э, ну…

– А про меня он говорит? Когда вы вместе в машине, в смысле, или работаете над делом? Рассказывает про меня или про детей?

– Каждый божий день, – ответила Элизабет. – В своем обычном стиле – с шуточками и прибауточками, но даже слепому ясно, что он чувствует. Гордится детишками. Любит жену. Вы двое даете мне надежду.

Кэрол расцвела, щетка заработала немного энергичней.

– Скоро уже?

Она вручила Элизабет маленькое зеркальце.

– Вот, взгляни.

Каштановые волосы были пострижены в каре и гладко уложены. На вкус Элизабет – многовато лака, слишком уж пафосно. Она отдала зеркальце и поднялась.

– Спасибо тебе, Кэрол!

– Сделала, что смогла.

Кэрол похлопала по своему синему саквояжику и почти успела спуститься вниз по ступенькам, когда зазвонил ее мобильник.

– О! Не подержишь? – Она сунула чемоданчик Элизабет и вытащила из нагрудного кармана телефон. Все еще стоя на крыльце, произнесла: – Алло! – Пауза. – О, привет, сладенький… Что?.. Да, уже. – Бросила взгляд на Элизабет. – Конечно. Да. Мы у нее дома.

Прижав телефон к груди, Кэрол обратилась к Элизабет.

– Чарли. Хочет с тобой поговорить.

Она протянула ей телефон, и Элизабет посмотрела на улицу, скрывающуюся за широким, густо напудренным лицом Кэрол.

– Ну что еще, Бекетт?

– У тебя на домашнем постоянно короткие гудки – наверное, трубка снята.

– Я знаю.

– Мобильник тоже выключен.

– Никого особо не хочу слышать. Что происходит?

– Возле тюрьмы подстрелили одного мальца.

– Жаль это слышать. А как это касается меня?

– Потому что пятьдесят на пятьдесят его подстрелил Эдриен Уолл.

Элизабет почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Захотелось присесть, но Кэрол не сводила взгляда с ее лица.

– Больше того, – продолжал Бекетт.

– Что?

– Мальчишка, в которого стреляли, – это Гидеон Стрэндж. Послушай, мне очень жаль, что именно мне…

– Погоди. Остановись.

Элизабет терла глаза, пока перед ними не расплылась красная муть с белыми искорками. Быстро мысленно пробежалась по всем фотографиям вскрытия из дела об убийстве Джулии Стрэндж, а потом вспомнила, что из себя представлял Гидеон в тот день, когда пропала его мать. Ясно и в подробностях увидела перед собой комнату мальчика, мебель и краску на стенах, детективов и экспертов-криминалистов, которые тянулись из кухни, словно дым. Припомнила Эдриена Уолла – белого, как простыня, – и чувство горячего, извивающегося тела мальчика, когда он вопил у нее на руках, а другие копы пытались успокоить его отца, рыдающего с дикими глазами и едва не бьющегося в истерике.

– Он жив?

– В больнице, – сказал Бекетт. – Больше ничего не знаю. К сожалению. Но пуля в нем.

У Элизабет кружилась голова, солнце казалось слишком ярким.

– Где?

– В верхней правой части груди.

– Нет, Бекетт. Где это произошло?

– У Натана. В байкерском баре.

– Буду там через десять минут.

– Нет, тебе нельзя там и близко показываться! Дайер особо на это указал. Он не хочет, чтобы ты оказалась рядом с Эдриеном Уоллом или с этим делом. Вполне очевидно, я согласен.

– Тогда зачем ты звонишь?

– Потому что я знаю, как ты любишь этого мальчишку. Вот и подумал, что тебе захочется поехать в больницу, побыть с ним…

– В больнице от меня не будет никакого толку.

– Здесь тоже.

– Бекетт…

– Он тебе не сын, Лиз. – Она застыла, до боли прижав телефон к уху. – Ты – просто коп, который нашел его мать убитой.

Это была тяжелая правда, но кто еще был ближе к мальчику? Его отец? Социальные службы? Элизабет первой оказалась на месте, когда пропала мать Гидеона. Все могло на этом и закончиться, но она еще и нашла безжизненное тело Джулии Стрэндж на алтаре церкви собственного отца, тело столь беззащитное в учиненном над ним поругании, что юная Лиз едва не разрыдалась в голос. Они ни разу не встречались – и все же Элизабет даже сейчас ощущала с Джулией некое родство, ниточку, которая плелась все эти тринадцать лет, и нашла воплощение в маленьком мальчике, оставшемся жить. Мужчине вроде Бекетта никогда этого не понять. Ему это просто не под силу.

– Двигай в больницу, – сказал он. – Там и встретимся, чуть попозже.

Бекетт повесил трубку, и Элизабет отдала мобильник обратно Кэрол. Та попрощалась, но слова прощания едва отложились в голове. Мелькнуло размытое лицо, кашлянул запускаемый мотор, и автомобиль разноцветной кистью мазнул по дороге. Когда он скрылся из виду, Элизабет поплелась в ванную, опустив взгляд, словно для того, чтобы ни в коем случае не увидеть своего лица в зеркале, и над раковиной промыла голову от лака. Она вся словно занемела, образы Гидеона в голове сменяли друг друга – вначале младенца, а потом и мальчика. Она думала, что знает про него всё – все его желания, нужды и тайные обиды.

«Что он делал возле тюрьмы?»

Элизабет сама испугалась этого вопроса, поскольку в глубине души знала ответ.

Усевшись на диван, она открыла папку с делом и вытащила фотографию, снятую кем-то из криминалистов менее чем через час после того, как объявили об исчезновении Джулии Стрэндж. На снимке Элизабет, одетая в полицейскую форму, стояла с краснолицым младенцем на руках. Кухня у нее за спиной пребывала в полном беспорядке. Гидеон захватил ткань ее рубашки в крохотный кулачок. Поскольку она была салагой и единственной женщиной в доме, ей поручили заняться малышом до прибытия социальных работников. Тогда Элизабет и понятия не имела, как реагировать на такую нужду и беспомощность. Она сама была практически ребенком. Да и до сих пор не знала, как на такое полагается реагировать.

Элизабет откинулась на спинку дивана, вспоминая все те дни и месяцы, которые провела с этим мальчишкой за годы, последовавшие за смертью его матери. Она знала его учителей, его отца, друзей, которых он завел в школе. Он звонил ей, когда был голоден или когда ему было страшно. Иногда приходил к ней домой, чтобы сделать домашнее задание, поговорить или просто посидеть на крыльце. Для него этот старый дом тоже был святилищем.

«Гидеон…»

Палец коснулся лица на фотографии, а когда из глаз покатились слезы, она позволила им беспрепятственно бежать по щекам.

«Почему ты просто не поговорил со мной?»

Но он все-таки пытался, припомнила она; однажды звонил аж три раза, потом еще, а потом пропал. Она ведь знала, что Эдриен выходит из тюрьмы и что Гидеону тоже про это известно. Ей следовало предвидеть, как он отреагирует, понимать, что он способен на какую-нибудь глупость. Он ведь всегда был такой чувствительный, так погружен в свои мысли…

«Мне надо было это предвидеть!»

Но она навещала Ченнинг в больнице, потом общалась с полицией штата и бездумно шаталась по залам своего собственного ада. Ни черта вокруг себя не видела. Даже ни разу и не подумала про него.

«Бедный малыш…»

В ту минуту она позволила себе отпустить тормоза, ощутить всю вину материнской любви, хотя не была на самом деле матерью; потом отложила папку, засунула за ремень пистолет и поехала в тот шлакоблочный бар, что пристроился в тени тюремных стен.

5

На Мейн-стрит Элизабет превысила ограничение скорости ровно вдвое. Мимо проносились размытые тротуары и узенькие улочки с чугунными оградами и зданиями из красного кирпича, настолько выветренного, что они напоминали куски оранжевой глины. Миновала библиотеку, башню с часами, старую тюрьму, построенную еще в 1712 году, во внутреннем дворике которой до сих стояли деревянные ко́злы с колодками для телесных наказаний. Через шесть минут под визг резины она уже слетала с развязки к северу на широкую автостраду мимо последних остатков города – несколько возвышающихся вдали и слева от нее зданий скрылись за горизонтом так быстро, словно их всосало в землю. Дальше потянулись лишь деревья, холмы да извилистые грунтовые дорожки.

«Если Гидеон умер…» – подумала Элизабет.

«Если Эдриен каким-то образом его убил…»

Эти «если» вызывали ужас, поскольку оба были важны. Мужчина. Мальчик.

«Нет, – сказала она себе. – Только Гидеон. Только мальчик».

Но простая правда далеко не всегда так проста. Элизабет тринадцать лет пыталась забыть, что некогда значил для нее Эдриен. Они никогда не были вместе, повторяла она себе. Это не были отношения. И все из этого было правдой.

Тогда почему же она видит его лицо, сидя за рулем?

Почему она сейчас не в больнице?

Вопросы возникали, ни имея легких ответов, так что она сосредоточилась на управлении машиной, когда дорога упала в узкую ложбину и пересекла реку, а тюрьма сжатым кулаком показалась вдали. Элизабет не сводила глаз с тесного скопления низеньких зданий, которые плавали в жарком мареве в двух милях впереди. Перед песочного цвета зданиями стояли автомобили. Она увидела крутящиеся синие мигалки, красные проблески там, где задержалась одна из «скорых». Бекетт быстро подошел к машине, едва она остановилась. Вид у него был крайне недовольный.

– Тебе вроде полагалось быть в больнице.

– Почему? Потому что это ты так сказал? – Элизабет похлопала по мясистой ручище, проходя мимо него. – Мог бы и сам догадаться.

Он пристроился за ней. Бар оставался ярдах в тридцати впереди, копы толпились у входа. Элизабет обвела взглядом полицейские машины.

– Что-то не вижу Дайера. Слишком боится засветить здесь свою физиономию?

– Сама-то как думаешь?

Элизабет вообще не надо было думать. На процессе Эдриена она сидела посреди первого ряда и помнила все показания Фрэнсиса Дайера чуть ли не дословно.

«Да, мой напарник знал потерпевшую. Ее муж был тайным информатором».

«Да, в прошлом они оказывались наедине».

«Да, Эдриен раз обмолвился, насколько привлекательной ее находит».

Обвинителю понадобилось всего десять минут, чтобы установить эти простые истины, после чего он за какие-то секунды загнал в гроб Эдриена последний гвоздь.

«Расскажите, что говорил мистер Уолл, ссылаясь на физическую привлекательность потерпевшей?»

«Он думал, что она слишком хороша для человека, с которым живет».

«Вы имеете в виду Роберта Стрэнджа, супруга потерпевшей?»

«Да».

«Делал ли подсудимый какие-либо более конкретные замечания относительно внешности потерпевшей?»

«Не совсем понимаю, что вы имеете в виду».

«Делал ли подсудимый, ваш напарник, какие-либо более конкретные замечания относительно внешности потерпевшей? В частности, упоминал ли он, что сам находит ее привлекательной?»

«Он говорил, что у нее лицо, способное довести хорошего человека до нехороших крайностей».

«Простите, детектив. Вас не затруднит повторить?»

«Он говорил, что у нее лицо, способное довести хорошего человека до нехороших крайностей. Но я не думаю…»

«Благодарю вас, детектив. На этом всё».

И это было действительно всё. Обвинитель использовал показания Дайера, чтобы нарисовать картину страсти, отвергнутой любви и отплаты. Эдриен Уолл знал жертву. Знал ее дом, привычки, распорядок дня ее мужа. Выполняя свои профессиональные обязанности, попал под влияние чар красавицы-жены тайного информатора. А когда она отвергла его, похитил и убил ее. Его отпечатки пальцев нашли в ее доме и на месте преступления. Частички его кожи обнаружились у нее под ногтями. У него была расцарапана шея.

«Мотив!» – объявил обвинитель.

«Самый древний, самый прискорбный».

Все могло так и пройти. Убийство первой степени. От двадцати пяти до пожизненного. Присяжные три дня заседали перед тем, как вынести более мягкий вердикт – убийство второй степени, без отягчающих обстоятельств и предварительного умысла. Копам не полагается общаться с присяжными после вынесения приговора, но Элизабет все равно это сделала. Те были искренне убеждены, что это «преступление страсти», совершенное без заранее обдуманного намерения. Они считали, что он убил ее в доме, а потом отвез в церковь в качестве некоего извращенного покаяния. Зачем еще тогда белая холстина и аккуратно расчесанные волосы, место под золотым крестом? Присяжный номер двенадцать счел это пусть и странным, но трогательным обстоятельством, в итоге и вердикт. Убийство второй степени. Тринадцать лет минимум.

– Где он?

– В третьей машине, – Бекетт ткнул рукой.

На заднем сиденье патрульного автомобиля с мигалками Элизабет углядела смутные очертания человека. Видно было немного, но силуэт вроде был тот, и тот же наклон головы. Насколько она могла судить, он наблюдал за ней.

– Иди, чего останавливаешься?

– Я не останавливаюсь, – сказала Элизабет, но это было не так. Стоило только заговорить, как ноги сами собой начинали замедлять шаг. Она изо всех сил старалась делать вид, будто в машине не Эдриен, что он нисколько не изменил ее жизнь, – что, может, она вовсе никогда и не любила его.

– Ну давай же, Лиз. – Взяв ее за руку, Бекетт привел ее в движение. – А вот там, в другой машине, Натан Конрой. – Он указал рукой. – Бывший военный, бывший байкер. Это его бар. Он говорит, что стрелял в парнишку в качестве самообороны, что вполне может оказаться правдой. Когда сюда приехали патрульные, то нашли на стойке его пистолет – «Вальтер» тридцать второго калибра с одним израсходованным патроном. Серийный номер спилен, так что мы забираем его за незаконное хранение. Что же до его заверений насчет самообороны, то на полу рядом с Гидеоном лежал «Кольт Кобра» тридцать восьмого калибра. Заряженный, но из него не стреляли. Если учесть, какой сегодня день, я поставил бы на то, что парень явился со стволом мстить.

– Ему всего лишь четырнадцать.

– Четырнадцать, без матери и с вечно бухим отцом.

– Господи, Чарли…

– Просто реально смотрю на вещи.

– Револьвер зарегистрирован?

– Послушай, тебе даже не полагается просто находиться здесь!

– Ну да, ну да… «Сиди себе в больнице, не лезь в мои дела…» Знаешь ли, со мной такие штучки не проходят.

Когда Элизабет приблизилась к бару, ее взгляд зацепился за знакомого детектива и кровавое пятно возле открытой двери. Бекетт ухватил было ее за рукав, но она вырвала руку и обратилась к детективу, спокойной женщине с тихим голосом по имени Си-Джей Саймондс:

– Привет, Си-Джей! Как дела?

– Привет, Лиз. Очень обо всем этом сожалею. Говорят, ты знала мальчишку…

Си-Джей указала в полутьму бара, где, похоже, собрались поглазеть на происходящее чуть ли не все съехавшиеся на место происшествия копы. Элизабет кивнула, но больше не произнесла ни слова, поджав губы. Вошла внутрь, постаравшись подальше обойти заляпанный кровью пол у входа. Укрывшись от жары, поняла, что бар представляет собой узкое помещение, пропахшее хлоркой и пролитым пивом. Несколько патрульных в форме изображали бурную деятельность, но глазами следили за ней, когда она обходила помещение, избегая крови на полу и легонько касаясь то стула, то стойки. Да, она была копом, но газеты ополчились против нее, а значит, вскоре их примеру последует и половина города. Полиция штата хотела привлечь ее за двойное убийство, и каждый коп в помещении знал, что ей опасно здесь находиться. Она была связана с мальчишкой и Эдриеном Уоллом. У нее не было ни значка, ни полномочий, и, хотя никто не сказал ни слова, куча народу погорит, если мальчишка умрет или без предупреждения нагрянут журналисты. Элизабет пыталась игнорировать всеобщее внимание, но находила пристальные взгляды настолько несправедливыми и гнетущими, что рявкнула:

– Ну что?

Никто не ответил. Однако никто и не отвернулся.

– Поспокойней, Лиз, – шепнул Бекетт.

Но это были те же самые взгляды, которые она получала от прессы, своих соседей и просто прохожих на улице. Заголовки заголовками, но с копами все должно было быть совершенно по-иному. Они понимали опасности этой работы, знали, что такое чувство темных мест, однако никакого родства она не ощущала.

Взгляд одного из патрульных был особенно пристальным, плюс постоянно перемещался с ее груди на лицо и обратно. Как будто она и не коп, как будто так и надо.

– У вас есть какая-то причина находиться здесь? – вопросила Элизабет. Патрульный перевел взгляд на Бекетта. – Не смотрите на него, смотрите на меня!

Патрульный был дюймов на восемь повыше, фунтов на девяносто потяжелее[10].

– Я просто выполняю свою работу.

– Ладно, тогда выполняйте ее снаружи.

Он опять посмотрел на Бекетта, и Элизабет добавила:

– Он подтвердит, что это так.

– Да, это так. – Бекетт махнул рукой на открытую дверь. – Все на улицу. Все, кроме Си-Джей.

Все потянулись к выходу. Здоровенный патрульный дождался последнего и задел Элизабет плечом, проходя мимо. Соприкосновение было мимолетным, но она как следует его прочувствовала – здоровяк, использующий свои габариты. Она посмотрела ему вслед.

Бекетт взял ее за локоть.

– Никто тебя не осуждает, Лиз.

– Не прикасайся ко мне! – Глаза ее стали стеклянными, а кожа – скользкой от внезапного пота. У патрульного были темные волосы, подбритые на висках и на затылке. На руках курчавились жесткие, как проволока, черные волоски.

– Эй, это всего лишь я, – произнес Бекетт.

– Я сказала – не прикасайся ко мне! Я не хочу, чтобы ко мне вообще хоть кто-нибудь прикасался.

– Да никто к тебе не прикасается, Лиз.

Снаружи тот патрульный обернулся на нее, а потом наклонился к приятелю и что-то шепнул тому на ухо. Шея у него была толстая, глаза темные, глубокие и презрительные.

– Лиз!

Она уставилась на его руки, на грубую кожу и квадратные ногти.

– У тебя кровь идет, – сказал Бекетт. Элизабет пропустила его слова мимо ушей – обстановка вокруг вдруг начала тускнеть.

– Лиз!

– Что? – она вздрогнула.

Он указал рукой.

– У тебя кровь на губе.

Элизабет коснулась пальцем уголка рта и отняла его красным. А когда опять посмотрела на патрульного, вид у того, похоже, был уже обеспокоенный и сконфуженный. Она дважды моргнула и поняла, насколько он молод. Может, лет двадцати от силы.

– Прости, – произнесла она. – По-моему, мне что-то показалось.

Бекетт потянулся было к ней, но остановился. Си-Джей тоже не сводила с нее глаз, однако Элизабет была не в настроении встречать обеспокоенные взгляды и сочувствие от других. Бросив последний взгляд на патрульного, она вытерла измазанный кровью палец о штаны.

– Что говорит Эдриен?

– Он не станет с нами разговаривать.

– А со мной, может, и поговорит.

– С какой это стати?

– Из всех копов, которые знали Эдриена Уолла, кто никогда не обвинял его в убийстве ни в чем не повинной женщины?

Она быстро отошла от барной стойки. Бекетт перехватил ее на полпути к машине.

– Послушай, я знаю, какие чувства у тебя были к этому парню…

– Нет у меня никаких чувств!

– Я не говорил, что есть. Я сказал «были».

– Ладно. Хорошо. – Она попыталась выкрутиться из своей оговорки. – У меня не было никаких чувств.

Бекетт нахмурился, поскольку распознал ложь. Неважно, что Элизабет сейчас сказала, – ее чувства к Эдриену были очевидны для любого, кто удосужился бы открыть глаза. Она была молодой и азартной, а Эдриен среди копов был кем-то вроде рок-звезды – не просто талантливой, но и телегеничной. Ему доставались самые громкие дела, он производил самые громкие аресты. По этой причине журналисты в городе просто выстраивались в очередь, чтобы сделать из него героя. Новички любили это в нем. Многих копов постарше это возмущало. С Элизабет, правда, все зашло глубже, и Бекетт присутствовал при сем, чтобы это засвидетельствовать.

– Послушай. – Схватив ее за руку, он остановил ее. – Давай назовем это просто дружбой, о’кей? Никаких осуждений. Никакого грузилова. Но ты была ближе к Эдриену, чем к большинству остальных. Он что-то для тебя значил, и это нормально. Медали, симпатичная физиономия, неважно… Но он отсидел тринадцать лет в самой строгой тюрьме штата. Коп за решеткой, ты понимаешь? Вне зависимости от того, убил он Джулию Стрэндж или нет – а если честно, я уверен, что убил, – это не тот человек, которого ты помнишь. Спроси любого копа, который был поблизости несколько лет, и ты услышишь ровно то же самое. Неважно, даже если он и был хорошим человеком в какие-то давние времена. Тюрьма ломает людей и делает из них что-то совершенно другое. Просто загляни в лицо этого несчастного поганца.

– В его лицо?

– Я к тому, что он зэк, а зэки – обычно ловкие манипуляторы, мастера играть на людских слабостях. Он попытается использовать твое отношение, какие бы чувства к нему ты сейчас ни испытывала.

– Прошло тринадцать лет, Чарли. Даже тогда он был просто другом.

Элизабет начала было поворачиваться, но Бекетт опять ее остановил. Она посмотрела на его руку у себя на рукаве, потом ему в глаза, которые словно подернулись печальной дымкой под тяжелыми веками. Он тщетно пытался подобрать нужные слова, а когда заговорил, голос его казался таким же грустным, как взгляд.

– Будь осторожней с любой дружбой, – произнес он. – Не за всякую дружбу не надо платить.

Элизабет многозначительно смотрела на его руку до тех пор, пока он ее не убрал.

– Третья машина? – уточнила она.

– Угу. – Бекетт кивнул и отступил в сторону. – Третья.

* * *

Она легкой походкой двинулась прочь, и Бекетт посмотрел ей вслед. Длинные ноги. Энергия и напор. Держалась Элизабет отлично, но это его не обманывало. Она глубоко погрузилась в культ Эдриена Уолла. Бекетт припомнил, какой она была на суде, как просиживала день за днем в зале, словно на скамейке запасных, с прямой спиной, бледная и полностью убежденная в невиновности Эдриена. Это держало ее особняком от любого другого копа в управлении. От Дайера. От Бекетта. Даже от других таких же салаг, как она. Элизабет была единственной, кто верил, и Эдриен об этом знал. Выискивал ее взглядом в суде первым делом с самого утра, а потом после обеденного перерыва и под конец дня. Крутился на своем стуле, ища ее взгляд; и Бекетт – не раз и не два – видел, как этот поганец улыбается. Никто не праздновал победу, когда объявили приговор, но было трудно отрицать почти всеобщее чувство мрачного удовлетворения. Убив Джулию Стрэндж, он положил черный глаз на каждого копа, которому не все равно, что хорошо, а что плохо. Кроме того, пресса буквально сорвалась с цепи.

«Коп-герой убивает молодую мать…»

А потом еще и этот Гидеон Стрэндж, мальчишка… По какой-то причине Элизабет привязалась и к нему тоже. Она держала его на руках на похоронах, пока его отец заливался слезами, и даже потом была замешана в жизни мальчишки на просто-таки фундаментальном уровне. Заботилась о нем, даже любила его. Бекетт никогда не понимал, по какой причине, но, зная глубину ее привязанности, терялся в догадках, как ей удается увязать все это воедино.

– Сэр? – это Си-Джей Саймондс решила робко перебить его мысли.

– Да, Си-Джей. Что такое?

Она вытянула руку, и Бекетт посмотрел мимо бара на темную машину на краю дороги и группу людей вокруг нее.

– Там начальник тюрьмы…

– Да, – перебил ее Бекетт. – Сам вижу.

Начальник был в костюме, а охранники вокруг в такой отутюженной униформе, что «стрелками» от утюга можно было резать бумагу. Бекетт ткнул рукой в сторону патрульной машины.

– Проследи за Лиз. Убедись, что с ней все в порядке.

– Сэр?

– Просто… присмотри за ней.

Бекетт пересек парковку, ощущая жар под подошвами и жар первой эмоции в груди. Начальника тюрьмы он знал уже давно, но отношения у них были сложные. Остановившись у машины, он ощутил на себе взгляд тюремщика.

– Детектив! – Начальник на жаре обливался по́том, улыбка его сияла явно с несообразной случаю яркостью.

Не обращая внимания на охранников, Бекетт тихонько проговорил:

– Какого хрена ты тут делаешь?

* * *

Патрульный автомобиль с потушенными мигалками пристроился в тени на задах парковки. Уткнув подбородок в грудь и стреляя взглядом по сторонам, Элизабет обошла широкий капот и приблизилась к задней двери. Поначалу она увидела только макушку Эдриена – он смотрел куда-то вниз, настолько мертвенно неподвижный, что у нее возникла дикая мысль, что он действительно мертв, что испустил дух прямо здесь, в одиночестве, на заднем сиденье машины. Но тут он показал изрезанное шрамами лицо и глаза, которые совершенно не изменились. И на какую-то секунду весь окружающий мир съежился до размеров черной дыры, которая напрочь поглотила все годы ее взрослой жизни. Она сразу припомнила, как он спас ей жизнь, сам того не подозревая и так об этом и не узнав, его мягкую доброжелательность, когда он остановился одним промозглым вечером спросить ее, всё ли с ней в порядке. В ту секунду Элизабет снова было семнадцать, и она вновь оказалась на самом краю двухсотфутового обрыва[11] – ребенок, набирающийся храбрости, чтобы сделать еще один шаг.

«У вас все нормально, мисс?»

Широкие плечи, значок на ремне сверкает золотом. Она не слышала его, не видела его.

«Я просто…» На ней были высокие ботинки на шнуровке, по голой коже хлопало простенькое платьишко из секонд-хэнда. Взгляд нацелился на тридцать акров черной воды, заполнившей карьер внизу. «Я просто считаю».

Прозвучало донельзя глупо, но он вел себя, будто это было не так.

«Что считаете?»

«Сколько секунд я буду падать», – подумала она, но ничего не произнесла.

«У вас точно всё в порядке?»

Она уставилась на значок у него на ремне и не смогла отвести взгляд. Пальцы его, просунутые за ремень, были совершенно неподвижны.

«А что, ваши родители где-то тут?»

«Вон на той тропинке», – соврала она.

«Как вас зовут?»

Прерывающимся голосом Элизабет назвалась, и он внимательно изучил начало тропинки на краю леса. Было уже поздно, холодно, почти стемнело. Вода под ними казалась твердой, как металл.

«Родители обычно волнуются за детей в таких местах, особенно когда начинает темнеть».

Он обвел рукой вершину горы, карьер внизу. Она посмотрела на засасывающую черноту всей этой раскинувшейся внизу воды, а потом на каменистую полоску у себя под ногами. Его лицо, когда она наконец подняла к нему взгляд, было прекрасным.

«Они точно вас ждут?»

«Да, сэр».

«Тогда что же вы стоите?»

Он в последний раз улыбнулся, и на холодных, слабых и дрожащих ногах она стала удаляться. Он не пошел за ней, но продолжал смотреть ей вслед, когда она оглянулась, – его глаза уже почти потерялись в быстро тускнеющем свете. Элизабет выждала, пока не оказалась в окружении деревьев, а потом побежала так, как никогда раньше не бегала. Бежала до тех пор, пока все тело не стало гореть огнем, а в легких не кончился воздух, а потом свернулась калачиком на сухих листьях, теряясь в догадках, уж не прислал ли этого полисмена Господь, чтобы отвратить ее от того, что она намеревалась сделать. Ее отец сказал бы, что да, именно так, ведь Господь абсолютно во всем вокруг нас, – но Господу больше нельзя доверять. Ни Господу, ни отцу, ни мальчишкам, которые говорят: «Доверься мне». Вот о чем она думала, лежа на листьях и дрожа: что мир, конечно, плох, но все-таки не весь мир целиком. Что, может, стоит попробовать прожить еще один день. Что, пожалуй, она сумеет…

Элизабет больше не верила в Бога, но, глядя на Эдриена сквозь боковое стекло патрульной машины, подумала, что рок и судьба в каком-то виде, наверное, все-таки существуют. Что-то в этом мире действительно предначертано свыше. Она едва не погибла в тот день, когда они встретились, и вот он опять тут. Настроение у нее не суицидальное, но все же…

– Привет, Эдриен.

– Лиз?

Задняя дверь машины прижалась к ее бедру, но она даже не помнила, как открыла ее. Весь мир, казалось, состоял из его голоса, его глаз, неожиданных гулких ударов у нее в груди. Шрамы у него на лице были бледными и тонкими – три косых росчерка на одной щеке и шестидюймовая черта, сбегающая сверху вниз от левого глаза. Даже после предупреждения Бекетта обнаженная открытость этих шрамов поразила ее – равно как и худоба, из-за которой черты его лица казались острее, чем она помнила. Он стал старше и жестче, закостенел и заматерел, с какой-то животной неподвижностью, которая привела ее в замешательство. Она ожидала чего-то другого – может, скрытности или стыда.

– Можно, я?..

Она показала рукой на сиденье, и он подвинулся, чтобы освободить ей место. Элизабет проскользнула в машину, ощутив его тепло на коже сиденья. Не отворачиваясь, изучала его лицо, пока его рука не двинулась, чтобы прикрыть самые страшные из шрамов.

– Это всего лишь кожа, – произнесла она.

– Снаружи – наверное.

– А как насчет остального тебя?

– Расскажи мне про Гидеона.

Ее удивило, что он знает его имя.

– Ты узнал его?

– А сколько еще четырнадцатилетних детишек желают мне смерти?

– Итак, он пытался тебя убить.

– Просто скажи мне, в каком он состоянии.

Элизабет прислонилась спиной к двери и несколько секунд ничего не говорила.

– А почему это тебя так заботит?

– Как ты можешь такое спрашивать?

– Я имею полное право такое спрашивать, поскольку он явился сюда, чтобы убить тебя, и поскольку люди обычно не проявляют подобную заботу по отношению к тем, кто намеревался лишить их жизни. Я имею право спрашивать, потому что ему было всего пятнадцать месяцев, когда ты в последний раз его видел, потому что он тебе не друг и не родственник. Я имею право спрашивать, поскольку он ни в чем не повинный ребенок, который за всю свою жизнь и мухи не обидел, поскольку он весит сто пятьдесят фунтов и у него пуля там, где ее не должно быть. Я имею право спрашивать, поскольку я более или менее вырастила его, и поскольку он выглядит в точности как та женщина, за убийство которой тебя осудили. Так что до тех пор, пока я не буду твердо убеждена, что это не ты в него стрелял, все будет по-моему!

Ее голос звучал совсем громко, когда она закончила, и этот всплеск эмоций удивил обоих. Когда дело касалось мальчика, Элизабет не умела скрывать своих чувств. Она всегда была готова на все, чтобы защитить его, и Эдриен это видел.

– Я просто хочу знать, в порядке ли он. Вот и всё. Он потерял свою мать и думает, что это моя вина. Я просто хочу знать, что он жив, что он не потерял абсолютно все.

Хороший ответ, подумала Элизабет. Честный. Правдивый.

– Он на операции. Больше я ничего не знаю. – Она ненадолго примолкла. – Бекетт говорит, что это Конрой в него стрелял. Это так?

– Да.

– Это была самооборона?

– Парень пришел меня убить. Конрой сделал то, что должен был сделать.

– А Гидеон сделал бы это?

– Спустил бы курок? Да.

– Похоже, ты нисколько не сомневаешься.

– Он сказал – это то, что должен сделать мужчина. Вид у него был убежденный.

Элизабет изучила его пальцы, которые выглядели так, будто были сломаны и плохо срослись.

– Ладно. Я тебе верю.

– Ты скажешь Бекетту?

– Бекетту. Дайеру. Постараюсь, чтобы все всё поняли.

– Спасибо тебе.

– Эдриен, послушай…

– Не надо.

– Что?

– Послушай, было замечательно тебя повидать. Это было давно, и ты была добра ко мне как-то раз. Но не делай вид, будто мы друзья.

Это были сложные слова, но Элизабет поняла. Сколько раз она проезжала мимо тюрьмы с того момента, как его осудили? Сколько раз она там останавливалась? Заходила внутрь? Ни разу. Вообще никогда.

– Что я могу для тебя сделать? Тебе нужны деньги? Тебя куда-нибудь подвезти?

– Ты можешь вылезти из машины. – Эдриен смотрел на Бекетта и группу людей, стоящих возле темного седана на краю дороги. Внезапно побледнев и покрывшись по́том, сейчас он походил на тяжелобольного.

– Эдриен?

– Просто вылезай из машины. Прошу тебя.

Она подумывала, не поспорить ли, но к чему это приведет?

– Ладно, Эдриен. – Перекинула ноги в жар за пределами машины. – Дай мне знать, если вдруг передумаешь.

* * *

Отходя от Эдриена, посреди стоянки Элизабет наткнулась на Бекетта. Стоящие у него за спиной набились в седан, который развернулся прямо через сплошную линию и во весь дух погнал в сторону тюрьмы. Она узнала лицо в боковом стекле – знакомый профиль мелькнул было и тут же исчез.

– Это начальник тюрьмы?

– Да.

– Что ему было надо?

Бекетт долгим взглядом проследил за машиной, недобро прищурившись.

– Услышал про стрельбу и понял, что в этом замешан кто-то из его подопечных.

– Вы поцапались?

– Да.

– Насчет чего?

– Насчет того, что нехрен ему делать на моем месте преступления!

– Не кипятись, Чарли. Я просто спросила.

– Ну да… Конечно… Прости. Узнала что-нибудь у Эдриена?

– Он подтверждает рассказ бармена. Гидеон явился мстить. Конрой стрелял в мальчишку, чтобы спасти жизнь Эдриена.

– Вот черт… Жестко. Жаль, что так вышло.

– Что ты собираешься с ним делать?

– С Эдриеном-то? Снять показания. И отпустить к чертовой матери.

– А отец Гидеона в курсе?

– Мы его пока не нашли.

– Я это сделаю.

– Да это же конченый алкаш, а в окру́ге полным-полно всяких гадюшников! Кто знает, под какой камень он забился именно сегодня?

– Я его разыщу.

– Скажи мне, где он, по-твоему, может быть, и я отправлю туда патрульных.

Элизабет помотала головой.

– Мы говорим про Гидеона. Его отец должен быть с ним, когда тот очнется.

– Его отец – это конченый гондон, который за всю свою жизнь и палец о палец ради парня не ударил!

– Тем не менее, лучше я сама его разыщу. Это личное, Чарли. Сам понимаешь.

– У тебя через три часа допрос в полиции штата!

– Сказала, что разыщу – значит, разыщу.

– Ладно. Хорошо. Конечно. Как знаешь. – Бекетт был зол, но, похоже, как и все остальные вокруг. – У тебя три часа.

– Заметано.

– Смотри не опоздай.

Не опоздай? Это уже как выйдет. Элизабет даже не была уверена, что вообще там появится.

Плюхнувшись в машину, она подумала, что наконец-то всё. Но Бекетт заполнил собой боковое окно, прежде чем она успела включить передачу. Просунулся внутрь, словно опухший в своем тесном костюме. Она заметила царапины на его обручальном кольце, ощутила запах шампуня, судя по всему, шампуня жены. Все в нем было обстоятельным и основательным – взгляд, голос…

– Ты вляпалась непонятно во что, – веско произнес он. – И я это чую. Ченнинг и тот подвал, копы из штата и Эдриен… Черт, кровь этого парнишки даже не успела высохнуть!

– Я знаю, что делаю, Чарли.

– Знаю, что знаешь!

– Что ты пытаешься сказать?

– Я пытаюсь сказать, что люди не способны мыслить связно, когда попадают в серьезный переплет. Это вполне нормально, даже для копов. Просто не хочу, чтобы ты отмочила какую-нибудь глупость.

– Типа чего?

– Плохие люди. Темные места.

Он пытался помочь, но это было как раз то, что сейчас и определяло границы собственного мира Элизабет – плохие люди и те вещи, что творятся в темных местах.

* * *

Поглядывая на тюрьму, которая маячила уже в зеркале заднего вида, Элизабет не спеша покатила к городу. Ей хотелось хотя бы нескольких минут тишины и спокойствия, но мысли о Гидеоне на операционном столе делали это невозможным. Тридцать второй – не слишком крупный калибр, но ведь и мальчишка еще совсем маленький. Винила ли она Натана Конроя за тот выстрел? Нет. Вряд ли. Винила ли Эдриена? И как насчет самой себя?

Элизабет мысленно нарисовала себе мать Гидеона такой, какой та была – высокую, ясноглазую и элегантную, – а потом представила ее сына, выжидающего в темноте с револьвером в кармане. Где он его взял, как добрался до бара? Пешком? На попутках? Это револьвер его отца? Господи, неужели он и впрямь планировал убить человека? От подобных мыслей реально кружилась голова – хотя, может, то была просто запоздалая реакция на вид крови парнишки, или на то, что она выпила три чашки кофе после двух дней без крошки во рту, или все из-за того, что за последние шестьдесят часов удалось поспать от силы шесть? Сбавив ход у реки, Элизабет съехала на обочину и позвонила в больницу, чтобы узнать о состоянии Гидеона.

– Вы родственница? – поинтересовались у нее.

– Я из полиции.

– Подождите, сейчас переключу на хирургию.

Элизабет стала ждать, бездумно глядя на воду. Она выросла возле этой реки и знала все ее настроения: мягко скользит в августе, мчится и клокочет пенными бурунами под зимним порывистым ветром… Иногда она брала Гидеона с собой на рыбалку, и это было их собственное место, их собственная фишка. Но сегодня река казалась какой-то другой. Элизабет не видела ни платанов, ни ив, ни ряби, вызванной течением. Видела лишь уходящую вдаль резаную рану в красноватой земле.

– Это вы спрашивали про Гидеона Стрэнджа?

Элизабет опять разыграла свою полицейскую карту и быстро получила всю имеющуюся информацию. «Все еще на операционном столе. Прогнозы делать пока рано».

– Спасибо, – поблагодарила она, после чего пересекла реку, даже ни разу не глянув вниз.

* * *

Ушло двадцать минут, чтобы добраться до заброшенной и всеми позабытой стороны бытия – семимильного отрезка дороги, который начинался пустыми витринами и заканчивался полуразвалившимися заводами и фабриками, разменявшими уже вторую сотню лет. Текстильная индустрия оказалась в полном забросе еще даже до начала кризиса, равно как предприятия по производству мебели и розливу безалкогольных напитков, а также крупная табачная фабрика. Теперь восточная часть города была вымощена лишь пустыми промышленными корпусами и разбитыми надеждами. Только поступив на службу в полицию, Элизабет начинала работать как раз в восточной части города, но теперь та стала еще хуже. С юга в город стали проникать банды из Атланты, с севера – из округа Колумбия. По автостраде национального значения начали гонять туда-сюда наркотики, и с ростом этой торговли масштабы всякой дряни, в которой погряз весь город и этот район в особенности, многократно увеличились. Немало насильственных преступлений совершалось как раз на этом семимильном отрезке, и множество бедных, но приличных людей оказались заперты здесь, словно в ловушке.

В том числе и Гидеон.

Свернув на узкую улочку, она осторожно пробиралась между обломками выброшенной мебели и древними автомобилями, пока мимо не проскользнул бледно-желтый дом, а улочка не стала еще круче проваливаться вниз. Чем глубже Элизабет спускалась в ложбину, тем больше сгущались тени. Автомобили становились все более побитыми и ржавыми; трава исчезла. К тому моменту, как она оказалась в самом низу, дорога полностью оказалась в тени – полоска асфальта, бегущая вдоль студеного ручейка, который белой струйкой взламывал серый камень и осколки потрескавшегося бетона. Гидеон не всегда жил в таком практически безлюдном месте, но после смерти жены Роберт Стрэндж начал крепко пить и в итоге свалился на самое дно. Хорошая работа превратилась в случайные приработки. Он запил еще сильнее, подсел на наркотики. Оставалось только гадать, как он вообще ухитрялся сохранить Гидеона, не лишиться родительских прав. Хотя что тут гадать… Социальные службы были и без того перегружены, а Элизабет слишком уж сильно любила мальчишку, чтобы окончательно разбить то, что еще осталось от его сердца. Всякий раз, когда она пыталась привлечь собес, Гидеон буквально умолял ее оставить его с отцом.

«Это ведь мой отец, – говорил он всякий раз. – Больше у меня никого не осталось».

Если не считать нескольких месяцев, проведенных в приемной семье, желание его исполнилось. При условии, что Элизабет не останется в стороне. И она постоянно старалась быть рядом. Следила, чтобы одежда его была чистой, а на столе всегда имелась еда. И это получалось, пока не произошло непоправимое. Теперь Гидеон боролся за жизнь, а ей пришлось иметь дело с очень непростым вопросом.

Насколько в случившемся виновата она сама?

Петляя по дну ложбины, Элизабет наконец добралась до дома парнишки, пристроившегося на каменистом клочке земли возле ручья. Тот был поменьше большинства остальных – выцветший куб под железной, покрытой ржавыми потеками крышей. Крыльцо с одной стороны перекосилось под весом кое-как сложенной поленницы, а шлакоблочная печная труба завалилась градусов на десять от вертикали; но именно ручей был тем, что делало все таким пустым и убогим по сравнению с ним – вся эта холодная чистая вода, быстро убегающая куда-то в лучшие края.

Выбравшись из-за руля, Элизабет оглядела продолговатый клочок неба над головой, ручей, бледно-розовый дом через улицу. В тени было тихо и жарко. На спущенных шинах ржавел старый автомобиль. Дворик усыпала красноватая пыль.

Поднявшись на крыльцо, она дважды стукнула в дверь, но уже знала, что никого за ней нет. Дом казался совершенно пустым. Прошла внутрь, переступая через пустые бутылки из-под спиртного, какие-то автомобильные запчасти и старую почту. Первым дело заглянула в комнату Гидеона. Кровать была убрана, обувь аккуратно выстроилась вдоль стены. Единственный шкаф был уставлен книгами и фотографиями в рамках. Элизабет сняла с него фото матери Гидеона, сделанное в день свадьбы. Простенькое платье, венок в волосах. На заднем плане – старая церковь, рядом – ее новоиспеченный супруг, молодой, аккуратно одетый, симпатичный. Еще на двух снимках – Элизабет с Гидеоном: пикник в парке, потом на берегу реки. Других фотографий отца не было, и представлялось, что это вполне справедливо. На последнем снимке – Гидеон с родителями Элизабет. Мальчишка был в восторге от церкви и пел в хоре. Элизабет забирала его по воскресеньям и привозила туда. Сама в церковь никогда не заходила – давний зарок, – но ее родители любили мальчика едва ли меньше, чем она сама. Преподобный был решительно настроен поддерживать маленького Гидеона и никогда не забывал напоминать ему, что его отец некогда был достойным человеком.

Расхаживая по комнате Гидеона, Элизабет бездумно касалась то учебников, то черепахового панциря, то копилки с мелочью. Ничего не изменилось, подумала она, а потом поразмыслила, к каким последствиям может привести смерть Гидеона.

«Даже не думай!»

Закрыв двери комнаты мальчика, она проверила остальные комнаты, а потом направилась на розыски его отца. Бекетт был абсолютно прав насчет Роберта Стрэнджа. С одной стороны, безответственный алкаш, а с другой – просто окончательно сломленный человек, который любил мальчишку как только мог. В данный момент он подрабатывал на полставки в спрятавшейся в лесной глуши автомастерской где-то далеко за городом. Владелец предприятия крепко выпивал, из чего вытекало, что Роберт имеет полное право пить тоже. Работал отец Гидеона «в черную», в основном с американскими машинами, в основном за наличные. Вот там-то он сейчас и может обретаться, подумала Элизабет, в этой автомастерской, – бесполезный и пьяный.

Чтобы добраться туда, пришлось проехать семнадцать миль по извилистой, сельского вида шоссейке – мимо карьера, стрельбища и развалин старого театра. Миновав несколько молочных ферм и распаханных полей, Элизабет свернула влево и помчалась под густыми кронами деревьев, покачивающихся под легким ветерком. Через две заключительные мили, уже по щебенке, она свернула на обычный проселок и по раздолбанной колее подкатила к ржавому ангару, стоящему на высоком берегу над последней излучиной реки. Вырубила зажигание и несколько секунд напряженно всматривалась сквозь лобовое стекло. Угнанные и разыскиваемые полицией машины и краденые автомобильные колеса были далеко не единственными незаконными вещами в этой части округа. Имелись здесь и метадоновые лаборатории[12], и площадки для петушиных боев, и подпольные бордели на трейлерных стоянках, которые содержали здоровенные длинноволосые детины с наколотыми на руках свастиками. Здесь то и дело бесследно пропадали люди, и редкий год проходил без того, чтобы охотники не нашли в лесу останки то одного, то другого такого бедолаги. Так что Элизабет очень внимательно и достаточно долго оглядывалась, а перед тем, как выйти из машины, проверила, по-прежнему ли пистолет заткнут сзади за пояс.

Но все равно здесь ей очень не нравилось. Под навесом, вывалив языки, пристроились разномастные псы. Дальше вдоль излучины берега шипела и журчала речная вода, становясь масляно-плоской и замедляя бег, миновав границу округа. Подходя, Элизабет пристально наблюдала за собаками. Две остались лежать, но одна медленно поднялась, опустив башку, свесив розовый язык и тяжело дыша на жаре. Вполглаза приглядывая за псом и за навесом, в десяти футах от широких ворот ангара Элизабет учуяла запах смазки, бензина и табачного дыма.

– Чем могу помочь?

Из-под поднятого на гидравлический подъемник пикапа выступил какой-то человек – лет под шестьдесят, с короткими волосами, с измазанными смазкой плечами. Где-то шесть футов четыре дюйма и двести тридцать фунтов, автоматически прикинула Элизабет. Вытерев массивные ручищи грязным носовым платком, он настороженно посматривал на нее.

– Меня зовут Элизабет Блэк.

– Я знаю, как вас звать, детектив. Мы здесь тоже газеты получаем.

Настроен не агрессивно, отметила Элизабет. Но и не особо расположен помочь.

– Я хотела бы поговорить с Робертом Стрэнджем.

– Никогда про такого не слышал.

– Он работает здесь четыре дня в неделю. Вы платите ему черным налом, мимо кассы. Вон его мопед под деревом.

Она показала на желтый мопед, и под навесом поднялся еще один пес, слегка взвизгнув, словно бы учуял повисшее в воздухе напряжение.

Здоровяк вышел на гравий перед входом, полностью оказавшись на ярком солнце.

– А вас разве не отстранили?

Теперь Элизабет насчитала уже пятерых мужчин, которые в основном держались в тени в глубине гаража. Кое-кто наверняка в розыске – неявка в суд, мелкие правонарушения…

– Вы хотите усложнить мне жизнь?

– Пока что вряд ли.

– Я просто хочу с ним поговорить.

– Это насчет его сынишки?

– Так вы в курсе?

– Жена Гленна работает в диспетчерской «девять-один-один». – Он мотнул головой на одного из мужчин. – Она нам рассказала, что случилось. Парень тут иногда появлялся. Славный мальчишка. Он нам всем нравится.

Элизабет оглядела ангар, мужчин внутри. Как наяву представила себе здесь Гидеона. Он просто обожал машины и лес. А река – вон она прямо тут, под ногами.

– Нам не нужны никакие неприятности.

– Никаких неприятностей и не будет.

– Тогда в подсобке. – Он ткнул куда-то назад большим пальцем. – Вон за тем «Корветом».

«Корвет» стоял на напольном домкрате – передние колеса сняты и размонтированы, ступичные подшипники вытащены. За ним виднелась металлическая дверь, выкрашенная черной краской. Посмотрев на нее, Элизабет ощутила в кончиках пальцев покалывание. Мужчины по-прежнему наблюдали за ней, никто не работал. Придется буквально проталкиваться через них, а потом пробираться между машинами, домкратами и подъемниками. В ангаре стояла полутьма. Они выжидающе таращились на нее, а она прикидывала, что там может оказаться в подсобке – окна, или тьма, или просто дыра в пространстве в форме продавленного матраса.

– Детектив?

Вздрогнув, Элизабет решительно устремилась в ангар, раздвигая мужчин. К ее удивлению, они с готовностью расступились, давая дорогу. Трое вежливо кивнули, а еще один пробормотал: «Мэм», прежде чем опустить голову, словно бы смутившись. Подсобка за их спинами оказалась просто подсобкой – небольшим квадратным пространством с торговыми автоматами, диванчиком из кожзаменителя и столом с четырьмя стульями. Роберт Стрэндж сидел, опершись о стол обеими руками, между которыми стояли стакан и бутылка. Морщины у него на лице словно стали еще глубже, чем обычно. Выглядел он не лучшим образом.

– Привет, Роберт.

– Так и знал, что именно вы явитесь меня искать.

– Это почему же?

– Потому что это ведь всегда вы, разве не так? – Он поднял стакан и опрокинул в рот коричневатую жидкость. – Он мертв?

– С час назад я разговаривала с больницей. Его оперируют. Есть надежда.

– Надежда…

Это слово словно просочилось у него между губами. Элизабет увидела сомнение и сожаление, – но и еще что-то, что-то темное и мутное. Попыталась определить, насколько Стрэндж пьян, но он всегда был тихим, угрюмым алкашом.

– Вы знаете, почему в вашего сына стреляли?

– Шли бы вы лучше отсюда, детектив.

– В него стреляли, когда он пытался убить Эдриена Уолла. Вы достаточно трезвый, чтобы это понять? Он ждал возле тюрьмы. Четырнадцатилетний мальчишка с заряженным стволом в руках.

– Не произносите при мне имя этого гада.

– Где вы находились, когда все это произошло?

Он опять поднял было стакан, но она перехватила его руку.

– Откуда у него этот ствол?

– Отдайте стакан.

– Отвечайте на вопрос!

– Можете вы, черт побери, хотя бы разок заняться каким-нибудь собственным делом?

– Нет.

– Это же мой сын, неужели непонятно? Почему вы лезете в самую середину? Почему вы всегда лезете в самую середину?

Это была постоянная тема их разногласий. Элизабет представляла собой неотъемлемую часть жизни Гидеона. Роберту это было не по вкусу. Глядя на него теперь, Элизабет внимательно рассматривала яркие глаза, вздувшиеся вены. Его руки выкручивали горлышко бутылки, словно это было ее собственное горло.

– Это вы дали Гидеону револьвер?

– Да господи…

– Вы тоже желали Эдриену смерти?

Он повесил голову и запустил пальцы в сальные волосы. Элизабет не сводила взгляда с тяжелого подбородка, с покрытого паутиной красных сосудиков носа. В каких-то тридцать девять лет Роберт выглядел полной развалиной. При всем чувстве горечи и сожаления было легко забыть, что на самом-то деле перед тобой еще достаточно молодой человек, сердце которого разбито после смерти красавицы-жены.

– Вы были в курсе, чем занимался ваш сын? – более мягко спросила она. – Вы знали, что у него есть револьвер?

– Я думал…

– Что вы думали?

– Я был пьян. – Он с силой потер глаза. – Я думал, это мне просто приснилось.

– Это вы о чем?

– Гидеон с револьвером в руке. – Роберт помотал головой, черные волосы блеснули в тусклом свете подсобки. – Он взялся откуда-то из-за телевизора. Но такое ведь могло только присниться? Револьвер, появляющийся из телевизора… Это не могло быть по-настоящему.

– Это был ваш револьвер, Роберт?

Его рот оставался плотно закрытым, так что она нажала посильней.

– Вы знали, что Эдриен Уолл сегодня выходит из заключения? – Стрэндж поднял взгляд, а глаза его так внезапно порозовели и выражали такое потрясение, что Элизабет уже заранее знала ответ. – Господи, ну конечно же знали.

– Это был просто сон. Так ведь? Как это могло быть на самом деле?

Он зарылся лицом в ладони, и Элизабет, уже все понимая, выпрямилась.

«Он и впрямь думал, что это просто сон?»

«Или какая-то часть его все-таки знала?»

Та часть его души, которая сейчас и заставила его пролить слезы. Та часть, которая считала, что все это происходило на самом деле, и решила не звонить копам, та часть, что желала смерти Эдриену Уоллу и предпочла предоставить сыну проделать всю грязную работу.

– Мой мальчик жив? – Стрэндж поднял на нее покрасневшие глаза. – Прошу вас, скажите, что это так!

– Да, – произнесла она. – Двадцать минут назад он был еще жив.

Тут Стрэндж окончательно сломался и начал всхлипывать в голос.

– Я хочу, чтобы вы поехали со мной, Роберт.

– Зачем?

– Потому что, как бы это ни было мне ненавистно, Гидеон вас любит. Вы должны быть там, когда он придет в себя.

– Вы отвезете меня?

– Да, – сказала Элизабет, и он поднялся, беспомощно моргающий и испуганный, словно заведомо обреченный на что-то ужасное.

6

Доставив Роберта Стрэнджа в больницу, Элизабет пристроила его в комнате для посетителей в том же коридоре, где находились операционные. Коротко переговорив с одной из медсестер, вернулась туда, где оставила его.

– Гидеон по-прежнему в операционной. Хотя вроде все пока ничего.

– Это точно?

– Точнее не бывает. – Выудив из кармана двадцать долларов, Элизабет бросила их на стол. – Это на еду. Не на спиртное.

Ирония ситуации заключалась в том, что ей самой жутко хотелось выпить. Она страшно устала и чувствовала себя высосанной до последней капли, и впервые за всю свою взрослую жизнь вдруг ощутила, что не хочет быть копом. Но что взамен?

Какая-то другая работа?

Тюрьма?

Сидя за рулем, Элизабет чувствовала, что это вполне реально. Полиция штата. Взятие под стражу. Может, как раз по этой причине она и поехала в управление самой длинной дорогой. Может, как раз потому и опоздала.

– Да где тебя черти носили?

Бекетт поджидал у входа – галстук ослаблен, лицо краснее обычного. Заперев машину и двинувшись к дверям, Элизабет машинально бросила взгляд на окна на втором этаже.

– Что с Эдриеном?

– Свободен, как птица.

Бекетт пристроился за ней, заметно сдувшись от ее уверенного спокойствия.

– Где он?

– Когда я последний раз его видел, шел пешком по дороге. Как Гидеон?

– Все еще в операционной.

– Ты нашла его папашу?

– Он уже в больнице.

– Бухой?

– Угу.

Оба избегали очевидного. Бекетт подобрался к нему первым.

– Они тебя ждут.

– Те же самые?

– Другие.

– Где?

– В конференц-зале.

– О господи…

– Ну да, знаю.

Конференц-зал располагался рядом с помещением для инструктажа и имел стеклянную стену. А значит, сотрудники полиции штата хотели, чтобы она оставалась у всех на виду. Хотели, чтобы все коллеги ее хорошо видели.

– Похоже, что за нас решили взяться всерьез.

Поднявшись по лестнице на второй этаж, они вошли в помещение для инструктажа. Разговоры тут сразу же стихли, и все уставились на них. Элизабет явственно ощущала недоверие и осуждение, но постаралась отключиться. Да, отдел поджаривали по полной программе. Газеты словно с цепи сорвались, и множество народу затаили злобу. Элизабет прекрасно все это понимала, но не всем приходилось входить во тьму и делать трудный выбор.

Она знала, кто она такая, и в себе не сомневалась.

Хотя копы в конференц-зале были полными чужаками. Элизабет увидела их через стекло – оба значительно старше ее, суровые и неприступные. Оба при оружии, со значками штата, они пристально смотрели на нее, пока она лавировала между письменными столами.

– Капитан! – Остановилась возле Дайера, застывшего в ожидании у самых дверей. – Это ведь не те же самые следователи.

– Гамильтон и Марш, – подтвердил Дайер. – Слыхала про них?

– А должна была?

– Это натуральные головорезы, Лиз, политизированные и результативные. Не советую с ними расслабляться.

– Не буду.

– И все же ты без адвоката…

– Верно.

– Он говорит, что ты с ним так до сих пор и не встретилась, на звонки не отвечаешь, не перезваниваешь…

– Да все нормально, Фрэнсис.

– Давай все перенесем и вызовем адвоката. Скандал беру на себя.

– Я уже сказала: все нормально.

Элизабет прикоснулась ладонью к его щеке, после чего открыла дверь и вошла внутрь. Оба следователя стояли у другого конца длинного стола. Один легонько барабанил пальцами по полированному дереву; другой скрестил руки на груди.

– Детектив Блэк, – начал тот, что повыше ростом. – Я специальный агент Марш. А это специальный агент Гамильтон.

– Да мне все равно, кто вы такие. – Выдвинув стул, Элизабет решительно уселась.

– Очень хорошо. – Тот, которого звали Марш, тоже сел. Другой слегка выждал и последовал его примеру. Ни единого доброго взгляда, оба не смягчились ни на миг. – Вы понимаете, почему у вас есть право на адвоката?

– Давайте просто перейдем к делу.

– Очень хорошо. – Марш подтолкнул к ней по столу бланк с перечислением ее прав по правилу Миранды[13]. Элизабет без единого слова подмахнула его, и Марш затолкал его в папку. Потом поднял взгляд на Дайера и махнул на свободный стул. – Капитан, не желаете присесть?

– Нет. – Дайер стоял в углу, скрестив руки на груди.

Все взгляды из-за стекла были направлены в их сторону. Вид у Бекетта был такой, будто его сейчас стошнит.

– Ну хорошо. – Марш включил магнитофон, назвал дату, время и фамилии всех присутствующих. – Данный допрос имеет отношение к применению огнестрельного оружия, в ходе которого погибли Брендан и Титус Монро, родные братья, которым на момент смерти исполнилось тридцать четыре и тридцать один год соответственно. Детектив Блэк поставлена в известность о своем праве на адвоката. Капитан Дайер присутствует исключительно в качестве свидетеля и участия в допросе не принимает. А теперь, детектив Блэк… – Марш с ничего не выражающим лицом сделал паузу. – Я хотел бы, чтобы вы изложили события, произошедшие пятого августа сего года.

Элизабет переплела на столе пальцы.

– Я уже давала объяснения, касающиеся данного вопроса. У меня нет ни изменений, ни дополнений.

– Тогда будем считать, что данное обсуждение ставит своей целью прояснить некоторые нюансы и оттенки. Мы просто хотим немного лучше понять, что же тогда произошло. Я уверен, что вы должны отнестись к этому с пониманием.

– Хорошо.

– Мне бы хотелось более подробно услышать о том, как вы оказались в доме, в котором погибли братья Монро. Ченнинг Шоур на тот момент числилась пропавшей уже около полутора суток. Верно?

– Сорок часов.

– Простите?

– Не около полутора суток. Сорок часов.

– И полиция активно участвовала в поисках?

– Были предположения, что она просто сбежала из дому, – но да. У нас имелось ее описание, и нас привлекли по полной программе. Ее родители приехали в отдел. Они очень беспокоились.

– И публично пообещали вознаграждение?

– И еще выступили по местному телевидению. Они были очень убедительны.

– А вы сами считали, что она просто сбежала?

– Я считала, что ее похитили.

– На основе какой информации? – спросил Марш.

– Я пообщалась с ее родителями и побывала у нее дома, в ее комнате. Опросила друзей, учителей, воспитателей. Никаких признаков злоупотребления алкоголем или наркотиками. Ее родители, конечно, не идеал, но тоже ничем не злоупотребляют. Молодого человека у нее не было, ничего необычного в ее компьютере тоже не нашлось. Она собиралась поступать в колледж. Это был совершенно нормальный, психически устойчивый ребенок.

– И это было единственное основание для подобного суждения?

– У нее было розовое постельное белье.

– Розовое постельное белье?

– Да, розовое. Плюшевые зверюшки. – Элизабет откинулась на спинку стула. – В жизни беглецов обычно не бывает ничего розового, мягкого и пушистого.

Гамильтон так уставился на Элизабет, словно она сказала какую-то непристойность. Марш поерзал на стуле.

– И через какое-то время Ченнинг обнаружили в подвале заброшенного жилого дома на Пенелоуп-стрит.

– Да.

– Как бы вы описали этот район?

– Гадюшник.

– Опасный?

– Да, недавно там было несколько перестрелок.

– А убийств?

– Тоже было дело.

Марш подался вперед.

– Почему вы зашли в этот дом в одиночку? Где на тот момент находился ваш напарник?

– Я уже это объясняла.

– Объясните еще раз.

– Было уже поздно. Мы занимались поисками Ченнинг Шоур с пяти утра. Очень устали. Бекетт поехал домой принять душ и немного поспать. Я решила выпить кофе и перехватить чего-нибудь в закусочной для автомобилистов. Мы договорились встретиться снова в пять на следующее утро.

– Продолжайте.

– Я получила по радио вызов от диспетчера – меня попросили проверить сообщение о какой-то подозрительной деятельности в заброшенном доме на Пенелоуп-стрит. В сообщении отмечалось, что в подвале что-то происходит, вроде как слышны крики. В другой ситуации я не стала бы принимать такой вызов, но ночка выдалась тяжкая. Наши буквально разрывались на части.

– Как это, разрывались на части?

– В тот день закрылась аккумуляторная фабрика – город потерял три сотни рабочих мест, хотя ему и трех-то терять не по карману. Начался бунт. Жгли машины. Народ рассвирепел. Полиции пришлось распылять ресурсы.

– Где находился в тот момент детектив Бекетт?

– Он человек женатый, у него дети. Ему нужно было время.

– Итак, вы отправились совсем одна в опасный район, а потом – в дом, из которого, согласно сообщению диспетчера, слышались крики?

– Совершенно верно.

– И не вызвали подкрепление?

– Нет.

– Это нормальный порядок действий?

– Так и день был не совсем нормальный.

Марш побарабанил пальцами по столу.

– Вы выпивали?

– Этот вопрос оскорбителен.

Марш двинул по столу листок бумаги.

– Вот рапорт о происшествии, составленный вашим непосредственным начальником. – Он бросил взгляд на Дайера. – Тут говорится, что после стрельбы вы были дезориентированы. Временами вообще ни на что не реагировали.

Элизабет на секунду будто вновь перенеслась в тот момент, о котором шла речь. Она сидит на бордюре возле заброшенного дома. Ченнинг уже поместили в «скорую», закутанную в одеяло, в полном ступоре. Руки Дайера лежат на плечах Элизабет. «Ну поговори со мной, – повторяет он. – Ну Лиз!» Его глаза то проявляются, то исчезают опять. «Господи, – произносит он, – да что же тут такое творится?!»

– Я не выпивала. И не была выпивши.

Марш откинулся на спинку, внимательно изучая ее лицо.

– У вас вообще слабость к детям и подросткам.

– Это вопрос?

– Особенно к тем, которые беспомощны и которых каким-то образом обижают. Это отражено в вашем личном деле. Люди в управлении в курсе. Вы очень остро реагируете, когда молодежь попадает в беду. Конфликтуете с властями, часто прибегаете к силе. – Марш подался вперед. – Чувствуете какую-то связь с теми, кто мал, юн и не способен постоять за себя.

– А разве это не законная часть нашей работы?

– Только когда это не входит в противоречие с работой. – Марш открыл еще одну папку и принялся раскидывать по столу фотографии трупов. Фото были глянцевые, полноцветные. Непосредственно с места происшествия. Из морга. Они веером разлеглись по столу, словно игральные карты: кровь, пустые глаза и раскрошенные кости. – Вы вошли совсем одна в заброшенный дом…

Говоря, он перебирал снимки.

– Электричества не было. Сообщения о криках. Вы вошли в подвал совершенно одна.

Он выравнивал фотографии по краю, пока они не выстроились в идеальную линию.

– Вы что-нибудь слышали?

Элизабет только сглотнула.

– Детектив Блэк? Вы что-нибудь слышали?

– Капала вода. Крысы копошились в стенах.

– Крысы?

– Да.

– Что еще?

– Ченнинг плакала.

– Вы видели ее?

Элизабет моргнула, и воспоминания разом размылись во что-то мутное.

– Она была во второй комнате.

– Опишите это помещение.

– Бетон. Низкие потолки. Матрас в углу.

– Там было темно?

– На ящике горела свечка. Красная.

Элизабет прикрыла глаза и сразу как наяву увидела эту сцену: потеки воска и мерцающий свет, коридоры, двери и скрывающиеся во тьме углы. Все такое же реальное, как в ее снах, но в основном она слышала голос девушки, обрывки слов и молитвы – то, как та умоляла Господа помочь ей, ну пожалуйста!

– Где находились в тот момент братья Монро?

– Не знаю. – Элизабет откашлялась. – Там были и другие помещения.

– А ребенок? – Марш подтолкнул вперед одну из фотографий. На ней был изображен матрас с брошенным на него мотком проволоки. Элизабет опять заморгала, но комната вокруг нее оставалась размытой. Только фотография была в фокусе. Матрас. Воспоминания. – В каком состоянии была Ченнинг?

– В каком? Думаю, сами можете представить.

– Испугана, естественно. – Он ткнул пальцем в матрас на фотографии. – Привязана к матрасу проволокой. Обнаженная. Одна.

Марш убрал снимок, потом прикоснулся к двум другим, изображающим мертвых людей – тела причудливо изогнуты, изломаны, раскрошены пулями.

– Вот эти интересуют меня больше всего. – Он придвинул снимки поближе к ней. – В особенности места попадания пуль. – Марш коснулся сначала одного изображенного на фото человека, а потом другого. – Оба колена прострелены. – Вперед двинулся увеличенный снимок раздробленных коленей. – Многочисленные попадания в пах. И опять-таки у обоих.

Очередной увеличенный снимок ширкнул по столу – фото, сделанное в ходе вскрытия, жестокое и яркое.

– Вы пытали этих людей, детектив Блэк?

По лакированному дереву скользнула еще одна фотография.

– Титус Монро. Прострелены оба колена и оба локтевых сустава.

– Не намеренно.

– Но весьма болезненно. Хотя и не смертельно.

Элизабет сглотнула, ощущая, как кружится голова. Марш это заметил.

– Прошу вас посмотреть на каждую из фотографий.

– Я их уже видела.

– Это не случайные повреждения, детектив.

– Я думала, что они вооружены.

– Колени. Пах. Локти.

– Было темно.

– Восемнадцать выстрелов.

– Девочка плакала.

– Восемнадцать выстрелов – нацеленных так, чтобы причинить максимальную боль.

Элизабет отвернулась. Марш откинулся на спинку, глаза его были голубыми и холодными.

– Убиты два человека, детектив.

Элизабет медленно повернула голову; ее и без того пустые и лишенные эмоций глаза теперь казались просто мертвыми.

– Два животных, – проговорила она.

– Прошу прощения?

Ее сердце выдало двойной удар. Она заговорила преувеличенно спокойным голосом.

– Убиты два животных.

– Лиз! Господи!

Марш властно вытянул руку, когда Дайер дернулся в их сторону.

– Все нормально, капитан. Стойте, где стоите. – Он опять переключил внимание на Лиз, раскинув руки по столу. – Вы пытали этих людей, детектив?

Взял кровавый снимок, аккуратно положил перед ней. Элизабет отвернулась, так что он подсунул еще два. Увеличенные кадры, сделанные во время вскрытия.

– Детектив Блэк?

Элизабет встала.

– С меня хватит.

– Я не давал разрешения встать.

Она оттолкнула стул назад.

– Я еще не закончил, детектив.

– Зато я закончила.

Она развернулась на каблуках.

Гамильтон начал было подниматься, но Марш вытянул руку.

– Пусть уходит.

Толкнув дверь, Элизабет оказалась снаружи, прежде чем Дайер успел коснуться ее руки или сказать хоть слово, чтобы ее остановить. Протолкалась сквозь толпу уставившихся на нее копов. Друзей, недругов – лиц, теперь казавшихся совершенно незнакомыми. Помещение вдруг словно потемнело, стало серым, пока люди в нем бормотали слова, на которые ей было плевать или которых она просто не понимала. Все превратилось в тот подвал. Бетон и полосатая ткань, крики и кровь. Она услышала собственное имя, но это было не по-настоящему. Мир стал пороховым дымом, перекрученной проволокой и переплетенными пальцами Ченнинг…

– Лиз!

Скользкой от пота кожей и болью…

– Лиз, черт тебя побери!

Это Бекетт, по-прежнему откуда-то страшно издалека. Она не обратила внимание на его скользнувшие по ней пальцы и только на свежем воздухе осознала, что он сбежал вслед за ней по лестнице. Машины, черный асфальт тротуара, пальцы Бекетта у нее на запястье.

– Я не хочу про это говорить.

– Лиз, посмотри на меня!

Но она просто не могла. Из какой-то машины на асфальт накапало масло. Яркий солнечный свет превратил лужу в расплавленный чугун, и это было в точности то, как она себя сейчас чувствовала: словно все ее кости вдруг потеряли свою твердость, будто она сейчас сама расплавится и растечется по дороге.

– Не зови меня, Чарли. Договорились? Не зови меня. Не иди за мной.

– Куда ты собралась?

– Не знаю, – ответила она; но эта была неправда.

– Наверное, тебе надо поговорить с Уилкинсом.

– К нему тоже не пойду. – Уилкинс был полицейским психологом. Упорно звонил ей каждый божий день. И каждый день она упорно отказывалась от его услуг. – Я в полном порядке.

– Ты твердишь это, как заведенная, но вид у тебя такой, что подуй ветерок, и тебя просто снесет к чертовой матери!

– Я в порядке.

– Лиз…

– Мне надо идти.

Забравшись в машину, она поехала к заброшенному дому, в котором сорок долгих часов удерживали Ченнинг. Сама точно не знала, зачем туда едет, но предполагала, что это имеет какое-то отношение к фотографиям, снам и к тому, как она избегала эту часть города. Строение казалось пустым остовом под темнеющим небом. Оно отстояло довольно далеко от дороги, часть его обрушилась под упавшим деревом, а остальное почти полностью скрывалось за путаницей разросшихся кустов, молочая и высокой травы. Элизабет учуяла его запах сквозь окно с опущенным стеклом – едва уловимый аромат гнили, плесени и одичавших кошек. Дом по соседству был пуст. Еще три дальше по улице стояли темными.

Город разваливается, подумала она.

И она сама разваливается.

На крыльце Элизабет нерешительно остановилась. На двери трепетала желтая лента. Окна заколочены. Прикоснувшись к облупившейся краске, Элизабет подумала о всех тех вещах, что умерли там, за этой дверью. «Пять дней, – твердила она себе. – Я сумею с этим справиться». Но когда потянулась к дверной ручке, рука ощутимо дрожала.

Элизабет недоверчиво уставилась на нее, а потом резко отдернула пальцы. Довольно долго стояла, не двигаясь, после чего в полном смятении отступила – впервые с того самого момента, как приколола на грудь полицейский значок. Это просто место, повторяла она себе. Просто дом.

«Тогда почему мне никак не войти?»

Усевшись обратно за руль, Элизабет тронулась с места. Дома быстро проскакивали мимо, солнце уже заваливалось за верхушки самых высоких деревьев. Только на длинном, пологом повороте дороги она осознала, что едет не домой. Дома́ все не те, равно как силуэт горизонта и виды вокруг. Но она продолжала давить на газ. Почему? А потому, что ей что-то нужно. Краеугольный камень. Напоминание о том, почему она вообще пошла в копы.

* * *

Когда она наконец нашла Эдриена, тот находился в десяти милях от города, в выгоревшем строении, некогда служившем ему домом. Оно пристроилось под высокими деревьями в самом конце узкого проезда длиной с полмили – некогда чудесный фермерского стиля домик, теперь представляющий собой лишь обугленные стены с торчащей закопченной костью дымовой трубой. Когда Элизабет выбралась из машины и встала под быстро кружащимся небом, коснувшийся губ ветер принес с собой еле уловимый привкус гари.

– Что ты тут делаешь, Лиз? – Он выступил из темноты.

– Привет, Эдриен. Прости, что так вот попросту, без приглашения.

– Но вообще-то теперь это не совсем мой дом, так ведь?

– Я не это имела в виду.

– Тогда что?

– Тюрьму. Тринадцать лет. – У нее кончились слова, поскольку Эдриен и сотворил ее той, кем она была сейчас. Это делало его в некотором роде богом, а боги всегда ужасали ее. – Прости, что ни разу не навестила.

– Ты тогда была просто салагой. Мы едва знали друг друга.

Она просто кивнула, поскольку никакие слова опять не подходили. Элизабет трижды писала ему в первый год его заключения, и каждый раз одно и то же. «Прости. Жаль, что я не смогла сделать что-то большее». После этого ей было уже нечего предложить.

– А ты знал?.. – Она лишь неловко повела рукой, чтобы закончить фразу. «Ты знал, что твой дом сожгли, а твоя жена ушла?»

– Кэтрин так ни разу и не проявилась. – Его лицо в полумраке казалось лишь серым пятном. – После суда вообще никто не проявлялся.

Элизабет зябко повертела плечами под нахлынувшим чувством вины. Надо было давно сообщить ему, что жена ушла, а дом сгорел. Надо было поехать в тюрьму и поговорить с ним лицом к лицу. Хотя она просто не смогла бы этого вынести – мысли о том, что он заперт за решеткой, раздавлен и унижен…

– Кэтрин уехала неизвестно куда через три месяца после того, как тебя осудили. Дом какое-то время стоял пустым, а потом вдруг сгорел. Говорят, это был поджог.

Эдриен просто кивнул, но она знала, насколько это ему больно.

– Зачем ты здесь, Лиз?

– Просто захотела тебя проведать.

Остальное Элизабет оставила невысказанным – что обвинения в убийстве грозят ей самой, что она окончательно запуталась и что, наверное, когда-то она его любила.

– Не хочешь зайти?

Она подумала, что Эдриен шутит, но он повел ее между обугленных досок и закопченных обломков камня, и вот, наконец, лица его коснулось оранжевое свечение. Раньше тут была гостиная, поняла Элизабет. Пол отсутствовал, но в камине пылал огонь. Оседая, горящие поленья шуршали и потрескивали. Эдриен подбросил еще дров, и комната озарилась светом. Пепел был кое-как выметен, посередине вместо табурета стоял притащенный с улицы чурбак. Руки у Эдриена тоже были грязные, на рубашке по-прежнему темными пятнами выделялась кровь Гидеона.

– Мой милый дом, мой дом родной!

Он произнес это ровным тоном, но в его словах ощущалась боль. Этот дом построил еще его прапрадед. Эдриен вырос в нем, а потом переписал на свою жену – на случай если не хватит денег на оплату услуг адвокатов. Дом пережил Гражданскую войну, его собственное банкротство и его суд. А теперь это была всего лишь пустая оболочка, полуразрушенная и сырая, укрытая в тени деревьев, некогда видевших расцвет его славной истории.

– Сожалею насчет твоей жены, – произнесла Элизабет. – Жаль, что не могу сказать, где она сейчас.

– Когда начался суд, она была беременна. – Эдриен присел на чурбак, уставился в огонь. – Она потеряла ребенка за два дня до вынесения приговора. Ты знала?

Элизабет покачала головой, но он не смотрел на нее.

– Ты видела здесь кого-нибудь?

– Здесь? – Она показала на поля, на подъездную дорожку.

– Недавно тут болталась какая-то машина.

Вид у него был совершенно потерянный и неопределенный. Она присела рядом с ним на корточки.

– Почему ты здесь, Эдриен?

Что-то промелькнуло у него в глазах, что-то опасное. Злость. Решимость. Что-то острое и жестокое, что практически сразу же пропало.

– А куда мне еще пойти?

Он приподнял плечи, и неопределенность вернулась. Элизабет попробовала заглянуть глубже, но того, что она мельком углядела, уже не было.

– Больше некуда.

– Эдриен, послушай…

– Так ты тут кого-нибудь видела?

Это был тот же самый вопрос, заданный тем же самым голосом; но, если Эдриен и беспокоился насчет чего-то, скрывающегося в ночи, это беспокойство не проглядывало наружу. Огонь в камине полностью поглощал его внимание, даже когда Элизабет встала.

– Это было ужасно? – спросила она, имея в виду тюрьму.

Он ничего не ответил, но его руки дернулись, а шрамы блеснули в свете пламени, словно вырезанные из слоновой кости. Элизабет подумала о своей юности, про все те времена, когда она наблюдала за его триумфальным продвижением по белому свету; о том, как он стоял за своим письменным столом и на стрельбище, как работал со свидетелями или на месте преступления, как общался с бюрократами… Эдриен носил на себе уверенность, словно улыбку, и было странно видеть его таким тихим и неподвижным, с полностью устремленными куда-то внутрь себя глазами, подернутыми дымной пеленой.

– Хочешь, немножко тут побуду?

Его глаза медленно закрылись, и Элизабет поняла, что ответ «нет». Это было таинство, а она, по его представлению, всего лишь ребенок, которого он когда-то знал.

– Молодец, что заглянула, – произнес Эдриен, но эти слова были насквозь фальшивы.

«Убирайся», – вот что он имел в виду.

«Оставь меня спокойно страдать».

7

В темноте силосной башни Рамона окончательно потеряла счет времени. Здесь ее миром были сырая земля и бетонные стены. Дверь представляла собой металлический квадрат, подавшийся на долю дюйма, когда снаружи брякнул замок.

– Кто-нибудь…

Это был всего лишь шепот, голос она уже сорвала.

– Помогите…

Что-то над головой шумно захлопало – наверное, птица, тоже угодила здесь в ловушку. Рамона подняла лицо, а потом поцарапалась в дверь ногтями, уже сломанными о заржавленные винты и трещины в металле. Прошел еще час, а может, и целый день. Под конец ее сморило, она уснула и проснулась от того, что ее разбудил острый луч желтого света. Тот метнулся по всей длине тела, и она увидела грязь на своих руках и ладонях. В груди искрой вспыхнула надежда, но тут же угасла, когда он заговорил:

– Пора идти, Рамона.

– Воды…

– Ну конечно, у нас есть вода!

Он подтащил ее к двери – ее ноги бессильно волочились по полу. Снаружи по-прежнему была ночь, но уже на исходе, луна становилась лишь серым намеком, когда где-то вдалеке проезжал автомобиль и в свете его фар по стенам силосной башни плясали вытянутые тени. Рамона поморгала, но его лицо оставалось размытым.

– Вот. – Он дал ей бутылку, и она жадно приникла к ней, обливаясь и захлебываясь. – Дай-ка помогу.

Он поднес ей бутылку к губам, наклонил. Ей хотелось завизжать и удариться в бегство, но тело едва повиновалось. Влажным полотенцем он стер черную землю с ее лица и рук. В тихом ужасе она наблюдала, как он задирает подол ее платья и тем же полотенцем протирает ей ноги, касаясь их интимно, но целомудренно.

– Так лучше?

– Зачем…

– Прости? – Он наклонился ближе, держа одну руку на ее мягкой плоти возле колена.

Она облизнула потрескавшиеся губы.

– Зачем?

Он убрал ей волосы с лица и уставился прямо в глаза.

– Нас не должно интересовать, зачем.

– Пожалуйста…

– Пора идти.

Он вздернул ее на ноги и потащил к машине с продранными сиденьями и сигаретными ожогами в кожзаменителе. Наручники клацнули у нее на запястьях – он придерживал их за цепочку, пока пристегивал ее ремнем безопасности.

– Вот, доедешь в целости и сохранности, – произнес он, а потом прошел через яркий свет фар – его тень вырастала и опадала, – и исчез из виду. Она потянула за ремень безопасности, но голод и жара окончательно лишили ее сил. Он пролез за руль и захлопнул дверцу.

– Я хочу домой!

Часы на приборной панели показывали 5:47. Перед лобовым стеклом за деревьями уже теплился бледный свет.

– Чем меньше ты будешь сопротивляться, тем легче все пройдет. Поняла?

Она кивнула, заливаясь слезами.

– Куда ты меня везешь?

Он ничего не ответил, разворачиваясь на голой земле и выезжая из леса. Перед асфальтированной дорогой повернул руль вправо. Пока они ехали, поля вокруг медленно обретали цвет, над горизонтом поднималось мутноватое солнце.

– Пожалуйста, не делай мне больно.

Он опять ничего не сказал, лишь прибавил газу.

Через четыре минуты Рамона увидела перед собой церковь.

8

Элизабет снился сон, и сон был воспоминанием. Ночь, жара, она продвигается через дворик заброшенного дома на Пенелоуп-стрит. Дальше по дороге просвечивают несколько огоньков, но они очень далеко и едва видны. Она пересекает дворик от последнего дерева к стене дома, поскальзываясь на мокрой траве и продираясь сквозь разросшиеся кусты, и наконец прижимается к древней облупленной вагонке, все еще мокрой после грозы. Затаив дыхание, прислушивается к звукам внутри. Позвонивший в полицию сообщил, что слышал крики или визг. Но Элизабет слышит лишь собственное дыхание, стук собственного сердца и капанье воды с забитого прелыми листьями водосточного желоба. Продвигается вдоль стены – мокрые листья задевают ее по лицу и по рукам, где-то вдали тонкими прожилками пляшут молнии уходящей грозы. Останавливается, добравшись до первого окна. Оно у самой земли, закрашено черным. Через два шага после него слышится какой-то звук, но смолкает так быстро, что Элизабет думает, что ей просто почудилось.

Голос?

Крик?

На крыльце она последний раз прикидывает, не позвонить ли Бекетту, Дайеру или кому-нибудь еще. Но Бекетт дома с семьей, а город охвачен пожаром беспорядков. А потом, если в доме и есть какие-то люди, то это скорее всего какая-нибудь малолетняя шпана – покуривают травку или трахаются. Сколько подобных вызовов она приняла, пока служила в патрульных? Десятки? Сотни?

Она вытаскивает пистолет и пробует повернуть дверную ручку. Внутри хоть глаз выколи, воздух густ от запаха плесени, кошек и прогнившего ковра. Элизабет закрывает дверь и включает фонарик, обводит лучом комнату.

Дождевая вода лужами стоит на полу.

С промокшего насквозь потолка свисают какие-то лохмотья.

Проверяет гостиную и кухню, задние комнаты и коридор. Ведущая наверх лестница явно насквозь прогнила, так что Элизабет решает не обращать внимания на второй этаж и находит ступеньки, ведущие в подвал. Держит фонарик пониже, прижимаясь спиной к стене. Восемь ступенек вниз – и узенькая площадка, поворот, а потом дверь, которая скребет по полу, когда она начинает ее открывать.

Подняв пистолет, Элизабет пробирается вперед. Первая комната пуста – еще больше воды на полу, обрывки прогнившего картона. Проходит по коридору в квадратное помещение, которое, похоже, располагается под самым центром дома. Ченнинг – справа от нее, лежит вниз лицом на матрасе. За ней – еще коридор, двери других комнат. На ящике горит свеча.

Надо возвращаться – вызывать подмогу. Но Ченнинг теперь смотрит прямо на нее, полными отчаяния черными глазами.

– Все нормально.

Элизабет пересекает комнату, подняв ствол пистолета вверх, проверяет двери, коридор за матрасом. Место – просто натуральный лабиринт, полный каких-то переходов, чуланов и слепых углов.

– Сейчас я тебя отсюда вытащу.

Элизабет присаживается рядом с девушкой на корточки. Раскручивает врезавшуюся в кожу проволоку – сначала одно запястье, потом другое. Девушка пытается вскрикнуть, когда в руках восстанавливается кровообращение.

– Не шевелись. – Элизабет вытаскивает из рта Ченнинг кляп, наблюдая за дверями и углами. – Сколько их, Ченнинг? Сколько?

– Двое. – Та всхлипывает, когда Элизабет снимает проволоку с лодыжек. – Их там двое.

– Хорошая девочка. – Элизабет помогает ей подняться. – Где?

Ченнинг указывает куда-то вглубь лабиринта.

– Оба?

Она кивает, но ошибается.

Жутко, ужасно ошибается…

* * *

Элизабет резко проснулась с именем девушки на устах, ногти глубоко впились в подлокотники кресла. Тот же самый сон приходил к ней всякий раз, когда получалось заснуть. Иногда удавалось проснуться до того, как все становилось реально плохо. Вот потому-то она и предпочитала пить кофе и расхаживать взад-вперед, потому-то практически и не спала, – только если сон незаметно не подкрадывался сам собой и не уволакивал за собой в преисподнюю.

– Ну ничего себе…

Элизабет сильно потерла обеими ладонями лицо. Вся одежда пропиталась по́том, сердце колотилось как бешеное. Оглянувшись по сторонам, увидела больничный зеленый халат и помигивающие огоньки. Она – в палате Гидеона, но совершенно не помнила, как сняла туфли и закрыла глаза. Она выпивши? Такое тоже иногда случалось. В два часа ночи или в три… Устала от кофе. Устала от воспоминаний.

В палате стояла полутьма, но часы показывали 6:12. Это означало несколько часов сна, по крайней мере. А сколько раз за это время приснился тот сон? Похоже, что три. Три раза вниз по ступенькам, три раза в той темноте…

Не без труда выбравшись из кресла, Элизабет приблизилась к кровати и наклонилась над мальчиком. Никаких признаков его отца. Никаких врачей в столь ранний час. Ее впустила ночная сиделка, предложила остаться, если ей хочется. Это явно нарушало какие-то правила, но обеим одинаково не хотелось, чтобы Гидеон пришел в себя совсем один. Элизабет долго держала его за руку, а потом села и стала наблюдать за ним под неусыпным надзором стрелок, крадущихся по циферблату часов.

Склонившись над кроватью, Элизабет натянула простыню Гидеону на подбородок, раздернула занавески и выглянула наружу. На траве повисли капельки росы, небо на глазах розовело. Сегодня она повидается с Ченнинг, а может, и с Эдриеном. Может, копы из полиции штата все-таки наконец явятся по ее душу. А может, просто сядет в машину и уедет. Можно забраться в любимый «Мустанг», откинуть верх и махнуть на запад. Две тысячи миль, подумала она, и воздух станет чистым, а солнце окрасит красным камни, песок и пейзажи, которые были и навсегда останутся вечностью…

Но Гидеон может очнуться совсем один.

Ченнинг останется без нее.

На посту за дверью Элизабет разыскала другую медсестру.

– Это ведь вы вчера тут дежурили?

– Я.

– А куда девался отец Гидеона?

– Охрана выпроводила его из здания.

– Он был пьян?

– Пьян. Ничего не соображал. Ваш отец отвез его домой.

– Мой отец?

– Преподобный Блэк провел здесь бо́льшую часть дня и половину ночи. От мальчика практически не отходил. Странно, что вы с ним разминулись.

– Я рада, что он смог помочь.

– Это очень щедрой души человек.

Элизабет вручила медсестре визитку.

– Если мистер Стрэндж опять создаст какие-то проблемы, звоните. Для полиции это слишком несерьезный объект, а вот отцу может создать проблемы, с которыми тот вовсе не обязан разбираться.

В глазах медсестры читался вопрос, но Элизабет только отмахнулась.

– Это грустная история. И очень старая.

* * *

Элизабет провела с Гидеоном еще двадцать минут, а потом, когда солнце проклюнулось сквозь кроны деревьев, поехала домой. Приняла душ, переоделась, опять подумывая о пустыне. А к девяти утра была уже в самом сердце исторической части города – крутила по тенистым переулкам, пока не оказалась на улице, на которой в столетнем особняке, возвышающемся над садиками, живыми изгородями и чугунными оградами, жила Ченнинг.

Отец девушки встретил Элизабет в дверях.

– Детектив Блэк… Вот уж не ждали.

Ему было хорошо за пятьдесят – симпатичный, подтянутый мужчина в джинсах, рубашке-поло и туфлях-лоферах на босу ногу. Встречались они уже не единожды, и каждый раз при непростых обстоятельствах – в отделе полиции в день исчезновения Ченнинг; в больнице, сразу после того, как Элизабет освободила ее из подвала; в тот день, когда полиция штата официально завела расследование по случаю смерти Брендона и Титуса Монро… Человек могущественный и властный, он явно не привык к таким вещам, как бессилие полиции и душевные и физические травмы дочери. Элизабет это понимала. Но это ничуть не облегчало общение с ним.

– Я бы хотела поговорить с Ченнинг.

– Простите, детектив, но еще слишком рано. Она отдыхает.

– Она просила меня позвонить.

– Да, но это больше похоже на личный визит.

Элизабет присмотрелась поверх его плеча. Дом был полон темных ковров и массивной мебели.

– Она очень хотела видеть меня, мистер Шоур. По-моему, нам важно поговорить.

– Послушайте, детектив. – Он вышел на крыльцо и прикрыл за собой дверь. – Ладно, давайте забудем о том, что пишут в новостях. Давайте забудем, что вы под следствием и что полиция штата доставила моим адвокатам большую головную боль, пытаясь добраться до Ченнинг, которая по какой-то причине категорически отказывается общаться с ней. Давайте отодвинем все это в сторонку и перейдем к сути дела. Мы очень ценим то, что вы сделали для нашей девочки, но ваша часть задачи уже выполнена. Моя дочь дома, в полной безопасности. Теперь мы сами о ней позаботимся. Ее мать и я. Ее семья. Наверняка вы это понимаете.

– Конечно. Это даже не обсуждается.

– Ей нужно поскорей забыть все те жуткие вещи, которые с ней случились. А это у нее не выйдет, если вы будете постоянно сидеть рядом с ней.

– Забыть – это не то же самое, что справиться.

– Послушайте! – На миг лицо его смягчилось. – Я выяснил про вас достаточно, чтобы понять: вы хороший человек и грамотный полицейский. Это идет от судей, от других офицеров полиции, от людей, которые знают вашу семью. Я не сомневаюсь в ваших добрых намерениях, но ничего хорошего сделать для Ченнинг вы уже не можете.

– Тут вы ошибаетесь.

– Я передам ей, что вы заезжали.

Он попятился было в дом, но Элизабет перехватила край двери, прежде чем та успела закрыться.

– Ей нужно нечто большее, чем просто крепкие стены, мистер Шоур. Ей нужны люди, способные понять. Вот вы, шесть футов с хвостиком росту, богатый человек, и весь мир у ваших ног. А Ченнинг вовсе не из таких. У вас есть хотя бы какое-то представление, что она чувствует прямо сейчас? Думаете, вы когда-нибудь сможете понять?

– Никто не знает Ченнинг лучше меня.

– Не в этом дело.

– А у вас есть дети, детектив? – Он выжидающе навис над ней.

– Нет. У меня нет детей.

– Вот когда будут, тогда и поговорим.

Он резко захлопнул дверь, оставив Элизабет с обратной стороны. Его чувства вполне можно было понять, но Ченнинг требовалось провести через полную горечи, изрытую опасными ямами территорию последствий, а Элизабет знала тамошние тайные тропы куда лучше остальных.

Подняв взгляд на высокие окна, она глубоко вздохнула, а потом двинулась вдоль подстриженных коробками кустов, возвышавшихся по бокам от нее, как стены. Тропинка вилась вокруг огромных дубов, а потом вывела ее на площадку у ворот, где, к своему полному удивлению, Элизабет обнаружила Ченнинг, сидящую на капоте ее машины. Хрупкое тело девочки словно утонуло в свободного покроя джинсах и мешковатом худи. Капюшон оставлял ее глаза в тени, но свет коснулся линии ее подбородка, когда она заговорила.

– Я видела, как вы подъехали.

– Привет, Ченнинг.

Девушка слезла с капота и затолкала руки в карманы.

– Как ты выбралась из дома?

– Через окно. – Она пожала плечами. – Постоянно так делаю.

– А твои родители…

– Родители обращаются со мной, как с малолеткой.

– Милая…

– Я больше не ребенок.

– Да, – печально произнесла Элизабет. – Да, пожалуй, это так.

– Они говорят, что всё в порядке, что я в полной безопасности. – Ченнинг стиснула зубы – хрупкая кукла из тончайшего полупрозрачного фарфора. – А я совсем не в порядке!

– Можешь быть в порядке.

– А вы в порядке?

Ченнинг позволила солнцу осветить лицо, и Элизабет увидела, как плотно кожа обтягивает скулы, увидела круги под глазами, такие же темные, как у нее самой.

– Нет, лапочка. Не в порядке. Практически не сплю, а когда все-таки получается, то вижу кошмары. Не ем, не хожу в спортзал, не разговариваю с людьми – только если совсем припрет. Потеряла за неделю двенадцать фунтов. Это несправедливо – то, что произошло в том доме. Меня зло берет. Просто хочу всех на клочки порвать!

Ченнинг вытащила из карманов руки, которые повисли по бокам.

– Мой отец едва может на меня смотреть.

– Вот в этом я сомневаюсь.

– Он думает, что мне нужно было убегать быстрее и отбиваться сильнее. Говорит, что, для начала, мне вообще нечего было делать на улице.

– А что говорит твоя мать?

– Приносит мне горячий шоколад и плачет, когда думает, что я не слышу.

Элизабет оглядела дом, который говорил о самоотречении и спокойном превосходстве.

– Не хочешь куда-нибудь выбраться?

– С вами?

– Да.

– Куда?

– А это важно?

– Думаю, что нет.

Ченнинг забралась в машину, и Элизабет повезла их прочь из исторической части города – мимо придорожного торгового центра, автосалонов, детских садов… Они пересекли городскую черту, а потом свернули на щебеночную дорогу, которая глубоко вреза́лась в густой лес, прежде чем полезть на высокую гору, одиноко возвышавшуюся посреди окружающих город холмов. Пока они преодолевали подъем, в салоне лишь тихо посвистывал ветер, и никто из них не заговаривал, пока дорога не достигла вершины и не закончилась просторной укатанной площадкой.

– Где-то тут должен быть заброшенный карьер, – нарушила молчание Ченнинг, в голосе которой явственно проглядывало любопытство.

Элизабет ткнула рукой в просвет между деревьями.

– Как раз наверху вон той тропы. Где-то с четверть мили.

– А зачем мы сюда приехали?

Элизабет вырубила мотор, затянула ручник. Ей надо было кое-что сделать, и это могло быть больно.

– Давай-ка немного прогуляемся.

Она повела Ченнинг в тень, а потом – по извилистой тропке, плотно утоптанной множеством людей, которые ходили по ней годами. Местами тропка довольно круто поднималась в гору. Они проходили мимо россыпей мусора и деревьев с вырезанными на серой гладкой коре инициалами. На вершине горы тропинка заканчивалась чем-то вроде смотровой площадки, с одной стороны которой открывался вид на город, а с другой – на карьер. В некоторых местах деревья кое-как держались в тонком слое почвы; в других проглядывала лишь голая скала. Это было завораживающее и очень красивое место, но к карьеру падал практически отвесный обрыв двухсот футов высотой.

– Зачем мы сюда пришли?

Элизабет подступила к самому краю и опустила взгляд на обширную поверхность холодной черной воды.

– Мой отец – священник. Наверное, ты этого не знаешь.

Ченнинг помотала головой, а волосы Элизабет подхватил ветерок, поднявшийся между крутыми стенами, словно вода вдруг дохнула на них из самой своей глубины.

– Я выросла в церкви, в маленьком домике рядом с ней, если точнее. В пасторате[14]. Знаешь такое слово?

Ченнинг опять помотала головой. Элизабет и в этом смогла ее понять. Большинство детей не понимают церкви как образа жизни, со всеми его молитвами, послушанием и смирением.

– Церковные дети приходили сюда по воскресеньям после службы. Иногда нас было всего ничего, иногда много. Чьи-нибудь родители привозили нас на гору, а потом читали газеты у себя в машинах, пока мы поднимались сюда поиграть. Знаешь, это было здорово. Пикники, воздушные змеи, длинные платья, ботиночки на шнуровке… Здесь есть тропка, которая спускается к узенькому уступу над самой водой. Можно искупаться, пускать во воде камушки блинчиком… Иногда мы разводили костер.

Элизабет кивнула сама себе, перебирая в памяти пожелтевшие воспоминания о днях вроде нынешнего, о той невинной узкобедрой девчонке.

– Меня изнасиловали прямо вон под теми деревьями, когда мне было семнадцать.

Ченнинг замотала головой.

– Зачем вы такое рассказываете?

Но Элизабет уже рассказывала.

– Мы остались только вдвоем – тот парень и я. Было уже поздно. Мой отец был в машине, на той площадке внизу. Это произошло так быстро…

Элизабет подобрала камень, бросила его вниз и проследила взглядом, как тот летит и плюхается в карьер.

– Он гнался за мной. Я думала, это просто игра. Хотя, может, в самом начале так оно и было… Не знаю. Я немного посмеялась, а потом вдруг перестала. – Она показала на деревья. – Он перехватил меня возле вон той сосенки и натолкал мне в рот сосновых иголок, чтобы я не кричала. Это было быстро и ужасно, и я едва понимала, что происходит; чувствовала лишь его вес на себе и как это было больно. По пути вниз он умолял меня никому ничего не рассказывать. Клялся, что не собирался этого делать, что мы с ним друзья, что он просто поддался слабости и что этого больше никогда не повторится.

– Элизабет…

– Мы прошли четверть мили этим лесом, а потом поехали домой на машине моего отца, оба на заднем сиденье. – Элизабет не стала упоминать про свои чувства, когда нога парня прижималась к ее бедру. Не стала описывать, какой она была теплой, или как он раз протянул руку и дотронулся пальцем до тыльной стороны ее руки. – Отцу я никогда не рассказывала.

– А почему?

– Почему-то я думала, что сама во всем виновата. – Элизабет запустила в карьер еще одним камнем и проследила, как он падает. – Через два месяца я чуть не убила себя. Прямо здесь.

Ченнинг заглянула за край обрыва, словно бы пытаясь поставить себя на ее место.

– И близко вы подошли?

– Оставался всего один шаг. Несколько секунд.

– А что вас остановило?

– Я нашла кое-что большее, во что стоит верить. – Она не стала упоминать про Эдриена, поскольку это было нечто чересчур личное, это касалось только ее самой. – Твой отец не сможет что-то улучшить, Ченнинг. И мать не сможет ничего улучшить. Тебе нужно взяться за дело самой. Я хотела бы помочь тебе.

Лицо девушки исказила целая гамма эмоций: гнев, сомнение, недоверчивость…

– А вам стало лучше?

– Я по-прежнему терпеть не могу запаха хвои.

Ченнинг изучила ее скривившиеся в насмешке тонкие губы в поисках лжи – даже хотя бы только тени лжи. Элизабет показалось, что сейчас она ее потеряет. Но этого не произошло.

– А что случилось с тем парнем?

– Продает страховки, – отозвалась Элизабет. – Растолстел, женился… Я то и дело где-нибудь на него натыкаюсь. Иногда я делаю это нарочно.

– А почему вы это делаете?

– Потому что под конец только одна вещь позволяет сделать все, как надо.

– И какая же?

– Выбор. – Элизабет взяла лицо девушки в свои ладони. – Твой собственный выбор.

9

Элин Бондурант вышла замуж рано – и удачно, а потом, в сорок один год, познала горькую правду об увядании и мужском эгоизме. Поначалу это ее просто бесило, а потом вызывало лишь грусть и досаду. Под конец ей вообще стало все безразлично, так что, когда супруг подсунул ей какие-то бумаги, она без лишних слов их подписала. Ее адвокат корил ее за наивность, но это было не так. Деньги приводили ее в растерянность, и так было всегда: автомобили, великосветские приемы и бриллианты размером с желудь. Все, что ей было надо, это мужчина, за которого, как она думала, она выходила замуж.

Но этого мужчины давно уже не было.

Теперь она жила со своими собаками за городом, в маленьком домике у ручья, и вела самую простую жизнь. Тренировала лошадей, чтобы заработать себе на хлеб, и любила прогуливаться по открытым пространствам, когда выпадала такая возможность, – в низине у реки, если находилась в мечтательном настроении; до церкви и обратно вдоль линии кряжа, когда хотелось полюбоваться красивыми видами.

Сегодня она выбрала церковь.

– Вперед, ребята!

Подозвав собак, Элин тронулась в путь – маршрутом, ведущим ее на крутой подъем к тропе, которая следовала линии холмов к юго-востоку. Двигаясь легко и проворно, она чувствовала себя моложе своих сорока девяти лет. Она знала, что все дело в ее работе – с раннего утра в седле, долгие часы, проведенные с кордом и хлыстом… Ее кожа обветрилась и покрылась морщинами, но она гордилась тем, что способны сделать ее руки, как они неустанно работают и в снег, и в дождь, и в жару.

Элин остановилась на вершине первого холма – ее дом далеко внизу казался игрушечным макетом, брошенным среди пластиковых деревьев. Впереди тропа винтом закручивалась все выше, а потом на три мили выравнивалась, загибаясь вместе с линией кряжа к западу, земля круто спадала вниз с обеих сторон. Когда взгляду открылась церковь, спартанская и величественная красота старого здания, как всегда, заворожила ее: гранитные ступеньки, завалившийся набок и перекрученный чугунный крест…

Слегка поскользнувшись там, где тропа ныряла в седловину с забытой церковью, Элин сразу почувствовала разницу, хотя и не могла понять, в чем дело. Собаки вели себя возбужденно, низко опустив головы, словно выслеживая какой-то невидимый запах, глухо подвывая и рыча. Они почти обежали церковь, а затем вприпрыжку вернулись, опустив фыркающие носы к основанию широкого крыльца, путаясь друг у друга под ногами и вздыбив шерсть на загривках.

Элин свистнула псам, но они не обратили на нее внимания. Самый большой из них, желтый лабрадор, которому она дала кличку Том, взлетел к самой двери, стуча когтями по ступенькам.

– Э, что за дела, парень?

Трава шуршала у нее под ногами, и возле входа Элин заметила свежие следы автомобильных шин. Двери были из толстых дубовых досок, черные чугунные ручки на них – толщиной с ее собственную руку. Насколько она помнила, ручки всегда были скреплены между собой цепью, но сегодня цепь была перекушена, а правая створка двери оставалась слегка приоткрытой.

Внезапно испугавшись, Элин подняла настороженный взгляд на склон. Надо было срочно уходить – она это чувствовала, – но Том застыл у дверей, жалобно поскуливая.

– Спокойно, парень…

Ухватив пса за ошейник, она шагнула в дверь. За порогом стоял полумрак, тьму прорезали лишь лучи света, пробивавшегося в щели между досками заколоченных окон. Сводчатый потолок практически полностью скрывался в тени, но алтарь сразу привлек ее внимание. С обеих сторон от него с окон были сорваны закрывающие их доски, так что свет без помех лился на него, заставляя сиять и переливаться, будто какую-то драгоценность. Элин увидела что-то бело-красно-черное – первым делом в голове почему-то промелькнуло слово «Белоснежка». Такое, по крайней мере, возникло чувство: неподвижность, граничащая с благоговением, волосы, бледная кожа и ногти, запятнанные красным. Понадобилось пять шагов, чтобы осознать, на что она смотрит, и когда это произошло, Элин застыла так, словно все ее тело превратилось в кусок льда.

– О господи! – Она ощутила, что весь мир тоже застыл. – О боже милосердный!

* * *

Бекетт прихлебывал кофе в задней кабинке своей любимой закусочной. Крайне популярная у местных точка – все кабинки заняты бизнесменами, механиками и мамашами с малолетними детишками. Тарелка с недоеденной яичницей с беконом отодвинута в сторону. Он совершенно не выспался, впервые больше чем за двадцать лет захотелось закурить. А все из-за Лиз. Беспокойство. Стресс. Она любит проводить четкую границу между личной жизнью и профессиональной. Ладно, пусть так. Она не похожа на других напарников, которые у него были, не желает трепаться про противоположный пол или спорт, или обсуждать всякие тонкости вроде того, в чем разница между просто хорошим сексом и реально охренительным сексом. Постоянно молчок насчет собственного прошлого и собственных страхов, постоянно врет насчет того, сколько спала и сколько выпила, и почему, для начала, вообще подалась в копы. Да и начхать. Это даже круто. Всегда есть смысл держать окружающих в рамках – «охранять свое личное пространство», блин, – и это было совершенно нормально, пока мелкое безобидное вранье не стало оборачиваться чем-то куда более серьезным, жутковатым и, блин, реально пугающим.

Короче, Лиз вконец изовралась.

И Ченнинг Шоур тоже изовралась.

А чтобы он эту проблему окончательно прочувствовал, добрые люди шепнули ему, что Гамильтон и Марш так и не уехали из города. Они уже побывали в том заброшенном доме и дважды пытались встретиться с Ченнинг Шоур. Собрали и подкололи в папочку все до единой жалобы, когда-либо поданные на Лиз, а прямо в данный момент опрашивали вдову Титуса Монро. Что они рассчитывали нарыть, было за пределами его понимания, но уже сам факт подобной беседы говорил красноречивей всяких слов.

Им нужна Лиз. А значит, со временем они подберутся и к нему – попытаются подловить на чем-нибудь и склонить на свою сторону. В конце концов, он знал Лиз с тех самых пор, как она была салагой. Они уже четвертый год в напарниках. Хотя до недавних пор все было бы просто. Эти следаки из штата где сели бы на него, там и слезли. Лиз всегда была настоящим крепким профессионалом. Психологически устойчивым. Умным. Надежным.

«До этого жуткого месилова в подвале…»

Эта мысль намертво застряла у него в голове, пока он пытался разобраться, о чем Лиз думала, когда заявила копам из штата, которые явились ее поджарить, что убитые ею люди – никакие не люди, а животные. Это было не просто опасно. Это было самоубийство, натуральное сумасшествие, и отсутствие простых объяснений вызывало у него тревогу. Лиз – особый подвид копа. Она – не счетовод вроде Дайера, и не раздолбай-костолом вроде половины мудаков, с которыми ему приходилось иметь дело. Она стала копом не ради острых ощущений, и не из-за власти, и не потому, что, вроде него самого, не годилась для чего-то получше. Бекетт мог заглянуть к ней в душу, когда, как ей казалось, никто туда не смотрит, и то, что он там видел, временами было до боли прекрасно. Мысль, конечно, совершенно смехотворная, но если б ему выпал шанс задать всего один вопрос и получить конкретный ответ, то это было бы: почему она вообще стала копом. Целеустремленная, башковитая баба, которая могла бы стать абсолютно кем угодно. И все же при всех этих своих качествах наплевала на допрос, в чем не было абсолютно никакого смысла…

А потом, имелся еще и Эдриен Уолл.

Бекетт опять припомнил Лиз в бытность ее салагой – как она вилась вокруг Эдриена, восхищалась им, ловила каждое его слово, словно тот обладал какой-то особенной прозорливостью, которой недоставало любому другому копу. Эта ее преданная увлеченность производила беспокоящий эффект – не только по причине своей очевидности для окружающих, но и потому, что половина копов в отделе надеялись, что когда-нибудь она и на них посмотрит тем же взглядом. Осуждение Эдриена вроде бы должно было положить конец этому наивному слепому увлечению. А если и не это, так тринадцать лет тюремного заключения. Он ведь теперь обычный зэк и сломлен тысячью различных способов. И все же Бекетт видел тогда Лиз у бара – как она скользнула в машину к Эдриену, как у нее перехватило дыхание, как она не сводила глаз с губ Эдриена, когда он заговорил… Она все еще испытывала чувства к нему, все еще верила.

Вот в том-то вся и проблема.

Огромная, блин, реально вселенская проблема.

Расстроенный и злой, Бекетт отодвинул кофейную чашку и взмахом руки попросил счет. Официантка легкими неспешными шагами подошла к нему.

– Что-нибудь еще, детектив?

– Только не сегодня, Мелоди.

Она положила счет лицом вниз, и тут в кармане у Бекетта завибрировал телефон. Он выудил его, присмотрелся к экрану, ответил:

– Бекетт!

– Привет, это Джеймс Рэндольф. Есть минутка?

Джеймс – это еще один детектив. Постарше Бекетта. Башковитый. Но при этом еще и отмороженный на всю голову.

– Что стряслось, Джеймс?

– Помнишь некую Элин Бондурант?

Порывшись в памяти, Бекетт припомнил женщину, с которой имел дело шесть или семь лет назад.

– Помню. Развод закончился грандиозным скандалом. Ее бывший нарушил судебный запрет не приближаться к ней плюс расколошматил полдома, по-моему… А что там с ней?

– Она ждет на второй линии.

– Так ведь семь лет прошло! Не можешь сам разобраться?

– Ну что тебе на это сказать, Бекетт… Дамочка сильно на нервяке. И хочет только тебя.

– Ну ладно, давай. – Он положил локоть на перегородку кабинки. – Соединяй.

– Повиси на трубочке…

На линии потрескивали помехи, потом дважды щелкнуло. Когда послушался голос Элин Бондурант, он звучал спокойней, чем ожидал Бекетт.

– Простите, что тревожу вас, детектив, но я помню, как чутко вы ко мне тогда отнеслись…

– Да все нормально, миссис Бондурант. Чем могу помочь?

Она как-то отчаянно рассмеялась.

– Всё, чего мне хотелось, это просто прогуляться…

* * *

Когда Бекетт влетел на грунтовую дорожку под церковью, опять позвонил детектив Рэндольф.

– Пока точно не знаю. – Автомобиль вовсю подскакивал на ухабах разбитой колеи, наверху уже маячила церковь. – Будь пока на низком старте. Подтяни пару-тройку патрульных, криминалиста, медэксперта… Может, и ложная тревога, но вообще-то не похоже.

– Это то же самое?

– Пока не знаю.

– Дайеру сказать?

Бекетт немного поразмыслил. Дайер – хороший администратор, но далеко не самый лучший коп на всем свете. Все принимает слишком близко к сердцу, склонен обычно все затягивать, даже когда промедление становится смерти подобно. Есть до боли знакомый адрес и тот факт, что Эдриен только что вышел из тюрьмы, так что вполне вероятно, что это и впрямь то же самое. В глубине души Бекетт считал: Дайер так полностью и не оправился от того, что его напарник оказался убийцей. Годами в управлении муссировались одни и те же вопросы.

«Где были глаза у Дайера?»

«Что из него тогда за коп?»

– Послушай, Джеймс. Фрэнсис наверняка задергается по этому поводу. Давай-ка для начала как следует выясним, с чем мы имеем дело. Просто сиди на жопе ровно, пока я не перезвоню.

– Только не затягивай.

Тринадцать лет прошло с тех пор, как в той же самой церкви Эдриен убил Джулию Стрэндж, но Рэндольф тоже это почувствовал: грядут мрачные перемены. Это могло изменить абсолютно все. Человеческие жизни. Город.

«Лиз…»

Бекетт сбросил телефон в карман, взялся за руль обеими руками и посмотрел сквозь лобовое стекло на вырастающую перед ним церковь. Даже сейчас это место вызывало у него глубоко тревожные чувства. Здание было старым, все вокруг него густо заросло ромашками, конизой[15] и разнокалиберными соснами. Ну ладно, заросло и заросло, главная проблема – история места. Начиналась она с Джулии Стрэндж. Ее убийство и само по себе было событием хуже некуда, но даже после того, как церковь забросили, послевкусие смерти по-прежнему зримо и незримо витало вокруг. Вандалы выбили стекла, повалили надгробия, а стены и пол разрисовали из баллончиков богохульными надписями и сатанинскими символами. За годы здесь перебывало множество бомжей. Они оставляли после себя пустые бутылки, презервативы и кострища от костров, на которых готовили себе еду, а один из таких костров достаточно вышел из-под контроля, чтобы спалить часть строения и повалить крест. Но, если присмотреться, всегда можно было приметить остатки былой славы: массивные камни и гранитные ступеньки, даже сам крест, который простоял почти две сотни лет, прежде чем согнуться после удара о землю. Религиозные убеждения Бекетта еще окончательно не потускнели, так что, наверное, охватившее его неуютное чувство произрастало из чувства вины за все несправедливости, которые он некогда допустил. А может, из контраста между добром и злом или из воспоминаний о том, какой была эта церковь некогда, о воскресных заутренях и песнопениях, о той жизни, которая когда-то давным-давно была так хорошо знакома его напарнице…

Чем бы это ни объяснялось, чувствовал он себя достаточно безрадостно, чтобы стиснуть зубы и покрепче ухватиться за руль. Когда автомобиль перевалил через горбушку подъема, Бекетт наконец приметил эту тетку Бондурант, стоящую в высокой траве с двумя собаками по бокам. Одна из них заливалась лаем. Он резко нажал на педаль тормоза, разогнавшийся автомобиль проехался юзом и встал. Нехорошее чувство осталось.

– Не бойтесь, они добрые! – крикнула Элин.

Бекетту, однако, приходилось встречать лабрадоров, которые добротой и дружелюбием не отличались. Он поприветствовал женщину по имени, а потом оглядел церковь, поля и далекий лес.

– Вы пришли пешком?

– Мой дом вон там. – Она показала рукой. – В трех милях. Я хожу сюда несколько раз в неделю.

– Вы кого-нибудь видели? – Бондурант покачала головой, и он мотнул головой на церковь. – Там что-нибудь трогали?

– Дверную ручку с правой стороны.

– Что-нибудь еще?

– Цепь уже была оборвана. Я остановилась задолго до того, как подошла к… гм, гм…

– Все нормально, – кивнул Бекетт. – Скажите, когда вы были здесь в последний раз?

– Несколько дней назад. Может, дня три.

– Видели тогда каких-нибудь людей?

– Не конкретно тогда, но время от времени вижу. Иногда нахожу мусор. Пивные бутылки. Окурки. Старые кострища. Сами знаете, что можно увидеть в таком месте. – Ее голос под конец надломился.

Бекетт напомнил себе, что простым гражданам не столь часто доводится лицезреть трупы, в отличие от копов.

– Я собираюсь зайти внутрь и посмотреть. Вы оставайтесь здесь. У меня есть еще вопросы.

– Это ведь то же самое?

Бекетт заметил страх у нее в глазах, когда над церковью зашуршали деревья, а один из псов натянул поводок.

– Ждите, – приказал он. – Я скоро.

Оставил ее стоять на месте и направился к церкви, ненадолго остановившись, чтобы изучить следы колес на траве. Ничего примечательного, подумал он. Может, и получится снять отпечатки протекторов… Но скорее всего нет.

Переступив через валяющуюся на крыльце цепь, Бекетт двинулся в жаркую темноту. На протяжении десяти футов она была почти черной, так что он подождал, пока привыкнут глаза. Вскоре пустота постепенно обрела очертания полутемного пространства с низким потолком и канделябрами на стенах, проявились лестница слева и двери от шкафов, сорванные с петель. Пройдя через притвор[16], он почти на ощупь добрался до двойных дверей, ведущих в неф[17]. Сразу за ними потолок воспарил куда-то ввысь, и хотя на его стороне церкви он большей частью оставался в тени, свет лился сквозь витражные стекла обоих боковых приделов, ярко освещая алтарь и женщину на нем. Свет был наполнен красками – разными оттенками синего, зеленого и красного – и перечеркнут тонкими тенями чугунной витражной рамы. В остальном же он больше напоминал косо воткнувшийся в тело клинок, намертво пришпиливший женщину к алтарю и раскрасивший во все цвета радуги ее бледную кожу и белую жесткую холстину, укрывавшую ее от ступней до подбородка. Первым делом Бекетту бросились в глаза черные волосы, полная неподвижность и ярко-красные ногти – образ столь знакомый и жутковатый, что приковал его к месту.

– Пожалуйста, только не то же самое…

Он разговаривал сам с собой, но просто не мог удержаться. Свет заливал ее, словно какую-то драгоценность в футляре, но дело было не только в этом. Дело было в наклоне подбородка, в гладких, словно яблочная кожура, ногтях.

– Господи!

По почти забытой детской привычке Бекетт перекрестился, а потом двинулся по выломанным половицам и обрывкам прогнившего ковра. Он пробирался между опрокинутых скамей, и с каждым шагом иллюзия совершенства все больше крошилась на мелкие кусочки. Цвет вымывался из света. Бледная кожа замутилась, стала серой, и признаки смерти выпятились напоказ, словно по какому-то волшебству. Синяки. Странгуляционные борозды. Обломанные ногти. Бекетт сделал последние несколько шагов и возле самого алтаря опустил взгляд. Жертва была молода, с темными волосами и налившимися кровью глазами. Она вытянулась на алтаре в точности, как в свое время Джулия Стрэндж, – руки скрещены поверх холстины, шея почернела и смята. Он внимательно осмотрел следы пальцев на горле, мертвые глаза, едва не насквозь прокушенные губы… Приподнял холстину, увидел, что под ней она полностью обнажена – тело бледное, без всяких отметин и в остальном просто превосходное. Опустив холстину на место, Бекетт ощутил, как эмоции накрывают его с головой.

Эта тетка Бондурант была совершенно права.

Это то же самое.

* * *

Когда они покатили вниз, солнце уже вовсю жарило сквозь кроны деревьев. В машине стояла тишина, пока они не въехали в район, в котором жила Ченнинг. Когда девушка заговорила, голос ее был тих и все-таки напряжен, словно взведенная пружина.

– А вы когда-нибудь возвращались туда, где это произошло?

– Я только что водила тебя туда. Только что тебе его показывала.

– Вы водили меня к карьеру, а не к тому месту, где это случилось. Вы просто показали на него рукой. Рассказывали про него. Но мы не подходили к той сосне, возле которой тот парень вас повалил. Я спрашиваю, стояли ли вы когда-нибудь прямо в том самом конкретном месте…

Они остановились перед домом Ченнинг, и Элизабет вырубила мотор. За живой оградой возвышались кирпич и камень, все столь же твердо и незыблемо.

– Я не стала бы этого делать. Ни сейчас. Ни вообще никогда.

– Это же просто место. Оно не причинит вам зла.

Элизабет повернулась на сиденье, явно шокированная.

– Ты возвращалась на то место, Ченнинг? Только, пожалуйста, не говори мне, что приходила одна в этот богом проклятый дом!

– Я даже повалялась на том месте, где все произошло.

– Что?! Зачем?

– А мне что, надо было вместо этого покончить с собой?

Теперь Ченнинг всерьез разозлилась, стена между ними росла на глазах. Элизабет хотелось понять, но получалось это с трудом. Глаза девушки были яркими, как новенькие монетки. Все остальное же в ней словно гудело от напряжения.

– Ты на меня за что-то сердишься?

– Нет. Да. Наверное.

Элизабет попыталась припомнить, каково это – быть семнадцатилетней, быть разобранной до самых костей, а потом кое-как склеенной липкой лентой. Это оказалось несложно.

– Зачем ты возвращалась?

– Те люди мертвы. Осталось просто место.

– Это не так, – возразила Элизабет. – Ты еще осталась, и я тоже.

– Что-то мне не кажется, чтобы я осталась. – Ченнинг открыла дверь, вылезла из машины. – И, по-моему, вы тоже.

– Ченнинг…

– Я не могу прямо сейчас говорить про это. Простите.

Не поднимая головы, девушка устремилась прочь. Элизабет проследила, как она уходит по дорожке и скрывается за деревьями. Она либо заберется обратно в дом незамеченной, либо же родители, которые не знают, что с ней делать, засекут, как она лезет в окно. Ни один из исходов девушке ничем не поможет. А один из них мог только еще больше все испортить… Элизабет все еще размышляла над этим, когда зазвонил ее телефон. Это был Бекетт, и он явно находился в столь же растрепанных чувствах, что и Ченнинг.

– Ты сможешь скоро подъехать к церкви своего отца?

– К церкви отца?

– Не к новой. К старой.

– Ты говоришь про…

– Да, про ту самую. Скоро…

– А что?

– Просто ответь на вопрос!

Элизабет бросила взгляд на часы, и у нее почему-то скрутило живот.

– Могу быть минут через пятнадцать.

– Надо, чтобы через десять.

* * *

Не успела она спросить хоть что-нибудь еще, как Бекетт отключился.

Десять минут.

Он стоял возле окна северного придела. Некоторые кусочки разноцветного стекла были выбиты много лет назад, но достаточно много осталось. Выглянув в дыру, он наблюдал за окружающим миром, словно ожидая приближения грозы. Эдриен от силы какие-то сутки на воле. Едва только прорвутся новости о новом убийстве, как они моментально станут вирусными. Алтарь. Церковь. Она слишком большая. Слишком готическая. Город потребует крови, и все сразу станет предметом пристального изучения. Соразмерность наказания. Судья и копы. А может, и сама тюрьма.

Как система позволила умереть еще одной женщине?

А если еще и прорвется инфа про то, что подстрелили Гидеона, буря окончательно выйдет из-под контроля. Бекетт уже видел, как это обыграют газеты: не просто как историю об убийстве, семье и неудавшейся попытке мести, а как о полной некомпетентности системы – ну как же, ребенок первой жертвы успешно пролез во все щели в этой самой системе, только чтобы быть застреленным возле тюремных стен! Кто-нибудь припомнит, что Лиз тоже была «У Натана», и тогда копы будут выглядеть еще отвратней. Она ведь «ангел смерти», самое большое пятно на управлении полиции после самого Эдриена. Город уже ополчился против нее. Насколько все будет хуже, когда люди узнают, что она всеми силами старалась держать Гидеона подальше от социальных служб? Ну просто фантастическая заваруха начнется!

Дайер никогда не допустил бы Лиз на место преступления. Но Бекетту она была нужна здесь и сейчас. Она была его напарником и другом, и у нее до сих сохранились чувства к Эдриену. Бекетту требовалось это исправить.

– Ну давай же, Лиз! – Он все расхаживал возле алтаря взад и вперед. – Ну давай же, черт побери!

Через семь минут у него зазвонил телефон, и на экране высветился номер Джеймса Рэндольфа. Бекетт не стал отвечать.

– Ну давай же, давай!

На десятиминутной отметке Рэндольф позвонил еще раз, потом еще. Когда уже четвертый звонок заставил телефон зажужжать в кармане, Бекетт все-таки вырвал его оттуда и ответил.

Рэндольф явно пребывал в раздражении.

– Какого хрена, Чарли? Я держу на низком старте медэксперта, а восемь копов таращатся на меня, как на больного!

– Знаю. Прости. – Бекетт слышал на заднем плане голоса и звяканье снаряжения.

– Так выезжать или как?

Бекетт увидел на дороге машину, которая на большой скорости вынырнула с подъема и замедлила ход. Он досчитал до пяти, чтобы окончательно убедиться, а потом произнес:

– Можешь выдвигаться, Джеймс. И Дайеру позвони. Он будет дергаться, как я уже говорил. Просто скажи ему, что это было мое личное решение. Скажи ему, что это то же самое.

– Охренеть.

– И вот еще что.

– Да?

– Разыщи Эдриена Уолла.

Потом Бекетт по истертым гранитным ступенькам вышел из церкви навстречу Лиз. Даже издалека можно было безошибочно определить, что настроение у нее самое безрадостное. Она двигалась нога за ногу, блуждая взглядом по огромным деревьям, по упавшему шпилю. Ничего хорошего не ожидалось, и Бекетт возненавидел себя за это.

– Я никогда здесь не бываю, – произнесла Элизабет.

– Знаю. Прости.

Они сошлись у нижней ступеньки. Бекетт проклинал себя за сомнение, которым был окрашен каждый брошенный на него взгляд. Много лет церковь была самым центром ее жизни: прихожане, родители, детство… Хотя эта церковь никогда не принадлежала к особо богатым, но была старой и влиятельной. Многое из этого коренным образом изменилось, когда на ее алтаре погибла Джулия Стрэндж. Она выходила замуж в этой церкви; здесь крестили ее сына. Большинство прихожан не смогли закрыть глаза ни на эту смерть, ни на осквернение своей церкви. Те немногие, кто проявил стойкость, настаивали на переезде на новое место. Отец Элизабет противился этой мысли, и ее мать под конец форсировала события: «Как мы сможем молиться там, где одна из наших умерла в совершенном одиночестве, полная страха? Как сможем крестить наших детей? Сочетать браком наших молодых людей?» Ее страстные призывы поколебали даже ее супруга, который сдался, как говорится, с приличествующим смирением. То, что последовало, – это обшитое вагонкой хлипкое строение на захудалом участке в опасной части города. Церковь продолжала бороться за выживание, как только могла, но лишь часть паствы переехала вслед за ней. Многие отвалились, чтобы присоединиться к первой баптистской, или объединенной методистской, или еще какой-нибудь другой церкви. Жизнь Лиз после этого сильно изменилась.

Ее родители погрузились во мрак неизвестности.

А Эдриен Уолл отправился в тюрьму.

– У нас не слишком много времени, – сказал Бекетт.

– Это еще почему?

– Потому что Дайер арестует нас обоих, если только увидит тебя здесь.

Он поспешил внутрь, и Элизабет последовала за ним через темный притвор к теплящемуся за ним свету. Она двигалась так, словно это причиняло ей боль, и не сводила взгляд с пола, пока над головой у нее не проплыли хоры, а потолок не поднялся ввысь. Бекетт наблюдал за ее лицом, когда она осматривала стропила, обугленные остатки неизвестно чего и люстры, нависающие над головами, словно чугунные венчальные венцы. Элизабет слегка поворачивала голову, но старательно отводила взгляд от алтаря, предпочитая рассматривать окна, стены и тысячи скрывающихся во тьме уголков. Он не мог представить ее мыслей, и ничего в ее лице не выдавало их. Держалась она стоически и прямо, а когда наконец оказалась лицом к лицу с алтарем, ему понадобилось ровно три секунды, чтобы понять: она понимает, что перед ней.

– Почему ты мне это показываешь?

– Ты сама это прекрасно знаешь.

– Эдриен этого не делал.

– Та же церковь. Тот же алтарь.

– Только потому, что его выпустили из тюрьмы…

Бекетт взял ее за руку и подвел к алтарю, который она знала с самого своего рождения.

– Посмотри на нее.

– А кто это?

– Неважно. – Бекетт произнес это грубо и жестко. – Посмотри на нее.

– Уже посмотрела.

– Посмотри получше.

– Куда уж лучше… Ладно, она мертва. Да, это то же самое. Ты именно это хотел услышать?

Лиз обливалась по́том, но это был мелкий, холодный пот. Бекетт достаточно много разглядел у нее на лице, чтобы понять, что творится в глубине ее души: детство и предательство, крутые повороты уродливого неверия… Это ее церковь. Эдриен – ее герой.

– Зачем ты это делаешь? – спросила она.

– Потому что ты не способна мыслить трезво. Потому что тебе нужно понять, что Эдриен Уолл – убийца и что твоя одержимость им доведет тебя до беды.

– Нет абсолютно никакой одержимости.

– Тогда держись от него подальше.

– Или что? – Искра, жар. – Почему ты так его ненавидишь? Он не убивал Джулию Стрэндж! И эту он тоже не убивал.

– Господи, Лиз! Да только послушай саму себя! – Бекетт нахмурился, раздраженный ее неспособностью понять простейшие вещи. Вера Элизабет в Эдриена Уолла сожгла множество мостов, когда та была еще салагой. Копы относились к ней с недоверием, считали, что она с червоточинкой – баба есть баба, – неразумная и нелогичная. Ее коллегам понадобились годы, чтобы полностью принять ее, и еще больше, чтобы она могла спокойно ходить по отделу, не готовая в любой момент огрызнуться в ответ на любое замечание, брошенное в ее адрес. Бекетт этого уже насмотрелся. Он уже все это пережил.

– Постарайся посмотреть на все это глазами копа. Хорошо?

Он только все портил. Сам вынуждал ее занять оборонительную позицию и огрызаться. Сам пытался ее поддеть.

– Он этого не делал, Чарли.

– Да черт побери, Лиз…

– Я была с ним вчера ночью.

– Что?!

– Он не заинтересован в чем-то подобном. Его вообще не интересуют люди. Ему просто… тоскливо.

– Тоскливо? Да ты сама-то себя слышишь?

– Зря ты меня сюда вызвонил.

Развернувшись, Элизабет двинулась к выходу.

– Это была большая ошибка, – произнесла она, и Бекетт понял, что напарница права.

Он все испортил.

Он потерял ее.

10

Элизабет вела машину и пыталась осознать, что именно только что произошло в церкви. Забудь про труп, про факт еще одной смерти! Все это слишком серьезно и слишком неожиданно. Требовалось время, чтобы разобраться, к чему все это могло быть, так что взамен Элизабет стала думать про Бекетта. Он хотел помочь – она это понимала, – но она презирала эту церковь так, как ему никогда не понять. Слишком уж старой и закостенелой была эта ненависть, которая внедрилась в душу Элизабет столь глубоко, что было трудно стоять у алтаря ее юности и быть объективной ко всему на свете. Там она чувствовала себя маленькой, злобной и обманутой. Не самая простая комбинация, так что сейчас, в тишине машины, Элизабет сосредоточилась только на одной вещи, имеющей теперь значение.

Была ли она права в том, что верила Эдриену?

Они никогда не были близки в любом общепринятом смысле этого слова. Он был мужчиной, который некогда спас ей жизнь, светом в ночи ее горького отчаяния. По этой причине ее чувства к нему никогда не относились к чему-то рациональному. Стоило подумать о нем, как она вновь видела его лицо возле карьера, уверенное и доброжелательное. А когда сама стала копом, ее вера в него лишь только выросла. Эдриен был дерзок и умен, заботился о жертвах и их родственниках. И все же, даже когда она сама стала служить в полиции, он словно возвел вокруг себя стену отчуждения. Улыбочка там. Словечко тут. Жесты скупы и мимолетны, но Элизабет не могла отрицать чувств, которые они возбуждали, – или опасных вопросов, которые поднимали эти чувства.

Она действительно одержима?

Это был сложный вопрос, но лишь потому, что Элизабет никогда не задавала его самой себе. Она стала копом из-за Эдриена; завелась, потому что он сам был всегда заведен. Когда частички его кожи обнаружили под ногтями Джулии Стрэндж, Элизабет осталась единственной, кто продолжал сомневаться в его виновности. Она – а не его друзья, товарищи по работе или судья. Даже его жена, похоже, под конец сникла, сидя, опустив голову и не желая встречаться с ним взглядом, и даже не появилась в зале суда в день вынесения приговора. Теперь эта мысль беспокоила Элизабет гораздо сильней, чем раньше. С какой это стати ей верить Эдриену, когда даже его собственная жена ему не верила? Элизабет терпеть не могла такого рода самосомнений, но ее вера в Эдриена действительно была слепа. Она тогда была совсем юной, и ей отчаянно хотелось верить; а теперь, задним числом, все это обретало смысл. Слепа ли она сейчас? Прошло тринадцать лет, но убийства действительно выглядят одинаковыми. Сегодня Элизабет могла моргнуть и живо представить мать Гидеона на том же самом алтаре. Что отличает одно убийство от другого?

Она не знала. В том-то и проблема. У них еще не было точного времени смерти новой жертвы, но, основываясь на внешнем виде тела, девушка с большой долей вероятности могла расстаться с жизнью сразу после освобождения Эдриена из тюрьмы штата. Хотелось бы знать, привязывает ли что-либо новую жертву к Эдриену: свидетельские показания, материальные улики – хоть что-то помимо того, что он осужденный за убийство зэк, только что вышедший на свободу после тринадцати лет отсидки. В другой ситуации она бы привлекла к поиску ответа на этот вопрос еще десяток людей, но ее отстранили, она выпала из обоймы. И Фрэнсис Дайер действительно уволит ее, если она начнет копать столь глубоко. Наплюй на все это, сказала она себе, не лезь. Ее жизнь разваливается на части, и жизнь Ченнинг тоже. Гидеон в больнице. Копы из полиции штата хотят привлечь ее за двойное убийство.

Но это ведь Эдриен Уолл.

А церковь – ее отца.

Элизабет вернулась туда, практически этого не сознавая, и остановила машину на обочине, чтобы понаблюдать за действом высоко наверху. Медэксперт уже был там. Равно как Бекетт, Рэндольф и с десяток других – криминалисты, патрульные и где-то среди них, подумала она, Фрэнсис Дайер. Ну как ему тут не быть? Эдриен был его напарником. Его-то показания и помогли утопить его.

Элизабет прикурила сигарету, а потом повернула зеркало заднего вида, чтобы изучить собственное лицо. Вид истощенный и неуверенный, глаза красные…

А что, если она ошибалась насчет него?

Что, если все эти годы она просто ошибалась?

Отвернув зеркало в сторону от лица, Лиз докурила сигарету до половины и затушила ее в пепельнице. Что-то тут было не так, и дело не в церкви, и не в трупе, и не в чем-то очевидном. Может, в жертве? В чем-то на месте преступления? Она понаблюдала за церковью еще пять минут и вдруг поняла, что именно породило это чувство.

Где машина Дайера?

Он ведь капитан детективов, а дело обещает быть громким…

Набрав номер мобильного Бекетта, Элизабет выслушала три длинных гудка, пока тот не ответил.

– Лиз. Привет. – Он понизил голос, и она представила, как Бекетт отходит от мертвого тела. – Так рад, что ты позвонила… Насчет того, что было…

– Где Фрэнсис?

– Что?

– Я не вижу машины Дайера. Он ведь должен был приехать.

Бекетт примолк, тяжело дыша в трубку.

– Где ты, Лиз? Ты здесь, на месте преступления? Я тебя предупреждал, чтобы…

Но Элизабет уже не слушала. Дайера в церкви нет! Надо было сразу увидеть, к чему все движется…

– Сукин сын!

– Лиз, погоди…

Но куда там «погоди»! Прямо с места развернувшись, Элизабет в мгновение ока оставила церковь позади и, нарушая все мыслимые скоростные ограничения, помчалась обратно в город. С вершины холма в двух милях впереди открылись шпили, крыши и дома, просвечивающие белым сквозь деревья. Слетев со спуска на скованные пробками улицы, она свернула вправо, пересекла мощенную булыжником улицу и пронеслась через весь город, мысленно повторяя: «Он не посмеет. Только не сейчас». Но на последнем отрезке перед выгоревшим фермерским домиком Эдриена, где-то в миле от себя она увидела огни синих мигалок. Тело все еще лежало в церкви, а Дайер уже явился арестовывать своего бывшего напарника! Старые обиды. Личная неприязнь. Обычная глупость. Какой бы ни была причина, она видела все это столь же четко и ясно, как чернила на белом бумажном листе: они запрут его в камеру, а потом будут искать какую-нибудь причину держать его там.

– Это не то, что ты думаешь.

Дайер встретил ее, как только Элизабет вихрем вырвалась из машины. Примирительно поднял обе руки, попятившись назад, когда она прорвалась между двух автомобилей, стоящих в десяти ярдах от выгоревшего дома.

– Труп едва остыл! У тебя нет никакой законной причины его арестовывать!

– Угомонись, Лиз. Я серьезно.

Растолкав патрульных, она влетела в ту самую обугленную комнату и увидела Эдриена, лежащего лицом вниз прямо в саже. Как бы ни выглядело задержание, оно явно было жестким. Лицо и руки у него были в крови. Сковав Эдриена наручниками и ножными кандалами, они бросили его в грязь, словно животное.

Еще три шага, и Дайер уже оттаскивает ее назад; его пальцы у нее на руке крепки, как сталь.

– Я хочу с ним поговорить!

– И думать забудь.

– Фрэнсис…

– Я сказал, хватит!

Он выволок ее наружу на глазах у остальных копов, весь покрывшись красными пятнами, и прижал к стволу дуба. Она вырвала руку из его захвата.

– Что за херня?

– Успокойтесь, детектив. – Дайер использовал всю силу своего голоса, всю властность в глазах. – Это не то, что ты думаешь. И разговаривать с ним ты не будешь. Короче говоря, держись подальше от этого задержания!

Она дернулась вправо, и он двинулся вслед за ней.

– Я совершенно серьезно, Лиз. Я привлеку тебя за создание препятствий. Клянусь.

Она рванулась вперед.

Дайер решительно уперся ладонью ей в грудь. Прикосновение было совершенно непристойное, но Элизабет не увидела ни капли смущения у него на лице.

– Иначе надену браслеты, – пригрозил он. – Бог мне свидетель, равно как и все остальные. Ты этого хочешь?

Элизабет посмотрела на него новыми глазами. Такая напористость совсем не в его стиле.

– Все со мной нормально.

– Ты в этом уверена?

Отступив, она подняла руки. Сквозь толпу ей был виден лежащий в грязи Эдриен. Его глаза нашли ее, и Элизабет словно прошибло током.

– Почему он полностью обездвижен?

– Потому что опасен.

– А кого за это арестовывают?

– Если я скажу, обещаешь вести себя прилично?

Все в груди Элизабет буквально вскипело от возмущения. До чего же снисходительно это прозвучало – «вести себя прилично»!

– А что, если не буду?

– Просто постой здесь. Поговорим, когда все закончится.

– Только один вопрос.

Дайер повернулся и поднял палец – «только один».

– По какому обвинению?

Он мотнул головой на красно-белый знак, прибитый гвоздями к почерневшему дереву. За всю свою жизнь Элизабет повидала тысячи таких же. Металлический квадрат, всего два слова, все просто и ясно.

– Да ты шутишь… – едва проговорила она.

– Это больше не его собственность.

Дайер вернулся в дом, оставив Элизабет на задворках наблюдать, как они вздергивают Эдриена на ноги, выволакивают его из руин и заталкивают в машину. Посмотрев, как его увозят, она не смогла скрыть нахлынувших на нее эмоций. Что бы сейчас ни представлял собой Эдриен, когда-то он был копом, причем одним из лучших – не просто одаренным, но еще и неоднократно награжденным, прославленным. Он выстрадал тринадцать лет за решеткой за преступление, которого, как она твердо считала, он не совершал, и вот что с ним теперь – захвачен на земле, которую всегда считал своей собственной…

Упакован по полной программе, как особо опасный преступник.

Арестован за нарушение границ частного владения.

* * *

Элизабет уехала, прежде чем Дайер успел отыскать ее для дальнейшего разговора. Подождала на дороге, а потом последовала за вереницей патрульных машин до отдела и издалека пронаблюдала, как Эдриена вытаскивают из патрульного автомобиля и ведут, едва переставляющего ноги, к охраняемому входу. Он пытался протестовать против грубого обращения. Обращение стало еще более грубым. Когда Эдриен исчез внутри, его уже полностью оторвали от земли – двое копов держали его, вырывающегося, за ноги, а еще двое за плечи. Элизабет молча сидела, уставившись на дверь. Ждала, когда появится Дайер, но тот так и не подъехал.

«В церкви», – решила она. Поскольку, по уму, так все и должно было происходить. Сначала расследование. Потом арест.

Включив передачу, Элизабет не спеша отъехала от бордюра и лишь тогда заметила темно-синий седан, притулившийся на краю служебной охраняемой стоянки. Простые штампованные диски колес, государственные номера. Гамильтон и Марш, решила она.

Всё еще в городе.

Всё еще ищут веревку, чтобы ее повесить.

* * *

Есть небольшой бугорок, смотрящий прямо на церковь, и ведущая к нему гравийная дорожка, если знаешь, как ее отыскать. Она вьется между деревьями и заканчивается на высокой поляне, с которой открывается отличный вид на протянувшиеся цепью холмы и далекие горы. В лучшие времена он приезжал сюда, чтобы побыть одному, подумать обо всем хорошем. Тогда все вещи имели смысл, и все находилось на своих местах, включая и небо над головой.

Но это было давным-давно.

Оставив машину под пологом леса, он шел по траве, пока внизу не проглянули завалившийся шпиль и раскиданные там и сям машины. Он знал, что у церкви регулярно кто-нибудь бывает – та тетка, что возится с лошадьми, бомжи, – так что не сомневался, что тело кто-нибудь обязательно обнаружит. После стольких лет эта церковь стала для него особенным местом. Никто другой не смог бы понять ни причин этому, ни ее назначения, ни той пустоты в его сердце, которую она так идеально заполняла.

Ну а девушка на алтаре?

Она тоже принадлежала ему, но не настолько, насколько те другие его избранницы, – только не в окружении копов, смотрящих на нее, прикасающихся к ней и теряющихся в догадках. Ей тоже следовало бы находиться в вечной тиши и вечной тьме, и его злило то, что сейчас происходило за щербатыми витражными стеклами: яркий свет, измочаленные копы, медэксперт, занятый своим мрачным ремеслом… Им никогда не постичь причин, по которым она умерла, или почему он выбрал именно ее, или почему он позволил им ее обнаружить. Она была чем-то гораздо бо́льшим, чем они были в силах уразуметь, – не просто женщиной, не просто телом или кусочком какой-то головоломки.

В своей смерти она была ребенком.

Как и все они под конец.

* * *

Доехав до больницы, Элизабет узнала, что Гидеона перевели из реанимации в платную одноместную палату на том же этаже.

– Как это получилось?

– На какие шиши, вы имеете в виду? – Медсестра была та же, что и раньше, рыжеволосая куколка с карими глазами и россыпью веснушек на носу. – Ваш отец попросил сделать это в порядке жеста благотворительности. Неделя спокойная, администратор больницы не возражал.

– А почему он это сделал?

– А вы когда-нибудь пробовали спорить со своим отцом?

Элизабет попыталась перебороть нежданно возникшее теплое чувство, напомнив себе, что ее отец тоже любит Гидеона.

– Он сейчас там?

– Ваш отец-то? То приходит, то уходит.

– Как Гидеон?

– Один раз пришел в себя, но не говорил. Все здесь за него очень сильно переживают. Он такой лапочка и так терзался из-за своей матери… Все знают, что он планировал сделать с этим пистолетом, но это неважно. Половина медсестер хотят забрать его к себе.

Поблагодарив ее, Элизабет постучала в дверь палаты. Ответа не последовало, так что она тихонько вошла и обнаружила, что мальчик спит, опутанный трубками, торчащими у него из руки и из-под носа. В такт ударам сердца попискивал электронный монитор. Под простыней Гидеон казался совсем маленьким, грудь вздымалась и опадала так слабо и незаметно, что казалось, будто он не дышит вообще. За всю его жизнь бедному мальчишке ни разу не выпадало возможности сделать перерыв. Бедность. Почти что полная беспризорность. А теперь он заклеймен и еще одним грехом. «Простит ли он себя когда-нибудь?» – подумала она. А если да, то за что? За то, что пытался убить человека, или за то, что потерпел неудачу?

Элизабет довольно долго стояла, размышляя, как может выглядеть из-за открытой двери. Какой-нибудь посторонний человек может неправильно истолковать ее любовь к этому ребенку.

«Почему? – может спросить такой человек. – Он ведь вам даже не родственник!»

На этот вопрос не найдется простого ответа, но если б у Элизабет стали допытываться относительно причин, то звучал бы он примерно так: «Потому что он нужен мне, потому что именно я нашла его мать мертвой!»

И все-таки даже это не было бы всей правдой.

Склонившись ближе, Элизабет внимательно изучила узкое лицо и заплывшие глаза. Казалось, что ему восемь раз по четырнадцать – ближе к смерти, чем к жизни.

Тут его глаза приоткрылись, и на них сразу набежала тень.

– Я убил его?

Элизабет разгладила ему волосы и улыбнулась.

– Нет, лапочка. Ты не убийца.

Она склонилась еще ближе, думая, что эта новость вызовет у него облегчение. Однако монитор за головой парнишки запищал чаще.

– Точно?

– Он жив. Ты не сделал ничего плохого. – На мониторе проскочил резкий пик. Глаза мальчишки закатились. – Гидеон?.. Пожалуйста, дыши, милый!

Монитор буквально заверещал.

– Сестра! – завопила Элизабет, но в этом не было необходимости. Дверь моментально распахнулась во всю ширь, и в палату ворвалась медсестра, а сразу за ней врач.

– Что случилось? – спросил врач.

– Мы просто говорили…

– Что вы ему сказали?

– Ничего. Я не знаю… Мы просто…

– Выйдите отсюда!

Элизабет отступила от кровати.

– Быстро!

Доктор склонился над мальчиком.

– Гидеон. Посмотри на меня. Мне нужно, чтобы ты успокоился. Можешь дышать? Сожми мне руку. Вот молодец! Посмотри мне в глаза. Смотри на меня. Медленно, не напрягаясь. Вот так. – Доктор сделал глубокий вдох, потом выдох. Монитор уже замедлялся. – Молодец…

– Вам нужно уйти, – сказала медсестра.

– А нельзя мне просто…

– Никому вы не можете помочь, – перебила медсестра, но Элизабет знала, что это не совсем так.

Может, она сможет помочь Эдриену.

* * *

Дело было уже к вечеру, когда копы стали съезжаться с места преступления в церкви. Когда это наконец случилось, Элизабет сидела в старом «Мустанге», припаркованном на боковой улочке к северу от отдела полиции. На улице было жарко; от зданий, деревьев и людей, идущих к своим машинам, протягивались длинные тени. Для обычных людей это был самый обычный день. Солнце клонилось к закату. Время для ужина и семьи, время для отдыха. Для копов же, направляющихся ко входу в отдел, время было еще раннее. Предстояло обработать собранные улики, написать рапорты, составить планы на завтра. Даже посадив Эдриена в камеру, Дайер хотел, чтобы патрульные не покидали улиц, а детективы прочесали все подозрительные углы. Каким бы ни был его конкретный план, он желал, чтобы к самому раннему утреннему выпуску новостей подкопаться было бы решительно не к чему. Короче говоря, «свистать всех наверх», – и Элизабет планировала воспользоваться сопутствующим хаосом, чтобы получить то, что ей было нужно.

Она по-прежнему старалась держаться как можно более незаметно, когда прокативший мимо фургон криминалистов свернул на служебную парковку позади здания отдела. За ним последовали три патрульных автомобиля, а потом – Бекетт, Дайер и два разных прокурорских работника из конторы окружного прокурора. Последним приехал Джеймс Рэндольф – перед ней промелькнули гора плоти, отблеск гладко выбритой башки и небритая физиономия. Вот он-то ей и нужен – непокорный, крепкий и грубый старый негодяй, который всегда считал, что всякие правила честного во всем прочем копа не должны касаться практически никаким боком. Вообще-то после случившегося в подвале он сам подошел к ней и сказал, что ей надо было просто выбросить трупы в какую-нибудь подходящую канаву и никому ни о чем не рассказывать. Поначалу Элизабет подумала, что он просто шутит, но его откровенно бандитская физиономия оставалась абсолютно серьезной.

«Там всяких лесов вокруг до беса, деточка. Полным-полно глухих, тихих, охренительно темных лесов».

Элизабет дала ему десять минут побыть в отделе, а потом позвонила на мобильный.

– Джеймс, привет, это я. – Она не сводила глаза с окна, возле которого стоял его стол, и ей показалось, что там двинулась какая-то тень. – Ты уже ужинал?

– Собираюсь заказать что-нибудь сюда.

– У Вонга?

– Что, я такой предсказуемый?

– Давай я тебя угощу.

Элизабет услышала, как скрипнул его стул, и представила, как он забрасывает ноги на поверхность стола.

– Это был чертовски длинный день, Лиз, а за ним предстоит чертовски длинная ночь. Может, сразу скажешь, что тебе от меня надо?

– Ты слышал про Эдриена?

– Естественно.

– Я хочу поговорить с ним.

Протикало семь долгих секунд. По улице проносились машины.

– Хрустящая говядина[18], – наконец произнес Рэндольф. – И не забудь про палочки.

* * *

Они встретились через двадцать минут у неприметной полуподвальной двери, врезанной заподлицо в бетонную стену.

– Короче, сделаем так. – Рэндольф впустил ее в здание. Коридор был здесь выкрашен зеленой краской, пол застелен блестящим искусственным линолеумом. – Пойдем быстро и по-тихому, а ты держи рот на замке. Если в коридоре кого-нибудь встретим, постарайся выглядеть тише воды ниже травы. И заруби себе на носу, что я тебе сказал насчет рта. Если потребуются какие-то объяснения, я сам.

– Поняла.

– Я делаю это, потому что ты хороший коп и красивая баба и потому что тебе всегда было плевать, что я уродлив, как старая автопокрышка. Но это вовсе не значит, что я горю желанием потерять работу, пустив тебя повидаться с этим сукиным сыном. Тебе все ясно?

Она кивнула, не разжимая рта.

– Ну вот и славненько, – сказал Рэндольф, а потом одарил единственной улыбкой, которую она удостоилась увидеть. – Держись прямо за моей широкой спиной, и цыц мне!

Элизабет поступила, как велено, и не удивилась, что им удалось пробраться незамеченными. Зашли по-тихому и сбоку. Вся жизнь кипела у стойки дежурного сержанта сразу за входом в здание и в отделе уголовного розыска на втором этаже. Помещения с камерами временного содержания в столь поздний час практически вымирали, и на этом-то и строился расчет. Свернув в последний раз за угол, они увидели лишь единственного охранника, сидящего за письменным столом перед тяжелой стальной дверью. Тот поднял взгляд, и Джеймс беззаботно сделал ему ручкой.

– О, Мэттью Мэтни! Как служится?

Мэтни скрестил руки на груди и стрельнул взглядом в Элизабет.

– Что за дела, Джеймс?

– Почему бы тебе не пойти подымить?

– Ты просишь или приказываешь?

– Ничего я тебе не приказываю… Ладно, сгинь.

Мэттью опять посмотрел на Элизабет – его лицо в свете флуоресцентных ламп казалось совсем бледным. Как и Джеймс, он был уже в возрасте – хорошо за пятьдесят – и лысый. Но, в отличие от Джеймса, худой и сутулый – мужчина с вечно недовольным взглядом, который, похоже, с каждым днем все больше ненавидел собственную жизнь.

– Ты ведь в курсе, кто там сидит? Враг общества номер один! – Мэттью мотнул головой за спину. – А она вполне может оказаться врагом общества номер два. Получается, блин, очень серьезное одолжение!

– Дама просто хочет переброситься парой слов. Вот и всё.

– Зачем?

– А какая разница? Это же всего лишь слова, простой набор звуков. Мы же, типа, не собираемся вытащить его отсюда! Ну не будь ты такой бабой…

– Почему ты всегда такое вытворяешь? Мне это не нравится, Джеймс. Лично я себе такого не позволяю.

– Вытворяю что? Ничего я такого не вытворяю.

Мэттью уставился на Лиз, явно что-то высчитывая.

– Если я скажу «да», то мы в расчете. Я больше и слышать не хочу про тот день! Всё, кончено. Даже если сам Дайер войдет сюда и обнаружит ее. Мы в расчете навсегда.

– Заметано. Годится.

– Могу дать вам две минуты.

– Ей нужно пять.

– Даю три. – Мэттью поднялся. – Он в изоляторе. До самого конца и направо.

– Почему это он в изоляторе? – возмутилась Элизабет.

– Почему? – переспросил Мэттью, бросая ключи на стол. – Потому что пошел он в жопу, вот почему.

Когда Мэтни удалился, она вопросительно подняла брови, на что Джеймс Рэндольф только пожал плечами.

– Итак, почему он нам помогает?

– Мэттью как-то случайно подстрелил меня на перепелиной охоте, когда мы были еще детишками. У меня есть привычка напоминать ему об этом время от времени. Он каждый раз подскакивает до потолка.

– Но вот изолятор…

– Я выцыганил тебе дополнительное время. – Джеймс отпер массивную дверь. – Не вынуждай меня вытаскивать тебя оттуда за шкирку.

* * *

Шагнув через порог в коридор за ним, Элизабет увидела справа и слева от себя ряды больших зарешеченных камер, а на его дальнем конце – глухую дверь изолятора. Двинулась дальше по полутемному коридору – старые люминесцентные трубки помигивали и пощелкивали над головой, отчего она сразу почувствовала себя неуютно. Место очень напоминало настоящую тюрьму, а для самой Лиз тюрьма становилась все более и более реальной. Низкие потолки. Тускло поблескивающий, словно пропотевший металл. Она не сводила глаз с двери изолятора, маячившей в торце коридора. Мрачноватое это было зрелище – сплошь стальная дверь с восьмидюймовым окошечком на уровне глаз. Изолятор предназначался для наркоманов, буйных и психически неустойчивых. Стены и пол здесь были обиты древней парусиной, прочно пропитавшейся мочой, кровью и всеми другими подобными жидкостями. Опасная для окружающих агрессия и открытое неповиновение – вот единственные законные причины, по которым сюда могли поместить Эдриена.

Сдвинув шпингалет, Элизабет приоткрыла заслонку окошечка и заглянула в камеру. Почему-то затаила дыхание – молчание словно излучалось из окошка наружу. Никакого движения в камере. Ни единого звука, громче едва слышного шепота.

А вот и Эдриен – в углу, на полу. Босиком. Без рубашки. Уткнулся лицом в колени.

– Эдриен?

В камере было темно, тусклый свет проникал внутрь лишь из-за головы Элизабет. Она опять позвала его по имени, и он поднял взгляд, моргая и прищуриваясь.

– Кто там?

– Это я, Лиз.

Эдриен с трудом поднялся.

– А с тобой кто?

– Здесь только я.

– Я слышал какие-то голоса.

– Нет. – Элизабет бросила взгляд в начало коридора. – Больше никого.

С трудом переставляя ноги, Эдриен прошаркал ближе.

– Где твоя рубашка? А ботинки?

Он неопределенно отмахнулся.

– Тут жарко.

Похоже на то. Кожа его блестела от пота, бусинки влаги набухли под глазами. Казалось, что какие-то части Эдриена безвозвратно утрачены. Интеллект. Бо́льшая часть его внимания, способности отслеживать обстановку. Он наклонил голову, и капельки пота покатились по его лицу.

– Зачем ты здесь, Лиз?

– Ты в порядке, Эдриен? Посмотри на меня! – Элизабет дала ему время, и он им воспользовался. Она заметила небольшое подергивание мускулов у него на плечах, легкое содрогание, приведшее к кашлю. – Что-то случилось после того, как тебя поместили сюда? Я знаю, что задерживали тебя жестко, но с тобой и тут плохо обращались? Прессовали? Угрожали тебе? Ты вроде…

Элизабет не договорила, поскольку не хотела заканчивать мысль, что он вроде как уменьшился.

– Темнота. Стены. – Эдриен с трудом выдавил улыбку. – Я не очень-то уютно себя чувствую в стесненных пространствах.

– Клаустрофобия?

– Типа того.

Он попытался улыбнуться, но это превратилась в новый приступ кашля, в еще двадцать секунд содроганий. Ее взгляд переместился ему на грудь, скользнул по животу.

– Господи, Эдриен!..

Он заметил, что она смотрит на шрамы, и отвернулся. Впрочем, спина выглядела ничуть не лучше груди. Сколько же их там было, этих бледных, почти белых линий? Двадцать пять? Сорок?

– Эдриен…

– Да ладно, ерунда.

– Что они с тобой сделали?

Он подхватил рубашку и кое-как натянул ее.

– Говорю же, ерунда.

Элизабет более внимательно пригляделась к его лицу и впервые обратила внимание, что выпирающие из-под кожи кости выстроены не так, как она помнила. В пустоте под левым глазом угнездилась тень. Нос тоже какой-то не совсем такой. Она бросила взгляд в начало коридора. У нее считаные секунды. Не больше.

– Они уже допрашивали тебя насчет церкви?

Эдриен уперся в дверь растопыренными ладонями, не поднимая головы.

– Я думал, тебя отстранили.

– Откуда ты об этом узнал?

– Фрэнсис сказал.

– А что еще он тебе сказал?

– Чтобы держался от тебя подальше. Держал рот на замке и не втягивал тебя в свои проблемы. – Эдриен поднял взгляд, и вдруг все эти годы словно ветром сдуло. – Как бы там ни было, я ее не убивал.

Он говорил про церковь, про новую жертву.

– А Джулию Стрэндж?

Впервые за все время Элизабет в принципе подвергла сомнению его невиновность, и момент затянулся – его челюсти напряглись, старые раны открылись.

– Я ведь уже отсидел, разве не так?

Его взгляд в тот момент был ясным и злым. Все тот же Эдриен. Ничего из этой кажущейся слабости.

– Тебе надо было выступить на суде, – сказала она. – Надо было ответить на этот вопрос.

– На этот вопрос…

– Да.

– А мне нужно отвечать на него сейчас?

Слова прозвучали ровно, но взгляд был столь пронзительным, что в затылке у Элизабет застучало. Он знал, чего она хочет. Конечно же, знал. Каждый день на его процессе она ждала ответа на этот вопрос. Будет какое-то объяснение, думала она. Все обретет смысл.

Но он так и не поднялся на свидетельскую трибуну.

Вопрос остался без ответа.

– Все же свелось к одному, так? – Эдриен внимательно посмотрел на нее. – К моей расцарапанной шее. К моей коже у нее под ногтями…

– Невиновный человек обязательно это объяснил бы.

– Тогда все было очень неоднозначно.

– Так объясни сейчас.

– Ты мне поможешь, если объясню?

Вот оно, подумала она. Зэковские штучки, от которых ее предостерегал Бекетт. Манипуляция. Закос под невинную овечку.

– Так почему твоя кожа оказалась под ногтями Джулии Стрэндж?

Он отвернулся, стиснув зубы.

– Говори, иначе я ухожу.

– Это угроза?

– Это условие.

Эдриен вздохнул и покачал головой. Заговорив, он уже знал, как это прозвучит.

– Я спал с ней.

Пауза. Веки медленно опустились и опять поднялись.

– У тебя была интрижка с Джулией Стрэндж?

– У нас с Кэтрин все не ладилось…

– Кэтрин была беременна.

– Я не знал, что она беременна. Только потом выяснилось.

– Господи…

– Я не пытаюсь ничего оправдать, Лиз. Просто хочу, чтобы ты поняла. Брак не сложился. Я не любил Кэтрин, а она не особо любила меня. Ребенок был последней отчаянной попыткой, наверное. Я даже не знал, что Кэтрин беременна, пока она его не потеряла.

Элизабет сделала шажок назад – и тут же подалась обратно. Детальки головоломки были уродливы. Она не хотела, чтобы они подходили друг к другу.

– Почему ты не дал показания относительно ваших отношений? Тебя утопил анализ ДНК. Если имелось какое-то объяснение, ты должен был его дать.

– Не мог из-за Кэтрин.

– Чепуха!

– Не мог обидеть ее. Унизить ее. – Он опять покачал головой. – Только не после того, что я ей уже сделал.

– Тебе надо было дать показания.

– Сейчас-то легко говорить, но ради чего? Подумай об этом.

Эдриен выглядел до последнего дюйма сломленным, лицо в шрамах, глаза – темные пятна.

– Никто не знал правды, кроме Джулии, а она была уже мертва. Кто бы мне поверил, если б я построил защиту на супружеской измене? Ты ведь навидалась судебных процессов не меньше меня – попавшие в отчаянное положение люди врут, изворачиваются и готовы продать душу даже за малейший шанс смягчить приговор. Такие мои показания выглядели бы, как цепочка своекорыстной расчетливой лжи. И что я скорее всего мог с этого поиметь? Явно не сочувствие, не чувство собственного достоинства или повод для обоснованных сомнений! Я открылся бы на перекрестном допросе и под конец выглядел бы даже еще более виновным… Нет, я много над этим думал и не раз пытался заглянуть в будущее. Я бы просто унизил Кэтрин и ничего с этого не поимел бы. Джулия была мертва. Если б я вытащил на свет наши с ней отношения, это мне только повредило бы.

– И никто не видел вас вместе?

– В этом смысле – нет. Никто.

– Никаких писем? Сообщений на автоответчике?

– Мы были очень осторожны. Я не смог бы доказать, что у нас была связь, даже если б хотел.

Элизабет вцепилась в края окошка.

– Всё одно к одному…

– Есть еще кое-что, – добавил он. – И это тебе не понравится.

– Рассказывай.

– Кто-то подбросил улики.

– Да ради бога, Эдриен…

– Мои «пальчики» в ее доме, ДНК – все это вполне объяснимо. Я это понимаю. Я там регулярно бывал. У нас с ней был интим. Но пивная банка возле церкви ну никак сюда не вписывается! Я никогда и близко не подходил к той церкви. И уж тем более не пил там пиво.

– И кто же, по-твоему, мог ее подбросить?

– Тот, кто хотел засадить меня в тюрьму.

– Конечно, прости, Эдриен, но…

– Не говори этого.

– Не говори что? Что ты ведешь себя как любой зэк, каких я до сих пор встречала? «Я не делал этого! Кто-то меня подставил!»

Элизабет отступила на шаг, едва скрывая разочарование. Эдриен это заметил, и на его лице впервые промелькнуло нечто похожее на отчаяние.

– Мне нельзя опять в тюрьму, Лиз. Ты не представляешь, чего это мне стоило. Просто не можешь представить. Пожалуйста. Я прошу твоей помощи.

Элизабет изучила его серое лицо и темные глаза, не уверенная, что станет помогать. Она изменила из-за него всю свою жизнь, и все же он был просто человек, причем серьезно, если не фатально, испорченный. Что это для нее значит? Ее выбор?

– Я подумаю, – произнесла Элизабет и без лишних слов направилась к выходу.

* * *

На то, чтобы выйти из здания, ушло всего две минуты. Рэндольф, держась почти вплотную, быстро провел ее сначала по одному коридору, потом по другому. Добравшись до той же низенькой двери на той же боковой улочке, вывел ее на тротуар, и дверь, клацнув замком, захлопнулась у них за спиной. Небо на западе разгоралось красным, жаркий ветер лизал бетон. Рэндольф вытряхнул из пачки две сигареты и сунул одну Элизабет.

– Спасибо.

Она взяла ее. Он дал ей прикурить, прикурил сам, и с полминуты они лишь молча дымили.

– Итак, все-таки в чем же дело? – Элизабет стряхнула пепел. – Настоящая причина?

– Причина чего?

– Того, что ты мне помогаешь.

Рэндольф пожал плечами, с кривоватой улыбочкой на лице.

– Может, я просто недолюбливаю начальство.

– Я и так знаю, что ты недолюбливаешь начальство.

– А еще ты и так знаешь, почему я тебе помогаю. По той же причине, по какой я помог бы тебе закопать этих братьев Монро в самом темном лесу в самой глухой части округа.

– Потому что у тебя дочки.

– Потому что долбать их во все дыры за то, что они сделали с той девчонкой! Я бы тоже их пристрелил и не думаю, что за это тебя надо прижимать к ногтю. Ты сколько уже в копах? Тринадцать лет? Пятнадцать? Блин… – Он глубоко затянулся, резко выпустил дым. – Адвокаты защиты опять провели бы девчонку через весь этот ад, а какой-нибудь задроченный рутиной судья мог запросто их отпустить, придравшись к мелкой крючкотворской ошибке… Мы оба знаем, что такое случается. – Он похрустел шеей, с совершенно беззастенчивым видом. – Иногда правосудие поважней закона.

– Довольно опасно для копа так смотреть на вещи.

– Система прогнила, Лиз. Ты знаешь это не хуже меня.

Прислонившись к стене, Элизабет наблюдала за стоящим рядом мужчиной – как свет касается его лица, сигареты, узловатых пальцев.

– А им сейчас сколько? Твоим дочерям?

– Сюзан – двадцать три. Шарлотте – двадцать семь.

– Они обе в городе?

– Милостью господней…

Они еще немного покурили в молчании – худощавая женщина и здоровенный широкоплечий мужчина. Она размышляла о правосудии, законе и звуках, которые производила его шея, когда он ею хрустел.

– А у Эдриена были враги?

– У любого копа есть враги.

– В смысле, внутри системы. Другие копы. Или юристы. Может, кто-нибудь из прокуратуры?

– Тогда-то? Не исключено. Бывали времена, когда нельзя было включить телек без того, чтобы не увидеть на экране довольную рожу Эдриена рядом то с одной, то с другой смазливой репортершей. Многих копов это возмущало. Вообще-то тебе лучше спросить у Дайера.

– Насчет Эдриена?

– Угу, насчет Эдриена. – Джеймс затушил сигарету. – Фрэнсис всегда просто терпеть не мог этого малого.

* * *

Когда Рэндольф ушел обратно в отдел, Элизабет докурила сигарету, погрузившись в размышления. Тринадцать лет назад – были ли у Эдриена враги? А кто его знает. Сама Элизабет тогда была еще совсем юной. После случая возле карьера она ухитрилась окончить школу и два года отучиться в университете Северной Каролины, прежде чем бросить учебу и податься в копы. Выходит, в первый день профессиональной подготовки ей было двадцать – всего двадцать: полной юношеского энтузиазма и перепуганной чуть ли не до смерти. Тогда она еще не знала, что такое ненависть или политика, да и не могла этого знать.

Но теперь размышляла обо всем этом с полным знанием дела.

Пройдя по тротуару до угла, Элизабет обогнула группку прохожих, а потом свернула влево и ступила на проезжую часть. Ее автомобиль был припаркован в полуквартале на противоположной стороне. Она думала про врагов; думала, что все прошло чисто.

Это длилось еще десять шагов.

На капоте ее машины сидел Бекетт.

– Что ты тут делаешь, Чарли? – Элизабет замедлила шаг прямо на проезжей части.

Его галстук висел свободно, рукава рубашки закатаны до локтей.

– Могу спросить у тебя то же самое. – Он наблюдал, как она преодолевает последний отрезок темного асфальта. Элизабет оценивающе изучила его лицо – оно было непроницаемо.

– Просто заскочила ненадолго, – произнесла она. – Сам понимаешь. Проверить, как там дело движется.

– Ну-ну.

Элизабет остановилась возле машины.

– Вы уже опознали жертву?

– Рамона Морган. Двадцать семь лет. Местная. Мы считаем, что она пропала вчера.

– Что еще на нее?

– Симпатичная, но робкая. Никаких серьезных связей с мужиками. Официантка, с которой они вместе работали, считает, что у нее были какие-то планы на воскресный вечер. Сейчас пытаемся уточнить.

– Время смерти?

– По-любому после того, как выпустили Эдриена.

Бекетт бросил это в нее, будто камень: давай-ка посмотрим, как ты с этим управишься.

– Я хочу поговорить с медэкспертом.

– Совершенно исключено. И ты это прекрасно знаешь.

– Из-за Дайера?

– Он хочет изолировать тебя от всего, что имеет хоть какое-то отношение к Эдриену Уоллу.

– Он думает, что я создам угрозу расследованию?

– Или самой себе. Гамильтон с Маршем по-прежнему в городе.

Элизабет изучила лицо Бекетта, которое почти полностью скрывалось в тени. Но все равно сумела разглядеть под гладкой поверхностью какие-то эмоции. Гадливость? Разочарование? Так до конца и не поняла.

– Дайер настолько ненавидит его?

Бекетт понял вопрос. Она видела это.

– Не думаю, что Фрэнсис вообще кого-нибудь ненавидит.

– Ну а тринадцать лет назад? Тогда он кого-нибудь ненавидел?

На лице Бекетта прорезалась горькая усмешка.

– Это тебе Джеймс Рэндольф сказал?

– Предположим.

– Наверное, тебе стоит как следует взвесить источник…

– В каком это смысле?

– А в том, что Джеймс Рэндольф был всем, чем Эдриен не был. Узколобым. Лишенным воображения. Господи, да он разводился аж три раза подряд! Если кто и ненавидел Эдриена, так это Рэндольф.

Элизабет попыталась пристроить эту детальку к общей головоломке.

Бекетт соскользнул с капота и побарабанил пальцами по крылу, меняя тему разговора.

– А я и не знал, что ты до сих пор на этом ведре ездишь…

– Иногда.

– Какого, говоришь, она года?

Она наблюдала за его лицом, пытаясь уловить, к чему это он клонит. Что-то происходило, и машина тут была совсем ни при чем.

– Шестьдесят седьмого. Подработала летом и купила. Вообще-то практически первая настоящая вещь, которую я приобрела сама.

– Тебе тогда было восемнадцать, точно?

– Семнадцать.

– Ну да, верно. Семнадцать. Дочке священника… – Он присвистнул. – Настоящий подвиг.

– Типа того. – Элизабет не стала упоминать про остальное: что купила машину ровно через две недели после того, как Эдриен Уолл не дал ей спрыгнуть в холодные, черные воды карьера; что под конец она буквально не вылезала из нее; что на протяжении бессчетного числа лет эта тачка оставалась единственной хорошей вещью в ее жизни.

– А к чему все эти вопросы, Чарли?

– Был однажды один салага… – Переход без всяких предисловий, словно они все время только и толковали о салагах. – Должно быть, лет двадцать пять назад, еще до тебя. Вполне нормальный парень, но мямля. Все тебе «извините», да «простите», да «будьте добры»… Поспеваешь за мной? Не коп. Не уличный. В общем, этот бедолага как-то раз вошел не в ту дверь не в той части города и вдруг понял, что на груди у него сидят два торчка, а к шее ему приставлена «розочка» из разбитой бутылки. Они собирались распанахать ему горло, кончить прямо на месте.

– А потом в эту дверь вошел ты и спас ему жизнь. Тогда ты впервые в жизни застрелил человека. Я уже слышала эту историю.

– Молодец, возьми с полки пирожок. А ты помнишь, как звали того салагу, которого я спас?

– Угу. Вроде как Мэттью… – Элизабет опустила взгляд. – Блин.

– Так закончи.

Она помотала головой.

– Ну давай же, Лиз! Я дал тебе с полки пирожок. Мэттью… как его бишь там?

– Мэттью Мэтни.

– Мораль сей басни такова: человек вроде Мэтни чувствует куда бо́льшую преданность по отношению к человеку, спасшему ему жизнь, чем к какой-то пятидесятилетней версии юного долбозвона, которому он как-то по малолетке случайно шмальнул в ляжку, охотясь на птичек. Ты что, действительно думала, что я ничего не узнаю?

– А Дайер знает?

– Блин, вот уж нет! Да он спалил бы это место до основания и тебя туда засунул бы! Нет уж, промежду вами в этой истории покамест только один я.

– Тогда почему ты меня за это отчитываешь?

– Да потому что чудесным завтрашним утречком на этой улице будет по самые помидоры всяких съемочных групп даже из такой дали, как Вашингтон и Атланта! А к вечеру это станет самой горячей новостью от побережья до побережья. Сама прикинь: у нас тут женщина, закутанная в саван, бывший коп-убийца, подстреленный мальчишка и развалины церкви – прямо как из какого-нибудь, блин, готического шедевра! Да достаточно одни картинки показать, чтобы это стало национальным достоянием! Ты хочешь, чтобы тебя засосало в эту историю? И это сейчас, когда прокурор хочет прищучить тебя за двойное убийство?

– Кто посадил Эдриена в изолятор?

– А это имеет к чему-то отношение?

– У него клаустрофобия. Так это Дайер распорядился?

– Черт побери, Лиз! Может, еще о бродячих собаках позаботишься?

– Он не собака.

– Еще какая собака! Зэк. Бедненький одинокий арестант. А зэки все горазды на жалость давить.

– Слышала уже. Просто…

– Просто он изранен и одинок, ты это хочешь сказать? А ты не думаешь, что ему отлично известно, в чем твоя главная слабость?

Бекетт вдруг словно разом смирился, раздражения как не бывало.

– Дай-ка руку. – Не дожидаясь реакции, он ухватил ее за кисть, а потом зубами сорвал колпачок с авторучки. – Я хочу, чтобы ты позвонила вот по этому номеру. – Написал номер на тыльной стороне ее руки. – Только давай сначала я сам ему позвоню. Предупрежу, чтобы ждал твоего звонка.

– Кому?

– Начальнику тюрьмы. Позвони ему первым делом прямо с утра.

– Зачем?

– Потому что ты заблудилась в пустыне, Лиз. Потому что тебе нужно найти выход, и потому что ты просто не поверишь тому, что он тебе расскажет.

11

Оставив своего напарника стоять на улице, Элизабет села за руль и ехала к востоку, пока дорога не перевалила через высокий горный хребет, а солнечный диск не начал понемногу расплющиваться об изломанную линию горизонта. Эдриен либо врал, либо нет, и в голову Элизабет приходило только одно место, где можно было найти ответ на этот мучивший ее вопрос. Так что, выехав по двухполосному шоссе за пределы города, через десять минут она свернула на длинную темную частную дорожку большого, площадью в пятьсот акров[19] поместья, с одной стороны ограниченного рекой – в месте, где та, пенясь белыми бурунами, быстро неслась под длинным обрывом. Разросшиеся и бесформенные декоративные кусты скребли по бокам машины, когда Элизабет осторожно въезжала на территорию участка. Ветви деревьев низко нависали над головой, а потом дорога уперлась в тупик, и Элизабет выбралась из автомобиля. Дом массивной глыбой громоздился под тускнеющим небом, и она сразу ощутила его историю, едва только шагнула на крыльцо. Однажды здесь провел ночь сам Джордж Вашингтон. Равно как и Даниэль Бун[20], и с полдюжины губернаторов. Нынешний обитатель древнего домины – впрочем, личность некогда не менее прославленная – вышел к дверям в поплиновом костюме, вид у которого был такой, будто прямо в нем спали. Он был небрит, лицо смутно вырисовывалось в вечернем полумраке под облачком тонких седых волос, которые разметались в разные стороны, когда он открыл дверь. Хозяин явно похудел с тех пор, как они последний раз виделись, будто стал ниже ростом и выглядел более хрупким, совсем древним.

– Элизабет Блэк? – Поначалу он смутился, но тут же расцвел в улыбке. – Господи, сто лет, сто зим! – Неловко стиснул ее за плечи, взял за руку. – Давай заходи, выпей стаканчик. А то и два. – Ясные глаза радостно сверкнули. – Элизабет Блэк!

– Плакса Джонс!

– Ну давай же, заходи!

Развернувшись, он поспешил в дом и, бормоча извинения, кинулся убирать разбросанные повсюду газеты и юридические справочники. Звякнуло стекло, когда пустые бутылки и хрустальные стаканы исчезли в кухне. Элизабет прошлась по комнате, с любопытством разглядывая величественную старинную мебель, замысловатые антикварные трости, писанные маслом картины и пыльные пистолеты. Когда старик вернулся, рубашка у него была застегнута до самого горла, а волосы тщательно расчесаны – достаточно влажные, чтобы не разлетаться во все стороны при малейшем движении.

– Итак… – Он распахнул дверцы шкафчика, скрывающего мини-бар с разнокалиберными бутылками. – Насколько я могу припомнить, против бурбона ты никогда не возражала.

– Водку со льдом, если не трудно.

– Водку со льдом… – Его рука зависла над шеренгой бутылок. – «Бельведер»[21]?

– То, что надо.

Элизабет посмотрела, как он наливает ей водку, кладет лед, а потом смешивает себе старый добрый «Олд фэшн»[22]. Фэрклот Джонс был адвокатом на пенсии. Он поднялся буквально из ничего, работал выходными и ночами, чтобы окончить юридическую школу, и в результате стал – вполне вероятно – лучшим адвокатом защиты, когда-либо виданным на территории штата Северная Каролина. За пятьдесят лет практики, за десятилетия разнообразных судебных дел, включая обвинения в убийстве, насилии и предательстве, он лишь раз пустил слезу в суде – в тот день, когда облаченный в черную мантию судья привел его к присяге, а потом разочарованно нахмурился и поинтересовался, с чего это он так робко прячет покрасневшие глаза и весь дрожит. Когда Фэрклот объяснил, что им «движет величие момента», судья поинтересовался, не будет ли он так добр впредь оставлять свою сущность малолетнего плаксы с не просохшими от молока губами где-нибудь за пределами стен храма правосудия.

Прозвище так и прилипло.

– А я знаю, почему ты здесь. – Сунув ей в руку стакан, адвокат опустился в издавшее треск кожаное кресло. – Эдриена выпустили.

– Вы уже с ним виделись?

– После отставки и развода я редко выхожу из дома… Сядь, не маячь. Прошу тебя. – Он указал направо от себя, и Элизабет уселась на креслице с деревянными подлокотниками, обтянутые бордовым бархатом подушки которого местами вытерлись до белизны. – Я с большим интересом слежу за твоей ситуацией. Как все неудачно сложилось: Ченнинг Шоур, братья Монро… Как там, напомни, фамилия твоего адвоката?

– Дженнингс.

– Точно, Дженнингс! Молодой еще человек. Он тебе нравится?

– Я с ним еще не разговаривала.

– Голубушка! – Фэрклот опустил стакан на подлокотник своего кресла. – Вода всегда дырочку найдет, как тебе известно, а штат всегда получит свой фунт мяса. Позвони своему адвокату. Встреться с ним хоть сегодня ночью, если есть нужда.

– Да вообще-то всё пока путем.

– Боюсь, что я вынужден настаивать. Даже молодой адвокат всяко лучше, чем совсем никакой. Газеты довольно ясно дали понять, как видят твою ситуацию, а я не хочу делать вид, будто окончательно забыл политику властей штата. Не будь мне сейчас миллион лет, я бы сам тебя разыскал и потребовал права представлять твои интересы.

Он был явно возбужден. Элизабет постаралась не обращать на это внимания.

– Я здесь, чтобы говорить не про себя.

– Значит, про Эдриена.

– Да. – Элизабет съехала на самый краешек кресла. Она казалась такой крошечной – та правда, в которой она так нуждалась. Одно только слово, всего пара букв. – Он действительно спал с Джулией Стрэндж?

– А-а, так вот…

– Он сам мне это сказал, не далее, как час назад. Мне просто нужно подтверждение.

– Выходит, ты с ним уже повидалась?

– Да.

– И спросила, откуда под ногтями Джулии оказались частички его кожи?

– Спросила.

– Мне очень жаль…

– Только не говорите «нет».

– Я очень хотел бы тебе помочь, но эта информация охраняется привилегией адвокатской тайны в отношении клиента, а ты, моя дорогая девочка, до сих пор являешься представителем закона. Я не могу обсуждать с тобой это.

– Не можете или не станете?

– Я всю свою жизнь посвятил закону. Как я могу пойти на попятный, когда мне так мало осталось? – Джонс надолго приник к стакану, явно расстроенный.

Элизабет подалась ближе к нему, рассчитывая, что, может, он почувствует, насколько сильна ее нужда.

– Послушайте, Плакса…

– Называй меня Фэрклот, пожалуйста. – Он отмахнулся. – Это прозвище напоминает мне о лучших днях, и чем дальше они уходят, тем больней их вспоминать.

Адвокат плотно угнездился в кресле, словно его усадила туда невидимая рука.

Элизабет переплела пальцы и осторожно заговорила, словно и остальные ее слова могли причинить боль.

– Эдриен убежден, что кто-то подбросил улики, чтобы впутать его.

– Ну да, пивную банку. Мы это часто обсуждали.

– Да, причем этот вопрос так и не поднимался на суде.

– Для этого, моя дорогая, Эдриену надо было занять свидетельскую трибуну. А он не выказывал желания этого делать.

– Можете сказать, почему?

– Очень жаль, но не могу. По той же причине, что и раньше.

– Убита еще одна женщина, Фэрклот, умышленно и хладнокровно убита в той же манере и в той же самой церкви. Эдриен опять арестован. Это будет в завтрашних газетах.

– О боже…

Стакан дрогнул у него в руке, и Элизабет коснулась локтя старого адвоката.

– Мне нужно знать, врал ли он мне насчет той банки, а также наличия частичек кожи под ногтями Джулии.

– Ему уже предъявили обвинение?

– Фэрклот…

– Ему предъявили обвинение? – Голос старика дрожал от эмоций. Обхватившие стакан пальцы побелели, на щеках выступили красные пятна.

– Не в убийстве. Его забрали за нарушение границ частного владения. Будут держать, сколько смогут. Сами знаете, как это делается. Что же до убитой женщины, то мне известно лишь, что ее убили заведомо после освобождения Эдриена из тюрьмы. Помимо этого, я не знаю, какие у них еще есть свидетельства. Меня отстранили.

– Из-за твоих собственных проблем?

– И из-за сомнений Фрэнсиса Дайера относительно моих намерений.

– Фрэнсис Дайер! Пф-ф! – Старик только отмахнулся, и Элизабет припомнила, как он пытался гонять Дайера во время встречного допроса. Как Фэрклот ни старался, дискредитировать показания Дайера ему так и не удалось. Тот непоколебимо стоял на своем, полностью убежденный в одержимости Эдриена Джулией Стрэндж.

– Они повесят его за это, если получится. – Элизабет наклонилась еще ближе. – Вам по-прежнему не все равно. Вы имеете право рассказать. Поговорите со мной, пожалуйста.

Он выглянул из-под густых бровей, прищуренные глаза горели ярким огнем.

– Ты ему поможешь?

– Довериться ему или отойти в сторону. Вот какой передо мной сейчас выбор.

Старик откинулся на спинку кресла – совсем крошечный в своем измятом костюме.

– А ты знаешь, что моя семья и семья Эдриена жили на этой реке двести лет назад или даже больше? Ну конечно, откуда же тебе знать… но это так. Семейство Джонс. Семейство Уолл. Когда мой отец вернулся с Первой мировой полным калекой, именно прадед Эдриена учил меня охотиться, ловить рыбу и работать на земле. Он заботился о моих родителях, а когда наступила Великая депрессия, следил, чтобы у нас всегда были сливочное масло, мясо и мука. Он умер, когда мне было всего двенадцать, но я до сих пор помню, как от него пахло: чем-то вроде тракторной смазки, травой и мокрым брезентом. У него были сильные руки, морщинистое лицо, и перед ужином по воскресеньям он всегда надевал галстук. Я вырос, подался в законники и не слишком хорошо знал Эдриена. Но помню день, когда он родился. Мы целой компашкой собрались тогда прямо вот здесь, на крыльце, курили сигары. Его отец. Несколько других людей. Хорошая земля тут на реке. Достойные люди.

– Все это и вправду очень трогательно, но мне нужно что-то помимо простой веры. Можете рассказать мне чуть больше? Про Эдриена? Про дело? Хоть что-нибудь?

От последнего слова веяло отчаянием, и старый адвокат вздохнул.

– Могу рассказать тебе, что закон – это океан из тьмы и правды и что адвокаты – не более чем утлые суденышки на его поверхности. Мы можем потянуть за тот канат или за другой, но в итоге именно клиент прокладывает курс.

– Эдриен отверг ваши советы.

– Я действительно не имею права это обсуждать.

Старик уже осушил свой стакан, и на дне теперь лишь краснела одинокая вишенка. Он избегал ее взгляда, и Элизабет подумала, что понимает его. Он знал про интрижку. Мог воспользоваться этим, чтобы посеять сомнения в умах присяжных, но Эдриен ему не позволил.

– Меня глубоко огорчает, дитя мое, что ты приехала в такую даль, только чтобы послушать пустую болтовню и не узнать практически ничего ценного. Я надеюсь, ты простишь старика за столь недостойную отговорку, но что-то я притомился…

Элизабет взяла его за руку – косточки под тонкой кожей казались легкими и колючими.

– Не будешь ли так добра соорудить мне еще стаканчик? – Он высвободил руку и передал ей стакан. – У меня сердце болит при мысли об Эдриене, да и ног под собой почти не чувствую.

Элизабет налила ему добавки и посмотрела, как он берет стакан.

– Ты в курсе, что здесь однажды ночевал Джордж Вашингтон? – Фэрклот неопределенно махнул рукой вокруг. Он действительно здорово устал, так что казался чуть ли не прозрачным. – Я часто гадаю, в какой именно ком-нате.

– Оставлю вас в покое, – произнесла Элизабет. – Спасибо, что поговорили со мной.

Она уже направлялась к высоким, широким дверям, когда он заговорил вновь.

– Знаешь, как я заработал свое прозвище?

Элизабет повернулась спиной к загибающейся наверх лестнице и почерневшему от времени полу.

– Да, слышала эту историю.

– Тот судья-кремень был прав в одном. Адвокатам не следует быть эмоционально вовлеченными. Нам нужно оставаться сильными, когда наши клиенты проявляют слабость, цельными и честными, когда они насквозь испорчены. И это не просто фанаберия. Это основной закон нашего ремесла. – Он поднял на нее взгляд из глубины своего кресла. – Это получалось у меня со всеми клиентами, пока не появился Эдриен.

Элизабет затаила дыхание.

– Мы семь месяцев готовились к процессу, сидели бок о бок все эти долгие недели в суде. Я не хочу сказать, что Эдриен идеал, – бог свидетель, он такой же человек, как и мы все, – но когда его осудили, во мне словно что-то сломалось, что-то жизненно важное, будто какой-то адвокатский орган вдруг прекратил работать. Я сохранял лицо, ты не думай. Поблагодарил судью, пожал руку прокурору… Дождался, пока зал не опустеет, а потом положил голову на стол защиты и разрыдался, словно дитя. Ты спрашивала, есть ли что-нибудь, что я могу тебе рассказать, и я думаю, это оно и есть. Последний процесс Плаксы Джонса. – Он кивнул на жидкость в стакане. – Печальный старик и его слезы. Пожалуй, этим и ограничимся.

* * *

Вернувшись в отдел, Элизабет гордо промаршировала сквозь двери, не замедляя шаг. Эдриен говорил правду – вот какое послание скрывалось в словах старика. Теперь надо было узнать, что у них на него есть. Не по поводу смехотворного нарушения границ частной собственности – по поводу убийства. Ей нужны были ответы.

– Что ты тут делаешь, Лиз?

Она с ходу свернула в помещение для инструктажа, все тем же быстрым решительным шагом. Бекетт всей своей тушей пробирался между столами, пытаясь перехватить ее, когда она нацелилась прямиком на кабинет Дайера.

– Лиз! Погоди!

Ее рука уже нащупала дверную ручку.

– Стой! Лиз! Господи…

Но дверь уже открывалась. Дайер стоял возле стола. Как и Гамильтон с Маршем.

– Детектив Блэк! – Гамильтон заговорил первым. – А мы тут как раз про вас беседовали…

Элизабет в нерешительности застыла.

– Капитан?

– Тебе сюда нельзя, Лиз.

Элизабет перевела взгляд с Дайера на сотрудников полиции штата. За окном давным-давно стемнело – поздновато для случайного визита.

– Что там насчет меня?

– Новые свидетельства, – сказал Гамильтон. – Хотелось бы послушать, что вы думаете насчет них.

– Я этого не позволю, – вмешался Дайер. – Тем более без адвоката.

– Можем пока без протокола, если хотите.

Дайер отрицательно покачал головой, но Элизабет подняла руку.

– Все нормально, Фрэнсис. Если есть новые свидетельства, я хочу про них услышать.

– Ладно, без протокола так без протокола. Заходи и закрой дверь. Нет, не ты, Бекетт!

– Лиз? – тот только развел руками.

– Все нормально. Я в порядке.

Она пыталась убедить себя, что это так, но вид у Дайера был совершенно сломленный. Даже на Гамильтона с Маршем вдруг словно навалилась какая-то невидимая ноша. Элизабет всеми силами постаралась сохранить уверенность в себе и боевой настрой. Она приехала за Эдриеном, поскольку убежденность старого адвоката стоила для нее куда дороже любых материальных доказательства, с которыми она до сих пор имела дело. Но атмосфера в тесном переполненном людьми кабинете казалась какой-то густой и тошнотворно сладкой на вкус. Это страх, осознала Элизабет. Она зашла за порог на каких-то три шага и уже едва не умирала от страха.

– Меня в чем-то обвиняют?

– Пока нет. – Гамильтон прикрыл дверь.

Она кивнула, но «пока нет» означало, что все еще впереди – и не просто впереди, а практически на подходе.

– О каких свидетельствах идет речь?

– О данных криминалистического исследования подвала. – Пальцы Гамильтона коснулись лежащей на столе папки. – Есть что-нибудь, что вам хотелось бы рассказать нам относительно произошедшего там? – Его голос доносился будто бы откуда-то издалека. – Детектив Блэк?

Теперь уже все трое смотрели на нее – Дайер с неожиданной тревогой, а агенты штата с такой неприкрытой жалостью, что та казалась чуть ли не гротескной.

– Мы получили результаты анализа ДНК, – произнес Гамильтон. – С проволоки, которой связывали Ченнинг Шоур. Лаборатория определила наличие на ней крови двух разных людей. Первая, естественно, принадлежит девушке, как мы и ожидали. – Он сделал паузу. – Второй образец принадлежит неустановленному лицу.

– Какому-то второму лицу?

– Да.

– Кому-то из братьев Монро? – предположила Элизабет.

– Оба брата исключаются.

– Тогда это кровь с какого-то другого преступления. Загрязнение путем переноса. Старая улика.

– Мы так не считаем.

– Тогда должно быть какое-то другое объяснение…

– Можно взглянуть на ваши запястья, детектив Блэк?

Все посмотрели на ее рукава, на легкую курточку с наглухо застегнутыми манжетами. Гамильтон подался вперед, выражение его лица было таким же мягким, как и голос.

– Только не думайте, что мы такие уж звери…

Элизабет держала руки совершенно неподвижно, хотя все тело у нее буквально горело огнем.

– Не понимаю, к чему это вы.

– Если есть какая-то причина, по которой вы сорвались…

– Меня не должно быть здесь, – произнесла она.

– Если имеются смягчающие обстоятельства…

– Меня тут вообще не должно быть!

Элизабет быстрым шагом устремилась к двери – кровь оглушительно шумела в ушах, кожу по-прежнему пекло. Она не думала о том, почему устала думать, равно как чувствовать, вспоминать, разговаривать… Были только время и место, и больше совершенно ничего, блин, совершенно ничего не имело значения! Как раз это все тут отказывались понимать.

На том подвале поставлен крест.

Все кончено.

На миг она ощутила у себя за спиной Бекетта, его голос на лестнице, потом на улице. Прибавила шагу, скользнула в автомобиль и резко газанула, увидев его лицо, мелькнувшее перед ней белым пятном. Его руки взлетели вверх и тут же опали по бокам. Она все жала на газ, позволяя автомобилю вести разговор. Жгла резину на поворотах. Вдавливала педаль в пол на прямиках. Кожа все так же горела, но теперь это были больше стыд и злость, и в основном на саму себя.

ДНК на проволоке!

Ее рука ударила по рулю.

Элизабет хотела двигаться, и двигаться вечно. А если нет, так напиться. Хотела остаться одна в темноте, сидеть в кресле и ощущать приятную тяжесть стакана в руке. То, что застряло в памяти, по-прежнему никуда не денется, но краски потускнеют; от братьев Монро останутся лишь бледные тени; карусель прекратит свой бег.

Бекетт, однако, смотрел на это явно по-другому. Его автомобиль влетел на ее подъездную дорожку всего лишь через двадцать секунд после ее собственного.

– Тебе-то что здесь надо, Чарли?

– Я слышал, что они говорили. – Бекетт остановился на нижней ступеньке крыльца. – Хоть и через дверь, но слышал.

– Ну и чё?

– А то, что я не знаю, что делать. – Вид у него был такой же сломленный, как и у Дайера, когда он безуспешно пытался отвести взгляд от ее рук, прятавшихся в рукавах куртки. – Лиз, господи…

– О чем бы они там ни говорили, ко мне это не имеет абсолютно никакого отношения. Я – коп. У меня все нормально.

– Если там что-то произошло…

– Я просто пристрелила их, как и сказала. И ничуть об этом не жалею. Помимо этого, рассказывать больше нечего. Хорошие парни победили. Девушка жива.

– А если это как раз она и начала говорить? Если Гамильтон с Маршем сумели пролезть мимо адвокатов ее папаши?

– Она сказала бы ровно то же самое.

– Может, в этом-то и проблема… То, как между вами обоими все складывается. – Он наклонил свою крупную башку набок, и тени двинулись по изломанному рельефу его лица. – Ты только помогаешь поверить в худшее.

– Потому что мы присматриваем друг за другом?

– Потому что когда ты говоришь, то используешь в точности те же самые слова. Посмотрела бы ты на ваши объяснительные! Положи их бок о бок и скажи, что ты видишь. Одни и те же слова. Одно и то же построение фраз.

– Совпадение.

– Покажи мне свои запястья.

– Нет.

Он потянулся, чтобы взять ее за руку, но Элизабет отвесила ему такую оплеуху, что звук ее больше походил на выстрел. Оба застыли в наступившей тишине. Напарники. Друзья. В этот миг – враги.

– Я это заслужил, – проговорил наконец Бекетт.

– Еще как, блин, заслужил!

– Прости. Я просто…

– Проваливай, Чарли.

– Нет.

– Уже поздно.

Она завозилась с ключами, а Бекетт наблюдал за ней из тумана собственной досады. Когда дверь между ними закрылась, он повысил голос.

– Ты должна была позвонить мне, Лиз! Ты не должна была переться туда в одиночку!

– Езжай домой, Бекетт.

– Я твой напарник, черт тебя подери! Есть устав!

– Я сказала, езжай домой!

Она прислонилась всем весом к двери, ощущая, как сжимается сердце, чувствуя прикосновение твердого дерева. Бекетт все еще стоял с другой стороны, наблюдал. К тому моменту, как он уехал, Элизабет вся тряслась и не знала, почему.

Потому что люди заподозрили?

Потому что ее кожа до сих пор горела?

– Прошлое в прошлом. – Прикрыв глаза, она произнесла это еще раз: – Прошлое в прошлом, а настоящее в настоящем.

– Так вот как вы это делаете?

Голос донесся из темного угла за диваном, и рука Лиз машинально метнулась к рубчатой рукояти за поясом, прежде чем она опознала его.

– Черт бы тебя побрал, Ченнинг! – Сняв руку с пистолета, врубила верхний свет. – Какого хрена ты тут делаешь?

Девушка с ногами забилась в глубокое кресло. На ней были джинсы и кеды. Тускло блеснул облупленный лак на ногтях. Капюшон все той же худи низко сидел на глазах. Какими бы они ни были яркими, вид у девушки был затравленный – узкие плечики подались вперед, в кулачке крепко зажата рукоятка кухонного ножа.

– Простите. – Она положила нож на подлокотник кресла. – Я не очень хорошо воспринимаю разозленных мужчин.

Элизабет заперла дверь. Пройдя к креслу, подобрала нож и положила его на кухонный стол.

– Как ты сюда вообще попала?

– Вас не было дома. – Ченнинг показала за спину большим пальцем. – Отжала раму.

– И с каких это пор ты вламываешься в чужие дома?

– До сегодняшнего вечера – ни разу. Вам надо бы поставить сигнализацию, кстати.

– А это тебя остановило бы?

– С вами мне как-то спокойней. Простите.

Элизабет открыла воду в раковине, поплескала на лицо. Она не знала, искренне ли девушка просит прощения, или нет. В конце концов, это неважно. Ей просто больно. Как сейчас и самой Лиз.

– А твои родители знают, что ты здесь?

– Нет.

– Мне грозит привлечение к уголовной ответственности, Ченнинг. Ты – потенциальный свидетель против меня. Это было… не слишком мудро.

– А может, я сбегу.

– Нет, не сбежишь.

– Знаете, а я могла бы. – Ченнинг встала и прошлась вдоль длинного ряда книг. – Убежать. Свалить нахер отсюда.

Сквернословие совсем не подходило к этому юному безупречному ротику, и девушка словно читала мысли самой Элизабет.

– Скажите мне, что сами об этом не подумывали! Скажите, что буквально только что об этом не подумали! – Ченнинг махнула в сторону двери, имея в виду и Бекетта, и тот разговор, и ту мантру, что граничила с молитвой. – Бросить все к чертям. Исчезнуть.

– Это мои, а не твои проблемы, Ченнинг. Ты можешь делать что угодно и стать кем угодно.

– Но это же больше не вопрос возраста?

– Это может быть вопросом возраста.

– Слишком поздно возвращаться и становиться такой, как была.

– Почему?

– Потому что я все сожгла. – В глазах Ченнинг мелькнула искорка. – Всех этих плюшевых зверюшек, все эти плакатики и розовенькие простынки, фотки, книжки и записочки от маленьких мальчиков! Я сожгла их в саду, устроила огромный, просто офигенский костер, который чуть не перекинулся на все остальное.

Она откинула капюшон, открывая вишневую кожу и опаленные на кончиках волосы.

– Сад загорелся, два дерева.

– Зачем ты это сделала?

Прозвучало это мягко, но у Элизабет упало сердце.

– Отец пытался меня остановить. Но я убежала, как только его увидела. По-моему, он поранился, перелезая через ограду. Что-то орал… разозлился, наверное. Но как бы там ни было, домой мне нельзя. – Вызов в глазах девушки сменился отчаянием. – Скажите мне уходить, и больше в жизни меня не увидите. Я сожгу весь мир. Клянусь!

Элизабет налила себе выпить и заговорила, повернувшись спиной:

– Твои родители должны знать, что с тобой всё в порядке. Отправь эсэмэску, по крайней мере. Сообщи, что ты в безопасности.

– Значит, вы разрешаете мне остаться?

Обернувшись, Элизабет криво улыбнулась.

– Не могу же я позволить тебе спалить весь мир.

– А можно мне тоже? – Ченнинг показала на стакан. – Раз уж дело не в возрасте…

Элизабет налила на палец во второй стакан и молча вручила Ченнинг. Та опрокинула его одним глотком, слегка поперхнувшись.

– Я видела тут ванну…

Она не договорила, и Элизабет ткнула рукой вглубь коридора.

– Полотенца в шкафчике.

Проследив, как Ченнинг уходит по коридору, она налила себе еще, выключила свет и осталась сидеть в темноте. Дважды принимался вибрировать ее мобильник, и дважды она давала ему переключиться на голосовую почту. Ей не хотелось разговаривать ни с Бекеттом, ни с Дайером, ни с кем-то из репортеров, которые уже успели раздобыть ее номер.

Еще час Элизабет сидела, прикладываясь к стакану и стараясь держать себя в руках. А когда наконец встала, ванная была пуста, а дверь гостевой комнаты закрыта. Лиз прислушалась, но не услышала ничего, кроме потрескиваний и поскрипываний старого дома, все глубже проваливающегося в землю. Однако все-таки проверила замки. Двери. Окна. Зайдя в ванную, заперла на задвижку и эту дверь, а потом сняла рубашку и изучила жуткие тонкие порезы на руках. Они полностью охватывали запястья и в некоторых местах были глубже, чем в остальных. Красные линии, частично покрывшиеся засохшими корками. Воспоминания. Кошмары.

– Прошлое в прошлом…

Сняв остальную одежду, Элизабет наполнила ванну. Да, она скрывала правду, но на то были свои причины. Это должно было бы ее немного приободрить, но «причина» – это всего лишь слово.

Такое же слово, как слово «семья».

Или «вера», или «закон», или «правосудие».

Она опустилась в ванну, поскольку казалось, что горячая вода должна помочь. Согреть ее мысли, сделать невесомой. Этим вода и вправду хороша, но природа воды в том, чтобы подниматься, опадать и подниматься вновь – вот ее назначение, так что когда Элизабет прикрыла глаза, окружающий мир исчез, и она ощутила это опять: тот подвал вокруг себя, словно пальцы, сомкнувшиеся на горле…

* * *

Мужчина душил ее, обхватив одной рукой за шею и крепко удерживая другой рукой за запястье, отбросив ее руку с пистолетом к стене. Ченнинг, которая сломанной куклой валялась на полу, вскрикнула, когда пистолет подскочил на бетоне трижды, четырежды, а потом отлетел куда-то в темноту.

Когда Элизабет почувствовала, как пистолет вылетает из руки, то попыталась повернуться.

Кто он?

Кто, мля…

Она лишь поняла, что он здоровенный и немытый, но не более. Он был рукой, сомкнувшейся у нее на шее, царапаньем щетины, когда он прижимался плотнее, и сгущающейся чернотой. Она топала ногой, силясь попасть в подъем ноги, в голень. Попыталась ударить назад головой, но контакт был маленьким и слабым.

– Ш-ш…

Дыхание попадало ей в ухо, но она уже теряла сознание. Кровь не проходила в мозг, застряла на полпути. Веки сжались.

Скрюченными пальцами она ухватила его за руки, и в темноте возникло какое-то движение – второй мужчина, широкоплечий и ссутулившийся. Ченнинг тоже его увидела, заскребла ногами по глубоко въевшейся грязи пола, отползла к стене, уперлась в нее спиной.

Ченнинг…

Из горла не вырвалось ни звука. Элизабет видела свою собственную руку, пальцы на которой раздвоились, когда перед глазами все стало размываться.

Ченнинг…

Второй мужчина запустил скрюченные пальцы в волосы девушки и потащил ее по полу куда-то во тьму другой комнаты.

Где пистолет?

Элизабет повалили на колени, и она увидела высокие кроссовки и грязные джинсы, место, где ее пальцы размазали по полу жидкую грязь. Он всем своим весом навалился ей на спину, пихая вперед, пихая вниз. Жесткая щетина мазнула по шее, и то же дыхание лизнуло ухо.

– Ш-ш-ш…

На сей раз это было дольше.

А потом медленно потухло.

И сразу чернота.

* * *

В дзюдо это называется «кровяным удушением» или же «усыпляющим захватом». Копы именуют это сдавливанием боковых сосудов шеи. Но название не имеет значения. А вот назначение и цель имеют. Одновременное сдавливание сонной артерии и яремной вены способно привести взрослого человека в бессознательное состояние буквально за считаные секунды. Делай это правильно, и особая сила не нужна. Делай это неправильно, и либо ничего не выйдет, либо кто-то расстанется с жизнью. Нужно знать, что делаешь, чтобы правильно это делать.

Титус Монро явно знал, что делает.

Элизабет уже в миллионный раз проигрывала это в голове: как это началось и чем закончилось, все эти минуты в промежутке. Ченнинг уже поднялась с матраса, и они пятились к выходу – горячая и влажная рука девушки переплелась пальцами с рукой Элизабет. Та не сводила дуло пистолета с дальних глубин подвала. Она открыла бы огонь, если б понадобилось, но дверной проем был пуст, а подвал за ним – тих и неподвижен. Они сумели сделать всего три шага, прежде чем девушка споткнулась и упала, но все обошлось. Элизабет так и не опустила ствол, а до тамбура перед выходом оставалось каких-то десять футов. Здесь было несколько закрытых дверей, несколько ступенек, но они их успешно преодолели бы.

Элизабет так и не услышала, как за спиной у нее открылась дверь, вообще ничего не услышала – лишь почувствовала, как метнувшаяся из полутьмы рука железным обручем обхватила шею, его пальцы у себя на запястье. Ощутила его целиком, стала вырываться и потерпела неудачу; провалилась в черноту, а очнулась примотанная проволокой к матрасу. Одежда была с нее сорвана, а рот плотно зажат. Его язык ползал у нее под ухом, по шее, и она стала вырываться, как вырывалось бы животное, придушенно визжа из-под его потной руки, а красная свеча все горела, и его пальцы все бегали у нее по коже. Он собирался изнасиловать ее, а может, и убить. Но даже отчаянно пытаясь вырваться, Элизабет чувствовала себя так, будто куда-то падает, его грубые прикосновения вдруг стали невесомыми и пропали, свет свечи дважды мигнул и погас. Она услышала голос, который был ее собственным, но гораздо моложе.

«Только не опять, только не опять…»

Она могла провалиться до самого низа – так глубоко, что не вернулась бы той же самой или хотя бы близко к тому. Он собирался загнать ее в темноту и оставить там…

Элизабет еще глубже погрузилась в ванну, холодная, горячая и дрожащая. Она потеряла себя, когда это было важнее всего на свете. Тринадцать лет в копах, а она сломалась, словно гипсовая маска…

Понадобилась Ченнинг, чтобы спасти ее.

Совсем юная девчонка.

Которой всего восемнадцать.

* * *

Он был миллионом фунтов пота и волос, мускулов и жира, толстых, твердых пальцев.

– Классная сучка…

Его потная кожа скользила по ее коже, но в легких оставалось еще немного воздуха. Она выдохнула; он придавил ее еще сильнее.

– Классная, мля, сладенькая, горячая сучка…

* * *

Элизабет почти окончательно потеряла сознание, когда выстрелы разорвали темный мир на яркие сверкающие куски. Она услышала вопли и вынырнула к ним наверх, моргая глазами, когда здоровенный мужчина скатился к ее ногам, выкликая что-то – как она потом поняла, имя брата.

Не послышалось никакого ответа – только ужасные вопли, в которых были мука и страх. Они доносились из соседней комнаты, отражаясь от бетонных стен, и Элизабет – даже сейчас – совершенно не представляла, как Ченнинг ухитрилась добраться до оружия. Просто она стояла там в дверях, бледная и обнаженная; пистолет казался невероятно большим в ее тонкой руке. Элизабет видела это ясно и медленно, но словно бы сон во сне – будто бы это происходило с каким-то человеком, которого она однажды могла повстречать в какие-то незапамятные времена.

* * *

Первый выстрел превратил его колено в туман и пыль. Он еще падал, когда исчезло и второе колено. Он дернулся вправо и влево, а потом упал прямо где стоял; раскрошенные кости и разлохмаченное мясо шлепнули о бетон с тяжким мокрым звуком, которые она уже никогда не забудет. Его вопли присоединились к воплям брата, прежде чем превратиться в какую-то искаженную версию едва узнаваемых слов.

– Сука! – Он судорожно скорчился.

– Долбаная… Ох! Б…

Ченнинг, волоча ноги, двинулась по полу; лицо ее тоже напоминало сломанную маску. Глаза казались совсем темными и опухшими, рот приоткрыт и безмолвен. Пистолет тяжело оттягивал руку, так что она раз споткнулась, а потом остановилась над испускающим вопли мужчиной.

– Ченнинг…

Это имя буквально вывалилось у Элизабет изо рта, но Ченнинг подняла пистолет, с совершенно неподвижным лицом, а вопли по нарастающей становились громче, и слезы проделали белые дорожки в грязи у нее под глазами. Она была в полном шоке и вся замызгана; кровь сбегала с ее запястий, капая с пальцев.

– Ченнинг…

Элизабет перестала вырываться из пут. Девушка уставилась на судорожно всхлипывающего мужчину.

– Ченнинг…

* * *

Понадобилась целая вечность, чтобы израсходовать все восемнадцать патронов – секунды растягивались в минуты, минуты казались часами. В действительности это могло занять считаные мгновения. Элизабет уж наверняка не сумела бы сказать это точно. Она не сводила глаз с Ченнинг, когда могла – видела измученную пустоту у нее во взгляде, словно вобравшую в себя всех, чья юность была растоптана, не успев толком начаться. В конце все было просто. Пистолет заговорил вновь. Мужчины завопили. Когда они уже были мертвы, Ченнинг еще долго стояла, не двигаясь, пока слова Элизабет не произвели на нее хоть какое-то впечатление.

«Кто-то мог слышать выстрелы…»

«Скоро здесь будет полиция…»

Пороховой дым все еще висел в воздухе, и сам мир был разорван и вывернут наизнанку. И даже когда вдали послышались сирены, а проволока еще глубже врезалась ей в запястья, Элизабет уже знала, что полиция теперь на одной стороне разлома, а они с Ченнинг навеки остались на другой.

Вот как быстро она приняла решение.

Вот как быстро закончилась ее старая жизнь.

* * *

Элизабет хотела поскорей со всем покончить, но образы продолжали один за другим выплывать из тьмы: пальцы Ченнинг, красные и дрожащие, когда они с ней распутывали проволоку, а сирены слышались все ближе и ближе. Как собирали вещи и протирали пистолет, как повторялись одни и те же слова, когда Элизабет держала девчонку за плечи и заставляла ее повторять их снова и снова.

«Ченнинг лежала на матрасе».

«Элизабет застрелила их в темноте».

* * *

– Повтори еще раз, Ченнинг.

– Я лежала на матрасе. Вы застрелили их в темноте.

* * *

В два часа ночи Элизабет наконец забралась в кровать. Заснуть никак не удавалось, а когда она наконец провалилась в сон, то тут же проснулась вся в поту. Когда это произошло в третий раз, уши уловили какой-то посторонний шум. Отправившись выяснить, в чем дело, она обнаружила Ченнинг, свернувшуюся калачиком на полу ванной комнаты. Из комнаты девушки пробивался лишь узенький лучик света, но и его оказалось достаточно, чтобы разглядеть синяки, следы укусов и забинтованные запястья.

– По-моему, меня тошнит… Простите, что разбудила.

– Держи. – Элизабет смочила полотенце холодной водой и протянула Ченнинг. – Давай-ка помогу.

Она помогла девушке подняться. Они стояла возле раковины и в зеркале выглядели совершенно по разному: Элизабет – узкая и пружинистая, девушка – заметно пониже ростом и с бо́льшим числом чисто женских округлостей. Девушка просто плакала, словно не в состоянии двинуться с места.

– Дай-ка. – Элизабет забрала у нее мокрое полотенце и прижала его ей к лицу. Вытерла слезы, убрала волосы с бледного холодного лба. – Ну вот. – Повернула Ченнинг лицом к зеркалу. – Так лучше?

Девушка уставилась на свое собственное лицо, а потом перевела взгляд на отражение Элизабет.

– А у нас одинаковые глаза.

Элизабет пригнула голову, чтобы оказаться на одном уровне с лицом девушки, почти соприкоснувшись с ней щеками.

– А ведь и точно.

– Это я во всем виновата, – произнесла Ченнинг. – В том, что произошло тогда в подвале, что произошло с вами…

– Давай только без глупостей.

– А если это действительно так? Мы по-прежнему останемся друзьями?

– Конечно.

Девушка кивнула, хотя и без особой убежденности.

– А вы верите в ад?

– Если речь про тебя, то не верю. – Элизабет стиснула плечи Ченнинг, пылко возвысила голос. – Только не за это!

Девушка опустила взгляд, и яркие глаза потухли.

– Я стреляла в основном в младшего, потому что ему больше всего нравилось делать мне больно. Вот про это и был сон: его пальцы и зубы, этот его шепот, то, как он заставлял меня держать глаза открытыми, когда мучил меня, этот его взгляд, проникающий куда-то внутрь…

– Он получил то, чего заслуживал.

– Но я сделала выбор, – произнесла Ченнинг. – Младший был хуже, поэтому я отделала его сильнее. Одиннадцать пуль. Это была я. Мой выбор. И как вы теперь можете говорить, что никакого ада нет?

– Нельзя смотреть на это таким образом!

– Я почти не сплю, и вовсе не из-за того, что сны такие страшные. Это из-за той первой секунды, когда я просыпаюсь, из-за этого одного мига, в который я ничего не помню.

– Мне знакома эта секунда.

– Но сразу за ней тут следует и другая, так ведь? Еще одна секунда, и все опять наваливается с такой силой, будто тебя похоронили заживо. Ложась спать, я с ужасом жду этой второй секунды. Мне всего восемнадцать, и я уже такое натворила…

– Что «такое»? – Голос Элизабет стал звучать жестче, поскольку сейчас требовалась жесткость. – Ты спасла мне жизнь. Ты спасла нас обеих!

– Может, нужно кому-нибудь рассказать…

Она имела в виду полицию, своих родителей, психолога… Неважно кого.

– Нельзя никому рассказывать, Ченнинг. Ни в коем случае.

– Я пытала их.

– Не смей произносить это слово!

– А так мы могли бы сказать, что это была самооборона.

Лица Ченнинг коснулся проблеск надежды, но никто из присяжных не сумел бы до конца понять того, что там действительно произошло. Им самим надо было оказаться там, самим увидеть Ченнинг, голую и чумазую в неверном свете свечи, увидеть кровь, капающую у нее с пальцев, увидеть ее изломанный рот, следы укусов на коже…

Восемнадцать выстрелов…

Пытка…

Судебный процесс заставит ее пережить все это снова и снова, на публике и под протокол. Элизабет достаточно часто доводилось бывать на судебных разбирательствах по делам об убийствах и изнасилованиях, чтобы понимать всю мощь их разрушительной природы. Давать показания приходится днями и неделями, и процесс выпотрошит из девушки все то чистое и невинное, что в ней еще оставалась. Это запятнает ее на всю жизнь, пусть даже если ее вдруг каким-то чудом оправдают.

Элизабет как наяву могла представить себе речь обвинителя. «Восемнадцать выстрелов, дамы и господа. Не три, не четыре и не шесть! Восемнадцать пуль, нацеленных так, чтобы причинить максимальную боль, чтобы карать и мучить…» Ее станут преследовать, словно затравленного зверя, поскольку в головах у всех засядет только одно: политическая подоплека всей этой истории да жуткие фотографии.

– Обещай мне, Ченнинг. Поклянись, что никогда никому не скажешь.

– Я не знаю, кто я.

– Не говори такого.

– А можно мне лечь с вами?

– Делай что угодно. – Элизабет обняла ее, давая волю эмоциям. – Все, что угодно.

Она отвела Ченнинг в угловую спальню, уложила на большую кровать с левой стороны. Никакой крутой девчонки не осталось – ни гнева, ни притворства, ни уязвленной гордости. Они были просто теми, кто сумел выжить – сестрами, и, как сестры, без лишних слов забрались в одну и ту же постель.

– Ты плачешь? – тихонько спросила Элизабет.

– Да.

– Все будет хорошо. Я обещаю.

Ченнинг потянулась к ней и положила два пальца на спину Элизабет.

– Так ничего?

– Все нормально, лапочка. Давай спи.

Это прикосновение, наверное, помогло, поскольку Ченнинг действительно заснула; поначалу поверхностно, а потом стала дышать медленно и ритмично. Элизабет чувствовала близость девушки, тепло ее кожи. Ощущала неподвижность этих двух пальцев, и ее собственное дыхание расслабилось.

Ноющее сердце замедлило бег.

Карусель остановилась.

12

Бекетт терялся в догадках, как помочь напарнице. Элизабет не просто испытывала боль, но и полностью замкнулась в себе. Такой страдающей он ее еще никогда не видел. Обычно она была полноправной хозяйкой в своем деле. Касалось ли оно уличных разборок или политики – вообще во всех решениях, которые только приходится принимать копу. Ей уже не раз случалось делать трудный выбор, и она справлялась с этим без всяких рефлексий, уверенно и непоколебимо. Даже мужчины, с которыми она встречалась, всегда словно находились в тени ее незыблемого чувства собственного «я». Это она устанавливала правила и задавала тон – объявляла, когда это начнется и когда закончится. Некоторые думали, что в жилах у нее течет ледяная вода, но Бекетта это не обманывало. Факт был в том, что многое она воспринимала гораздо острее большинства других, но прекрасно умела это скрывать. Это настоящее искусство выживания, ценное качество; но то, что случилось в том чертовом подвале, лишило ее этого преимущества напрочь. Теперь она превратилась буквально в ходячий нерв – каждый кусочек открыт на всеобщее обозрение, и Бекетт терялся в догадках, как ее можно защитить. Удержать подальше от тюрьмы. Удержать подальше от Эдриена. Это если говорить о самых очевидных вещах.

«А как насчет всего остального?»

Было уже довольно поздно, когда он остановил машину возле дома, которым владели родители Ченнинг. Ему не полагалось находиться здесь – адвокаты достаточно четко дали это понять, – но правду о том, что произошло в подвале, знали лишь два человека, а Лиз отказывалась говорить.

Оставалась девчонка.

Проблема заключалась в том, что отец ее был богат, обладал множеством связей и надежно укрылся за стеной из законников. Даже копы из полиции штата не сумели ее преодолеть. Вообще-то это был один из самых больших вопросов. Почему девушка упорно молчит? Адвокаты заявляли, что это будет для нее чересчур травматично, и, наверное, в чем-то были правы. У Бекетта у самого дочери. Он прекрасно все понимал и сочувствовал.

«Но все же…»

Он присмотрелся сквозь густо заросший деревьями сад – разглядел камень, кирпич и желтоватый свет. С отцом Ченнинг ему уже доводилось встречаться несколько раз сразу после исчезновения девушки. Конечно, не полный говнюк, но больно уж любит менторскую присказочку «послушайте-ка» – типа: «а теперь послушайте-ка меня, детектив». Но это могло объясняться просто беспокойством отца за дочь, а Бекетт не собирался осуждать человека за то, что тот старается защитить семью. На его месте он делал бы то же самое. Ради жены. Ради детей. Если им будет грозить что-то действительно серьезное, он порвет на клочки весь город.

Вырубив мотор, Бекетт прошел по загибающейся дугой подъездной дорожке к переднему крыльцу. В воздухе висел запах гари. Музыка, которая просачивалась сквозь стекла, резко оборвалась, когда он позвонил в дверной звонок. В наступившей тишине стал слышен треск цикад.

Дверь открыла мать Ченнинг.

– Детектив Бекетт! – Она была в дорогом платье и выглядела откровенно заторможенной.

– Миссис Шоур… – Та оказалась миниатюрной и симпатичной, слегка выветренной версией своей дочери. – Простите, что так поздно вас беспокою.

– Ну разве это поздно…

– Я надеялся переговорить с вашей дочерью.

Мать Ченнинг заморгала и покачнулась. Бекетт испугался, что она вот-вот упадет, но женщина вовремя оперлась рукой о стену.

– Кто это, Маргарет? – послышался голос с лестницы в глубине просторной прихожей.

Женщина неопределенно махнула рукой.

– Это мой муж.

Отец Ченнинг появился в спортивных шортах и футболке, весь пропотевший. На нем были боксерские туфли, кулаки замотаны матерчатой лентой.

– Он хочет поговорить с Ченнинг.

На сей раз это прозвучало совсем неразборчиво. Мистер Шоур тронул плечо жены.

– Каждый страдает по-своему, детектив. Заходите.

Бекетт проследовал за ним через просторную, словно театральное фойе, прихожую в кабинет, уставленный книжными шкафами и тем, что Бекетт счел весьма дорогостоящими предметами искусства. Подойдя к мини-бару, мистер Шоур налил в высокий стакан минералки, добавил льда.

– Налить вам что-нибудь?

– Нет, спасибо. Так вы боксируете?

– В юности. Обустроил себе спортзал в подвале.

Трудно было не восхититься. В свои пятьдесят с гаком лет Эльзас Шоур мог похвалиться мускулистыми ногами и широченными плечами. Если где-то среди мышц и скрывался жир, то Бекетт таких мест не приметил. А вот то, что он все-таки увидел, так это два больших лейкопластыря – один высовывался из-под рукава рубашки, другой пристроился высоко на правой ноге. Бекетт показал рукой.

– Поранились?

– Вообще-то обжегся. – Шоур покрутил воду в стакане и мотнул головой куда-то на зады дома. – Происшествие с грилем. Глупость, на самом-то деле…

Бекетт подумал, что это вранье. По тому, как тот это произнес. По тому, как забегали у него глаза. Приглядевшись получше, приметил опаленные кончики пальцев и проплешины на обеих руках, где волоски сгорели до основания.

– Вы сказали, каждый страдает по-своему. А что вызывает у вас страдания?

– У вас есть дети, детектив?

– Две девочки и сын.

– Девочки! – Шоу прислонился к массивному письменному столу и горестно улыбнулся. – Девочки – это особый дар для любого отца. То, как они смотрят на тебя, то, как верят, что нет таких проблем, с которыми ты не способен управиться, что нет таких угроз в мире, от которых ты не в состоянии их защитить… Искренне надеюсь, что вам никогда не доведется увидеть, как выражение полнейшего доверия исчезает из глаз ваших дочерей, детектив.

– Такого не будет.

– Настолько в этом уверены?

Лицо Шоура исказила еще одна натянутая улыбка.

– А сколько им сейчас, вашим дочерям?

– Семь и пять.

– Тогда давайте расскажу, как это происходит. – Отставив стакан, Шоур выпрямился во весь свой немалый рост, крепко расставив похожие на бревна ноги. – Вы строите свою жизнь и ближайшие планы и думаете, что предусмотрели абсолютно всё, что предприняли все возможные шаги, чтобы защитить тех, кого любите. Своего ребенка. Вы ложитесь спать в полной уверенности, что вы неприкасаемы, – а в один прекрасный день просыпаетесь с осознанием того, что сделали недостаточно, что стены не так крепки, как вам думалось, или что люди, которым вы безоговорочно доверяли, на самом деле не стоят никакого доверия, в конце-то концов. В чем бы ни была ошибка, вы осознаете это слишком поздно, чтобы можно было хоть что-то изменить.

Шоур кивнул сам себе, словно представляя себе Ченнинг в те самые юные годы, в семь и в пять, полную доверия.

– Привести дочь домой живой – это вовсе не то же самое, что привести ее домой такой же, какой она была. Многое из того ребенка, которого мы знали, безвозвратно ушло. Это составило для нас сложность, для матери Ченнинг в особенности. Вы спросили, почему мы страдаем. Я бы сказал, что такой причины вполне достаточно.

Скрытое в этих словах послание казалось сердечным и искренним, и все же Бекетт не был уверен, что до конца поверил этому представлению. Оно казалось каким-то слегка отрепетированным, малость заранее заготовленным. Суровость и неодобрение. Решительно выпяченный подбородок. Хотя то, что он сказал, было правдой. Каждый действительно страдает по-своему.

– Очень сочувствую вам по поводу того, что произошло.

Шоур уронил свою массивную голову.

– Пожалуй, вы могли бы наконец сказать мне, зачем вы здесь.

Бекетт кивнул, как будто именно это и намеревался сделать. Но лишь прошелся вдоль уставленной книгами стены, где вдруг остановился и наклонился вперед.

– Увлекаетесь стрельбой? – Он указал на ряд потрескавшихся корешков. Книги были старыми и основательно зачитанными. «Стрелковая выучка». «Наставление по скоростной стрельбе». «Курс владения пистолетом КМПП США[23]».

– А еще я увлекаюсь скайдайвингом, кайтсерфингом и гоняю на своем «Порше». По-моему, вы собирались назвать цель своего визита?

Но Бекетт не любил, чтобы его подгоняли. Его полицейская сущность не любила. Сам он именовал это «владением ситуацией», хотя Лиз уверяла, что из него просто прёт альфа-самец. «Любишь сам дергать других за ниточки, – сказала бы она. – Все просто и ясно». Может, что-то такое действительно имело место. Бекетт старался не залезать в подобные дебри. Работа и семья, старые сожаления и мысли о выходе на пенсию. Обычно этого было достаточно. Но ложь и лжецов он органически не терпел.

– Все сводится к тому, мистер Шоур, – Бекетт вытащил с полки одно из наставлений по стрельбе и принялся его пролистывать, – что мне нужно переговорить с Ченнинг.

– Она не хочет говорить про то, что случилось.

– Я это понимаю. Но ваша дочь не единственная, кто вышел из того подвала не такой, какой была. Пожалуй, другие тоже страдают. Пожалуй, есть более серьезные проблемы.

– Я несу ответственность за свою дочь.

– И все же это не та игра, в которой может быть только один проигравший, так ведь? – Бекетт закрыл уже второе стрелковое руководство, потянулся за следующим, быстро пролистал, а потом наклонился к полке, на которой его внимание привлекло руководство под названием «Камасутра».

– Детектив Блэк – ваша напарница?

– Да, это так.

– В некотором роде член семьи. – Когда Бекетт кивнул, мистер Шоур отставил стакан. – Ваша напарница убила людей, которые захватили мою дочь, и какая-то часть меня уважает ее за это. Но даже она не будет ни о чем разговаривать с Ченнинг. Ни она. Ни полиция штата. Ни вы. Я ясно выражаюсь?

Оба сцепились взглядами. Крупные мужчины. Два серьезных «эго».

Бекетт моргнул первым.

– Полиция штата все равно добьется от нее показаний. Это лишь вопрос времени. Вы ведь сами это знаете, верно?

– Я знаю, что они попытаются.

– И вы знаете, что она скажет, когда получит повестку?

– Она – потерпевшая, детектив. Ей нечего скрывать.

– И все же правда, как я давно уже выяснил, – это довольно текучая материя.

– В данном случае вы ошибаетесь.

– В самом деле?

Бекетт раскрыл три стрелковых наставления и разложил их на письменном столе. На внутренней стороне обложки каждого из них красовалась подпись Ченнинг, исполненная старательным девичьим почерком.

– Это мои книги!

Голос отца пресекся, когда он произносил это, и Бекетт печально кивнул.

Это тоже было вранье.

* * *

Проснувшись, Элизабет никак не могла припомнить сон, привязавшийся к ней – только то, что в нем было темно, жарко и тесно. Опять про подвал, предположила она.

Или про тюрьму.

Или про ад.

Стряхнув с себя кажущиеся жутко тяжелыми простыни, Элизабет ощутила под ногами прохладное дерево. Подойдя к окну, увидела деревья, застывшие в тумане, словно затаившееся в ожидании неприятеля войско. Было еще очень рано, только едва начинало светать. В туманную муть убегала дорога, черная и неподвижная, постепенно растворяясь и окончательно пропадая из виду вдали. Эта неподвижность напомнила ей про одно утро с Гидеоном шесть лет назад. Он позвонил ей хорошо за полночь. Отца где-то носило, мальчишке было одиноко и паршиво. Вроде как он заболел. «Мне страшно», – сказал он, так что Элизабет забрала его с крыльца того полуразваленного дома, привезла домой и уложила в чистую постель. Гидеон был в лихорадке и весь дрожал; говорил, что слышал какие-то голоса в темноте у ручья и что они не давали ему спать и пугали его. Она дала ему аспирину, положила холодную тряпку на лоб. Заснул он только через несколько часов, и сразу перед тем, как провалиться в сон, в последний раз приоткрыл глаза. «Жалко, что вы не моя мама», – вот что он произнес, и эти слова прозвучали чуть слышно, словно приснились во сне. После этого она сама заснула в кресле, а проснувшись, увидела лишь пустую кровать и промозглый, серый свет. Мальчик сидел на крыльце, наблюдая, как туман клубится между деревьями и над длинной черной дорогой. Глаза его были совсем темными, когда он поднял взгляд, крепко обнимая себя руками за тщедушную грудь. Он поеживался на холодке, так что она присела на ступеньку и притянула к себе.

«Я серьезно это сказал. – Его щека нашла ее плечо, и она почувствовала влажное тепло его слез. – Я еще никогда в жизни ничего так серьезно не говорил!»

После этого Гидеон уже по-настоящему разрыдался, но это все равно было ее самое любимое воспоминание, и Элизабет держала его поближе к сердцу каждый день своей жизни. Он никогда больше не произносил чего-то подобного, но в то утро между ними произошло нечто особенное, и было трудно смотреть на туман, не испытывая любви к Гидеону, которая болью отзывалась в груди. Но сейчас все было по-другому, так что она стряхнула с себя эмоции и постаралась сосредоточиться на том, что поджидало ее в ближайшие несколько часов. Эдриена ждал суд, а это означало журналистов, вопросы, знакомые с лучших времен лица. Элизабет терялась в догадках, будет ли он выглядеть столь же сломленным, и есть ли у копов достаточно на него материала, чтобы и дальше держать его за решеткой. Обвинения в незаконном проникновении явно маловато. Смогут ли они предъявить ему обвинение в убийстве? Она мысленно прокрутила в голове его жизнь, словно видеоролик, и поняла, пока проделывала это, что проще тревожиться за будущее Эдриена, чем за свое собственное, – по крайней мере, до тех пор, пока ей самой не предъявят обвинение. И все же такой риск несомненно был тоже, и это могло случиться хоть прямо сию секунду: автомобили в тумане, копы с обнаженными стволами… Что она скажет, если вдруг появятся Гамильтон с Маршем? Что будет делать?

– Вам нужно бежать.

Обернувшись, Элизабет увидела, что Ченнинг тоже проснулась.

– Что ты сказала?

Девушка резко села на кровати; ее глаза поймали свет от окна, а все остальное казалось темным и бесформенным в полумраке.

– Если мы не собираемся сказать правду насчет того, что я сделала, вам нужно уходить. А может, нам обеим нужно уходить.

– И куда нам податься?

– В пустыню, – произнесла Ченнинг. – В то место, которое мы сможем видеть вечно.

Элизабет присела на кровать. Глаза девушки так калейдоскопично отсвечивали в полутьме, что абсолютно все казалось реальным. Побег. Пустыня. Даже будущее.

– Ты знала, про что я только что думала?

– Откуда бы мне знать?

Элизабет выждала полсекунды, думая, что девушка все-таки знала.

– Давай-ка спи дальше, Ченнинг.

– Ладно.

– После поговорим.

Элизабет прикрыла дверь спальни, а потом приняла такой горячий душ, который только смогла вытерпеть. После этого обработала раны на запястьях, натянула джинсы, сапоги и рубашку с узкими манжетами. Она уже сидела в гостиной, когда перед дверью показался Бекетт.

– Две вещи, – произнес он. – Во-первых, вчера вечером я перегнул палку. Здорово перегнул. Прости.

– И это всё?

– А что мне еще сказать? Ты – мой напарник. Это важно.

– Ну а второе что?

– Второе – я по-прежнему хочу, чтобы ты встретилась с начальником тюрьмы. Он встает рано. Он ждет тебя.

– Эдриену предстоит суд.

– Первые слушания по-любому не раньше десяти. Времени навалом.

Элизабет прислонилась к двери, думая, насколько она устала и как хочется кофе, и что даже для нее час слишком ранний, чтобы стоять в дверях и разговаривать с Чарли Бекеттом.

– Почему ты хочешь, чтобы я с ним встретилась? Настоящая причина?

– Та же, что и раньше. Я хочу, чтобы ты наконец осознала, что представляет из себя Эдриен Уолл.

– И что же он из себя представляет?

– Сломленного, склонного к насилию, окончательно отпетого уже человека.

Бекетт закончил фразу длинной многозначительной паузой, и Элизабет изо всех сил постаралась понять, что ему надо. Тюрьма играла важную роль в жизни города. Она означала рабочие места, стабильность. Ее начальник располагал очень большой властью.

– Он покажет мне что-то, чего я до сих пор не знаю?

– Он покажет тебе правду, и это все, чего я прошу. Чтобы ты открыла наконец глаза и поняла.

– Эдриен – не убийца.

– Просто съезди. Прошу тебя.

– Ладно, хорошо. Съезжу к этому твоему тюремщику.

Элизабет стала закрывать спиной дверь, но Бекетт перехватил ее, пока та не успела захлопнуться.

– Ты в курсе, что она – стрелок?

Элизабет застыла на месте.

– Только вчера вечером выяснил. Ченнинг – настоящий снайпер. Ты это знала?

Элизабет отвернулась, но Бекетт все понял.

– Этого не было в твоем рапорте.

– Потому что совсем ни к чему всем про это знать.

– Не надо знать что? Что она смогла бы разобрать твой «Глок» в полной темноте, а потом собрать его и отстрелить из него хер комару? Я видел ее спортивные результаты. В этом деле она способна обставить девяносто девять копов из сотни!

– Я тоже.

– Вчера она чуть не сожгла свой собственный сад к чертям собачьим. Ты и про это не в курсе? Такой костёрище развела, что начальник пожарной команды говорит, непонятно еще, как дом уцелел. И соседский тоже. Могли погибнуть люди.

– Ну почему ты никак не отстанешь, Чарли?

– Потому что ты мой друг, – ответил Бекетт. – Потому что Гамильтон с Маршем охотятся за тобой, и потому что нам нужна альтернативная версия.

– Нету тут никаких альтернатив.

– Есть эта девчонка.

– Девчонка? – Лиз навалилась на дверь, пока из щели не стал виден только единственный глаз. – Что касается тебя, то не должно быть тебе дела ни до каких девчонок!

* * *

Бекетт был с этим категорически не согласен. Попадания были идеальными. В колени. В локти. В пах. Могла ли эта девчонка проделать такое? Достать братьев Монро в практически полной темноте? Подвергнуть их пытке, для начала? Ей восемнадцать, весит все свои жалкие девяносто фунтов. Помимо этого, он вообще ничего про нее не знал, так что судить не мог.

Но Лиз-то он знал как облупленную.

Она обращалась с Гидеоном как с сыном, с той девчонкой как с сестрой, а с Эдриеном – как, блин, с каким-то падшим ангелом! Так и тянет ее ко всяким убогеньким. И вот теперь возникли новые вопросы…

Могла ли Ченнинг спустить курок?

Чью кровь нашли на проволоке?

Эти вопросы преследовали его до самого отдела, поднявшись вместе с ним на второй этаж. Тут Бекетт еще раз внимательно изучил прикрепленные к специальной доске материалы по убийству Рамоны Морган, но пока что нашлось там немногое. Ожоги от электрошокера не вызывали никаких сомнений, но – ни единого пальцевого отпечатка, никаких волокон или следов ДНК. Признаков сексуального насилия не имелось. Смерть наступила в результате удушения, что явно произошло прямо на алтаре или рядом с ним и заняло достаточно продолжительное время. Не имелось никаких признаков, что тело перемещали; на одежде тоже не обнаружилось никаких важных следов. Сломанные ногти наводили на мысль, что ее предварительно где-то держали и она делала попытки освободиться. Из-под ногтей и с кожи удалось собрать частички ржавчины. Соседки по комнате или молодого человека у Рамоны не было, насколько было известно ее коллегам по работе. Детализация телефонных звонков показала три вызова с одноразового мобильника, что было интересно, но на данный момент совершенно без толку. Медэксперт обещал полный отчет, минус токсикология, к концу дня. В то же самое время мать девушки настойчиво требовала передать ей останки.

– Ну хоть что-нибудь, – пробурчал Бекетт себе под нос.

Слова эти прозвучали тихо, остальное же осталось невысказанным.

«Мне нужно хоть что-нибудь, чтобы привязать сюда Эдриена Уолла».

Ему было нужно, чтобы убийцей оказался Эдриен, и нужда в этом ощущалась так, как мало кто понял бы. Но – пока по нулям. Они уже опросили соседей, сослуживцев, людей, которые предпочитали те же бары, что и Рамона, те же кафе, рестораны и парки. Никто не смог хоть как-то связать Эдриена и жертву.

«А вдруг я все-таки ошибаюсь?»

Мысль была неприятная. Если Эдриен не убивал Рамону Морган, тогда не исключено, что и Джулию Стрэндж он тоже не убивал. А значит, осудили его несправедливо, и что все копы, которые так долго и с такой страстью его ненавидели, стопроцентно, абсолютно ошибались.

«Нет!»

Бекетт постарался отбросить сомнения.

«Это совершенно исключено».

Когда он налил себе кофе и отнес за свой стол, его кружащиеся мысли уже отошли от дела об убийстве и вернулись обратно к Лиз и девчонке. Недавняя распря представляла собой проблему, но Ченнинг многое значила для Лиз, а Лиз многое значила для него самого. Так что он решил начать с самого начала. Почему девушку похитили? Нет, не почему, на самом-то деле. Почему именно ее? Почему именно в то самое время и именно на том самом месте? Преступники редко похищают первых попавшихся людей, как многим хотелось бы думать. Да, такое тоже случается – когда симпатичная девчонка оказывается не в то время не в том месте, – но чаще всего сценарий похищения включает людей, уже знакомых с жертвой: какого-нибудь работягу, который недавно чинил что-то в доме, друга семьи, соседа, который всегда казался таким тихим и вежливым… Бекетт представил себе Ченнинг, ее дом, материалы по делу. Еще раз проиграл в голове свой разговор с отцом Ченнинг.

«Хм-м…»

Вызвал на экран компьютера полицейские досье на Брендона Монро и его брата, Титуса. Все довольно стандартно. Прихваты с оружием. Нападения с применением насилия. Наркотики. Несколько дорожных штрафов, два случая оказания сопротивления офицерам полиции. Полноценных обвинений в сексуальных преступлениях не имелось, хотя Титус дважды привлекался за попытку изнасилования. Бекетт все это уже знал, поэтому внимательно изучил приводы за наркотики. Крэк. Героин. Мет[24]. Немножко рецептурных фармацевтических препаратов, немножко «травки». Бекетт не увидел того, что искал, поэтому позвонил коллегам из отдела по борьбе с наркотиками:

– Лиам, это Чарли. Доброе утречко… Слышь, я вижу твое имя прямо по всем личным делам Монро… Что?.. Да нет, никаких проблем. Просто вопрос. Был ли когда-нибудь слушок, что они толкают стероиды?

Лиам Хоув – коп тихий и спокойный. Надежный. Безотказный. Молодой. Он работал под прикрытием, поскольку был чересчур уж свеж, жизнерадостен и розовощек, чтобы носить значок. Толкачи принимали его за студента, сынка какого-нибудь богатея.

– Если б на этом можно было что-нибудь наварить, то стали бы толкать, но вообще-то я ничего не припомню насчет стероидов.

– А сейчас вообще много такого в городе? Любителей потягать железо? Качков?

– Не думаю, но стероиды никогда не были в высоком приоритете. А почему спрашиваешь?

Бекетт представил себе отца Ченнинг, пропитанного потом, мускулистого и массивного.

– Да просто в голову пришло… Ладно, плюнь.

– Хочешь, чтобы я поспрошал?

Первым побуждением Бекетта было ответить «нет», но отец Ченнинг соврал ему уже дважды.

– Эльзас Шоур очень похож на человека, который качается под химией. Навскидку ему где-то пятьдесят пять. Здоровенный такой бугай. Мне вот просто интересно, не пересекался ли он, часом, с братьями Монро.

– Эльзас Шоур… – Спец по наркоте только присвистнул, тихонько и протяжно. – Лично я выбрал бы палку подлиннее, чтобы тыкать в этого медведя, особенно если ты намекаешь на какую-то его связь с братьями Монро.

– Все, что мне нужно, это просто информация; хочу немного прижать его.

– Насчет?

«Его дочери», – подумал Бекетт.

«Насчет подвала».

– Просто поспрошай, лады?

– Да не вопрос.

– И вот еще что, Лиам…

– Да?

– Пожалуйста, особо про это пока не распространяйся.

* * *

Лиз оставила Ченнинг записку и ключи от «Мустанга».

Чувствуй себя как дома.

Машина – твоя, если понадобится.

Казалось странным оказаться за рулем полицейского автомобиля без опознавательных знаков – словно какая-то часть ее уже перестала быть копом. Неловкое чувство не отпускало и тогда, когда над верхушками деревьев показалось солнце и она катила вдоль старых домиков в викторианском стиле в сторону городских окраин. Когда Элизабет добралась до тюрьмы, большинство ее строений было еще погружено во мглу, и лишь самые высокие стены сверху уже окрасились розовым, ярко поблескивая рядами колючей проволоки. У входа для посетителей прямо в дверях ее встретил облаченный в форму охранник. Слегка за сорок, с выцветшими глазами, бледным лицом и рыхлым, широким телом, практически лишенным острых углов.

– Миз[25] Блэк?

«Не детектив или офицер[26].

Миз Блэк…»

– Да, это я.

– Меня зовут Уильям Престон. Начальник просил вас проводить. У вас есть с собой какое-нибудь оружие? Что-нибудь запрещенное к проносу?

Личное оружие Элизабет осталось в машине, но в кармане куртки завалялась смятая пачка сигарет. Она вытащила ее, показала охраннику.

– Это можно. – Он кивнул, после чего провел ее в зону оформления посетителей. – Распишитесь вот тут. – Она поставила подпись, и охранник подтолкнул бланк офицеру за пуленепробиваемым барьером. – Сюда.

Элизабет прошла сквозь рамку металлоискателя. Престон стоял рядом, пока раскормленная тетка в форме осуществляла тщательный личный досмотр.

– Вы вообще-то понимаете, что я – офицер полиции?

Толстые ручищи поднялись сначала по одной ноге, потом по другой.

– Таков порядок, – заметил Престон. – Никаких исключений.

Элизабет вытерпела все это: прикосновения чужих рук сквозь ткань, запах латекса, кофе и геля для волос. Когда все закончилось, проследовала за Престоном к лестничному пролету, а потом – по коридору в восточный угол здания. Он шагал, выставив вперед плечи и выдвинув свою круглую башку вперед. Резиновые подошвы его ботинок противно повизгивали по полу.

– Можете подождать здесь. – Он указал на небольшую комнатку с диваном и креслом. За ней располагалось нечто вроде секретарской, а еще дальше – широкие двойные двери.

– А начальник уже в курсе, что я здесь? – спросила Элизабет.

– Начальник в курсе всего, что происходит в этой тюрьме.

Тюремщик ушел, и Элизабет уселась. Начальник продержал ее недолго.

– Детектив Блэк? – Он стремительно прошел мимо секретарши – темноволосый мужчина, явно готовящийся разменять седьмой десяток. Первой мыслью Элизабет было: «Обаяшка». Второй: «Нет, чересчур уж обаяшка!» Он взял ее ладонь обеими руками и широко улыбнулся, продемонстрировав явно отбеленные зубы.

– Простите, что пришлось подождать. Детектив Бекетт столь давно и с таким пылом про вас рассказывал, и теперь мне кажется, что я вас уже всю жизнь знаю.

Элизабет высвободила руку, все больше склоняясь к тому, чтобы заменить «обаятельный» на «скользкий».

– А откуда вы знаете Бекетта?

– Между работниками исправительных учреждений и правоохранителями не так мало общего.

– Вообще-то это не ответ.

– Да, согласен. Прошу прощения. – Он опять ослепил ее улыбкой. – Мы с Чарли однажды повстречались на семинаре по рецидиву в Роли[27]. Подружились – профессионалы с похожими занятиями, – а потом жизнь, как это нередко случается, развела нас в разные стороны: он углубился в свою карьеру, я – в свою. И все же я хорошо знаю кое-кого из правоохранителей. Вашего капитала Дайера, к примеру.

– Вы знакомы с Фрэнсисом?

– С капитаном Дайером, еще кое с кем… Кое-какими людьми в вашем департаменте, которые проявляют интерес к Эдриену Уоллу.

– Не сказала бы, что совсем уж уместный.

– Даже нездоровое любопытство, детектив, – не такое уж и преступление.

Начальник тюрьмы приглашающее махнул на кабинет за двойными дверями и двинулся туда, не дожидаясь ее реакции. Там оба уселись – он за письменный стол, Элизабет напротив него. Комната выглядела казенной, хотя и пыталась скрыть этот факт: картинки в теплых тонах и мягкий свет, толстые ковры под сделанной на заказ мебелью.

– Итак, – произнес он, – Эдриен Уолл.

– Да.

– Насколько понимаю, вы его и раньше знали.

– До тюрьмы, – уточнила Элизабет.

– А вы вообще со многими знакомы с той стороны? Под таковыми я, естественно, понимаю тех, кто отсидел достаточно продолжительные сроки. Не какую-то там мелкую шпану, а закоренелых уголовников. Людей вроде Эдриена Уолла.

– Не уверена, что Бекетт сказал вам…

– Я это спрашиваю, поскольку в этом самое большое отличие между профессиями, которые мы выбрали. Вы видите действия, которые приводят людей в подобные места. То, что они вытворяют, людей, которым они причиняют вред. Мы же видим перемены, которые вызывает тюрьма: твердые люди становятся еще более жестокими, мягкие окончательно раскисают. Их родные и любимые очень редко получают того же самого человека, когда заканчивается тюремный срок.

– Эдриен – мне не друг и не родственник.

– Детектив Бекетт навел меня на мысль, что вы испытываете определенные чувства…

– Послушайте, все очень просто. Чарли попросил меня приехать, вот я и приехала. Я полагаю, есть какая-то цель.

– Вот именно. – Открылся выдвижной ящик, и из него появилась канцелярская папка. Начальник тюрьмы положил ее на стол, растопырил поверх свои пальцы с острыми кончиками. – Большинство из этого конфиденциально, из чего следует, что я буду отрицать, что даже просто показывал ее вам.

– А Бекетт ее видел?

– Видел.

– А Дайер?

– И ваш капитан тоже.

Элизабет нахмурилась, поскольку это по-прежнему казалось чем-то неподобающим: беззаботная улыбка, служебный кабинет, который пытался не выглядеть служебным кабинетом, тяжеленная папка, которая не должна быть так основательно захватана… Естественно, люди ведут записи. Как она могла в этом сомневаться? Более глубокий вопрос заключался в том, почему она сама не делала того же самого.

– Педофилы и полицейские. – Начальник открыл папку. – Зэки ненавидят и тех, и других с одинаковой страстью.

Он передал ей через стол стопку фотографий. Всего, наверное, штук тридцать, все цветные.

– Не спешите.

Если Элизабет думала, что готова ко всему, то это оказалось не так.

– Просто чудо, – произнес начальник, – что он вообще выжил.

Снятые в тюремной больнице, эти снимки являлись красноречивым свидетельством как уязвимости, так и жизнестойкости человеческого тела. Элизабет видела ножевые раны, прорванную кожу, заплывшие от синяков глаза…

– За первые три года мистер Уолл перенес семь госпитализаций. Четыре ножевых ранения, несколько довольно жестоких избиений… Вот это, – начальник нацелился пальцем на фотографию, на которой задержалась Элизабет, – ваш мистер Уолл заработал, слетев головой вперед с тридцати бетонных ступенек.

С одной стороны лица Эдриена была напрочь сорвана кожа, голова выбрита в тех местах, где скобки скрепляли его скальп. Шесть пальцев явно сломаны, равно как рука и нога. Это зрелище вызвало у Элизабет дурноту.

– Когда вы говорите, что он слетел головой вперед с лестницы, то имеете в виду, что его столкнули.

– Свидетели в тюрьме… Сами знаете. – Начальник поднял вверх ладони. – Мало у кого хватает смелости откровенничать.

– Эдриен был копом.

– И все же – таким же заключенным, как и все остальные, и ничуть не застрахованным от опасностей жизни в подобном учреждении.

Она бросила снимки на стол, посмотрела, как они скользят, один поверх другого.

– Его могли убить.

– Да, могли, но не убили. В отличие, правда, вот от этих троих. – На стол шлепнулась еще целая стопка папок. – Три разных зэка. Три различных происшествия. Все подозревались в одном или нескольких нападениях на вашего друга. Все погибли тихо и незаметно, были убиты единственным ударом ножа, умело нацеленным. Вот сюда.

Начальник тюрьмы коснулся мягкой плоти у себя на затылке.

– Как можно незаметно погибнуть в тюрьме?

– Даже в подобных местах есть свои темные углы.

– И вы предполагаете, что это Эдриен убил всех этих людей?

– Каждая смерть последовала за нападением на вашего друга. Через два месяца. Через четыре.

– Едва ли это доказательство.

– И все же это говорит об определенном терпении.

Элизабет изучала лицо начальника. Он пользовался репутацией человека сообразительного и результативного. Помимо этого, больше она ничего про него не знала. Какую бы важную роль ни играла тюрьма в жизни округа, ее начальник предпочитал держаться особняком. Его крайне редко видели в ресторанах или на каких-то тусовках. Тюрьма была его жизнью, и, хотя Лиз всегда уважала профессионалов, что-то в этом человеке вызывало у нее неуютное чувство. Фальшивая улыбка? Что-то неуловимое в глазах? А может, дело было в том, как именно он упомянул о темных углах…

– Зачем Бекетту так хотелось, чтобы я приехала сюда? Вряд ли из-за этого.

– Лишь частично. – Взяв пульт, начальник включил висящий на стене телевизор. Моргнув, изображение стало резким: Эдриен в обитой мягким материалом камере. Он расхаживал взад и вперед, что-то бормоча себе под нос. Объектив смотрел на него сверху вниз, словно видеокамера была установлена высоко в углу. – Наблюдение после попытки самоубийства. Одной из многих.

Элизабет подошла к экрану, чтобы рассмотреть получше. Щеки Эдриена ввалились. Подбородок зарос густой щетиной. Он был возбужден, резко вскидывал то одну руку, то другую. Выглядело это так, будто он с кем-то спорит.

– С кем это он разговаривает?

– С богом. – Начальник, который успел подойти к ней, пожал плечами. – С дьяволом. Кто его знает? После первого года полной изоляции его состояние заметно ухудшилось. Он часто бывал таким, каким вы его сейчас видите.

– Вы отделили его от прочего контингента?

– Через несколько месяцев после последнего нападения. – Начальник поставил запись на паузу с несколько извиняющимся видом. – Как раз вовремя. Хотя, может, и с некоторым опозданием.

Элизабет обдумала образ Эдриена на экране. Лицо задрано к камере, глаза широко раскрытые и застывшие, зрачки – как две черные точки. Он казался каким-то перекошенным, неустойчивым.

– Почему его выпустили?

– Простите?

– Его отпустили условно-досрочно. Это не могло произойти без вашего одобрения. Вы сказали, что он убил троих. Если это правда, то почему его выпустили?

– Не было никаких доказательств, что он был в этом замешан.

Элизабет покачала головой.

– Вообще-то это не вопрос доказательств, насколько я понимаю? Условно-досрочное предоставляется в случае хорошего поведения. На основании субъективных оценок.

– Возможно, я более склонен к сочувствию, чем вы можете себе представить.

– К сочувствию? – Элизабет просто не смогла скрыть ни скепсиса, ни отвращения.

Натянуто улыбнувшись, начальник перебрал несколько фотографий на столе и вытащил одну. На ней было лицо Эдриена – порванная кожа и хирургические скобки, стежки швов на губах.

– У вас ведь сейчас и собственные проблемы, насколько я понимаю? Возможно, как раз по этой причине детектив Бекетт и предложил вам приехать – чтобы вы лучше поняли, как должным образом использовать собственное время.

Он вручил ей снимок, и она стойко изучила его.

– Тюрьма – это просто ужасное место, детектив. Лучше бы вам как следует постараться, чтобы не попасть сюда.

* * *

Когда офицер Престон повел женщину к выходу, начальник тюрьмы передвинулся к окну и стал ждать, когда она появится снаружи. Через пять минут это наконец произошло, и один раз Элизабет остановилась, чтобы тоже присмотреться – к его окну. Она была довольно красивой в утреннем свете, хотя по большому счету ему было все равно. Когда она уже забралась в машину, он позвонил Бекетту.

– Твоя подруга здорова врать. – Автомобиль отъехал, и начальник проводил его взглядом. – Я внимательно следил за ее лицом, когда она смотрела на фотографии. У нее реально чувства к Эдриену Уоллу, и не исключено, что довольно сильные.

– Ты убедил ее держаться в стороне?

– Держать Эдриена Уолла в одиночестве и в изоляции – в наших общих интересах.

– Я понятия не имею, какие у тебя тут интересы, – отозвался Бекетт. – Ты хотел с ней поговорить. Я это устроил.

– А остальное?

– Я сделаю, что обещал.

– Он реально сломлен, этот наш мистер Уолл. – Начальник коснулся телевизионного экрана, развалившихся на отдельные пиксели глаз. – Либо это так, либо более крепких ребят я еще не видывал. После тринадцати лет я по-прежнему ни в чем не уверен.

– Это ты вообще к чему?

– Мне еще нужно перед тобой объясняться? Потому что мы когда-то были друзьями? Потому что я так щедро обращаюсь с собственным временем?

Начальник примолк, и Бекетт тоже ничего не сказал.

Они вообще не были друзьями.

Даже близко друзьями не были.

* * *

Если Элизабет и хотела получить дальнейшее представление об Эдриене, то в первые минуты суда ее желание не осуществилось. Его ввели в ручных и ножных кандалах – девятнадцатого задержанного в общей очереди. Он не сводил глаз с пола, так что она видела только его макушку и очертания носа. Элизабет смотрела, как он шаркает к длинной скамье, и пыталась совместить это зрелище с образом человека, которого видела на экране в кабинете начальника тюрьмы. Каким бы выбитым из колеи он сейчас ни казался, выглядел Эдриен вдесятеро лучше: не обрюзгшим, а просто массивным, встревоженным – но не сумасшедшим. Она страстно желала, чтобы он посмотрел в ее сторону, и когда его карие глаза взметнулись вверх, то ей показалось, что между ними проскочила некая искра, протянулась какая-то ниточка, передающая мысли и чувства. Она ощутила так многое в нем – не просто упорное своеволие и страх, но еще и глубочайшее одиночество. Все это вдруг вспыхнуло всего на один миг, а потом вмешался наполнивший судебный зал гомон, и его голова опять упала на грудь, словно под тяжестью нацеленных взглядов. Копов. Репортеров. Остальных подсудимых. Все они получили свое. Все знали. Сколько бы народу ни было в зале – а он был буквально переполнен, – ничто не вызвало такую бурю, как Эдриен Уолл.

– Охренеть! Ты только посмотри, что творится! – Бекетт проскользнул на соседнее место, вытянул шею, рассматривая двойную шеренгу телеоператоров и репортеров. – Просто не могу поверить, что судья допустил весь этот цирк! Вон, эта, как ее… С Третьего канала. Блин, прямо на тебя смотрит!

Элизабет с ничего не выражающим лицом бросила взгляд в ту сторону. Смазливая блондинка с ярко накрашенными ногтями, в тесном красном свитере, поднесла к уху растопыренные пальцы – типа, может, созвонимся? – и нахмурилась, когда Элизабет ее проигнорировала.

– Не видишь начальника тюрьмы? – спросил Бекетт.

– Знаешь что? Только не здесь. – Элизабет подтолкнула его в плечо и вслед за ним выбралась в проход между скамьями. За ними следило множество глаз, но ей было плевать, что там могут подумать Дайер, Рэндольф или прочие копы. – Знаешь, твой дружок-тюремщик – реальный говнюк.

Они свернули в вестибюль; людское море волновалось вокруг них, расступаясь при виде значка Бекетта. Элизабет затолкала его в угол рядом с мусорным бачком и каким-то татуированным малым, дрыхнувшим на скамейке.

– Он вообще-то не совсем мой дружок, – произнес Бекетт.

– Тогда кто?

– Он меня как-то раз выручил, когда я попал в одну поганку. Вот и всё. Я думал, он тебе тоже поможет.

– Почему он оказался тогда возле бара?

– Не знаю. Просто приехал.

– О чем это вы спорили?

– О том, что я не хочу, чтобы он, блин, маячил на моем месте преступления! Что вообще происходит, Лиз? У тебя нет причин на меня злиться.

Бекетт был прав, и она это знала. Передвинувшись к узкому окну, Элизабет обхватила его руками за плечи. День снаружи был слишком хорош для того, что неумолимо надвигалось на них.

– Он показал мне ту запись.

– И людей, которых убил Эдриен?

– Людей, которых он мог убить.

– Ты что, не думаешь, что он на это способен?

Элизабет невидяще уставилась в стекло. Эдриен всегда был помягче большинства остальных, но, как и у всех хороших копов, внутри у него были стальной стержень и непоколебимая воля. Могли ли такие страдания, закрутившись тугим узлом, превратиться в нечто бесформенное и яростное? Естественно, могли. Но превратились ли?

– Люди уже вынесли свой приговор. Я это чувствую.

– Это не так.

– Да ладно тебе! Когда ты последний раз видел столько копов на первом слушании? Я насчитала двадцать три человека, включая капитана. Сколько обычно бывает? Шесть, семь? Ты только посмотри! – Элизабет махнула на толпу, проталкивающуюся в двери зала. Та была вдвое гуще, чем обычно – зрители и пресса, все злые и полные любопытства.

– Люди напуганы, – сказал Бекетт. – Еще одна женщина. В той же самой церкви.

– Это натуральная охота на ведьм!

– Лиз, погоди…

Но она его не слушала. Протолкалась сквозь толпу и нашла другое место в зоне, отведенной для полицейских. Люди все еще таращились на нее, но ей было плевать. Может, Чарли все-таки прав? Не тот ли это путь, когда сердце говорит одно, а факты намекают совсем на другое? Первое дело Эдриена рассматривалось в почти таком же зале суда, и его осудила коллегия присяжных, составленная в основном из его собственных сверстников. Но ведь они не знали всего, так? Например, причину, по которой его ДНК нашли под ногтями мертвой женщины…

Причины и тайны, супружеская измена и смерть.

По словам Эдриена, никто не знал, что он спал с жертвой, но действительно ли все было настолько шито-крыто? Как насчет отца Гидеона? Если Эдриен спал с его женой, Роберт Стрэндж вполне мог это знать. Секс. Измена. Жен убивали и за меньшее. Если он подставил ее любовника, то просто все в одном флаконе: неверная супруга наказана, ее хахаль за решеткой. Но у Роберта Стрэнджа имелось алиби. Бекетт самолично его проверял.

«А как насчет жены Эдриена?»

Интересный вопрос. Знала ли Кэтрин Уолл, что ее супруг ей изменяет? Она была беременна, наверняка ревновала. Ее не включили в расследование, поскольку никто, кроме самого Эдриена и его адвоката, не знали про интрижку.

А что, если это не вся правда?

Вопреки совету своего адвоката Эдриен отказался тогда занять место на свидетельской трибуне. Окажись он там, то смог бы объяснить все то, что привело к его осуждению. Он сказал, что помалкивал на этот счет, поскольку не желал причинить боль своей жене и потому, что ему все равно никто не поверил бы. А вдруг здесь присутствовало и нечто большее? Что, если он не хотел впутывать ее в дело об убийстве? Давать показания против нее?

Неужели Эдриен отправился в тюрьму, чтобы защитить собственную жену?

Если Кэтрин Уолл знала об интрижке, то у нее имелся мотив убить Джулию Стрэндж. Было ли у нее алиби? Скорее всего, никто этого так и не узнает. Женщина пропала с концами, дело закрыто. Так что Элизабет стала обдумывать собственно преступление само по себе. Чтобы задушить человека голыми руками, требуется определенная сила. Равно как и для того, чтобы поднять тело, разместить его на алтаре. Справилась бы с этим женщина?

Не исключено.

Если была достаточно сильной. Достаточно разъяренной.

А может, ей помогли…

Элизабет наблюдала за Эдриеном, но тот больше не поднимал взгляд. Так что она потерла лицо и погрузилась в судебную скукоту, пока заслушивались первые дела по списку. Задержанные подходили к судье, выслушивали зачитываемые им обвинения, дожидались назначения адвокатов. Она уже видела все это сотни раз в сотне различных вариантов. Первый ропот пробежал задолго до того, как Эдриена даже просто вызвали. Началось все перед барьером, отделяющим публику. Головы стали склоняться друг к другу, послышались шепотки. Элизабет ничего не понимала, пока обвинитель не наклонился к своему помощнику и не прошипел: «Какого хрена тут делает Плакса Джонс?»

Элизабет проследила за направлением взглядов и увидела в боковой двери возле барьера Фэрклота Джонса. Тот был немощен, но элегантен и одет в такой же легкий льняной костюм с галстуком-бабочкой, который носил чуть ли не все пятьдесят лет своей практики. Он стоял, опираясь на трость темного дерева и сохранял полную неподвижность, пока даже судья не повернулся в его сторону. После этого старый адвокат осуществил свой выход – пересек помещение, словно был тут полновластным хозяином, кивая тем из адвокатов, что постарше, – эти ухмылялись и кивали ему в ответ или надували губы, припоминая старые дела и давно уязвленную гордость. Те, что помоложе, принялись толкать друг друга локтями и подались вперед, задавая друг другу примерно один и тот же вопрос: «А это и в самом деле знаменитый Плакса Джонс?» Элизабет тоже это понимала. Фэрклот Джонс был лучшим адвокатом, которого когда-либо знал округ, и все же его не видели за пределами его собственного дома вот уже почти десять лет. Даже судья признал эффектность явления миру старого адвоката, откинувшись в кресле и проговорив:

– Так-так… Похоже, придется слегка прерваться… Мистер Джонс! – он повысил голос, чтобы было слышно сидящим среди публики адвокатам. – Очень рад видеть вас снова!

Фэрклот остановился перед первым рядом скамей и вроде как поклонился, на самом деле нисколько не кланяясь.

– А уж как я рад, Ваша честь…

– Я предпочел бы не строить предположений, но позволено ли мне будет спросить…

– Эдриен Уолл, Ваша честь. Да, мне хотелось бы зарегистрироваться в качестве его официального защитника.

Окружной прокурор тут же поднялся, крупный и недовольный.

– Ваша честь, советника Джонса не видели в суде больше десяти лет! Я даже не уверен, действительна ли до сих пор его адвокатская лицензия!

– А давайте мы у него самого спросим. Мистер Джонс?

– Моя лицензия вполне действительна, Ваша честь.

– Вот видите, господин окружной прокурор. Вполне действительна. – Судья бросил взгляд на усаженных шеренгой задержанных и поднял палец. – Бейлиф[28]!

Два бейлифа подняли Эдриена со скамьи для задержанных. На сей раз он держал голову прямо и кивнул старому адвокату. Фэрклот коротко тронул его за плечо, после чего произнес:

– Я хотел бы, чтобы с него сняли кандалы, если не трудно.

Судья опять махнул рукой, и прокурор вновь не сумел скрыть раздражение.

– Ваша честь!

Судья поднял руку и подался вперед.

– Насколько я понимаю, данный подсудимый находится перед этим судом не по обвинению в насильственном преступлении.

– Незаконное проникновение второй степени, Ваша честь.

– Что это? Практически административный проступок?

– А также сопротивление задержанию, – поспешил добавить окружной прокурор.

– Опять все та же категория нетяжких правонарушений, Ваша честь, – вмешался старый адвокат.

– И все же есть и другие обстоятельства….

– Единственное существенное обстоятельство, – перебил прокурора Фэрклот, – заключается в том, что власти хотят держать моего клиента под замком, пока расследуют другое преступление, по которому не располагают достаточным количеством улик для предъявления обвинения. Это ни для кого не тайна, Ваша честь. Вы знаете это. Репортеры это знают. – Фэрклот показал на скамью для прессы, которая была забита так плотно, что сидящие на ней едва могли повернуться, упираясь друг в друга плечами. Там расположились и несколько хорошо известных лиц из крупных телестудий и радиостанций в Шарлотте, Атланте, Роли… Многие из них освещали тот самый первый суд. Никто не мог отвести глаз от старого адвоката, и Фэрклот прекрасно это знал.

– В то время как никто не станет оспаривать трагедию раннего ухода еще одной молодой женщины, окружной прокурор явно пытается обойти конституционные ограничения по должному ведению процесса. Неужели все так изменилось за время моего отсутствия, Ваша честь? Мы что, теперь какая-то банановая республика, что государству, при всем его могуществе и славе, такое может даже просто прийти в голову?

Судья побарабанил по своей кафедре пальцами и дважды бросил взгляд на репортеров. Сам он был бывшим обвинителем и обычно становился на сторону обвинения. Репортеры путали все расчеты, и старый адвокат знал это. Равно как и сам судья.

– Господин окружной прокурор?

– Эдриен Уолл – уже осужденный убийца, Ваша честь. У него нет родственников, живущих в пределах данной административной единицы. У него нет собственности, в том числе недвижимой. Любые ожидания на рассмотрение судебного дела в какую-то более позднюю дату могут основываться на одной лишь смутной надежде. Штат запрашивает дальнейшее содержание под стражей.

– За два незначительных правонарушения, практически подпадающих под административную ответственность? – Плакса полуобернулся, чтобы оказаться лицом к лицу с репортерами. – Ваша честь, я вас умоляю!

Судья поджал губы и хмуро посмотрел на окружного прокурора.

– Вы намереваетесь предъявить уголовные обвинения?

– Не в данный момент, Ваша честь.

– Мистер Джонс?

– Мой клиент был арестован на территории, которая находилась во владении семейства, к которому он принадлежит еще со времен Гражданской войны. После тринадцати лет заключения импульсивное побуждение вернуться туда вполне объяснимо. Кроме того, я указал бы, что любое сопротивление, которое он мог оказать в тот момент, являлось реакцией на чрезмерное рвение полиции. В полицейских рапортах отмечено, что к задержанию было привлечено двенадцать сотрудников полиции – я еще раз подчеркиваю эту цифру, – двенадцать сотрудников по непонятно чьему заявлению в нарушении границ частной собственности! По-моему, одно только это достаточно ярко высвечивает намерения штата. С другой стороны, семейство мистера Уолла проживает в этом округе с зимы одна тысяча восемьсот седьмого года. У подсудимого нет никаких планов уезжать отсюда, и он горит желанием предстать перед судом, так что могу заверить всех присутствующих, что в ответ на достаточно легковесные обвинения мы готовы предоставить полноценную, активную и юридически обоснованную защиту. Учитывая все сказанное, Ваша честь, мы рассматриваем запрос о продлении содержания под стражей как абсурдный и просим назначить залог в любых разумных пределах.

Адвокат закончил негромко, так что в помещении воцарилась такая тишина, что было четко слышно каждое слово. Элизабет явственно ощущала напряжение, повисшее в пространстве вокруг нее. Погибла молодая женщина, а Эдриен – пользующийся самой дурной славой человек из числа осужденных за убийство за последние пятьдесят лет. Репортеры по-журавлиному вытягивали шеи. Даже окружной прокурор затаил дыхание.

– Залог в пятьсот долларов!

Молоток пошел вниз.

Весь зал пришел в движение.

– Следующий!

* * *

За дверями у края толпы Элизабет отыскала Фэрклота Джонса. Он опирался на трость, словно поджидая ее.

– Рада вас видеть, Фэрклот! – Она взяла его за руку, стиснула ее. – Все это так неожиданно, но очень, очень рада!

– Бери меня под руку, – сказал он. – Давай-ка прогуляемся.

Элизабет взялась за его по-старомодному изогнутую кренделем руку и повела сквозь толпу. Спустились по широким гранитным ступенькам, вышли на тротуар. Как минимум с полдесятка людей перебросились с ним словом или коснулись руки адвоката. Тот улыбался каждому, учтиво наклоняя голову, бормотал в ответ любезные слова. Когда они оказались за пределами толпы, Элизабет прижала его руку себе к боку.

– Вы сделали очень эффектный выход.

– Закон, как ты уже, наверное, догадалась – это в равной мере и театр, и рассудок. Бороться за победу в суде могут самые ученые головы, но не факт, что победа достанется именно лучшим мыслителям. Логика и лицедейство, умение использовать рычаги влияния там, где это уместно и оправданно, – вот в чем ремесло судебного адвоката. Ты видела лицо судьи, когда я упомянул про репортеров? Господи! Выглядело все так, будто у него под мантию вдруг пролезла какая-то гадость.

Он хихикнул, и Элизабет присоединилась к нему.

– Очень хорошо, что вы появились, Фэрклот! Я сомневаюсь, чтобы Эдриен столь же преуспел с назначенным судом адвокатом, который и не знает его и которому вообще особо нет до него дела.

Фэрклот отмахнулся от комплимента.

– Какие мелочи… Просто очередное судебное слушание среди множества тысяч других.

– Меня вы не обманете, мистер Джонс. – Она еще крепче сжала его руку. – Я сидела всего в одном ряду от вас.

– А-а… – Он промокнул платочком свой острый подбородок. – Выходит, ты заметила пятна пота у меня на воротничке. И небольшое, но достойное сожаления дрожание моих рук.

– Ничего я такого не видела.

– В самом деле? – Веселье прозвучало в этих словах, огонек в глазах вспыхнул так живо и задорно, что она опять не удержалась от улыбки. – Тогда, наверное, моя дорогая, тебе следует сходить к окулисту и проверить свои прекрасные глазки!

Они миновали последний слой толпы и не спеша, нога за ногу продвинулись на тридцать ярдов – асфальт слева, выгоревшая на солнце трава справа. Дойдя до скамейки в теньке, уселись на нее и стали наблюдать за шеренгой полицейских в форме, стоящих на балюстраде и неотрывно смотрящих в их сторону. Тем явно пришлось не по вкусу, что Эдриена выпустили под залог и что Лиз сидит с адвокатом, благодаря которому это и произошло.

– Какой мрачный спектакль, – заметил Фэрклот.

– Не все видят Эдриена таким, каким видим мы.

– А как они могут, если едва его знают? Такова уж натура газетных заголовков и инсинуаций.

– И осуждения за убийство. – Старый адвокат отвернулся, но прежде Элизабет успела заметить боль, вызванную ее словами. – Простите, – тут же добавила она. – Я не имела в виду того, как это прозвучало.

– Да все нормально. Просто я так ничего и не забыл.

Элизабет обернулась на полицейских. Они все еще наблюдали за ней – большинство, скорее всего, сейчас просто-таки ненавидели ее.

– Я так его ни разу и не навестила, – произнесла она. – Пыталась несколько раз, но никогда не проходила дальше автостоянки. Слишком тяжело. Я не смогла этого сделать.

– Потому что ты любила его.

Это не был вопрос. Элизабет почувствовала, как у нее отвалилась челюсть, а потом вдруг запылали щеки.

– Почему вы так решили?

– Я, может, и старый, но никогда не был слепым. Молодые симпатичные дамы никогда столь упорно не торчат в суде без всякой на то причины. Было трудно не заметить, какими глазами ты на него смотрела.

– Я никогда… Я не…

Старый адвокат пихнул ее кулаком в плечо.

– Я не подразумеваю ничего неприличного! И прекрасно понимаю, почему женщина может так себя чувствовать. Прости, если вызвал у тебя неловкость.

Она разок пожала плечами, а потом поерзала на скамейке и обхватила себя руками за колено.

– Ну а вы?

– Навещал ли? Нет. Никогда.

– А почему?

Вздохнув, Фэрклот уставился на здание суда, как кто-нибудь другой мог приникнуть взором к лицу старой любовницы.

– Я пытался поначалу, но он не хотел меня видеть. Понятно, что всем было обидно, все ощущали боль… Да и говорить уже было особо не о чем. Может, он винил меня за тот приговор. Я так никогда это и не выяснил. А после этого первого месяца уже и сам стал уклоняться от этого вопроса, едва тот только возникал. Твердил себе, что надо попытаться еще, но проходила неделя, потом другая… Я каждый раз находил причины избегать той части города, тюрьмы, даже дороги, которая могла привести меня туда. Придумывал себе всякие смехотворные отговорки, повторял себе, что он все понимает, что я уже старый и завязал с законом и что отношения у нас были лишь чисто профессиональными… Каждый день я проделывал хирургическую операцию над правдой в собственных чувствах, пытался похоронить их поглубже, потому что это было чертовски больно, все это.

Он покачал головой, по-прежнему не сводя глаз со здания суда.

– Эдриен оказался там из-за моей собственной несостоятельности. Такую правду тяжело принять человеку вроде меня. Так что, наверное, как раз потому-то я и стал слишком много пить и слишком мало спать. Может, как раз поэтому отвернулся от своей жены и друзей, от всего того, что имело для меня значение как для человека и адвоката. Утонул в чувстве собственной вины, потому что Эдриен был, наверное, самым достойным человеком, какого я когда-либо представлял, и я знал, что он не выйдет оттуда таким же. После этого отвращение подкралось ко мне, как вор.

– Да как он может испытывать к вам отвращение, Фэрклот?

– Я имел в виду себя. Отвращение к самому себе.

– И вы до сих пор его ощущаете?

– Сейчас-то? Нет.

Элизабет сделала вид, будто не заметила лжи. Старик очень долгое время испытывал боль. И до сих пор испытывает.

– Сколько еще ждать, пока его выпустят?

– Я уже внес залог, – ответил Фэрклот. – Они тянут резину из принципа. Часа через два-три, насколько я себе представляю. Он может поехать ко мне, если захочет. У меня есть и свободная комната, и запасная одежонка, и все еще кое-какая жизнь в этих старых костях. Пусть живет там, сколько захочется.

Старик с трудом поднялся на ноги, и Элизабет вывела его обратно на тротуар.

– Проводи-ка меня до машины, если не трудно. Вон туда. – Он ткнул вперед тростью, и она увидела черный автомобиль с водителем, стоящий возле задней двери. Они перешли дорогу по переходу, но Фэрклот остановился в нескольких футах от бампера – одна рука до белизны сжимает трость, другая все еще у нее на руке.

– Выглядит он не лучшим образом, тебе не кажется?

– Да, – Элизабет нахмурилась. – Далеко не лучшим.

– Опасные последствия заточения, я полагаю. – Водитель открыл дверь, но старик отмахнулся от него, с внезапным огоньком в глазах. – Почему бы тебе не подъехать вечерком? Может, в компании нас двоих он почувствует себя не столь забытым? Как насчет часиков в восемь выпить, а потом поужинать?

Она отвернулась, и он произнес:

– Пожалуйста, в самом деле приезжай! Дом большой, а нас всего двое, больше никого, и оба нестерпимо мужского пола. Ты явно здорово оживишь компанию.

– Тогда приеду.

– Прекрасно! Замечательно! – Он задрал голову к небу и сделал глубокий вдох. – Знаешь, я почти забыл, каково это. Свежий воздух. Открытое небо. Мне надо бы больше это ценить, полагаю, ведь сегодня я впервые за восемьдесят девять лет рисковал и сам невольно угодить в заточение.

– В каком это смысле?

– Заниматься адвокатской практикой без лицензии незаконно, моя дорогая. – Он одарил ее подмигиванием и стариковской озорной улыбкой. – Моя уже сто лет как недействительна.

13

Наблюдая издалека за зданием суда, он узнавал так много лиц: полицейских, адвокатов, даже кое-кого из журналистов… Такое бывает, когда живешь в городе так долго, как он, когда знаешь людей. Хотя в основном не сводил глаз с женщины – с того, как она двигалась, как постоянно держала глаза опущенными и трогала старика за локоть.

Элизабет.

Лиз.

Так много лет, подумал он. Так много раз он лежал в темноте, зная, что ею все и закончится.

Достанет ли у него сил сделать это?

Он покатал эту мысль в голове, разобрал на части, собрал обратно. Все остальные были абсолютно чужими. Да, он знал, как их зовут, где они живут и почему он их выбрал: множество женщин, которые в самом конце становились для него такими же безвкусными и бессодержательными, как вода в придорожной канаве.

Теперь все стало усложняться.

Тот же город.

Знакомые лица.

Он съехал поглубже на сиденье, глядя на линию ее подбородка, на наклон ее плеч. Подсаживая адвоката в лимузин, она посмотрела в его сторону, но не видела его через улицу, надежно укрытого в машине. Он проследил, как она уходит, и представил себе девушку, которая станет следующей. Эта мысль вызвала тошноту, но это всегда было так.

Когда дурнота прошла, он завел машину, проехал шесть кварталов и остановился у тротуара. За стеклом под присмотром воспитательниц носились и играли дети. Большинство женщин выглядели измученными. Сидели, сгорбившись, на скамейках под деревьями и молча курили. Женщина, которую он выбрал, была не из таких. Она стояла рядом с горкой, улыбаясь и держа за руку какого-то малыша. Тому было, наверное, лет шесть – маленькому, радостному, хотя его родители были на работе, а никто из остальных детей даже не смотрел в его сторону. Вот он съехал с горки, и женщина подхватила его, когда он свалился на землю, залившись смехом и раскрутив его вокруг себя так, что показались подошвы его ботиночек.

Если бы его спросили, почему он ее выбрал, он наверняка не смог бы ответить. Выглядела она не так, как надо, не считая глаз, конечно же – да, может, еще линии подбородка. Но она жила в том же городе, что и Эдриен, а Эдриен был неотъемлемой частью всего.

И все же…

Он понаблюдал еще минутку. За тем, как она двигается, за взмахами ресниц, за игрой теней на гладкой коже… У нее хороший смех, она симпатичная и совершенно определенным образом склоняет голову набок. Интересно, подумал он, не умна ли она заодно – не раскусит ли его ложь и не поймет, что означает церковь, когда та вырастет перед ними вдали…

В самом конце это уже неважно, так что он представил себе, как это все будет: белая холстина и теплая кожа, изгиб ее шеи и чувство единения с ней, когда она начнет умирать. Он опять ощутил дурноту, думая об этом; но его глаза уже наполнялись слезами.

На сей раз все получится.

На сей раз он обретет ее.

* * *

Он дождался, пока окончательно не стемнело и она не осталась дома совсем одна. Целый час наблюдал за светом в доме. Потом объехал вокруг квартала и понаблюдал еще час. Никакого движения в ночи. Ни пешеходов, ни любителей посидеть на крыльце, ни просто любопытствующих. К девяти часам он окончательно убедился.

Она в доме совсем одна.

Он на улице совсем один.

Заведя машину и не включая фар, он двинулся вперед, а потом сдал задним ходом на ее подъездную дорожку. Соседний дом с этой стороны располагался совсем близко, но его автомобиль замер прямо над масляным пятном всего в десяти шагах от крыльца. Здесь были кусты, деревья и непроглядная темень.

Поднявшись на крыльцо, он увидел ее сквозь стекло. На диване. Пождавшую ноги. Постучал в стекло и увидел, как удивленно выгнулись ее брови, когда она нерешительно направилась к двери. Он поднял руку, чтобы ей было видно сквозь стекло: дружелюбный жест, дружелюбное лицо.

– Чем могу помочь? – На лице ее промелькнула тень сомнения, но это ненадолго. Она молодая, воспитанная и южанка. Такие девушки всегда перебарывают подобные сомнения.

– Простите, что беспокою… Я знаю, уже поздно, но это насчет детского садика.

Дверь приоткрылась еще на шесть дюймов, и он увидел, что она в джинсах и босиком и что успела снять лифчик. Поношенная футболка была совсем тонкой, и он отвернулся, но только когда она нахмурилась и щель между дверью и косяком стала у́же.

– Садика?

– Возникла одна проблемка… Я понимаю, это довольно неожиданно… Могу отвезти вас, если хотите.

– Простите, а я вас знаю?

Ну конечно же, нет! Он не имел ни малейшего отношения к детскому садику.

– Миссис Маккласки не отвечает на телефон, не открывает… По-моему, она не пришла на смену. – Он улыбнулся одной из обаятельнейших своих улыбок. – И, естественно, я сразу же подумал про вас.

– Кто вы, напомните?

– Хороший знакомый миссис Маккласки.

Она опустила взгляд на свои ноги – опершись ладонями в бедра, – и ему показалось, что всё уже практически на мази.

– Мне нужно обуться.

– Не надо.

– Что?

Вот же сглупил! Вот же дурак! Наверное, он нервничал сильнее, чем думал, или больше боялся опростоволоситься.

– Ой, простите! – он рассмеялся, надеясь, что смех звучит искренне. – Сам не понимаю, что несу. Ну конечно же, лучше обуться!

Она отвела взгляд от его улыбки и увидела автомобиль у крыльца. Грязный, помятый, с ржавыми потеками. Он использовал его, поскольку при нужде мог попросту сжечь его или утопить в реке. Но в результате такие вот проблемы…

– Нам лучше поспешить. – Он сделал еще одну попытку, поскольку в конце улицы в паре кварталов от них показался свет автомобильных фар. Ну сколько можно заманивать эту девицу в машину?

Дверь прикрылась еще на дюйм.

– Наверное, мне надо позвонить миссис Маккласки…

– Как хотите. Конечно. Я просто пытаюсь помочь.

– Так в чем, говорите, проблема?

Она двинулась обратно в дом, направляясь к телефону. Фары были уже всего в каком-то квартале и в любую секунду грозили осветить крыльцо. Ему нельзя находиться здесь, когда это произойдет.

– Вообще-то я еще не успел толком объяснить…

Она сказала что-то насчет того, чтобы он подождал на крыльце, но он уже перешел к решительным действиям. Перехватил дверь в двух шагах у нее за спиной. Телефон был на противоположном конце комнаты, но устремилась она не к нему. Резко развернулась и всем телом ударилась в дверь, которая шмякнула его по лицу. Он цапнул ее за футболку, поймал тонкую ткань и ощутил, как та затрещала под рукой. Но она не бежала. Резко наклонилась вбок – скрывшаяся за дверью рука подхватила сквозь щель бейсбольную биту, – тут же развернулась и взмахнула ею у него над головой. Он выбросил вперед руку и принял удар локтем, ощутив вспышку желтого жара. Она сделала еще одну попытку, но он резко отступил, пропустил биту мимо себя, а потом сунулся пальцами ей под подбородок, отчего рот девушки резко захлопнулся, а глаза закатились, показывая белки.

Она пошатнулась, и на какую-то долю секунду его поразила тихая свирепость ее атаки. Ни визга, ни всхлипываний.

Но вскоре все было кончено.

Обхватив ее одной рукой, он ощутил под пальцами хрупкие ребра, мелкое содрогание. Комары гудели вокруг, когда он спустился с крыльца, чтобы открыть заднюю дверь хэтчбека и расчистить место в багажнике. Вернувшись обратно в дом, протер все до единой поверхности, которых касался, – торец двери, биту… Покончив с этим, осмотрел улицу и отнес девушку к машине.

Вошла в багажник, как родная.

Как конфетка в коробку.

14

В восемь вечера Элизабет нашла Фэрклота Джонса на крыльце его огромного старого дома. Он был один; в одной руке стакан, в другой – сигара.

– Элизабет, моя дорогая! – Старик поднялся, чтобы прижаться к ней своей сухой, как бумага, щекой. – Если ты ищешь своего друга, то, боюсь, время и обстоятельства похитили его у нас.

На крыльце было темно, но из открытых окон на густые неухоженные кусты, тесно прижавшиеся к перилам, падали квадраты света. Под обрывом, издавая звуки, похожие на пробегающие по людской толпе шепотки, бежала река.

– Что будешь? Я понимаю, это не тот вечер, какой я обещал, но я открыл бутылочку отличного бордо, и остался «Бельведер», конечно же. Есть еще замечательный испанский сыр.

– Ничего не понимаю… Куда девался Эдриен?

– Боюсь, что домой, причем пешком. – Фэрклот мотнул головой в сторону холма. – Это всего несколько миль, если знаешь тропы вдоль реки. Осмелюсь предположить, что он их очень хорошо знает.

Элизабет присела на кресло-качалку, и старый адвокат последовал ее примеру.

– Вы упомянули какие-то обстоятельства…

– Тесные пространства и паранойя, моя дорогая. Я привез твоего друга к себе домой, как и намеревался, но он не пожелал остаться под моей крышей или между моих стен. Все было цивилизованно, ты не думай. Куча извинений и любезностей, но здесь ему пришлось не по нутру. Было ясно, что у него имеется стойкое намерение спать под звездами, и даже риск ответственности за еще одно нарушение частных границ его не остановит. Любовь к отеческим гробам. Не совсем понимаю, зачем подвергать себя таким страданиям, но…

– У него, ко всему прочему, еще и клаустрофобия.

– Ага, так ты тоже в курсе? – Адвокат улыбнулся, и его глаза превратились в щелочки. – Не так уж многие в принципе догадались об этом бы.

– Я видела его в изоляторе. – Элизабет зажала ладони между коленями. – Не очень-то приятное зрелище.

– Он как-то раз рассказывал о причинах, и мне потом целый год снились кошмары.

– Расскажите!

– У Эдриена были родственники в каком-то фермерском городишке в Пенсильвании. Родители его матери, если не ошибаюсь. Но неважно, это была натуральная дыра – кукурузные поля, грузовики, пьяные драки… Ему было шесть, по-моему, или семь, когда он забрел на соседскую ферму, провалился там в заброшенный высохший колодец и застрял между стенками на глубине в шестьдесят футов. Отыскали его только на следующий день, к обеду. Но даже тогда ушло еще тридцать часов, чтобы вытащить его оттуда живым. Где-то тут есть старые газеты, если тебе не лень в них покопаться… Все это попало на первые полосы. От одних фотографий становится дурно. На большинстве у него такой пустой, измученный взгляд, какого я еще никогда не видел у ребенка. По-моему, он чуть ли не месяц потом не мог ни с кем разговаривать.

Элизабет моргнула и словно наяву увидела перед собой Эдриена, каким тот был тогда в изоляторе отдела полиции: без рубашки, в темноте, покрытый шрамами и по́том, разговаривающий сам с собой.

– Господи…

– В самом деле.

– Пожалуй, я все-таки что-нибудь выпью.

– «Бельведер»?

– Если не трудно.

Фэрклот прошаркал в дом и вернулся со стаканом, в котором звякнули кубики льда, когда он передавал его ей.

– Вы упомянули про паранойю.

– Ах да. – Адвокат снова забрался в кресло. – Он считал, что по пути из изолятора временного содержания за нами следили. Какая-то серая машина. Двое мужчин. Он был очень возбужден из-за этого. Все твердил мне, будто видел тот же самый автомобиль уже три раза до этого. Я пытался выпытать у него мотив или причину, но он отказался это обсуждать, хотя и впрямь вел себя так, будто был обо всем в курсе.

Элизабет резко выпрямилась.

– Он вдавался в подробности?

– Категорически нет.

– Это звучало правдоподобно?

– Тревога, по крайней мере, была явно не деланая. Держался он, естественно, стойко и по-мужски, но совершенно недвусмысленно выражал желание поскорей удалиться восвояси. Все-таки позволил мне собрать кое-какие вещи, что были ему впору, но мне так и не удалось уболтать его проникнуться большей любовью к деньгам. Разделся прямо на месте, попросил меня сжечь все шмотки, что на нем были, и даже предложил подумать насчет того, чтобы мне самому уехать куда-нибудь, для моей же собственной безопасности. Хотел, чтобы я несколько дней пожил в отеле. Сама мысль…

– А почему он думал, что вам что-то грозит?

– Могу только сказать, что мое упорство его крайне расстроило. Он постоянно посматривал вон туда. – Плакса мотнул головой влево. – И называл меня упрямым дураком: мол, вы уже достаточно пожили на свете, чтобы понимать, кому можно верить, а кому нет! Говорил, что я должен уйти вместе с ним. А если нет, так хотя бы вызвать полицию. В тот момент мне подумалось, что у него у самого мозги набекрень.

– В тот момент?

Глаза адвоката блеснули в ночи.

– Ты ведь прикатила со стороны города, верно? И пересекла реку вон там? – Он указал вправо, где к берегу спадал крутой откос. – Проехала по мосту и сразу свернула на мою дорожку?

– Да.

– Хм! – Старик затянулся сигарой, закинув одну тонкую ногу на колено другой. – Если ты посмотришь влево, – он указал на просвет между деревьями, – то увидишь, что склон там поднимается как раз к той дороге, что идет вдоль гребня. Ладно, дотуда довольно далеко, но там есть площадочка у обочины, с которой отлично видать этот дом. Туристы иногда туда забредают. Просто шикарный вид, особенно пока листва еще не опала.

– Так о чем мы все-таки говорим?

– Мы не столько говорим, сколько ждем.

– Чего?

– Вот этого. Слышишь?

Поначалу Элизабет ничего не слышала, но тут уловила какой-то шум: автомобиль на дороге. Рокот мотора все нарастал, потом машина выскочила на мост, и старый адвокат показал влево сигарой.

– Смотри в просвет.

Она послушно повернула голову и опять услышала машину; различила снопы света, когда та преодолевала подъем среди деревьев.

– Видишь?

Лучи фар крутнулись на повороте, выстрелили вверх, а потом выровнялись, выхватив из темноты длинный отрезок дороги – машина поднялась на гребень. Какие-то три секунды Элизабет больше ничего не видела. А потом в просвете между деревьями промелькнул и силуэт машины, и в этот миг она заметила второй автомобиль, стоящий на обочине.

– Успела разглядеть? – спросил Плакса.

– Успела.

– А людей внутри?

– Наверное. Точно не пойму.

– Какого цвета была машина?

– Да вроде серая.

– Слава богу! – Старый адвокат откинулся в кресле, допил остатки из стакана. – После трех коктейлей и двух часов глазения на этот холм я уже начинал думать, что паранойя нашего взбудораженного друга могла оказаться заразной.

* * *

Элизабет не включала фары, пока не съехала по подъездной дорожке до самого низа. Когда показалась дорога, щелкнула выключателем фар и свернула влево. Поднявшись по ней на гребень, придавила педаль газа, а когда появился стоящий у обочины автомобиль, воткнула синие мигалки. Это был фордовский седан, почти новый, судя по глянцево поблескивающей краске. Остановившись сразу за его задним бампером, она разглядела силуэты двух мужчин на передних сиденьях – очертания их изменились, когда оба обернулись назад. Оставив фары светить на всю катушку, а мигалки – посылать яркие синие всполохи из-под радиаторной решетки, Элизабет забила в лэптоп регистрационный номер машины. То, что она увидела, плохо укладывалось в голове, но это было так.

Номер.

Владелец.

Держа одну руку на рукояти пистолета, Элизабет открыла дверь и вышла, подняв фонарик повыше – оружие она держала у бедра и сохраняла почтительную дистанцию до заднего бампера серого автомобиля. Мужчины внутри сидели совершенно неподвижно и были видны как на ладони. На головах у них были темные бейсболки – на обоих. Элизабет приметила тяжелые плечи, синие джинсы и темные рубашки. Лет под сорок или чуть за сорок. Водитель держал руки на руле, рук пассажира не было видно. Это заставило Элизабет перехватить пистолет и поднять его повыше, когда боковое стекло скользнуло вниз.

– В чем проблема, офицер?

Она держалась позади его левого плеча, глядя на линию его подбородка, на его пальцы на руле.

– Я хочу видеть руки пассажира. Быстро!

Руки вынырнули из темноты, пристроились на коленях мужчины. Элизабет проверила заднее сиденье, склонилась ближе. Запах алкоголя отсутствует. Ничего откровенно незаконного.

– Документы!

Водитель вжал голову в плечи, так что козырек бейсболки прикрыл глаза от света фонарика.

– А надо?

Подобное поведение ее обеспокоило. И что-то в его лице тоже. Оно было частично прикрыто, но в нем ясно читались самонадеянная надменность и пренебрежительная вкрадчивость.

– Права и техпаспорт. Ну?

– Вы из города, а здесь на пять миль уже территория округа. Это не ваша юрисдикция.

– Город и округ сотрудничают, когда возникает нужда. Я могу позвонить, и через пять минут тут будет помощник шерифа.

– Не думаю, учитывая тот факт, что вы отстранены и находитесь под следствием. Шериф не станет очертя голову срываться сюда ради вас, дамочка. Сомневаюсь, что он вообще примет ваш вызов.

Элизабет более пристально изучила обоих мужчин. Стриженные ежиком волосы, бледная кожа… Яркий свет фонарика выбелил черты их лиц, но то, что ей удалось разглядеть у водителя, казалось смутно знакомым: скругленный подбородок, пустой взгляд, пот, высохший ровно настолько, чтобы кожа казалась какой-то липкой.

– Я вас знаю?

– Все возможно.

Под этими словами скрывалась улыбочка, столь же покровительственная и небрежно самонадеянная. В голове у Элизабет крутанулись колесики – шестеренки, которые вот-вот зацепятся друг за друга.

– Ваше транспортное средство зарегистрировано на тюрьму штата.

– Ну всё, мы уезжаем, миз Блэк.

– Вы что, следите за Эдриеном Уоллом?

– Приятного вечера.

– Наблюдаете вон за тем домом?

Он повернул ключ. Мотор подхватил, и Элизабет отпрянула назад, когда, выплевывая из-под колес гранитную крошку, автомобиль выскочил на гладкий асфальт. Она посмотрела, как он то поднимается, то проваливается вниз и в конце концов пропадает за следующим холмом. И только когда она осталась на дороге одна, последняя шестеренка наконец встала на место.

«Миз Блэк…»

Она убрала пистолет в кобуру, еще раз прокрутила разговор в голове.

Ну да.

Знает она этого мужика. Встречались уже.

* * *

Эдриен отправился не на разрушенную ферму, которую по-прежнему считал своим домом. Вместо этого двинулся вдоль реки, прислушиваясь к влекомым ветром звукам и тщетно ожидая услышать среди них голос, который упорно отказывался проявляться. Разговаривала вода. Разговаривали листья, ветки, подошвы его ботинок. У всего, что двигалось, был свой голос, но ни один из них не предлагал ему то, в чем он так отчаянно нуждался. Только Эли Лоуренс знал надзирателей, начальника тюрьмы и тайные закоулки боли, которую испытывал Эдриен. Эли не давал ему рассыпаться в пыль в холодной тьме. Он был той сталью, которая не давала Эдриену согнуться, надежными руками, бережно собирающими воедино ниточки его здравого рассудка.

– Они следят за мной, – произнес Эдриен вслух. – По-моему, они были на ферме. А теперь и у Плаксы.

Никакого ответа не последовало – ни голоса, ни прикосновения, ни ободряющего блеска глаз. Эдриен был совершенно один в ночи. Пробирался вдоль тропы, выискивая дорогу среди камней и топких лужиц, среди сушняка, мха и скользких черных корней. В месте впадения в реку небольшого ручейка берег резко пошел вниз. Эдриен спустился, хватаясь за ветки платанов и сосенок. Прошлепал через ручей, опять взобрался по откосу наверх с противоположной стороны.

– А что, если они еще там? Что, если они что-нибудь ему сделают?

«Не станут они морочиться с адвокатом».

Облегчение обрушилось на голову Эдриена, словно наркотический приход. Он знал, что голос ненастоящий – что это всего лишь отголосок тюрьмы, темноты и тысяч ужасных ночей. Но в течение многих лет это было все, что у него оставалось: голос Эли и его терпение, его глаза во тьме, словно два маленьких притушенных солнца.

– Спасибо тебе, Эли! Спасибо, что пришел!

«Не благодари никого, кроме самого себя, сынок. Этот маленький глюк целиком твой».

Но Эдриен так до конца в это и не поверил.

– Первый день в тюремном дворе. Помнишь? – Эдриен перебрался через упавшее дерево, потом через другое. – Они собирались убить меня за то, что я коп. Ты их осадил. Ты спас мне жизнь.

«Так я же отмотал больше лет, чем могу с ходу сосчитать! Они просто были из тех немногих, кто по-прежнему прислушивался к моим советам».

Эдриен только улыбнулся. Вот скромняга! Ведь до сих пор были живы люди, готовые убить или умереть ради Эли Лоуренса! Опасные люди. Отпетые. До самой своей смерти этот старик оставался голосом разума на тюремном дворе, арбитром, миротворцем. Жизнь Эдриена была не единственной, которую он спас.

– Классно слышать твой голос, Эли! Восемь лет прошло с тех пор, как я видел, как ты умираешь, и просто классно до сих пор его слышать!

«Вообще-то ты просто разговариваешь сам с собой».

– Я знаю. А ты думал, что нет?

«А вот теперь ты пытаешься напарить сам себя».

Эдриен остановился там, где река разливалась шире. Люди сочли бы это странным – то, как он разговаривает с давно умершим человеком. Но и окружающий мир тоже становился все более странным, и об этом напоминал ему каждый звук – скольжение реки, шуршание сосен… Он знал эти края еще с раннего детства, заходил с удочкой на тридцать миль в обе стороны, прошел здесь каждой тропой, забирался на тысячи деревьев, нависающих над водой. Как все это может выглядеть таким чужим? Как может казаться таким непривычным?

«Потому что в башке у тебя творится черт-те что».

– А теперь помолчи, старик. Дай подумать.

Продвигаясь вдоль берега, Эдриен опустил руку в воду реки. Она настоящая, повторял он себе, и совершенно не изменилась. Но небо казалось каким-то слишком широким, деревья – слишком высокими… Выбравшись обратно на тропу, Эдриен постарался не обращать внимания на мрачную правду: что это лишь он один стал другим, что весь остальной мир как крутился, так и крутится себе дальше. Он шел, размышлял над всем этим, и вдруг настолько неожиданно все осознал, что надолго застыл на месте – даже успела подняться луна. Протянув к ней руку, посмотрел, как свет струится сквозь пальцы. Это был первый лунный свет, который он видел за тринадцать лет, и тут же непрошено возникли мысли о Лиз. Не потому, что она красивая – хотя это действительно так, – а потому, что та же самая луна поднималась и в тот вечер, когда он нашел ее у карьера, а потом и в ту ночь, когда она произвела свой первый арест. Он представил ее в этом свете. В лунном. Ее кожу.

«Господи, сынок… Увидел первую симпатичную тетку, и…»

Эдриен рассмеялся, и это был первый искренний смех, который он мог припомнить.

– Спасибо тебе, Эли! Спасибо тебе за это!

«Ты по-прежнему разговариваешь сам с собой».

– Да знаю я! – Он зашагал дальше. – Как правило, знаю.

Река загибалась к западу, а вместе с ней и тропа. Когда еще через милю она опять заложила петлю, Эдриен вывернул из низины и стал взбираться по склону, пока не отыскал проселочную дорогу, ведущую в нужном направлении. Без всяких помех прошагал еще с полмили. Когда и она тоже отвернула от намеченного пути, Эдриен пересек небольшую рощицу и набрел на ферму с маленьким белым домиком, ярко освещенным. С крыльца дважды гавкнула собака, но Эдриен умел двигаться быстро и тихо, и ночь поглотила его, прежде чем собака успела как следует учуять чужака. За фермой пролегала дорога, которая через три мили привела его к перекрестку. Налево – в город. Направо – небольшой коттеджный поселок, раскинувшийся у подножия горы.

Эдриен отправился направо.

Справа жил Фрэнсис Дайер.

Добравшись до дома Дайера, он первым делом проверил фамилию на почтовом ящике, а потом позвонил в звонок. Когда никто не ответил, заглянул в окно – увидел внутри свет и знакомые вещи: фотографии Дайера еще салагой и в тот день, когда он стал детективом, кожаную мебель и восточные ковры, выстроившиеся в ряд ружья, которые выглядели точно так же, как в тот день, когда они в последний раз отправились на охоту как напарники и друзья. Смотреть было тяжело, поскольку все это напоминало Эдриену о смехе и жарком солнце, о тихом соперничестве, стаканчиках с бурбоном и собаках, которые лежали, вывалив языки и тяжело дыша, когда битую птицу свалили в кузов, а последнее ружье было убрано за спинку сиденья старого пикапа. Это загнало в душу, словно гвоздь, печальный факт, что они с Фрэнсисом когда-то были друзьями; напомнило о суде и разочаровании, напомнило неприятную правду, которая развела их в разные стороны.

Поскольку все, что Фрэнсис сказал на суде над Эдриеном, было правдой. У Джулии действительно было лицо, способное довести мужчину до беды, а Эдриен и впрямь был одержим ею. Он запал на нее так сильно и так быстро, что даже сейчас при этом воспоминании кружилась голова. Но дело было не просто в лице. Это было нечто бессознательное, электризующее, насущное. Оба они были несчастны, и их первая встреча произвела электрический разряд такой силы, что можно было осветить весь город. Узнавание. Желание. Взаимная тяга, которую Эдриен чувствовал даже теперь. Они сопротивлялись этому – и не только потому, что он был женат, а она замужем. Ее муж работал в администрации округа и помогал в расследовании дела о растрате, сумма которой выражалась шестизначной цифрой. Деньги исчезали на протяжении многих лет – там пять тысяч, тут десять… Всего же было похищено как минимум двести тридцать тысяч долларов. Реальные деньги. Серьезное дело.

Через неделю он едва ли о нем вспоминал.

А еще через месяц был забыт и сам.

Опустившись на крыльцо, Эдриен сгорбился, ощущая ее смерть так, как будто прошло всего несколько дней, а не лет.

«Эх, Джулия…»

Давно он не позволял себе такой роскоши, как воспоминания… В тюрьме это было тяжело, потому что воспоминания размягчали его, а он не мог себе этого позволить. А потом, она была мертва, а смерть – это навсегда. И где он в итоге оказался? Сидит тут в полном одиночестве перед пустым домом, готовый вдруг разрыдаться навзрыд…

Тринадцать лет!

Они наполнили его доверху, эти тринадцать лет – все эти страдания и боль, все эти часы, посвященные мыслям о том, что потеряно навсегда, о никак не складывающихся между собой деталях головоломки.

– Фрэнсис!!!

Он опять постучал в дверь; понял, что бесполезно.

«Ну ладно, подождем».

– Что посоветуешь, старик? Ждать его?

«Если ты только не собираешься выбить дверь и беседовать с пустым домом».

Эдриен глубоко вздохнул и заставил себя остыть. Он здесь, чтобы получить информацию, переброситься парой слов. А значит, Эли прав. Никакого насилия.

– Ну, ладно тогда. Ждать так ждать.

Эдриен нашел на крыльце местечко потемнее и сел, прислонившись спиной к стене. Смотрел на пустую улицу и пытался умерить злость. Чего он ждет?

Ответов?

Покоя на душе?

«Ты не слишком-то хорошо выглядишь».

Губы Эдриена скривились в темноте.

– Я и чувствую себя не лучше.

«Ты справишься со всем этим, сынок. Ты сильней всего этого».

– Я – бывший зэк, толкующий с мертвецом. И больше я ничего не знаю.

«Ты знаешь мой секрет».

– Они следят за мной.

«Нет, ничего они тебе не сделают, только не сейчас. Ты можешь встать и хоть прямо сию секунду пойти. Пойти, куда только ни захочется. Получить все, что только ни захочется».

– А может, мне хочется их убить?

«Мы с тобой это уже обсуждали».

– Если я их не убью, они найдут меня.

«Это в тебе говорит арестант».

– Я не хочу быть один, Эли!

«Он уже идет».

– Не оставляй меня!

«Цыц, парень! – голос стал прерываться, смолкать. – Этот урод уже здесь».

Эдриен открыл глаза в тот самый момент, когда Фрэнсис Дайер ступил на крыльцо. Костюм на нем был темно-серый; ботинки сверкали. Хозяин дома тут же принял стрелковую стойку, поводя стволом – проверял темные углы и двор.

Эдриен показал пустые руки.

– Просто успокойся, Фрэнсис.

– С кем это ты только что разговаривал?

– Сам с собой. Такое случается.

Дайер еще раз заглянул во все углы. Ствол в его руках очень напоминал тот самый револьвер, который он всегда носил.

– Что ты тут делаешь?

– Есть вопросы.

– Например?

– Где моя жена?

Лицо Дайера ощутимо напряглось; пальцы на револьвере побелели.

– Так ты из-за этого сюда приперся?

– Частично.

Эдриен начал было подниматься, но Дайеру это не понравилось.

– Сиди, пока я не скажу! И руки, руки!..

Эдриен оторвал руки от досок настила и показал ладони.

– Это мой дом, Эдриен. Мое семейное гнездо. Зэки не шляются по домам полицейских. Вот так их иногда и подстреливают.

– Так валяй. – Эдриен оперся обеими руки об пол; скользил спиной по стене, пока не встал на ноги. Это была маленькая победа. Он ею воспользовался. – Где моя жена?

– Я не знаю.

– Дом на ферме сгорел. Лиз говорит, она пропала.

– Меня удивляет, что она не ушла от тебя еще раньше.

Револьвер даже не дрогнул. Эдриен изучил прищуренные глаза, плотно сжатые губы. Кэтрин и Фрэнсис были близки. Черт, до убийства и суда все они были близки!

– Ты был ее другом.

– Я был напарником ее мужа – это разные вещи.

– Хочешь, чтобы я умолял, Фрэнсис? Мы были напарниками семь лет… но хорошо. Ты хочешь, чтобы я умолял… Так я умоляю. Прошу тебя, расскажи, что случилось с моей женой! Я не собираюсь ничего у нее просить или ломать ей жизнь. Я просто хочу знать, где она; знать, что все у нее хорошо.

Может, дело было в его тоне или воспоминаниях о тех временах, когда они были напарниками. Каким бы ни было объяснение, Дайер убрал револьвер в кобуру. В полумраке он состоял из одних острых углов и темных глаз. Но его голос, когда он заговорил, прозвучал неожиданно мягко.

– После суда Кэтрин ни с кем из нас не общалась. Ни со мной, ни с Бекеттом, ни с кем-то еще из отдела. Мы пытались поддерживать с ней связь, но она не отвечала по телефону, не открывала дверь. Так продолжалось три или четыре месяца. Последний раз, когда я приходил повидать ее, дом был заперт на все замки. Машины не было. Почта была раскидана прямо на крыльце. Через два месяца дом сгорел. Все это оказалось для нее уже слишком. Она уехала. По-моему, все просто.

– Но она ведь до сих пор владеет фермой.

Здесь подразумевался вопрос, и Дайер это понял.

– Через два года дом забрал округ. За неуплату налогов.

Эдриен прислонился к стене. Земля принадлежала его семейству еще до Гражданской войны. Потерять ее в пользу тех самых людей, которые на тринадцать лет бросили его за решетку, было просто невыносимой несправедливостью.

– Я не убивал Джулию.

– Вот только не надо сейчас!

– Мы просто разговариваем.

– Нет, только не на эту тему!

Все углы Фрэнсиса Дайера словно еще больше заострились. Плечи. Подбородок.

– Расскажи мне про ту пивную банку.

– Что?

Эдриен внимательно присматривался к нему, выискивая признаки лжи.

– В придорожной канаве в каких-то тридцати ярдах от церкви нашли маленькую банку из-под пива «Фостер» с моими отпечатками пальцев. Это привязало меня к месту преступления. Но дело вот в чем. – Эдриен подступил ближе; Дайер даже не шелохнулся. – Я никогда не пил пиво возле той церкви. И никогда не бросал там банку, и не бросил бы. Последний раз я пил «Фостер» здесь, в этом доме, за два дня до ее смерти.

– Ты думаешь, что это я? Это я подбросил улику?

– А это так?

– В тот вечер здесь были и другие люди. Бекетт. Рэндольф. Даже Лиз была здесь! Я могу назвать как минимум с полсотни людей. Это же была вечеринка. А потом, зачем кому-то понадобилось подбрасывать улики, чтобы тебя утопить? Ты с этим делом и сам неплохо управился.

Дайер имел в виду ДНК, частички кожи и царапины. Все это было просто замечательно и вполне логично, да только вот банку нашли сразу же, прямо в первый день. Без отпечатков Эдриена поблизости от места преступления не было бы и санкции суда для направления его на принудительный медосмотр, никто не узнал бы про царапины у него на шее, и ничто не привязывало бы его к убийству.

– Кто-то подбросил эту банку.

– Никто тебя не подставлял.

– Ну не сама же она туда прилетела.

– Знаешь что? С меня хватит!

– Я не убивал ее, Фрэнсис.

– Еще раз скажешь хоть слово про Джулию, и я в натуре тебя пристрелю. Я серьезно.

Эдриен даже не моргнул. Не отпрянул. Спокойно выдержал взгляд своего бывшего напарника, чувствуя все скрывающиеся за ним эмоции.

– Ты и впрямь меня настолько ненавидишь?

– И ты знаешь, за что, – бросил Дайер. И, заглянув в его черные и полные горечи глаза, Эдриен понял, что действительно знает.

Потому что Фрэнсис Дайер всегда был ревнивцем.

Потому что он тоже был влюблен в Джулию.

* * *

Убежденность только росла, пока Эдриен выбирался из района, в котором обитал его бывший напарник. На суде эта пивная банка упоминалась лишь вскользь – ведь у обвинителя имелись расцарапанная шея Эдриена, частички его кожи под ногтями у Джулии и пальцевые отпечатки в ее доме, а собственный напарник Эдриена дал против него показания. Все это скрепило дело таким прочным цементом, что какая-то пустая банка возле церкви выглядела совершеннейшей чепухой. Но то был суд, а расследование по горячим следам – совсем другая история. Лиз обнаружила тело Джулии в старой церкви, и оно лежало на алтаре, словно мраморное, – белое, безжизненное и чистое. Эдриен мог до сих ощутить ярость и тоску, которые охватили его, когда он принял вызов диспетчера. Он помнил каждую секунду – переживал их заново миллион раз: то, как ехал к церкви, какое зрелище его там ждало – любовь всей его жизни, ушедшая навсегда, твердое дерево у себя под коленями, когда он зарыдал, как дитя, ни на кого не обращая внимания…

Но люди-то всё видели – Фрэнсис, остальные копы… Видели и строили догадки. А потом кто-то из криминалистов взял у Эдриена отпечатки пальцев, и все переменилось. Не просто сомнения и косые взгляды, а взятый по распоряжению суда образец крови и медицинский осмотр, в результате которого обнаружились царапины на шее. После долгих лет с полицейским жетоном на груди Эдриен оказался изгоем, подозреваемым. Потерял положение, доверие и под конец абсолютно все, что когда-либо любил.

Первым делом Джулию.

А потом и жизнь – такую, какой он ее знал.

То, что его напарник может ревновать до такой степени, чтобы подбросить улику, не приходило Эдриену в голову вплоть до окончания его первого года за решеткой. Все это было настолько из ряда вон выходяще и дико – сама эта мысль, которую породила совершенно незначительная сценка, неожиданно всплывшая откуда-то из самых глубин памяти. Джулия лежала, подперев голову рукой, простыня собралась у нее на груди. Они были тогда в одном отеле в Шарлотте, на десятом этаже. В окна проникал свет города, но в остальном было темно. Это было за неделю до ее смерти, и она была прекрасна.

«Мы плохие люди, Эдриен?»

Он погладил ее по щеке.

«Наверное».

«А это того стоит?»

Это был старый вопрос между ними. Тогда он поцеловал ее и произнес:

«Да, наверняка».

Но сомнение висело в гостиничном номере, заколдованном тьмой.

«По-моему, твой напарник знает».

«С чего ты взяла?»

«По его виду, – сказала она. – Просто чувствую».

«Как это?»

«Такое впечатление, будто он постоянно за мной наблюдает. И надо, и не надо».

Вот и всё. Вроде бы полнейшая чепуха. Но эта «чепуха» выросла до вселенских масштабов, когда мир размерами восемь на шесть футов и проведенные в нем часы растянулись в целую вечность. Эдриен сто раз проигрывал эту сцену в голове, а потом и тысячу. Через два дня он добавил к общей картине пустую банку, чтобы посмотреть, как лягут детальки головоломки. Да, вроде такое вполне вероятно, подумал он тогда, – что отнюдь не то же самое, что «наверняка». Но с той банкой – это тоже не наверняка.

С его отпечатками пальцев.

Прямо возле церкви.

Фрэнсис всегда был не уверен в себе и временами почти полностью скрывался в тени своего напарника. Такое часто бывает между копами, работающими в паре. Один первым входит в дверь, другой – вторым. Только один из них получает все внимание прессы. Только один – герой. Но одна лишь ревность все-таки не объясняла такую подлость, как подброшенная улика. Это требовало куда более сильных эмоций, обеих сторон одной и той же единственной монетки: на одной – яркая светлая любовь, на другой – черная зависть. Раскрути ее побыстрей на столе, и что ты увидишь?

Напарник все чаще хранит молчание, ведет себя словно чужой?

Постоянно наблюдает, и надо, и не надо?

Все это по-прежнему казалось возможным, но не было полной ясности ни на дороге, ни под высокими тусклыми звездами. Не пришла убежденность и среди обугленных стен его бывшего дома. Эдриен разжег огонь в уцелевшем камине, как и в прошлый раз, и попытался привести вопросы в упорядоченную форму. Кто убил Джулию и по какой причине? Почему в церкви? Зачем холстина? Откуда неистовость, сокрушившая ее шею столь целеустремленно и неотвратимо?

«Мог ли кто-нибудь еще подбросить ту банку?»

Под конец эти вопросы стали голосами, затерявшимися в гомоне толпы. Эдриен не был прежним, и знал это. Временами мысли становились все более путаными. Иногда голова вообще отключалась. Это был подарок от начальника тюрьмы и тех охранников. И все же ясность мысли не оставила его навсегда. Открытые пространства, дружелюбные лица, благие намерения – это не потеряло для него смысл, дарило определенную надежду. Лиз – это друг, он верил в это. Равно как и адвокат, и эта земля, и воспоминания о том, что значит быть решительным и уверенным в себе человеком. «Не ушел ли тот человек навсегда? – терялся в догадках Эдриен. – Не растерял ли былую целостность?»

Он еще где-то с час расхаживал взад и вперед, а потом забрел в угол и сел. Ночь была темной и тихой, и вскоре все вокруг исчезло, словно тоже было лишь воспоминанием.

Он лежит на металлическом столе.

Он истошно кричит.

* * *

– Не давай ему встать! Руку держи, говорю!

Они опять примотали ремнем руку, которую ему удалось высвободить, притянули так, что он замычал сквозь кляп, и остро заточенный металл мелькнул красным. Эдриен почувствовал вкус крови – понял, что прокусил язык, внутреннюю поверхность щеки. В помещении воняло хлоркой, кислым по́том и медью. Кровь струйками стекала по лицу начальника тюрьмы. Потолок был из ржавого металла.

– А теперь спрашиваю еще раз. – Начальник склонился ближе – глаза словно черное стекло, металл мелькнул еще раз, и новая огненная траншея распахнулась на груди Эдриена. – Слышишь меня?

Еще один разрез. Кровь лужами скапливалась на столе.

– Просто кивни, когда будешь готов говорить. Смотреть на меня, когда я говорю! Смотреть на меня!

Эдриен заизвивался в путах; ощутил, как что-то рвется.

– По-моему, хватит, – произнес кто-то. – Он же сейчас кровью истечет.

– Дай иголку! Держи палец! – Иголка скользнула под ноготь; Эдриен вскрикнул, спина дугой оторвалась от стола. – Дай другую! – Эта вошла тяжелей, глубже. – Будешь теперь говорить? Смотреть на меня! Не на потолок! Что тебе сказал Эли? – рука хлопнула по лицу Эдриена. – Не вздумай отрубиться! Не то придется все начинать сначала. Осужденный Уолл? Эй! Эли Лоуренс. Что он тебе сказал?

Еще два удара – голова Эдриена мотнулась из стороны в сторону. После это начальник вздохнул и по-дружески понизил голос.

– Вы с ним были близки, я понимаю. Ты чувствуешь преданность другу, и это меня восхищает. Взаправду восхищает. Но вот в чем проблема. – Он провел рукой по взмокшим волосам Эдриена, оставил ее на лбу и склонился еще ближе. – Этот старик любил тебя, как сына, и я сомневаюсь, чтобы он умер, не поделившись с тобой таким секретом. Видишь, в чем моя проблема? Мне нужно убедиться, и вот это, – он похлопал Эдриена по лбу, не обращая внимания на кровь на свой ладони, – вот это единственный способ. Может, кивнешь мне теперь, чтобы я знал, что ты все понял?

Эдриен кивнул.

– Тебе необязательно умирать.

Начальник выдернул кляп, и Эдриен повернул голову – сразу же стошнило.

– Это может закончиться. Просто дай то, что мне нужно, и боль уйдет навсегда.

Эдриен пошевелил губами.

– Что? – начальник склонился еще ближе.

Восемь дюймов.

Шесть.

Тут Эдриен плюнул прямо ему прямо в физиономию, и все стало по-настоящему плохо. Порезы – глубже. Иголки – длиннее. Образ Эли возник в тот самый момент, когда Эдриен подумал, что еще чуть-чуть, и он наконец сломается. Старик смутной тенью маячил где-то за режущими глаза лампами – единственный человек, которого Эдриен по-настоящему любил во всей своей жизни, начиная с самого детства.

«Эли…»

Это имя прозвучало у него в голове, потому что всем остальным были истошные крики, кровь и вопросы начальника тюрьмы. Эдриен сфокусировался на желтых глазах, пергаментной коже. Старик кивнул, словно все понял.

«Выживать не грех, сынок».

«Эли…»

«Ты делаешь то, что нужно делать».

«Ты же умер. Я видел, как ты умирал!»

«Почему бы тебе не дать этому человеку то, чего он хочет?»

«Они убьют меня сразу же, как узнают».

«Ты уверен?»

«Ты и сам знаешь, что убьют».

«Тогда смотри мне в глаза, сынок. – Старик моргнул и бесплотным призраком подплыл ближе. – Слушай мой голос».

«Просто жуткая боль!»

«Смотри, как она ослабевает… Смотри, как уплывает прочь…»

«Вправду очень больно…»

«Но теперь боль растворяется, сынок. Отваливается».

«Мне так тебя не хватает!»

«Не раскисай!»

«Эли…»

«Просто слушай мой голос».

* * *

Они хотели знать, что Эли ему рассказал, во всех подробностях. И они контролировали тут буквально всё: телефоны, почту, других охранников… А значит, у них была власть, и у них было время. Когда год ножей и иголок не принес результата, давить стали психологически. Темнота. Ограничение в правах. Голод. Со временем остальные заключенные сами обернулись против него, один за другим, пока каждый час бодрствования не превратился в кошмар. И правила были просты. «Делайте ему больно. Но не убивайте его».

Но «боль» – очень емкое слово.

Провокации. Устрашение. Изоляция. Дружелюбные лица стали одно за другим исчезать: три человека убиты на протяжении года, заколотые единственным точным ударом в основание черепа. Их работа, был уверен Эдриен. И за что? Перекинулись с ним добрым словом во дворе? Сидели с ним за одним столом в тюремной столовой? Настоящий кошмар начался в том крыле, где располагался штрафной изолятор. Стоило им понять, какой эффект на него производят стесненные пространства, они стали проявлять изобретательность – в тюрьме, как оказалось, полным-полно подвалов под подвалами, старых котлов и пустых канализационных труб. Эдриен содрогался, просто подумав об этих трубах – норах столь душных и настолько изъеденных ржавчиной, что каждый вдох там отдавал металлом. Им нравилось засунуть его туда головой вниз, заполнить трубу водой и в последний момент вытащить оттуда. Иногда они использовали крыс; однажды оставили его внутри на целых два дня, и детские страхи словно вновь нашли его в темноте. После этого Эдриен на неделю отключился. Свет зажигался и гас, еда оставалась нетронутой. Когда он пришел в себя, это было медленное выползание из пустоты. Они дали ему еще неделю, а потом запустили все тот же цикл: темнота и металлический стол, боль и заживление, а под конец котел с крысами.

А потом откуда-то возник некий мутный настойчивый голос. Он обещал окончание мук и покой, упрашивал его выдать секрет Эли и позволить наконец наступить тишине. Когда голос не добился успеха, они начали думать, что, может, он и в самом деле ничего не знает в конце-то концов. На несколько месяцев оставили его в покое: обычная изоляция, обычный заключенный. Иногда мысли Эдриена настолько расщеплялись, что он гадал, уж не приснилось ли ему все это, уж не после ли драк с другими арестантами остались все эти шрамы, как утверждали официальные протоколы. Больше вопросов не было. Никто не обращал на него внимания.

И тут его вдруг выпустили.

Эдриен присел на корточки у огня, добавил несколько щепок, а потом двинулся, медленно и бесшумно, в темноту за остовом дома. Поля высоко поднимались вокруг, так что он придерживался подъездной дорожки – шел вдоль придорожной канавы, пригнувшись и согнув ноги в коленях. Когда впереди появилось шоссе, белое как мел в свете луны, выскользнул на поле и подкрался достаточно близко, чтобы рассмотреть машину. Автомобиль был не тот, что сидел у них на хвосте по пути к дому старого адвоката. Тот был серым, а этот – черным. Но он был реальным, а значит, все эти воспоминания тоже были реальными.

Это был не глюк.

Он не сошел с ума.

Уже в стенах дома Эдриен подбросил в огонь еще несколько щепок, а потом помешал угли, пока они не занялись пламенем.

– Поговори со мной, Эли! – Он опять уселся. Над головой нависали кроны древних деревьев, навеки прижатые к земле тяжелым небом. – Скажи мне, что мне делать!

Но Эли молчал, и из-за этого ночь в руинах казалась еще более гнетущей. В какой-то момент Эдриен поднялся и прокрался обратно на дорогу. Автомобиля уже не было, но в земле остались следы. Даже полуживой от бессонницы и усталости, Эдриен понимал, что им надо и на что они готовы пойти, чтобы это заполучить. А это делало его не только осторожным, но и опасным. Единственной причиной, по которой до сих пор никто не погиб, было то, что он пока этого не желал, а они по-прежнему пребывали в сомнениях.

Действительно ли ему известен секрет Эли?

Они сомневались в этом, поскольку никто не способен терпеть такие страдания и все равно держать рот на замке. Только не после стольких лет. Не после ножей, крыс и семнадцати сломанных костей. Им было просто не постичь причину. Он не стал бы хранить секрет из одной лишь алчности. Причины были гораздо старее этого – и проще.

Он делал это ради любви.

И он делал это ради ненависти.

Присев на обочине, Эдриен провел пальцами по следам протекторов, где они четче отпечатались в земле. Увидел окурки, темное пятно в земле, от которого несло мочой. Они проторчали тут где-то с час, может, даже дольше. А потом сдались? Он в этом сомневался. Наверное, просто решили передохнуть. Или сигареты кончились.

Вернувшись к огню, он стал наваливать на него дрова, пока пламя жарко не взметнулось ввысь. Плывущие по небу плотные облака закрыли луну, так что даже с пылающим огнем тьма сомкнулась еще плотнее. Эдриен не сводил глаз с его ярких языков, но призрачные видения все равно собирались во тьме.

– А ну их всех в жопу, и Дайера тоже!

Он поддерживал в себе гнев, поскольку тот расталкивал тьму по сторонам. Земля с отпечатками шин была настоящей, равно как выгоревший дом и языки пламени в руинах камина. Гнев придавал всему этому яркость, так что он подумал про начальника тюрьмы, про тех охранников, о том, как все это по-прежнему может кончиться большой кровью. Поначалу это помогало, но тут он сморгнул, и от огня остались лишь тлеющие головешки, будто это движение век длилось целый час. Эдриен задремал, как это обычно с ним случалось; моргнул – и отключился. Попытался встряхнуться, оставаться начеку, но все равно чувствовал тяжесть – все вокруг казалось жутко тяжелым. А потом, моргнув еще раз, вдруг увидел Лиз – поначалу где-то вдали, а потом совсем близко: лицо за пеленой дыма, полные влаги глаза, встревоженные и невероятно глубокие.

– Что ты тут делаешь, Лиз?

Двигаясь, словно призрак, она беззвучно присела на землю. Края ее лица казались размытыми, а волосы столь же невесомыми и темными, как дым вокруг них.

– Ты знал, что я собираюсь спрыгнуть?

Он попытался сфокусировать взгляд, но не сумел; подумал, что, наверное, все это просто снится.

– Ты бы этого не сделала.

– Так ты знал?

– Видел только, что ты молодая и чего-то боишься.

Она наблюдала за ним этими невероятными глазами.

– Это было страшно? То, что они с тобой делали?

Эдриен ничего не сказал; почувствовал лишь жар где-то под кожей. Глаза у нее были какие-то не такие. То, как она наблюдала, ждала и словно плавала в воздухе.

– Я вижу тут пустоту. – Она указала на его грудь и изобразила очертания сердца.

– Я не могу об этом говорить, – произнес он.

– Может, что-то от тебя все-таки осталось? Может, они пропустили какой-то кусочек?

– Зачем ты все это для меня делаешь?

– Делаю что? Это просто твой сон.

Ее голова склонилась набок – манекенное лицо на манекенном теле. Он встал, опустил взгляд.

– Ты ведь собираешься их убить?

– Да, – он кивнул.

– За то, что они сделали с Эли?

– Не проси меня оставить их в живых.

– С какой это стати мне тебя об этом просить?

Она тоже встала, а потом взяла его лицо в ладони и крепко поцеловала.

– Кто ты? – спросил он.

– А как меня называют газеты?

– А мне плевать, даже если ты и вправду убила тех людей.

– И все же ты мечтаешь обо мне, видишь во сне, – произнесла она. – Ты мечтаешь о том, кто умеет убивать, и надеешься, что мы одинаковые.

15

Он любил утренний свет, любил за его свежесть и неиспорченность – никто еще не успел им как следует попользоваться. Что угодно может случиться, когда эти мягкие розовые губы приникают к миру, и он задержался на миг – чисто для самого себя, – прежде чем выволочь девушку из силосной башни. Она сопротивлялась сильней остальных, ссадив себе во многих местах кожу и начисто обломав ногти на стертых до крови кончиках пальцев. Брыкалась и визжала; наручники клацали у нее на запястьях, руки тщетно силились разорвать сковавший их металл. Он тянул ее, пока оба бедра не приподнялись от земли, а потом сделал глубокий вдох и прикоснулся к полоске кожи электрошокером. Когда она обмякла, бросил ее ноги, а потом отступил в сторонку, чтобы промокнуть пот с лица. Обычно после этой силосной башни работать с ними было проще. Страх. Жажда. Эта оказалась бойцом, и он подумал, что, наверное, это добрый знак.

Когда дыхание замедлилось, он закатил ее на расстеленный пластиковый брезент, снял одежду и не спеша вымыл ее. Это была очень важная часть, и, хотя она была очень красивой в утреннем свете, он сосредоточился на ее лице, а не на грудях, на ногах и не на том месте, где они смыкались между собой. Смыл запекшуюся кровь с кончиков пальцев, тщательно вытер ей лицо. Раз она дернулась, когда губка скользнула в подколенную ямку, а потом еще раз, когда коснулась плоского живота. Когда ее веки затрепетали, он еще раз воспользовался шокером и после этого стал двигаться быстрее, зная, что скоро свет наберет силу и состарит ее, представляя, насколько по-другому она будет выглядеть, если он будет ждать слишком долго. Когда ее кожа была вымыта и высушена, шелковым шнуром связал ей лодыжки и запястья, а потом положил ее в машину и поехал к церкви. Дверь была опечатана желтой лентой, но разве имеют значение все эти печати? Или полиция? Или само по себе беспокойство?

Возле алтаря он положил ее на пол и отрезками того же шнура плоско увязал ее, туго подтянув друг к другу ноги, притянув руки вниз, пока не выступили плечевые кости. Теперь действовал быстрее, поскольку она начала шевелиться. Прикрыл ее белой холстиной, аккуратно подвернув ткань, чтобы все выглядело идеально. К тому моменту все перед ним расплывалось – в обоих глазах было столько слез, что будто бы и не прошло никакого времени, будто бы все годы между «тогда» и «сейчас» были всего лишь прозрачным стеклом. Ее губы разомкнулись, дыхание размеренно вырывалось между ними. И хотя какая-то глубинная часть его понимала, что все это не более чем иллюзия, ту его часть, что заливалась слезами, вдруг охватил просто-таки невероятный, ужаснувший его самого восторг. Он коснулся ее щеки, когда веки затрепетали, а зрачки расширились. «Я вижу тебя», – произнес он, а потом придушил ее в первый раз – за чем, как он знал, последует еще не одна попытка.

* * *

Умерла она далеко не сразу. Она плакала; он плакал. Когда все было кончено, он забрался под церковь, пролез до плотно примятого пятачка земли прямо под алтарем и свернулся там в клубок, как столь часто делал. Это было его особое место – церковь под церковью. И все же даже здесь не удавалось укрыться от правды.

Ничего не вышло.

Может, он опять выбрал не ту? Или еще в чем-то ошибся?

Он лежал с закрытыми глазами, пока отпускало горе, а потом, одна за другой, стал прикасаться к холмикам неглубоких могил.

Девять женщин.

Девять холмиков на земле.

Они расположились вокруг него плавным полукругом, и его на секунду кольнул стыд, что ему так хорошо и спокойно в их присутствии. Он убил их, да, но в мире всегда так одиноко! Прикоснувшись к земле, подумал о лежащих под ней женщинах. Джулии тоже полагалось бы покоиться здесь, – как и Рамоне Морган, и той девушке, что лежала сейчас наверху. Это было в такой же степени их место, как и его, это было их право мирно лежать под церковью, в которой медленно и болезненно перестали биться их сердца.

16

В первые же десять минут нового рабочего дня Бекетт получил сразу две плохие новости. Первая вполне ожидалась. Вторая – нет.

– Что ты только что сказал, Лиам?

Бекетт находился в помещении для инструктажа. Семь сорок одна утра. Гамильтон с Маршем маячили за стеклом в кабинете Дайера. Лиам Хоув только что поднялся из отдела по борьбе с наркотиками. Вокруг – натуральный дурдом. Кругом копы. Гам. Беготня.

– Я сказал, что сейчас ты просто офигеешь.

Хоув плюхнулся на стул напротив, но Бекетт едва это заметил. Он не сводил взгляд с сотрудников полиции штата, которые отошли от его письменного стола ровно шестьдесят секунд назад. А теперь сели на ухо Дайеру точно так же, как только что ему. Из-за стекла не доносилось ни звука, но Бекетт уже достаточно знал, чтобы прочитать по губам такие настораживающие слова, как «повестка», «Ченнинг Шоур» и «создание препятствий следствию». Игрушки закончились. Они охотились на Лиз, и охотились всерьез. Почему? Потому что она категорически отказывалась с ними общаться. Потому что, несмотря на все их попытки проявить понимание и такт, по-прежнему твердила им одно и то же, что, по сути, означало «идите вы все в жопу».

– Знаешь что? – Бекетт проворно выдернул ноги из-под стола. – Пойдем-ка прогуляемся.

Бросил последний кислый взгляд на сотрудников полиции штата, а потом выпроводил Хоува из комнаты на черную лестницу. Выбравшись из здания, оба встали на служебной парковке. Белое небо понемногу синело по краям, от асфальта повеивало жаром.

– Короче, Лиам. Давай рассказывай еще раз, и в подробностях.

– В общем, я сделал то, что ты просил. Поводил жалом там и сям, поспрошал… Ничего не указывает на то, что братья Монро когда-либо торговали стероидами. Может, Эльзас Шоур их и использует, но если так, то берет где-то еще.

Бекетт секунду задумчиво жевал губу, но тут же поднял голову.

– Ладно, все равно это был выстрел наугад. В чем главный-то прикол?

– Главный прикол в его жене.

Что-то было в том, как Хоув это произнес.

– Употребляет, что ли?

– Еще как! По полной программе. В основном рецептурные медикаменты. Оксиконтин. Викодин[29]. Короче, весь ассортимент из семейства болеутоляющих. Кокаинчиком иногда балуется.

– Она на учете?

Наркополицейский помотал головой.

– Все подчищено – связи, предпочтения, что угодно. В тех немногих случаях, когда ее прихватывали, дело не заводили. Я и это-то знаю, поскольку поспрошал кое-кого из наших пенсионеров. Оказывается, целая куча примерных домохозяек ходит по кривой дорожке. По неписаному правилу на это полагается закрывать глаза. Столько уже было заморочек, столько могущественных мужей, что все уже давно плюнули.

Бекетт все это хорошо понимал, поскольку таковы уж все маленькие городки: связи и секреты, старые деньги и старая коррупция. Ну что за беда, если какая-нибудь примерная домохозяйка и приторчит втихаря разок-другой? А то, что наркотой уже полгорода изъедено, так это все ханжеские разговорчики.

– А где она достает дурь?

Хоув помотал головой, прикурил сигарету.

– Это история не со счастливым концом.

– Выкладывай.

– У нас это называется «история Билли Белла».

* * *

В восемь пятнадцать Бекетт был уже у дома Шоуров. Два вида плохих новостей. Две различные причины. Про первую Эльзас Шоур явно был в курсе.

– Я уже общался с полицией штата и могу повторить вам в точности то же самое, что сказал им. Я не знаю, где сейчас Ченнинг. А даже если б и знал, то все равно не сказал бы. В жопу ваши инсинуации и в жопу вашу повестку.

В шитом на заказ костюме и сверкающих туфлях он казался просто огромным. В доме у него за спиной повсюду горел свет. Бекетт заметил людей в кабинете справа от себя: мужчин в таких же деловых костюмах и единственную женщину, миниатюрную блондинку в розовом наряде от «Шанель».

– Я не насчет повестки.

– Тогда насчет чего?

Из отца Ченнинг пёрла агрессия, как воздух из пробитой шины, но, опять-таки, вряд ли стоило его в этом винить. Копы из полиции штата хотели вызвать его дочь повесткой и сделали попытку всучить ее, когда еще солнце не успело подняться над деревьями. Дешевый трюк. Бекетт на его месте тоже не на шутку разозлился бы.

– Так ее и вправду здесь нет?

– Как я уже сказал копам из штата.

– А вы в курсе, где она?

– Нет.

– А вы хоть знаете – она в безопасности?

– Вполне в безопасности. – Произнесено это было с явной неохотой и, скорее всего, искренне. – Ее мать получила от нее эсэмэску, что она в полном порядке, но какое-то время дома ее не будет.

– Это вообще нормально?

– Эсэмэска-то? Нет. Но она уже и раньше надолго уходила из дома. Всякие тусовки в Чапел-Хилл[30]… Клубы в Шарлотте… Мальчики какие-то… В общем, всякие такие подростковые приключения, которые она считает опасными.

Обдумав сказанное, Бекетт вполне удовлетворился.

– Можно зайти?

– А почему нет? Как и любому копу в нашем округе. – Шоур показал спину, зная, что Бекетт последует за ним. Уже в кабинете он поднял руку. – Это мои адвокаты. – Встали три разных человека. – Ну, а мою жену вы помните.

Она сидела на необъятном диване темного бархата, словно вдруг споткнулась и рухнула в его глубины. Розовый костюм смят. Макияж размазан. «Обдолбана по уши, – подумал Бекетт. – В полном тумане».

– Миссис Шоур… – Она не подняла взгляда и вообще никак не отреагировала, и, судя по реакции окружающих, ее состояние явно не вызывало ни у кого удивления. – Очень хорошо, что вы здесь. Это касается вас.

В тишине это произвело эффект разорвавшейся бомбы.

– Каким это образом? – вопросил кто-то из адвокатов.

У него были белые брови и красноватая кожа. Из одной из тех крупных фирм в Шарлотте, предположил Бекетт. Пять сотен в час, как минимум.

– Давайте на данный момент назовем это просто историей. – Бекетт старался говорить ровно, хотя внутри буквально кипел от ярости. – Историей про мертвых братьев, скучающих домохозяек и городок, полный грязных маленьких секретов.

– Я не разрешаю вам ее допрашивать!

– Говорить буду в основном я, и хочу напомнить, что в данный момент речь идет просто про одну историю, приключившуюся в здешних краях. – Бекетт протолкался мимо адвоката, мимо мужа и башней навис над его супругой. – Как и все хорошие истории, эта вращается вокруг одного центрального вопроса – и в данном случае вопроса о том, как какой-то мелкой уличной гопоте вроде Титуса и Брендона Монро вообще удалось войти в контакт с такой девушкой, как Ченнинг. Наркоторговцам. Похитителям. Насильникам. Я полагаю, вы знаете эту историю.

Бекетт держался непоколебимо. А вот миссис Шоур – нет.

– Могу предположить, что все начиналось с пары рюмочек за обедом. Пять лет назад? А может, десять? Обед стал поводом выпить днем, потом пара коктейлей в пять, дальше еще несколько бокалов за ужином… Четыре дня в неделю превратились в семь. Плюс, естественно, гости, приемы… Кто-то из друзей предлагает «травку»… Рецептик-другой от врача… Все это безобидная развлекуха, пока мы не переходим к краденым таблеткам, кокаину и всякой подзаборной публике, которая все это поставляет.

Теперь он говорил до предела жестко, и она наконец подняла на него ошарашенный взгляд.

– Эльзас…

– У вас был садовник, – перебил ее Бекетт. – Уильям Белл. Все звали его Билли.

– Да, Билли…

– Когда Титуса Монро последний раз задерживали за торговлю наркотиками, он продал оксиконтин вашему садовнику, Билли Беллу. Это было девятнадцать месяцев назад, во вторник. И ваш муж не только внес за Билли залог, но еще и оплатил адвоката, который помог ему избежать тюрьмы.

– Достаточно, детектив! – это был мистер Шоур. Совсем близко. Физически.

Бекетт не обратил на него внимания.

– Ченнинг ведь не просто на улице на них наткнулась, так?

– Вы сказали, что не будете задавать вопросов! – Голос Шоура звучал громко, но громкость не имела никакого отношения к гневу. Он просил, умолял, пока его супруга еще сильней проваливалась в глубины дивана.

– Достаточно обычная, в общем-то, история. – Бекетт присел на корточки перед сломленной женщиной. – За исключением концовки.

Она не пошевелилась, но по впалой щеке прокатилась одинокая слеза.

– Вы знали братьев Монро, миссис Шоур? Они бывали в вашем доме?

– Не отвечайте!

Для Бекетта адвокат был сейчас пустым местом. Дело было в правде, ответственности, родительских грехах.

– Не посмо́трите на меня?

Ее голова двинулась, но тут между ними вклинился адвокат.

– Вот временный охранный ордер, подписанный судьей Фордом! – Он сунул бумагу прямо под нос Бекетту. – Запрещает допрашивать миссис Шоур на эту тему вплоть до того момента, пока ее лечащий врач не предстанет перед судом в качестве свидетеля, а данный вопрос не будет заслушан в предусмотренном судебной процедурой порядке.

– Что-что?

– Моя клиентка находится под наблюдением врача.

Бекетт взял бумагу, внимательно изучил.

– Под наблюдением психиатра?

– Специализация медицинского работника не является существенной, пока судья не решит иначе. Миссис Шоур находится в нестабильном состоянии и под защитой суда.

– Это подписано двенадцатым числом.

– Дата и время тоже не существенны. Вы не имеете права вести допрос в этом направлении.

– Вы знали об этом несколько дней назад… – Бекетт бросил бумагу на пол и набычился на мистера Шоура. – Это ваша дочь, и вы, мля, знали!

* * *

День за порогом был слишком жарким и слишком голубым для настроения Бекетта. Похищение не было спонтанным, эти подонки не были какими-то случайными прохожими, вдруг приметившими Ченнинг на улице…

И отец это знал.

«Вот же сука…»

– Я только потом узнал!

Бекетт резко развернулся на каблуках.

Эльзас Шоур спешил вслед за ним к дверям. Теперь он словно уменьшился в размерах и выглядел куда более потрясенным; в голосе этого могущественного человека явственно звучала мольба.

– Вы должны мне поверить! Если б я знал, когда она пропала, то сразу сказал бы! Я сделал бы что-нибудь!

– Вы скрыли от меня улики, мистер Шоур. Вашу дочь похитили не случайно. В том, что случилось с Ченнинг, – вина вашей жены.

– Вы же не думаете, что я это знал? Вы же не думаете, что она знала? – Шоур ткнул пальцем в дом, и Бекетт припомнил все его разговоры про горе, тоску и про то, что изменилось навсегда. – Я не могу исправить то, что случилось с моей дочерью. Но я могу попытаться защитить свою жену. Вы должны это понять. – Сцепленные руки Шоура молитвенно взлетели к подбородку. – Вы ведь тоже женаты? На что бы вы пошли, чтобы защитить свою жену?

Бекетт заморгал – солнце вдруг показалось ладонью, горячо шлепнувшей по щеке.

– Ну скажите, что понимаете, детектив! Скажите, что сделали бы то же самое!

* * *

Лиз сидела за второй чашкой кофе, когда по дому разнесся грохот – безостановочно барабанили в дверь. Бекетт успел оставить два сообщения, так что она примерно представляла, чего ждать. Новый день. Новые решения. После двадцатого удара открыла. На ней были линялые джинсы и старенький красный джемпер – лицо еще бледное со сна, волосы распущены и всклокочены.

– Вообще-то рановато, Чарли. В чем проблема? В отделе кончился кофе?

Бекетт протолкался внутрь, совершенно не обращая внимания на сарказм.

– Да, кофе сейчас не помешал бы, спасибо.

– Ну ладно тогда. – Она закрыла за ним дверь. – Заходи.

Элизабет налила чашку кофе и добавила молока – как раз так, как он любил. Бекетт уселся за стол и внимательно посмотрел на нее.

– Гамильтон с Маршем все-таки выклянчили свою повестку. Девчонке придется ответить на их вопросы насчет подвала. И ей придется сделать это под присягой.

Лиз даже не моргнула глазом.

– Держи! – подвинув ему чашку и блюдце, села напротив.

– Они пытались вручить ее сегодня утром, но Ченнинг куда-то подевалась. Ее родители не в курсе, где она. Впрочем, девчонка прислала эсэмэску.

– Очень внимательно с ее стороны.

– Они говорят, что вообще-то это для нее не совсем нормально. В смысле посылать сообщения, а не просто сваливать по-тихому.

– Хм! – Элизабет отхлебнула из своей чашки. – Странные дела.

– Где она, Лиз?

Элизабет поставила чашку на стол.

– Я уже высказывала тебе свою позицию насчет тебя и этой девушки.

– Она для меня не существует. Я помню. Но теперь все гораздо серьезней. Ты не сможешь ее защитить. И тебе не следует этого делать.

– Ты хочешь сказать, что попробовать будет ошибкой?

– Она – потерпевшая! А ты – коп. У копов не бывает личных отношений с потерпевшими. Это правило разработано для твоей же собственной защиты.

Элизабет посмотрела на свои пальцы на фарфоровой чашке. Длинные, с острыми кончиками. Пальцы пианистки, как однажды сказала ей мать. Но если б Элизабет прикрыла глаза, то увидела бы их красными, дрожащими и перемазанными кровью.

– Я больше не уверена ни в каких правилах… – она произнесла это негромко, явно недоговорив. О том, что не уверена, по-прежнему ли остается копом, что, может – почти как Плакса – потеряла что-то жизненно важное. Ради чего они вообще работают, если не во благо потерпевших от всякого рода преступлений? И что в итоге, если она сама оказалась в роли потерпевшей, в роли жертвы? Это были тяжелые вопросы, но Элизабет не пребывала в разладе сама с собой. В ее чувствах преобладали тишина и спокойствие, странное, неподвижное смирение, которого Бекетт – при всех своих способностях – похоже, так и не заметил.

– Если я задержу Ченнинг, то ты останешься в стороне. Никаких обвинений в препятствовании следствию. Все шито-крыто. – Он потянулся к ее руке, и она посмотрела на его пальцы на своих. – Она может рассказать правду, и все это благополучно останется позади. Расследование штата. Риск тюремной отсидки. Ты сможешь вернуться к своей прежней жизни, Лиз, но это нужно сделать прямо сейчас. Если они найдут ее здесь…

Остальное он дал ей додумать, но глаза его были чертовски серьезны.

– Я не могу дать тебе то, чего ты хочешь, – произнесла она. – Сожалею.

– А если я тебя заставлю?

– Я бы сказала, что ты ступаешь на опасную дорожку.

– Прости, Лиз. Но я вынужден на нее ступить.

Бекетт поднялся, прежде чем успело умолкнуть последнее слово. Двинулся по короткому коридорчику, удивленный, что она не пытается остановить его. Открыл одну дверь, потом другую – и в ту же секунду надолго уставился на взъерошенные волосы, бледную кожу и перепутанные простыни. Вернувшись, сел на тот же стул, с совершенно неподвижным лицом.

– Она спит в твоей кровати.

– Знаю.

– Даже не в гостевой комнате. В твоей кровати. В твоей комнате.

Элизабет отхлебнула кофе, поставила чашку на блюдце.

– Не стану ничего объяснять, потому что ты все равно ни черта не поймешь.

– Ты укрываешь ключевого свидетеля и препятствуешь расследованию полиции штата!

– Я ничего этим копам из штата не должна.

– А как насчет правды?

– Правды?

Она мрачно усмехнулась, и Бекетт подался к ней через стол.

– И что эта девчонка скажет, когда они ее найдут? Что была примотана проволокой к матрасу, когда все это произошло? Что ты перестреляла их в темноте?

Элизабет отвернулась, но Бекетт не был обманут.

– На сей раз ничего не выйдет, Лиз, – только не с результатами вскрытия, баллистики, анализом расположения брызг крови. Они были застрелены в разных комнатах. Большинство пуль прошли навылет. В полу четырнадцать дырок от пуль. Сама знаешь, в каких случаях такое случается.

– Пожалуй, что да, знаю.

– Тогда скажи, в каких.

– Такое случается, когда они лежат на земле и не представляют никакой угрозы.

– Выходит, пытки и умышленное убийство.

– Чарли…

– Я не могу допустить, чтобы тебя посадили… – Бекетт с трудом подбирал слова. – Ты слишком… нужна мне.

– Спасибо тебе за это. – Элизабет стиснула его руку, и совершенно искренне. – Спасибо за твою заботу.

– Правда?

Он посильней сжал пальцы в ответ, словно чтобы показать силу своих широченных ладоней и пальцев, которые замерли в каком-то дюйме от застегнутого обшлага ее рубашки. В критический момент их глаза встретились, и ее голос пресекся, как у ребенка.

– Не надо.

– Так ты доверяешь мне или нет?

– Не надо. Пожалуйста.

Три слова. Совсем крошечных. Бекетт посмотрел на ее рукав, на узкую полоску фарфоровой плоти запястья. Оба знали, что он задерет рукав и что она не сможет его остановить. Он слишком силен, слишком дозрел. Он сможет найти свой ответ и, как следствие, обнаружить беспомощность, правду и развалины их дружбы.

– Да что это у тебя с этими детишками? – спросил он. – С Гидеоном? С этой девчонкой? Поставь перед тобой обиженного ребенка, и ты уже не способна мыслить трезво! Ты никогда такой не была.

Захват у Бекетта был стальной; он стиснул ее руку так крепко, что она ощутила, как немеют пальцы.

– Не твое дело, Чарли.

– Раньше – да. А теперь – мое.

– Отпусти!

– Отвечай на вопрос.

– Ну хорошо! – Элизабет перехватила его взгляд и удержала его, не мигая. – Я сама не могу иметь детей.

– Лиз, господи…

– Ни сейчас, ни вообще никогда. Мне что, рассказать тебе сейчас в красках, как в детстве меня изнасиловали? Или обсудим, что пришло потом – все эти осложнения, вранье и причины, по которым мой отец даже сейчас не может смотреть на меня, как на прежнюю? Вот это твое дело, Чарли? Кожа у меня на руках – это тоже твое дело?

– Лиз…

– Так твое или нет?

– Нет, – произнес он. – Думаю, что нет.

– Тогда отпусти руку.

Это был очень нехороший момент, который пресекся, словно дыхание. Но теперь Бекетт увидел ее совершенно четко. Детей, которых она любила. Тонкую ниточку порванных отношений и отстраненную, холодную манеру, с которой она часто держалась. Он сжал ее руку – только раз и совсем мягко – и сделал то, о чем она просила. Уступил.

– Я постараюсь держать их на расстоянии.

Он встал – настоящий великан, кажущийся еще более неуклюжим, чем обычно.

– Буду делать все возможное, чтобы скрыть тот факт, что она здесь.

Элизабет кивнула, будто ровным счетом ничего и не произошло; но Бекетт хорошо знал каждый ее взгляд.

– Спортивные результаты Ченнинг в открытом доступе, – произнес он. – Ты не сможешь скрыть, что она настоящий снайпер. Рано или поздно все выплывет наружу. Рано или поздно они ее найдут.

– Все, что мне нужно, – чтобы это произошло как можно позднее.

– Господи, да зачем же? Да, я слышу, что ты говоришь, о’кей? Про детишек и так далее. Я вижу, что это для тебя значит. Но это же твоя жизнь! – Он раскинул руки все с теми же толстенными пальцами, опять тщетно пытаясь подобрать слова. – На хрена так рисковать?

– Потому что для Ченнинг еще не поздно.

– А для тебя – да?

– Девочка важней.

Элизабет вздернула подбородок, и тогда Бекетт окончательно понял всю глубину ее самоотверженности. Это не была игра или отсрочка ради отсрочки. Ради Ченнинг она была готова принять весь удар на себя. За умышленные убийства, за пытки. Готова была пойти ко дну ради нее.

– Господи, Лиз…

– Все нормально, Чарли. Честно.

На миг он отвернулся, а когда повернулся обратно, голос его звучал более жестко.

– Мне нужно объяснение получше.

– Объяснение чего?

– Послушай, я и сам делал в жизни ошибки, а иногда и действительно серьезные. Мне плевать, если я и сейчас сделаю еще одну такую, так что если причина, по которой ты так себя ведешь, – это еще что-то помимо детских травм и голых эмоций…

– А что, если это действительно так?

– Тогда я сделаю все, только чтоб тебе помочь.

Элизабет взвесила его искренность, а потом задрала оба рукава и подняла руки, чтобы он все это хорошо видел: неистовые глаза и решимость, мокнущие розовые раны и все, что они подразумевали.

– Мне конец, если б не эта девчонка. Меня изнасиловали бы, а потом убили. Это достаточная причина? – спросила она, и Бекетт кивнул, поскольку это было так и поскольку, глядя на ее лицо, как непреложный факт принял, что в жизни не видел ничего столь ранимого, столь упертого и, черт побери, столь чертовски красивого!

Когда он ушел, Элизабет прижалась изнутри к закрытой двери и наблюдала за ним на всем его пути к машине. Шагал он медленно и размеренно и отъехал, даже ни разу не оглянувшись в ее сторону.

Когда она повернулась, в прихожей стояла Ченнинг. Одеяло укутывало ее, словно почтовую посылку. На коже виднелись рубцы со сна.

– Я разрушаю вам жизнь.

Элизабет отвела ее обратно к двери, сложила руки на груди.

– У тебя на это силенок не хватит, лапочка.

– Я слышала, что вы ему только что говорили.

– Можешь не переживать на этот счет.

– А если вас из-за меня посадят в тюрьму?

– До этого не дойдет.

– Да откуда вы знаете?

– Просто знаю. – Элизабет обняла девушку за плечи. Ченнинг требовался более убедительный ответ. Но у Элизабет его не имелось. – Хорошо поспала?

– Опять тошнило. Не хотела вас будить.

Элизабет ощутила укол вины. Пригрелась рядом с Ченнинг и просто дрыхла без задних ног.

– Тебе надо что-нибудь поесть.

– Не могу.

Девушка казалась хрупкой, как стекло; по рукам, словно татуировки, змеились синие вены. Выглядела она так, как Элизабет сейчас себя чувствовала. Даже кожа под глазами подернулась синевой.

– Иди оденься. Мы уезжаем.

– Куда?

– Тебе нужно кое на что посмотреть, – отозвалась Элизабет. – И тогда к тебе обязательно вернется аппетит.

* * *

Они взяли «Мустанг», опустили верх. Уже крепко припекало, но улицы скрывались в тени плотно растущих деревьев, а газоны в районе, где жила Элизабет, оставались густыми и зелеными. Просто прокатиться и впрямь было здорово, и Элизабет по возможности то и дело поглядывала на девушку.

– Кстати, а почему пустыня?

– Хм?

– Ты как-то сказала, что нам надо поехать в пустыню. Мне это показалось странным, – продолжала Элизабет, – поскольку совсем незадолго до этого мне пришла в голову точно такая же мысль, и не пойму, с какой стати. Я никогда не задумывалась о пустыне, никогда не подумывала жить там или хотя бы туда съездить. Вся моя жизнь – здесь. Это все, что я всегда знала, но я лежала ночью без сна и представляла себе ветер, как будто из духовки. Видела красные камни, песок и коричневые горы по всему горизонту… – Она внимательно посмотрела на девушку. – Почему ты это предложила?

– Но ведь это же совсем просто.

– Только не для меня.

– Ни плесени, ни сырости. – Ченнинг прикрыла глаза и повернула лицо к солнцу. – В пустыне ничего не воняет так, как в том подвале.

* * *

После этого обе хранили молчание. Уличное движение становилось все более плотным. Ченнинг по-прежнему держала глаза закрытыми. Когда они оказались в торговом квартале, Элизабет свернула на развязку, которая выплюнула их в шести кварталах от площади. Мимо мелькали офисные здания, автомобили и бездомные с нагруженными магазинными тележками. Когда появилась площадь, они объехали вокруг здания суда и свернули на Мейн-стрит, усеянную праздношатающейся публикой и мужчинами в деловых костюмах. Миновали кафе, пекарню, юридическую контору. Ченнинг натянула на голову капюшон и сползла пониже на сиденье, словно все эти люди пугали ее.

– Все будет хорошо, – бросила ей Элизабет.

– А куда мы едем?

– Куда надо.

– В смысле «куда надо»?

– Сейчас увидишь.

Элизабет подрулила к бордюру, открыла дверь и присоединилась к Ченнинг на тротуаре. Вместе они прошли мимо хозяйственной лавки и ломбарда. Следующая дверь была стеклянной с выкрашенным зеленой краской косяком. Буквы на стекле гласили: «СПИВИ-СТРАХОВАНИЕ. ХАРРИСОН СПИВИ. АГЕНТ И БРОКЕР». Звякнул колокольчик, и они пробрались в крошечную комнатку, пропахшую кофе, лаком для волос и политурой для мебели.

– Он тут? – спросила Элизабет.

Никаких преамбул. Никаких рассусоливаний. Секретарша встала, комкая в кулаке вырез свитера, ее мягкое лицо залилось яркой краской.

– Ну почему вы постоянно приходите сюда?

Элизабет повернулась к Ченнинг.

– Она вечно меня об этом спрашивает.

– Вы не клиент, и я и на секунду не могу представить, что вы перспективный клиент. Какой-то полицейский вопрос?

– Это наше с мистером Спиви дело.

– По пятницам мистер Спиви приходит попозже.

– В какое время?

– Жду его с минуты на минуту.

– Мы подождем.

– Вот уж только не здесь!

– Ладно, подождем на улице.

Развернувшись, Элизабет двинулась к двери, а Ченнинг потянулась за ней. Опять брякнул колокольчик, и секретарша тщательно заперла за ними дверь. Оказавшись на тротуаре, Элизабет спряталась в тенистую нишу.

– Честно говоря, мне и самой малость неловко. В принципе, она тетка неплохая, но если ее босс сам не расскажет ей, зачем я прихожу, тогда и я не стану.

– Как скажете. – Девушка по-прежнему казалась совсем крошечной, совершенно утонувшей в своем мешковатом худи.

– Ты понимаешь, чей это был офис?

– Не надо этого делать.

– Тебе нужно самой увидеть, как все может меняться. Это имеет значение. Это важно.

Девушка обхватила себя руками, все еще полная сомнений.

– А еще долго ждать?

– Недолго. Вон он.

Элизабет пригнула голову, когда мимо с ревом пролетел автомобиль. Человек в нем барабанил пальцами по рулю; губы его шевелились, будто он что-то напевал себе под нос. Через двести футов он зарулил на свободное место у тротуара и вылез из машины – мужчина тридцати с чем-то лет, толстый посередке, тонкий наверху. В остальном же он отличался просто поразительной красотой.

– Тебе не надо говорить ни слова. – Элизабет уже шагала к нему. – Просто стой рядом. Следи за его лицом.

Они двинулись по тротуару, и несмотря на то, что она только что сказала девушке, Элизабет вдруг ощутила где-то внутри копошение тонкого пальца своего собственного стыда. Да, она коп и взрослая женщина, но даже на расстоянии уже страдала от воспоминаний о навалившейся на нее тяжести и вкусе сосновых иголок, тепле его пальца на тыльной стороне своей руки. Ей годами снились кошмары, она нередко оказывалась близка к тому, чтобы убить себя от стыда и ненависти к самой себе. Но ничего из этого больше не имело значения. Дело было в последующей жизни, в силе, в воле и бескопромиссности. Дело было в Ченнинг.

– Привет, Харрисон!

Он шел, опустив голову, и вздрогнул, словно ее голос был заряжен электрическим током.

– Элизабет… Господи! – запнувшись, остановился и прижал руку к сердцу. Облизал губы и нервно глянул на дверь собственного офиса. – Что ты тут делаешь?

– Да вообще-то особо ничего. Просто давненько не виделись. Это моя подруга. Пожелай ей доброго утра.

Уставившись на Ченнинг, он залился густой краской.

– Забыл, как здороваться? – поинтересовалась Элизабет.

Он что-то буркнул, и на лице у него выступил пот. Глаза метнулись с Ченнинг на Элизабет, потом обратно.

– Мне и вправду надо… гм… понимаете…

Он ткнул пальцем на дверь офиса.

– Конечно. Бизнес превыше всего. – Элизабет отступила вбок, оставив ему достаточно места, чтобы протолкаться мимо. – Хорошего дня, Харрисон! Всегда просто супер тебя видеть!

Они посмотрели, как он шаркающей походкой плетется к двери, открывает ее ключом и исчезает внутри с такой прытью, будто его туда всосало.

Когда он скрылся в офисе, Ченнинг воскликнула:

– Просто не верится, что вы только что это сделали!

– Это было жестоко?

– Пожалуй.

– Я что, должна быть единственной, кто до сих пор все помнит?

– Нет. Ни в коем случае!

– Что ты видела, когда смотрела на его лицо?

– Стыд. Сожаление.

– Что еще?

– Я видела страх, – сказала Ченнинг. – Видела огромный, просто офигенских размеров страх.

* * *

В этом и был весь смысл, и он постепенно доходил до девушки, пока Элизабет везла их к старой закусочной на отрезке пустого шоссе на самой окраине округа. Под колеса убегал нагретый и более или менее целый асфальт, небо куполом нависало над головами.

Девушка все-таки поела – аккуратно, маленькими кусочками, – дважды улыбнулась официантке, но уже потом, в машине, все равно выглядела напряженной.

– Если вы скажете мне, что все хорошо, то я вам поверю.

– Все будет хорошо.

– Обещаете?

Свернув влево, Элизабет остановилась на светофоре.

– Ты просто ранена, – произнесла она. – А раны заживают.

– Всегда?

– Когда ты сильная. – На светофоре загорелся зеленый. – И если твое дело правое.

После этого они ехали в молчании, и день казался все ярче. Ченнинг нашла какую-то песню по радио, высунула за борт машины растопыренную пятерню, подставив ее под напор встречного ветра. Денек будет что надо, решила Элизабет, и некоторое время так оно и было. Они вернулись домой к Элизабет, и минуты пролетали незаметно. Крыльцо оставалось в теньке, а молчание не вызывало неловкости. Если они и заговаривали, то в основном о всякой чепухе: каком-нибудь молодом человеке, проходящем мимо, прилетевшей на кормушку колибри… Но стоило Ченнинг закрыть глаза, как Элизабет сразу подмечала, насколько плотно сжаты ее веки, как крепко, до белизны, ее руки охватывают ребра. Элизабет помнила это чувство с детства, и это была еще одна вещь, которая их объединяла, – этот внезапный страх разлететься на куски.

– Ты как, нормально?

– И да, и нет. – Глаза девушки приоткрылись, и кресло перестало покачиваться. – Не возражаете, если я поваляюсь в ванне?

– Делай что хочешь, лапочка. Я никуда не собираюсь.

– Обещаете?

– Открой окно, если хочешь. Позови, если вдруг что-нибудь понадобится.

Ченнинг кивнула, и Элизабет проследила, как она уходит в дом. Это заняло целую минуту, но потом окно с треском распахнулось, и она услышала, как в старую фаянсовую ванну потекла вода. Несколько долгих минут пыталась и сама обрести мир и покой в сердце, но это тоже оказалось немыслимо.

А все отец…

Она смотрела, как его автомобиль скатывается по тенистому проулку, и пыталась перебороть глубокую неловкость, вызванную его появлением. Он тщательно избегал некоторых областей ее жизни. Отдела полиции. Этой улицы. Когда они все-таки встречались, то всегда в присутствии матери или же на какой-нибудь нейтральной территории. Такая политика вполне устраивала обоих. Меньше взаимных обвинений и обнаженных нервов. Меньше шансов разругаться вдрызг. Именно по этой причине сейчас Элизабет встретила его как можно дальше от дома, и, судя по всему, ему хотелось того же – остановившись в добрых двадцати футах от крыльца и прикрыв глаза ладонью от солнца, он вылез из машины.

– Что ты тут делаешь? – Прозвучало это довольно ершисто и ворчливо, но такое регулярно случалось.

– А что, человеку нельзя навестить собственную дочь?

– Что-то не припомню такого раньше.

Ладони с плотно сжатыми пальцами нырнули в карманы черных брюк. Он вздохнул и покачал головой, но Элизабет это не обмануло. Ее отец ничего не делал просто так и не оказался бы возле ее дома без какой-либо веской причины.

– Так зачем приехал, пап? Почему именно сейчас?

– Мне звонил Харрисон.

– Естественно, – она кивнула. – И рассказал про мой визит.

Ее отец еще раз вздохнул, и его черные глаза сцепились с ее взглядом.

– Сострадание тебе до сих пор неведомо?

– К Харрисону Спиви?

– К человеку, который вот уже шестнадцать лет только и делает, что сожалеет; к достойному человеку, из последних сил старающемуся загладить грехи своего прошлого.

– Так вот почему ты здесь? Потому что я не вижу этих стараний?

– И все же он вырастил и поставил на ноги детей, ведет смиренный образ жизни и ищет лишь твоего прощения.

– Нечего тут читать мне лекции про Харрисона Спиви.

– А вот про это ты готова поговорить?

Отец вытащил с переднего сиденья стопку фотографий и бросил на капот машины. Подобрав их, Элизабет внезапно ощутила дурноту.

– Где ты их взял?

– Их передали твоей матери, – отозвался он. – Страдания которой теперь воистину безутешны.

Элизабет быстро перебрала снимки, хотя и так знала, что на них изображено. Снято на вскрытии и в подвале – полноцветные, четкие, графичные.

– Полиция штата? – Ответ она ясно прочитала на лице отца. – Что им было надо?

– Их интересовало, не было ли каких странностей в твоем поведении, не признавалась ли ты в чем-то, не выражала ли сожаление…

– И ты позволил показать такое маме?!

– Не злись на меня, Элизабет, когда до всего этого нас довел лишь твой собственный выбор.

– Она как?

– Твоя гордыня и бунтарский характер…

– Папа, прошу тебя!

– Твоя одержимость насилием, правосудием и Эдриеном Уоллом…

Вещал преподобный достаточно звучно, и Элизабет опасливо обернулась на дом, зная, что Ченнинг наверняка все слышит.

– Будь добр, на полтона ниже.

– Ты действительно убила этих людей?

Она выдержала его взгляд, ощутив всю тяжесть его порицания. Такое всегда было между ними, и всегда будет. Старость и молодость. Закон Божий и людские законы.

– Ты действительно пытала и убила их, как уверяет полиция штата?

Он был высокий, прямой как палка и был готов поверить в худшее. Элизабет захотелось выложить правду – хотя бы для того, чтобы доказать его неправоту, – но она тут же подумала о девушке в доме у себя за спиной, припомнила, каково это – оказаться совершенно беспомощной в темноте, опять оказаться ребенком и почти что до самого конца сломленной. Ченнинг спасла ее от этой участи, от чудовищ, которые набрасываются на людей в ночи, и от эмоций, изливавшихся из всего ее тела подобно крови. Это было гораздо важнее отца, ее собственной гордости или чего-либо другого, так что Элизабет тоже распрямила спину.

– Да, убила. – Она сунула снимки обратно отцу. – И сделала бы это еще раз.

Он глубоко вздохнул – раздраженно, разочарованно и тоскливо.

– Сожаление тебе не знакомо?

– По-моему, в этой части мне известно побольше, чем большинству остальных.

– И все же ты как будто горда собой…

– Я всего лишь такая, какой меня создали Бог и мой отец.

Это были горькие слова, и он отвернулся от них. Его дочь – убийца, упорствующая в своем грехе. Вот была правда, какой он ее видел.

– И что мне сказать твоей матери?

– Скажи, что я люблю ее.

– А насчет всего остального? – он имел в виду фотографии, саму Лиз и ее признание.

– Ты однажды сказал капитану Дайеру, что трещины во мне столь глубоки, что даже свет Божий не способен достичь дна. Ты действительно в этом уверен?

– Я уверен, что ты буквально в крошечном шаге от того, чтобы свалиться прямиком в преисподнюю.

– Тогда нам и обсуждать нечего. Так ведь?

– Элизабет, прошу тебя…

– Пока, папа.

Она открыла ему дверь машины, и все закончилось между ними плохо. Отец последний раз бросил взгляд на ее лицо, а потом устало кивнул и пробрался за руль. Элизабет проследила, как он сдает задним ходом на пустую улицу и уезжает прочь. Когда машина скрылась из виду, посмотрела на окно ванной, а потом прошла по двору и опять уселась на крыльце.

Когда вышла Ченнинг, на той была та же самая одежда, но волосы были влажными, а лицо раскраснелось от жара. Она не сводила глаз с пыльного пола, и вот тогда-то Элизабет все поняла.

– Ты все слышала?

– Урывками. Я не собиралась подслушивать.

– Ничего страшного, если б и подслушивала.

– Я тут гость. Я не стала бы этого делать. – Девушка шмыгнула носом и показала огромные глаза. – Это был ваш отец?

– Да.

– Вы соврали мне, – сказала Ченнинг.

– Знаю, что соврала. Прости.

– Вы сказали, что никогда не говорили ему, что тот парень с вами сделал.

– Ты расстроена.

– Я думала, мы друзья, что вы все понимаете…

– Да, мы друзья. И я все понимаю.

– Тогда почему?

– Почему соврала?

Ченнинг кивнула, а Элизабет немного помедлила, поскольку некоторые двери трудно открыть, а другие – невозможно закрыть. А когда заговорила, это было проделано очень мягко и осторожно.

– Я выросла практически в церкви своего отца, – начала она. – Выросла на молитве, воздержании и почтении к родителям. Это было довольно безрадостное детство, но в одно я верила истово – в Божью любовь и мудрость своего отца. Я не сознавала, насколько отгорожена от всего и была настолько наивна, что нынешним детям просто такого не понять. У нас не было ни телевизора, ни Интернета, ни компьютерных игр… Я не ходила в кино, не читала художественных книжек, не думала про мальчиков, как могла бы на моем месте любая семнадцатилетняя девчонка. Моей семьей была церковь, и с нею мы были наиболее близки. Понимаешь меня? Там я была как за каменной стеной. Или как на острове, когда кругом вода.

Ченнинг кивнула, и Элизабет развернула кресло, чтобы оказаться с ней лицом к лицу.

– После того, как на меня напал Харрисон, я целых пять недель ничего не говорила отцу, – да и потом сказала лишь потому, что у меня не было иного выбора. Хотя когда все-таки сказала, то почувствовала себя совсем маленькой и грязной. Я хотела, чтобы он все исправил, чтобы сказал мне, что все у меня будет хорошо и что я не сделала ничего плохого, что в этом не было моей вины. А главное, мне хотелось, чтобы Харрисон как следует отплатил за то, что сделал.

– А он?

– Отплатил ли? Нет. Мой отец вызвал его в церковь и заставил нас молиться – вдвоем, бок о бок. Мне хотелось правосудия, а мой отец желал некоего великого искупления. Так что мы провели пять часов на коленях, упрашивая Бога простить то, что простить невозможно, исправить то, что никогда нельзя исправить. Через два дня я пыталась покончить с собой в том карьере. Мой отец так и не обратился в полицию.

– Потому-то вы и не ладите?

– Да.

– Похоже на что-то большее… Столько лет прошло, а между вами по-прежнему такая ненависть…

Элизабет уставилась на девушку, восхищенная ее прозорливостью.

– Да, есть и большее. Почему мы не разговариваем. Почему я хотела спрыгнуть в карьер.

Элизабет встала, поскольку, даже после стольких лет, это по-прежнему была самая суть – пульсирующая, налитая кровью сердцевина.

– Тогда я забеременела, – призналась она. – Он хотел, чтобы я оставила ребенка.

17

Гидеон очнулся на больничной койке в полутьме и холоде окружающей его палаты. Первую секунду ничего не соображал, а потом припомнил все с идеальной четкостью: утренний свет и лицо Эдриена, боль от ударившей в тело пули, спусковой крючок, словно упершийся во что-то под пальцем. Даже прикрыл глаза от разочарования, а потом прислушался к голосу, поднимающемуся из угла палаты. Это был его отец, который в основном вел себя спокойно, но далеко не всегда. Услышав неразборчивое бормотание и какие-то бессвязные слова, Гидеон только подивился, с чего это вдруг сердце неожиданно кольнула жалость. Если не считать боли от огнестрельной раны и кровати, на которой он сейчас лежал, ровно ничего не изменилось с той ночи, когда он отправился убивать Эдриена. Его отец по-прежнему никчемен и пьян и все так же разговаривает с мертвой женой.

«Джулия», – слышалось ему.

«Джулия, прошу тебя…»

Остальное было практически неразличимо. Долгие минуты одно и то же, вот уже почти целый час, и все это время Гидеон лежал, совершенно не двигаясь и чувствуя всю ту же странную щемящую жалость. С чего бы? Занавески задернуты, так что в палате темно; отец – скорее силуэт, чем реальный человек. Длинные руки, судорожно обнимающие колени. Спутанные волосы и острые локти. Гидеон видел этот силуэт на протяжении тысяч ночей, но этот почему-то казался каким-то другим. Старик словно стал более твердым и угловатым, в его позе сквозило совершеннейшее отчаяние. Дело было в словах, которые он неразборчиво бормотал? В том, как он произносил ее имя? Он сейчас… что?

– Папа?

В горле у Гидеона совершенно пересохло. В том месте, куда угодила пуля, – мерзкая тупая боль.

– Папа?

Силуэт в углу тихо пошевелился; Гидеон увидел, как глаза закатились к нему и блеснули, словно два булавочных прокола. Чем дальше, тем все более и более странным это казалось. Две секунды. Пять. А потом отец разогнулся во тьме и включил лампу.

– Я здесь.

Его вид потряс мальчика. Отец был не просто взлохмаченным, а седым, кожа повисла у него на лице, словно за несколько дней он потерял фунтов двадцать. Гидеон уставился на глубокие морщины на щеках отца, на еще более страшные в уголках глаз.

Отец был зол.

Вот в чем разница.

Его отец был суров, полон горечи и зол.

– Что ты делаешь? – спросил Гидеон.

– Смотрю на тебя и чувствую стыд.

– По тебе не скажешь, что ты чувствуешь стыд.

Его отец встал, и на Гидеона пахну́ло запахом мочи. Небрит. Волосы сальные.

– Я знал, что ты затеваешь. – Отец положил руку на спинку кровати. – Когда увидел ствол у тебя в руке, все понял.

Гидеон моргнул – и тут же представил себе лицо отца в тот момент, высохший венок у него в руках…

– Так ты хотел, чтобы я убил его?

– Я хотел, чтобы он умер! Какую-то минуту мне казалось, что совершенно неважно, как это произойдет – ты его убьешь или я. Когда увидел тебя с револьвером, то подумал – ну, может, так и надо. Просто мысль промелькнула. Вот так вот, взяла и промелькнула. – Он щелкнул пальцами. – Но потом ты убежал и так чертовски быстро скрылся из виду…

– Так ты и вправду настолько его ненавидишь?

– Конечно же да – и его, и твою мать.

В этих словах опять проглянула злость, и не только на Эдриена. Гидеон пробежался по последнему часу у себя в голове: то, как отец снова и снова повторял ее имя, втыкал его, словно нож.

– Ты и ее ненавидишь?

– «Ненависть» не совсем подходящее слово – я слишком сильно ее для этого любил. Но это не значит, что я могу забыть или простить.

– Что-то я не понимаю…

– А и не надо. Мальчишке совсем ни к чему это понимать.

– Как ты мог ее ненавидеть? Это же твоя жена!

– Разве что на бумаге.

– Хватит говорить загадками, ладно?

Гидеон приподнялся на кровати, и под повязками сразу растеклась мучительная боль. Впервые в жизни он поднял голос на отца или вообще хоть как-то выказал свое раздражение. Но его столько скопилось внутри – на жалкий замызганный дом, отвратную еду, вечно пребывающего неизвестно в каких далях отца… Но в основном все-таки на молчание и фальшь, на то, как его отец пропивал последние мозги, и что при этом у него хватало пороху ругаться и ворчать, когда появлялась Лиз – помочь с домашним заданием или просто убедиться, что в холодильнике есть молоко. И вот теперь он толкует о чем-то, существовавшем только «на бумаге», будто и сам не был в некотором роде бумажным человеком!

– Мне уже четырнадцать, но ты все равно меня игнорируешь, когда дело доходит до мамы!

– Неправда!

– Нет, это так! Ты всегда только отворачиваешься, когда я спрашиваю, что случилось, или как она умерла, или почему ты иногда на меня так смотришь, будто и меня тоже ненавидишь… Ты злишься, что я не убил его?

– Нет. – Его отец сел, но напряжение нисколько его не отпустило. – Меня злит, что Эдриен жив и на свободе, а твоя мама по-прежнему мертва. Я сам не свой от того, что ты получил пулю и сейчас находишься здесь и что, когда до этого дошло, ты оказался единственным из нас двоих, у кого хватило духу посмотреть ее убийце в лицо и сделать то, что нужно было сделать.

– Но я ведь ничего не сделал!

– Не в этом суть, сынок. Суть в том, что ты взял в руки ствол, а я был всего лишь куриным дерьмом, которое позволило тебе это сделать! Эдриен Уолл украл у меня все, чем я дорожил. А теперь я смотрю на тебя, такого всего простреленного и маленького, но мне кажется, что из нас двоих на самом деле маленький – это я сам. И почему же? Да потому, что я увидел тебя с тем револьвером – и где-то в глубине души все эти десять секунд был тряпкой. Десять проклятых секунд! Ну как мне теперь не терзаться, не оглядываться постоянно назад, не задыхаться от гнева, который из всего этого произрастает?

Гидеон слышал эти слова, но думал, что все это чушь собачья. У отца было целых полночи, чтобы остановить его. Он мог поехать к тюрьме, поехать к тому бару…

– Ну а моя мать? – спросил мальчик. – Чем она-то тебя так бесила?

– Твоя мать… – Отец Гидеона полностью отвернулся, а потом вытащил из кармана бутылку и осушил ее сразу на треть. – Когда у нас начинались напряги, мы могли пойти в ту церковь и помолиться. Тебе-то неоткуда об этом знать, но мы так делали. Когда ссорились из-за денег, или из-за тебя, или… насчет других вещей. Мы стояли на коленях, держались за руки и просили Господа придать нам сил или решимости, или чего там, блин, нам еще не хватало. Мы венчались в этой церкви, и тебя в ней крестили. Я всегда считал, что, если какое-то место и способно нас исправить, так это именно оно. Твоя мать была с этим не согласна, но ходила туда со мной, просто чтобы меня уважить. Черт! – Покачав головой, он уставился на бутылку. – Она становилась на колени возле алтаря и произносила все эти слова, только чтобы уважить меня!

– Я все равно не понимаю…

– Тогда я скажу тебе одну последнюю вещь, и на этом закончим. Как бы я ни любил твою мать и какой бы красавицей она ни была… – помотав головой, он осушил бутылку до дна. – Эта женщина, мля, была далеко не святой!

* * *

После стычки с отцом Элизабет оставила Ченнинг в доме и нацелила капот старого автомобиля на всякие глухие окольные дороги, что в изобилии раскинулись по всей стране. Так бывало с тех пор, когда она была еще совсем юной девчонкой: противостояние, а потом скорость – иногда на несколько часов, а то, и не раз, на несколько дней. Соседний штат. Соседний округ. Неважно. Встречный ветер трепал волосы, выдувая из головы дурные мысли. Визжал мотор. Но неважно, насколько быстро или насколько далеко она заезжала – ехать было все равно некуда, и никакая финишная черта не ждала впереди. Все то же пустое бессмысленное бегство – все та же гонка с самой собой, и когда они заканчивались, мир Элизабет вновь становился не более чем тем, что он представлял собой по словам отца: примитивным сочетанием насилия, работы и ее увлечения Эдриеном Уоллом. Может, он действительно был прав насчет ее жизни. Которую однажды назвал совершенно лишенной смысла, блужданием по мраке. Теперь она размышляла обо всем этом – о своих решениях, о прошлом и о том ребенке, которого ей уже больше никогда не зачать.

* * *

Было уже девять вечера, когда впервые в жизни она по-настоящему соврала родителям.

– Что-то я устала, – объявила она. – Пойду-ка спать.

Ее отец поднял взгляд от кухонного стола и заметок, которые делал к воскресной проповеди.

– Спокойной ночи, Элизабет.

– Спокойной ночи, отец.

Такие слова произносились каждый вечер, сколько она себя помнила. Ужин, уроки, его сухие губы у нее на щеке. Уже неделя прошла с тех пор, как она рассказала правду о том, что произошло возле карьера, и вроде бы все уже должно было успокоиться, должен был воцариться мир. Впрочем, она этого не видела. Видела только его руку на плече у парня, ту манеру, с какой он произносил собственные лживые слова: «Молитва и раскаяние, молодой человек. Вот камни, коими вымощен путь к деснице Господней!»

Элизабет посмотрела, как отец вновь утыкается в свои заметки. В бороде – первая седина, волос на макушке все меньше и меньше.

– Поди-ка сюда, доченька!

Элизабет подошла к матери – теплой, улыбающейся, пахнущей хлебом. Ее объятия были такими мягкими и долгими, такими всеобъемлющими, что Элизабет хотелось утонуть в них и никогда из них не выныривать.

– Я не хочу этого ребенка.

– Тише, детка.

– Я хочу полицию.

Мать прижала ее к себе еще крепче и произнесла все тем же опасливым шепотом:

– Я поговорю с ним.

– Он не передумает.

– Я попробую. Обещаю. Просто прояви терпение.

– Не могу.

– Надо.

Элизабет резко высвободилась, поскольку ее собственное решение, долго созревавшее где-то внутри, настолько укрепилось, что она боялась, что мать это почувствует.

– Элизабет, погоди…

Но она была непреклонна. Грохоча каблуками, влетела по лестнице, ворвалась в свою комнату и сидела там, крепко сжав ноги вместе, пока повсюду в доме не погас свет. Когда время пришло, Элизабет вылезла через окно на крышу, а потом спустилась вниз по огромному дубу, который накрывал ее комнату прохладной тенью уже тогда, когда она еще не научилась говорить.

Подруга с машиной поджидала ее в самом конце подъездной дорожки. Звали ее Кэрри, и она знала, куда ехать.

– Ты точно этого хочешь?

– Просто поехали.

Врач был весь гладкий, будто намасленный, литовец, и работал без лицензии. Обитал он в жилом прицепе на самом захудалом конце трейлерного парка и носил длинные волосы, расчесанные на прямой пробор. Передние зубы были у него золотые, а остальные – блестящие и коричневатые, словно засахарившийся мед.

– Ты ведь дочка священника, да?

Его глаза бегали вверх и вниз; золотые зубы блеснули, когда он впихнул сигарету прямо по центру свой улыбочки.

– Не тушуйся, – бросила ей Кэрри. – Он клёвый.

– Да-да. Я как-то помог твоей сестричке. Красивая девчонка.

Между ног у Элизабет холодно заныло. Она бросила взгляд на Кэрри, но врач уже тронул ее за руку.

– Пошли. – Он отвел ее в глубину трейлера. – Простынки у меня чистые, руки мытые…

Когда все закончилось и они вновь оказалась в машине, Элизабет так трясло, что стучали зубы. Она переломилась пополам в том месте, где собралась сильная тянущая боль. Дорога была черной, и белые штрихи разметки быстро проскакивали навстречу: одна за другой, одна за другой… Казалось, им не будет конца. Лиз полностью погрузилась в свою боль и гудение шин.

– А должно быть столько крови?

Кэрри бросила взгляд вбок, и лицо ее вдруг стало таким же белым, как эти мелькающие полосы разметки на дороге.

– Не знаю, Лиз… Господи!

– Но твоя сестра…

– Да не была я там со своей сестрой! Дженни Лофлин ее забирала. Блин, Лиз! Блин! Что тебе сказал врач?

Но Элизабет уже не могла думать ни про доктора, ни про его мертвые глаза, ни про грязное нутро трейлера, ни про то, как он прикасался к ней.

– Просто отвези меня домой.

Кэрри прибавила газу. Доставила Элизабет к дому и проводила к крыльцу, прежде чем внутри опять что-то лопнуло и залило крыльцо, словно во время наводнения.

– Господи… Лиз!

Но Элизабет не могла говорить, наблюдая за происходящим словно со дна озера. Вода была чистой и теплой, но постепенно темнела по краям. Она увидела на лице подруги неприкрытый страх, и темные воды начали быстро смыкаться над головой.

– Что мне делать, Лиз? Что?

Но Элизабет уже лежала на спине, чувствуя разливающееся вокруг себя влажное тепло. Попыталась поднять руку, но даже не сумела пошевелиться. Просто смотрела, как подруга колотит в дверь, а потом разворачивается и убегает к машине, загребая ногами гравий. Увидела лицо отца, свет и какое-то движение, а потом вообще ничего.

* * *

Элизабет чуть сбросила газ, глядя, как мимо мелькают отмечающие мили столбы, и еще раз проигрывая все это в голове: долгие дни в больнице, месяцы глухого молчания, которые за ними последовали… Длинными и все более длинными ночами она винила только саму себя. За то, что не хотела рожать, за мертвое пространство внутри себя. Сколько было бы сейчас ее ребенку, если б она его сохранила?

«Шестнадцать», – подумала Элизабет.

«На два года больше, чем сейчас Гидеону. На два года меньше, чем сейчас Ченнинг».

Она подумала, нет ли в этом какого-то скрытого смысла, – может, и в самом ли деле Господь за всем наблюдает, а ее отец был прав всю дорогу? Сомнительно, но тогда почему еще она выбрала именно этих детей? Почему ее связь с ними столь решительна и бесповоротна?

– Вот психолог тут уж точно разгулялся бы!

Эта мысль ее позабавила, поскольку психологи у нее котировались примерно наравне со священниками, то есть крайне низко. А что, если она и тут ошибалась? Если б она прошла курс психотерапии, как хотела мать, то тогда, наверное, благополучно окончила бы колледж и вышла замуж. Сделала бы карьеру в сфере недвижимости или графического дизайна, жила бы в Нью-Йорке или в Париже, вела бы какую-нибудь фантастическую жизнь…

Забудь, подумала Элизабет. Быть копом тоже очень неплохо. Она многое изменила, спасла несколько жизней. И что с того, если будущее бесформенно и неопределенно? Есть и другие вещи, другие места. На нынешней профессии свет клином не сошелся.

– Ну да, точно.

Таковы были ее мысли вслух, когда она подъехала к ручью, где двое мальчишек удили рыбу с моста. Нога соскользнула с педали; она проехала мимо, остановившись сразу за мостом, чтобы понаблюдать за ними. Тот, что помладше, как раз забрасывал удочку, и на миг все застыло в идеальном равновесии: удилище полностью закинуто назад, маленькие руки сосредоточенно согнуты. Лет девять, предположила она. Его дружок тыкал пальцем в сторону глубокой на вид заводи рядом с ивой и обломком серого камня. Крючок с наживкой метнулся вперед, шлепнулся в воду в точно намеченном месте. Оба обменялись довольными кивками, и она восхитилась тому, насколько простой может быть жизнь даже для ребенка. Это подарило ей минуту умиротворения, а потом зазвонил телефон, и пришлось ответить.

Это Ченнинг.

Был слышен лишь ее истошный визг.

* * *

Когда Элизабет сдала задним ходом к дороге и умчалась прочь, Ченнинг немного постояла на крыльце, прикрыв глаза от солнца. Бедная тетка была настроена немного виновато и в целом спокойно, но Ченнинг понимала эту внезапную нужду двигаться, что-нибудь делать и обдумывать дикие мысли. Она чувствовала то же самое, когда мысленно возвращалась в подвал – когда была готова вдруг завизжать, или раскачиваться в темноте, или бить кулаками в стены, пока не разобьет в кровь пальцы. Все, что угодно, было лучше неподвижности, и вести себя нормально оказывалось одной из совершенно невозможных вещей. Поддерживать разговор. Встретиться с кем-то взглядом. Адская дверь могла распахнуться буквально в любую секунду.

Она еще с минутку понаблюдала за улицей, а потом зашла внутрь и стала бесцельно расхаживать по дому, где положительно все ей нравилось: расцветка и мебель, удобный уютный бардак. Всю стену гостиной занимал книжный шкаф, и она прошлась вдоль него – раскрыла одну книгу, потом другую, сняла с полки фотографию Элизабет с каким-то маленьким мальчиком. На большинстве снимков он был совсем мал – может, всего годика два или три. На остальных – уже постарше, застенчивого вида, худой, льнущий поближе к ней. У него были встревоженный взгляд и хорошая улыбка. Интересно, подумала Ченнинг, кто это такой.

Отвернувшись от фотографий, она сходила запереть дверь, плеснула в стакан водки из холодильника и направилась в ванную в конце коридора. Эту дверь Ченнинг тоже заперла, подумав при этом, способна ли теперь вообще расслабиться за дверью, которая не заперта на надежный засов. Даже здесь, в безопасности, ей казалось, будто ее одежда слишком тонкая, а некоторые сжатые мускулы забыли, что можно расслабиться. Водка помогала, так что она отпила еще, пустила воду в ванну и опять поднесла стакан к губам. Сделала воду погорячей и ждала, пока не начнет подниматься пар, прежде чем раздеться, тщательно контролируя каждое свое действие. Дело было не в боли – швах и следах укусов, – она просто боялась, что глаза могут предать ее, что случайно найдут зеркало и задержатся на синяках, темных стежках хирургических швов и глубоких розовых полумесяцах, которые оставили его зубы. Она не была к этому готова.

Хотя, погрузившись в ванну, просто не сумела удержаться от мыслей о том, во что верила и на чем стояла Элизабет, о ее терпении, жизненной силе и воле. Может, это все водка или нечто большее, но в чем бы ни было дело, Ченнинг выбралась из ванны, прежде чем вода успела остыть. На сей раз не стала опускать глаза и встретила зеркало лицом к лицу – с твердостью, которую, как она думала, окончательно потеряла. Начала с мокрых волос и капелек воды на коже, потом осмотрела синяки, отметины и слишком уж выступающие ребра. Но было недостаточно просто смотреть. Ей нужно было видеть, и вот это-то она и попыталась сделать – увидеть не только человека, каким она на данный момент являлась или некогда была, а женщину, которой ей хотелось бы стать.

Женщину, очень похожую на Лиз.

Это была хорошая мысль, которая длилась недолго. Кто-то барабанил в дверь.

– Господи…

Ченнинг так сильно и резко вздрогнула, что ударилась рукой о раковину. В дверь не просто стучали, а грубо молотили со всей силы.

– Черт, черт…

Она кое-как просунула ногу в джинсы – материя липла к мокрой коже, вторая нога тоже едва влезла в штанину. В дверь били все громче и все настойчивей. Во входную дверь, подумала она, – без остановки и так сильно, что трясся весь дом. Ченнинг натянула худи, думая: телефон, Лиз, бежать! Это была паника, голый инстинкт. Она едва могла дышать, и чтобы открыть дверь ванной, пришлось навалиться изо всех сил. В коридоре полумрак, никакого движения. Грохот стал даже еще громче.

Прокравшись в гостиную, Ченнинг рискнула выглянуть в окно. Во дворе не протолкнуться от копов – синие мигалки, обнаженные стволы и мужчины с жесткими лицами, в ветровках с буквами «БРШ»[31] на спине.

– Полиция штата! – громкий голос за дверью. – У нас ордер на арест Элизабет Блэк! Открывайте!

Ченнинг отпрянула от окна, но ее успели заметить.

– Движение! Слева!

В окно тут же нацелилось несколько стволов.

– Полиция штата! Последнее предупреждение!

Ченнинг нырнула вбок, заметив людей на крыльце. В шлемах, бронежилетах, черных перчатках. Один из них держал наготове кувалду.

– Ломай!

Тот, что постарше, ткнул пальцем в замок, и Ченнинг взвизгнула, когда кувалда врезалась в дверь. Будто бомба взорвалась, но дверь устояла.

– Давай еще!

На сей раз рама перекосилась, и она увидела, как блеснул металл. За молотобойцем шеренгой стояли шестеро, словно солдаты, держа пальцы на спусковых крючках. Пожилой кивнул, и кувалда ударила в третий раз, выламывая дверь из косяка.

– Быстро! Быстро! Быстро!

Ченнинг ощутила, как в прихожую врываются люди, но уже и сама двигалась с максимально возможной быстротой. Схватила телефон и со всех ног помчалась влево.

– Движение! В коридоре!

Кто-то истошно завопил: «Стоять!!!», но она не остановилась. Проехавшись на пятках, влетела в ванную; захлопнула за собой дверь, задвинула шпингалет. Перед тем, как взломать и эту дверь, они осмотрят дом, но дом совсем маленький, и она сразу набрала номер.

Один гудок.

Два.

Ченнинг просто кожей ощущала людей, столпившихся в тесном коридоре. Полная неподвижность, молчание.

«Пожалуйста, ну пожалуйста…»

Из трубки послышался третий гудок, и Ченнинг услышала щелчок. Начала было открывать рот, но тут дверь словно взорвалась, и мир вокруг моментально превратился в дикую мешанину обнаженных стволов, разгоряченных мужчин и истошных воплей.

* * *

Как ни гнала Элизабет до этого, но теперь, свернув с раздолбанной шоссейки на автомагистраль штата, превысила просто-таки все мыслимые скоростные пределы. Попутные машины так и проскакивали мимо, когда стрелка спидометра подползла к ста пяти[32]. Встречный ветер так завывал, что она едва могла думать. Да и о чем она вообще могла сейчас думать?

Ченнинг не отвечала.

Истошный визг. Потом мертвая тишина в трубке. Но она успела и еще кое-что услышать. Грубые голоса, крики, треск ломающегося дерева.

Элизабет набрала свой домашний номер, но услышала лишь короткие гудки – трубка снята с аппарата. Еще раз попробовала вызвать мобильник девушки, тоже без толку.

– Черт!

Три попытки. И три раза облом.

В полном отчаянии Элизабет позвонила Бекетту.

– Чарли!

– Лиз, да где ты, черт возьми?! Только не езжай домой! – Он орал, чтобы быть услышанным. – Не езжай домой!

– Что? Почему?

– Гамильтон и Марш… – Она не уловила пару фраз, но тут его голос прорезался опять: – Случайно выяснилось. У них есть судебное решение о привлечении тебя к уголовной ответственности, Лиз. Двойное убийство. Мы сами только что узнали.

– А как насчет Ченнинг?

– Лиз… – Шипение и треск помех на линии. – Не вздумай…

– Что-что?

– Полиция штата перекрыла нам…

– Чарли! Постой!

– Даже не вздумай, блин, ехать к себе домой!

В оцепенелом недоверии Элизабет нажала на «отбой». Дело было не в судебном ордере и не в том, что ее собирались арестовать. В доме – копы из полиции штата, и там же девушка, которая спасла ей жизнь, Ченнинг, которой всего восемнадцать, которая совершенно опустошена и готова признаться в чем угодно. И прошло уже целых пять минут…

– Слишком много!

Она все понукала старый автомобиль, и стрелка спидометра полезла дальше. Сто десять, сто пятнадцать… Элизабет, внимательно отслеживая тихоходов и копов на дороге, крепко вцепившись в руль, шептала свою первую настоящую молитву за многие годы.

«Господи, прошу тебя…»

* * *

Но когда она наконец туда добралась, все было кончено. Элизабет поняла это еще за квартал – ни света в доме, ни машин, ни копов, ни какого-либо движения. Однако подлетела, не сбавляя хода, и только перед поворотом к дому резко ударила по тормозам.

– Ченнинг!

Пробежала по двору, увидела следы шин в траве и дверь, выломанную из косяка. Взлетев на крыльцо, ударила в дверь плечом, ощутила, как та закачалась на единственной уцелевшей петле. Внутри увидела сдвинутую с обычных мест мебель, грязные следы на полу и дверь ванной комнаты, тоже сорванную с петель.

Опоздала!

И все это действительно происходит!

Тем не менее хорошенько осмотрела дом. Спальни. Чуланы. Хотела найти девушку – может, та где-нибудь спряталась или сумела улизнуть во двор. Но лишь обманывала сама себя и знала это. Ордер был не на имя Ченнинг, но у них имелась еще и та повестка, и Гамильтон с Маршем просто не могли ею не воспользоваться – наверняка сейчас уже с ней беседуют.

«Что произошло тогда в подвале?»

«Кто нажимал на спусковой крючок?»

Словно в тумане, Элизабет выбралась наружу, прикрыла за собой дверь, кое-как заклинила, чтобы больше не открывалась. Девушка у них, и она будет говорить. Неважно, по какой причине – из-за чувства вины, по наивности или из желания помочь Элизабет, – но Ченнинг неминуемо расколется.

Этого ни в коем случае нельзя допустить.

Стрельба была с чересчур уж сильным политическим и расовым душком. Они показательно распнут ее, чтобы преподать урок остальным.

– Я видел, как это произошло.

Голос донесся из-за живой изгороди, и Элизабет узнала своего соседа справа, пожилого дядьку с универсалом «Понтиак» семьдесят второго года, который он так любовно надраивал по выходным, будто тот был сделан из чего-то более изысканного, нежели обычные сталь и краска.

– Мистер Голдман?

– Душ двадцать их тут было, наверное. Автоматы, бронежилеты… Фашисты проклятые! – Он мотнул головой на сорванную дверь. – Соболезную.

– Тут была одна девушка…

– Да, маленькая такая. Два жирных накачанных мерзавца выволокли ее из дома.

– Вы ее видели?

– Трудно было такое не заметить, вообще-то, – висит такая между ними, глаза горят, вся красная и брыкается, точно мул.

* * *

Какую-то трудную секунду Элизабет совершенно не представляла, что делать. В отдел ехать нельзя, на ее голову выписан ордер. Теперь даже Дайеру не под силу ей помочь. У Гамильтона с Маршем есть судебное решение о возбуждении уголовного дела. А значит, ее мгновенно прихватят и бросят в кутузку. Даже если она выиграет судебный процесс – что сомнительно, – то пресса всей страны вымажет ее в грязи, порвет на куски, сожрет и выплюнет. Народ озлоблен, а она – очередной коп, который оказался с оружием в руках не на той стороне конфликта. По-другому и быть не может – с четырнадцатью-то пулями, застрявшими в полу.

И это еще самый лучший вариант развития событий.

В худшем, Ченнинг все выложит. А значит, сейчас важно время, причем не то, что измеряется днями. Сейчас все решают в лучшем случае часы, подумала она. Если вообще не минуты.

«Будет ли девушка в принципе бороться?»

Охвативший было Элизабет паралич с треском сломался, словно стеклянный прут. Она завела машину и, не успев еще доехать до первого перекрестка, уже общалась по телефону с отцом Ченнинг. Он, может, и способен сдвинуть горы и повернуть реки вспять, но адвокаты у него в Шарлотте. Понадобится время. Так что в итоге она направилась в единственное место, куда был смысл ехать, – за город, за реку. Разросшиеся декоративные кусты изрядно поободрали краску с несущейся напролом машины, но старого адвоката она нашла сидящем в том же самом кресле на том же самом крыльце. Он рассыпался было в любезностях, но Элизабет заставила его замолчать, не успел он еще подняться с кресла.

– Нет времени, Фэрклот! Просто послушайте, пожалуйста!

Начала она слишком торопливо, слишком сбивчиво.

– Остынь, Лиз. Переведи дух. Что бы там ни приключилось, мы с этим управимся. Присядь. Давай с самого начала.

– Только все это строго конфиденциально.

– Нет проблем. Можешь рассматривать меня как своего адвоката.

– У вас же нет лицензии.

– Тогда просто как друга. – Элизабет нерешительно замешкалась, но он тут же продолжил, не спеша и тщательно подбирая слова, чтобы до нее как следует дошло. – Все, что ты мне скажешь, уйдет в могилу вместе со мной, если только твои инструкции не будут иными. Тебе не удастся меня чем-то шокировать или принудить к каким-то действиям, помимо союзнических.

– Я не одна рискую.

– Ты просто не поверишь, какие секреты я до сих пор храню, моя дорогая, после полусотни-то лет в коллегии… В чем бы ни была твоя проблема, ты пришла по нужному адресу.

– Ну хорошо. – Сделав глубокий вдох, Элизабет сосредоточилась на его руках, на университетском перстне, морщинистой пергаментной коже. Слушал он очень внимательно, и постепенно она выложила ему абсолютно все, не сводя глаз с его скрюченных пальцев. Ее слова словно поднимались из какого-то сумрачного, очень далекого места. Начала она с повестки, выписанной на имя Ченнинг, и судебного решения о привлечении к уголовной ответственности на собственное имя, а потом перешла к ужасной правде относительно того, что на самом деле произошло в подвале на Пенелоуп-стрит. Это было больно – словно выставили голой на мороз, – но времени для стыда или жалости к себе уже не оставалось. Она рассказала ему все от и до и продемонстрировала собственные запястья, чтобы показать, что все это и в самом деле реальность. Он перебил ее, только когда прошептал:

– Бедное ты мое дитя…

Но даже тогда Элизабет не смогла посмотреть ему прямо в лицо. По-прежнему не давал стыд, словно ее не только раздели догола, но и прибили гвоздями к доске.

– Я не знаю, что она скажет, Фэрклот, – представляю лишь, что произойдет, если она выложит всю правду!

– И ты хочешь поставить ее интересы выше собственных.

– Да.

– Ты в этом уверена? Если она подвергла тех людей пыткам…

– Это на мне. Это мое решение.

– А можно спросить почему?

– А это важно?

– Нет, если понимаешь последствия того, что ты просишь меня сделать. К уголовной ответственности привлекли тебя, а не ее. Ты рискуешь попасть в тюрьму…

– Я никогда не попаду в тюрьму. Я раньше сбегу.

– Как твой друг и адвокат, я чувствую необходимость напомнить тебе, что такие планы крайне редко заканчиваются успехом.

– Просто не дайте ей говорить, Фэрклот. Я вполне переживу то, что наступит потом.

– Ну хорошо. Будем делать все последовательно. – Он похлопал ее по руке. – Ты правильно пришла сюда, Лиз. Спасибо тебе за это, за доверие.

– Что мы можем сделать для Ченнинг?

– Для начала – не паниковать. Даже если она во всем признается, мы можем оспорить неоправданность стрельбы. Она – ребенок и получила очень серьезную травму. Обвинение отнюдь не предрешено. Пока что не стоит даже это обсуждать.

– Восемнадцать пуль. Вы читали газеты. И умеете читать между строк.

Он кивнул, поскольку это было так. После Балтимора и Фергюсона[33] многое изменилось. Везде теперь виделся расовый подтекст; за всем внимательно наблюдали. Это делало смерти Брендона и Титуса Монро не только публичным, но и политическим делом, особенно в свете предполагаемых пыток и мести. Если генеральному прокурору придется поменять одну цель на другую, то для него это не проблема. Что коп, что богатенькая девчонка – на данный момент это не играет особой роли. Фигня война, главное маневры – государственной машине нужно мясо.

– Даже если ее оправдают, – произнесла Элизабет, – то вы сами знаете, что суд способен сделать с такой молодой девчонкой. Она никогда уже не оправится.

– Дай-ка мне доллар! – Старый адвокат протянул руку.

– Что?

– А лучше два.

– Есть двадцатка.

– Просто замечательно. – Он взял купюру. – Десять долларов аванса за тебя, и еще десять за нее. На случай, если кто-нибудь спросит. У тебя есть мобильник?

– Конечно…

– Давай сюда. – Элизабет протянула телефон. Он вытащил аккумулятор и сим-карту, а потом вручил все обратно и улыбнулся, чтобы снять напряжение. – Да уж, аховые из копов беглецы! Такой уж менталитет.

– Господи!

Она уставилась на разобранный аппарат. Плакса тем временем развил бурную деятельность.

– Раздобудь одноразовый мобильник, как только сможешь. Позвони мне, чтобы скинуть номер. – Он уже влезал в изрядно помятый пиджак. Остальная часть его была упакована в линялые джинсы и палубные яхтенные туфли без носков. – Вначале разберусь с девчонкой, а потом поговорим про твое судебное решение. Ее папаша – Эльзас Шоур?

– А вы его знаете?

– Знаю его адвокатов. Они могут все усложнить, но это неважно, пока они будут удерживать ее от откровений. Посмотрим на месте, когда я туда доберусь. Твои друзья со службы станут помогать полиции штата тебя искать?

– Бекетт на моей стороне. Дайер тоже, надеюсь. Все остальные – болото.

– Тогда тебе надо уматывать, и побыстрее. Тебе есть куда податься? Какое-нибудь безопасное место? Может, дружок в другом городе? Какие-нибудь родственники?

Вопрос едва не сокрушил ее. Как она могла не признать правду? Что большинство ее друзей – это тоже копы, которые арестуют ее, едва только завидев, что даже родственники и родная семья – это укрытие, построенное на песке…

– В данный момент вы и Ченнинг – это все, что у меня есть.

Старик взял ее за руку, и она почувствовала доброту в тепле его пальцев.

– Разреши мне сделать одно предложение. У меня есть рыбацкая хижина на озере. Это на Гудмен-роуд, совсем недалеко. Я не бывал там целую вечность, но парень, который там за всем присматривает, держит ее наготове на случай моего приезда. Поезжай прямо туда. Только на время, – заверил он ее. – Чтобы в случае чего я мог тебя быстро найти.

– А разве мне не нужно тоже что-нибудь делать?

– Давай-ка я для начала разведаю, что происходит. А потом выработаем план.

– Ладно. Поехали. Я вас отвезу.

– Нет. Держись подальше от города, держись подальше от людей. Себе я вызову лимузин. – Он подтолкнул ее с крыльца, но она остановилась на второй ступеньке. – Давай не копайся, Элизабет! Они вполне могли уже отследить твой телефон.

Ему уже не терпелось, но ей была нужна эта единственная секунда, просто чтобы окончательно удостовериться.

– Почему вы все это делаете?

– Потому что у тебя красивые глаза и замечательная улыбка.

– Давайте только без этих ваших шуточек, Фэрклот!

– Ну ладно, без шуточек так без шуточек. Я помогаю тебе, потому что Эдриен часто про тебя говорил; потому что я следил за твоей карьерой после того суда; потому что, в отличие от остальных детективов, ты человек думающий, заботливый и добрый; потому что ты действительно достойна самого искреннего восхищения. – В глазах старика сверкнул лукавый огонек. – Разве я тебе ничего такого не говорил?

– А что, если они заведут на вас дело за практику без лицензии?

– Пока ты в тот день не объявилась у меня на пороге, я больше десяти лет вообще не выходил из дома. А теперь опять побывал в суде, подышал свежим воздухом и помог другу, который нуждался в помощи… Мне уже восемьдесят девять, и сердечко у меня такое слабое, что вряд ли переживет еще хотя бы три. Вот, посмотри на меня. – Он воздел вверх руки, чтобы она хорошо разглядела старые джинсы, разлетевшиеся волосы и пиджак, который он вполне мог использовать вместо подушки. – А теперь скажи: ну разве мне не глубоко насрать, даже если на меня заведут какое-то дело?

18

Бекетт мрачно наблюдал, как весь этот цирк набирает обороты. Эльзас Шоур. Адвокаты. Они маячили в вестибюле за стеклом, о чем-то спорили, становились в позу. Больше всех шума производили адвокаты из Шарлотты, но это-то как раз легко объяснялось – полторы штуки в час на троих, а клиент – вот он, прямо тут, с такой же раскрасневшейся физиономией. Лишь один Плакса Джонс, похоже, сохранял полную безмятежность. Стоял в нескольких футах от остальной толпы, положив обе руки на трость и внимательно склонив голову к детективам, которые пытались втолковать папаше, что вообще-то Ченнинг Шоур абсолютно никто не представляет.

– Она не хочет адвоката. Она отказалась от права…

– Мала она еще принимать такие решения! Я – ее отец! А вон ее адвокаты. Прямо тут! Прямо сейчас! Я требую немедленной встречи с ней!

– Сэр, прошу вас успокоиться, и я еще раз все объясню. Вашей дочери уже восемнадцать. И она не хочет адвоката.

Но Эльзас Шоур не из тех, кто так уж легко успокаивается. Он и сам кое-что подозревает, подумал Бекетт. А что? Он-то знает, как Ченнинг умеет обращаться с оружием. Выходит, сознает опасность, в которой оказалась его дочь, и в курсе, что одно слетевшее с языка слово способно изменить ее жизнь навсегда. Бекетту было мерзко от самой этой мысли, но в основном из-за Лиз. Он дал обещание – и сомневался, что сможет его сдержать.

– И давно уже вся эта свистопляска? – обратился Бекетт к дежурному сержанту, который только пожал плечами.

– С час где-то.

– Дайер не проявлялся?

– Дерьмо всегда падает вниз. Сам знаешь.

– Звякни, если тут все пойдет совсем уж наперекосяк.

Отойдя от регистрационной стойки, Бекетт направился к помещениям для допросов. Гамильтон с Маршем сразу изолировали девушку, не подпуская к ней местных копов. Возле двери застыли бойцы спецподразделения в форме и бронежилетах. Даже Дайеру вход был воспрещен, и повисшее в отделе напряжение можно было буквально увидеть невооруженным глазом. Создавалось впечатление, будто генеральный прокурор уверился, что местные просто пытаются прикрыть одного из своих, а отличить правду от кривды способны лишь копы из полиции штата, – будто бы сам Господь просто мечтает поджарить Лиз.

В результате Бекетт буквально разрывался на части.

Лиз чиста.

Неужели они сами этого не видят?

Но похоже, что нет. «Бритва Оккама»[34]. Самое очевидное объяснение – самое правильное. Правда была раскаленным углем, который ему хотелось вырвать из груди.

«Да эта девчонка – призовой стрелок!»

В двадцати футах от бойцов Бекетт остановился и глянул на часы. Девушку держат внутри уже девяносто три минуты. Ориентировка на Лиз выписана два часа назад, и все подробности тут же выдали в эфир. Имя-фамилия. Описание внешности. Используемые транспортные средства. Элизабет официально разыскивалась за двойное убийство, пока что без отягчающих обстоятельств. Каждый коп штата теперь искал ее, и это было еще не самое худшее.

«Подозреваемый вооружен и опасен».

«При задержании проявлять осторожность».

– А где Дайер? – Бекетт перехватил одну из проходящих мимо девиц-патрульных за рукав. Та молча ткнула рукой, и он, набычившись, решительно двинулся по переполненному коридору. Люди опасливо уступали ему дорогу. Дайера он нашел в конференц-зале.

– Где ты был?

– Надо было сделать несколько телефонных звонков.

– Видел уже? – Бекетт толкнул ему по столу ориентировку.

– Вот потому-то и звоню сейчас.

– Копы из штата хотят, чтобы ее шлепнули?

– От меня-то ты чего хочешь, Чарли? У них есть судебное решение, ей предъявлено обвинение в двойном убийстве… Она в бегах и при оружии, и копы из штата это прекрасно знают.

– Она никого не убивала.

Брови Дайера взлетели вверх.

– Ты так уверен?

– Просто найди ее.

– Да всех на улицу уже отправил, ищут.

– Отправь еще. Именно нам нужно ее найти. Нам. Своим.

– Да она уже, наверное, давно из округа уехала! Если вообще не из штата.

– Только не Лиз. – Вид у Бекетта был убежденный. – Только не когда прихватили Ченнинг Шоур.

Дайер скрестил руки на груди.

– Есть что-то, что мне следует знать?

Бекетт отвернулся, словно поперхнувшись тем самым раскаленным углем.

– Все, что я могу сказать, это что она просто чертовски привязана к этой девчонке.

– Типа как с Гидеоном?

– Может, даже сильнее.

– Это вряд ли.

Днем ранее Бекетт сказал бы то же самое. Теперь он не испытывал подобной уверенности.

– Есть связь, Фрэнсис. Глубокая и инстинктивная. Даже, я бы сказал, первобытная. Она не бросит девчонку.

– Ладно, не суть… Лучшее, что мы можем сделать, это доставить ее сюда и урегулировать все по обычным каналам. Психологи. Адвокаты. На всех когда-нибудь что-то находит, и каждый может сорваться. Все, что мы сейчас можем сделать, – это минимизировать последствия.

– Ты действительно считаешь, что она убила тех людей?

– Животных, Чарли. Вроде она так сказала?

– Фрэнсис…

– Давай просто вернем ее домой в целости и сохранности. Лады?

– Ну хорошо… Угу. Лады.

Бекетт смотрел в спину Дайеру, пока тот не скрылся за дверью своего кабинета, а потом обратился к первому же спецназовцу, попавшемуся ему под руку.

– Мне нужно поговорить с Гамильтоном.

Боец полиции штата был ростом как минимум на три дюйма выше шести футов, здоровенный, массивный и непоколебимый, как скала, в своей шляпе с полями и голубовато-серой униформе.

– Только не надо смотреть на меня эдакими мертвыми глазами – ты хоть и из штата, но я тебе не уличный гопник! Поди-ка разыщи его.

Это заняло несколько минут. Когда появился Гамильтон, Бекетт не стал тратить времени зря.

– Она заговорила?

– Это вы меня из-за этого сюда вытащили?

– Выдала она вам что-нибудь? Да или нет?

Гамильтон внимательно изучил лицо Бекетта, размышляя о том, что на нем видит. Похоже, что решимость. А может, и отчаяние.

– Сидит, уставившись в стол. Пока не произнесла ни единого слова.

– Вы ее там уже два часа держите!

– Похоже, она крепкий орешек.

– Пошли-ка со мной. – Бекетт двинулся к задней лестнице.

Гамильтон потянулся следом.

– Для вашей напарницы ничего я сделать не могу, увы. Сами это прекрасно знаете.

Бекетт провел его в комнату отдыха внизу.

– Не хотите «Кока-колы»?

– Судебное решение, мужик. У меня связаны руки.

– Все нормально. Вот, держите.

Бекетт скормил автомату купюру, нажал на кнопку и дождался, пока выпадет вторая бутылочка. Открыл ее, отхлебнул из горлышка.

– Что хочет ваше начальство?

– Ваш напарница подвергла пыткам и фактически казнила двух человек. Чего, по-вашему, оно может хотеть?

– Переизбрания.

– Очень смешно.

– Оно потребует «вышку»?

– Смертная казнь. Пожизненное. Вы и вправду считаете, что это сейчас имеет значение?

– Угу. – Бекетт купил еще «коки». – Еще как имеет.

Передав Гамильтону бутылочку, наклонился за сдачей, чтобы выиграть время. А когда выпрямился, решение было уже принято.

– Я могу заставить ее говорить.

– Это Ченнинг-то? Всерьез в этом сомневаюсь.

– Так вы хотите выяснить, что произошло в том подвале, или нет?

– Да, конечно же, хочу!

– Тогда дайте мне пять минут с ней наедине. – Бекетт приложился к горлышку; его глаза были совершенно пусты. – Разговорится, мля, будьте уверены.

* * *

Когда Бекетт вошел в допросную, девушка сидела за металлическим столом совершенно одна. Он сел напротив с пустыми руками. Ченнинг не поднимала головы, но Бекетт углядел бусинку крови рядом с ногтем, покрасневшие места, где она жевала нижнюю губу.

– Я – детектив Бекетт. Напарник Элизабет. – При упоминании этого имени она немного заерзала, но глаз не подняла. – Я знаю, что вы с Лиз подруги. Я знаю, что тебе не все равно. Мы с ней тоже друзья. – Бекетт облокотился обеими руками о стол. – Ты мне веришь?

– Верю, что вы ее друг.

– Вот и славненько. Спасибо тебе за это. А ты понимаешь, что на ее имя выписан ордер на арест?

– Да.

– Что ее обвиняют в двойном убийстве, совершенном в том подвале?

Девушка кивнула.

– А из этого следует, что она может отправиться в тюрьму до скончания своих дней или даже быть казнена. Это ты тоже понимаешь?

– Да.

– Ты считаешь, это справедливо?

Молчание.

Полная неподвижность.

– А что, если ее ранят во время задержания? На территории округа с десяток специально обученных бойцов из штата, которые ищут только ее. У каждого копа в штате есть ее фотография. А что, если ее подстрелят, или разобьют ей машину в хлам, или еще кого-нибудь ранят, если она начнет рыпаться? Что тогда с ней произойдет? Или всю жизнь в бегах? Ты в курсе, что в Северной Каролине не отменяли смертную казнь?

– Она велела мне ничего не говорить.

– Знаю, что велела. И знаю, почему. – Девушка при этих словах подняла глаза. – Не переживай. Я знаю, что там произошло.

– Она вам рассказала?

– Я все-таки коп… Сам догадался. И другие скоро тоже догадаются. – Девушка отвернулась, и Бекетт дождался, пока она опять не посмотрит на него. – Тебе говорит что-нибудь имя Билли Белл?

Да, это явно было так. Бекетт понял это по дрогнувшим рукам и мгновенно кинувшейся ей в лицо краске. Он не сомневался, что это краска стыда.

– Он работал у твоих родителей садовником. Я говорил с ним сегодня утром.

– И что?

Ченнинг была уже на пределе, и Бекетт специально стал говорить более жестко, поскольку «на пределе» – это все фигня. Ему было нужно, чтобы она окончательно сломалась.

– Он покупал наркотики для твоей матери. В основном у Брендона и Титуса Монро. Таблетки. Кокаин. Это продолжалось годами. Непреложный факт. Но ты ведь и сама знала? Что твоя мама употребляет. Что ваш садовник имеет к этому отношение, что у него есть определенные связи… Тебе захотелось познакомиться с этими «связями». Тебе и твоим друзьям и подружкам. Тебе захотелось побыть плохой девчонкой. Тебе захотелось острых ощущений.

Ченнинг вся сжалась, на миг в ее глазах промелькнул ужас. Вот тогда-то Бекетт и понял, что совершенно прав.

– Ты в курсе, что такое аффидевит?

– Да вроде.

– Это заочные показания под присягой, принимаемые судом. Билли Белл подписал такие сегодня утром. Не хочешь прочесть?

– Нет.

Бекетт вытащил из кармана сложенный листок бумаги и положил на стол.

– Ты могла бы в жизни не оказаться в том подвале, если б тебе с твоими дружками не захотелось пощекотать нервишки. Но это ведь все-таки произошло? Ты купила у братьев Монро наркотики, а потом они вернулись и похитили тебя. Это было не случайно. Они не просто повстречали тебя на улице.

– Это было только один раз! Пожалуйста! Мы просто хотели попробовать.

– Наркоту?

– Марихуану. Всего один разок!

– И они за тобой вернулись.

Ченнинг кивнула, едва заметно.

– В том, что случилось тогда в подвале, – только твоя вина. – Бекетт подался вперед, давя на нее всей своей коповской массой. – И в том, что случилось с Лиз, – твоя вина тоже. Я видел ее запястья. И вижу, как она сейчас разваливается на части!

Из горла девушки вырвался какой-то странный звук.

– Время сказать правду, Ченнинг. Взять на себя ответственность за то, что произошло в том подвале.

– А что будет с Элизабет, если я скажу?

Он откинулся на стуле.

– С Лиз будут взятки гладки. Все от нее отцепятся. Будет дальше жить, как жила.

Девушка отвернула голову, но Бекетт еще не закончил.

– Отвернуться проще всего, – произнес он. – Всегда проще. Единственный сто́ящий вопрос заключается в следующем: позволишь ли ты Лиз умереть с иголкой в вене[35] только потому, что тебе и твоей компании захотелось разок раскумариться? Тебя это устраивает? Смотри на меня! Это твой шанс все сделать правильно. Прямо здесь. Прямо сейчас.

Девушка медлила. Он дал ей время подумать.

– А Лиз знает, что вы сейчас делаете?

– Я сказал ей, что не стану.

– Тогда почему вы здесь?

– Потому что мне небезразличны люди, которых я люблю, чего бы это ни стоило.

– Вы любите ее? – спросила Ченнинг.

– Помимо собственной жены, лучших друзей у меня на данный момент нет.

Еще одну томительную минуту Ченнинг обдумывала его слова, и Бекетт уловил тот миг, когда она окончательно сломалась.

– Я сделаю это при одном условии…

– Каком?

Ченнинг рассказала ему, чего хочет.

Бекетт бросил взгляд на прозрачное с одной стороны зеркало, после чего пожал плечами и придвинул к ней по столу блокнот.

– Хорошо, давай.

Скованными наручниками руками девушка разгладила встопорщившиеся странички.

Бекетт держал ручку на виду.

– Но я хочу полное признание.

– Всё как на духу.

– На камеру и без купюр.

– Ради нее, – произнесла Ченнинг.

Бекетт кивнул.

– Ради Лиз. – Он передал ей ручку. – Потому что для тебя она сделала бы то же самое.

* * *

Бекетт посмотрел, как девушка пишет, а потом вырвал исписанный листок, сложил и сунул в карман. Через две минуты он был по другую сторону стекла, а Марш уже устанавливал видеокамеру, чтобы зафиксировать показания Ченнинг. Та выглядела какой-то съежившейся, но решительной.

Гамильтон приметил эмоции на лице Бекетта.

– Что это она вам передала?

– Записку, – ответил Бекетт.

– Можно взглянуть?

– Это для Лиз. Это личное.

– Да мне плевать.

– Если так уж хотите эту записку, попробуйте для начала пристрелить меня нахрен. – Лицо Бекетта ясно говорило, что настроен он чертовски серьезно.

Гамильтон мог бы и поднажать, но зачем трудиться? Девчонка у него, и она готова говорить.

– А откуда вы знали?

– Про Билли Белла? – Бекетт пожал плечами. – Сегодня прямо с утра поговорил с садовником. Поначалу думал, что только мать покупала наркоту. А вышло, что все несколько поглубже.

– Да я не про то… Откуда вы знали, что Ченнинг будет говорить?

– А может, и не знал.

– Я видел тогда ваше лицо возле автомата с напитками. Вы сказали, что расколете ее за пять минут, а управились вообще за две. Вы точно знали.

– Лиз любит эту малышку. – Бекетт пригляделся к девушке сквозь стекло, изучил ее тонкие черты, припухшие глаза. – И я решил, что малышка, наверное, тоже ее любит.

Гамильтон на это не купился. Прислонился к стеклу и внимательно изучил лицо Бекетта.

– Я видел мужей, убивших своих жен; матерей, кончивших собственных сыновей… Ченнинг и детектив Блэк едва знали друг друга. Тут явно нечто большее.

– Не исключено.

– У вас есть версия?

– Может, ей просто нужно было признаться.

– Почему?

– Говорят, меньше знаешь – меньше любишь. – Бекетт приложил ладони к стеклу, размышляя о своей жене, начальнике тюрьмы и собственных горьких ошибках. – Кого мы знаем лучше, как не самих себя?

* * *

Запустили магнитофонную пленку, и процесс пошел. Посыпались вопросы, и девушка сбивчиво принялась на них отвечать. Как она познакомилась с братьями Монро. Где находилась, когда они ее похитили. Сотрудники полиции штата провели ее через все это, и как ни изумила их поведанная история, никто не сомневался в ее полной правдивости. Подробности были слишком сильными, эмоции – слишком реальными. Ченнинг рассказала про свечку, про матрас, про то, что они с ней вытворяли. Временами ее голос срывался, а иногда она вообще застывала, не в силах вымолвить ни слова. Рассказ об изнасиловании было настолько тяжело слушать, что он буквально потряс всех, кто находился рядом. Сорок часов девушка находилась неизвестно где. Сорок часов в лапах у монстров. Постепенно она дошла до той части, которая оторвала последний кусок от сердца Бекетта.

Даже Гамильтон, который, деревянно выпрямив спину, сидел за столом и размеренно задавал вопросы, к тому моменту заметно побледнел.

– Как вам удалось завладеть пистолетом?

– Я не стала делать того, чего он от меня хотел. Младший. Брендон Монро. Я не стала этого делать; тогда он меня опять ударил, опять укусил. – Она примолкла; взяла себя в руки. – Когда он в следующий раз это сделал, я тоже его укусила, вот сюда. – Ченнинг показала на мягкую точку над бедренным суставом. – Он разозлился и швырнул меня об стену. Когда опять стал ко мне подходить, я попробовала отползти, но он схватил меня за ногу и поволок. Прямо по бетону, а я пыталась хоть за что-нибудь ухватиться. И в темноте мне подвернулся пистолет.

– Где в этот момент находилась детектив Блэк?

– В другой комнате.

– Вам ее было видно?

– Да. Иногда.

– А нельзя ли немного поподробней?

Она помотала головой; все мотала и мотала. Прошла целая минута.

– Вы здесь ради этого, – напомнил Гамильтон. – Это как раз то, что нам нужно.

По щеке у нее скатилась слеза, и она тут же ее смахнула.

– Элизабет была на матрасе.

– Она была в сознании?

– Да?

– Она была привязана?

Девушка ничего не сказала. Упала еще одна слеза.

– Нам нужно понять степень ее беспомощности, Ченнинг. Была ли она способна предпринимать какие-то действия? А если нет, то по какой причине? Вы сказали нам, что стреляла не она…

Девушка глянула на одностороннее зеркало, и Бекетта, сидящего с обратной его стороны, этот взгляд прожег до самых печенок.

Это же он все устроил!

Это его работа!

– Она была примотана к матрасу проволокой, – произнесла Ченнинг. – Лицом вниз…

* * *

Через двадцать минут Бекетт толкнул дверь, и Фрэнсис Дайер вышел за ним в коридор. Люди останавливались и глазели на них. Они уже знали, что произошло. Без подробностей, но знали.

– Да что же это я, блин, наделал?! – Бекетт ворвался в пустой кабинет. Дайер последовал за ним. – Господи ты боже, Фрэнсис! Лиз в жизни мне этого не простит!

– Ты спас ей жизнь. Никаких обвинений. Никакой тюрьмы. Ты сделал то, что и положено сделать копу. Ты добрался до самой сути.

– Я сделал ее долбаной терпилой!

– Это Титус Монро сделал.

– Ты думаешь, она опять сможет стать копом? Думаешь, с нее все как с гуся вода? Люди увидят эти показания! Все копы до единого узнают, что произошло – что я разрушил ее до основания!

– Ты ничего не…

– Да херня это, Фрэнсис! У каждого своя броня; она нужна нам всем без исключения. – Бекетт нервно пригладил волосы. – Она никогда меня не простит. Только не за это. Не после того, как я ей клятвенно пообещал.

– Тогда почему бы тебе не свалить отсюда, покуда суд да дело? Возьми отгул. Прокатись куда-нибудь.

– Ну да. Конечно. «Прокатись»!

– Хотя мне понадобится аффидевит.

– Что-что?

– Показания Билли Белла. Те, что ты показывал девчонке.

– Господи, братан! Да не было никакого аффидевита! – Бекетт грубо хохотнул и вытащил из кармана какую-то сложенную бумажку. – Это пустой листок. Я только что вытащил его из принтера.

19

Плакса называл дом рыбацкой хижиной, но малость покривил душой. Прямая как стрела подъездная дорожка, больше чем на милю прорезавшая участок частного леса, заканчивалась на обрыве над гладким, словно зеркало, озером, дальняя сторона которого размывалась у подножия далеких гор. «Хижина», выстроенная из камня и дерева, оказалась настолько массивной и далеко не временной, что могла быть высечена прямо из монолитной скалы, скрывающейся под ногами.

Выбравшись из машины, Элизабет все это как следует рассмотрела: столетние дубы, завораживающие виды с высоты… «Хижина – целиком твоя, – сказал он. – Выпей, расслабься».

Но этого не произошло.

По узенькой дорожке она прошла на зады дома. Кусты здорово разрослись, но траву подстригали достаточно часто, чтобы держать лес на почтительном расстоянии. Ключ нашелся в точности там, где он и сказал, под плоским камнем на противоположной стороне пустого бассейна. Отперев дверь, Элизабет отключила сигнализацию и вошла в дом – через холл со сводчатым потолком прямо в гостиную, где за огромными стеклянными стенами, словно на обрамленных рамами картинах, раскинулись потрясающие виды на горы и озеро. Камин оказался таким огромным, что внутри вполне могла рассесться целая компания. Она увидела укрытую чехлами мебель, книги, огромный стол – достаточно длинный, чтобы разместить за обедом душ тридцать. Все покрывала пыль, следы на которой показывали маршруты «парня, который тут за всем присматривает». Элизабет последовала по этим следам в кухню, а потом наверх по лестнице и вышла на открытый верхний балкон, показавшийся ей натуральной крышей мира.

«Ну ты даешь, Плакса!»

Она успела позабыть величие его успеха, чистую мощь, которую он некогда имел в своем распоряжении – и в суде, и за его пределами. Вернувшись внутрь, изучила фотографии, которые охватывали лет шестьдесят, если не больше: Плакса с бывшими президентами, всякими знаменитостями, женщиной, которая некогда была его супругой… Увлекшись, она подарила себе целых пять минут покоя, а потом двинула на террасу, выходящую на подъездную дорожку. Здесь было свалено с дюжину кресел-качалок – опрокинутых вверх ногами, чтобы не снесло ветром. Поставив одно в нормальное положение, Элизабет оттащила его к низкой каменной стенке, отделяющей террасу от дорожки. Старый адвокат приедет как раз оттуда, так что ждать его лучше всего здесь.

Но ждать было тяжело.

Она и сидела. И расхаживала взад и вперед…

Мягкий теплый денек сжирал ее заживо.

* * *

Первый признак его скорого появления возник ближе к вечеру – внезапная неподвижность в лесу, а потом пение шин. К тому времени, как лимузин показался на открытом пространстве, Элизабет уже сбегала с террасы на подъездную дорожку. Ее рука оказалась на ручке дверцы, прежде чем автомобиль успел полностью остановиться.

– Что? – едва только бросив взгляд, она сразу уловила выражение его лица. – Что случилось?

Старик протянул руку.

– Помоги-ка чуток, если не трудно. – Она помогла ему выбраться из машины. В измятой куртке он выглядел очень усталым и тяжелей обычного опирался на трость. – Есть хочешь? Мы тут останавливались, купили кое…

– Я не голодна. Где Ченнинг?

– Дай руку.

– Фэрклот, ну пожалуйста!

– Держи. А теперь пошли. – Начав двигаться, он заметно окреп и повел ее в тень под навесом террасы. – Тебе не трудно? – Старый адвокат махнул на кучу задранных кверху полозьями кресел-качалок; она перевернула то, какое поближе, подвинула к нему.

– Ну садись же, садись, – велел он, упав в кресло. Проигнорировав соседнее, Элизабет предпочла устроиться прямо на каменной ограде, так что их колени почти соприкасались.

– Какие приемы мы тут закатывали! Знаешь, люди буквально со всего света приезжали. Из Европы, Вашингтона, Голливуда…

– Фэрклот…

– Может показаться, что это прекрасная иллюстрация хорошо прожитой жизни. Могущественные друзья. Работа по душе. А теперь взгляни на все это сейчас – пустота и пыль, все эти восхитительные люди либо мертвы, либо на пороге смерти… – Он вытянул шею, оглядывая сложенные из камня колонны, массивные балки. – Я предложил этот дом с участком жене, когда та от меня ушла. Но она отказалась принять его, зная, насколько я его люблю. Сказала, что это мужское пространство, и нужно, чтобы в нем находился мужчина. Очень мило с ее стороны, не думаешь? Такая добросердечная ложь…

– Вы заговариваете мне зубы, Плакса.

– Возможно.

– Выходит, все плохо?

– Твой напарник убедил ее сделать благородное дело.

– Бекетт? Что?!

– Ему показалось, что у него нет иного выбора – только не с тем судебным решением. Он попросил меня сказать ровно столько, в надежде, что ты сможешь найти способ простить его.

– Простить? – Элизабет резко встала. Предательство – это уже слишком. – Он сделал в точности то, что я просила его не делать!

– Может, и так, но когда я опишу тебе действия юной дамы, то использую слово «благородное» не чисто для красного словца. Ченнинг призналась, чтобы быть уверенной, что тебе ничего не грозит и что у тебя все хорошо. Она предпочла сказать правду по совершенно достойной причине, а это редко бывает просто.

– Она в ИВС[36] штата или в местном?

– На данный момент в местном. Обвинение пока не предъявлено.

Элизабет уставилась в лес. Предъявлено там, не предъявлено, но она видела, как это должно быть. Девушку сейчас должны оформить. Раздеть догола. Досмотреть. Опять изнасиловать по полной программе…

– Она хотела, чтобы ты получила вот это. – В руке у старого адвоката появился листок бумаги.

Элизабет взяла сложенную в несколько раз страничку.

– Не возражаете?

– Конечно же, нет. Ни в коем случае.

Элизабет отошла на дальний конец террасы. Записка была написана красивым почерком и оказалась совсем коротенькой.

Дорогая Элизабет!

Вы говорили, что раны заживают, но только если ты сильная и твое дело правое. Я пыталась быть сильной, и, может, я могу быть сильной, но, делая то, что делала, я не чувствовала, что мое дело правое. Ваш напарник вам все объяснит. Он об этом догадался, и я знала, что в свое время и вы тоже это поймете. Думать об этом было просто невыносимо, это даже хуже воспоминаний о том, что мы вынесли вместе. Пожалуйста, не возненавидьте меня за то, что сказала правду о том, что на самом деле произошло. Огромное вам спасибо за то, что вы пытались сделать, но это я спустила курок, и никто больше. И только я виновата во всем. Пожалуйста, не сердитесь. Пожалуйста, не возненавидьте меня.

Элизабет перечитала записку по втором разу, а потом позволила своему взгляду упасть на озеро. Ну как она может ее возненавидеть? Они же сестры! Они же одинаковые!

– Ты как, в порядке, моя дорогая?

– Не думаю, что в порядке.

Рядом с ней возник Плакса.

– Судебное решение по твоему делу отозвано, и у полиции штата больше нет к тебе интереса. Могу отвезти тебя домой, если хочешь. Ничего с твоей машиной до завтра не сделается.

– А можно мне еще остаться на какое-то время?

– Да насколько угодно! Я не шутил насчет припасов. Есть еда, выпивка… Хватит хоть на неделю, если потребуется. – Элизабет кивнула, и Фэрклот придвинулся ближе.

– Ну что, стало полегче на душе? – спросил он. – После записки?

– Нет. Вообще-то нет.

– Тогда позволь мне сказать одну вещь, которую я выяснил за восемьдесят девять лет своей жизни. Этот дом, эти друзья и воспоминания – все это я променял бы на шанс сделать то, что только что сделала эта молодая женщина. Скольким из нас предоставляется такой шанс? И у скольких хватает духу им воспользоваться?

– Я в жизни не встречала такого доброго человека, как вы! Уверена, что у вас было много таких шансов.

– Поставить чью-то свободу превыше собственной? Рисковать собственной жизнью ради того, кого я едва знаю? – старик покачал головой с самым серьезным видом. – То, что я вижу сейчас, это редчайшая из вещей и прекраснейшая: ее самопожертвование и твое, то, что вы пытались сделать друг для друга. Лишь один из миллиона сделал бы то же самое. Даже один из ста миллионов!

Элизабет внимательно изучила его проницательные глаза и седые брови, морщины, еще заметней обозначившиеся на лице – словно отметины о каждом трудном решении, какие он когда-либо принимал.

– Вы действительно в это верите?

– Каждой частичкой своей души.

Она отвернулась, сглотнув пересохшим горлом.

– До чего хороший вы человек, Фэрклот Джонс!

– Вообще-то я просто старый пень.

Элизабет сложила записку и взяла его за руку.

– Вы сказали что-то насчет выпивки…

– Сказал.

– А не рановато?

– Нисколько, моя дорогая. – Плакса оперся на ее руку и увлек ее к двери. – Вообще-то я давно открыл, что в подобные дни добрая порция виски способна рассеять мрак абсолютно в любое время суток.

20

Бекетт не поехал прокатиться, как ему советовали. Вместо этого направился в спортзал, расположенный в подвале отдела. Не бог весть какая качалка, но жена всегда пилила его насчет избыточного веса, и следующий час сводился к двум вариантам действий: потягать железо или нанести кому-нибудь серьезные телесные увечья.

Минуты. Секунды.

Эдак скоро окончательно изойдешь на говно.

Открыв шкафчик в раздевалке, Бекетт снял костюм, натянул серые треники и старые кроссовки. Надел стальные блины на длинный гриф и принялся выгонять из каждого подхода такое число повторений, какого давно уже не осиливал. Кряхтел и сопел на весь зал, не обращая ни на кого внимания. Жим стоя, жим лежа, приседания… После этого бросился к тренажерам. Трицепсы, тяга верхнего блока, разгибания на четырехглавую мышцу бедра…

Однако умиротворение не наступало.

Слишком уж много всего двигалось, мельтешило перед глазами.

Холодный душ смыл пот, но мозг по-прежнему кипел, когда он поднялся по лестнице и свернул к «обезьяннику».

– Детектив Бекетт? – послышался чей-то голос, и Бекетт увидел новую девушку, которую недавно посадили за телефоны. Как ее там – Лора? Лорен? Пробравшись мимо двух сидящих на скамейке окровавленных босяков в наручниках, она встретила Бекетта на полпути. – Я пыталась звонить вам на мобильный. Простите.

– Все нормально. Я в качалке был.

– Два сообщения за последний час. Это от начальника тюрьмы. – Она вручила ему розовый отрывной квиток с записанным на нем номером. – Он хочет, чтобы вы позвонили ему на сотовый. Сказал, что уже пятый раз пытается дозвониться и очень надеется, что на сей раз вы ответите.

Бекетт смял листок в кулаке, швырнул в мусорную корзину.

– Что еще?

– На «горячую линию» двадцать минут назад поступил звонок. Мужчина не назвался. Спрашивал именно вас.

Бекетт немного поразмыслил. Он знал только одну «горячую линию» – выделенную по делу Рамоны Морган. Номер приводился в газетах, на местном телевидении…

– Что он сказал?

Отвечая, Лора-Лорен изобразила руками кавычки.

– «Передайте детективу Бекетту, что в церкви было какое-то движение».

– Именно так? Движение?

– Да, немного странно.

– Номер опознался?

– Одноразовый мобильник. Голос нарочно приглушенный, явно мужской. И он сказал еще одну вещь, даже еще более странную.

Вид у Бекетта был вопросительный.

Она слегка поежилась.

– Простите. Соединение почти сразу разорвалось, так что часть я пропустила, но, по-моему, он сказал: «Даже дому Господа не нужно пяти стен».

* * *

«Пяти стен». Бекетту очень не понравилось, как это прозвучало. Пяти стен, чтобы поддерживать крышу… Что за пятая?

Эдриен Уолл[37]?

Решил все-таки проехаться. Полностью опустил стекла в машине, чтобы выгнать жар, а потом направился через центр, мимо расползающихся во все стороны пригородов. «Горячие линии» известны тем, что от них больше головной боли, чем реальной пользы, особенно в громких делах о насильственных преступлениях. Стоит прессе распалиться, как начинают активизироваться всякие психи. Ложные доносы. Имитаторы. Общая истерия. Бекетт достаточно долго проработал в полиции, чтобы как следует на все это насмотреться, но что-то в тоне сегодняшнего сообщения не давало ему покоя.

«Даже дому Господа не нужно пяти стен…»

Бекетт ехал, пока не увидел церковь на далеком холме. Преодолев перевал и выбравшись на кряж, обогнул ее с восточной стороны и остановил машину там же, где и в прошлый раз. Свет косо падал из-за деревьев. Задувал горячий ветерок.

– Блин!

Обрывки ленты трепыхались на земле. Дверь стояла открытой.

Вылез из машины, и рука сама ухватилась за рукоять пистолета, пока он изучал пустые окна и слепые углы, темные стволы массивных деревьев. В церкви и впрямь недавно было какое-то движение, что бы под этим ни понималось. Нечего и сомневаться. Стал подниматься по ступенькам, чувствуя, как солнце горячо наваливается на плечи. Встретил все ту же темноту внутри, в нефе; на миг показалось, будто он отсюда и не уходил.

– Господи!

По старой привычке перекрестившись, Бекетт продвинулся глубже в неф, повторяя про себя: «Жопа, жопа, это уже полная жопа!»

Женщина на алтаре была мертва, и явно совсем недавно. Ни мух, ни обесцвечивания кожи; волосы по-прежнему блестящие. Но он все равно уловил первый намек на знакомый душок. Кисловатый, маслянистый – запах самой смерти, хотя и совсем не из-за него у Бекетта вдруг противно закрутило в животе. Он попытался приподнять одну из рук жертвы – понял, что трупное окоченение в полном разгаре, ни единого признака ослабления. По меньшей мере три часа. Не больше пятнадцати. Приподнял холстину, чтобы убедиться, что под ней она обнажена, бросил последний взгляд на лицо, а потом рванулся обратно глотнуть свежего воздуха. Ступеньки были стерты до блеска, и он едва не навернулся, сбегая по ним. Спотыкаясь, продрался еще футов двадцать по пояс в ромашках и диком сорго. Сделал глубокий вдох, обжегший горло, согнулся пополам – показалось, что сейчас вырвет. Прикрыл глаза, но окружающий мир продолжал кружиться. Вовсе не из-за церкви ему стало дурно. Не из-за налитых кровью мертвых глаз или измятой шеи и даже не из-за того, что это была уже третья женщина на этом проклятом алтаре.

Бекетт знал эту девушку.

Действительно хорошо знал.

* * *

Через сорок минут к нему присоединилась все та же команда, что и в прошлый раз: криминалисты, медэксперт, даже Дайер.

– Ну, и какие мысли? – Дайер уже чуть ли не десятый раз задавал один и тот же вопрос. – Почему церковь? Почему именно эта церковь?

Бекетт тоже уже десяток раз это проходил, словно повторение одного и того же вновь и вновь могло каким-то волшебным образом все прояснить. Он пожал плечами.

– Это была церковь Эдриена.

– И моя тоже. Равно как и еще пятисот людей. Черт, да я и тебя тут видел разок-другой!

– У меня нету тараканов в голове. А у Эдриена, по-моему, есть.

Дайер никак не отреагировал. Обошел вокруг тела, будто не совсем понимая, что делать. Даже сейчас он держал остальных наготове за дверями. Здесь, внутри церкви, ему нужен был Бекетт, и только он один. Только они двое. И тело.

– Теперь может начаться паника, – произнес Дайер. – Сам это наверняка понимаешь.

– Наверное.

– Да какие тут «наверное»? Город уже на пределе. Есть у нас какая-нибудь возможность сработать по-тихому?

Бекетт подумал обо всех этих людях за дверями. Сколько их – человек пятнадцать? Больше?

– Не вижу такого способа.

– Ну что ж, тогда не допускаем никаких ошибок. Все делаем по правилам.

– Ясен пень.

– Так говоришь, ты знал ее?

– Лорен Лестер. Работала в детском садике в приходе святого Иоанна, жила на боковой улочке в Милтон-Хайтс. Одно время и за моими детишками присматривала. Моя младшенькая до сих пор ее вспоминает.

– А ты не слишком ли близок ко всему этому, Чарли?

– Если ты про личную заинтересованность, то со мной все пучком.

– Расскажи еще про того звонившего. «Пять стен»? Он наверняка имел в виду Эдриена.

Бекетт пожал плечами.

– Или хотел, чтобы мы так подумали.

– Нам его практически назвали по фамилии.

– «Пять стен»… «Дом Господа»… Да чего нам там назвали, Фрэнсис? «Пять Уоллов?» Бред сумасшедшего.

– Тот, кто звонил, знал, что там тело.

– Или сам положил его туда.

– Мне нужен Эдриен для допроса.

– Аминь. Нужен так нужен, сам этим занимайся.

– Ладно, говори, что тебе нужно для работы.

– Всё, Фрэнсис. – Бекетт уронил руку на плечо Дайера, крепко стиснул. – Мне нужно всё без исключения.

* * *

За час до заката Бекетт получил собаку, натасканную на поиск трупов. Она приехала на заднем сиденье патрульной машины с мигалками – черный лабрадор по кличке Соло, взятый взаймы в конторе БРШ в Шарлотте.

– Привет, Чарли! Извини за задержку! – Проводницей была молодая женщина, которую звали Джинни. Тридцатник с небольшим. Атлетического сложения. Открыв заднюю дверь, она выпустила собаку. – Слыхал про аварию вертолета в округе Эйвери?

– С туристами-то?

– До сих пор собираем клочки и ошметки по склону.

– Ни хрена себе…

– Да, это уж точно. Однако у вас тут тоже людно.

Бекетт осмотрел сцену вокруг свежим взглядом. Девятнадцать автомобилей. Больше двух десятков людей. Тело уже увезли, но криминалисты продолжали усиленно шмонать церковь, в то время как полицейские в штатском прочесывали окрестности.

– А где капитан Дайер?

– Не знаю, – отозвался Бекетт. – Наверное, к журналюгам помчался. Ты вообще в курсе, что тут происходит?

– Только то, что вы нашли очередное тело.

– Я хочу убедиться, что только одно. Песик, надеюсь, не очень устал? После аварии и всего прочего?

– Шутишь? Посмотри на него!

Бекетт посмотрел. Животному явно не терпелось заняться делом – глаза так и горят. Джинни, похоже, тоже.

– Просто скажи, когда приступать.

Бекетт оглядел небеса, линию темных деревьев. Еще немного, и сядет солнце. Пес подвыл.

– Приступай, – распорядился полицейский.

Джинни перехватила поводок.

* * *

Он наблюдал за происходящим все с той же полянки на противоположной стороне лощины. За собакой. За тем, как она двигалась.

Прошу тебя, Господи…

Посильней прижал бинокль к глазам. Этой части действа никак не предполагалось. Тело на алтаре – это да. Но только не его особое место.

Только не все остальные.

Собака обследовала одну сторону церкви, вернулась вдоль другой. Остановилась, попятилась, побежала дальше. Проводница направляла ее, сама двигаясь легко и проворно. Собака явно вела себя возбужденно.

Церковь.

Больше собаку ничего не заботило. Туда-сюда, носом вниз.

Нет, нет, нет…

Он высунулся из своего укрытия – просто не смог удержаться. Теперь уже и Бекетт принимал активное участие. Тот безошибочно узнавался с первого же взгляда. Габариты. Взлохмаченная голова. Его рука взлетела вверх, и полицейские в штатском со всех ног бросились к церкви. А где же собака?!

Нет!!!

Собака нырнула в густые кусты. Бекетт – за ней. И проводница.

Нет! Нет!

Собака уже в кустах.

Скребет лапами.

Роет.

* * *

– Ну, всё. Отводи его, оттаскивай! – Бекетт стоял в кустах; пес яростно скреб лапами у крошечной двери в основании церкви.

Два на два фута. Облупленная краска. Деревянная.

– Держишь его?

Джинни прицепила поводок к ошейнику.

– Порядок.

Когда собаку отвели в сторону, Бекетт внимательно изучил дверь. Та основательно покоробилась и разбухла. С трудом открыв ее, он заглянул в темное пространство за ней.

– Лаз. Вроде большой.

Бекетт встал, отыскал глазами Джинни. Пес сидел рядом с ней, но весь так и рвался к двери. Из глубины его глотки опять вырвался сдавленный вой.

– Твоей собачке не терпится.

– Да не то слово. – Она взъерошила ему шкуру. – Жуть, как тянет туда залезть.

21

Фэрклот Джонс просто не помнил, когда в последний раз чувствовал себя настолько бодро. А все оттого, что появилась цель, решил он, – греющая кости вера в то, что люди нуждаются в нем.

Старый клиент.

Красивая женщина.

Он наблюдал за ней поверх оправы очков. Просто кошмар; выжата, как лимон.

– Принести тебе что-нибудь? Еще стаканчик? Не проголодалась пока?

Они сидели на больших креслах по бокам от холодного камина. Элизабет скинула туфли, поджала под себя ноги. Улыбнулась, и старик опять ощутил трепет.

– Пожалуй, все-таки посплю, – произнесла она. – Совсем немножко. А вы останетесь?

– Знаешь, что нам обязательно надо устроить? – Подавшись вперед, он поставил свой стакан на каменную плиту под очагом. – Большой сбор!

– Здесь же только нас двое.

– Вот именно. – Он встал, ухмыляясь.

– Вы уходите?

– Эдриену тоже нужно быть тут. – Фэрклот вытащил из шифоньера стеганое одеяло, прижал его к своей узкой груди. – Уже пять. Поспи несколько часиков. Прими душ, если хочется. А я извлеку Эдриена из трагических руин, в которых, как я уверен, он засел, а на обратном пути заскочу в какой-нибудь ресторанчик, возьму что-нибудь с собой. Устроим ужин, как тогда собирались. Праздник жизни.

– Что-то я не в настроении праздновать…

– И все-таки даже в самом затюканном состоянии нужно нормально питаться. – Фэрклот разложил одеяло у нее на коленях и присел на корточки рядом с ней. – Тут ты в безопасности. От тебя ничего не требуется. Никто тебя не разыскивает.

– А как же Ченнинг?

– Сейчас твоя юная подруга для нас недоступна, но завтра наступит другой день, а адвокаты у ее папаши – очень грамотные ребята. С утра я с ними свяжусь и предложу устроить военный совет. Вот так все и будет проистекать, моя дорогая. Заверяю тебя в этом – равно как и в том, что будут предприняты все мыслимые усилия.

– Спасибо вам, Фэрклот. – Ее глаза уже закрывались сами собой. – Просто огромное вам спасибо!

* * *

Старый адвокат пересек подъездную дорожку, резко выбрасывая перед собой трость. Шофер вылез из машины.

– Еще маленько прокатимся, – объявил ему Фэрклот. – Пара часиков, и я отпущу тебя обратно в семью.

– Нету у меня семьи. – Шофер распахнул заднюю дверцу. – Можно не спешить.

– Ну вот и отлично. – Фэрклот устроился на заднем сиденье. – Тогда – на сто пятидесятую, а потом к северу.

Боковыми дорожками водитель вырулил на трассу 150, объехал кругом город и по указателям выехал на асфальтовое шоссе, ведущее к ферме Эдриена. Фэрклот смотрел, как солнце красными вспышками мелькает в прогалах между холмами, за сменой тени и света – словно дни один за другим быстро проскакивали мимо.

– Прямо за следующим подъемом. Длинная дорожка вправо.

Взлетев на гору, лимузин скользил вниз по обратной стороне, пока дорога не выровнялась.

– Сэр? – Фэрклот подался вперед, когда водитель ткнул пальцем в стекло. – Это вон туда?

Адвокат тоже заметил подъездную дорожку – полмили дробленого гравия, – которая бежала через поля и скрывалась среди деревьев. Полуразрушенный дом вдали проглядывал лишь смутным намеком. Автомобиль, однако, был виден кристально четко и ясно – серый седан, который перегораживал бо́льшую часть въезда. Фэрклот практически не сомневался, что уже видел его раньше.

Нога водителя слетела с педали газа.

– И что прикажете делать?

– Остановись прямо за ним, бампер к бамперу.

Водитель сделал, как велено. Теперь им были хорошо видны мужчины в седане – водитель смотрел в зеркало заднего вида.

– Давай-ка выждем минутку. Хочу посмотреть, чем они тут заняты.

Минутка растянулась. Никто не двигался.

– Сэр?

– Ну хорошо. – Фэрклот решительно толкнул дверцу. – Давай-ка посмотрим, что это все значит.

Он успел поставить одну ногу на землю, когда подхватил мотор седана.

– Осторожней! – крикнул шофер, но его голос практически утонул в реве мощного движка – водитель серого автомобиля газанул, и тот пулей вылетел на асфальт.

Фэрклот подавился пылью, когда тот уносился прочь – металл его ярко блестел под садящимся солнцем.

– Очень интересно! – Адвокат опять устроился на заднем сиденье.

– Я записал номер, если что.

– Молодец! Придержи пока при себе.

– Ну что, заезжаем?

– Давай.

Лимузин медленно перевалил через стальную решетку, служащую преградой для скота, на размытый гравий, пересек ручей и проехал под таким огромным дубом, каких Фэрклоту видеть еще не доводилось. Разрушенный дом терялся во мгле. Адвокат заметил проблеск огня, а потом и Эдриена, в полной неподвижности застывшего там, где когда-то была стена. Лицо у него выглядело не особо приветливо.

– Знаешь что? – Фэрклот протянул шоферу пятидесятидолларовую купюру. – Поезжай-ка перекусить. Я позвоню, когда соберусь обратно.

– Спасибо, сэр. – Водитель взял деньги. – У вас есть моя визитка?

Старый адвокат охлопал карманы.

– Я позвоню.

– Сэр?

Фэрклот замешкался, положив руку на ручку двери.

– Точно есть? – Шофер явно имел в виду темноту и руины, автомобиль, который они спугнули, и мрачный силуэт Эдриена. – Скоро совсем стемнеет, а вид у этого малого довольно подозрительный. Не обижайтесь, если я ошибаюсь, но не похоже, что это место вам особо подходит.

Фэрклот бросил взгляд на Эдриена – покрытого шрамами, худого, как волк, в плохо сидящей одежде.

– Это просто отличное место. Желаю приятно поужинать.

– Да, сэр. – Водитель с большим сомнением кивнул. – Как скажете.

– Тогда дуй. Со мной все будет хорошо.

Выбравшись из лимузина, Фэрклот проследил, как тот уезжает. Когда осела пыль, сгорбился над тростью, наблюдая за приближением Эдриена.

– Здравствуй, мой мальчик. Так и думал, что найду тебя здесь.

– А куда мне еще деваться?

– Мир большой, разве нет? – Эдриен вышел из-под деревьев, и Фэрклот сошелся с ним на обочине дорожки. – Я скорее предположил бы, что уж ты-то сильнее прочих должен недолюбливать подобные места, столь крепко настоянные на истории и воспоминаниях.

– А может, у меня есть неоконченное дело.

– Да ну? – Приподняв брови, Фэрклот нацелился на собеседника самым пронизывающим из всех своих взглядов, хорошо отработанным за долгие годы в суде. – Наверное, нам стоило бы это обсудить, поскольку я только что видел тот самый серый автомобиль – он торчал в самом начале проезда к тебе.

– Нисколько не сомневаюсь, что видели.

– Ты знаешь, кто это?

– Вы и вправду считаете, что я должен вам это сообщить?

– Чем ты так раздражен? – старый адвокат искренне недоумевал. Эдриен просто излучал напряжение, которое таилось в плечах и линии подбородка. Обычно теплые глаза были какими угодно, но только не теплыми. – Мы что, больше не друзья?

Эдриен повернул голову, и Фэрклот посмотрел, как тот вглядывается в начинающие скрываться в темноте поля. Все в нем было каким-то твердым и жестким, словно его каким-то образом намертво заморозили. Но ощущалась при этом и печаль – горькие метания глубоко израненной души.

– Вы меня ни разу не навестили.

– Я пытался…

– Я не про тот первый месяц, Плакса. То были темные дни, мой собственный выбор. Я имею в виду последующие тринадцать лет. Вы были моим адвокатом, моим другом… – Никакого прощения не чувствовалось в его голосе. То, что он говорил, было фактом, не подлежащим обсуждению.

– Я был слишком стар для того уровня апелляционной работы. Мы это уже обсуждали.

– И для друга тоже слишком стар?

– Послушай, Эдриен! – Старик вздохнул и повернулся к нему лицом. – Когда тебя посадили, жизнь очень сильно изменилась для многих. Лиз с головой окунулась в жизнь и во все, что с ней связано. А я вот – наоборот. Я не испытывал интереса к тому, чтобы видеться с коллегами или бывать с друзьями. У меня не было интереса иметь интерес. Может, то была депрессия. Не знаю. Я чувствовал себя так, будто остыло солнце или кровь в моих жилах каким-то образом сгустилась – я давно уже овладел искусством аналогий и мог бы предложить тебе еще хоть сотню подобных, но все же, по-моему, лучше всех это выразила моя жена. Она продержалась еще два года, а потом сказала мне, что даже в семьдесят два еще слишком молода, чтобы жить с мертвецом. После того, как она уехала, я практически не оставлял своих владений. Мне доставляли продукты, забирали белье в стирку… Я напивался в стельку, спал. До нынешней недели за десять лет я едва ли раз вышел из дому.

– Почему?

– В самом деле, почему? – Тень улыбки коснулась губ Фэрклота. – Наверное, потому, что слишком уж сильно горевал.

– Но только не из-за меня.

– Из-за жестокости закона, наверное, или непоправимых ошибок системы, которую я был не в силах улучшить… Может, я потерял веру. А может, просто постарел.

– Я посылал письма с просьбами о помощи. Страдания страданиями, но как вы могли просто на меня наплевать?

– Не было такого.

– Было.

– Тут какое-то недоразумение, мой дорогой мальчик. Я никогда не получал никаких писем.

Эдриен поразмыслил над этим; разок кивнул.

– Письма перехватывали. – Он кивнул еще раз. – Естественно, перехватывали! Они просто должны были так поступать. Глупость. Глупость…

Под конец он разговаривал уже сам с собой. Фэрклот решил переключиться на что-нибудь другое.

– Кого ты имеешь в виду, когда говоришь «они»?

– Только не смотрите на меня так!

Эдриен сверкнул темными глазами, и Фэрклот подумал было, что все понял. Он ведь знал тюрьму – были у него и другие клиенты, заработавшие длинные сроки. Здесь всегда в определенной степени присутствовали диссоциация[38] и паранойя.

– Я все это себе не вообразил! – почти что выкрикнул Эдриен.

– Тогда давай об этом поговорим. Про письма. Про загадочную машину.

Эдриен отступил глубже в темноту. Фэрклот видел его спину, наклон головы.

– Эдриен? – старик переступил с ноги на ногу, опираясь на трость. – Друг мой?

* * *

Не обращая внимания на старого адвоката, Эдриен посмотрел куда-то в сгущающуюся темноту. Никому не постичь полной правды о том, что творится за решеткой, пока сам этого не переживешь. Даже сам Эдриен иногда терял представление, что факт, а что выдумка. Действительно ли небо такое темное? Действительно ли сейчас тут старый адвокат? Пожалуй, ответ положительный на оба вопроса, но раньше ему случалось и ошибаться. Сколько раз он видел зеленую траву и ощущал теплый ветерок, только чтобы открыть глаза и обнаружить тьму внутри старого котла? Холод и тесноту полузамерзшей трубы? Даже сама дружба отдавала фальшивым обещанием. Его бросила жена. Его бросили коллеги. Друзья. С какой это стати он должен доверять заверениям старого адвоката?

Только охранники были реальными.

Только начальник тюрьмы.

Эдриен еще раз подумал, что обязательно должен убить их. Как он может жить, если они живут тоже? Как он может хоть когда-либо исцелиться?

Эдриен прекратил расхаживать взад и вперед; не был уверен, что даже вообще начинал ходить.

– В данный момент я далеко не лучшая компания, Фэрклот. Дайте мне несколько минут, хорошо?

– Конечно. Сколько угодно.

Эдриен не стал оглядываться. Вышел на поле, поскольку небо тут было самым большим, а первые ночные звезды – самыми яркими. Думал, что открытое пространство поможет, но оно лишь заставило его почувствовать себя совсем крошечным и безголосым – забытым человечком среди миллиардов других. Но даже это на данный момент вполне устраивало. Он понимал безголосость, знал об одиночестве куда больше остальных. Кипящее стремление выжить выпаривается до решимости и воли; а когда пасуют и они, зиждется на неподвижности и словах Эли, на простейшем действии ухода прочь. Но Эдриен больше не хотел так поступать. Он хотел вернуть свою жизнь, хотел вступить в противостояние с теми, кто свел ее к чему-то мелкому, жалкому, ничтожному.

И как это будет выглядеть?

Разговор?

Эдриен сомневался в этом; сомнение и было причиной, почему он до сих пор не покинул пустую скорлупу того, что некогда было достойной жизнью. Ярость была столь всеобъемлющей, что стала живым существом, зубастой тварью, поселившейся у него в грудной клетке. Он хотел причинять боль и убивать, а потом похоронить все это под толстым слоем земли.

Но имелось и еще кое-что.

Память о том, кем он некогда был.

Эдриен прорывался по заросшему полю, ощущая траву на коже. Да, когда-то он был достойным человеком. Не идеальным. Нет, далеко не идеальным. Но он выполнял свою работу, не давая себе поблажек; был другом, напарником, наставником; любил одну женщину и не сумел полюбить другую. Это была сложная и запутанная жизнь, которая теперь казалась еще более сложной и запутанной, когда все, чего ему сейчас хотелось – это убить пятерых мужчин и зарыть их так глубоко, чтобы даже сама земля навеки забыла об их существовании.

Что бы сказал по этому поводу Плакса?

Или Эли?

Это была еще одна мысль, которая удерживала его от насилия. Эли Лоуренс хотел, чтобы Эдриен вышел на свободу и заново отстроил свою жизнь. Такова была цель каждого урока, которые он ему давал с самого начала – дожить до конца дня, до выхода из тюремного двора, до конца его фразы.

«Выживать не грех».

Эдриен просыпался каждый день с этими словами в голове; ложился спать с ними на устах.

«Не грех».

Но просто тихо отойти в сторонку – это несправедливо. Начальник прослужил в Центральной тюрьме девятнадцать лет. Сколько заключенных рассталось с жизнью за все это время? Сколько сошло с ума, а то и вовсе бесследно исчезло? Эдриен был явно не единственным, но и насчет риска он тоже не обманывался. Начальник. Четверо охранников. Эдриен знал их имена и где их искать; и все же они не выказывали абсолютно никакого страха. Они появились в суде и после того, как подстрелили мальчишку; следили за ним до дома адвоката, а потом до его собственной фермы. Они что, и вправду считали, что он настолько слаб и сломлен?

Ну конечно же, да.

Ведь они-то и были теми, кто его сломал.

«Нет, врешь, не сломали!»

Но это было не так.

Воспоминания. Кошмары.

«Хватит!»

Это мог быть истошный крик, но на сей раз он прозвучал только в его голове. Что наяву, что во сне, это могло произойти абсолютно в любой момент. Воспоминания стройными шеренгами вновь выступили из тьмы: тот металлический стол и крысы, смерть Эли и вопросы, которые задавались вновь и вновь. Это тоже говорит о том, что ты сломлен – когда кошмары заливают тебя, словно поднимающаяся вода.

«Это не моя жизнь!»

Но это казалось именно его жизнью.

Когда последняя волна схлынула, Эдриен по-прежнему стоял на ногах, один-одинешенек в поле, которое знал еще мальчишкой. Ни стен, ни потолка, ни холодного металла. Выходит, все закончилось – привычная уже ситуация.

Но тут он увидел машину.

Она прокатила мимо поля и сверкнула красными огнями там, где подъездная дорожка примыкала к шоссе. Он слышал мотор, шины. Потом она погрузилась во тьму.

«Твари!»

Эдриен срезал через поле, даже не задумываясь; добравшись до дороги, остановился. Они были в гражданском, но он сразу их узнал. Стэнфорд Оливет и Уильям Престон. Узнал их стрижки, манеру двигаться, лица, когда сверкнул огонек зажигалки. Они притащили все это с собой обратно, и на миг воспоминания едва не сбили его с ног: их мимолетные улыбочки, словно конвульсивные подергивания, их толстые лапы у него на запястьях и лодыжках, крепко удерживающие его, туго затягивающие ремни, а потом тянущиеся за ножами, иглами, мешком с крысами, который шевелился и ворочался, будто жил собственной жизнью…

Эдриену хотелось выволочь их из машины и разбить им рожи в кровь, обломать об них руки, если б это понадобилось. Он приказывал себе: ну давай же, сделай это прямо сейчас. Но в ту же секунду всплыл другой образ. Он увидел тех же самых людей и те же самые лица – но в тот момент, когда его выволакивали из котла, словно мертвеца, в техническом подвале номер два. На лицах у них было нечто вроде жалости, слышались произнесенные шепотом «о боже!», когда они стряхивали крыс с его кожи и несли его туда, где были свет, и воздух, и вода.

«Бедный ублюдок», – повторяли они.

«Бедный, жалкий, тупой сукин сын».

Все это вдруг стало уже слишком – ярость и страх, тяжкий груз повиновения, доведенной до инстинкта покорности.

Делай то, что велено.

Не поднимай глаз.

Вроде бы обычный страх обычного зэка. Но полученные Эдриеном повреждения засели куда глубже, и лишь только теперь он понял их масштабы. Сейчас он был свободным человеком, и все же, по сути, абсолютно ничего не изменилось. Эдриен увидел, как их лица поворачиваются в его сторону, их глаза, когда они узнали его. Оливет что-то сказал, и Престон опять улыбнулся – толстый, расплывшийся тип с бледными губами и маленькими круглыми глазками. Улыбочка была узнавающей, а чего удивляться? Он знал каждый дюйм на теле Эдриена, знал запах его крови и звук его криков, знал, где тело его уже полностью изрезано, а где можно резать еще. Эдриен ощутил, как в голову бросилась кровь, а потом – какой-то щелчок, когда некая его часть полностью отключилась. Тяжесть. Онемение. Он увидел, как открываются дверцы машины, но словно с очень большого расстояния. Мир вокруг почти полностью почернел, а когда свет вернулся, в руке у офицера Престона была телескопическая стальная дубинка.

– И чё за дела, осужденный Уолл?

«Осужденный…»

– Думаете, что можно так вот на нас наскакивать? Думаете, что теперь вам все позволено?

Губы Эдриена шевельнулись, но никакого звука не последовало.

Престон потыкал в грудь Эдриена дубинкой.

– Я хочу знать, что он тебе сказал. – Он немного повысил голос. – Эли Лоуренс. Ты знаешь, чего я хочу.

– Мы же, типа, должны просто присматривать за ним, – встрял Оливет. – Просто на всякий случай.

– Отвянь!

– Неподходящее место, слышь? Пошли. Кто-нибудь может мимо проехать. Свидетели.

Престон дернул запястьем, и дубинка отлетела назад. А потом сверкнула размытой дугой и ударила Эдриена по шее; крутнулась в воздухе, метнулась к коленной чашечке – хрясь, и все вокруг пропало, кроме адской боли. Эдриен оказался на земле, ощутив, как гравий впивается в затылок. Хотел двинуться, но не смог; попытался сделать вдох, но легкие словно сковало морозом.

– Да черт тебя побери, Престон! – послышался словно откуда-то издалека голос Оливета. – Мы вроде как должны просто наблюдать за ним!

– Просто постой в сторонке. – Хрустнули суставы. Эдриен увидел лицо Престона, а потом вынырнувшую откуда-то сбоку толстенную ручищу, которая хлопнула его по щеке.

– Э, ты живой? Аллё! Живой ты еще, тупой мудила?

– Да пошли уже, слышь? Да нах нам это надо?

– Эй! – Еще две оплеухи. – Где это? А? Что тебе сказал Эли Лоуренс?

Эдриен перекатился на бок. Престон навалился ему ногой на шею.

– В зоне или нет – мне насрать. Давай говори, когда я скажу.

Эдриен ощутил, как подошва вжимается ему в горло, но все казалось каким-то жутко далеким. Звезды. Боль. Этот урод был прав. Что в зоне. Что на воле. Их не одолеть.

– Он ща концы отдаст, слышь?

– Не, не отдаст.

– Да ты вроде уже горло ему раздавил нахер! Просто посмотри на него!

Нога отодвинулась, воздух опять ворвался в легкие. Эдриен был распростерт на земле и неподвижен, поле зрения сузилось до какого-то разноцветного пятна.

– Да он меня уже затрахал, мудак!

Давление возобновилось, и пятки Эдриена заскребли по земле. Какая-то часть его судорожно металась в поисках бойца, каким он некогда был. Ему доводилось драться. В блоке, во дворе… В первое время, когда они привязывали его к столу или засовывали в трубу. Эдриен верил в борьбу, однако на сей раз он умирал; он чувствовал это.

Но весь остальной мир, похоже, не совсем покончил с ним. Плакса Джонс, прихрамывая, выступил из темноты, словно некий дряхлый, но воинственный призрак.

– Немедленно оставьте этого человека в покое!

Его трость взлетела вверх, стукнула Престона по носу и расквасила его, словно сливу. Фэрклот замахнулся еще раз, и Оливет, приплясывая, отскочил назад. Плакса сделал еще одну попытку, но против таких людей у него не было ни шанса. Старому адвокату было почти девяносто, и после единственного удара он упал замертво.

– Господи! – Престон прикрыл ладонью расквашенный нос, из которого хлестала кровь. – Откуда он тут взялся?

– Это адвокат.

– Да знаю я, что адвокат, тупой ты мудак! Он не мог попасть сюда сам. – Выдернув из-за ремня пистолет, Престон сунул его Оливету. – Проверь дом. Убедись, что там больше никого нет. Возьми машину. Быстро!

Прижав к носу платок, он оттащил адвоката на обочину, чтобы могла проехать машина. Эдриен почувствовал пыль, гравий. Попытался подползти к Фэрклоту, но судорожно закашлялся.

– Не рыпайся! – Престон опять приставил ногу к горлу Эдриена.

Автомобиль вернулся через считаные секунды.

– Никого там нет. – Оливет хлопнул дверцей. – Одно пустое пожарище.

– Дай мне ствол. Бери его. – Башмак убрался, и Эдриен беспомощно наблюдал, как Престон хватает Фэрклота за лодыжки и тащит его по дорожке. Старик был в сознании, но лишь едва. Одна рука бессильно поднялась вверх, когда он исчезал по мгле, и Престон повысил голос:

– Это ведь ты переживал насчет машин, Оливет, так что давай пошевеливайся.

– В смысле пошевеливайся? – спросил Оливет.

– Просто давай его сюда.

Оливет вздернул Эдриена под мышки и поставил на ноги. Ночь прекратила кружиться.

– Не заставляй меня воспользоваться вот этим! – Оливет тоже достал дубинку. – Сам знаешь, какой он, когда на него находит!

– Фэрклот…

– Не болтай. Просто двигайся.

Рука утвердилась на спине Эдриена и пихнула его так, что он споткнулся. В первый раз сумел удержаться на ногах. Второй толчок повалил его на землю; после этого Оливет тоже поволок его по земле.

Это было недалеко.

Старик был у Престона на плечах, ярдах в двадцати дальше по дорожке.

– Вот, смотри. Никаких машин. Волноваться нечего.

– Что ты делаешь, Престон? – Оливет бросил Эдриена на дорожку. – Это не то, что нужно начальнику.

– А мне не насрать?

– Он ничего не скажет. Сам знаешь. Мы все это и раньше уже проходили.

– А раньше у нас не было адвоката.

– Да ладно тебе, слышь? – Оливет шагнул было вперед, но Престон уже стоял за спиной обмякшего старика, обхватывая его толстенной ручищей за шею. – Нам, типа, нужно было только наблюдать! Просто на всякий случай.

– А вот посмотри-ка на него! – Престон имел в виду Эдриена. – Посмотри на него и скажи мне, что я не прав. Ради адвоката он точняк расколется.

– Я убью тебя! – Эдриен привстал на колени. – Фэрклот…

– Держи его, – распорядился Престон. – Заставляй смотреть.

Оливет подсунул дубинку Эдриену под подбородок и вздернул ему голову. В пяти футах от него Престон проделал то же самое со стариком. Плакса пробовал вырываться, но слишком слабо – тонкие ноги волочатся по земле, руки в старческих пятнышках на ручище Престона. Эдриен попытался позвать его по имени, но Оливет посильней вздернул дубинку.

– Спешить не будем.

Престон зажал в кулаке мизинец адвоката, и Эдриен посмотрел на лицо Фэрклота, когда палец сломался. Он знал, насколько это больно, но старик даже не вскрикнул.

Эдриен шумно выдохнул, выдавил:

– Прекрати. Не надо.

Престон взялся за другой палец.

– Я все тебе скажу.

– Знаю, что скажешь!

Хрустнул второй палец, и когда Плакса вскрикнул, Эдриен вскрикнул тоже. Стал лягаться и выворачиваться, но Оливет со всей силы навалился на дубинку, и ночь стала красной, а потом черной. Эдриен, задыхаясь, судорожно шарил у горла скрюченными пальцами, но быстро провалился во тьму.

А когда очнулся, то был уже совсем один там, где упал. Без дубинки у горла. Воздух с хрипом вливался в легкие. Эдриен совершенно не представлял, сколько провалялся без сознания, но похоже, что долго. Десять минут? Больше? В глотке пересохло, липкая кровь на губах. Он перекатился на колени, услышал голоса, поднял взгляд. Оливет с Престоном стояли над старым адвокатом, который бился на земле, закатив до белков оба глаза – пятки барабанят по земле, в уголках рта собралась слюна.

– Да не знаю я, слышь? Не знаю! – Оливет был явно испуган. – Инфаркт, мля? Инсульт?

– Сколько он еще будет так дрыгаться?

– Откуда мне знать?

– Он пугает меня до усрачки! Останови его, сделай что-нибудь!

– Ты чё, издеваешься?

– Не могу больше на это смотреть! – Престон выхватил пистолет, прицелился. – Я убью его прямо сейчас. Богом клянусь, что убью! Башку ему прострелю! Убью на хер!

Щелкнул взводимый курок, и адвокат словно услышал это. Ноги замерли. Руки прекратили дергаться. Старик трижды судорожно вздохнул, и все его тело содрогнулось в последний раз. Эдриен увидел, как это происходит, и молчание за этим последним вздохом захлопнуло дверь перед тринадцатью годами страха и покорности. Ноги по-прежнему ничего не чувствовали, но ему было на это насрать. На жизнь. На смерть. Все, что сейчас имело значение, это лицо Престона и тяжесть его собственных крепко сжатых кулаков. Охранники обернулись, когда он встал, и на миг ни выказали ни малейшего страха. Они считали, что он окончательно сломлен – а как иначе-то? После долгих лет в канализационных трубах и на металлической кровати, все, что они про него когда-либо знали – это вопли и попытки отползти, темные дыры тюрьмы и едва слышное царапанье забытого всеми человека. Он был просто зэком, который предположительно знал какой-то секрет, и они по-прежнему рассматривали его в качестве такового – непростительная ошибка, – поскольку никакого заключенного в душе Эдриена не осталось, и теперь перед ними стоял боец.

– Престон? – Оливет догадался первым, лишь раз глянув на Эдриена и тут же отступив. – Престон?

Но до Престона доходило медленно, и со стволом он тоже оказался не быстр. Он не увидел ярости или ненависти, так что Эдриен открыл горло и выпустил их наружу. По-звериному взвыл, метнувшись вперед, и, хотя Престон ухитрился дважды выстрелить, обе пули ушли далеко вбок. И в тот же миг Эдриен налетел на него, врезав так, что ноги у того оторвались от земли, а сам Престон пролетел шесть футов по воздуху и брякнулся оземь. Пистолет, кружась, отлетел вбок – и остались лишь бой и боец, разлетающиеся во все стороны брызги крови и осколки зубов, когда Эдриен без передышки наносил удар за ударом, а потом догнал Оливета и, как из пушки, влепил и ему тоже.

22

Бекетт пролез в крошечный проем, и из подбрюшья церкви на него сразу дохнуло чем-то недобрым. В ту же секунду он ощутил над собой всю ее тяжесть. Сто семьдесят лет – вот сколько она уже простояла.

– Ну ладно. – Бекетт протянул руку за спину. – Давайте фонарик.

Кто-то передал ему большой фонарь, и он посветил им вокруг. Коротенькие вертикальные устои из плитняка, деревянные балки толщиной с него самого. Пауки, термитные кучи, ошметки старого мусора… Пространство было обширным, низким и темным, хоть глаз выколи.

– Кто-то был здесь!

В пыли отчетливо вырисовывался сплошной размазанный след, словно тут кто-то протискивался, таща что-то за собой, причем не один раз, а несколько. След огибал первый каменный устой, а затем резко уклонялся к передней части нефа. Массивный Бекетт с трудом поворачивался в тесном пространстве.

Джеймс Рэндольф сгорбился в открытом проеме, вырисовываясь на фоне темно-багрового неба.

– Уверен?

– А что? Хочешь сам убедиться?

– Нет уж, спасибочки! В свои пятьдесят четыре я и без того достаточно близок к вечным мукам. Искать трупы под церковью – это уже слишком.

Бекетт осветил фонариком следы.

– Следы волочения ведут вон туда.

– В той стороне алтарь.

– Это мне уже пришло в голову. – Бекетт опять посветил вокруг. Балки нависали над землей всего фута на два, если не меньше. – Я для такого места малость толстоват. Если вдруг застряну или позову, быстро дуй ко мне.

– Ни в жисть.

Бекетт не понимал, шутит Рэндольф или всерьез. Опять крутанулся, улегся на живот.

– Ладно, тогда просто разыщи Дайера, – сказал он. – Давай его сюда.

После этого остались только Бекетт и темное пространство под церковью. Стараясь держаться подальше от размазанных следов, после первого каменного устоя он пополз вправо – земля и мелкие камешки впивались в локти, губили ботинки. Но ничего из этого не откладывалось в голове, поскольку футов через пятьдесят он стал ощущать такой же религиозный страх, что и Рэндольф. Скольких людей сочетали браком, крестили и отпевали в церкви у него над головой? Многие тысячи за долгие годы, и все это время это темное, замусоренное и абсолютно лишенное всякой красоты и торжественности место находилось прямо под ними, словно чумазый зольник под ярко пылающей печной топкой.

Бекетт протиснулся под очередной балкой.

Насколько он уже продвинулся? На семнадцать футов? На восемнадцать?

Остановился там, где один из устоев рассыпался, и балки пола немного провисли. Пространства оставалось где-то с фут, так что пришлось двинуться в обход. Но даже тогда дерево скребло его по плечам и по макушке. Вдохнув пыли, он поперхнулся, а когда пролез на другую сторону, увидел могилы.

– Ни хе… Господи!

Бекетт опять перекрестился, ощутив такого рода холодок, который испытываешь всего раз или два в жизни. Невысокие холмики были едва различимы на фоне остальной неровной земли, но из пяти из них проглядывали кости. Кости пальцев, подумалось ему. Свод черепа. Могилы располагались узким полукругом вокруг примятого углубления в земле – достаточно большого, чтобы вместить взрослого мужчину, свернувшегося калачиком на боку.

И все же пугали Бекетта не только кости.

Он прикрыл глаза и сделал глубокий вдох, пытаясь перебороть чувство давящей снизу земли и наваливающейся сверху церкви.

«Дыши, Чарли!»

Клаустрофобией он никогда особо не страдал, но сейчас находился под алтарем – прямо под ним. Равно как и могилы.

Всего девять штук.

«Ну давай же, давай!»

Перекатившись на бок, Бекетт представил себе всех тех людей, что прошли через эту церковь за последние сто семьдесят лет. Ощутил их как призраков у себя над головой – младенцев и стариков, новобрачных и новопреставленных… Тысячи жизней вращались вокруг алтаря у него над головой, а мертвые тела здесь, в этом месте…

Это воспринималось как осквернение.

Бекетт ненадолго прикрыл глаза, а потом опять осмотрел массивные балки, почерневшие от времени, толщиной с человека.

И едва не пропустил маленькое цветное пятнышко.

Совсем крошечное и тусклое, не больше монетки. Он посветил на него фонариком – похоже на уголок фотографии, подсунутой за балку. Проглядывала лишь какая-то зелень и что-то вроде каменной кладки. Надев латексные перчатки, Бекетт протянул руку и высвободил фотографию из щели. Она была очень старой и в ярком свете фонарика казалась совершенно выцветшей. Вроде какая-то женщина возле церкви. Он наклонил снимок. И понял, насколько ошибался.

Не женщина.

Не совсем.

* * *

Через двадцать минут снаружи окончательно стемнело; воздух казался живым от комарья. Вокруг тесной дверцы расставили прожекторы, в свете которых метались мотыльки размером с большой палец Бекетта. Бекетт с Рэндольфом стояли в люминесцентном гудении. Ждали Дайера.

– Они начинают нервничать, – напомнил Рэндольф. Он имел в виду медэксперта, криминалистов, остальных копов.

Бекетт и глазом не повел.

– Никто туда не войдет, пока это не увидит Дайер.

– Что-то неважнецки ты выглядишь.

– Всё со мной в порядке. – Но это было не так. Открытие многое изменило; может, даже всё без исключения.

– Так, говоришь, их девять?

– Да.

– Хочу тоже взглянуть.

– Занимайся своим делом.

– А что, это не мое дело?

– Я уже сказал. – Бекетт щепотью снял комара с шеи, раскатал кровь между пальцами. – Ждем Фрэнсиса.

* * *

Когда наконец появился Дайер, вид у того был осунувшийся; тень его высоко залезла вверх по стене, когда он ступил под круг света. Поначалу ничего не сказал, предпочтя изучать заколоченные окна и маленький квадратный проем за чахлыми кустиками.

– По-моему, я сказал по правилам.

– Знаю.

– Это значит, что никаких натасканных на трупы ищеек без моего разрешения.

– Это тоже знаю.

– И что? – Дайер упер руки в бока. – Тебе мало мертвяков, что ли? Не хватает заморочек?

– То, что я нашел… – Бекетт покачал головой. – Я не уверен, что Эдриен – это и есть наш убийца.

– Прикрой-ка рот пока. – Дайер изучил внимательные лица вокруг, а потом увлек Бекетта в тихое местечко за пределами освещенного круга. – В каком это смысле не уверен?

– Непонятно, сколько эти останки пробыли под землей. А что, если им лет пять или, скажем, десять? Эдриен просидел гораздо дольше.

– Если он убил одну, то вполне мог убить еще девять или еще пятьдесят. Может, Джулия Стрэндж была не первая.

– Или, может, мы имеем дело с другим убийцей.

– Они с равным успехом могут быть достаточно старыми, – упорствовал Дайер. – Может, эти тела пролежали тут сто лет, а то и двести. Может, церковь специально поставили прямо над ними по какой-то причине, которую мы не понимаем.

– Могилы не настолько старые.

– Откуда ты можешь это знать?

Бекетт щелкнул пальцами и дождался, пока один из криминалистов принесет одноразовые защитные комбинезоны.

– Надевай, – сказал он. – Сейчас покажу.

* * *

Когда они оказались под церковью, Бекетт вытянул руку.

– Держись подальше от следов волочения.

– Тут их два.

– Один – мой.

– Другой тоже на вид свежий.

– Он уже был тут до меня.

– Да что ты говоришь?

– Это еще не всё. Сюда.

Бекетт полз первым. Дважды оборачивался, но Дайер с легкостью пролезал под низкими балками. Когда они добрались до могил, Бекетт остановился и дождался, пока Дайер устроится рядом. Кости среди пляшущих теней отсвечивали серым. Увидев могилы, Дайер застыл.

– Мы прямо под алтарем. Держи. – Бекетт вручил Дайеру пару латексных перчаток, другую натянул сам. – Я насчитал девять могил, расположенных по примерно двухсотградусной дуге. – Он указал лучом фонарика на кости, на фрагмент черепа. – Видишь углубление посередине?

– Тоже на вид свежее.

– Землю примяли совсем недавно. – Бекетт поерзал, чтобы видеть лицо Дайера. – Кто-то там лежал.

Дайер нахмурился. Продвинулся еще на несколько дюймов по сырой красной земле и обвел лучом фонаря все могилы по очереди.

– И все равно они могут быть старыми.

– Посмотри-ка сюда. – Бекетт осветил фотографию, заткнутую за балку. – Я нашел ее двадцать минут назад.

– В каком это смысле нашел? Каким это образом?

– Я хотел, чтобы ты увидел, как все было, так что засунул ее обратно. – Бекетт раскрыл пластиковый пакет для улик, потянулся за фото, осторожно вытащил и запечатал в пакет. – Знаешь, кто это?

Дайер взял фотографию и долго изучал ее, вертел так и сяк, разглаживая полиэтилен пакета большим пальцем. Еще раз бросил взгляд на углубление в земле, на серые кости, на земляные холмики.

– Лиз нельзя про это знать, – наконец произнес он. – Только не сейчас.

23

Элизабет не могла заснуть. Не раз уже почти засыпала, но стоило задремать, как она, дернувшись, опять просыпалась, думая, что слышит голос Ченнинг – или Гидеона. Стоило этому произойти, как моментально срабатывало воображение, и она видела их в той обстановке, в какой они наверняка сейчас находились: Ченнинг в общей камере, Гидеон на узкой больничной койке. Она по-прежнему несла ответственность за них, так что казалось неправильным нежиться под мягким одеялом с видом на пурпурную воду. Так что вместо того, чтобы спокойно спать, Элизабет принялась рыскать по дому. Расхаживала по длинным коридорам под резными балками. Налила себе еще выпить, а потом вышла на террасу и подумала о совсем других временах и совсем других водах.

Шум автомобиля показался чьим-то голосом из леса.

Элизабет успела пройти через дом и шагнуть на заднее крыльцо как раз в тот момент, когда лимузин останавливался.

– А где мистер Джонс?

Она подошла к водителю, крупному мужчине с крупными чертами лица, когда тот выбирался из машины. Вблизи заметила, что вид у него испуганный. Давно они вообще уехали? Двадцать минут назад? Меньше?

– Вы ведь коп, правильно? Это про вас в газетах?..

– Да, Элизабет Блэк. А где Фэрклот?

– Он велел мне съездить перекусить.

– И все же вы здесь.

– Сказать по правде, мэм, чего-то мне не по себе. Я возил мистера Джонса все эти последние дни. Он хороший человек, воспитанный. Всегда доброе слово, какой-нибудь полезный совет… В общем, не из тех, кто требует, чтобы с него пылинки сдували, и… гм… в этом-то вся и проблема.

– Где он?

– Понимаете, он хотел, чтобы я его там оставил.

– На старой ферме?

– Мне очень не хотелось. Я пытался ему сказать, что это человек не его сорта – тот, со шрамами и бандитской физиономией, – да и темнело уже.

– Так он сейчас на той ферме?

– Да, мэм.

– И вы приехали ко мне – зачем?

– Потому что, покатав за двадцать лет всех возможных людей во всех возможных ситуациях, я научился доверять своим чувствам, и эти чувства подсказали мне, что это плохое место, мэм, опасное, плохое место и совершенно неподходящее для джентльмена вроде мистера Джонса.

– Хорошо с вашей стороны, что беспокоитесь. Я серьезно. Но Эдриен Уолл не представляет никакой опасности.

– Старик тоже так думал, так что я решил: ему виднее. – Большая голова упала на грудь, толстые пальцы сжались так, что побелели. – Но там была еще та машина…

* * *

«Та машина».

Элизабет вырулила с лесной дорожки на асфальт.

«Серая, – сказал он. – Двое мужчин».

Это и само по себе достаточно плохо: серая машина с двумя мужчинами, припаркованная в самом начале подъездной дорожки Эдриена. Наверняка та же самая – сначала у дома Плаксы, теперь вот у дома Эдриена. Но это еще не самое худшее.

«Они уехали до того, как я высадил старика, но, по-моему, потом я с ними разминулся».

«Опять?»

«Вроде как они возвращались».

«Далеко оттуда?»

«Милях в трех, наверное. На самом краю города, и ехали быстро. Вот почему я спросил, не из полиции ли вы. Потому что все это крайне подозрительно. Машина. Как они на нас смотрели. Как чуть не сшибли старика… Что-то в них меня испугало».

Они беспокоили и Элизабет тоже. В Уильяме Престоне явственно проглядывало что-то темное. Она это еще в тюрьме почувствовала и тогда на дороге, неподалеку от владений Плаксы. Был у него какой-то недобрый интерес к Эдриену Уоллу. Тюремный надзиратель. Бывший заключенный. Что у них теперь может быть общего? Надменность Престона была не просто самодовольным чванством – в ней безошибочно узнавалась готовность в любой момент перейти к насилию. Тринадцать лет полицейской службы подсказывали Элизабет, что кому-то вроде Престона абсолютно нечего делать рядом с таким хрупким человеком, как Фэрклот Джонс.

Тем более после наступления темноты.

И тем более на выгоревшей ферме бывшего заключенного.

На ходу фары Элизабет расщепляли мрак. Асфальт. Желтые полосы разметки. Во тьме по сторонам призраками мелькали дома, в свете редких окон проблескивали гравий и автомобили на тихих въездных дорожках. Она была одна на шоссе – только она, ветер и последняя полоска воспаленного неба, придавливаемая к земле ночной тьмой. Элизабет пересекла широкий ручей, перевалила через холм – дорога опять выровнялась, и справа от нее проглянул извивающийся змеей проселок. С ходу свернув на него – колеса пошли юзом, – она еще издали увидела происходящее, не совсем понимая, что вообще происходит: автомобиль на обочине, в свете его фар мелькают какие-то фигуры. Два человека лежат на земле, Эдриен дерется с третьим. Еще футов через пятьдесят поняла, что «дерется» – не совсем подходящее слово. Эдриен замахнулся еще раз, и его противник повалился на землю – с Эдриеном сверху, кулаки которого продолжали безостановочно вздыматься и опадать, разбрызгивая красное. Свирепость картины была столь невероятной, что даже остановившись и оказавшись вблизи, Элизабет просто не могла двинуться, беспомощно застыв за рулем. Лицо Эдриена было совершенно непроницаемым, а лицо под его кулаками – настолько расквашенным и окровавленным, что едва выглядело человеческим. Она увидела Плаксу, совершенно неподвижного, и еще одного лежащего человека, который делал попытки куда-то ползти. Еще секунду Элизабет сидела, словно парализованная, а потом буквально выпала из машины, зная лишь, что кто-то умрет, если она сейчас ничего не сделает.

– Эдриен! – завопила она, но он никак не отреагировал. – Ты ведь его убьешь! – Перехватила его руку, но он тут же вырвался. – Эдриен, перестань!

Он не перестал, так что она вытащила пистолет и достаточно сильно треснула его по голове, чтобы повалить на землю.

– Лежи тут! – приказала Элизабет, после чего подбежала к Фэрклоту Джонсу и осторожно перевернула его. – О боже!

Тот был без сознания и жутко бледный, словно полностью обескровленный. Она все-таки нащупала пульс, но прерывистый и очень тонкий.

– Что с ним произошло?

Эдриен с трудом поднялся на колени, опустив голову и уставившись на свои руки, на разбитые костяшки и застрявшие под кожей осколки зубов.

– Эдриен! Что тут, черт побери, случилось?

Его взгляд скользнул ко второму охраннику, Оливету. Тот все еще пытался отползти на животе. В четырех футах от него в пыли поблескивал пистолет Престона. Шатаясь, Эдриен поднялся на ноги и наступил на руку Оливета, потянувшуюся к пистолету.

– Вот он случился. – Подобрав пистолет, нацелил его на Престона. – Уильям Престон.

– Это Престон? Господи, Эдриен? Зачем?

– Он пытал Плаксу.

– Пытал?! Как? Погоди. Проехали. Нету времени. Нам нужно в больницу, причем как можно быстрей. – Элизабет прижала к груди голову старика. – Плохо дело. – Наклонилась к его губам; едва уловила дыхание. – Нужно скорее ехать.

– Так забирай его.

Элизабет бросила взгляд на Престона. Лицо у того было разбито во всех мыслимых местах. На губах пузырилась кровь. Его было не узнать.

– Ну а с ним что?

– Вызови «скорую». Оставь подыхать. Мне без разницы. Вместе с Плаксой он не поедет.

– Тогда помоги.

Они осторожно погрузили старика на заднее сиденье машины Элизабет. Голова у него завалилась набок. Весил он меньше ребенка.

– Поехали со мной!

Оливет опять пошевелился, так что Эдриен поставил ему ногу на затылок.

– Я еще тут не закончил.

– Эдриен, прошу тебя.

– Езжай.

– Я не знаю, что происходит, но Фэрклоту нужно в больницу, и нужно немедленно!

– Тогда двигай.

– Нам надо поговорить.

– Ладно. Знаешь старую бензоколонку «Тексако» к востоку от города? Ту, что на Бремблери-роуд?

– Да.

– Вот там и встретимся.

Элизабет в последний раз посмотрела на всю эту дикую сцену, на протянувшиеся над дорогой лучи желтого света и двух избитых охранников, валяющихся на земле.

– Им предстоит умереть?

– Я еще не решил.

Элизабет тщетно пыталась подобрать ответ. Эдриен казался таким холодным и неприступным – до кончиков ногтей убийцей. Нацеливал пистолет на Престона, и она замерла в нерешительности: адвокат на заднем сиденье, полумертвый охранник пускает кровавые пузыри в пыли… Сделает ли это Эдриен? Спустит ли курок? Она искренне не знала.

– Не трать время, Лиз.

«Черт!»

Он был прав. Только адвокат имел значение.

– Бремблери-роуд, – повторила она. – Через тридцать минут.

Элизабет сдала задним ходом до шоссе, ощущая неподвижность Эдриена, пока тот провожал ее взглядом. Притормозила, выкатившись на асфальт, и в облаке пыли увидела, как он тащит Оливета за воротник – прямо по гравию куда-то во мглу, в сторону той самой серой машины.

Она ждала выстрела, но его не последовало.

За спиной у нее умирал старый адвокат.

* * *

Эдриен прислонил Оливета к переднему колесу, прямо за ослепительным светом фар. Тому сильно досталось, но не так, как Престону. Всего-то перелом глазничной дуги да расквашенный в кровь нос. А может, еще и перелом ребра, судя по тому, как он со свистом втягивал воздух сквозь зубы. Эдриен видывал и похуже. На себе проходил похуже. Он приставил дуло к сердцу надзирателя и поднажал, не давая ему завалиться вперед. Тот рыдал, судорожно всхлипывая.

– Пожалуйста, не убивай меня!

При этих словах лицо Эдриена лишь бесчувственно перекосилось. Сколько раз он сам умолял, только чтобы его не резанули по живому еще раз, не ударили еще раз? Эдриен взвел курок и подумал, что сейчас сердце Оливета вылетит сквозь выходную рану размером с грейпфрут.

– У меня дочка!

– Что-что?

– Дочка! Ей всего двенадцать!

– И думаешь, это должно тебя спасти?

– Больше у нее никого нет!

– Раньше надо было об этом думать.

– Ну прости меня!..

– Давай-ка обойдемся без извинений.

– Ты не знаешь начальника! Ты просто не понимаешь!

– Это я-то не знаю начальника? – Ночь еще больше сгустилась, когда Эдриен навис над охранником. – Его рожу? Его голос?

– Прошу, не делай этого!

– Других зэков тоже убивали? Других, помимо Эли Лоуренса?

– Я очень сожалею насчет старика! Он не должен был умереть. Не должно было все так выйти!

– И все-таки вышло. Ты пытал Эли. Ты пытал меня.

– Только ради дочки! Нам нужны были деньги! На няньку… На врачей… Я собирался сделать это всего только раз, один раз, вот и все! Но они меня не отпустили. Начальник. Престон. Не думаешь, что мне тоже снятся кошмары? Что я ненавижу свою жизнь? Пожалуйста, прошу тебя! Она – это всё. Она останется совсем одна!

Девочка. Двенадцати лет от роду. А какая разница? После всего, что он выстрадал, Эдриен заполучил двоих за это ответственных и сократил общее число до трех. Престон умрет. Оливет тоже. В результате останутся начальник тюрьмы и Джекс с Вудсом. Если действовать достаточно быстро, не тянуть резину, их тоже можно убить. Сегодня. Завтра. Искушение пекло, как ожог, и, хотя Эли предпочел на сей раз хранить молчание, Эдриен знал, что тот сказал бы, если б решил заговорить.

«Избавься от ненависти, парень, отпусти ее прочь».

«Свобода. Свежий воздух».

«Этого достаточно».

«Это всё».

Во всей этой ситуации имелась и своя жестокая ирония. Эдриен никогда еще никого не убивал. Ни во время службы в полиции, ни в тюремном дворе, ни в блоке. Он оттянул тринадцать тяжелых лет, и у него было гораздо больше причин, чем у большинства других, убить целую массу людей. Но он ощущал, что старик где-то здесь – его желтоватые глаза и терпение, простая доброта, что поддерживала в нем жизнь, когда любые другие люди давно задрали бы лапки кверху и сдались.

«Не делай этого, сынок».

Но ствол даже не пошевелился. Так крепко вдавился в грудь Оливета, что Эдриен чувствовал через металл биение его сердца.

– Ну пожалуйста…

Спусковой крючок затвердел под пальцем. Нет уж, хватит, слишком уж долго все длилось! Это должно произойти, так что спусковой крючок должен сдвинуться. Оливет, видно, увидел решение в глазах Эдриена, поскольку его рот приоткрылся, но тут в неподвижности последнего момента, той долгой, жестокой секунды, которой предстояло стать его последней, из тьмы за полем послышался какой-то шум.

– Сирены, – прошептал Оливет. – Полиция.

Повернув голову, Эдриен увидел вдалеке огни. Синие, мигающие, быстро движущиеся. Но еще оставалось время, если ему этого хотелось. Минута. Девяносто секунд. Еще можно спустить курок и прыгнуть в машину.

Оливет понимал это не хуже его самого.

– Ее зовут Сара, – прошелестел он. – Ей всего двенадцать.

* * *

Элизабет разминулась с копами в двух милях за мостом, но не сбросила газ. Они пронеслись ей навстречу: два патрульных автомобиля и еще один без маркировки – она была готова поклясться, что Бекетта. Гнали они очень быстро – наверное, за восемьдесят на узкой дороге, – и Элизабет поняла, что едут они за Эдриеном. Для подобной гонки обязательно должна быть причина, но останавливаться и разворачиваться – не вариант. Ничего не имело значения, кроме адвоката.

Полуобернувшись назад, она наощупь нашла его руку.

– Держитесь, Фэрклот!

Но никакого ответа не последовало.

Пулей промчавшись через город, Элизабет на полной скорости влетела на больничную стоянку – лысые шины взвизгнули, когда машина перескочила через «лежачего полицейского» – и, клюнув носом, замерла у дверей приемного покоя. В ту же секунду Элизабет уже оказалась внутри, криком взывая о помощи. Материализовался доктор.

– В машине! По-моему, он умирает!

Доктор вызвал санитаров с каталкой, и старика водрузили на нее.

– Рассказывайте, что произошло.

– Какого-то рода травма. Точно не знаю.

– Имя-фамилия, возраст?

– Фэрклот Джонс. Восемьдесят девять, вроде. – Двери разъехались по сторонам. Каталка заклацала, когда они закатили его внутрь. – Не знаю его ближайших родственников или вообще с кем связываться в экстренных случаях.

– Аллергия? Какие лекарства сейчас принимает?

– Не знаю. Не в курсе.

– Мне нужны подробности о том, что случилось.

Врач вел себя спокойно и уверенно, Элизабет – наоборот.

– По-моему, его пытали.

– Пытали? Каким образом?

– Не знаю. Простите.

Шагая рядом с позвякивающей каталкой, врач что-то царапал в блокноте.

– Ну а вы?..

– Никто. – Они остановились перед вторыми раздвижными дверями. – Я ему никто.

Он не стал выяснять. Предстояло много чего сделать, было слишком много причин, по каким человек такого возраста мог умереть.

– В четвертую смотровую! – крикнул врач.

Элизабет лишь проводила их взглядом.

Вернувшись к машине, она пролезла за руль и ощутила, как медсестры смотрят ей вслед. Доктор, может, ее и не узнал, но вот остальные точно узнали. Это тоже попадет в газеты? «Ангел смерти». Подвергнутый пыткам адвокат. На миг это ее встревожило, но только на миг. Она вылезла из машины и опять зашла внутрь, обратившись к первой же медсестре у ближайшей регистрационной стойки.

– Мне нужно позвонить.

Медсестра, явно в ужасе, лишь ткнула пальцем.

Элизабет пересекла лоснящийся пол и сняла трубку с общего бесплатного телефона. Ее первым побуждением было позвонить Бекетту, но тот был на ферме Эдриена – она это знала. Так что вместо этого набрала номер Рэндольфа.

– Джеймс, это Лиз. – Обвела глазами дежурную медсестру и больничных охранников, которые, похоже, столь же нервничали. – Выкладывай, что происходит. Выкладывай абсолютно все.

* * *

Джеймс Рэндольф никогда не был ни мямлей, ни тормозом. Телефонный разговор занял меньше минуты, так что, когда Элизабет направилась на Бремблери-роуд, то уже знала про мрачное, темное подбрюшье церкви своего отца абсолютно все, что знал и Рэндольф. Это буквально перевернуло весь мир вверх ногами.

Новые жертвы, связанные одной и той же смертью.

Новые мертвые тела в том месте, в котором она научилась молиться.

Она увидела все, словно сама побывала там, но последние слова Рэндольфа нагнали на нее еще бо́льшую жуть.

«Весь мир ищет его, Лиз».

«Все, блин, до последнего постового».

Речь шла про Эдриена, естественно. Новые тела на алтаре. Еще девять под церковью. Элизабет пришлось еще раз спросить себя, насколько она ему доверяет. Она твердила себе: да что за вопрос – он по-прежнему тот же самый человек, и ничего на самом деле не изменилось. Но, закрыв глаза, тут же видела лицо Престона и гадала, не молил ли тот хотя бы раз о пощаде.

«Все, блин, до последнего постового…»

Свернув на Бремблери-роуд, Элизабет убедилась, что пистолет по-прежнему рядом с ней на пассажирском сиденье. Пусть и не табельный «Глок», привычный и пристрелянный, но, когда она подъехала к старой бензоколонке и выбралась из машины, пистолет был при ней. Она твердила себе, что это простая мера предосторожности, но все же предохранитель будто сам собой сдвинулся под пальцем. Впереди – лишь тишина и темнота, неподвижные деревья и кусты, а еще серый автомобиль, почти полностью растворившийся в ночи на задах парковки. Эта автозаправочная станция считалась старой, даже когда Элизабет была еще ребенком, а теперь казалась чем-то просто-таки древним – чумазый куб на пустынной дороге, забытая всеми отметина на карте, пропахшая химикалиями, ржавчиной и гниющим деревом. Элизабет понимала, почему Эдриен выбрал ее, но подумала, что если дело дойдет до того, чтобы умереть, то старая бензоколонка ничуть не хуже любого другого места, какие ей довелось видеть. Может, она откроется с утра, а может, и нет. Может, тело останется лежать возле нее навсегда, а времена года будут сменять друг друга, пока кости и бетон не будут выглядеть просто очередной выщербиной на растрескавшемся тротуаре. Именно так это место и ощущалось. Словно бы тут в любой момент могло произойти что-то плохое. Как будто это наверняка произойдет.

– Эдриен?

Элизабет шагнула через осколки вдребезги разбитого стекла и валяющийся среди них кирпич туда, где сквозь щелку в одной из проржавевших дверей просачивалась узкая полоска света. Рядом увидела фомку и перекореженный металл. Замок был сломан.

– Эй!

Никто не ответил, но она услышала из-за двери шум льющейся воды. Открыв ее, увидела единственную лампочку над замызганной раковиной и металлическим зеркалом. Эдриен склонился над заляпанным фаянсом – мыл руки, с которых стекала красная вода. Костяшки у него опухли и были разбиты, и Элизабет ощутила, как ее желудок выворачивается наизнанку, когда он выковырял из-под кожи обломок зуба и бросил в раковину.

– Вот что тюрьма делает… Не я…

Она посмотрела, как он опять втирает мыло в порезы и попыталась поставить себя на его место. Как бы она сама дралась, если б каждый раз приходилось драться до смерти?

– Плакса не заслуживал того, что с ним произошло, – произнесла Элизабет.

– Знаю.

– Ты мог это остановить?

– Ты думаешь, я не пытался? – Он смотрел на нее в зеркало, и его лицо расплывалось на захватанном металле. – Он жив?

– Был жив, когда я его оставила.

Эдриен отвернулся, и ей показалось, что она различила в его лице что-то мягкое. Может, всего лишь намек. Проблеск.

– Что они от тебя хотели? Эти охранники?

– Ничего, о чем тебе стоило бы беспокоиться.

– Это не ответ.

– Это мои личные дела.

– А если Плакса умрет? Это тоже личное?

Он выпрямился и повернулся, и Элизабет впервые ощутила реальный страх. Нацеленные на нее глаза были такими карими, что казались совершенно черными, – такими глубокими, что за ними могла таиться полная пустота.

– Ты собираешься меня застрелить?

Элизабет опустила взгляд на забытый в руке пистолет. Он был направлен ему в грудь; палец не на спусковом крючке, но близко. Она сунула его за пояс.

– Нет, я не собираюсь в тебя стрелять.

– Тогда могу я немного побыть один?

Элизабет немного подумала, а потом решила уступить. Станет она ему помогать или нет – она и сама на самом деле не знала. Но время было неподходящим для того, чтобы копаться в себе или строить какие-то планы. Плакса умирал или уже умер, и как бы она ни желала знать, что у Эдриена на сердце, то, чего ей сейчас действительно хотелось, – это просто дышать, опять оказаться одной и горевать о том, что осталось в детстве.

– Я буду на улице, если понадоблюсь.

– Спасибо.

Она начала было закрывать дверь, но под конец придержала ее, подсматривая сквозь щелку, как Эдриен долго смотрит в зеркало, после чего опять намыливает руки, как бегущая из крана красная вода постепенно становится розовой и, наконец, чистой. Покончив с этим, он обхватил пальцами края раковины и все ниже наклонял голову, пока не застыл в полной неподвижности. Согнутый таким образом, Эдриен выглядел каким-то другим и при этом тем же самым – опасным, собранным и все же при этом почему-то прекрасным. Глупое слово – «прекрасным», – но это тоже шло из детства, так что она не стала сразу отбрасывать эту мысль. Он был прекрасен и загублен, был на каждый свой истерзанный дюйм загадкой. Как та церковь, подумалось ей, или сердце Плаксы, или душа обиженного ребенка. Но детство – это далеко не всегда хорошо, равно как и его уроки. Хорошее идет рука об руку с плохим, точно так же, как тьма со светом и слабость с силой. Не бывает ничего простого, ничто не существует в чистом виде; у всего есть свои секреты.

В чем секреты Эдриена?

Насколько они страшны?

Она понаблюдала за ним еще немножко, но не увидела никаких намеков на ответ в грязной комнате с металлическим зеркалом и тусклым зеленоватым светом. Может, он уже убил тех двоих на подъезде к своей старой ферме, просто застрелил и бросил там… Может, он хороший человек, а может, и нет…

Элизабет медлила, все надеясь разглядеть какой-то знак.

И отошла от двери, когда он начал потихоньку плакать.

* * *

Когда дверь открылась вновь, Элизабет стояла возле раздолбанных колонок перед разбитой витриной старой бензозаправочной станции, глядя, как где-то в миле от них на дороге растворяются в темноте красные габаритные огни.

– Ты как?

Вдали показалась еще одна машина, и Эдриен пожал плечами.

Она смотрела, как лучи приближающихся фар набирают силу, распухают, расплываются у него по лицу.

– Тебе нужно уезжать, – произнесла она. – Уезжать из города. Уезжать из округа.

– Из-за того, что только что произошло?

– Это еще не всё. Есть и кое-что более серьезное.

– В каком это смысле?

Элизабет рассказала ему об обнаружении еще одного тела на алтаре и о захоронениях под церковью. Это заняло некоторое время. И далось ему тяжело. Ей тоже.

– Тебя ищут, – закончила она. – Вот почему они поехали на ферму – чтобы арестовать тебя, если получится.

Эдриен помассировал большим пальцем сначала одну костяшку, потом другую; проделал то же самое с другой рукой.

– Захоронения старые?

– Пока непонятно, но это один из самых главных вопросов.

– А кого нашли на алтаре?

– Лорен Лестер. Я с ней как-то встречалась. Славная была девушка.

– Это имя мне ничего не говорит. – Эдриен с силой потер ладонями лицо. Он чувствовал себя каким-то онемелым, замороженным и опустошенным. С момента его освобождения убиты еще женщины. Под церковью нашли еще девять тел. – Этого просто не может быть!

– Тем не менее это есть.

– Но почему? Почему именно сейчас?

Элизабет ожидала, что сейчас он заговорит о сговоре и пивной банке, о том, что все это может быть частью какой-то замысловатой подставы. К ее облегчению, он вообще ничего не сказал. Все это было слишком масштабно для чего-то подобного. Слишком много трупов.

– А что с охранниками?

– Думаешь, я убил их?

– По-моему, ты встревожен.

Эдриен улыбнулся, поскольку «встревожен» было слишком незначительным словом.

– Я не стал их убивать.

– Мне надо поверить тебе на слово?

Она была такой маленькой на обочине дороги, но абсолютно непоколебимой, каким и должен быть любой хороший коп. Эдриен подошел к машине и открыл багажник. Там лежал Оливет.

– Зачем ты привез его сюда?

Он выволок охранника из багажника, бросил на асфальт. Элизабет встревожилась, но Эдриен и глазом не повел. Вытащил из-за пояса револьвер, опустился на корточки и смотрел, как Оливет таращится на ствол, будто пытаясь прочесть свое будущее. Эдриен тоже это понимал, эту завороженность.

– Я хотел убить его, – произнес он.

– Но не стал.

Краем глаза Эдриен заметил ее пистолет и улыбнулся – как же далеко она ушла от той испуганной девчонки, которой некогда была! Пистолет был вынут из кобуры, но пока опущен – наготове. Она сама была наготове.

– Ответь на один вопрос, – сказал Эдриен.

– Если ты отдашь мне револьвер.

– Люди, которые погибли в подвале. Разве они этого не заслуживали?

– Заслуживали.

– Ты чувствуешь сожаление?

– Нет.

– А если я тебе скажу, что здесь нет никакой разницы? – Он приставил ствол к груди Оливета и увидел, как Элизабет выросла рядом с ним.

– Я не могу позволить тебе его убить.

– Ты готова застрелить меня, чтобы спасти этого человека?

– Давай не будем пробовать это выяснить.

Эдриен изучил лицо Оливета – написанный на нем страх, синяки, ввалившиеся глаза. Вовсе не дочь спасла его тогда на ферме. Не синие мигалки, не сирены. Эдриен все равно успел бы убить его и благополучно скрыться. Даже теперь его палец чувствовал изгиб спускового крючка. Хотя все-таки существовала одна причина, и она до сих пор имела значение.

– Если б я хотел его убить, он уже давно был бы мертв.

Эдриен снял курок с боевого взвода и положил револьвер на землю. Элизабет наклонилась, чтобы подобрать его, но Эдриен все не сводил взгляда с Оливета; склонился ближе, так что их лица разделяли считаные дюймы.

– Я хочу, чтобы ты передал кое-что своему начальнику.

– Да. – Оливет попытался сглотнуть, но поперхнулся. – Что угодно.

– Передай начальнику, что ты жив только из-за Эли Лоуренса, но в следующий раз ни на что подобное пусть не рассчитывает. Скажи ему, что если я его увижу, то он лично за все ответит. Я отплачу ему тем же, что сделали со мной. Кровь за кровь. – Охранник кивнул, но Эдриен еще не закончил. – Дочка там, не дочка, но то же самое произойдет и с тобой. Все понял?

– Да. Господи, да!

Эдриен встал и изучил стойку Лиз, ее лицо. Ее пальцы по-прежнему до белизны сжимали рукоять пистолета, но это вполне можно было пережить. Важно было то, что она вообще до сих пор здесь, что она вернулась, хотя вполне могла не возвращаться, и что сейчас она проявляла сдержанность, какую не стал бы проявлять ни один другой коп на ее месте. Вроде бы, совсем незначительная мелочь в огромном мире, но в тусклом свете перед старой бензоколонкой Эдриен впервые за очень долгое время чувствовал себя не совсем одиноким – пусть и не в полном мире и покое, но и не окончательно уничтоженным. Ему хотелось, чтобы Лиз поняла это, чтобы знала, что кое-что для него значит и что это «кое-что» – не нечто совсем маленькое и чепуховое.

– У тебя есть вопросы, – произнес он. – Не уверен, что могу рассказать тебе абсолютно все, но попробую.

– Это было бы замечательно.

– Поедешь со мной?

– Что?

– Ты сама это сказала. Мне нужно отсюда уезжать.

– И куда мы направимся?

– Это секрет, – сказал он ей, и Лиз опустила взгляд на темнеющую дорогу. Секреты – вещь опасная; оба это прекрасно понимали. Но он не мог знать, что она тоже испытывает боль, что ее собственная жизнь тоже находится на распутье.

– Пожалуйста, – добавил Эдриен, и она посмотрела на него этими своими чистыми, полными невысказанных слов глазами. – Я так устал быть один!

* * *

Они взяли машину Элизабет, поскольку копы уже обнаружили Престона, а серый автомобиль теперь был наверняка объявлен в розыск. Эдриен показал ей, как выбраться на шоссе, уходящее к востоку, и они в полном молчании покатили сквозь ночь – маленькие городки и поселки проскальзывали мимо, разделенные черной, плоской, топорщащейся соснами пустотой.

– Скажи мне, что я не сумасшедшая, – только раз пробормотала Элизабет.

– Может, разве что в хорошем смысле, – отозвался Эдриен, и это вроде подходило к ее собственным мыслям. Она совсем одна с человеком, который когда-то спас ей жизнь. Его разыскивают за убийство, а у нее сейчас ветер в волосах, и ничего более не имеет значения. Это натуральное сумасшествие, но подумалось, что так и надо. Всем остальным, кого она любила, сейчас никак не помочь. Ченнинг, Гидеону, Плаксе… Впереди у них тюрьма, или исцеление, или смерть, и Элизабет никак не может на это повлиять. Обстоятельства высосали из нее силу и оставили вот с этим человеком, на этом самом месте, состоящем из темноты, скорости и завывания ветра. Можно прикоснуться к этому моменту и человеку рядом с ней, только и всего. Ее собственные желания казались какими-то чужими и незнакомыми. Кто она – коп или беглец, жертва или что-то совсем новое, диковинное?

И как насчет этих чувств у нее в груди?

Элизабет отважилась скосить взгляд, но глаза Эдриена были закрыты, голова склонена набок, так что ветер поднимал его волосы и отбрасывал назад. На миг она ощутила связь, и это оно и было, решила Элизабет – то единственное, что она знала совершенно точно. У Эдриена была какая-то история, и она собиралась выслушать ее, узнать, что и почему и осталось ли хоть что-нибудь от того, что она когда-то считала любовью.

– Ну давай, рассказывай.

– Только не на ходу, – отозвался он. – Когда приедем.

– Ладно. – Элизабет нахмурилась, всем телом ощущая дорогу через руль, гул резины и сокращения старых пружин. – Тогда скажи мне одну правдивую вещь.

– Только одну? – В глазах у него промелькнуло веселье – короткая вспышка, которая тут же пропала.

– На данный момент и этого хватит.

– Разумно, – сказал Эдриен. – Я очень рад, что ты приехала.

– И это всё?

– Это полная правда.

Элизабет дала ему возможность насладиться моментом и молчанием, которое за этим последовало. То была его игра, и она согласилась вступить в нее. Завтра, в конце концов, будет полно времени для голоса разума. Хотя не сказать, чтобы они вели себя совсем уж неразумно. Держались подальше от основных дорог, призраками минуя один за другим маленькие городки и поселки. После последнего длинного отрезка пустынной дороги Эдриен произнес:

– Вот это сойдет.

Он имел в виду дешевый мотель, светящийся в ночи впереди. Элизабет замедлила ход, после чего свернула на стоянку и проехала мимо десятка старых автомобилей, тронутых дорожной пылью и красным неоновым светом. Здание мотеля было низкое и длинное, с пустым бетонным бассейном и зеленоватыми пятнами, просочившимися сквозь штукатурку.

– Что это вообще за город?

– А какая разница?

Они были на самом краю какого-то крошечного населенного пункта, но на прибрежных равнинах притаились сотни подобных городков – некоторые богатые и процветающие, но в основном удручающе бедные. Этот, похоже, относился к последним.

– Сними нам два отдельных номера. – Припарковавшись перед офисом, Элизабет извлекла из сумочки несколько банкнот, сунула Эдриену. – Попробуй где-нибудь на задах, желательно в дальнем конце. Скоро вернусь.

Эдриен взял деньги, но не двинулся с места. Влево уходил ряд бледно-голубых дверей. В десяти футах от них гудел и пощелкивал ледогенератор.

– А ты куда?

– Ты что, мне не доверяешь?

Он посмотрел на мотель, нахмурился.

– Двадцать минут, – сказала Элизабет и дождалась, пока Эдриен не выберется из машины. А когда он ушел, поехала в город и обнаружила как раз то, что и ожидала увидеть: безмолвные улицы и потрепанные здания, каких-то парней, передающих друг другу бутылки в коричневых бумажных пакетах… Ресторанов не наблюдалось, так что она купила пива и кое-каких продуктов в мини-маркете, пропахшем жареной курятиной и сладким табаком. Забирая сдачу у женщины за прилавком, спросила:

– Что это за город?

Женщина ответила, и Элизабет мысленно представила себе карту. Обширное пустынное пространство где-то на полпути к побережью, кое-где перечерканное второстепенными шоссейками. Да, похоже.

– Что тут вообще есть?

– В смысле?

– Ну, не знаю… Колледж? Какая-то промышленность? Когда люди думают про это место, что первым делом приходит на ум?

– Да чтоб я знала. – Женщина зубами вытащила из пачки коричневую сигариллу. – Ничего тут в окру́ге особо нету – одни бедняки да болота.

* * *

Вернувшись в мотель, Элизабет вошла в вестибюль и справилась о номерах комнат у старика, работающего за стойкой.

– Это вы про того мужика со шрамами?

– Да.

Он оглядел ее с ног до головы, а потом пожал плечами, словно увидел достаточно.

– Девятнадцатый и двадцатый. По левой стороне, с задней стороны.

– Можно воспользоваться вашим телефоном?

– У меня во всех номерах телефоны.

– Я бы лучше позвонила отсюда.

– Межгород?

– Не исключено.

В глазах его промелькнул подозрительный огонек, так что она выложила на стойку десять долларов и проследила, как купюры немедленно исчезают.

– За десятку – пять минут.

Он подтолкнул к ней старый дисковый телефон и прошаркал в подсобку.

Набрав по памяти номер, Элизабет попала на коммутатор больницы.

– Я бы хотела справиться о состоянии пациента.

– Вы родственница?

Элизабет привычно разыграла полицейскую карту, назвав свою фамилию и номер значка, после чего объяснила женщине на коммутаторе, чего хочет.

– Мистер Джонс в реанимации. Минутку, пожалуйста.

В трубке щелкнуло, и дежурная медсестра отделения интенсивной терапии ответила на вопросы Элизабет. Фэрклот был жив, но в критическом состоянии.

– Инсульт, – сообщила она. – Тяжелый.

– Господи. Фэрклот… – У Элизабет защипало в глазах. – А когда все окончательно выяснится?

– Простите… Кто вы, напомните?

– Знакомая. Близкая знакомая.

– Ну, мы в любом случае ничего не узнаем по крайней мере до завтра. Но даже тогда будут скорее всего плохие новости, чем хорошие. Что еще вас интересует?

Элизабет замешкалась, поскольку было слишком больно за Фэрклота, а еще потому, что следующая часть была довольно скользкой.

– Мэм?

– Да, простите. Вы не знаете что-нибудь про человека, которого нашли избитым на обочине дороги к северу от города? Сорок с небольшим. Плотного телосложения. «Скорую» вызвал полицейский патруль, или они сами его привезли.

– Ах да! Все тут только про это и говорят.

– И что говорят?

Медсестра рассказала ей, и Элизабет даже не поняла, попрощалась ли с ней под конец. Повесила трубку, вышла в ночь и несколько долгих минут просто сидела в машине. Плакса до сих пор жив – лучшая из возможных новостей, – а вот Уильям Престон нет. Он провел час в операционной, а потом умер прямо на операционном столе – избитый до смерти, по словам медсестры, какой-то пока что неопознанной личностью.

«Но неопознанной – это ненадолго…»

Элизабет повернула ключ и ощутила горячий ветер у себя на шее.

Когда Оливет расскажет свою историю, этой личности недолго оставаться неопознанной…

* * *

Эдриен сидел на самом краешке кровати, выпрямив спину. Волновался, но не о каких-то нормальных вещах. Он был близок к тому, чтобы потерять ее – ту, что, помимо Плаксы Джонса, была единственным живым человеком, который на суде продолжал сохранять веру в него. С утра он первым делом искал ее лицо – в самом первом ряду, когда его вводили в зал, закованного в кандалы. И под конец дня тоже искал. Тот последний мимолетный взгляд, когда его уводили. Кивок, который говорил: «Да, я верю, что ты не убивал ее».

Но это было очень давно, а теперь возникли новые проблемы. Оливет. Престон. Он видел, как она на него смотрела, на его окровавленные руки. Элизабет хотела, чтобы Эдриен оставался прежним. Но он не был прежним.

– Что мне делать?

Он разговаривал сам с собой, с комнатой, с призраком Эли Лоуренса. Никто не отвечал, так что он ждал, когда из-за оконного стекла донесется шум ее машины, и едва тот послышался, как Эли наконец заговорил.

«Стой в полный рост, парень, не опускай головы».

Эдриен прикрыл глаза, но по-прежнему продолжал ощущать комнату вокруг себя.

– Она видела, что я наделал.

«И что с того?»

– Ты сам знаешь, как она на меня смотрела.

«Ты – это только то, что сделала из тебя тюрьма. Ты ей это уже и сам говорил».

– А если она не верит?

«Убеди ее».

– Как?

Эли не ответил, но Эдриен знал, что он может сказать.

«Расскажи ей всю правду, сынок».

«Если она – это все, что у тебя осталось, расскажи ей абсолютно все».

Эдриен подумал, что в этих словах есть смысл, но не имел ни малейшего представления, как это сделать. Она может решить, что у него бред, или что он просто врет, или то и другое одновременно. Все это настолько отрывочно и свалено в одну кучу: то, что было на самом деле, и то, что он всего лишь себе вообразил. Как она вообще может поверить, что на протяжении долгих лет его часы без сна были во сто крат хуже любого ночного кошмара? Не сможет. Не поверит.

Через минуту она постучала в дверь.

– Надо же, ты вернулась! – Эдриен улыбнулся, пытаясь превратить эти слова в шутку, и отступил вбок, чтобы впустить ее.

Элизабет поставила пакет на комод, внутри звякнули бутылки. Что-то изменилось. Она стала какой-то зажатой, неподатливой.

– Что?

– Офицер Престон мертв.

– Это точно?

– Умер в операционной.

Эдриен попытался это осмыслить. Избиение было вызвано тем, что они сделали с Плаксой, прошлыми обидами и слепой яростью. Он не собирался убивать этого человека, но известие его особо и не печалило.

– Так ты меня прямо тут и арестуешь?

– В таком случае я пришла бы не одна.

– Тогда что?

– Дай мне свои руки.

Элизабет подступила ближе и взяла его за руки. Разбиты просто жутко, кожа во многих местах сорвана, но, по крайней мере, перестали кровить. Она держалась за скрюченные пальцы, разглядывала опухшие костяшки, сорванные ногти…

– Насчет Престона…

Элизабет помотала головой, останавливая его.

– Снимай рубашку.

Он пристыженно опустил взгляд.

– Все нормально. Давай. – Она отпустила его руки, и его пальцы неловко завозились с пуговицами. Элизабет не сводила глаз с его лица, а когда рубашка слезла с плеч, проводила его под лампу.

– Все нормально, – повторила она еще раз; но Эдриен вздрогнул, когда она коснулась первого шрама, провела пальцем по всей его длине, а потом дотронулась до второго. – Так много…

Он знал, что она найдет, если озаботится сосчитать – двадцать семь на груди и животе, и непонятно сколько еще на спине и на ногах. Когда она положила ему руки на бедра, попросил:

– Пожалуйста, не надо.

Но она гладила его, как ребенка, а потом повернула спиной к свету и проследила взглядом шрам, который сбегал от левой лопатки к правому бедру.

– Элизабет…

Она не спешила. Ее пальцы скользили по одному шраму, потом по другому – путешествие, маршрут которого петлял по его спине и которое оставляло его абсолютно голым в собственном сердце. Как давно его кто-нибудь касался, не причиняя боль? Как давно он в последний раз видел самую обычную доброту?

– Все нормально, Эдриен. – Элизабет в последний раз прикоснулась к нему, прохладные ладони плоско прильнули к коже. – Надевай обратно.

Он влез в рубашку – по мышцам спины еще кое-где пробегала дрожь.

– Не хочешь мне про это рассказать?

Она имела в виду шрамы, так что он сразу отвернулся, – не только из-за того, что история могла вызвать у нее сомнения, а потому, что этому его научила тюрьма. Не стучи. Не верь. Не разводи сопли. Элизабет вроде все понимала, сидя в узком креслице и подавшись вперед – глаза напряженные, но по-прежнему мягкие.

– Эти твои шрамы – не от драк в тюремном дворе.

Прозвучало это нисколько не как вопрос.

Эдриен сел на кровать так близко, что их колени почти соприкасались.

– Заточка – колющее оружие. Большинство же твоих шрамов – от длинных порезов каким-то острым лезвием. Это работа офицера Престона?

– Кое-что – да.

– И начальника тюрьмы.

И вновь это не было вопросом; и опять Эдриен не выдержал прямоты ее напряженного взгляда. Он никогда не упоминал начальника. На каком-то первобытном уровне. Даже охранники произносили его имя шепотом.

– Начальник тюрьмы пытал тебя.

– С чего ты взяла?

– Его инициалы вырезаны у тебя на спине в трех разных местах. – Она вгляделась в его лицо. Он упорно смотрел вниз, но ощутил внезапный прилив крови к лицу. – Ты про это не знал, так ведь?

Голова Эдриена двинулась, и Элизабет склонилась к нему так близко, что он ощутил ее дыхание.

– Чего они от тебя хотели?

– Они?

– Начальник тюрьмы. Врач. Двое охранников, о которых я знаю. Они пытали тебя. Чего они хотели?

У Эдриена кружилась голова. Она была так близко. Запах ее волос и кожи. Она была единственным человеком после Эли, кого его собственная судьба хоть как-то волновала, а Эли уже восемь лет как не было в живых. Это и вызывало у него головокружение. Правда. Женщина.

– Откуда ты все это знаешь?

– У тебя следы от веревки на обоих запястьях. Едва заметные, но кто знает, как они должны выглядеть, сразу поймет. Большинство порезов зашиты, так что врач тоже был замешан. Иначе ты мог бы дать знать об этом через тюремный медпункт. Позвонить. Передать сообщение. Что бы им ни было надо, они не хотели, чтобы ты общался с кем-то еще. – Элизабет взяла его правую руку в свои. – Сколько раз тебе ломали пальцы?

– Я не могу об этом говорить.

– Рубцы под ногтями – вот эти белые черточки. – Лиз прикоснулась к ногтю, руки ее были мягкими и нежными. – Я тебя не выдам, – добавила она. – Если ты доверишь мне какие-то секреты, я буду их хранить.

– Почему?

– Потому что я твой друг. И потому, что происходят более серьезные вещи. Начальник тюрьмы. Охранники. Что там еще ни творится, в этой проклятой тюрьме. Это не означает, что и остальные тебя сейчас не ищут – полиция штата, даже ФБР… Убить тюремного охранника – это все равно что убить копа. Все будет даже еще хуже, чем раньше. Ты не сможешь вернуться, никогда. Ты ведь и сам это знаешь, верно?

– Да.

– Не хочешь рассказать мне, что они делали?

– А шрамы недостаточно тебе рассказали?

– Можешь сказать мне, чего они хотели?

– Нет. – Эдриен решительно помотал головой и наконец встретился с ней взглядом. – Мне нужно тебе это показать.

24

Бекетт вернулся домой только в пять утра. Его жена спала, так что он на цыпочках прокрался в дом и разделся возле душа, пинком отправив в сторону загубленные ботинки и оставив одежду валяться бесформенной кучей. Зайдя в кабинку, позволил горячей воде смыть грязь, вонь и следы крови Уильяма Престона. За годы службы он вроде уже навидался резаных, битых и ломаных.

Но такого…

Лицо у человека просто напрочь отсутствовало. Рот. Нос. Стоило Бекетту прикрыть глаза, как он опять видел все это будто наяву – длинные размазанные следы на земле и обломанные корешки зубов, ручейки крови, свернувшиеся в пыли… К настоящему моменту Престон был мертв уже несколько часов, и эта смерть стала катализатором самой крупной охоты на человека, какую Бекетт только когда-либо видел. Бюро расследований штата. Транспортная полиция. Все до единого шерифские управления штата. Дайер общался с федералами и буквально визжал каждый раз, когда кто-нибудь из бюрократов осмеливался сказать «нет». Все так и дышало опасностью. Люди завелись – злые, целеустремленные.

И посреди всего этого оказалась Лиз. Посреди охоты на человека. Посреди всего этого бешенства. Она играла важную роль очень во многом, а окружающий мир, похоже, хотел разорвать ее жизнь в клочки. Братья Монро. Теперь вот это.

– Господи…

Бекетт потер руками лицо, но едва узнавал себя. В сердце поселилась тошнотворная тяжесть, и вовсе не из-за превращенного в отбивную лица, или серых костей, или лоснящихся пластиковых мешков, один за другим появляющихся из-под церкви.

И даже не из-за Лиз.

Он уперся обеими руками о стену душевой; вода с силой хлестала вниз в спину, но струи не казались ни достаточно горячими, ни достаточно сильными. Подумалось про суд над Эдриеном и обо всех тех мертвых женщинах в этой чертовой церкви.

«Это просто должен быть Эдриен!»

Но что, если нет? Что, если телам в лазе под церковью всего от силы лет пять? Или десять? Если убийца – не Эдриен, означает ли это, что вынесенный ему приговор вымостил путь кому-то еще, готовому охотиться и убивать еще целых тринадцать лет?

Девять женщин под церковью.

Лорен Лестер.

Рамона Морган.

Бекетт ощущал их, как придавливающий к земле груз, словно бы их души были из камня и стали, и все эти одиннадцать душ взгромоздили друг на друга и водрузили ему прямо на голову.

– Дорогой…

Голос жены. Издалека.

– Чарли?

На сей раз громче – голос прорезал заполнивший ванную пар, когда дверь резко распахнулась.

– Погоди-ка. – Бекетт кое-как смахнул воду с глаз, отодвинул занавеску, пригляделся. Кэрол была в своем обычном халате, волосы всклокочены со сна. – Привет, детка.

– А почему ты в гостевой ванной?

– Не хотел тебя будить.

– Ты вообще как? Что-то вид у тебя малость зеленоватый…

– Наверное, вода слишком горячая, душ.

– Ты вроде чем-то расстроен.

– Да сказал же, что просто душ! – Она даже отпрянула, и он немедленно извинился. – Больно уж долгая ночь. Прости. Не хотел так резко.

– Да все нормально. Да, ночка точно была долгой, судя по твоему виду… Будешь завтракать?

– Через десять минуточек, хорошо?

– Буду в кухне.

Бекетт закончил с душем, побрился, оделся во все свежее. Долго изучал в зеркале свое лицо, пока оно не обрело нормальный спокойный вид, а потом направился к жене в кухню. Когда он вошел, смотрелась она прекрасно. Чуток пополней, чем месяц назад, чуть более морщинок, чуть больше усталости в глазах. Но ему было на это плевать.

– Ну что, любовь всей моей жизни?

Она повернулась к нему от плиты, и ее улыбка моментально увяла, когда она увидела, что он полностью одет.

– Ты опять на работу?

– Придется, детка. Делать нечего.

– Это все тот жуткий тип?

На миг Бекетт испугался, что жена способна столь ясно читать его мысли, что она каким-то образом узнала. Но здесь же телевизор, догадался он, лицо Эдриена на безмолвном экране – его фото врезкой на фоне длинного панорамного кадра заброшенной церкви.

– Частично да.

– Просто не могу поверить, что он бывал у нас в доме, сидел за нашим столом!..

– Это было давным-давно, детка.

Подобрав пульт, она выключила телек. Морщинки еще глубже обозначились в уголках ее рта.

– Вместе с Лиз всю ночь проболтались?

– Не в этот раз.

Он обхватил ее рукой за плечи, стиснул. Она всегда ревновала, когда он проводил время со своей симпатичной напарницей. Многие годы Бекетт пытался заставить Кэрол понять, что Лиз – всего лишь друг, ничего более. Но жена просто не могла осознать, как много значит для него их брак, на что он готов пойти, только чтобы защитить его. Такая уж это штука – чувство вины. Что-нибудь прячет практически каждый; вопрос лишь в тяжести последствий, к которым это может привести.

Бекетт поцеловал ее в макушку, налил себе кофе.

– Итак, где ты был прошлым вечером?

– В церкви. Дома у Эдриена. В больнице.

– Это из-за того бедного надзирателя, которого забили до смерти?

Он помедлил с ответом.

– Так ты уже знаешь?

– Да.

– Вообще-то мы не сообщали о его смерти журналистам. И всех строго предупредили. Врачей, медсестер… Закрыли наглухо. Откуда ты узнала?

– А-а… Начальник тюрьмы вчера вечером заезжал.

– Что?! – Бекетт встал так резко, что стул скрипнул ножками по полу и опрокинулся. – Он был здесь?

– Господи, Чарли! Ты же кофе разлил.

– Да плевать. Что ему было надо?

– Он был очень расстроен. – Кэрол бросила в лужу пролитого кофе бумажное полотенце, поставила на место стул. – Сказал, что убитого охранника звали Престон, что у него жена и сын и что они дружили. Начальник чувствует себя ответственным за то, что случилось. Наверное, хотел с тобой насчет этого поговорить. Все это так ужасно…

– Когда это было?

– Что-что?

– Черт побери, Кэрол! Когда? В какое время?

– Ты меня пугаешь, Чарли.

Бекетт разжал кулаки; знал, что лицо у него красное и опухшее.

– Прости, Кэрол. Просто скажи, когда.

– Ну, не знаю… Где-то около полуночи, наверное. Помню, как он извинялся, что поздно. Сказал, что пытался достать тебя весь день и что ты не отвечаешь на звонки и не перезваниваешь. Еще сказал, что утром опять заедет.

– Сукин сын!

Бекетт быстро подошел к окну, отдернул занавеску, выглянул наружу. Было все еще темно, но у тротуара уже стоял автомобиль.

– Жди здесь.

Кэрол что-то сказала, но он уже был в прихожей и открывал дверь. Выйдя за нее, постарался шагать размеренно, однако это было нелегко.

– Какого хрена ты тут делаешь?

Дверь машины едва приоткрылась, когда он это выкрикнул. Начальник тюрьмы, судя по всему, не возражал против агрессивного тона.

– Залезай, Чарли.

На нем был темный костюм. Бекетт не двинулся.

– Похоже, твоя жена волнуется. Помаши ей.

Начальник и сам наклонился вперед, с улыбкой сделал ручкой в окно. Бекетту понадобилось несколько долгих секунд, но в итоге он помахал тоже.

– А теперь залезай.

Бекетт протиснулся на кожаное сиденье. Дверь закрылась, и окружающий мир вдруг резко стих.

– Даже не вздумай приезжать ко мне домой, – процедил Бекетт. – Не вздумай приезжать, когда меня нету дома! В полночь? Чем ты, блин, вообще думал?

– Ты не отвечал на звонки.

– Не надо впутывать во все это мою жену.

– Да ну, Чарли? По-моему, мы оба всё хорошо понимаем.

– Это было тринадцать лет назад.

– Какой там у нас срок давности по хищениям? А по подделке улик? Или лжесвидетельству? – Начальник не то чтобы улыбался, но почти.

– Ты следишь за моим домом?

– Нет, только не я. Я только что подъехал. – Начальник тюрьмы прикурил сигарету и махнул на второй автомобиль, стоящий чуть дальше. – Но я действительно люблю контролировать все лично.

– Лично тебе я не принадлежу.

– Да ну?

Бекетт с трудом проглотил гнев, думая о том, как даже крошечный камешек способен вызвать смертоносную лавину.

– Мы были друзьями, черт побери!

– Нет, ошибаешься. Уильям Престон был моим другом. Мы дружили с ним двадцать один год, а теперь он мертв, и его лицо так сильно обезображено, что даже его собственная жена не смогла опознать труп.

– Чего тебе надо?

– Зэк убил одного из моих охранников, одного из моих ближайших друзей. Такого в моем мире не происходит. Ясно излагаю? Это нарушает нормальный порядок вещей. И чего, ты думаешь, мне сейчас хочется?

– Я не знаю, где Эдриен.

– Но ты найдешь его.

– Давай-ка кое-что проясним. – Бекетт развернулся на сиденье, достаточно крупный, чтобы заполнить собой пространство, и достаточно раздраженный, чтобы стать опасным. – Ты мне не хозяин, а угрозы хороши только до определенной степени. Ты попросил меня держать Лиз подальше от Эдриена. Отлично. Я помог тебе с этим, поскольку иногда она не способна мыслить связно, и вообще ей нечего рядом с ним делать. Тебе хотелось получать подкожную информацию, где Эдриен бывает и чем занимается? Тоже отлично. Он убийца, так что пошел он в жопу. Но держись подальше от моей жены. Держись подальше от моей жены и от моего дома! Таков уговор.

– Таков был уговор. Теперь всё по-другому.

– С какой это стати?

– А с такой, что зэки не убивают охранников. Только не в моем мире. Никогда.

Сказано это было настолько ровно и холодно, что по спине у Бекетта и впрямь пробежал холодок.

– Господи, ты собираешься его убить?

– Отдаю тебе Оливета, чтобы ты мог оформить ордер на арест, разыскную ориентировку, приказ всем постам. Что там еще ни понадобится. Чего бы это ни стоило. Но между нами теперь все будет проистекать следующим образом: ты находишь мне Эдриена, и твой секрет остается в полной безопасности. Иначе я все в клочки порву. Твой мир. Мир твоей жены.

– Ей не нужно знать ничего из этого! С Эдриеном я сам разберусь.

– Разберешься? Ну уж нет. – Начальник тюрьмы расхохотался, и это больно ужалило Бекетта. – И как ты разберешься с таким, как Эдриен Уолл? Да никак. Кишка тонка. Так что вот как все будет происходить: ты выясняешь, где он, и сразу звонишь мне. Мне первому, и тогда никому не доведется узнать про грешки твой жены или про то, что ты сделал, чтобы прикрыть ей задницу. Ей очень не понравится в тюрьме. Да и тебе тоже. Могу тебя в этом заверить.

Бекетт долго сидел, не раскрывая рта. Все рушилось и разваливалось – он просто кожей это чувствовал.

– И ты ведь вроде как считался моим другом…

– Да никогда я не был твоим другом! – перебил начальник тюрьмы. – А теперь проваливай нах из моей машины!

* * *

Бекетт поступил, как велено. Стоял на дороге, стиснув кулаки, когда большой внедорожник укатил прочь, а за ним и второй. Бо́льшую часть времени он делал вид, будто его жизнь принадлежит только ему самому, что он никогда не вывернет душу наизнанку перед дьяволом, косящим под друга. Но это произошло. Тогда он был в полном раздрае, излишне доверчив и просто переполнен чувством собственной вины. И вот теперь он не свободный человек, а раб. Бекетт напомнил себе, что тому были причины, а потом подумал о жене, которой сорок три, которая мягкая и сладкая, как на нее только ни посмотри.

Он нашел ее в кухне; на плите гудело зазубренное кольцо голубого пламени.

– Ты в порядке?

– Угу, не сомневайся, детка. Всё нормуль.

– Чего он хотел?

– Ничего, о чем тебе стоило бы переживать.

– Точно?

– Железно. Слово даю.

Она вроде купилась на улыбку и ложь – привстав на цыпочки, чмокнула его в щеку.

– Не достанешь бекон?

– Конечно.

Открыв холодильник, Бекетт увидел на верхней полке пивную банку.

– А это еще что?

Его жена отвернулась от плиты.

– А-а, это-то… Это тебе начальник тюрьмы принес вчера вечером. Я говорила ему, что ты не пьешь пива, но он сказал, что тебе точно понравится. Это австралийское?

– «Фостер» – то? Да. – Бекетт поставил пиво на кухонную стойку. Холодное. Такое же холодное, как и он сам.

– Вообще-то стыд и позор, на самом-то деле.

– В смысле?

Жена разбила на сковородку яйцо, белок тут же прихватило по краям.

– Вы оба когда-то были так близки…

25

Проснулся он рано, поскольку чувствовал, как все это буквально витает в воздухе. Сколь веревочке ни виться… Полиция вытащила тела из-под церкви, и со временем обязательно что-нибудь обнаружит. Отпечаток пальца. ДНК.

Фотографию…

Лежа в темноте на своей кровати, он в основном переживал за близких к нему людей. Поймут ли они?

Не исключено, подумал он.

А может, это окажется для них последней каплей.

Двигаясь на ощупь, направился в ванную, щелкнул выключателем и заморгал от яркого света. Чье это лицо уставилось на него в ответ, чьи это полные сомнений, постаревшие черты? Он нахмурился, поскольку жизнь далеко не всегда была такой. Были юность, обещание лучшего и цель.

Но все это до разрыва.

До предательства.

С тех пор он научился скрывать эмоции, которые приводили его в действие. Улыбаться, если это от него ожидалось. Говорить правильные вещи. Но внутри него зияла яростная пустота, и было мало просто пытаться ужиться с ней. Ему постоянно приходилось надевать какие-то маски. Они прыгали на лицо и соскальзывали с него с такой легкостью, что временами он забывал, какой он на самом деле.

Хороший человек.

Или плохой.

Опершись руками о раковину, он неотрывно глядел в зеркало, пока оттуда на него не посмотрело правильное лицо. Если конец близок, то надо встретить его без отчаяния или сожаления. Наступает новый день. И страх ему будет неведом.

Под душем он намыливался и смывал воду не один раз, а дважды. Потом намазался лосьоном и тщательно причесался. С великим тщанием побрился и в итоге нашел свою наружность вполне достойной. Если сегодня и наступит конец, значит, так тому и быть.

Гладким и скользким он вошел в этот мир.

Гладким и скользким покинет его.

26

Ченнинг сидела одна в углу переполненной камеры, когда за ней пришли охранники. Выкрикнули ее имя из-за решетки, и с десяток сокамерниц уставились на нее, когда она встала. Одни просто апатично провожали ее взглядами, другие злились, что она выходит, а они – нет. Никто не двинулся с места, чтобы пропустить ее. Лишь одна коснулась рукой ее волос, когда заскрежетал засов, а охранник объявил: «В суд».

Потом на нее навесили цепи – на лодыжки и на пояс, руки сковали спереди наручниками. Она попробовала сделать шаг и чуть не упала. Кандалы громко звенели, пока она училась идти между двух охранников той шаркающей походкой, которая позволяла ей оставаться на ногах. Не поднимала глаз и прислушивалась к бряканью цепей, пока полутемные стены проплывали мимо, а крепкие пальцы чуть ли не до кости впивались в обе ее руки. Охранники опять что-то сказали, куда-то махнули, но она видела перед собой лишь безбрежное море лиц. Ее усадили на скамью, и Ченнинг увидела отца, адвокатов и судью. Голоса вздымались и опадали, и она слышала их все до единого, но словно в каком-то тумане. Говорили о деньгах, условиях и предстоящих датах слушаний. Бо́льшую часть она пропустила, но пара фраз застряла в голове.

«Причинение смерти по неосторожности».

«Неумышленное убийство».

Это все ее возраст, сказали они. Обстоятельства. Она ясно видела жалость в глазах судьи – и в глазах бейлифа, который обращался с ней так, будто ей всего четыре годика от роду и она стеклянная. Когда кандалы сняли, ее вывели черным ходом, чтобы избежать журналистов, целая армия которых встала лагерем перед главным входом. Ченнинг ехала в длинном автомобиле и лишь кивала, когда адвокаты что-то говорили и выжидающе смотрели на нее. «Я поняла», – откликалась она, но это было не так. Даты слушаний, преступное намерение, судебные сделки… Кого это волнует? Ей хотелось увидеть Лиз и принять душ. Казалось, что тюремная вонь повсюду буквально впиталась в нее. Она пыталась крепиться, но сама себе не верила. Охранники называли ее «задержанная Шоур». Самые противные из сокамерниц любили притрагиваться к ее коже и называли ее «куколка».

– Куколка…

– Ты что-то сказала, милая?

Ченнинг проигнорировала вопрос и лишь в квартале от дома случайно встретилась взглядом с отцом. Он тут же отвернулся, но она успела увидеть в его глазах отвращение. Она больше не «его маленькая девочка», но Ченнинг не стала опускать головы.

– Я убила их, как и сказала.

– Не говори так!

Этого она тоже не могла понять – этого нежелания признать очевидное, этого упорного неверия. Он же видел фото со вскрытия. Она знала, что адвокаты состряпали какую-то версию для суда. Может, временное помешательство. Но если б судья спросил, она объявила бы это во всеуслышание еще раз.

«Я убила их, как и сказала».

В этом было что-то успокаивающее, но не то, что способен понять любой мужчина в деловом костюме. Ченнинг всеми силами держалась всего того, что делало ее иной, чем они, и спокойно смотрела вперед, когда они проезжали через вторую армию репортеров, собравшуюся на их подъездной дорожке. Обогнув дом, автомобиль подъехал к заднему крыльцу, и, даже открывая ей дверь и помогая выйти, отец старался смотреть куда-то вбок.

– Мама будет рада тебя видеть.

Ченнинг прошла вслед за ним в дом и посмотрела на адвокатов, снимающих пиджаки в кабинете.

– Она тоже видела фотографии?

– Естественно, нет! – Тут отец наконец посмотрел на нее, поскольку она впервые произнесла то, что в его мире считалось нормальным. – У нее для тебя сюрприз. Может, все-таки поднимешься?

Сам он остался внизу, пока она тащилась по лестнице с первого этажа на второй.

– Здравствуй, зайчик!

– Привет, ма.

Объятья неуклюже увяли, едва успев начаться. Одна пахла белым вином и лосьоном, другая – тюрьмой.

– Я кое-что для тебя сделала. Это было непросто, но, по-моему, тебе понравится. Хочешь посмотреть?

– Давай.

Мать повернула дверную ручку и увлекла Ченнинг в спальню.

– Ну разве не прелесть? Ну скажи, скажи сама!

Ченнинг обернулась вокруг себя. Все было так, как до того, когда она все сожгла. Веселенькие постеры. Розовое постельное белье.

– Я знаю, тебе хотелось бы, чтобы все опять стало, как прежде.

– Просто не могу поверить, что ты это сделала…

– Нравится?

– Нравится? – Ченнинг потеряла дар речи и была близка к тому, чтобы истерически расхохотаться. – Ну как мне может не нравиться?

– Именно это я сказала твоему отцу! «Она по-прежнему наша маленькая девочка. Как ей может не понравиться?»

Ченнинг перевела взгляд с одной стены на соседнюю. Ей хотелось завизжать и удариться в бегство. Подушка у нее под пальцами была скользкой, гладкой и розовой, как кожа младенца.

– А теперь, – торжественно объявила ее мать, – как насчет чашечки горячего шоколада?

* * *

Мать Ченнинг выплыла на лестницу и спустилась в кухню, где стала суетливо поворачивать ручки и открывать шкафчики. Так, включить газовую плиту, какао и органическое молоко, глазированное печенье, которое всегда так любила ее дочь… Это все ее вина: Титус Монро, наркотики, пустота в глазах дочери… Это она впустила этих страшных людей в их жизни. Но она может все исправить! Ченнинг простит ее!

Закончив в кухне, она, балансируя подносом, постучалась к дочери.

– Зайка? – Дверь открылась, едва она до нее дотронулась, но комната оказалась пуста. – Ченнинг?

Ничего.

Никого.

– Детка?

Мать тщательно прислушивалась, но в доме не слышалось ни звука. Хоть бы какое-то движение! Так что она села на кровать дочери и все увидела: занавески у открытого окна и внешний мир, похожий на картину маслом за ним.

* * *

Ченнинг знала в своем квартале все дворы и закоулки, так что пробраться мимо репортеров оказалось просто. Избежать остального было немного сложнее.

«Горячий шоколад?»

«Розовые простыночки?»

Она пулей пролетела через сад перед домом, выскользнула на подъездную дорожку и дальше на тротуар. Быстро оглядев улицу, повернулась спиной к репортерам и продолжила идти не останавливаясь. Вернуться Ченнинг не могла, поскольку, если б вернулась, пришлось бы принять правила игры. Люди стали бы стыдливо прятать глаза или делать вид, будто вовсе ничего такого и не произошло. Были бы завтраки, чаепития и краденое спиртное. Но отец больше никогда не взял бы ее с собой на стрельбище. Не стал бы грубовато подшучивать и обращаться с ней, как с взрослой. Туман еще более сгустится, когда наступят даты судебных слушаний и адвокаты будут уверять ее, чтобы не переживала. Она будет кивать и вести себя вежливо, а потом в один прекрасный день треснет до самого основания. Только Лиз все поймет, но, когда Ченнинг попробовала позвонить ей на мобильный, тот сразу переключился на автоответчик. Попыталась еще раз, а потом нажала на «отбой» и зашагала быстрей. Лиз жила на другом конце города. К тому времени, как Ченнинг добралась туда, было еще по-прежнему рано. Где-то около десяти, подумала она, или чуть больше.

Дома никого не было.

За стеклом в доме темно, сломанная дверь косо повисла в дверном проеме. На миг Ченнинг кольнула жуть, перед глазами промелькнул словно кадр из какого-то фильма – воспоминание о выламываемых дверях, винтовках и орущих копах. Дом выглядел явно ненадежно, но ей было больше некуда пойти. Семья. Друзья. Им никогда не понять, что из нее сделали братья Монро. Неужели она действительно такая хладнокровная тварь?

Ченнинг посмотрела на свои руки, и они не дрожали.

Повернув дверь на скособоченной петле, еще раз проверила, нет ли где Лиз, а потом вытащила все тот же стакан из шкафчика и все ту же бутылку водки из морозилки. Копы на сей раз не заявятся – эта часть уже в прошлом, – но как насчет всего остального? Ей уже восемнадцать, так что светит реальный срок. Может, адвокаты выручат ее, а может, и нет. В худшем случае, как они говорили, ей дадут лет пять или семь. Но ей категорически не хотелось становиться чьей-то фарфоровой куклой даже на один-единственный день.

Забрав с собой бутылку на крыльцо, она, давясь, быстро опрокинула в себя стакан, а потом уселась и стала медленно пить следующий, твердя себе, что Лиз обязательно появится, что это лишь вопрос времени и что Лиз уж точно знает, что делать. Но этого не произошло. Автомобили проезжали мимо. Солнце лезло все выше по небу. Правда была тяжелой и жесткой, но через час показалась мягче. А еще через час Ченнинг была блаженно пьяна. Как раз поэтому она и не поспешила встать, когда на ведущую к дому дорожку свернул побитый автомобиль и из него выбрался какой-то мужчина. Вот потому-то она и не испугалась – и вот почему попалась.

* * *

Он знал про Ченнинг Шоур. Она была во всех газетах и по телевизору, так что все про нее знали. Что важнее, она имела значение для Элизабет, Лиз, детектива Блэк. Эти имена проплывали у него в голове, как одно-единственное слово, и за ними следовали зрительные образы: Лиз, какой она была в юности, а потом такой, какой стала сейчас. В лице Ченнинг было много чего от Лиз. Здесь определенно была какая-то связь, а он верил в связи. Хотя в основном это были глаза, а глаза – это окна души. И это все не какие-то там досужие рассуждения и не поэтические словеса. Он знал, как это делается, – как сломать человека и держать его в таком состоянии так долго, чтобы глаза действительно стали окнами. Это момент истины. Дыхание слабеет; сердце замедляется. А что при этом возносится – так это невинность, это сама душа.

Он думал об этом, неотрывно глядя на девушку, которая сидела одна на крыльце. Когда он проезжал мимо в первый раз, ее глаза были опущены в землю, так что проехал во второй раз, а потом и в третий. В конце концов приткнул машину в двух домах от нее, где можно было спокойно наблюдать, ждать и думать обо всем этом. Он позволил копам обнаружить два последних тела, и это было частью общего плана – потому что Эдриен тоже должен страдать. Но они нашли еще и тела под церковью. Это было его ошибкой, потому что он не продумал все как следует. Был слишком самонадеян, и теперь церковь потеряна навсегда.

«Но я по-прежнему могу это сделать, как прежде».

Раньше было проще: подняться с кровати, улыбаться, говорить нормальные вещи… Когда придет время, он отправится в другие городки, найдет других женщин. И все будет чисто.

Но тут…

Тут сейчас вся эта пресса и всеобщее внимание, все эти копы со своими версиями, и никуда-то от них не деться. Они используют слова вроде «серийный убийца», «психопат» или «сумасшедший»… И никто не в силах понять правду – что все это не имеет никакого отношения к ненависти, что это вовсе не то, чему он не в силах противиться.

Но тогда почему же он сейчас смотрит на эту девушку и думает про белую холстину?

Да потому, что сам Господь иногда такой.

Совершенно необъяснимый.

* * *

Ченнинг получше разбиралась во всяком утильсырье на четырех колесах, чем большинство богатеньких девчонок, и причина была проста. Ей нравились парни из рабочего класса. В школе, в клубах. Даже когда удавалось потихоньку улизнуть на студенческие вечеринки, она пыталась найти тех, кто подрабатывает в свободное от учебы время или учится на стипендию. Терпеть не могла бледнолицых плейбоев с наманикюренными ногтями – а это практически все мальчики, которых она знала, выросши в богатой семье. Предпочитала ребят в татуировках, с мозолистыми руками, пусть даже слишком простых и грубых, но готовых заинтересоваться ею вне зависимости от того, есть у ее семейства деньги или нет. Все, чего таким парням хотелось, – это хорошо провести время, сбежать от действительности, и она была такая же. Это было еще до подвала, но ей по-прежнему были близки такие машины – ржавые и побитые «ведра» и «помойки» на лысой резине, с чахоточно хрипящими моторами.

– Я вас знаю?

Он был освещен со спины солнцем – взрослый мужчина в бейсболке и темных очках. Что-то в нем казалось смутно знакомым, но она уже успела по уши налиться водкой, и мир умиротворяюще расплывался перед глазами.

– Не уверен. – Он остановился в пяти футах от нее, автомобиль у него за спиной по-прежнему тарахтел на холостых оборотах. – А ты?

Где-то в глубине головы зазвенел тревожный колокольчик. Мужик вел себя слишком уверенно. А она не любила уверенных.

– Ты здесь одна?

Ченнинг посмотрела на его автомобиль – тридцатилетний «Додж», отплевывающийся сизым дымком. Что-то тут было не то. Скорее, даже абсолютно всё. Теперь она ясно это почувствовала. Одышливое постукивание под капотом. Человек, который казался знакомым, но не совсем.

– Это дом полицейского.

– Я в курсе, кто тут живет. Но не думаю, что она дома.

На нем были рабочие башмаки и фланелевая рубашка. Колокольчик зазвонил настойчивей. Девяносто пять градусов[39] – и фланелевая рубашка?

– Я ведь могу ей позвонить.

– Валяй.

Ченнинг неловкими пальцами вытащила из заднего кармана телефон и успела набрать шесть цифр, прежде чем в руке у него появился электрошокер.

– Это еще что?

– Это-то? – Он приподнял его. – Да ничего.

Она увидела тусклые зубы, когда его губы судорожно дернулись в подобии улыбки, а потом намек на профиль, когда он повернулся, чтобы оглядеть улицу в обе стороны. Ченнинг ткнула в следующую кнопку.

– Вот, уже звонит!

Он шагнул на нижнюю ступеньку.

Она встала.

– Не подходите!

– Боюсь, что надо.

Ченнинг повернулась к двери, но на последней ступеньке споткнулась и всем своим весом рухнула на крыльцо. Прикоснулась к голове, и пальцы вернулись все в крови.

– А у тебя красивые глаза.

Поднявшись на последнюю ступеньку, он склонился над ней.

– Очень выразительные.

* * *

Ченнинг очнулась в машине, в которой воняло бензином, мочой и пересохшей резиной. Автомобиль был тот самый, «Додж». Она лежала под пластиковым брезентом сзади. Сразу поняла, что это та же машина – содрогалась даже на мельчайших кочках, громыхая подвеской и сильно накреняясь на поворотах, тормоза скрежетали, словно металлом о металл. Голова Ченнинг была прижата к канистрам, замасленному домкрату и чему-то, что казалось картонной коробкой, набитой камнями. Она попробовала пошевелиться, но в запястья и лодыжки тут же больно вре́зались пластиковые стяжки. Ужас был острым и реальным, поскольку она знала, что может значить такая беспомощность.

Не в теории.

На собственном опыте.

Этого не должно случиться опять! Ченнинг уже миллион раз себе это обещала. «Больше никогда! Я скорее умру!» Но правда была другой. Правда была жесткими пластиковыми стяжками и бензином, ее кровью на коврике грязной машины.

А потом, здесь был еще и этот псих.

«Нет больше церкви, нет больше церкви…»

Он повторял это снова и снова, громко, тихо, потом опять громко. Пружины скрипели, когда он раскачивался на сиденье, и Ченнинг представляла себе его руки, тянущие на себя руль, и спину, ударяющуюся в продранный кожзаменитель с такой силой, что весь автомобиль ходил ходуном. Он почему-то казался знакомым. Она его уже где-то видела? По телевизору? В газете?

Ченнинг не знала; никак не могла припомнить.

Она все выкручивала запястья, и тонкий пластик впивался в кожу. Стала трудиться упорней – и почувствовала такую острую боль, словно руки резали ножом. Ощущение было в точности таким же, как и тогда.

Проволока…

Пластик…

Прежде чем сама это поняла, стала бить ногами в картон, в борта машины. Казалось, что визжит при этом, но нет. Во рту стоял вкус крови.

– Пожалуйста, не надо этого делать. – Сумасшедшие нотки вдруг пропали из его голоса. Прозвучали эти слова мягко и увещивающе.

Она прекратила.

– Чего вы хотите? Зачем вы это делаете?

– На этот вопрос нет ответа – зачем[40].

– Пожалуйста…

– А ну-ка цыц!

– Отпустите меня.

– Я не хочу делать тебе больно, но сделаю.

Ченнинг поверила ему. А всё его голос, это внезапное безумное спокойствие. Она старалась не двигаться, когда автомобиль резко свернул вправо и подскочил, переезжая железнодорожные рельсы. В багажнике что-то металлически брякнуло, брезент сместился, и в щель она увидела кроны деревьев, телефонные столбы и замелькавшие между ними перевернутые дуги черных проводов.

«Запад, – подумала она. – Мы едем к западу».

Но какая разница? Теперь они ехали быстрее. Ни шума других машин, ни рекламных щитов или дорожных указателей. Когда машина замедлила ход, то еще раз свернула, а потом, казалось, бесконечно долго подпрыгивала по разбитой грунтовке. Они съехали с нормальной дороги, давно углубились в лес или в поле. Опять забрякал металл, а в голове едва умещалась одна-единственная мысль: что Господь устроил ей особый ад, в который можно попасть не один только раз, а дважды. Это не могло быть совпадением, только не во второй раз! Так что, беспомощно переваливаясь и подскакивая в задней части машины, лежа перепуганная в окружающей ее вони, Ченнинг дала себе твердое обещание: жизнь или смерть, страх или не страх, но это не будет так, как в прошлый раз. Она убьет первой или умрет. Ченнинг поклялась себе в этом дважды, а потом еще десяток раз.

А еще через две минуты солнце заслонила силосная башня.

27

Элизабет ехала сквозь утренний туман, чувствуя себя какой-то плоской и бестелесной, словно персонаж старинного кино. Все вокруг – только черное или серое, деревья призрачно проглядывали во мгле, и лишь дорога была достаточно разбитой, чтобы выглядеть реальной. Все остальное казалось каким-то ненастоящим: человек рядом с ней и ее собственные чувства, прохладный, сырой воздух, намеки на болото по бокам от дороги… Может, дело было в тишине или в невидимом рассвете, в бессоннице и полной неизвестности или просто в иллюзорной природе того, что с ней сейчас происходило…

– Мне это нелегко далось.

Элизабет бросила взгляд вправо и поняла, что Эдриен говорит о доверии. Они спали в разных комнатах, а после пробуждения обоих ждали неловкость и неожиданное молчание. Он был смущен тем, что она выяснила, а Лиз – до сих пор потрясена до основания тем, что увидела. Неосязаемая природа этого овеивала жутью ее сны, не все эти топорщащиеся узловатыми веревками шрамы, не туго натянутая кожа между ними и даже не ее неожиданно податливая эластичность. Ей снились короткие содрогания и воля, которая требуется, чтобы сохранять такого рода неподвижность. За годы работы в полиции она немало навидалась жертв человеческой жестокости – людей, готовых вырываться, бежать или просто упасть на колени и отдаться на волю провидения. Но он стоял совершенно неподвижно – только глаза двигались, когда она попросила его довериться себе, а затем касалась самых пострадавших частей его тела. Эти сны до сих пор не давали ей покоя, придавливали к земле – неотвязные образы обнаженности, жары и неохотно пробуждающейся веры.

Лихорадочный сон, подумала она. Вот чем всегда был Эдриен.

Только вот теперь он не был сном. Наблюдал за водой по сторонам, черными гладкими проплешинами мелькающей среди деревьев.

Наконец Элизабет не выдержала.

– Можешь сказать, что мы тут делаем?

Поначалу он ничего не ответил. Гудели и пощелкивали шины, на воде вдруг внезапно возникала рябь. Наверное, змея, подумала она в первый раз – судя по тому, как это двигалось, – или гребнистая спина какой-то огромной рыбины.

– Это очень старое болото, – наконец произнес Эдриен. – Полмиллиона акров кипарисов и черной воды, аллигаторов и сосен, а еще всяких растений, которых больше во всем мире не сыщешь. Тут есть крошечные островки, если ты знаешь, как их найти, и семейства с трехсотлетней историей – суровые, окостеневшие душой люди, ведущие свою родословную от беглых каторжников и рабов. Эли Лоуренс был одним из них. Это был его дом.

– Эли Лоуренс – это кто-то, кого ты знал в тюрьме?

– Знал? Да. Хотя тут нечто большее, чем просто «знал».

– В каком это смысле?

Эдриен довольно долго следил за лесом.

– Ты когда-нибудь сидела в тюрьме?

– Сам ведь знаешь, что не сидела.

– Тогда представь, что ты – солдат за линией фронта. Ты совершенно один, отрезан от своих, но тебе видно других людей в туманной дымке и темноте – всех тех людей, которые хотят покалечить или убить тебя. Тебе так холодно и страшно, что ты не можешь спать или есть – ты и дышишь-то едва-едва, через силу. Может, сначала у тебя даже получится отбиться от кого-то из них, и может, даже достаточно повезет, чтобы остаться в живых в первый день, в первую ночь. Но все это продолжает наваливаться друг на друга – отсутствие сна, холод и жуткий, просто-таки невероятный страх… Потому что ничего, что ты когда-либо знал, не способно подготовить тебя к такому полнейшему одиночеству. Это высасывает из тебя все жизненные соки, низводит тебя к чему-то, чего ты даже сам не узнаёшь. Но ты ухитряешься продержаться еще несколько дней – может, даже целую неделю. К тому моменту на руках у тебя чужая кровь, и ты многое успел натворить – не исключено, что какие-то действительно страшные вещи. Но ты по-прежнему цепляешься за надежду, потому что знаешь: линия фронта – вон она, где-то вон там, и всё, что ты когда-либо любил и во что верил, находится с другой ее стороны. Всё, что тебе надо сделать, это добраться туда, и тогда все закончится. Ты дома, и ты живой, и тебе кажется, что в самом скором времени все будет так, словно весь этот ужас был всего лишь сном, а не твоей собственной жизнью.

– Могу это понять.

– Быть копом, заключенным в тюрьму, – это практически то же самое, но только нет никакой линии фронта, за которой тебя ждет избавление, и это не дни, а годы.

– И Эли Лоуренс тебе помогал?

– Помогал. Спасал меня. Даже после того, как они его убили.

Голос Эдриена пресекся, но Элизабет показалось, что картина начинает складываться.

– Когда ты говоришь, что его убили «они», то…

– Престон и начальник тюрьмы; Оливет и еще двое, Джекс и Вудс.

– Тоже охранники?

– Да.

Узкая шоссейка изогнулась влево. Элизабет переключилась на третью, на выходе из поворота резко прибавила газу.

– Эли был моим другом. И они убили его из-за того, что он знал, – не за то, что был вором или убийцей, а за то, что мог рассказать им только он один. Пришли как-то в воскресенье и забрали его. После этого я не видел его девять дней, а когда он наконец вернулся, то лишь для того, чтобы умереть. – Эдриен не сводил глаз с болота, с высматривающих добычу цапель и черных лилий. – Они переломали ему половину костей, а потом притащили назад, думая, что он выложит мне секрет, который отказался выдать им. Я смотрел, как он тонет в собственной крови, и держал его на руках, когда это случилось. После этого наступил мой черед.

– Ужасно, – прошептала Элизабет; но ему было плевать на ее жалость.

– Я хотел, чтобы они заплатили за то, что сделали. Мне постоянно снилось, как я их убиваю.

– Но ты оставил Оливета в живых.

– Это тоже был Эли. Его милосердие.

– А как насчет Уильяма Престона?

Эдриен посмотрел на свои разбитые, распухшие руки и единственный раз кивнул.

– Это я уж как-нибудь переживу.

Двадцать минут он больше ничего не говорил. Просто указывал влево или вправо, и она поворачивала, пока все более и более разбитый асфальт не сменился щебенкой, а потом и вовсе раскисшей черной землей. Элизабет хотелось узнать больше, но она проявляла терпение. А потом, какой бы разбитой ни была уходящая вглубь болота дорога, она была его исповедальней, а не ее.

– Примерно представляешь, где мы сейчас?

– Только примерно. – Она обвела взглядом практически нетронутый лес. – Ни знаков, ни указателей…

– Понадобилось семь часов, чтобы легкие Эли наполнились кровью, которая утопила его… Каждое слово стоило ему нечеловеческих мук. Я не смог бы забыть их, даже если б очень постарался. Он хотел, чтобы я нашел это место.

– Зачем?

– Притормози-ка, – приказал Эдриен. – Вот оно.

Элизабет остановила машину прямо посреди старой колеи. Они были милях в тридцати от ближайшего населенного пункта, глубоко в лесу, подтопленном болотом. Место, которое Эдриен имел в виду, оказалось просветом между деревьями рядом с горой щебенки и поваленным указателем, который сейчас представлял собой всего лишь проржавевший жестяной квадрат.

– А это точно здесь?

– Подходит под его описание.

Элизабет все это очень не нравилось. Отходящая вбок колея заросла, но не совсем. В какой-то мере люди ее все-таки использовали.

– И что там?

– Причина всего.

Ответ Элизабет тоже не понравился. Она оглядела в обе стороны пустынную дорогу, а потом всмотрелась в полумрак под деревьями, видя только тени, плети дикого винограда и лопухи размером с ребенка. Все вокруг казалось заброшенным и забытым.

– Ты уверен, что сюда?

Эдриен кивнул, так что Элизабет свернула на колею, проскребаясь через самые глубокие рытвины, пока земля не стала достаточно ровной, чтобы можно было ехать чуть быстрей скорости пешехода.

– Это далеко?

– В конце должны быть старая мельница и глубокая вода. Он сказал, где-то с милю. Там дорога упрется в тупик.

Элизабет осторожно продвигала машину дальше; деревья все теснее смыкались у них над головами.

– Тут он и жил?

– И родился, и жил. Его мать умерла, когда он был еще ребенком, так что остались только они с отцом. Ни электричества, ни водопровода. У них даже не было машины.

Чтобы преодолеть какую-то милю, ушло порядочно времени. Вырвавшись из-за деревьев, колея свернула к заброшенной мельнице, за которой расстилалась обширная гладь воды, теряющаяся в дымке вдали. У берега вкривь и вкось, словно гнилые зубы, торчали сваи полуразвалившейся пристани. Мельница была совсем древней. Крыша отсутствовала, но сохранились обломки водяного колеса – там, где ручей образовывал запруду, а потом ярился белой пеной на обломках камней. Элизабет остановилась по соседству со строением; увидела мох на стенах, сочащуюся из них влагу. Эдриен выбрался из машины, и тут же откуда-то издали, из тумана, донесся громкий всплеск.

– Он часто рассказывал о своем детстве здесь, про свою семью и разочарование, тяжелую жизнь босоногого мальчишки.

Элизабет заглянула внутрь мельницы. Полы напрочь прогнили, стены – из голого камня.

– О каком времени мы говорим? Давно это было?

– Эли родился в тени Первой мировой, но никогда не знал точную дату. Мельница была уже закрыта, когда его предки поселились здесь, еще в восьмисотые годы. Они были практически сквоттерами[41]: отец Эли, до него – его дед… На болоте ловили рыбу, охотились, втихаря валили кипарисы для лесопилок, выращивали какие-то зерновые… В окру́ге жили и другие семейства, но в основном на низеньких маленьких островках в болоте.

– А мы-то что здесь делаем, Эдриен?

Но он не стал спешить. Коснулся рукой стены мельницы, сделал несколько шагов в сторону прогнившего причала и заговорил, глубоко засунув руки в карманы.

– Тебе нужно понять, что это были рассказы глубокого старика – лет девяноста, если не больше, – и с оглядкой на тяжелую жизнь без телефонов, электричества или радио. Когда мы познакомились, он провел в тюрьме уже несколько десятков лет, но про это место мог говорить так, будто побывал тут буквально вчера. Вообще-то ему тут очень не нравилось: жара, комары, одиночество, непролазная грязь и жизнь на воде. Он первым сказал бы тебе, что был юн, самонадеян и мечтал о лучшей жизни. Хотя когда он говорил о тех временах, то просто становился поэтом, слова лились будто сами собой – грубоватые, без затей, но… в самую точку. Он рассказывал про черную болотную жижу, и я буквально чувствовал ее запах. Я знаю, какова на вкус гремучая змея, хотя никогда сам ее не пробовал. То же самое с чукучанами[42] и щуками, сомами и бычками…

Эдриен ненадолго примолк, и ей показалось, что он улыбается.

– В двадцати милях вниз по реке было нечто вроде блюзового клуба – вообще-то просто обычный амбар на открытом воздухе. Ему приходилось добираться туда на попутках, но в этом клубе были женщины, – женщины, спиртное и повод подраться. Каждый раз, когда ему удавалось наскрести несколько долларов, он пропадал там на несколько дней, а потом являлся домой с сильного бодуна, весь в синяках и пропахший чужими женщинами. Его отцу это было не по вкусу. Тот был суровый человек, строгий и практичный, и спуску ему не давал. Они постоянно цапались насчет поведения Эли, и дело всегда кончалось колотушками. Когда Эли ушел отсюда в последний раз, ему уже было лет двадцать – сломленный, окровавленный и раздетый чуть ли не догола. Ты должна знать его, как знал его я, чтобы понять, насколько диким может показаться подобный образ. Он всегда был такой тихий, такой спокойный…

– Зачем ты мне все это рассказываешь?

– Потому что Эли возвращался сюда еще один раз. Шестнадцать лет спустя. Его отец уже умер или куда-то уехал – он так этого и не выяснил, – но Эли все-таки вернулся в самый последний раз. Прямо сюда, – сказал Эдриен. – С двумя пулями в теле и полумертвый, но вернулся не просто так. Имелась причина.

– Какая причина?

– В том-то и вопрос, не так ли? – Он посмотрел на мельницу, а потом вдоль ручья, который питал ее. – Давай-ка немного прогуляемся.

– Ты серьезно?

– Это недалеко.

Эдриен двинулся вдоль ручья, и Элизабет пристроилась следом. Они перелезли через остатки плотины, обошли по кругу запруду и углубились в лес, где туман был пожиже, а болото отступило. С полмили прошли вдоль ручья и оказались там, где в него впадали два ручейка поменьше, сливаясь воедино на скалистом уступе. Водопад был не из великих – может, футов четырех высотой, не больше. Вот тогда-то Эдриен и рассказал ей все остальное.

– В тысяча девятьсот сорок шестом году Эли Лоуренс, молодой еще человек, обитал где-то на побережье. Связался с какой-то сомнительной компанией и, подобно всем остальным в том мире, вместе со своими дружками мечтал сорвать большой куш – грезил о единственном крупном деле, которое откроет им путь к богатству. В сентябре того же года Эли решил, что нашел такой вариант.

Они двинулись вдоль правого ручейка, берег которого постепенно понижался, и вскоре под ногами зачавкала жидкая грязь.

– У них была наводка от своего человечка насчет инкассаторского броневика, который должен был забрать наличность из банка, расположенного в центре Уилмингтона[43], где-то в районе доков. Они знали маршрут, время. Правда, ничто из того, чем они до тех пор занимались, не подготовило их к такого рода работе. Оба приятеля Эли погибли в перестрелке. Один из охранников тоже был убит. Другой получил три пули, но выжил. Застрелили еще двух случайных прохожих. Реальная бойня, дурацкая и бессмысленная.

– А что произошло с Эли?

– Ему удалось удрать с кругленькой суммой в сто семьдесят тысяч долларов и двумя пулями тридцать восьмого калибра в спине. Он добрался сюда, так ни разу и не обратившись к врачу. Как ухитрился, не знаю. К тому моменту раны загноились, да и пули угодили туда, куда не следовало. Когда он наконец обратился за помощью, врач подлатал его и тут же сдал полиции. Эли получил пожизненное без права досрочного освобождения.

Элизабет переступила через небольшой овражек. Эдриен остановился и вытянул руку.

– Как думаешь, похоже это на островок?

Пошлепал туда, не дожидаясь ответа. Вода поднялась ему до пояса, и он вышел на противоположной стороне.

– Ты идешь?

Элизабет шагнула в воду; почувствовала, как та заливает сапоги, лезет выше. Поднялась на противоположный берег, и они стали пробираться через заросли ежевики и еще каких-то колючих кустов, пока не добрались до центра островка и возвышавшегося над ним дерева. Оно было просто огромным. Его сучковатые ветви торчали далеко во все стороны; некоторые провисли настолько, что касались земли. Ствол почернел от времени, и все же оно упорно лезло ввысь, раскинув вокруг себя широченные разлапистые ветви – сказочный великан, вцепившийся в землю такими толстенными корнями, что они вспучили землю.

– Что это за место?

– Все, что я знаю, это что Эли играл здесь мальчишкой. – Эдриен прикоснулся к стволу, обошел вокруг. – И что после шестидесяти лет в тюрьме это было единственное место во всем мире, по которому он реально скучал. Просто по этому островку. Просто по этому дереву.

– В жизни таких деревьев не видела!

– Он говорил, что с верхушки видать океан.

– До океана же миль восемьдесят!

– Эли не был склонен к преувеличениям. Если говорил, что видел, значит, наверняка видел.

Элизабет запрокинула голову, но так и не сумела разглядеть самую верхушку дерева. Оно вздымалось до самого неба, огромное и древнее. Она попыталась представить, как мальчишка залезает на него, а потом устраивается на самой верхотуре, чтобы посмотреть на поблескивающий в восьмидесяти милях от него океан.

– Что ты делаешь? – Обойдя вокруг дерева, Элизабет увидела, что Эдриен опустился на колени, вкапываясь в пустое пространство между корнями, где гниль давным-давно захватила ствол. Она смотрела, как он скребет руками рыхлую почву, и все это ей очень не понравилось – место, причина…

– Пожалуйста, скажи, что дело не в украденных деньгах!

– И да, и нет.

– В каком это смысле?

Он ничего не ответил.

– Можешь просто прерваться на минутку?

Эдриен откинулся на пятки. Руки у него были все в земле, которая запачкала его лицо, когда он вытер пот с глаз.

– Дело не в деньгах и не в алчности – дело в начальнике тюрьмы, его охранниках и человеке, которого я любил больше своей собственной жизни.

– Я слушаю.

– Начальник появился в тюрьме девятнадцать лет назад. К тому времени все, кто знал про Эли или про инкассаторский броневик, либо умерли, либо были благополучно забыты. Эли был просто стариком, обреченным умереть за решеткой. Просто статистикой, бездушной цифрой. Как и все остальные. Но восемь лет назад кое-что изменилось.

– Каким образом?

– Газетные вырезки… Личное дело Эли… Не знаю. Но начальник тюрьмы как-то узнал про ту перестрелку и про броневик, а также про тот факт, что деньги так и не нашли. – Эдриен раскинул руки над вырытой ямой. – Вот за что умер Эли. Вот из-за чего они меня пытали.

– Из-за денег?

– Я же сказал, что дело не в деньгах! Дело в жизни Эли и сделанном им выборе, дело в смелости, силе воли и последнем акте неповиновения.

– Называй это как хочешь, Эдриен, но твой друг умер из-за денег.

– Потому что отказался сломаться.

– Из-за ста семидесяти тысяч долларов.

– Ну, в этой части ты не совсем права.

– Я уже устала от загадок, Эдриен.

– Тогда погоди еще минутку.

Он продолжил копать. А когда наконец остановился, то погрузил в яму руки по плечи и с трудом вытащил оттуда стеклянную банку. С глухим стуком бросил ее на землю. Крышка напрочь проржавела, стекло покрывали грязные разводы.

Элизабет ткнула пальцем.

– И вот это…

– Первая из тридцати.

Она потянулась было к банке, но рука ее замерла в воздухе.

– Ну давай же, смелей!

Элизабет вытащила изнутри одну из монет, стерла с нее грязь большим пальцем, пока та желто не заблестела.

– И сколько тут?

– Монет-то? Пять тысяч.

– Ты сказал, что он украл сто семьдесят тысяч долларов.

– В сорок шестом золото стоило тридцать пять долларов за унцию.

– А сейчас сколько?

– Где-то тысячу двести.

– Так что выходит…

– Шесть миллионов, – сказал Эдриен. – Плюс-минус.

28

Стэнфорд Оливет решил дать дочери еще немного поспать и уже начал жарить блинчики, когда услышал, как из душа наверху полилась вода. Их было только двое, и сегодня ему больше всего хотелось быть поближе к ней, побыть с ней хоть сколько-нибудь подольше. Кухня вокруг него была аккуратной и чистой, в воздухе витал аромат теста, кофе и оружейной смазки. Пистолет сорок пятого калибра[44] лежал возле плиты. Перед этим он находился рядом с душевой кабиной, а еще раньше – возле кровати. Оливета терзал страх, и вовсе не из-за Эдриена Уолла.

– Доброе утро, зайка!

– О, блинчики! – Его дочь уже спускалась по лестнице. Двенадцать лет – «пацан в юбке», обожающий стрельбу из лука, животных и спортивные машины. Короткая стрижка, никакого макияжа. За рулем она уже чувствовала себя куда уверенней, чем большинство взрослых. – Собрался пойти пострелять?

Она имела в виду пистолет. «Сорок пятый» не был его табельным оружием, Оливет купил его на распродаже списанных армейских запасов.

– Да вот пока думаю.

– Как твое лицо?

Обойдя «островок» по центру кухни, она легонько чмокнула его в щеку. Физиономия у него была вся в стежках хирургических швов, повязках и пластырях.

– Да вроде все ничего.

– Мне очень не нравится, что у тебя такая опасная работа.

Он еще раз напомнил себе собственную версию: что два зэка напали на него во время досмотра камеры. Не то, что Эдриен Уолл чуть было не убил его, а потом вдруг ни с того ни с сего решил оставить в живых.

– Чем думаешь заняться утром?

– Пока не знаю. А ты чем думаешь заняться?

Он стряхнул блинчики на тарелку, и дочь тут же нацелилась на них вилкой.

– Там у входа какая-то машина. – Она ткнула вилкой за окно.

Он тоже ее увидел.

– Бл…

– Папа!!!

– Сиди здесь. – И решительно направился к двери, прихватив с собой пистолет.

Начальник тюрьмы уже выбрался из машины. Джекс с Вудсом стояли по бокам от нее.

– Ты почему не на работе?

– Я думал…

– Знаю я, что ты думал! – Начальник протолкался мимо него в дом. – Ты думал, что за пару фингалов тебе полагается отгул. Но хрена с два.

Оливет закрыл дверь и потащился вслед за начальником в кухню. Его дочь прекратила есть, когда тот ткнул в нее пальцем.

– А она почему не в школе?

Оливет положил пистолет на кухонную стойку, но в пределах досягаемости.

– Ладно, зайка. Может, отнесешь тарелку наверх и посмотришь телек?

Девочка исчезла на втором этаже, и начальник тюрьмы посмотрел ей вслед.

– Шишку едва видать. Сколько тебе швов наложили? Четыре?

– Семь.

– Больничный дали?

– Мне не нравится, когда ты сюда являешься.

– Я оскорблен до глубины души.

– И мне не нравится, что ты еще и их сюда притащил.

– Послушай, вечно с тобой такие вот проблемы, Стэнфорд. По-моему, ты возомнил, что почему-то выше всего этого, что твои деньги и совесть чище, чем у остальных. Какова твоя доля, напомни-ка? Полмиллиона? Шестьсот тысяч?

– Моя дочь…

– Нечего вечно пенять на дочь! Сколько сто́ит катер у тебя под домом или часы у тебя на руке? Нет уж. Никакой ты на хрен не герой. – Начальник окунул палец в сироп и облизал его. – Мы с тобой занимаемся этим черт знает уже сколько лет, ты и я. Бабки, наркота, грязные зэки и их грязные маленькие тайны…

– Не говори про такие вещи в этом доме! Господи… Моя дочка прямо наверху.

– Да насрать мне на твою дочку! – Голос начальника был холоден, как лед. – Ты позволил Эдриену Уоллу убить моего лучшего друга.

– Я ничего ему не позволял!

– Но и не остановил его. Как, по-твоему, я сейчас должен себя чувствовать? Престон мертв, а ты нет. Забздел, Стэнфорд? Умолял, ползал в ногах, когда Уильям Престон твердо держался до последнего и погиб, не получив ни на грош помощи?

– Все было не так.

– Тогда расскажи как.

Молчание затянулось, пропитанное ненавистью – годами ненависти. Оливет нарушил его первым.

– Эдриен ничего не знает, – произнес он. – Если б знал, сто лет назад сказал бы. Так что и дальше преследовать его не просто без толку, а реально глупо. Он сломлен и непредсказуем, и это как раз мы его и сломали. Ты не можешь контролировать подобную ситуацию, а это значит, что для начала нам вообще нечего было делать на том проселке. Если что Престона и убило, так это ты – твои косность, самомнение и жадность.

– А ну-ка, повтори…

– Нечего тебе делать в моем доме.

– А теперь смотри, как все будет. – Начальник тюрьмы улыбнулся ослепительно-холодной улыбкой и подступил ближе. – Мы обязательно найдем Эдриена Уолла, только мы вчетвером. Загоним его в угол и кончим. А потом я подумаю, не стоит ли кончить и тебя тоже.

Оливет бросил взгляд на пистолет, но начальник был быстр и уверен в себе; в глазах его промелькнул неприкрытый вызов.

«Подумай про свою девчонку!»

«Подумай, проживешь ли еще пару минут!»

– Да как мы его найдем? – Оливет прокашлялся и отступил от ствола. – Сейчас он, наверное, уже где-нибудь в Мексике. Да вообще где угодно!

– Вчера вечером он был с той женщиной?

– Да.

– Ни в какой он не в Мексике.

Начальник говорил с обычной самонадеянностью. Оливет поднял взгляд на лестницу, и ему показалось, что по стене промелькнула тень – дочка наверняка подслушивает.

– Послушай, – почти прошептал он. – Мне жаль, что я все это наговорил.

– Ну естественно, жаль! Я все понимаю. – Начальник подхватил со стола «сорок пятый», выщелкнул магазин, выдавил из него патрон. – Все мы делаем ошибки, несем всякую пургу, не подумав…

Приставив пистолет прямо к груди Оливета, он надавил на него и продолжал толкать, пока Оливет не попятился и не ударился спиной об раковину.

– Но мой друг мертв, а ты – нет. А это значит, что никто так просто не уйдет. Понял меня? Ни ты, ни я, ни, мля, конечно же, Эдриен Уолл!

* * *

Лиз двинулась вслед за Эдриеном обратно к мельнице – каждый нес под мышкой по большой стеклянной банке с монетами. Шлепая через ручей, она занималась мысленными подсчетами. Пять тысяч монет в тридцати банках. По сто семьдесят пять штук в каждой. Ладно, пусть по сто семьдесят. Что это будет?

«В каждой банке – по двести тысяч долларов?»

У Лиз это просто в голове не укладывалось. После тринадцати лет работы в полиции у нее сейчас четыре триста на текущем банковском счету и еще пятнадцать тысяч вложены в ценные бумаги, лежат на счету у брокера. Деньги ее никогда особо не заботили – не такой уж она человек, – но при мысли о шести миллионах, закопанных в болоте, натурально шла кругом голова. Из-за них расстались с жизнью люди, и не просто расстались с жизнью, а были убиты. Так что деньги эти замараны кровью. Не прилипло ли это кровавое пятно к Эдриену?

Она наблюдала, как он пробирается по траве: измаранные мешковатые штаны, стянутые на узкой талии, уверенные размеренные движения.

– Ничего, что туда сходили?

– Да, – отозвалась Элизабет, тут же решив: а в самом деле, что тут такого? Эли Лоуренс давно мертв, за свое преступление он расплатился сторицей. Уильям Престон тоже получил то, чего заслуживал, и кто она вообще такая, чтобы судить? Она уже сама соврала про двойное убийство и дала прибежище даже не одному беглому преступнику, а сразу двум…

– В чем вообще план на данный момент?

Эдриен миновал последние деревья и двинулся вброд через ручей, питающий запруду. Заговорил он только возле машины.

– Думаю, надо уезжать. – Взяв у нее из рук банку, поставил ее на землю рядом с другой. – Найти какое-нибудь другое место, начать какую-нибудь другую жизнь… Это как раз то, чего всегда хотелось Эли.

Элизабет обвела взглядом болото. Туманная дымка на глазах растворялась в воздухе, сквозь нее растопыренными желтыми пальцами пробивался солнечный свет.

– А как же начальник тюрьмы?

– Мне больше этого не надо. – Он улыбнулся, и она поняла, что Эдриен имеет в виду месть.

– Ну а золото?

– Это мне для разгона. – Он опустил голову к стоящим под ногами банкам. – Остальное пусть так и лежит, ждет, пока я вернусь за ним.

Элизабет отвернулась – прозвучавшее заявление было совершенно неприкрытым выражением доверия.

– Поехали со мной, – произнес он.

– Ты серьезно?

– Совершенно серьезно.

– Но моя жизнь – здесь.

– В самом ли деле здесь?

Вопрос встал ребром, поскольку он знал ответ не хуже ее самой. Город обернулся против нее; о прежней работе можно практически полностью забыть.

– Довольно много времени прошло, Эдриен, с тех пор как мы знали друг друга.

– Я не зову тебя замуж.

Элизабет улыбнулась этой шуточке, хотя и почувствовала спрятанную под ней подоплеку. Между ними что-то сдвинулось – наверное, из-за того, подумалось ей, что им пришлось вынести прошлой ночью. Может, дело было в нежности, рожденной прикосновениями, или в простом тепле взаимопонимания… Может, оба они тихо страдали от одиночества и страстно желали стать кем-нибудь еще. Чем бы это ни объяснялось, его глаза стали не такими настороженными, а улыбка охотней появлялась на лице. Она тоже поймала себя на этом, но боялась, что просто дает о себе знать старое юношеское увлечение, тот самый лихорадочный сон. Эдриен улыбался во весь рот, весь израненный и прекрасный в желтом утреннем свете. И пусть даже все действительно так просто, она вполне может соблазниться.

«Найти какое-нибудь другое место, начать какую-нибудь другую жизнь…»

– Я не хочу больше оставаться один, – произнес Эдриен; и это подвигло ее выслушать, как он говорит трудную правду.

Но и остальных тоже нельзя было списывать со счетов. Гидеона. Ченнинг. Фэрклота.

– Мне очень жаль, но… – сказала Элизабет.

Но в мотеле он сказал:

– Подумай еще.

Улыбка вернулась, но той бесшабашности и обаятельной легкости уже как ни бывало. Он казался каким-то озабоченным и нервным – вот она, горькая сторона одиночества…

– Я очень рада за тебя, Эдриен. Что ты отказался от мысли мстить.

– Но ты не поедешь со мной?

– Не могу. Прости.

– Это из-за того, что ты видела, как я избил тех двоих?

– Нет.

Он отвернулся с напряженным лицом.

– Ты думаешь, что я трус? Что просто решил сбежать от всего?

– По-моему, никто не запрещает тебе уехать, куда твоей душе угодно.

– Оливет сказал, что были другие заключенные с другими секретами. А что, если это так? Что, если и другие страдают так же, как я?

– Тебе нельзя возвращаться, – сказала Элизабет. – И дело даже не в ордере на твой арест за убийство. Просто никто не поверит твоему слову против слова начальника тюрьмы. Со своими прикормленными охранниками он неуязвим. Это просто гениально – то, что он делает.

– Потому что зэки регулярно врут, и зэки регулярно мрут.

– Вот именно.

В лицо Эдриена бросилась кровь, глаза встревоженно провожали проносящиеся по пыльной дороге автомобили.

– Пожалуй, все-таки надо убить его.

– Найди себе какое-нибудь место, – произнесла Элизабет. – Устрой свою жизнь.

Ей показалось, что он согласно кивнул, но Эдриен лишь упрямо упер подбородок в грудь.

– Никто за пределами этой тюрьмы не понимает, насколько он опасен. Не ведает, чем он занимается и какое удовольствие это ему доставляет. Просто не знаю, как буду воспринимать все это через месяц или через год… А что, если Эли ошибался?

– Даже если так, это едва ли имеет значение. Тебя ищут все без исключения копы штата, и тебе нужно все как следует обдумать. Если тебя прихватят за убийство Престона, ты попадешь в ту же самую тюрьму к тому же самому начальнику.

Он помотал головой, но Элизабет была непреклонна.

– Посмотри-ка на меня! Эдриен, давай я подумаю, что могу сделать. Если он допускает ошибки, то нам может улыбнуться удача. Какой-нибудь другой заключенный. Охранник, который больше не может молчать. Потерпи. Так уж вышло, что недавно мне пришлось плотно пообщаться с полицией штата…

Он приподнял брови, его губы скривились.

– Это что, шутка?

– Может, и шутка.

И вот оно опять: улыбка, забившееся вдруг чаще сердце.

– Ладно, – сказал Эдриен. – Уеду.

– Вот и хорошо.

– Но все-таки выжду денек – на случай если ты вдруг передумаешь.

– Не передумаю.

– Здесь. В этом мотеле.

– Эдриен…

– Это же целая куча денег, Лиз! Половина – твоя. Никаких обязательств. Ничто тебя не связывает.

Томительную секунду она смотрела ему прямо в глаза, а потом поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку.

– Похоже на прощание, – произнес Эдриен.

– Это на удачу. – Элизабет взяла его лицо в ладони и долгим поцелуем приникла к его губам. – А вот это уже на прощание.

* * *

Дорога домой далась нелегко. Элизабет твердила себе, что все нормально, что он справится. Но это была лишь половина проблемы. Она до сих пор ощущала вкус его губ, то, как он ответил на ее поцелуй.

«Ты едва его знаешь, Лиз!»

Она произнесла это дважды, но если знание было в том поцелуе, тогда она довольно неплохо знала Эдриена – очертания его рта, то, как его губы могут мягко прижаться к ее губам… Он ведь просто мужчина, твердила она себе – не оборванная до конца ниточка из далекого прошлого. Но ее чувства к нему никогда не были столь простыми. Они проявлялись в ее снах, томительным послевкусием надолго оставались с ней, как и этот его поцелуй. Даже теперь они всеми силами старались смутить ее, и такая уж штука детские эмоции: любовь и ненависть, гнев и желание – их не упрячешь в коробку, не задвинешь куда-нибудь под шкаф…

* * *

Ушло порядком времени, чтобы оставить равнину и перевалить через песчаные холмы, направляясь к западу. К тому моменту как Элизабет оказалась в самом центре штата, смятение все-таки удалось затолкать в какое-то узкое пространство в самой глубине груди. Пространство это существовало уже очень давно, и ее чувства к Эдриену устроились в нем привычно и отработанно. Теперь жизнь сосредоточилась на детях, Плаксе и том, что еще оставалось от ее собственной карьеры. Так что она сделала глубокий вдох и поискала в себе тот центр спокойствия, который делал ее таким хорошим копом. Устойчивость. Логика. Вот центр всего.

Проблема была лишь в том, что ей никак не удавалось его найти. Все вокруг было поцелуем, ветром и мыслями о ее руках у него на коже. Эдриен не хотел опять оказаться за решеткой. Она тоже не хотела, чтобы он оказался за решеткой.

– Да соберись же!

Но никак не получалось.

Карусель продолжала крутиться: Эдриен и дети, Плакса и подвал. Кого она пыталась обмануть, когда сказала, что жизнь может вернуться на круги своя?

Саму себя?

Кого-то еще?

Проскочив за городскую черту, Элизабет остановилась у придорожного торгового центра, чтобы купить новый мобильник. Продавец явно узнал ее лицо из газет, но ничего по этому поводу не сказал. Лишь поднял было палец и начал открывать рот, но тут же закрыл его.

– Смартфон мне не нужен. Что-нибудь самое простенькое – только чтобы звонить и отправлять эсэмэски.

Он выложил перед ней «раскладушку» из серого пластика.

– Все то же самое? Пароли? Голосовая почта?

– Да, мэм. Включайте и пользуйтесь.

Подписав чек, Элизабет вернулась в машину, уселась под голубым небом – сразу тяжеленным столбом навалилась жара. Потыкав в кнопки, вошла в голосовую почту. Семь сообщений от репортеров. Два от Бекетта и еще шесть от Дайера.

А последнее – от Ченнинг.

Элизабет проиграла его дважды. Какое-то царапание, шум прерывистого дыхания, а потом всего три слова – совсем тихо и как будто очень издалека, но различаются четко.

«Подождите… Пожалуйста… Не надо!»

Это был голос Ченнинг. Никаких сомнений. Слышно едва-едва, но девушка явно напугана. Элизабет еще раз нажала на воспроизведение.

«Подождите…»

«Пожалуйста…»

На сей раз не стала дожидаться третьего слова – отсоединилась от линии, вжала педаль в пол и пулей вылетела со стоянки. Ченнинг уже наверняка выпустили под залог – при богатстве ее папаши это вообще не вопрос, – но куда сейчас ехать-то?

Элизабет попробовала вызвать мобильный Ченнинг и, не получив ответа, свернула к богатой части города. У дома ее отца высокие стены, так просто не проберешься. Он наверняка держит ее там, застегнутую на все пуговицы. Контролирует ситуацию. Избегает журналистов.

Последнее прозвучало уже горькой шуткой. Еще за два квартала Элизабет углядела фургоны телевизионщиков. Явно не самые «звезды» – эти сейчас, скорее всего, ошиваются у церкви или в отделе полиции, – но все равно это энергия, достойная лучшего применения, даже для такой темы, как двойное убийство. Вот что получается, когда в единый замес попадают политика и межрасовые проблемы, пытки, казнь и «папина дочка». Никто не узнал Элизабет, пока она не свернула на подъездную дорожку, после чего поднялась суматоха.

– Детектив Блэк! Детектив!

Но она смогла прорваться сквозь линию фронта, пока все успели опомниться. В пятидесяти футах от въезда наткнулась на кордон частных охранников. Двое мужчин, бывшие копы. Она узнала обоих. Дженкинс? Дженнингс?

– Мне нужен мистер Шоур.

Один из мужчин подошел к машине. Пожилой, хорошо за шестьдесят, в приличном костюме. На ремне болтается четырехдюймовый «Смит»[45].

– Привет, Лиз. Дженкинс. Помнишь?

– Угу. Ясен пень.

Он наклонился к окну, быстро осмотрел сиденья, коврики.

– Молодец, что все-таки объявилась. Мистер Шоур довольно сильно расстроен.

– Чем?

– Временем твоего приезда.

– Чушь какая-то…

– Ну что тут сказать? – Дженкинс прижал тангенту, объявил по рации о ее прибытии. – Если у тебя самой пропадет ребенок, так и у тебя кругом все будут суки и сволочи.

– Что?!

Он просто отступил назад, ничего не ответив.

Пропал ребенок?

Этого еще только не хватало!

– Дуй прямо к дому. Мистер Шоур тебя заждался.

Элизабет сняла ногу с тормоза, двинулась по дорожке, вьющейся между статуй и фигурно подстриженных кустов. Эльзас Шоур выскочил на крыльцо, не успела она поставить машину. На нем были джинсы и очередная дорогущая рубашка поло. Даже с двадцати футов она заметила, что на шее у него проступили красные пятна.

– Как вы смеете так тянуть время? – Он рванулся к ней через мощенную плиткой дорожку. – Я звонил к вам в отдел уже три часа назад!

Элизабет выбралась из машины.

– А где Ченнинг?

– Вообще-то это вы должны мне сказать! – Вид у него был совершенно расхристанный. И слепому видно. За спиной у него в дверях переминалась с ноги на ногу его жена.

– Может, начнем с самого начала?

– Я уже дважды все это рассказывал!

– Расскажите все-таки еще раз. – Рот его захлопнулся, поскольку она вела себя холодно и жестко, а люди крайне редко обращались к нему в таком тоне. Но Элизабет было на это плевать. – Рассказывайте все от и до.

Это далось ему нелегко, но он проглотил свою гордость и рассказал про поездку из суда и атмосферу неловкости, повисшую в машине, про розовую комнату, горячий шоколад и открытое окно.

– Она не способна мыслить нормально. Как будто стала совершенно другим человеком!

– Думаю, что это и в самом деле так.

– Не порите ерунду!

– Она уже и раньше потихоньку смывалась из дому, – заметила Элизабет.

– Да, но не так, как сейчас.

– Объясните.

Он боролся с самим собой, и другие эмоции прорвались наружу.

– Она стала какая-то непонятная, детектив! Отстраненная. Словно не от мира сего. Как будто забила на всё, чем была раньше.

– Она в шоке. Это вас удивляет?

– Посидев за решеткой, полагаю. Страх тюрьмы…

– Дело не только в тюрьме, мистер Шоур. Я уже вас и раньше предупреждала. Она подверглась насилию, а потом не выдержала и убила тех двоих, защищая свою собственную жизнь. Вы не подумали сказать ей, что всё понимаете? Что, может, на ее месте сделали бы то же самое?

Шоур нахмурился, и она поняла, что ничего такого он Ченнинг не говорил.

– Вы видели фотографии?

– Мне это не требуется, мистер Шоур. Я сама была там. Все на себе пережила.

– Ах да, конечно… Простите. В тот день…

– Она взяла что-нибудь с собой?

– Нет. Вроде бы нет.

– Не оставила какую-нибудь записку?

– Только открытое окно.

Элизабет изучила окно девичьей комнаты, вспоминая свою собственную комнатку в детстве – как выбиралась тогда из нее через окно, спустившись по растущему под ним дереву.

– Она совершеннолетняя, мистер Шоур. Полиция не зарегистрирует ее исчезновение, пока она не будет отсутствовать более двадцати четырех часов. Если что, это скорее могут счесть побегом из-под залога, а значит, будут приняты меры, которые вам наверняка ни к чему.

– Да мне плевать! Я просто хочу, чтобы ее нашли.

Элизабет выдержала его взгляд и поняла, что он не требует, а умоляет.

– У вас есть какие-то мысли насчет того, куда она могла податься? Друзья, подруги? Какие-то определенные места? Что-то, что она держала в секрете или не хотела, чтобы вы об этом знали?

– Честно говоря, детектив, единственный человек или вещь, которые ее, похоже, заботят, – это вы сами.

Элизабет теперь все поняла, совершенно четко.

– Я люблю ее, детектив! Может, я этого и не показываю – не с этими всеми домами, карьерой или проблемами с моей женой. Может, я этого и не показываю, но дочь – это вся моя жизнь. – Он приложил руку к сердцу, глаза его теперь откровенно покраснели. – Ченнинг – это вся моя жизнь.

* * *

Элизабет уже тысячу раз все это видела: люди воспринимают остальных как должное, пока кто-нибудь не пропадет. Когда она уезжала, Шоур был на грани слез – здоровенный мужчина, окончательно сломленный.

Она ощутила к нему нечто вроде сочувствия.

Когда Элизабет выезжала обратно на улицу, репортеры уже собрались у ворот, подняв камеры; вопросы посыпались громче. Трое самых наглых перегородили выезд, и она демонстративно газанула, чтобы у них не было сомнений относительно ее намерений.

Если какие-то сомнения и были, то моментально рассеялись.

Пробравшись мимо них, Элизабет поехала быстрее, на сей раз обогнув центр города по краю, а затем свернув на узкую улочку с односторонним движением, ограниченную по обеим сторонам рядами деревянного штакетника и глициниями. Это был черный ход в ее район, который позволил выиграть несколько минут – старый автомобиль жалобно застонал на первом же девяностоградусном повороте. Следующая улица была ее – тихий тенистый проезд, – и она на полной скорости пронеслась по ней по всей длине, не испытывая никакой вины или сожаления. Абсолютно все казалось неправильным – не только запись Ченнинг на автоответчике, но и выбор самой Элизабет тоже. Надо было держать девочку поближе к себе, не уезжать из города. Возможные объяснения тучей роились в голове – потеряла телефон? Какие-то обиды? Какое-то недопонимание?

«Подождите…»

«Пожалуйста…»

«Не надо…»

Подъехав к дому, Элизабет оставила мотор работать на холостом ходу. Увидела осколки бутылки на крыльце, валяющийся на боку стакан.

– Ченнинг?

Дверь скрипнула на перекосившейся петле, и Элизабет двинулась по пустым комнатам, выкликая имя девушки. Осмотрела задний дворик, потом еще раз обыскала дом. Ни записки. Ни следа. Опять выйдя наружу, внимательней осмотрела крыльцо, обнаружив сдвинутый с места цветочный горшок и какое-то темное пятно – явно кровь. Прикоснулась к пятну, после чего опять попыталась позвонить Ченнинг на мобильный и услышала, как тот звонит из кустов прямо по соседству с крыльцом. Недоверчиво уставилась на него, а потом оборвала соединение.

Девушка бесследно исчезла.

29

Когда Элизабет подъезжала к отделу полиции, где-то в животе уже прочно обосновался комок противного страха. Что-то пошло не так, и это «не так» наводило на самые дурные мысли. Запись на автоответчике и кровь, осколки бутылки и потерянный мобильник… Ченнинг побывала в доме Элизабет, но там не осталась. Девушка явно попала в беду. Но без доступа к полицейским ресурсам толку от любых усилий будет мало, а доступ мог оказаться проблемой.

Здесь просто кишмя кишели фэбээровцы и копы из полиции штата, а по сравнению с армией журналистов всех мастей репортерский кордон у дома Ченнинг мог показаться лишь жалкой кучкой зевак. Элизабет остановила машину на противоположной стороне улицы, футах в ста от входа. Федералы со своими черными машинами и одинаковыми ветровками узнавались совершенно безошибочно. Вычислить сотрудников БРШ было едва ли сложнее. Вытащив свой новый телефон, она позвонила Джеймсу Рэндольфу, который ответил после первого же гудка.

– Господи, Лиз?.. Ты где?

– Прямо перед входом.

– А ты еще не слышала?

– Нет. Ничего не слышала.

– О боже… Слушай… – Он на секунду примолк. – Можешь подойти на зады?

– Да.

– Тогда через две минуты.

Он отключился, и Элизабет сделала правый поворот, чтобы избежать телеоператоров и репортеров. Намеренно двинулась вкругаля, проехав несколько лишних кварталов, чтобы подобраться к зданию с обратной стороны. На закрытой служебной стоянке набрала код на панели и дождалась, пока ворота на больших колесах не откатятся вбок. Увидела на крыльце Рэндольфа со свисающей с тонких губ сигаретой. Он мотнул головой вправо, и она заехала в самый угол стоянки, чтобы встретиться с ним в теньке под акацией, которая росла на пустом участке сразу за оградой.

– Блин, Лиз! Где тебя черти носили?

– Я тоже рада тебя видеть. – Она выбралась из машины. Он был взвинчен, что было на него не похоже. Уж Рэндольф-то вроде давно насмотрелся на все, что угодно. – Можно мне тоже штучку?

– Что?.. А, конечно.

Рэндольф вытряхнул из пачки еще одну сигарету, и Элизабет внимательно посмотрела ему в лицо, когда он зажег спичку. Ей хотелось, чтобы он хотя бы немного успокоился.

– Спасибо. – Она склонилась к огоньку. – Ты как?

– Да даже сам не знаю… Тут натуральный дурдом.

– Из-за Эдриена?

– И да, и нет.

– Из-за мертвого охранника?

– Что? А, этого-то… – Рэндольф коротко приподнял плечи. – Угу, наверное, частично и из-за этого – что его убили и все такое.

– Что тут вообще происходит, Джеймс?

Он задержал на ней взгляд; сильно затянулся сигаретой.

– Джеймс?

Рэндольф с несчастным видом отбросил окурок.

– Вот блин!

* * *

Они прошли через снабженную кодовым замком дверь, и пока шагали по длинному коридору и поднимались по лестнице на самый верх, Рэндольф продолжал говорить. Рассказывал он о расследовании в церкви.

– Еще девять тел.

– Что?!

– Угу, это окончательное число. Откопали, вытащили. Сейчас они у медэксперта. Послушай, я знаю, как тебе тяжело это слышать – новые жертвы в таком не простом для тебя месте.

Элизабет остановила его взмахом руки. Все рассматривали это место как церковь ее отца, как дом ее детства. Уже очень давно все не так, но все равно все это уж слишком.

Девять тел?

Девять?!

– Ты в порядке?

– Буду в порядке. Рассказывай, что там еще.

Рэндольф завел ее в угол возле камеры для хранения улик. В данный момент там было тихо и спокойно. Только они двое, только его голос.

– Послушай, дело намечается – всем делам дело! БРШ из Роли, федералы из Вашингтона… По буквам на ветровках можно алфавит изучать, миллион глаз так и высматривает любую малейшую ошибку. Говорят, что это будет крупнейший серийный убийца за всю историю штата, и все сейчас под огромным давлением. По делу, без дела, но твое имя сейчас во все это вписано, и я не хочу сказать, что просто краешком. Я хочу сказать, по полной программе вписано, Лиз. Похоже, что в самом деле по полной.

– Из-за церкви?

– Из-за того, что все думают, что ты уехала с Эдриеном Уоллом. Из-за того, что никто не понимает ни мотива, ни какое отношение ты к нему вообще имеешь, а копы начинают нервничать, когда не могут доверять другим копам.

– Когда я уехала с Эдриеном, его обвинили в нарушении границ частого владения, а всем известно, что это полная чушь.

– Ну да, а с той поры он успел избить офицера Престона до смерти.

– Люди здесь меня знают, Джеймс. Они доверяют мне.

Рэндольф отвернулся и уже по-настоящему покраснел.

Элизабет поначалу не понимала, но теперь до нее дошло. Речь шла про подвал. Она успела позабыть, что теперь всем известна эта история – все знают, что она потеряла контроль над ситуацией и умолчала насчет этого, что была захвачена, раздета догола и связана, как животное, в темноте.

– Они думают, что ты порченый товар. Мне очень жаль.

Элизабет уставилась в пол и почувствовала, что сама стремительно краснеет. Три этажа под ними были битком набиты фэбээровцами, сотрудниками полиции штата и чуть ли не всеми копами, которых она когда-либо знала.

– Ты тоже так считаешь?

– Нет. – Он ни секунды не колебался. – Нисколько не считаю.

– Тогда почему такое лицо?

– Потому что есть еще кое-что.

– В каком это смысле «еще»?

– Очень плохие вещи, – произнес Рэндольф. – Реально плохие.

* * *

Рэндольф хотел, чтобы Элизабет взглянула на стенд, посвященный недавним убийствам, но тот был оборудован в конференц-зале, дверь которого располагалась на противоположном конце зала для инструктажа.

– Ничего не попишешь, – сочувственно произнес он, поскольку это означало необходимость пробираться через переполненное помещение, где как минимум минуту все собравшиеся будут таращиться на них.

– Вообще-то я приехала переговорить с Дайером.

– Сначала тебе надо на это посмотреть.

Рэндольф провел ее до конца коридора. Перед дверью помещения для инструктажа внимательным взглядом изучил ее лицо, стараясь не опускать глаза к ее запястьям.

– Плюнь и разотри.

Если бы! Он открыл дверь, и в мгновенно разлившейся тишине в нее ударили внимательные взгляды. Элизабет стала молча пробираться между столов и притихших мужчин. Взгляды следовали за ней. Поднялись шепотки. На середине комнаты Рэндольф взял ее за локоть, но она стряхнула его руку. Пусть себе пялятся. Пусть себе судят.

Когда они оказались в конференц-зале, Рэндольф, закрыв дверь, вопросительно поднял брови.

– Порядок?

– Да.

Он подвел ее к дальней стене, вдоль которой сплошным рядом висело с полдюжины белых досок. Элизабет увидела даты, какие-то записи и фотографии – так много информации, что разбегались глаза.

– На доски пока не смотри. Смотри на меня. – Рэндольф встал между нею и стеной. – Спасибо. А теперь слушай. Дайер может появиться в любую секунду. Он разозлится, так что приготовься. Тебе не полагается быть здесь, и я, блин, отлично знаю, что мне нельзя тебе всего этого показывать. Но тебе нужно это увидеть, поскольку для тебя это будет крайне важно.

– Ладно.

– Забудь про трупы внутри церкви. Речь идет о телах под церковью. Девять штук. Все женские, все эксгумированы и находятся сейчас у медэксперта, но на данный момент два мы уже опознали. Первое принадлежит Эллисон Уилсон…

– Погоди-ка… Я знала Эллисон, мы с ней вместе выросли.

– Я про это уже знаю.

– Она из этих девяти?

– Да, но это еще не самое плохое.

Элизабет предостерегающе вытянула руку, поскольку лихорадочно пыталась переварить полученную информацию. Она припомнила Эллисон – симпатичную девчонку, учившуюся на год старше ее. Получала достойные оценки, курила и играла на басу в какой-то гранжевой[46] команде. Пропала через несколько лет после того, как Элизабет поступила на службу в полицию, но никого это особо не удивило. Дома Эллисон жилось несладко; ходили слухи о дружке из другого штата. Все решили, что она просто с ним сбежала. А теперь вот где нашлась – мертвой в церковном подвале… Это и само по себе было шокирующей новостью, но явно имелось и еще что-то, какая-то другая проблема…

– Лиз?

Элизабет прикрыла глаза, мысленно представляя себе девушку такой, какой она ее запомнила: соломенные волосы, красивые глаза…

– Лиз. – Рэндольф щелкнул перед ней пальцами. – Ты вообще тут?

Элизабет заморгала.

– Да. Эллисон Уилсон. Ты знаешь время ее смерти?

– Пока нет.

– Эдриен ее не убивал.

– Совершенно с этим согласен.

Элизабет резко застыла, потому что эта уверенность не лезла ни в какие ворота. Копы сомневались в Эдриене настолько, что откровенно его ненавидели. С момента смерти Джулии Стрэндж именно так они и поступали. Она прищурилась, пытаясь понять, в чем же дело.

– Что-то новенькое?

– Второе тело.

– А что с ним?

Рэндольф секунду выждал, а потом отступил влево, открывая фотографию.

– Мне очень жаль. Я бы сказал Эдриену то же самое, если б мог.

– О господи! – Элизабет подступила ближе к фотографии, узнавая улыбку, глаза, все остальное.

– Как такое могло быть?

– Пока не знаем.

Она прикоснулась к фото, вспоминая женщину такой, какой та была: красивой, тихой и почему-то грустной.

Женщину по имени Кэтрин Уолл.

Жену Эдриена.

* * *

Элизабет не стала дожидаться, пока Фрэнсис Дайер отправится ее искать. Сама нашла его в его собственном кабинете, на телефоне. Там был и Бекетт.

– Не хочешь мне что-нибудь сказать?

Дайер встретился с ней взглядом, не отрывая трубки от уха.

– Нет, она сейчас здесь. Я сам разберусь. Спасибо, что предупредил. – Он положил трубку на рычаг. – Да, эффектно ты обставила свой выход…

Он махнул Бекетту – закрой, мол, дверь.

– Это был старшо́й федералов. Интересуется, какого хрена отстраненный детектив сует нос в самое нутро межведомственной операции.

– Когда ты мне все расскажешь?

– Пока что я тут задаю вопросы, – отозвался Дайер.

– Так когда?

– Лиз, послушай…

Элизабет резко обернулась к Бекетту, уперев руки в бока.

– Может, ты меня тоже сейчас поучишь порядку проведения межведомственных операций, Чарли? Знаю я все эти порядки, и сейчас я плевать на них хотела!

Опять повернулась к Дайеру, в голосе – неприкрытое напряжение.

– Так когда ты собираешься объявить мне, что Эдриен Уолл абсолютно чист?

– Такого я тебе сказать не могу.

– Его жена тоже в числе жертв. И она погибла после его задержания.

– Эдриен голыми руками избил до смерти тюремного охранника. – Дайер откинулся в кресле, свел вместе кончики пальцев. – С равным успехом можно было убить копа.

Элизабет отвернулась, потрясенная вопиющей несправедливостью происходящего. Эдриен попал в тюрьму за то, чего не совершал. А теперь его разыскивали за убийство охранника, которого при других обстоятельствах он и знать бы не знал…

– Он потерял тринадцать лет собственной жизни, а теперь еще и жену!

– Я не могу изменить тот факт, что он убил Уильяма Престона. Офицер Оливет дал показания под присягой. Скоро мы получим результаты анализа ДНК. – Дайер выдвинул ящик, достал оттуда ее табельный пистолет и значок, положил на стол. – Забирай.

– Что?

– Забирай – и выкладывай, где искать Эдриена Уолла.

Элизабет, посмотрев на значок, поняла суть предложения. Она может опять стать копом. Слово разнесется с самого верха: Лиз опять в наших рядах, Лиз снова одна из нас. Но у возвращения в обойму есть своя цена, и цена эта – Эдриен Уолл.

– А что, если я тебе скажу, что Ченнинг Шоур пропала?

– А я тебе на это скажу, что она – взрослая женщина, освобожденная под залог, и может отправиться куда ее душе угодно. Забирай значок.

– А что, если я скажу, что она попала в беду?

– И у тебя есть доказательства? Что-то конкретное?

Элизабет открыла было рот, но знала, что это совершенно бесполезно. Пятнышко крови? Потерянный телефон?

– Забирай значок. И говори, где искать Эдриена Уолла.

Дайер по-прежнему прикрывал пистолет со значком рукой с растопыренными пальцами. На Ченнинг ему было плевать. Ему был нужен Эдриен. Больше ничего.

Элизабет ткнула пальцем в Бекетта.

– Ну, а ты что скажешь?

– Я думаю, что она просто психанула и объявится, когда малость придет в себя. Эдриен сейчас гораздо важнее.

– И это все, что ты можешь сказать про Эдриена?

– У офицера Престона остались жена и дети. У меня тоже жена и дети.

Элизабет только переводила взгляд с одного на другого. Ни малейшего желания уступить, ни капли сомнения в глазах обоих.

– Если я тебе его сдам, мне нужна помощь с Ченнинг.

– Кого рода помощь? – уточнил Дайер.

– Ресурсы. Люди. Я хочу, чтобы ее объявили в розыск. Я хочу, чтобы ее нашли, и я хочу, чтобы это было дело повышенного приоритета на всех уровнях. Здесь, на уровне штата, на федеральном уровне.

– А ты знаешь, где искать Эдриена?

– Знаю.

– И ты мне скажешь, где он?

– Если ты поможешь мне найти Ченнинг.

Дайер подвинул ей по столу значок.

– Забирай.

– Я хочу услышать, как ты это скажешь.

– Я помогу тебе найти ее.

– Хорошо. – Элизабет взяла значок, прицепила к ремню. Подхватила пистолет, проверила, заряжен ли.

– Это очень простая часть. – Дайер придвинул ей лист бумаги и ручку.

Элизабет бросила взгляд на Бекетта, а потом написала адрес и номер комнаты.

– Только не подстрелите его, – сказала она.

А потом подвинула лист обратно по столу.

30

Ченнинг казалось, что сейчас она умрет, и все из-за жары. Та плотно наполняла силосную башню, вдавливала ее в землю. После долгих проведенных здесь часов у нее не осталось ни капли слез и ни капли пота. Все, что у нее было, – это темнота, жара и один-единственный вопрос.

«Когда он вернется?»

Только это и имело сейчас значение. Не почему все это произошло, и не где она сейчас, а когда.

Когда он появится?

Ченнинг перекатилась на колени, коснувшись щекой горячей земли. Ощутила ее вкус на губах и во рту, ощутила ее ноздрями.

«Ну, еще разок!»

Стоило выпрямиться, и пластиковые стяжки опять больно врезались в кожу. Все та же боль. Та же скользкая грязь под коленями. Земляной пол почти невидимо перекосился в черноте, но она встала на ноги – руки по-прежнему за спиной, ноги столь же крепко стянуты у лодыжек.

«Я смогу это сделать!»

Она уже падала раз пятьдесят или сто. Вокруг темно, хоть глаз выколи. Ченнинг была вся в крови.

«Хорошо…»

Продвинулась на дюйм вперед, не упала.

«Хорошо, хорошо…»

Попробовала прыгнуть, оттолкнувшись обеими ногами, сумела удержать равновесие. Сделала так еще два раза – больше без падения не получалось. Это была уже привычная схема. Встать. Упасть. Отплеваться от грязи.

Должен быть выход.

Что-нибудь острое.

Ченнинг сделала еще одну попытку и упала, подвернув лодыжку, рухнула прямо плашмя. Руки связаны, ни за что не схватишься, так что упала прямо лицом в грязь, которая забилась в горло. Перекатилась на спину, поперхнувшись.

– Элизабет…

Имя прозвучало, как молитва. Элизабет знала бы, что делать. Элизабет хотела бы, чтобы она была сильной. Но Ченнинг сковал ужас, словно чья-то рука, плотно прижатая к спине.

Подвал.

А теперь еще и это.

Невидимая рука вжалась в спину еще сильнее, выдавливая из Ченнинг все хорошее. Она убила двоих людей, так что, наверное, заслужила оказаться одной в таком месте.

Скользя по земле, Ченнинг продвигалась по дюйму за раз – сначала на боку, потом на животе. Ползла и тихонько всхлипывала, но у дальней стены опять сумела подняться и стала наощупь пробираться вдоль нее, через каждые десять футов натыкаясь на вертикальные балки, совершенно проржавевшие, как и все остальное. Это заняло час, а может, и два; но у четвертой балки оказалась узкая кромка, где металл настолько изъела ржавчина, что та стала острой.

«Ну, теперь…»

Ченнинг придвинулась к ней спиной, задвигала руками, стянутыми пластиковыми хомутами. Острый край вместе с пластиком вгрызался и в кожу, но ей было плевать.

Теперь!

Теперь или никогда!

Щелкнув, пластик раздался, и руки раскинулись, словно отпиленные от дерева сучья. Ченнинг опять всхлипнула и стала ждать, когда они начнут гореть огнем. Когда смогла опять двигать ими, легла на землю и при помощи того же острого края опоры освободилась от стяжек на лодыжках. После этого стала продвигаться вдоль изгибающейся дугой стены и в конце концов нащупала дверь. Сделанная из сплошной стали, та приоткрылась на полдюйма, но тут же уперлась в натянувшуюся снаружи цепь. Ченнинг заглянула в щель одним глазком, увидела землю, траву и деревья. День, подумала она, желтый свет. Позвала на помощь, но уже знала, что он выбрал эту башню не без причины. Никто не придет. Никого здесь нет.

Ченнинг в последний раз просунула пальцы сквозь щель, налегла на дверь, а потом вновь отправилась исследовать башню. Строение было древним, ржавым и осыпающимся. Она обошла его по всему периметру от двери, дважды споткнувшись, а потом описала еще один полный круг. На втором проходе наткнулась на лестницу. Нижняя перекладина нависала высоко над головой, так что она едва не пропустила ее – случайно задела пальцами и тут же вернулась. Когда попробовала подтянуться, что-то звякнуло, штыри захрустели в раскрошенном бетоне. Все-таки подтянулась наверх, найдя в себе силы подняться до третьей перекладины, и наконец оперлась коленями о первую. Когда Ченнинг выпрямилась на ней во весь рост, все зашаталось. Лестничка была хлипкая, всего в какой-то фут шириной. Осторожно переставляя руки и ноги, она поднялась еще на перекладину, потом еще на десяток. Дважды лестница стонуще гудела, и каждый раз Ченнинг замирала, думая, что та вот-вот оторвется от стены или перекладина треснет у нее под ногой. Ухитрилась подняться еще на двадцать ступенек, прежде чем опять неподвижно застыла – казалась, что беспросветная чернота вокруг силится стащить ее вниз. Только усилие на руках и упор под ногами подсказывали, где тут верх, а где низ. Прикрыв глаза, Ченнинг сосчитала в уме до десяти.

«Лестница крепкая; лестница настоящая!»

А еще через десять футов очередная перекладина подалась у нее под рукой. Сломалась в какой-то миг, и Ченнинг крутнулась в темноте, взвизгнув, когда что-то в плече потянулось и хрустнуло. Дико заизвивавшись в воздухе, все-таки сумела поставить ноги на лестницу, крепко вцепившись руками в другую ступеньку.

Но бесследно это не прошло.

Всем телом чувствуя пустое пространство внизу, она до боли прижалась щекой к лестнице.

«Ну пожалуйста!»

Мольба была совершенно бесполезной – не более основательной поддержкой, чем воздух у нее под ногами. Ченнинг была одна и обречена на смерть. Она либо упадет, либо он убьет ее.

Проще некуда.

Конкретней некуда.

Но должно ли так произойти? Было бы так, окажись в такой же ситуации Лиз?

Переведя дух, Ченнинг заставила себя преодолеть пустое пространство, где только что была отломавшаяся перекладина. Это оказалось непросто. Металл настолько проржавел, что стал совсем тонким, а у нее в голове уже все перекладины рисовались такими.

Какая-нибудь обязательно сломается.

Она упадет.

Ченнинг забралась уже на высоту футов пятидесяти, может, даже шестидесяти. Какой вышины эта башня? Восемьдесят футов? Сто? Она считала ступеньки, но сбилась со счета, когда лестница опять дернулась в бетоне. Затаила дыхание, досчитала в уме до ста и полезла дальше, повторяя про себя: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…»

Ченнинг все еще мысленно повторяла эти слова, когда добралась до самого верха и ее рука наткнулась на купол крыши. Свод располагался в считаных дюймах от ее лица, хотя ей не было его видно.

Такой черный.

Такой неподвижный.

Но лестница тут не зря – наверняка должен быть еще и люк.

Подтянувшись поближе к крыше, она легко нашла его, поскольку крышка не была заперта ни на засов, ни на замок. Возникла полоска желтого света, внутрь заструился свежий воздух, когда она поднажала посильней и щель расширилась. Ченнинг упиралась в люк, пока он не упал назад, с лязгом ударившись о крышу. Свет обжег глаза. Свежий воздух показался бесценным даром. Она подождала, вцепившись в край проема, пока не вернется зрение, а потом выбралась на крышу, обнаружив на ней скобы, пригодные для того, чтобы ухватиться рукой или поставить ногу. Налетел порыв ветра, и лес под ней заходил ходуном. Целые мили леса. Бессчетное множество миль. Ченнинг перегнулась через край, рассчитывая увидеть другую лестницу, ведущую вниз; но та была сломана много лет назад. Увидела лишь пустые неровные дыры, в которых когда-то сидели штыри крепления, и повисшие в воздухе перекрученные железные прутья, оторвавшиеся от стены на доброй половине высоты башни. Выше – только крутая покатая крыша и кривые бока. Она забралась на самый верх купола, только чтобы убедиться, – но сомневаться не приходилось.

Неважно, снаружи или внутри – Ченнинг в одинаковой степени была заперта в ловушке.

* * *

Элизабет проследила, чтобы данные и фотографию Ченнинг переслали всем патрульным округа. К делу подключилось ФБР, равно как и полиция штата. Это была политика – Фрэнсис Дайер неуклонно придерживался своей части сделки. Когда с этим делом было покончено, Элизабет вернулась в конференц-зал. Коллеги по-прежнему многозначительно посматривали на нее, но уже далеко не все с прежним отвращением. Может, дело было в значке. Может, притупился эффект новизны. В чем бы ни крылось объяснение, она прислонилась к стеклянной стене и сосредоточилась на том, что у нее имелось. Итак: запись на автоответчике, кровь на крыльце, осколки бутылки и брошенный телефон.

Могло ли исчезновение Ченнинг иметь какое-то отношение к церкви?

Элизабет вновь и вновь возвращалась к этой теме. Слишком уж много совпадений, подумала она. Слишком уж много движущихся частей. Пропадали уже и другие женщины; все они погибли.

Есть ли тут какая-то связь?

Элизабет прочесала частным гребнем имеющиеся материалы по делу, внимательно изучила улики. Все просмотрев, еще раз пробежалась по ним в обратную сторону вплоть до того самого момента, когда Эдриену вынесли приговор, первым делом обратив внимание на Джулию Стрэндж, Рамону Морган и Лорен Лестер. Всех троих нашли внутри церкви, на алтаре. Что у них было общего? Почему выбрали именно их? Разный возраст, разное происхождение, рост, вес и телосложение тоже разные. А как насчет тех, которых нашли под церковью? Как насчет Эллисон Уилсон и Кэтрин Уолл?

Фотографии всех пяти женщин уже висели на «доске убийства», и Элизабет прошлась вдоль всего ряда, изучая их лица. Эдриена осудили за убийство Джулии Стрэндж. Не погибли ли все остальные только потому, что в тюрьму отправили не того человека?

Она еще раз продвинулась вдоль стены. Некоторых жертв похоронили, некоторых расположили так, чтобы их обязательно нашли. Чтобы указать на Эдриена?

Гора вопросов росла, как снежный ком, и все же Элизабет постоянно ловила себя на том, что чаще всего переводит взгляд на фотографию Эллисон Уилсон. Что-то ее смутно беспокоило, и явно не какая-то мелочь.

– Они похожи на тебя.

Повернувшись, Элизабет увидела Джеймса Рэндольфа.

– Что ты сказал?

– Я сказал, что они похожи на тебя. – Он пересек комнату и встал возле белой доски рядом с ней. – Джулия Стрэндж. Да вообще все. – Рэндольф прикоснулся сначала к одному фото, потом к другому. – Есть что-то такое в глазах…

* * *

В шестидесяти милях от них и в двух милях от дряхлого мотеля с почасовой сдачей комнат на пустой автостоянке собрались вооруженные люди. Среди них был и Стэнфорд Оливет, хотя ему очень этого не хотелось.

– Номер на задах. Ты знаешь цель. – Это был Джекс. Он проверил магазин своего «ЗИГ-Зауэра» сорок пятого калибра, засунул его в кобуру. – Он парень быстрый и крепкий; как только нас заметит, может отмочить что угодно. Значит, валим его как можно быстрее и тут же суем в фургон.

– Мне это не нравится, – проговорил Оливет.

– А когда-нибудь бывало по-другому?

Оливет перевел взгляд с Джекса на Вудса. Обоим было на него плевать. Как всегда.

– У копов тот же самый адрес. В курсе, наверное? Они могут быть тут в любую секунду.

– Да насрать на копов.

– Шутишь?

– Просто залезай в фургон.

Джекс подтолкнул Оливета к боковой двери, задвинул ее на место. Когда все устроились в фургоне, тот вырвался со стоянки и быстро покатил по шоссе, пока впереди, за поворотом, не показался заросший кустами мотель. Здание было совсем старым, песчанистая земля вокруг спеклась от солнца. Оливет бросил короткий взгляд в дымку за задними стеклами фургона. Где-то там – начальник тюрьмы. В десяти милях от них или в двенадцати. Короче, на безопасном расстоянии, подумал Оливет. Тоже не хочет рисковать, особенно учитывая возможное появление копов.

– Ну что ж, приступим. – Вудс резко обернулся на сиденье. – Сопли не жуем, действуем быстро и четко.

Фургон качнулся, въезжая на стоянку мотеля, и сразу свернул к задам здания. Оливет натянул лыжную маску на лицо, произнес:

– Давайте, ребята, – маски.

Но у Джекса маски не оказалось.

– На хрена? Ты же сам видел, что он сделал с Престоном! Я хочу, чтобы этот сукин сын видел наши лица, когда мы вломимся в дверь. Хочу, чтобы он обосрался со страху и все понимал. Хочу, чтобы он все как следует прочувствовал.

Оливет хотел было возразить, но они уже миновали офис и приближались к торцу здания. На стоянке было пусто, со дна плавательного бассейна проглядывала какая-то зеленая жижа. Они обогнули заднюю площадку для машин, сдали задом к двери и вывалились из фургона – Вудс с кувалдой, Джекс с «сорок пятым», который он уже вытащил из кобуры и держал опущенным у бедра. Никто не произнес ни слова. Присели на корточки возле двери и, как только хрустнул замок, молча разом ворвались в номер.

Тот был пуст, кровать смята.

– Душ!

Джекс ткнул рукой, и они рассыпались вокруг двери ванной, теперь уже все до единого нацелив на нее стволы. Когда умолк шум льющейся воды, Джекс молча выкинул на пальцах обратный отсчет – три, два, один! – и резко распахнул дверь. Оттуда вырвался клуб пара. Они увидели серую кафельную плитку, занавеску душа, одежду на полу. На миг все неподвижно застыли, а потом занавеска скользнула в сторону. За ней стояли мужчина лет тридцати и девушка лет на десять его моложе. Увидев их, она взвизгнула. Мужчина тоже вскрикнул. Он был худой и костлявый, с глазами слишком большими для такого узкого лица. Девушка попыталась прикрыться занавеской.

– Вот блин… – в сердцах бросил Вудс.

– Ты! – Джекс нацелил свой «сорок пятый» прямо в лоб мужчине. – Давно ты тут?

– Пожалуйста, не убивайте нас! Там есть деньги…

– Долго ты живешь в этом номере?

– Два дня! Господи, не стреляйте! Мы приехали позавчера. Два дня! Два дня!

– Не врешь?

– Да нет же! Господи! Пожалуйста…

Оливет увидел, что должно произойти, прежде чем это действительно произошло. Открыл было рот, но ничего остановить было уже нельзя. «Сорок пятый» дважды плюнул огнем. На кафеле – размашистые брызги крови, ошметки мозгов, осколки кости…

– Охренел, Джекс? Зачем ты это сделал?

– Они видели наши лица.

– А кто в этом виноват?

Джекс не обратил на него внимания. Подобрал гильзы, захлопнул дверь ванной и поволок Оливета из заполненной пороховым дымом тишины.

– Залезай! – Протолкнул его за сдвижную дверь фургона. – Просто залезай и заткнись на хер!

Сидя в уносящемся прочь фургоне, Оливет стащил маску и обернулся назад на тающий все в той же скучной дымке мотель. Услышал нарастающий вой сирен, увидел проскочившие навстречу машины полиции штата. Четыре штуки, которые неслись во весь опор. Вот как все было близко, подумал он. Еще несколько секунд, и…

К тому времени, как он повернулся обратно, Джекс уже прижимал к уху мобильный телефон.

– Да, это я. Его там не было… Нет, совершенно точно. Не тот мотель, не тот номер. – Стрелка спидометра перевалила за пятьдесят пять, стала подбираться к шестидесяти. – Передай своему дружбану из полиции, что его баба соврала.

* * *

Некоторые люди отмечены даром забывать обо всем плохом. Элизабет к таким счастливчикам не относилась, так что если б решила опять встретить всю ту мерзость лицом к лицу, то могла бы просто прикрыть глаза и увидеть прошлое с идеальной четкостью: звуки, косой луч света, то, как он двигался… Воспоминание о том, что было после.

Воспоминание о Харрисоне Спиви и о ее отце.

О церкви.

* * *

Солнечный свет бил прямо в крест, но, пройдя через витражное стекло, он становился розовым, наводя на мысли о крови: крови, пунцовеющей у нее под кожей, крови у нее между ног. Этот цвет на кресте был ей отвратителен, равно как и все остальное: грех и его искупление, лицо парня, который изнасиловал ее… Его отражение перекосилось на блестящем металле, но оно было реальным, равно как и он сам был реальным – разгоряченный, пахнущий свежескошенной травой мальчишка, который играл с ней в разные игры, подмигивал в церкви и некогда был ей добрым приятелем. Он стоял рядом с ней на коленях, а она выслушивала лживые слова его притворного раскаяния. Он произносил все эти слова, поскольку так приказал ему ее отец, и, как верный адепт своего преподобного отца, каким она всегда была, Элизабет произносила их тоже.

– Отец наш…

«Черт бы тебя побрал, если допустил, чтобы со мной сотворили такое!»

Последнее она придержала при себе, поскольку такой уж стала ее жизнь – над колодезем боли со временем раскинулся покров нормальности. Она ела, ходила в школу и позволяла своему отцу молиться возле ее кровати – преклонять колена в темноте и просить Бога простить ее.

Не только парня.

Ее тоже.

Ей недостает доверия, говорил он. Доверься промыслу Божьему и мудрости своего отца. «Дитя, кое носишь ты под сердцем, – это дар Господень».

Но никакой это был не дар, а мальчишка, преклонивший колена в отцовской церкви, не был дарителем. Она могла видеть его уголком глаза – бусинки пота на шее, пальцы добела стиснуты, – когда он повторял слова молитвы и так плотно прижимался лбом к алтарю, что ей казалось, будто изо лба у него тоже пойдет кровь.

Они провели пять часов на коленях, но не было в ней прощения.

– Я хочу полицию.

Она повторяла это много раз, шепотом, но ее отец истово верил в силу искупления, так что с прежним пылом понуждал ее к смирению, любви и более жаркой молитве.

– Таков путь, – говорил он.

Но не существовало такого понятия для Элизабет. У нее не было Бога, чтобы ему доверять, и отца не было тоже.

– Возьми его за руку, – говорил отец, и она послушно брала. – А теперь посмотри ему в глаза и скажи ему, что ты нашла в своем сердце прощение.

– Я так сожалею, Лиз! – Парень не мог сдержать слез.

– Скажи ему, – говорил ее отец. – Обрати свой взор на него и скажи.

Но она не смогла бы этого сделать ни тогда, ни вообще никогда, если только сама жара не была искуплением и ей не обещали все пламя, что есть в аду.

* * *

Болезненное воспоминание породило у Элизабет столь же болезненный вопрос. Ей не была видна вся картина целиком, но вероятности выстраивались: церковь, алтарь, женщины, в чем-то похожие на нее…

Мог ли малолетний насильник вырасти во что-то худшее?

Не исключено.

Но произошло ли такое в действительности?

После того дня в церкви Харрисон Спиви целых три лета проработал у ее отца. Подстригал траву. Красил. Копал могилы древним ковшовым автопогрузчиком. Для него это было епитимьей, а для нее – еще одной причиной уйти. И все же он часами преклонял колена перед алтарем, знал каждый дюйм участка и зданий… Требовалось, правда, еще одно подтверждение – кое-что, связанное с Эллисон Уилсон…

Элизабет подхватила ключи от машины и удивилась, натолкнувшись на Джеймса Рэндольфа. Она и забыла, что он до сих пор здесь.

А всё воспоминания.

Острые, как ожог.

– Пока что не могу тебя отпустить. – Его рука опустилась на ее руку. Она опустила на нее взгляд. – Пожалуйста, пойми меня правильно: напоследок тебе надо еще кое-что увидеть.

Элизабет подняла взгляд к его лицу. Рэндольф словно вдруг постарел и сник, но глаза оставались по-прежнему живыми, чистыми и искренними.

– Вот, – произнес он. – Сядь.

Взял еще один стул и обернулся на копов за стеклом в помещении для инструктажа. Сел достаточно близко к ней, так что она уловила аромат лосьона после бритья, мяты в его дыхании. Похоже, его всерьез заботило, не смотрит ли кто на них.

– Приказ, – медленно проговорил Рэндольф, – приказу рознь.

Рука его нырнула в карман пиджака.

– Тебе не полагается это видеть. Дайер считает, что ты обязательно что-нибудь выкинешь, так что всем очень прозрачно намекнул. Но вот я – лично я думаю, что тебе следует знать. Чтобы потом за тебя не переживать. Мало ли что. Просто здравый смысл.

Элизабет выжидала. Рука так и оставалась в кармане.

Рэндольф бросил еще один быстрый взгляд через стекло, а когда его рука появилась из кармана, то в ней был зажат полиэтиленовый пакетик для улик. Элизабет не взялась бы сказать, что в нем – только что вроде бы какая-то фотка.

– Бекетт нашел это под церковью. Было засунуто под балку прямо над телами. Только несколько людей про это знают. – Рэндольф пришлепнул гладкий пластик к ее ноге, предупредив: – Держи пониже.

Он убрал руку, и Элизабет осторожно, тремя пальцами взялась за пакетик. Увидела оборотную сторону фотографии. Бумага пожелтела, края истрепались.

– Под церковью, говоришь?

– Прямо над могилами.

Она перевернула снимок; несколько долгих секунд неотрывно смотрела на него. Рэндольф внимательно изучал ее лицо. Элизабет не могла ни двинуться, ни заговорить.

Он не торопил ее, а потом вытянул голову, чтобы самому хорошо видеть фото.

– Мне бы не пришло в голову, что это ты, но Дайер говорит, что это так. Говорит, что с детства помнит тебя по церкви, что даже такой молодой и длинноволосой узнал тебя в ту же секунду, как только увидел. Сколько тебе тут? Пятнадцать?

– Семнадцать.

Слово прозвучало обреченным выдохом. Фотография выцвела, потрескалась, местами подмокла. На ней Элизабет была в простом платье, волосы зачесаны назад и стянуты черной лентой. Гуляла возле церкви. Не улыбалась. Не грустила. Ее словно вообще там не было. На самом-то деле.

– Помнишь этот снимок?

Элизабет покачала головой, и это не была полнейшая ложь. Фотографию она никогда не видела, но узнала платье, узнала тот день.

– Есть отпечатки пальцев?

– Нет. Наверное, перчатки. Ты в порядке?

Она сказала, что да, но на глазах выступили слезы.

– Господи, Лиз! Дыши!

Элизабет попыталась, но это было непросто. Она хорошо помнила ту прогулку вокруг церкви.

Через пять недель после того, как ее изнасиловали.

Ровно за день до того, как она убила своего ребенка.

* * *

Глаза Элизабет все еще блестели, как стеклянные, когда она шагнула в помещение для инструктажа. Все тут же уставились на нее, но она едва обратила на это внимание. Думала про черную ленту в волосах, свисавших ниже лопаток. Когда она была девчонкой, ленты у нее всегда были синие, красные или желтые – только такие цвета ей тогда дозволялись. Но она повязала волосы черной в тот единственный день, и теперь все мысли Элизабет были захвачены лишь этой лентой, словно она вновь прикоснулась к ней или вдруг получила назад.

– Лиз!

Ее имя донеслось из дальнего конца комнаты, и даже оно показалось едва слышным.

– Эй!

Это был Бекетт, который проворно пробирался всем своим крупным телом между столами и коллегами. Она заморгала, удивленная поспешностью его движений. Он бесцеремонно расталкивал остальных, и остальные явно злились. В воздухе стоял гомон, и такого раньше не было. Вернулись шепотки, недоверчивые взгляды.

«Блин…» Элизабет поняла, что это может значить.

– Лиз, подожди!..

Но она не стала ждать. Не смогла. До двери в коридор оставалось двадцать футов, и она решительно двинулась к ней – пятнадцать футов, потом пять, Бекетт по-прежнему нацеливался к ней. Пальцы ее уже легли на дверную ручку, когда он подбежал и схватил ее за руку. Элизабет попыталась вырваться, но он не отпускал.

– Пошли со мной! – Бекетт вытолкал ее в коридор, а потом на пустую лестничную площадку. Дверь с лязгом захлопнулась, и остались только они вдвоем. Он продолжал крепко держать ее руку, и на лице у него было написано такое отчаяние, что Элизабет предпочла промолчать. Он был испуган, и это не был какой-то нормальный испуг или страх. – Просто спокойно иди дальше. Ни с кем не заговаривай. Я серьезно.

Бекетт провел ее пролетом ниже, а потом по коридору к боковому выходу. Ударил в металлическую дверь плечом. Та с размаху треснулась о стену, и они оказались на улице.

– Где ты припарковалась?

Элизабет показала, и он поволок ее в ту сторону.

– Дайер в курсе?

– Что ты соврала насчет мотеля? Да.

– Могу предположить, что скоро это станет известно всем.

– Думаешь?

Подняв взгляд, Элизабет увидела в окнах наблюдающие за ними лица. Некоторые что-то говорили в мобильники. Кто-то, щелкнув пальцами, показал прямо на них.

– Насколько все плохо?

– Дайер вот-вот выпишет ордер на твой арест. Препятствование отправлению правосудия. Соучастие. Ты выставила его полным дураком.

Элизабет понимала это, естественно. Она соврала насчет Эдриена, и теперь эта ложь рикошетом отлетела к ней.

– Скажи мне, где он.

– Не знаю, – ответила Элизабет.

– Врешь!

– А что, если и вру?

– Скажи мне, где Эдриен, и может, я спущу все на тормозах. Поговорю с копами из полиции штата. Попробую убедить Дайера отозвать ордер. Хотя тебе придется дать мне кое-что. Настоящий адрес. Телефонный номер.

– Фрэнсис побесится и успокоится.

– Вот уж хрен.

– Да, я выставила его дураком. – Они подошли к машине. Элизабет вырвала руку. – Я дала ему левый адрес. И что?

– Погибли люди.

– Что?!

– Копы из штата приехали в мотель, который ты назвала. Нашли двух застреленных в душевой. В номере еще вовсю воняло пороховым дымом. Совсем чуть-чуть не успели.

– Я ничего не понимаю…

Бекетт отобрал у нее ключи, открыл машину, затолкал ее за руль.

– Говори, где его искать.

– Не могу.

– Не можешь или не скажешь?

Элизабет смотрела строго перед собой, просто кожей чувствовала напряженность его взгляда.

– Мне он нужен, Лиз. Ты просто не понимаешь, насколько сильно нужен! Ну пожалуйста! Мне нужно, чтобы ты мне доверяла.

Бекетту явно было больно. От ревности? От злости?

– Доверяла? Да какое тут может быть доверие! – Она завела машину, заставив его отпрянуть. – А про ту фотографию ты мне сказал?

– Джеймс Рэндольф! – Бекетт стиснул зубы. – Это он тебе показал?

– Ну да, показал. А должен был ты.

– Лиз…

– Напарники, Чарли. Друзья. Тебе не пришло в голову, что я имею право знать?

– Это Фрэнсис не хотел, чтобы ты знала про эту фотографию! Довольна? Он сказал, что ты уязвима и слаба и что ничего хорошего из того не выйдет. Привел достаточно веские аргументы, и я согласен с ними до последней запятой. Ты не способна мыслить связно. Ты представляешь опасность для самой себя и для всех, кто тебя окружает.

– Ты все равно должен был сказать.

– Я не мог.

– Ну что ж, хорошо, – Элизабет включила передачу, – думаю, вот в этом-то между нами и отличие.

31

Приехав домой к родителям, Элизабет застала их за выпалыванием сорняков на клумбе возле крыльца.

– Детка! – мать заметила ее первой и поднялась. – Вот сюрприз так сюрприз!

– Ма!

Отец натянуто поднялся.

– Папа.

Он стянул рабочие перчатки и стряхнул прилипшую к коленям грязь.

– Оставляю вас обеих пообщаться.

– Вообще-то это тебя тоже касается. Это насчет Харрисона Спиви.

Брови священника сошлись вместе, но в лице его было больше тревоги, чем гнева. Разговоры про Харрисона были крайне редким явлением. Обычно эту тему старались всячески обходить, предпочитая держать свои суждения при себе, лелеять собственные раны и притворяться.

– Я не хочу обсуждать своих прихожан у них за спиной, если это только им не на пользу. Ты это знаешь.

Ну сколько раз Элизабет все это доводилось слышать – духовное единение и взаимная мера, утлый плот дней на ладони руки Господней?

– Насчет чего, детка? – Беспокойство матери было трудно не заметить.

Но у Элизабет не было времени для подробных объяснений.

– Насчет детства. Я помню, были какие-то разговоры про Харрисона Спиви и Эллисон Уилсон… Вроде как у них что-то было.

– Эллисон Уилсон? Да какое отношение?..

– Они встречались? – прямо спросила Элизабет. – Была какая-то ссора?

– Они никогда в этом смысле не встречались, дорогая. И это едва ли была ссора. Он пригласил ее на встречу выпускников, насколько я помню…

– А она над ним посмеялась, – припомнила Элизабет. – Сказала, что он просто помешался на церкви, что он ханжа и маменькин сынок. Ребята в школе всегда над ним потешались.

– Он был довольно одержим ею, бедный мальчик…

– А как насчет меня?

– Прости?

– «Одержимость» – довольно специфическое и сильное слово. – Элизабет еще раз представила себе фото, обнаруженное под церковью: истрепанный образ самой себя в роли семнадцатилетней девчонки, белокожей, тоскующей и худенькой, как беспризорница. – После того, как все это было сказано и сделано – после того, как папа нашел меня на крыльце, после больницы, молитв и взаимных обвинений, – стала бы ты использовать это самое слово, чтобы описать его чувства ко мне? Он изнасиловал меня, в конце-то концов! Повалил на землю. Натолкал мне в рот сосновых иголок…

– Элизабет! Милая…

– Не прикасайся ко мне! – Элизабет отшатнулась, и рука матери быстро отдернулась. – Просто ответь на вопрос.

– Ты вся дрожишь.

Но Элизабет было уже не сбить. Темные колеса продолжали крутиться: она просто чувствовала их.

– Он работал в церкви. На церковном участке. В зданиях. Ты открыла ему свой дом. Ты молилась за него. Ты знала его. Он тогда про меня говорил? Говорит про меня сейчас?

– Расскажи мне, к чему весь этот разговор.

– Не могу.

– Тогда не думаю, что мы сможем тебе помочь. Мы трудились изо всех сил, это ты понимаешь? Чтобы простить грехи юности, чтобы построить будущее… Харрисон уже не тот мальчишка, которого ты помнишь. Он сделал так много добра…

– И слышать ничего такого не хочу! – Элизабет просто не смогла удержаться от вспышки. Даже теперь ее чувства к родителям оставались сложными – обида и любовь, гнев и сожаление. Как эти вещи могут так долго уживаться друг с другом?

Отец заговорил, будто все понял:

– Мой выбор заключался вовсе не в том, что ты думаешь, Элизабет. Не Харрисона я избрал поставить над тобою, но любовь над ненавистью, надежду над отчаянием – это те уроки, которые я давал тебе с самого твоего рождения: не отторгать трудного пути, смиренно принимать необходимость трудного выбора и трудную любовь, каяться и жить надеждой на искупление. Именно такого я хотел и для тебя, и для него. Неужели ты не способна этого понять? Неужели ты не видишь?

– Способна, естественно, но не тебе было делать подобный выбор! Прощать или нет – это было мое дело! Твое заключалось несколько в другом, и ты этого не сделал. Ты не защитил меня. Ты не слушал.

– Зато не отринул своих родных, свою церковь…

– Вообще-то отринул. Еще как отринул!

– Видать, таково наказание Господне, – произнес отец. – Смотреть, как твоя собственная дочь растет в горечи и ненависти, вконец очерствев сердцем…

– Не хочу об этом разговаривать!

– Ты никогда не хотела. Тебе даже просто смотреть на меня противно.

– Ма? Можно говорить с тобой с глазу на глаз?

– Детка…

– Вон там. Подальше от него.

Элизабет двинулась прочь от отца, нашла место в тени, где смогла повернуться спиной к нему и не смотреть на жарящее солнце.

Мать тронула ее за плечо.

– Не думай, что ему так уж легко, Элизабет. Он сложный человек, и он глубоко скорбит. Мы оба скорбим, но это трудный мир, где на каждом шагу приходится делать трудный выбор. Он в чем-то прав.

– Не надо придумывать для него оправдания! – Элизабет остановила мать взмахом руки. – Просто скажи мне, есть ли у Харрисона Спиви ферма или еще какая-нибудь коммерческая недвижимость. Охотничий домик, может быть. В общем, что-то, что не так просто найти.

– Только дом в Кембридже[47], и совершенно не роскошный.

Элизабет посмотрела на церковный шпиль, на белую краску и золотой крест – такого дешевого вида, будто он был оклеен конфетной фольгой.

– Он был одержим мною?

– Он до сих пор молится за тебя, здесь и у себя дома. Молится вместе с твоим отцом.

Элизабет показалось, что в прохладной тени ее коснулись чьи-то холодные пальцы.

– Можешь еще что-нибудь сказать?

– Только что он сделал ужасную ошибку, детка, и что он ищет прощения всем своим сердцем. Это как раз то, что делает и тебя по-своему правой, и твоего отца по-своему. Вот в этом-то весь и ужас.

* * *

После этого Элизабет осталась одна. У нее была версия, но версия, настолько крепко связанная с ее собственным прошлым, что ей трудно было сохранять объективность. Харрисон очень тесно связан с той церковью, с ней самой, с ее родителями. Он вполне мог по-прежнему проявлять склонность к насилию, быть столь же одержимым ею.

Все жертвы были похожи на нее.

Был ли Рэндольф прав насчет этого? Она не знала. Может, некоторые из них – да. Элизабет знала точно одно: Ченнинг пропала, а часики продолжают тикать. Арест. Смерть. Вот они, совсем рядом, вращаются вокруг, сужают круги. А если какой-то голос и взывал к осторожности, то только из каких-то самых глубоких уголков ее сознания. Слишком много лет все шло к этому, после стольких бессонных ночей и похороненных обид. В голове всплывало слово «Провидение», и все-таки даже оно звучало угрожающе. Дело не в ней самой, повторяла она себе, главное сейчас – найти девушку.

Тогда почему же этот голос взывал откуда-то совсем издалека? Еле слышно шептал на подъездной дорожке, тонул в яростном шуме ее собственной крови в ушах… Она была на крыльце дома Спиви, но это с равным успехом могло происходить возле карьера или церкви, или на заднем сиденье отцовской машины, когда парень провел ей пальцем по руке, словно придавая храбрости поднять взгляд или сказать что-нибудь про то, что он сделал. Элизабет все это чувствовала, пыталась загнать поглубже, перенаправить. Никто не должен пострадать; никто не должен умереть.

Но, черт побери, она чувствовала это!

Это чувство побудило ее войти в дверь без стука – через кухню прямо в гостиную. Пистолет оставался в кобуре, но рукоятка успела нагреться в руке. Элизабет увидела жену и детей на заднем дворе – что хорошо, поскольку в ее планах было лишь заставить этого человека говорить. Бросила взгляд влево – увидела обеденный стол, фотографии в рамках, клюшки для гольфа в углу. Нормальность этой картины не дала угаснуть огню возмущения. Может убийца убивать, а потом спокойно играть в гольф?

Ответ она ощутила кожей – опять услышала эхо того опасливого голоса, но тут же отключилась от него. Когда Элизабет, бесшумно переставляя ноги по пышному ковру, свернула в коридор в глубине дома, спереди донесся какой-то шум. Она нашла его за столом, усыпанным бумагами, – расплывшегося, рыхлого мужчину с карандашом в одной руке и пальцами другой на старомодном калькуляторе, который трещал и пощелкивал. Зрелище было настолько заурядным, что Элизабет вновь на миг осознала опасность того, что делает. Но когда он поднял взгляд, то у него оказались те же самые глаза и губы, те же самые руки, что так быстро и ловко обращались с сосновыми иголками, пуговицами и трещащей по швам тканью.

– Привет, Харрисон.

Заметив пистолет, он первым делом бросил взгляд за окно, на своих детей.

– Элизабет? Что ты тут делаешь?

Она шагнула в комнату, наблюдая за его лицом и глазами, его руками на письменном столе. За спиной у него на стене висело с две дюжины фотографий: Харрисон на церемониях закладки всяких зданий, с золотой лопатой в руке, Харрисон с группой каких-то женщин, он же с мужчинами в деловых костюмах… Все довольные и счастливые, все радостно улыбаются.

– Где она?

– Кто?

– Не делай из меня дуру, Харрисон!

– Я не понимаю, что происходит, Лиз. – Он развел руками. – Не знаю, зачем ты заявилась сюда с пистолетом, и совершенно не представляю, о чем ты говоришь. Пожалуйста, не трогай моих детей.

Элизабет подступила ближе – эмоции налетели, словно ветер, когда она вспомнила, как ускользнула из дому, чтобы раздвинуть ноги в подпольном абортарии в трейлерном парке и позволить извращенцу, называющему себя врачом, засунуть холодную сталь ей в матку. Вот что сделал ей Харрисон Спиви! Вот что она знала о детях!

– Где она?

– Ты все время повторяешь «она», но я не понимаю, о ком ты.

– Я представила вас тогда друг другу на тротуаре. Ченнинг Шоур. Я познакомила вас, и теперь она пропала.

– Что? Кто?

– Они и Эллисон Уилсон нашли тоже. Под церковью. Убитую.

– Да какое, во имя Господа, это ко мне-то имеет отношение? – Вид у него был искренне ошарашенный, но психопаты такое умеют. Притворяться. Уводить в сторону. Целую жизнь могут построить на лжи, держит которую лишь некий темный, невидимый остальным центр.

Элизабет хотела увидеть этот центр.

– Короче, вот как мы сейчас поступим. По-тихому выходим. Твои во дворе, они нас даже не увидят. Найдем какое-нибудь спокойное местечко, только мы вдвоем, и кое-что обсудим. На что это обсуждение будет похоже, зависит только от тебя.

– Не собираюсь я никуда идти!

– Встать!

– А может, мы все-таки поступим по-другому. – Он откинулся в кресле, и эта спокойная сила удивила ее. Спиви словно бы вдруг принял окончательное решение, не выказывая и следа того страха, который она наблюдала в те редкие минуты, когда являлась к нему в офис или якобы случайно сталкивалась с ним на улице. – Ты ведь и впрямь совсем меня не знаешь, Лиз? Не знаешь, что я сделал в своей жизни? Как пытался загладить вину?

Он мотнул головой на стену у себя за спиной.

– Видишь хотя бы то, что сейчас прямо у тебя перед носом?

Элизабет скользнула взглядом по фотографиям, только теперь понимая, насколько при кажущейся разнице они все похожи, подмечая упущенные детали.

– Шесть клиник. В шести разных городах. Десять лет работы. Пятьдесят центов с каждого заработанного доллара, и это только начало.

Элизабет смотрела на фото строек и готовых зданий, на Харрисона с его золотой лопатой и улыбающихся женщин. Ее уверенность явно поколебалась.

– А это…

– Клиники для женщин, подвергнувшихся насилию. – Он закончил мысль, когда она не договорила. – Избитых жен. Проституток. Жертв изнасилований. Я не знаю, почему ты считаешь, что я похитил эту девушку, но я даю слово, что не делал этого. У меня жена и дочери. Они – это вся моя жизнь, Лиз. Я и твою сделал бы другой, если б мог. Я бы все вернул обратно.

Убежденность Элизабет окончательно сломалась; ничего подобного она никак не ожидала.

– Раз уж об этом зашла речь…

– Эй, па! – Из коридора в кабинет шагнула маленькая девочка. Три или четыре годика, с чудесным голоском, без всякого страха перед вооруженными незнакомками.

– Иди сюда, чудо ты мое! – Девочка прыгнула отцу на колени, а волна головокружения чуть не сбила Элизабет с ног. Харрисон обнял ребенка за плечи, хлопнул в ладоши и показал двумя сомкнутыми пальцами. – Угадай, кто это.

Девчушка залезла на колени отца с ногами.

– Это та женщина, за которую мы молимся каждое воскресенье. Та самая, чьего прощения мы каждый божий день просим у Господа.

– Ты рассказал детям?!

– Только что папа как-то сделал одну плохую вещь и теперь очень об этом сожалеет. – Он крепче обнял девчушку. – Скажи-ка детективу Блэк, как тебя зовут.

– Элизабет.

– Мы назвали ее в твою честь.

– Но ты каждый раз убегал от меня, когда я встречала тебя на улице! Ты едва мне отвечал!

– Потому что ты пугала меня, – ответил Харрисон. – И потому что мне было очень стыдно.

Элизабет уставилась на девочку. Комната по-прежнему кружилась.

– Почему ты дал этому чудесному ребенку мое имя?

– Потому что есть вещи, которые никогда не следует забывать. – Спиви пригладил взъерошенные волосы девочки. – Особенно если мы хотим себе лучшей жизни.

* * *

Он всеми силами старался держаться подальше от оживленных улиц. Но все равно опасался, что кто-то может узнать машину, его лицо в машине. Он в жизни не видел такого количества копов. Они были буквально повсюду. Местные патрули. Помощники шерифа. Полиция штата. Заполонили все улицы и дорожные развязки. Поговаривали о дорожных кордонах, и это заставляло его нервничать. Если они обыщут машину, то найдут рулоны строительного скотча, электрошокер и пластиковые хомуты.

А он не сможет это объяснить.

Ну как такое объяснишь?

Заехав на бензоколонку, выбросил скотч и пластиковые стяжки. Шокер оставил, поскольку есть вещи, которые всегда должны быть под рукой. Холстина и шелковые шнуры припрятаны в надежном месте. Тем не менее, когда мимо, полыхая красными и синими мигалками, пронеслась вереница патрульных автомобилей, сполз на сиденье пониже. Обстановка накалялась, и он буквально кожей это чувствовал – приближение чего-то гибельного и неотвратимого. Имелся, конечно, шанс удачно всего этого избежать и продолжить, но он уже устал убивать и хранить секреты. Больно долго уж все это продолжалось. Гнет накапливается, расстается с жизнью очередная женщина, а потом – месяцы тоскливой безысходной депрессии…

Он ведь не был рожден для того, чтобы стать убийцей.

Глядя, как под стихающий вой сирен огни мигалок тают вдали, он опять выпрямился на сиденье, и в этот момент из магазинчика бензоколонки вышел какой-то молодой отец с ребенком месяцев шести на руках. Задержался возле его машины. При виде того, как тот целует сынишку, подумалось: вот такой и должна быть жизнь. Но теперь все далеко не так просто и однозначно, так что он просто вырулил обратно на дорогу и лишь раз бросил взгляд в зеркало заднего вида – отец уже оторвался от сына, и оба, похоже, вовсю улыбались.

Отец.

Сын.

Он влился в общий транспортный поток, пока еще не сгорающий от нетерпения, но вполне готовый.

До силосной башни оставалось ровно семь миль.

* * *

При виде тех же самых копов на перекрестке Элизабет уже привычно ощутила укол страха. Однако думала при этом совсем о другом.

«Могло это быть всего лишь спектаклем?»

Она уже десятый раз задавала себе этот вопрос и приходила к одному и тому же ответу.

«Пожалуй, что нет».

«У него дочки, жена».

– О боже.

Руки до сих пор тряслись. Она собиралась похитить этого человека у его детей, отвезти куда-нибудь в лес, сломать его. И это не были какие-то досужие рассуждения или мрачные фантазии. Она была в каких-то секундах от того, чтобы сделать это. Наручники. Автомобиль. Какое-нибудь глухое место.

Элизабет мельком перехватила взгляд своих собственных глаз в зеркале заднего вида – припухших, затравленных. Но Ченнинг по-прежнему где-то пропадала, и это тоже было реальностью. Что ей еще оставалось, кроме как не пойти по такому пути?

Остановившись на светофоре, Элизабет внимательно посмотрела на копов на контрольно-пропускном пункте.

А что, если никаких путей вообще не осталось?

Что, если она уже проиграла?

Гидеон получил пулю, Ченнинг пропала. Плакса то ли жив, то ли нет – она точно не знала.

И еще оставался Эдриен.

Перед полицейским постом Элизабет свернула, направившись к дому глухими второстепенными улочками. Надо выяснить, побывали ли там копы, да и вдруг Ченнинг – каким-то чудом – вернулась туда. Оставалась от силы пара минут езды, когда в кармане завибрировал телефон.

– Алло?

– Это правда?

– Эдриен? Ты где?

– Это правда, что под церковью нашли мою жену?

Элизабет заметила еще один черно-белый автомобиль с мигалками. Они тут были повсюду.

– Не вздумай ехать туда!

– Кто-то ее убил.

– Я знаю. Сочувствую.

– За что, Лиз? У нас не все было ладно под конец, но у нее была добрая душа, и она осталась одна лишь из-за меня. Я не могу просто сидеть тут сиднем.

– Полиция тебя ищет.

– Тебя тоже, – отозвался он. – Твоя физиономия во всех новостях. Они связали тебя с убитым охранником. Говорят, что ты – пособник убийцы.

Элизабет погрузилась в молчание. Она не думала, что это действительно произойдет. Никак такого не ожидала. Только не от Дайера. Только не так скоро.

– Держись от меня подальше, – произнесла она наконец. – Держись подальше от этих мест!

Отключилась, прежде чем Эдриен успел хоть как-то возразить, и тут же свернула на последнем перекрестке перед своим микрорайоном. Оставив машину в квартале от своего дома, сквозь шеренгу деревьев подобралась к нему с тыла и потихоньку проскользнула внутрь. Сразу поняла, что в доме никого, но все равно проверила. Каждую комнату. Каждую дверь. Память автоответчика переполнена, но ни одного сообщения от Ченнинг.

«Что же делать?»

Копы могли быть уже в какой-то миле, гнать на всех парах. Если ее найдут, ей светят арест, суд и тюрьма. А значит, надо двигать отсюда, да поскорее. С этой мыслью Элизабет по-быстрому собрала наличные, кое-какую одежду и оружие. Запихала все в большую сумку, действуя все быстрее, поскольку быстрота отвлекала от горькой правды: податься ей все равно некуда, и нет ни единого шанса отыскать то, что единственно имело для нее значение.

«Ченнинг…»

Эта мысль стрелой поразила ее в самое сердце, и она почувствовала себя так, словно стрела была настоящей: внезапная боль вынудила ее опуститься на стул в кухне, безвольно свесив руки – глаза широко раскрыты, но на самом деле ничего не видят. Ченнинг пропала, и нет ни единого шанса найти ее.

А через две минуты к крыльцу подкатил автомобиль.

Это была не Ченнинг.

* * *

Все иллюзии Бекетта рассеялись, как дым, когда по всем каналам связи разлетелась розыскная ориентировка на Лиз с требованием ее немедленного ареста. До сих пор он был уверен, что все так или иначе образуется. Они поймают убийцу, а Лиз спокойно вернется домой. Начальник тюрьмы каким-то образом сам сольется с горизонта. Не говоря уже о той убитой паре в мотеле или о том, что фактически из-за него их и убили. Это было слишком серьезно, и он уже не знал, куда деваться от чувства вины.

Но откуда ему было знать, что Лиз соврет?

Да ниоткуда, естественно.

Тем не менее, та пара мертва. И это по-прежнему на нем.

– Не видел Дайера? – Он схватил за рукав первого попавшегося копа – рядового в форме, спешащего куда-то, как и он сам, по переполненному коридору. Полиция штата. БРШ. Выглядело все так, будто кто-то разворошил муравейник. Все злы, полны мрачной решимости. Серийный убийца. Убийца тюремного охранника. Люди ощущали то же самое, что и Бекетт, – ускорение свободного падения.

– Дайер уехал, – ответил парень в форме. – Минут тридцать как, вроде.

– Куда?

– Без понятия.

Отпустив его, Бекетт уже в третий раз заглянул в кабинет Дайера. Нужно срочно отозвать ордер, прежде чем Лиз не пострадала! Но кабинет был пуст. Мобильник не отвечал. Бекетт попробовал набрать Лиз, но она тоже не ответила. Злится; не доверяет.

Блин, ее вполне можно понять!

– Я на мобильном, – бросил он одному из операторов на коммутаторе. – Передайте Дайеру, чтобы обязательно перезвонил, когда объявится.

Сдернув со стула пиджак, влез в него и направился к выходу, к скопищу телевизионщиков, копов и полыханию красно-синих мигалок. Войско смыкало против него ряды. Гнет старых проблем. Старые грехи. Сердце подпирала одна отчаянная нужда, и это не имело никакого отношения к работе.

Спустившись по ступенькам, он быстрым шагом подошел по тротуару к машине. После поездки через весь город вылез из нее возле парикмахерского салона в двух кварталах от торгового центра. От входа пахну́ло какими-то химикалиями, лосьонами и жженым волосом. Бекетт кивнул администраторше за стойкой, прошел мимо зеркальных кабинок и долгих взглядов и отыскал свою жену, глубоко погрузившую обе руки в чью-то пышную шевелюру размером с баскетбольный мяч.

– Можно с тобой поговорить?

– Привет, дорогой. Все нормально?

– Я только на секундочку.

Она похлопала женщину в кресле по плечу.

– Я мигом, сладенькая.

Бекетт провел жену в тихое местечко рядом с задней стеной.

– Что стряслось?

– Просто подумал про тебя и про девочек. Захотелось услышать твой голос.

Она пытливо заглянула ему в глаза, что-то почувствовала.

– Ты вообще как?

– Да всё один к одному… Дело. Кое-что другое. Даже не знал, когда мы сможем поговорить.

– Мог бы просто позвонить, дурачок.

– Наверное. Но вот это по телефону не сделаешь.

Он поцеловал ее, и она слегка отпрянула – несколько ошарашенная, но отнюдь не недовольная.

– Красота! – Бросила взгляд на переполненный зал и пригладила волосы. – Надо бы тебе почаще сюда заглядывать!

Бекетт провел ей рукой по щеке, оставив при себе застрявшую где-то в самой глубине мысль, что поцелуй – это на случай, если он вообще никогда не вернется. Одарил ее улыбкой, говорящей, что он не переставал любить ее с того самого момента, как они встретились, что принимал ее такой, какая она есть, со всеми ее ошибками, и что он и сам далеко не безгрешен. Выразил все эти мысли одной-единственной улыбкой, а потом наклонил ее назад и поцеловал еще раз. Означало ли это «прощай навсегда»? Он этого еще не знал, но хотел, чтобы она почувствовала это на всякий случай. Так что поцеловал ее так, как не целовал уже лет десять. Долго не отрывался от ее губ, а когда уходил, половина дам в салоне лишь восхищенно присвистывали.

* * *

Автомобилем у крыльца оказался черный «Экспедишн» с государственными номерами. Секунду тот стоял, молчаливый и недвижимый; потом дверцы распахнулись, и из него выбрались четверо мужчин. Двоих из них Элизабет знала, так что убедилась, что пистолет заткнут сзади за пояс, прежде чем шагнуть на крыльцо.

– Ближе можно не подходить!

Начальник тюрьмы остановился в пятнадцати футах от нижней ступеньки. У того, что справа от него, была здорово разбита физиономия, и он заметно прихрамывал. Стэнфорд Оливет. Она сразу его узнала. Другие хоть и одеты в цивильное, но наверняка тоже охранники. Джекс и Вудс, предположила она, оба при оружии.

– Детектив Блэк! – начальник раскинул руки. – Простите, что беспокою при столь непростых обстоятельствах…

– Это вы про какие обстоятельства?

– Я в курсе, что вы друзья с тем адвокатом, а также с Эдриеном Уоллом. – Он выпятил губу и пожал плечами. – А еще я знаю, что имеется ордер на ваш арест, равно как и на арест Эдриена.

Элизабет почувствовала спиной перила, не убирая руку от спрятанного за спиной пистолета. Теперь-то она знала начальника тюрьмы – что он собой представляет.

– Я не знаю, где Эдриен.

– В самом деле?

– Насколько я понимаю, вы ведь из-за этого явились.

Начальник тюрьмы подступил ближе, поглядывая на нее из-под темных ресниц.

– А вы знали, что Уильям Престон был шафером у меня на свадьбе, восемнадцать лет назад? Нет, ну конечно же, нет! Откуда? А про то, что я – крестный его детей? Они близнецы, кстати, и теперь, естественно, безотцовщина. Я, конечно, люблю их, как своих собственных, но это не одно и то же, так ведь?

Элизабет ничего не ответила.

– Так что скажите мне, детектив… – Он сделал еще шажок. – Был ли мой любимый друг еще жив, когда вы оставили его валяться избитым всего в крови на той сельской дороге?

– По-моему, вам пора уходить.

– Коронер утверждает, что Уильям вдохнул четыре своих зуба, не говоря уже о пинте своей собственной крови. Я пытался представить, каково это – утонуть в крови, дорожной щебенке и зубах. Врачи говорят, что он мог бы выжить, если б его доставили в больницу в одно время с адвокатом. Мне очень не по себе при мысли, что для его спасения не хватило каких-то считаных минут, так что дайте-ка я спрошу у вас прямо и откровенно. Это было ваше решение – бросить его умирать такой страшной смертью?

Он был в семи футах от крыльца, теперь уже в пяти.

– Или этот выбор принадлежал Эдриену Уоллу?

В руке у Элизабет возник пистолет.

– Четверо против одного, детектив.

Голос его звучал тихо и мягко, но Элизабет заметила, что Джекс с Вудсом тоже успели приблизиться. Им был нужен Эдриен, и они твердо вознамерились заполучить его. Для того, чтобы отомстить за смерть Престона или получить шанс закончить начатое в тюрьме – она не знала, да и ей было на это плевать. Внутри нее уже пустило корни дикое презрение. Из начальника так и перли высокомерное самодовольство и гниль – из этой словно приклеенной улыбочки.

– Эдриен рассказал мне, что вы с ним делали.

– Заключенный Уолл страдает бредовыми расстройствами. Это документально зафиксировано.

– А как насчет Фэрклота Джонса? Восемьдесят девять лет, совершенно безобидный старик… У него тоже бредовое расстройство?

– Адвокат несущественен.

– Что?!

– Не играет никакой роли, – сказал начальник тюрьмы. – Не имеет никакого значения или ценности.

Рука Элизабет крепче перехватила рукоять пистолета – никакого смятения как не бывало. Внутри не горело ничего, кроме внезапной ярости, и это было справедливо. Он сказал «четверо против одного», но сам не был вооружен, а Оливет больше походил на инвалида. Таким образом, непосредственную угрозу представляли собой только Джекс с Вудсом, а при таком раскладе можно держать оборону хоть до самого вечера. Ствол у нее в руке, оба на линии огня. Начальник по-прежнему лыбится, поскольку думает, что она коп, так что и вести себя будет соответственно. Но хрена с два! Сейчас она прежде всего друг Эдриена и Фэрклота, женщина, доведенная до ручки и готовая без всяких сомнений пролить кровь.

– Мне нужен человек, который убил моего друга.

Он произнес это угрожающим тоном, но Элизабет проигнорировала тон. Первым надо будет снять того, что справа – ему уже явно не терпится, да и перевод огня справа налево справедливо считается наиболее эффективным и выгодным. Второго положит за секунду до того, как его ствол выскочит из кобуры, а потом – очередь Оливета и начальника. Все, что сейчас нужно, – это лишь повод.

– В последний раз, детектив. Где Эдриен Уолл?

– Вы пытали его.

– Я это категорически отрицаю.

– Вы вырезали свои инициалы у него на спине.

– Похоже, это будет трудненько доказать.

Он явно отвлекал ее, все с той же улыбочкой. Но она продолжала хорошенько присматривать за Джексом и Вудсом. Пусть только дернутся…

«Ну прошу тебя, Господи!..»

«Дай мне лишь повод…»

– Тут у вас всё в порядке?

Сосед, мистер Голдман! Стоит за живой оградой, нервный и встревоженный. За ним все тот же универсал «Понтиак» семьдесят второго года, а чуть дальше – его супруга. Она остановилась на крыльце с телефоном в руке, и, судя по выражению ее лица, в любую секунду готова вызвать «911». Элизабет не сводила глаз со стволов, поскольку в любой момент все могло повалиться под откос, и если начнется обвал, то начнется он именно здесь.

– Последний шанс, детектив.

– Не думаю.

Начальник тюрьмы бросил взгляд на престарелого соседа, на его жену с телефоном.

– Вы не сможете вечно прятаться за спиной у старика. – Он показал свои пустые глаза и все те же белоснежные зубы. – Только не в таком городишке.

32

Он высоко ценил эту силосную башню, поскольку, равно как и он сам, она была создана для вполне конкретной цели. Башня выполняла свою задачу день за днем, год за годом. Никто не благодарил ее за это или хотя бы просто замечал ее. Теперь она обветшала и всеми позабыта, поля вокруг заросли деревьями, ферма при ней – не более чем темное пятнышко, затерявшееся среди зеленых просторов. Сколько лет прошло с тех пор, когда хоть кто-то за ней ухаживал?

Семьдесят?

Сто?

Он открыл ее еще мальчишкой и ни разу за все эти годы не видел рядом с ней ни единой живой души. Ходили слухи, что все десять тысяч акров окружающей ее территории принадлежали некоей целлюлозно-бумажной компании из Мэна. Если б понадобилось, он мог бы уточнить – купчая какого-то рода наверняка похоронена в одном из ящиков городского суда. Но зачем заморачиваться? Леса тут глухие и пустынные, поляна настолько тиха и безлюдна, что более укромного места он в жизни не видывал. Бетон раскрошился. Сталь проржавела насквозь.

Но это сооружение все еще стояло.

И он сам все еще стоял.

Не все из тех женщин попадали в эту башню, но все-таки большинство: боевые и с сильной волей – те, которых надо было сделать помягче. Кое-кто был готов умереть практически с того самого момента, как он похищал их, словно они чувствовали, будто сами почему-то заслужили такое, желали, чтобы и он сам поскорей отправил их в небытие, или же у них отключалась какая-то жизненно важная часть при одной только мысли о скором конце. Такие неизбежно оказывались разочарованием. Но разве не все они – сплошное разочарование?

Да, в основе своей.

Зачем же тогда трудиться?

Замедлив ход перед красным дубом, простершим свои сучья над шоссе, он свернул на узкую колею на краю участка и углубился в лес. Остановил машину перед воротами, которые сам и поставил здесь много лет назад. Выбравшись из машины, отпер здоровенный замок и растащил створки по сторонам. Лесная дорога у него за спиной была пуста, но он поторапливался: загнал автомобиль подальше под деревья, а потом опять закрыл ворота. Отгородившись от внешнего мира, опять задал себе все тот же вопрос. Зачем вообще трудиться?

Потому что неудачи громоздились друг на друга.

Потому что все дороги вели к Элизабет.

«Именно в страдании отрешаемся мы от владычества времени и суетных вещей, представая пред лицом глубочайшей из истин»[48].

Это была одна из его самых любимых цитат.

«Глубочайшей из истин…»

«От владычества времени и суетных вещей…»

Автомобиль, подскакивая на ухабах, продвигался среди зарослей кустарника, и он ощущал, как поднимается лихорадочное беспокойство надежды. Он любит Элизабет, а Элизабет любит эту девушку. Он думал, что это сработает, и в тени башни уже чувствовал себя убежденным, как никогда.

«От владычества времени и суетных вещей…»

Выбравшись из машины, внимательно оглядел край леса и поляну. Никакого движения – вокруг никого. Открыв машину, достал брезент, ведро и десять галлонов воды. Он предпочел бы подержать эту в башне еще денек, но все развивалось слишком быстро и могло покончить с Элизабет.

Это обязательно случится.

Он чувствовал это.

И жутко этого боялся.

Вытащив электрошокер, захлопнул дверцу и еще раз обвел быстрым взглядом поляну, окруженную со всех сторон высокими деревьями – крошечный пятачок травы, сорняков и обломков каких-то проржавевших механизмов.

Посмотрел на башню, на висящий на цепи замок.

Ключ тяжело оттягивал карман.

* * *

Ченнинг уже думала, что он вообще никогда не появится. После долгих часов на лестнице мускулы горели огнем, пересохший язык едва ворочался во рту. Она не рассчитывала на жару, на постоянное напряжение. Притаилась в восьми футах от пола и думала, что ее не видно, когда маленькая дверца наконец открылась.

Снаружи – яркий свет.

Зрачки у входящего сужены.

Большинство людей просто ослепнет, шагнув в темноту, и она рассчитывала на это, тихонько молясь, пока за стеной нарастал шум мотора. Твердила себе, что это не подвал. Она не связана, и вообще она уже не тот человек. Но этой линии было очень непросто придерживаться.

Он уже здесь.

Он пришел.

Ченнинг слышала, как машина задела что-то днищем под натужный стук мотора и как тот пощелкивал в наступившей вскоре тишине. Он предполагал найти ее связанной и беспомощной, истерзанной жарой и страхом. Но все произойдет не так. Да, сломанная перекладина проржавела, но это по-прежнему сталь, все еще крепкая местами. Первым делом он просунет внутрь голову, моргая и прищуриваясь.

Она затаила дыхание, когда на ручках загремела цепь, ноги задрожали. Ченнинг ничего не могла с этим поделать.

«О господи, о господи…»

Кого она пытается обмануть? Он сдернет ее с лестницы, будто пушинку. Стащит вниз, изнасилует и убьет. Ченнинг видела это, будто это уже произошло, поскольку нечто подобное уже происходило, и испытанный ужас было просто невозможно забыть.

«Элизабет…»

Цепь в последний раз скрежетнула по двери.

Он входил.

Когда дверь открылась, Ченнинг увидела его тень, почувствовала его движение. Он остановился прямо перед дверью, и двадцать секунд… тридцать… минуту абсолютно ничего не происходило. Потом щелкнул фонарик, выстрелив внутрь башни копьем света. Мазнул по дальней стене, после чего коснулся обрывков пластиковых стяжек и замер на них. Через несколько секунд свет погас.

– Ты на лестнице, дитя мое?

«Нет…»

– У меня тут одна молодая дама свалилась с этой лестницы как-то раз. Не знаю, насколько высоко она успела залезть, когда это произошло. Но в любом случае достаточно высоко, чтобы сломать шею. Ты добралась до самой крыши? Оттуда весьма неплохой вид, кстати.

Ченнинг начала плакать по-настоящему.

– Зимой оттуда видать старую церковь на той стороне ложбины, словно черную кляксу на склоне холма. – Он опять включил фонарик, вновь обвел его лучом внутренность башни. – Ты любишь церкви? Я вот люблю…

Свет со щелчком потух.

– Почему бы тебе не спуститься?

Послышался шорох его одежды.

– Могу опять запереть дверь и оставить тебя как следует пропечься, если хочешь. Это не доставит тебе особого удовольствия, обещаю. Ты там меня еще слышишь?

Ченнинг смахнула слезы с лица.

И покрепче вцепилась в перекладину.

* * *

Его это даже на самую малость не обеспокоило. Некоторым удавалось избавиться от пут, некоторым нет. Те, кому удавалось, обычно находили лестницу, и это тоже было частью всего остального: желание преодолеть темноту и страх, а потом осознание того, что крыша – это тоже ловушка. Для большинства это оказывалось непосильной комбинацией: лестница в беспросветной тьме, потом свежий воздух и сияние солнца, мир, полный надежды, а в конце концов полная потеря ее. Некоторые оказывались сообразительней, и это тоже было хорошо.

Ломала их не одна только жара.

* * *

Ченнинг заставила себя проглотить слезы. Она не могла влезть вверх по лестнице и не могла оставаться там, где была.

Оставался один путь. Вниз.

– Если ты вынудишь меня опять запереть дверь, я могу оставить тебя жариться там на очень долгое время.

Ченнинг не двинулась.

– На три дня. На четыре. Точно не знаю, когда у меня в следующий раз выйдет заехать, а я предпочел бы, чтобы ты без толку не отдала концы от перегрева.

– Ладно, ладно! – ее голос дрожал и срывался. – Не запирайте дверь. Я спускаюсь. – Она переставила вниз одну ногу, потом другую. В результате до земли осталось шесть футов. Ченнинг всем телом ощущала его, стоящего в дверях. – Не думаю, что у меня получится.

– Я уверен, что ты справишься.

У нее был единственный шанс. Надо, чтобы он оказался близко.

– Я подвернула лодыжку.

– Глубочайшую из истин! – провозгласил он, и у нее не было ни малейшего представления, что он имел в виду. Он оставался там, где стоял, пригнувшись в дверях, и наблюдал. Если она будет спускаться медленно, он наверняка увидит железную перекладину у нее в руке, так что Ченнинг присела на ступеньке и спрыгнула. Держала железку поближе к себе и согнулась в поясе, чтобы спрятать ее, и зазубренный металл здорово ободрал кожу на животе в момент приземления. Она невольно вскрикнула, но все обошлось.

«Нужно, чтобы он подошел вплотную».

– О боже!.. – Ченнинг свернулась на земле, молясь, чтобы он подумал, что все дело в лодыжке, и что он не заметит крови. Хотя она чувствовала ее – жар на животе, все сильнее пропитывающий рубашку. Перекатилась на четвереньки. Он уже входил в дверь.

Приближался.

– Ох, нога…

Его тень придвинулась ближе. Волосы у Ченнинг свесились на лицо. Когда он прикоснулся к ней, она что было сил взмахнула проржавевшим железным прутом. Попала в что-то твердое. В плечо. В руку. Сама не поняла куда, но плевать. Ощутила отдачу в руке, увидела в полутьме красный разрез. Ударила наобум еще раз, споткнулась и метнулась к двери. Его рука перехватила ее за лодыжку, и она упала лицом вниз: дверь – вот она, свет обжег глаза, когда Ченнинг попыталась выползти сквозь проем, дважды брыкнув свободной ногой назад и опять попав ему куда-то, вцепилась в траву, вдыхая ее запах и чувствуя, как та рвется под пальцами. Поволокла себя вперед быстрее, вскочила было на ноги – и упала опять, когда перед ней возник автомобиль, который, казалось, безостановочно вращался. У нее кружилась голова, ноги не слушались, когда она снова метнулась к машине, лихорадочно повторяя про себя: «Ключи, на дорогу, прочь отсюда!» На полпути к машине рискнула обернуться.

Он быстро приближался.

Не поспеть! Почти упав на машину и оставив на ней кровавый мазок, Ченнинг побежала к противоположной дверце. Услышала глухой удар и увидела его на капоте – тонкий металл, распрямляясь, блямкнул опять, когда он спрыгнул на нее, схватил и попытался повалить на землю. Ченнинг вывернулась из рубашки, почувствовав, как кровь сползает по лицу, и побежала к деревьям. Это было все, что у нее оставалось, – тени, надежда и отчаяние.

Он был очень быстр.

Перехватил ее, когда она уже на три шага забежала в лес, вцепился в затылок и с ходу влепил ее лицом в ствол дерева. В голове словно что-то взорвалось, во рту появился вкус крови. Он ударил ее о дерево еще раз, швырнул оземь; и хотя его собственное лицо тоже распухло и было все в крови, эти глаза по-прежнему напрочь высасывали весь жар дня.

Темные и пустые.

Столь гибельно неумолимые.

33

Эдриен сидел в убогой комнатке, уставившись на разложенное перед ним небольшое состояние. Полмиллиона золотом. Еще пять с мелочью по-прежнему оставались в земле. Он размышлял над словами Элизабет. «Держись от меня подальше. Держись подальше от этих мест».

Действительно ли он сумеет?

Единственными чувствами, которые он знал, были страх, одиночество и ярость. Любовь была для того, кого давно не было в живых, и так долго оставалась лишь бесплотной тенью, что Эдриен просто не знал, что делать с теми чувствами, которые испытывал сейчас.

Лиз – настоящая.

Все мысли только о ней.

Отдернув занавеску, Эдриен посмотрел в окно на пятнадцатилетний «Субару», отогнанный им с какой-то грунтовой площадки в обмен на пригоршню монет. Он был уже готов к отъезду, когда вдруг словно обухом по голове – весть про жену. Собирался направиться к западу – в Колорадо или в Мексику, – но теперь все стало совершенно по-другому. Его жена мертва, и было что-то такое в голосе Лиз – тихое отчаяние, которое способен распознать далеко не каждый мужчина.

– Что мне делать, Эли?

Он коснулся своих губ – там, где их касались губы Лиз.

Эли ничего не ответил.

* * *

Девушка была без сознания, когда он отнес ее в тенек возле машины. Руки и ноги перестали дергаться, и она обмякла у него на плече – хрупкая штучка, которую он мог бы поднять одной рукой. Но она оказалась бойцом, а с бойцами есть хоть какая-то ясность.

Они больше похожи на Лиз.

Глаза у них глубже.

Положив девушку на землю, он осмотрел себя в зеркале заднего вида. На шее – глубокий порез, возле самой ключицы. Потрогал окровавленную шишку на голове, потом вытащил из машины старое полотенце, приложил к шее. Порез болел, но он принял эту боль, поскольку причинил боль и девушке. Куда больше страданий доставляла уязвленная гордость. Они сами довели его до причинения ненужного ущерба, и все же таков обычный цикл. Грех питается грехом. Спираль закручивается вниз, проникает все глубже и глубже. Он изучил лицо девушки, распухшее и окровавленное, и в очередной раз был вынужден укрепить себя. Джулия Стрэндж тоже оказалась не легкой добычей. Он нашел ее в церкви, совсем одну, стоящую на коленях. Никого там не должно было быть, и даже теперь он терялся в догадках, как бы могла сейчас сложиться его жизнь, если б он не сделал тот лишний шаг, если бы просто развернулся и ушел. Но она услышала его и обернулась. А когда посмотрела на него этими бездонными глазами, вид ее муки встряхнул его. Она была избита и унижена, но боль простиралась гораздо глубже распухшей челюсти или окровавленной губы. Боль проникла в самую глубину ее глаз, превратив ее в нечто… большее. Эта мимолетная картинка длилась лишь мгновение, но он все-таки разглядел там боль, а под этой болью – невинную чистоту. Она опять стала ребенком – потерянным ребенком. Ему хотелось забрать эту боль – так это начиналось. Но он не знал, что тогда нашел в ее глазах и что эта находка сделает с ним самим. Даже теперь все было словно в тумане: вихрь эмоций, ощущение ее кожи у него под пальцами… Вот как все началось – она была первой. Через тринадцать лет все закончится на Элизабет. Просто не может по-другому закончиться, так что он укреплял себя.

Но на данный момент имелась эта девушка.

Он был мягок и осторожен, когда раздевал и мыл ее. Не допускал в мысли ничего нецеломудренного, как и всегда, но хотел поскорее со всем покончить, поскольку все уже изначально пошло наперекосяк. Алтарь, сооруженный его собственными руками, теперь находился в лесу – обычные пильные ко́злы, кое-как прикрытые листами фанеры. Он всеми силами пытался сдерживать тоскливое раздражение, но она не выглядела как надо, когда он притянул ее шнуром и раскинул холстину. Слишком много желтого в свете – совсем не по-церковному. Ему хотелось розовых и красных оттенков, всего этого сводчатого безмолвия. Он с силой провел растопыренными пальцами по волосам, всячески пытаясь убедить себя.

Он сможет сделать так, чтобы это произошло.

Все может получиться.

Но девушка в совершенно жутком виде – лицо разбито о дерево, кровь из раны на животе просочилась сквозь холстину… Его это беспокоило, поскольку чистота важна, равно как и свет, и место. Ждет ли успех при таком раскладе? Он задвинул этот вопрос поглубже вниз. Сам он здесь. Она тоже. Так что склонился ближе, надеясь найти, что искал, в самой глубине ее глаз. Это никогда не происходило сразу. Это требовало проб и ошибок, его рук у нее на шее не раз и не два, а очень много раз.

Он дождался, когда она придет в себя, а потом слегка придушил разок – чтобы поняла, что все по-настоящему.

– Не будем спешить, – произнес он, после чего придушил уже как следует, чтобы у нее не оставалось никаких сомнений. Довел до края тьмы и подержал там. Небольшие движения его рук, щепотки воздуха. – Покажи мне ту маленькую девочку. Покажи мне ребенка.

Дал ей коротко вдохнуть, а потом привстал на цыпочки и всем весом навалился на нее, когда она стала вырываться, заходясь хриплым кашлем.

– Тс-с! Мы все страдаем. Все мы чувствуем боль. – Нажал руками посильнее. – Я хочу увидеть настоящую тебя.

Он душил ее долго и плавно, а потом – сильно и быстро. Использовал все приемы, которыми успел овладеть, попробовал еще с десяток раз, но уже знал, что ничего не выйдет.

Заплывшие глаза были закрыты.

Он так ее и не увидел.

* * *

Ченнинг не понимала, почему до сих пор жива. Ощутила лишь боль и черноту. Подумала, что она в силосной башне, а потом осознала, что ощущает какое-то движение. Она опять в задней части машины. Тот же запах. Тот же синий синтетический брезент. Коснулась лица связанными руками и поняла, что бо́льшая часть черноты – из-за заплывших и почти закрывшихся глаз. Ченнинг едва могла видеть, но поняла, что полностью одета, дышит и жива…

Хриплый придушенный звук вырвался из ее горла.

Как долго?

Вновь, как наяву, увидела его руки и тьму, желтые деревья и его обозленное лицо.

Как долго он пытался убить ее?

Ченнинг судорожно сглотнула – и словно сглотнула битое стекло. Прикоснулась к шее и еще тесней свернулась в полутемном синеватом пространстве.

Куда он ее везет?

Почему она до сих пор жива?

Это беспокойство пожирало ее, пока сквозь путаницу мыслей не пролезла винтом одна куда более тревожная: его лицо под кронами деревьев. Без шляпы. Без очков. Он тогда показался каким-то другим – в смысле, который она никак не могла поймать за хвост; но теперь, с немного прояснившейся головой и отчаянно живая, Ченнинг припомнила, где могла его видеть.

«О боже…»

Теперь она точно знала, кто он такой.

Открытие ужаснуло ее, поскольку правда оказалась слишком уж извращенной и дикой. Как это вообще может быть он?

Но все-таки это так, и дело не только в лице. Голос она тоже узнала. Он кому-то звонил, пока машина моталась с одной улицы на другую, говорил по телефону и что-то злобно бормотал в промежутках. Он искал Лиз и все больше раздражался из-за того, что никак не может ее найти. Никто не знал, где Элизабет, – она не отвечала на звонки. Звонил в отдел полиции, ее матери; а один раз – через щель в брезенте – Ченнинг мельком углядела дом Элизабет. Узнала его силуэт, деревья вокруг.

«Мустанга» рядом с домом не было.

После этого Ченнинг принялась всхлипывать и ничего не могла с этим поделать. Ей хотелось оказаться в машине вместе с Элизабет, или у нее дома, или в уютной темноте ее кровати. Хотела оказаться в безопасности и ничего не бояться, и одна только Лиз могла этому помочь. Так что она мысленно повторяла это имя – Элизабет, – и, должно быть, оно каким-то образом просочилось в реальный мир, поскольку автомобиль, скрежетнув тормозами, вдруг остановился как вкопанный. Ченнинг застыла, и, казалось, целую вечность ничего не происходило. Его обращенный к ней голос, когда наконец послышался, был тих и спокоен:

– Ты ведь любишь ее, так?

Ченнинг сжалась в комок.

– В результате мне интересно, любит ли и она тебя тоже. Как сама-то думаешь, это так? По-моему, наверняка должна.

Он еще больше понизил голос, барабаня пальцами по рулю.

– У тебя есть телефон? Я пытался дозвониться ей, но она не берет трубку. Думаю, она ответит, если увидит твой номер.

Ченнинг затаила дыхание.

– Так есть?

– Нет. Нету телефона.

– Ну конечно же, нет. Я бы нашел.

Последовали долгое молчание, жара под брезентом. Потом он опять тронул машину с места, и Ченнинг увидела, как череда зданий и деревьев сбоку сменяется порядком проржавевшей оградой из проволочной сетки. Автомобиль пошел вниз, мимо промелькнули какие-то желтые и розовые дома, и тут солнце вдруг резко пропало – они долго спускались в какую-то сумрачную пустоту. Когда машина опять остановилась, он заглушил мотор, и еще одну ужасную минуту все было наполнено лишь тишиной и молчанием.

– Ты веришь во вторые шансы? – наконец спросил он.

Ченнинг вдыхала свой собственный пот, туман своего собственного дыхания.

– Вторые шансы. Так да или нет?

– Да.

– Поможешь мне, если я попрошу?

Ченнинг прикусила губу, стараясь не всхлипнуть.

– Поможешь, черт побери? Да или нет?

– Да. Господи… Пожалуйста…

– Я собираюсь вытащить тебя из машины и отнести внутрь. Здесь вокруг все равно никого, но, если хоть раз пикнешь, я сделаю тебе больно. Поняла?

– Да.

Она ощутила, что автомобиль наклонился, услышала, как открывается дверь задка. Он приподнял ее, все еще замотанную в брезент. Сделал несколько шагов по голой земле, потом поднялся по ступенькам и вошел в дверь. Ченнинг видела немногое, пока он не снял брезент, – а потом показались его лицо и четыре стены неопрятной ванной комнаты. Он положил ее в ванну и наручниками прицепил за лодыжку к батарее рядом с ней.

– Зачем вы все это делаете?

– Ты все равно не поймешь.

С треском отмотал серебристую ленту с рулона.

Ченнинг с ужасом наблюдала за ним.

– Пожалуйста, но я хочу! Хочу понять!

Он изучающее посмотрел на нее, но она увидела у него на лице сомнение. Оно явно присутствовало наравне с сумасшествием, горечью и мрачной решимостью.

– Лежи спокойно.

Но она просто не смогла. Стала неистово вырываться, когда он пришлепнул конец строительного скотча ей ко рту и дважды обмотал вокруг головы.

* * *

Покончив с этим делом, он встал над ней, глядя сверху вниз. Она казалась такой маленькой и насмерть перепуганной – совершеннейшей крохой с белым как мел лицом. Она сказала, что хочет понять, и может, так оно и было. Но никто не сумел бы с ходу оценить красоту того, что он пытался сделать. Она бы использовала те же слова, что и копы. «Серийный убийца». «Особо опасен». «Психически неустойчив». И только лишь Лиз – под конец – будет способна постичь истину, которая двигала им. Понять, что он делал все эти страшные вещи ради благороднейшей из всех целей на свете. Ради любви.

* * *

Гидеону нравилось в больнице, потому что здесь всегда чисто, а люди милы и приветливы. Медсестры улыбались; врач называл его «наш молодчик». Он многого не понимал из того, что говорилось и делалось, но частично все-таки догонял. Пуля проделала маленькую чистую дырочку и не задела никаких важных органов или основных нервов. Правда, зацепила какую-то важную артерию, и люди любили ему повторять, насколько ему все-таки повезло, что он вовремя попал в больницу, а хирург заштопал его по высшему классу. Все старались поднять ему настроение, но иногда, слишком быстро повернув голову, он улавливал шепотки и странные косые взгляды. Гидеон думал, что, наверное, это из-за того, что он пытался сделать, поскольку Эдриен Уолл просто не вылезал из телевизионных экранов, а именно Гидеон и был тем мальчишкой, который пытался его убить. Может, дело было в его погибшей матери и телах под церковью. А может, все из-за отца.

В самый первый день старик вел себя нормально. Тихо, спокойно, даже уважительно. Но в какой-то момент все вдруг переменилось. Он стал мрачным и угрюмым, с медсестрами разговаривал грубо и отрывисто. Глаза у него постоянно были красными, и, проснувшись, Гидеон не раз и не два натыкался на его взгляд из-под козырька потрепанной бейсболки – отец неотрывно смотрел на сына, шевеля губами, шептал какие-то слова, которые Гидеон не мог расслышать. Как-то раз, когда одна из медсестер предложила отцу поехать домой и хотя бы немного выспаться, он вскочил так быстро, что ножки стула царапнули по полу. В глазах у него в этот момент было что-то такое, что напугало даже Гидеона.

После этого, если старик находился в палате, медсестры предпочитали тут не задерживаться. Перестали улыбаться, рассказывать прикольные истории. Но в некотором роде это сработало. Бо́льшую часть времени отец Гидеона стал проводить неизвестно где. А когда все же являлся, то в основном сидел, сгорбившись на стуле, или дремал. Иногда накрывался больничным одеялом, и только Гидеон знал, что под одеялом прячется и бутылка. Ему было слышно, как она звякает в темноте, как булькает ее содержимое, когда, приподняв одеяло, отец прикладывается к ней.

Все это был вполне привычный порядок вещей. И если отец стал пить больше обычного, то Гидеон его не винил. У обоих были причины для ненависти, и Гидеон тоже знал, что такое боль поражения. Он не спустил курок, и это делало его таким же слабым, как и его отец. Так что он терпел пьянство и эти долгие невидящие взгляды – вытерпел и тот момент, когда однажды отец на подламывающихся ногах поплелся в туалет и там его рвало до самого рассвета. Когда медсестры спросили Гидеона, откуда там такой свинарник, он сказал, что это он сам – тошнит, мол, от болеутоляющих таблеток.

После этого они дали ему безобидный тайленол[49], оставив наедине с надоедливой болью.

Он не возражал.

В палате по-прежнему было темно, и в полумраке Гидеон представлял себе лицо матери. Не как фотографию – плоскую и выцветшую, а таким, каким оно было у нее при жизни: во всем цвете, с живой подвижной улыбкой. Воспоминание никак не могло быть реальным, но он проигрывал его в голове, словно любимый фильм, раз за разом, на максимальной яркости посреди раскинувшейся вокруг темноты. Признание застало его врасплох.

– Она погибла из-за меня.

Гидеон вздрогнул, поскольку не знал, что отец тоже в палате. Тот часами где-то пропадал, но теперь сидел возле кровати, вцепившись пальцами в поручень, на лице – отчаяние и стыд.

– Пожалуйста, не возненавидь меня! Пожалуйста, не умирай!

Гидеон вовсе и не думал умирать. По крайней мере, так ему сказали врачи, но отец был совершенно сломлен – красные глаза, опухшее лицо, изо рта несет так, будто там что-то прокисло.

– Где ты был? Ты когда пришел?

– Ты просто не представляешь, каково это, сынок… Ты не знаешь, как это валится друг на друга – все то, что мы делаем, и чем все может закончиться, когда мы любим, доверяем и пускаем кого-то внутрь себя… Ты еще только пацан. Откуда тебе знать хоть что-то про предательство или боль, или про то, на что способен человек, если его довести до ручки?

Гидеон выпрямился на кровати; ощутил, как хирургические швы впились в грудь.

– Это ты о чем? Да никто из-за тебя не погиб!

– Твоя мать.

– Это как?

Роберт Стрэндж подтянулся на поручне и тут же рухнул на колени – бутылка со стуком выпала из кармана пиджака и заскользила по полу.

– Это была просто обычная ссора, вот и всё. Хотя ладно, погоди. Нет. Вру, а я дал себе слово больше не врать. Да, я ударил ее, три раза. Но только три – три, и всё. Я это сделал, но сразу извинился. Клянусь тебе, как ее сыну! Сказал ей, что не надо уходить от меня или идти в церковь. Ладно, она очень плохо со мной поступила. Пускай. Но я уже простил ее, так что нет никаких грехов, которые надо замаливать, нет нужды обращаться к Господу, или креститься, или молиться за себя и за меня! Все, что ей надо сделать, это остаться с нами, и я прощу ей любую плохую вещь, которую она когда-либо сделает, любую ложь, любые заскоки, любые ее сердечные тайны. Скажи мне, что понимаешь, сынок! Так много лет я видел, как это сжирает тебя живьем – жизнь без матери, когда ты торчишь тут со мной, совсем один! Скажи мне, что прощаешь меня, и, наверное, я смогу заснуть без сновидений. Скажи мне, что я сделал лишь то, что должен был сделать любой нормальный супруг!

– Ничего не понимаю… Ты ее ударил?

– Только не подумай, что я планировал это заранее или мне это нравилось… – Роберт дернул себя за волосы и оставил их торчать во все стороны. – Самое плохое произошло так быстро, мои кулаки… все заняло от силы секунд двадцать, может, даже меньше. Я никогда не собирался этого делать! Я не хотел, чтобы она уходила, не думал, что она умрет из-за каких-то двадцати секунд. А что такое двадцать секунд? Вот, смотри: раз, два, три…

Он загибал пальцы – вел отсчет, – а Гидеон только моргал, пока все это впитывалось в голову.

– Так она пошла в церковь из-за тебя?

– Ее убийца, похоже, нашел ее там.

– И она погибла из-за тебя?

Вопрос был тяжелый, и отец застыл, запрокинув голову, так что тусклый свет отразился у него в глазах.

– Ты все еще думаешь, что она какая-то святая, так ведь, вся такая идеальная и безупречная? Я это понимаю, действительно понимаю. Мальчишка и должен чувствовать такое по отношению к своей матери. Но она оставила тебя лежать в манеже, сынок. Я был зол, да, порушил всю кухню и что-то разбил, и, наверное, соврал копам насчет того, что на самом деле произошло. Но ушла-то как раз она.

– Только потому, что ты ее обидел.

– Не только из-за этого. – Он сполз на пол и прижал бутылку к груди. – Потому что она любила Эдриена Уолла сильнее, чем любила меня.

* * *

Гидеон тщетно силился уложить все это в голове: взрослый мужчина на полу, его откровения… Что все это значит? Так убил он ее или нет?

Гидеон опять посмотрел на отца. Тот сидел, обхватив руками колени и зарывшись в них лицом. Никакого похищения не было. Его мать встретила своего убийцу в церкви или где-то еще. Не в собственной кухне. Не на глазах у него, лежащего в детском манеже.

И был ли это Эдриен?

Откуда Гидеону знать? Могла ли она действительно любить Эдриена? Этот вопрос оказался слишком большим. Просто-таки огромным, непостижимым.

Никакого похищения не было…

Мальчик прикрыл глаза, поскольку с невероятной быстротой стали наваливаться еще более крупные вопросы.

«Она ушла насовсем?»

«И его, своего сына, тоже бросила?»

Ну не могла же она быть настолько испорченной, это… это просто неправильно!

* * *

– Она была хорошей женщиной, сынок, доброй и любящей, просто столь же мятущейся, как и все мы.

– Преподобный Блэк?

– Я вовсе не намеревался подслушивать, Гидеон. Просто вроде как у вас был серьезный разговор, а я не хотел перебивать.

– Вы меня напугали. Я едва вас узнал.

– Это все борода или, вернее, отсутствие таковой. И еще одежда. Я не всегда хожу во всем черном, знаешь ли. – Священник стоял в полумраке, выглядывая из-за зеленой занавески. Улыбнувшись, он вышел на середину палаты. – Привет, Роберт. Прискорбно видеть тебя в таком состоянии. Дай-ка я тебе помогу.

Протянув руку, он помог отцу Гидеона подняться наноги.

– Времена непростые, спору нет. Но нам следует приложить все силы, чтобы подняться над ними.

– Преподобный…

Повесив голову, Роберт попытался затолкать бутылку под кровать. Преподобный Блэк только улыбнулся.

– Слабость – не грех, Роберт. Господь создал всех нас со своими собственными недостатками и оставил нам самим трудную задачу справляться с ними. Встречать лицом к лицу то, что ранит нас больней всего, – это реальное испытание. Если ты как-нибудь вместе со своим сыном придешь в церковь, то наверняка поймешь разницу.

– Знаю. Простите.

– Скажем, в следующее воскресенье.

– Благодарю вас, преподобный.

– Что ты там пьешь?

– Гм… – Роберт утер локтем лоб и откашлялся. – Просто бурбон. Простите… гм. То, что я сказал про Джулию. Насчет того, что я ее ударил, то есть. Наверное, вы слышали?

– Не мое дело судить тебя, Роберт.

– Но вы считаете, что это я каким-то образом стал причиной ее смерти? Она убежала от меня, а после погибла… Вы понимаете, как это могло произойти? – В глазах у Роберта стояли слезы, он по-прежнему был совершенно разбит. – Я так долго хранил этот секрет! Пожалуйста, скажите, что она погибла не из-за меня!

– Скажу. – Преподобный приобнял Роберта за плечи, поднял бутылку, поднес к глазам, обнаружил, что та почти полна. – Почему бы тебе не найти какое-нибудь тихое местечко? – Повел его мимо кровати в сторону двери. – Не дома. Где-нибудь неподалеку. Возьми это с собой и спокойно выпей в свое удовольствие. Проведи время наедине со своими мыслями.

Роберт взял бутылку.

– Я не понимаю…

– В саду или на парковке. На самом деле мне все равно.

– Но…

– Никто не ведает больше меня о глубинах человеческой слабости. Твоей. Слабости твоей жены. Сейчас мне больше бы хотелось помочь твоему сыну, если это в моих силах. А ты пей себе на здоровье. Я даю тебе разрешение. – Преподобный Блэк вытолкал его в коридор и прикрыл дверь до щелки. – Поразмыслить о сонме твоих грехов вполне можно и завтра.

Он окончательно закрыл дверь и довольно долго стоял, не произнося ни слова. Гидеону преподобный казался каким-то другим, и дело было не просто в одежде или отсутствии бороды. Он казался каким-то зажатым, излишне напряженным. А когда заговорил, то голос его звучал куда менее снисходительно.

– Твой отец – слабый человек.

– Я знаю.

– Человек, не имеющий воли к необходимым вещам.

Священник отвернулся от двери, и казалось, что лицо его состоит из одних только темных глаз и острых углов. Они часто говорили о необходимых вещах. По воскресеньям после службы. Во время долгих молитв тяжелыми для Гидеона вечерами. И эти молитвы ничем не напоминали воскресные проповеди. Преподобный объяснял это не раз и не два, но Гидеон даже не пытался делать вид, будто все понял: Ветхий Завет против Нового, око за око, как противоположность подставленной под удар щеке… Что до Гидеона все-таки дошло, так это концепция «необходимых вещей». Это те вещи, которые, как ты чувствуешь сердцем, вместо тебя не сделает никто другой. Это самые трудные вещи – вещи, которые ты держишь при себе, пока не настанет время действовать. А вот действовать у него как раз и не вышло.

– Насчет Эдриена Уолла…

– Ш-ш! – преподобный предостерегающе поднял руку, а потом подвинул к кровати стул. – Ты не сделал ничего плохого.

– Я не спустил курок.

– Все, что я всегда говорю, – это следуй своему сердцу и не бойся действовать. Судьба Уолла всегда находилась в более могущественных руках, чем твои.

Гидеон нахмурился, поскольку запомнил все не так. Разговоры преподобного о необходимых вещах касались в основном не «следования», а «действия». Всегда только действия.

«Вот время, когда освобождают заключенных».

«Вот куда они обычно идут».

«Вот где тебе лучше всего спрятаться».

Из уст преподобного слышать такое было странно, но иногда Гидеон недопонимал серьезные концепции. Господь действительно утопил мир. Он действительно превратил жену Лота в соляной столб. Все это имело смысл, когда преподобный про это рассказывал. Очищение. Кара. Созидающее разрушение.

– Я думал, вы будете сердиться на меня.

– Конечно же нет, Гидеон. Ты ребенок и изранен судьбой. Ты должен также понять, что необходимые вещи далеко не всегда легко выполнимы. Будь так, тогда не было бы никакого различия между людьми воли и слабыми духом. Я всегда верил, что ты относишься к первым, и никакие воображаемые поражения не могут разуверить меня в этом убеждении. У тебя всегда была пылкая душа, твердо стремящаяся к цели. Твоя мать может сейчас это видеть, ты знаешь. – Преподобный коснулся руки Гидеона. – А теперь вопрос в том, готов ли ты по-прежнему помочь мне.

– Конечно. Всегда.

– Хороший мальчик. Хорошо. Может, будет немного больно… – Поднявшись, преподобный выдернул иголку капельницы из руки Гидеона.

– Ой!

– Я хочу, чтобы ты оделся и пошел со мной.

– Но врач…

– Кому ты больше веришь, врачу или мне?

Брови священника взлетели вверх, и оба сцепились взглядами – один непоколебим и тверд, другой явно напуган.

– Моя одежда в шкафу.

Священник подошел к стене, нашел одежду. Возле кровати он одарил Гидеона первой настоящей улыбкой, какую тот до сих пор видел.

– А теперь пошли. Быстро.

– Да, сэр.

Гидеон неловко сполз с кровати. Он был еще слаб. Болела грудь. С трудом просунул одну ногу в штанину, потом другую. А когда выпрямился, увидел на священнике кровь.

– У вас кровь идет, на шее. – Показал на шею преподобного, а когда тот прикоснулся к ней, пальцы вернулись красными. Гидеон увидел, что воротничок тоже в крови и что поперек шеи сбоку простерлась багровая ссадина. Абсолютно все казалось каким-то неправильным: священник в красной фланелевой рубахе и с кровью на шее, то, как он выдернул иголку и отправил отца выпивать…

– Где это вы так поранились?

– Все как я тебе и говорил, сынок. – Священник бросил мальчику рубашку. – Необходимые вещи далеко не всегда легко выполнимы.

* * *

И после этого оставалось чувство, что всё не так. То, как он осмотрел Гидеона с ног до головы, как осторожно выглянул в коридор и как старался говорить потише.

– Голова не кружится? Идти можешь?

– Да, сэр.

– Тогда иди как обычно. Если кто-то с тобой заговорит, я сам отвечу.

Гидеон двинулся вслед за ним из палаты, низко опустив голову. Он знал, что это неправильно – то, что они делают. Врач все объяснил предельно четко и ясно: «Неделя как минимум. Швы у тебя в груди совсем тоненькие. Не хватало еще, чтобы они разошлись».

– По-моему, у меня кровь пошла.

В лифте они были одни; преподобный Блэк нетерпеливо следил, как цифры этажей на светящейся панели сменяют друг друга.

– Сильно?

– Да вроде терпимо.

Но он даже не посмотрел. Они успели спуститься с пятого этажа на второй, где лифт остановился и вошла какая-то медсестра. Поглядела на Гидеона, а потом на ссадину на шее у преподобного. Открыла была рот, но преподобный Блэк тут же ее перебил:

– На что это вы так смотрите?

Медсестра закрыла рот; уставилась прямо перед собой.

За пределами лифта на них тоже удивленно поглядывали, но никто их не остановил. Прошли через приемный покой и стеклянные двери. На переполненной парковке Гидеон уже откровенно преодолевал себя, поскольку преподобный прибавил шагу. От слабости подкашивались ноги. Солнце светило слишком ярко.

– Это же не ваша машина.

– Зато на ходу.

Гидеон нерешительно замешкался. Ему уже приходилось бывать в машине священника – сверкающем глянцевой краской минивэне с крестами на номерных знаках. Эта же была маленькой, грязной и местами проржавела насквозь.

– Давай-ка тебя устроим. – Преподобный Блэк затолкал Гидеона в машину, застегнул на нем ремень, сам пролез за руль.

Мальчик наморщил нос.

– Чем это тут так странно пахнет?

– Может, помолчишь немножко, пока мы едем?

Преподобный повернул ключ и повез их через город, а потом вообще куда-то в жопу мира. На ходу он что-то насвистывал сквозь зубы, и поначалу Гидеон подумал, что они едут к его белой церкви, стоящей на своем убогом участке. Эта мысль немного его успокоила, поскольку в этой церкви он всегда чувствовал себя уютно и безопасно. Ему нравились гимны и свечи, деревянные стены и бархатные пуфики. Церквушка была совсем крошечная, но Гидеон всегда ощущал исходящее от нее тепло. Голос у священника был глубокий, а его жена напоминала типичную добрую бабушку, какой ее все всегда представляют. Элизабет часто возила его туда на воскресную службу. Сама не заходила, но всегда дожидалась, пока он не выйдет, и это тоже всегда было чем-то особенным. Но поворот к церкви они проскочили. Мальчик смотрел, как она скрывается позади, а священник поехал по дороге, идущей по склону холма, которая спадала в сумрачную прохладную тень, что так часто лежала над домом Гидеона.

– Мы едем ко мне домой?

– Мне нужна совершенно особенная услуга. Сделаешь, сынок? Окажешь мне особенную услугу?

– Да, сэр.

– Никогда в тебе не сомневался. Ни разу.

Преподобный подкатил к крыльцу, распахнул входную дверь. Все его движения казались какими-то поспешными и суетливыми. Разок споткнулся на крыльце. Шарил вокруг взглядом, раскраснелся. Воздух внутри был спертым, все занавески задернуты. Он отвел Гидеона к дивану, усадил.

– Эта услуга… Тебе нужно быть смышленым и сделать все как надо. – Преподобный впихнул в руки Гидеона телефон. – Позвони ей. Скажи, что хочешь с ней повидаться.

Гидеон ощутил, как неправильность распухает, на глазах увеличивается в размерах: это неприкрытое нетерпение и пересохшие губы, эта внезапная неистовая напряженность…

– Не понимаю… Позвонить кому?

– Да Элизабет же! – Священник выхватил телефон из пальцев Гидеона и набрал номер. – Скажи, что вам нужно повидаться. Скажи, чтобы срочно приехала.

– Зачем?

– Скажи, что очень соскучился.

Не сводя глаза с преподобного Блэка, Гидеон стал ждать, когда Элизабет снимет трубку. Выслушал пять гудков, а потом сказал то, что было велено сказать. После его слов в трубке наступило молчание; тогда он нерешительно добавил:

– Я просто соскучился, вот и всё.

Послушал еще десять секунд, а когда она повесила трубку, это тоже показалось частью общей неправильности. То, почему он сейчас у себя дома. Почему звонил ей.

– Ну, что она сказала?

Нетерпеливые пальцы выхватили телефон, и Гидеон почувствовал странное сожаление.

– Сказала, что мне нельзя было уходить из больницы.

– А что насчет всего остального?

– Приедет.

– Прямо сейчас?

– Да, сэр.

Священник вскочил и дважды прошелся по комнате. Схватил Гидеона за руку и повел в ванную.

– А вот следующая вещь – действительно важная.

– Какая?

Он поставил мальчика перед собой и положил свою тяжелые руки ему на плечи.

– Только не ори.

Гидеон не знал лежащую в ванне девушку. Рот у нее был заклеен серебристой клейкой лентой, два или три раза обмотанной вокруг головы. Запястья тоже были стянуты скотчем, но Гидеон в основном уставился на заплывшие глаза. Она была прикована наручниками к батарее и замотана в синий брезент.

– Преподобный?..

Священник усадил его на сиденье унитаза и встал рядом на колени. Девушка отчаянно пыталась освободиться.

– Вы же не хотите этого делать!

Гидеон, вполглаза наблюдая за ней, знал, что в жизни не видел, чтобы кто-то был так испуган. Глаза девушки были широко распахнуты, она понемногу затихала. Он пытался понять, но казалось, что весь мир изменился, пока он спал, – словно вечером солнце село как обычно, а на следующий день появилось над горизонтом темным.

– Преподобный?

– Оставайся здесь. Веди тебя тихо.

– Не думаю, что смогу.

– Ты мне доверяешь, сынок? Веришь, что я знаю, что правильно, а что неправильно?

– Да, сэр.

Но на самом деле все было не так. Дверь закрылась, и Гидеон неподвижно застыл. Девушка наблюдала за ним, и от этого было еще хуже.

– Это больно? – прошептал он.

Она медленно подняла и опустила голову.

– Простите за преподобного, – произнес Гидеон. – Я честно не понимаю, что происходит.

34

Элизабет ехала, поскольку у нее не было другого выбора. В доме оставаться было нельзя, уезжать из округа – тоже.

Так что она просто ехала, куда глаза глядят.

Но выбирала маршрут так, чтобы начальник тюрьмы не мог бы ее найти и копы тоже. Придерживалась гравийных дорог и грунтовок, узеньких проездов, которые вели к позабытым всеми местам. Движение – вот все, что у нее оставалось, лишь движение, тревога и боязнь того, что ее геройский запал может иссякнуть. Страх Элизабет перед тюрьмой был той разновидностью страха, что в крови и муках рождается от осознания того, что может произойти, когда беспомощность становится окончательным правилом. Тюрьма означала бессилие и подчинение – полный антитезис всему, за что она боролась, чем стремилась стать с того самого момента, как познала горький вкус сосновых иголок. Она долго это отрицала, но все, что ей надо было сделать, это просто посмотреть на Эдриена, чтобы узреть истину. Так что Элизабет упорно мчалась неизвестно куда, как, бывало, мчалась еще совсем юной девчонкой – обдуваемая ветром, дикая и неуловимая недотрога. И все же с каждым перекрестком возникала проблема выбора, и каждый сделанный выбор вел ее к западу. Она даже не заметила, как пересекла границу округа, после чего повернула обратно к востоку, поскольку на востоке были дети, а как раз они-то и были прутьями ее клетки – Ченнинг, Гидеон и карта округа с ее неумолимыми линиями.

Телефонный звонок, когда он поступил, стал мучительным подарком судьбы.

Голос Гидеона ей очень не понравился.

Что-то случилось.

* * *

Понадобилось некоторое время, чтобы пробраться обратно в город, и впервые в жизни она пожалела, что у нее этот старый «Мустанг». Все копы отлично его знали. Он слишком выделялся. Свернув у полуразрушенного завода возле железнодорожных путей, Элизабет проехала дальше к востоку, а потом вниз в лощину, миновав все тот же бледно-желтый дом, и свернула вправо к ручью. Тускло блеснули его сумрачные воды, и она понеслась так быстро, как только могла – склон холма громоздился справа, старые фабричные здания смотрели на нее сверху вниз.

Автомобиль, который стоял возле дома Гидеона, был ржавый, помятый и незнакомый. Она не обратила бы на него внимания, если б не заметила кровавый мазок на крыле.

– Я сбил оленя на сто пятидесятом.

Ее отец выступил на крыльцо. Лицо искажено, глаза какие-то пустые и непроницаемые. Элизабет подняла голову от машины, провела пальцами по металлу.

– А где же вмятина?

– Его уже кто-то подстрелил, когда я его стукнул. Не особо-то и удар был. Просто задел слегка по касательной. Думаю, сейчас он уже готов, валяется где-нибудь в поле.

Она прикоснулась к кровавому мазку. Кровь высохла, но была еще липкой.

– А что ты тут вообще делаешь, папа? И чья это машина?

– Одного из прихожан. Я здесь из-за мальчика.

– А что с шеей?

– Да работал в саду, ведро свалилось со стремянки… К чему вообще все эти вопросы?

– Ты знаешь, как я ко всему этому отношусь.

Она имела в виду мальчика, и отец это понял. У Гидеона имелись причины любить церковь, но у Элизабет были свои собственные демоны, и со временем правила прояснились. Церковь – только по воскресеньям. В остальные дни недели отцу следует держаться в стороне.

– А как ты относишься к отдельной палате? Или к деньгам, которые мы собрали для оплаты лечения? Не думаешь ли ты, что у его отца есть такая сумма, а? Это все благодаря церкви, твоей матери и всем прочим людям, которых ты теперь и в грош не ставишь!

Элизабет переборола чувство вины – в этом не было ничего нового.

– Это ты попросил Гидеона позвонить?

– Произошел неожиданный поворот. – Он пожал плечами. – Все усложнилось. Время на исходе.

– Вообще не понимаю, о чем ты.

– Все смешалось воедино: детство, невинность, доверие… – Открыв дверь, он придержал ее. – Заходи.

Внутри было все так же грязно, все те же засаленные ковры и автомобильные запчасти.

– Он в ванной.

– Я подожду.

– Да не в этом смысле. – Отец поманил ее за собой. – Он не под душем или типа того. Просто мальчик неважно себя чувствует и на всякий случай хочет оставаться там. Он знает, что ты должна приехать.

Ее отец еще раз приглашающе взмахнул рукой, пропуская ее вперед. Встал слева от Элизабет, потянувшись одной рукой к дверной ручке, и она оказалась в пустом пространстве между его рукой и дверью.

– Дитя – вместилище любви, – произнес он. – И это то, что я не устаю повторять. Все, что сейчас происходит. Дорога, которая ведет отсюда… – Его рука коснулась ручки. – Все дело в чистоте и невинности.

– Мы по-прежнему говорим про Гидеона?

– Про Гидеона. Про семью. Про следующий час твоей жизни.

Отец открыл дверь, и Элизабет увидела все, словно сквозь туманную муть: Гидеона и избитую девушку, кровь, белую кожу и яркую серебристую ленту. Увидела все это, и не успело ее сердце стукнуть еще хотя бы раз, как она ощутила, что окружающий мир вдруг рассыпается на куски, превращаясь во что-то совершенно необъяснимое и жутко холодное. Элизабет не понимала, что происходит, – при всем желании не могла. Но заплывшие глаза были глазами Ченнинг, а это уж точно не отвечало никаким ее представлениям об окружающем мире. Элизабет инстинктивно поднырнула под руку отца и стала поворачиваться, стремясь обрести пространство и свободу действий, но он стоял прямо у нее за спиной и был наготове. Пришлепнул ее к дверному косяку одной рукой, а другой вдавил ей в шею что-то твердое и гладкое. Элизабет уперлась в косяк ногой, но даже тогда поняла, что опоздала. Электрический ток пронзил ее шею, и отец последовал за ней на пол, продолжая разряжать в нее шокер, пока она выкручивалась, бестолково молотила руками и ногами и чувствовала, что крик намертво застрял в горле. Все тело горело огнем. Вдохнув озоновый запах разряда, за дверью ванной успела увидеть Гидеона, застывшего с разинутым ртом, и Ченнинг, крик которой столь же безмолвно пытался вырваться наружу, как и у нее.

* * *

Священник стоял, тяжело дыша. Чувствовал себя совсем старым, но знал, что это чувство пройдет. То, что он сказал Элизабет, – полная правда. Дело действительно было в любви – то, что он уже успел сделать, что делал в настоящий момент, – а нет ничего сильнее, чем любовь отца к дочери.

Не Господняя любовь.

Не супружеская.

Она была ему дороже, чем все остальное, вместе взятое, – дороже дыхания, веры или самой жизни. Она была всем его миром, теплым, ярким центром этого мира.

Хотя, конечно же, то, что лежало сейчас у его ног, не было его дочерью.

Той, которую он любил.

Он потыкал в нее ногой и услышал все те же самые голоса, зазвучавшие в темных закоулках его сознания, целое множество голосов, дисгармоничных и писклявых, которые повторяли: «Немедленно прекрати, отвернись, вернись к Господу!» Но он уже много лет назад выяснил, что все эти голоса – лишь бледные ошметки отработавшей свое и выброшенной за ненадобностью морали, не более чем призраки, которые ничего не знают о потере, горе или мучительной боли предательства. Он был молодым отцом, у него были любящая жена и своя собственная церковь. Дочь любила и уважала его, полностью доверяла ему. Они были такими, какими предполагал создать их Господь, – семьей. Ребенком. Отцом.

Почему же она отвернулась от всего этого?

Почему убила свое нерожденное дитя?

Все это – краеугольные камни великого предательства, и он сталкивался с ними всякий раз, когда пытался заснуть: опущенные глаза и притворная покорность, секреты и ложь, и кровь у него на крыльце. Ей полагалось лежать в кровати, и все же он нашел ее там, полумертвую, с выскобленным чревом и упорствующую в своем грехе. На его руках до сих пор это пятно – проглядывает красным в таких мельчайших трещинках, что только ему самому видно. Кровь его дочери. Кровь его внука или внучки. Она пренебрегла своим отцом, а Господь допустил это – тот самый Господь, который для начала благословил подобную резню, а потом вручил ее сердце Эдриену Уоллу. Оба предательства столь велики, что даже весь мир вокруг потускнел и погрузился во мрак. Какое место в нем осталось отцу, который первым взял ее на руки, прижал к сердцу? Человеку, который вырастил и выучил ее и собственное сердце которого до сих пор разбито?

Никакого места, подумал он.

Вообще никакого.

Так что он сделал то, что необходимо было сделать. Забрал у Элизабет пистолет, а потом связал ей руки и ноги, следя за ее глазами на случай, если она вдруг очнется. Не стал утруждаться тем, чтобы что-то объяснять или обсуждать. Он хотел, чтобы она наконец оказалась на алтаре своей юности. Там она будет доверять ему больше всего, и там он обретет ее вновь, если сможет. В самой глубине глаз. На самом их дне.

Посмотрев на детей в ванной, он в первый и единственный раз почувствовал угрызение совести. Предстоит ли им умереть под конец? Он не знал. Может, умрет Элизабет. Может, он сам. Знал лишь одно: призрачный зов стихнет. Не будет больше тоски и отчаяния, не будет голосов в голове или жалобных криков тех, кого он пытался полюбить и вместо этого похоронил под церковью. Он поднял пистолет, гадая: успокоит ли это голоса, если он вставит его себе в рот? Откроет ли это наконец истинный лик Господа? Подобные размышления были не первыми, но на сей раз вопрос стоял ребром. Он либо найдет дочь, либо нет. А если нет – если она умрет в ходе поисков, – разве не разумно и ему тоже умереть? Разве не окажется это достойной развязкой – хотя бы такого вот рода воссоединение?

Опустив пистолет, он убрал его в карман пиджака.

– Вставай, сынок. – Махнул рукой Гидеону, который вскочил, словно марионетка на веревочке. – Иди сюда.

Мальчик сделал, как было велено, с широко распахнутыми глазами и совершенно обессиленный.

– Необходимые вещи. Помнишь наши разговоры? – Мальчишка кивнул. – Цель. Ясность. Ты веришь, что я владею такими вещами? Веришь, что, когда что-то выглядит как жестокость, на самом деле это может быть доброта?

– Она ранена?

– Просто спит.

– А девушка?

– Необходимые вещи, Гидеон! Мы уже много раз это обсуждали. Все, чего я сейчас прошу, это довериться благородству моей цели, даже если ты и не в силах ее постичь. – Он посмотрел, как мальчик моргает и сглатывает – заводная игрушка, ждущая, когда заведут пружину. – Ты понимаешь?

– Не знаю.

– Можешь попытаться?

– Да, сэр.

– Тогда давай за мной.

Он провел Гидеона к двери и осторожно приоткрыл ее. На улице – никакого движения. Лишь какая-то старуха стоит во дворе в трех домах от них, прикрыв глаза от солнца, в домашнем халате и босиком.

– Открывай машину, Гидеон. Багажник.

– Преподобный…

– Не спорь, сынок. Багажник.

Подняв заднюю дверь, Гидеон неподвижно застыл, пока преподобный укладывал в машину Элизабет, все еще бесчувственную и расслабленную, будто тряпичная кукла. За ней последовала девушка, но она бешено извивалась в путах. Старуха дальше по улице по-прежнему смотрела на них, не проявляя никакого беспокойства. Все происходило слишком быстро.

– Давай садись, Гидеон.

Мальчик забрался в машину, а потом и священник. Преподобный окончательно укрепился в своем решении: он поедет в свою старую церковь, поскольку его дочь там крестили и там она любила своего отца. Проведенные вместе хорошие годы впитались в стены этой церкви столь же надежно, как скрепляющий их известковый раствор, потому-то решение и далось столь просто. Обретет он дочь или нет, неудача или успех, все закончится так же, как и начиналось – отец, дитя и лишь полная искренность между ними.

* * *

У Гидеона хватило ума понять: все, что сейчас происходит, не лезет ни в какие ворота. Лиз не должна была так пострадать, и девушка тоже. Им нечего делать в этой машине, пропахшей мочой, и преподобный не должен быть таким страшным. Раньше он никогда таким не был. Да, он был тверд и строг, а временами довольно резок в суждениях. Но все это на самом деле мелочи, а из-за мелочей Гидеон никогда особо не переживал. Имели значение более серьезные вещи: что преподобный всегда был спокоен и тих и вроде так много знал; то, как он рассуждал о жизни и о том, где ее следует прожить, и как умел сделать каждый день значимым и полным смысла. Гидеону всегда хотелось такой жизни, все минуты и часы в которой имеют свой собственный вес. Жизни, которая не высохнет в пыль и которую не сдует прочь. Только такая жизнь и имеет значение.

Сидя за рулем, преподобный опять что-то насвистывал. От этого плоского, бесформенного мотивчика волоски на руках у Гидеона вставали дыбом. Это было так же неприятно, как скрип ногтя по школьной доске. Но, может, дело было просто в этом вонючем автомобиле, крови и в том, как он посмотрел на Гидеона, когда они оказались на прямом участке дороги.

– Ты знаешь, что представляет из себя песчаная тигровая акула?

Его голос прозвучал совсем тихо, но Гидеон все равно дернулся, поскольку это были первые слова, которые произнес преподобный за десять долгих минут. Машина уже выехала за пределы города. Девушка перестала извиваться в путах.

– Нет, сэр. Если вы только не имеете в виду обычных тигровых акул.

– У песчаных тигровых акул эмбрионы дерутся и умирают прямо в материнской утробе. Когда они достаточно вырастают, то нападают друг на друга прямо там, в тесноте и кромешной тьме. Рвут друг друга на куски, пока в живых не останется только один, и вот он-то со временем и родится на свет. Все остальные уже съедены или оставлены гнить. Братья. Сестры. Даже неоплодотворенные яйца, если какие-то остались.

Они проехали еще милю.

– Для тебя это похоже на Бога? Подобная дикость?

– Нет, сэр.

– Ну, а на меня?

Гидеон ничего не ответил, поскольку было совершенно ясно, что ответа от него не ждут. Преподобный сидел за рулем, превратив глаза в узкие щелочки, под подбородком у него играли желваки. Гидеон отважился обернуться и увидел, что девушка наблюдает за ними. С трудом втягивает воздух через нос. Пытается дышать. Она покачала головой, и Гидеон ощутил такой же страх.

Чокнутый.

С концами чокнутый!

Через две минуты показалась церковь. Преподобный дважды проехал мимо нее, приглядываясь, вытягивая шею. Остановился перед въездом, оглядел дорогу в обе стороны сквозь лобовое стекло и зеркало заднего вида.

– Видишь что-нибудь?

– Например?

– Полицию. Других людей.

– Нет, сэр.

– Точно?

Гидеон промолчал, и через несколько секунд тишины священник проехал по извилистой подъездной дорожке и остановил машину.

– Оставайся тут.

Преподобный открыл дверцу, и ветер принес запахи лета – каждого лета на памяти Гидеона. На миг подумалось о лучших временах, но тут дверь багажника открылась, и Лиз принялась вырываться, брыкаясь слишком неистово, шумно и сильно, чтобы на это смотреть, так что Гидеон уже просто визжал в голос к тому моменту, как она упала на голую землю и все то же жуткое потрескивание заставило ее обмякнуть, словно мертвую. Ему хотелось помочь ей. Но преподобный пригвоздил его к месту все теми же пустыми глазами, до основания сокрушив ту его часть, которая думала, что последуют объяснения. Он представлял себе это всего каких-то несколько секунд назад. Машина остановится. Священник подмигнет и рассмеется, и все вокруг вдруг тоже покатятся со смеху. «Здорово же меня разыграли!» – поймет он.

Но это был не розыгрыш.

Священник закинул свою дочь на плечо. Сорвал полицейскую ленту, наклонился к деревянной двери, которая рывком открылась и поглотила их. Гидеон вдруг остался с девушкой один на один.

– Пожалуйста, не плачь! По-моему, он просто болен. Или не сознает, что делает.

Но когда священник появился опять, девушка стала делать попытки вырваться. Силилась кричать из-под серебристой ленты и отбивалась, как отбивалась Лиз, так же раскрасневшись и настолько отчаянно, что Гидеон выбрался из машины и потянул священника за рукав, пока тот выволакивал ее из багажника.

– Преподобный, пожалуйста! Это же просто девушка! Ей просто страшно!

– Что я говорил насчет машины?

– Давайте просто вернемся в город, хорошо? Это все не может быть по-настоящему. Ничего из этого не может быть по-настоящему!

Все это было словно страшный сон, и Гидеон умолял себя проснуться. Но солнце пекло слишком сильно, чтобы сниться во сне, церковь была слишком высокой и крепкой. Он попытался было опять остановить священника, но тот просто отпихнул его – достаточно сильно, чтобы что-то лопнуло в груди. Гидеон упал, сильно ударившись о землю, и почувствовал, как сквозь повязки растекается что-то горячее. Священник засунул девушку под мышку. Гидеон ухватил его за ремень; попытался подняться.

– Отпусти, сынок.

– Преподобный, прошу вас…

– Я сказал, отпусти.

Но Гидеон не повиновался.

– Все это неправильно, преподобный, и это не вы! Пожалуйста, прекратите! – Вцепился в ремень еще крепче, потащился по земле. – Пожалуйста!

Сделал последнюю попытку встать, но тут электрошокер коснулся его груди, и преподобный Блэк – даже не посмотрев на него второй раз – нажал на спусковую кнопку и вырубил его.

* * *

Очнувшись, Элизабет ощутила движение, а в полутьме вокруг, словно по волшебству, стал проявляться интерьер церкви. Ее куда-то несли среди поваленных скамей и разноцветных стекол, и на миг показалось, что тоже по какому-то волшебству она вновь оказалась в собственном детстве. Знакомы были каждая балка над головой, каждый скрип рассохшихся половиц…

– Отец…

Но после этого умиротворяющего момента память начала болезненно пробуждаться, мелкими фрагментами – неясными и разрозненными, как осколки разбитого стекла. Серебристый скотч. Боль. Ничто из этого не имело ни малейшего смысла.

– Папа?

– Терпение, – произнес он. – Мы почти на месте.

Элизабет заморгала, и разрозненные кусочки посыпались дальше – дети, багажный отсек машины, жуткий ожог, сваливший ее с ног во второй раз… Все это действительно было? Она просто не могла в это поверить, но перед глазами все расплывалось, а боль пронзала все тело так, словно с нее содрали кожу и все жизненно важные нервы вылезли наружу из тела.

Он опустил на нее взгляд и улыбнулся, но в глазах его не было ничего осмысленного. «Скоро мы будем вместе», – сказал он, и тут же все недостающие детали лавиной обрушились на нее: борьба у двери и вдруг наступившая тишина, синий брезент, какое-то движение и жаркое прикосновение кожи Ченнинг. Тут она стала вырываться, так что он бросил ее на пол и прижал металлические ро́жки к ее коже. А когда Элизабет очнулась вновь, то уже лежала обнаженная на алтаре. «Не плачь», – сказал он; но она просто не могла удержаться. Слезы обжигали лицо. Было очень больно, очень страшно и першило во рту. Это не ее отец, не ее жизнь! Она попыталась привстать, увидела на полу Ченнинг, позвала ее – да, я тоже тут!

– Зачем ты все это делаешь?

– Не смущайся. – Он отвернулся, и она заизвивалась в путах. – Здесь в этом нет нужды, только не между нами.

Он произнес это негромко и мягко, снимая пиджак и вешая его на скамью. Рядом с пиджаком лежал какой-то сверток. Когда он открыл его, Элизабет увидела белую холстину, аккуратно сложенную. Он встряхнул ее, чтобы расправить, и вот тогда-то вся чудовищность его грехов пустила корни и расцвела, словно какой-то жуткий цветок.

«Его церковь…»

«Все эти ужасные вещи…»

– Все эти женщины…

– Тихо!

– Этого просто быть не может! – Ее голова моталась из стороны в сторону. Он поймал ее рукой за лоб. – Тебе нельзя этого делать, – выдавила Элизабет. – Что бы тут ни происходило, чем бы, по-твоему, это ни было, тебе нельзя этого делать!

– Вообще-то я должен.

Он опять встряхнул холстину и аккуратно расстелил ее поверх ее тела, сложив под подбородком так, чтобы верхний край располагался чуть выше грудей. Поправил у ног и по бокам, долго разглаживал, пока не осталось ни единой морщинки. Все это время разноцветные пятна из окна перебегали по его лицу – свет ее детства; девчонкой она была уверена, что это свет самого Господа.

– Папа, прошу тебя…

Она была уже на пределе – чувствовала это. Отец. Церковь…

– Так много женщин…

– Они умерли детьми. Свободными от греха.

– В каком это смысле?

– Цыц!

– А мама Гидеона? Господи… А Эллисон Уилсон? – Элизабет опять поперхнулась, но это было больше похоже на всхлип. – Ты их всех убил?

– Да.

– Почему?

Он стоял сбоку от нее, опершись обеими руками на алтарь.

– А это и в самом деле имеет значение?

– Да. Господи… Конечно! Папа… – голос ее прервался.

Он кивнул, словно понимая ее более глубокую нужду.

– Мать Гидеона была первой. Я не планировал так поступать, вообще ничего подобного не планировал. Но я увидел это в ее глазах, прямо здесь: боль, потерю и намеки на дитя подо всем этим. Все началось, как простое утешение. Она была в полном смятении и откровенно поведала обо всем, что ее тревожит, – о своем неудачном браке, насилии, супружеской измене… Это была старая история, и все же пока она мне плакалась, я опять вернулся к ее глазам. Они были такими глубокими и беззащитными, и такого же цвета, что и твои… Когда она склонилась ко мне, я коснулся ее щеки, горла. После этого все и произошло – так, будто я был пассажиром какого-то корабля, который невозможно остановить. Но даже на этой стадии я чувствовал, что нахожусь пред лицом глубочайшей из истин – по мере того, как мы отрешались от владычества времени и суетных вещей. А потом я ее увидел. В самом деле увидел ее. И тогда я понял.

– Что?

– Невинная чистота. Вот каков путь.

– А как же все остальные? – спросила Элизабет. – Рамона Морган? Лорен Лестер?

– Да, все они тоже. Невинные дети, под конец.

– Даже жена Эдриена?

– С ней все было по-другому. Будь это в моих силах, я вернул бы все назад.

– Господи, да зачем же? Зачем все это? – Элизабет в отчаянии сжала кулаки.

Он склонился над ней – лицо выскоблено до блеска, глаза глубокие и темные. Пригладил ей волосы, и большего омерзения она не чувствовала ни в том подвале, ни возле карьера. Подкатила тошнота. Его глаза, словно ее собственные глаза. Те же самые глаза. Ее отец.

– Кэтрин Уолл была ошибкой. Я был зол на ее мужа. Он забрал тебя у меня, так что я забрал его жену и его дом. Признаюсь в этом грехе и стыжусь его. Ее смерть не послужила никакой цели. Дом тоже не следовало поджигать. Оба деяния были рождены слабостью и неприязнью, а это не моя цель.

– Да что за цель?

– Я уже тебе говорил. – Он опять пригладил ей волосы. – Все дело в любви.

– Отпусти Ченнинг! – Элизабет уже почти умоляла. – Если ты вообще меня любишь…

– Но я не люблю тебя! Как я могу любить тебя и по-прежнему почитать дитя, которым ты была?

– Я не понимаю…

– Давай я тебе покажу.

Его руки утвердились у нее на шее, и Элизабет почувствовала, как давление растет. Поначалу оно было мягким – ровное усилие, которое стремительно нарастало, когда он пригнулся ближе и мир вокруг начал тускнеть. Словно откуда-то издалека она слышала, как Ченнинг пинает ногами скамью, пытается кричать. Тут на какое-то время весь мир исчез, а когда Элизабет вернулась в него, переход был от мягкого к жесткому: его пальцы у нее на горле, алтарь у нее под головой… Он подождал, пока она не сфокусируется, а потом придушил опять, но даже еще медленней; давление нарастало с плавностью, вызывающее ужас от знания того, что должно наступить: последние секунды света, то, как его глаза ввинчиваются в ее глаза и как его губы слегка растягиваются в каком-то подобии улыбки, заворачиваются внутрь.

– Где ты? – его голос был нежным. Ее рот открылся, но она не смогла ответить. Элизабет увидела слезы у него на лице, разноцветный свет, а потом вдруг совсем ничего. Очнулась, заходясь в кашле, чувствуя привкус меди во рту. Третий раз оказался даже еще хуже. Он довел ее до границы черноты и удержал там.

– Элизабет! Ну пожалуйста!

После десятого раза она потеряла счет. Минуты? Часы? У нее не было ни малейшего представления. Окружающий мир был его лицом, его дыханием и этими горячими твердыми пальцами, которые вновь и вновь придавливали ее вниз. Он ни разу не потерял терпения, и с каждым разом его взгляд проникал все глубже и глубже, словно в любой момент мог коснуться какого-то податливого места, которое она охраняла, как самый большой секрет. Она уже чувствовала его там – словно легкое прикосновение пальца.

Когда Элизабет вернулась из этого места, глаза его были полны слез, и он неистово кивал.

– Я вижу тебя! – Он прикрыл ей рот, не давая всхлипнуть. – Дитя мое…

– Я не твое дитя!

– Нет, это так – конечно же, это так! Ты моя любимая девочка!

Он прижался губами к ее лицу, целуя щеки, глаза. Радостно всхлипывал, даже когда Элизабет давилась кашлем и чувствовала вкус своих собственных слез.

– Нет!

– Не будь дурочкой. Это же твой папа! Это же я!

– Убери от меня руки и убирайся вон!

– Не говори так!

– Ты мне не отец! Я даже не знаю тебя!

Она закрыла глаза и отвернулась.

Больше у нее ничего не было.

Это все, что она могла сделать.

– Нет! – Его голос поднялся, слезы полились на ее лицо, и он придушил ее сильно, быстро и злобно. – Вернись! – Навалился сильнее. – Элизабет! Прошу тебя!

Он сжимал горло Элизабет, пока глаза ее не налились кровью и она не провалилась глубоко во тьму. После этого, даже очнувшись, едва была тут. Чувствовала боль, раздирающую душу, и свет, едва теплящийся под сводами церкви. Все остальное было как в тумане. Его руки. Боль.

– Пожалуйста, дай мне ее увидеть!

Голова Элизабет завалилась набок; он подхватил и удержал ее.

– Почему ты прячешь ее от меня? Ты настолько меня ненавидишь?

Элизабет кое-как выдавила шепот:

– Ты болен. Дай мне помочь тебе.

– Я не болен!

Она моргнула.

– Ты что, не узнаешь это место? Не чувствуешь его? Место, в котором мы разговаривали о жизни и о будущем, о планах Господа и обо всем, что мы значим друг для друга? Я был твоим отцом, здесь. Ты любила меня!

– Да, любила. – Еле слышный шепот. – Действительно любила.

– А сейчас?

– А сейчас я думаю, что ты болен.

– Не говори такого!

Но за всю свою жизнь она соврала ему лишь однажды, так что выдержала его взгляд и позволила ему увидеть правду. То, что он убийца. Что она никогда не сможет любить его так, как любила когда-то.

– Элизабет…

– Отпусти меня! Отпусти Ченнинг!

Он усилил захват; ее ресницы задрожали.

– Мне нужна та дочь, которую я знал до аборта и всей этой лжи! Ты забрала ее у меня, когда все, что от тебя требовалось, это слушать и делать то, что я сказал! Наша семья могла бы выжить, наша церковь могла бы выжить!

Он дал ей глотнуть воздуха.

Элизабет хрипло выдавила:

– Я не забирала ее. Это ты убил ее.

– Да как я мог?

– Здесь. На этом алтаре.

Он ничего не понял, да и просто не сумел бы. Вовсе не изнасилование и не аборт уничтожили ту девушку, какой она некогда была. Это сделал он сам, прямо здесь. Его предательство. В этом-то и заключалась горькая ирония. Он убил ребенка, которого любил, а потом убил больше десятка женщин, пытаясь вернуть его.

– Ты смеешься?!

Да, она смеялась. Элизабет умирала, но смеялась. Может, ее мозг испытывал кислородное голодание. А может, под конец это было то, какой она на самом деле оказалась – беспомощной даже перед самой собой. Но это было уже неважно. Его лицо было каким надо: неверие и уязвленная гордость, полное бессилие перед последним актом неповиновения умирающей дочери.

– Не смейся надо мной!

Она засмеялась еще пуще.

– Перестань, – произнес он, но теперь это было уже за пределами ее воли. – Элизабет, пожалуйста…

Она сильно втянула воздух сквозь зубы и выдавила наружу даже не смех, а пронзительный хрип, в котором не было ни капли веселья. Но это было все, что у нее было, и она продолжала, даже когда его руки опустились и он опять привстал на цыпочки. Смех прервался вместе с дыханием, но Элизабет продолжала чувствовать его у себя внутри, какую-то секунду яркий, а потом тусклый и умирающий, как и она сама.

35

Гидеон очнулся от шума ветра и тепла пропитавшейся кровью рубашки. Он чувствовал жуткую слабость, но истина моментально открылась ему во всем своей неприглядной красе.

Все это по-настоящему.

Все это действительно происходит.

Гидеон попытался сесть, но что-то пошло не так, так что он опять опустился на землю. На следующий раз стал действовать медленней, и когда церковь перед ним перестала кружиться, посмотрел на желтую ленту, которую сорвал священник. Там нашли тела. Он даже припомнил несколько имен из того, что видел по телевизору.

Рамона Морган.

Лорен, как там ее.

А потом были еще и те, что внизу. Еще девять женщин, как говорили. Еще девять призраков. Эта мысль его напугала, но его мать тоже погибла здесь, и если действительно существуют призраки, то, может, сейчас она тоже среди них. Она была хорошим человеком, а может, и все остальные тоже. Может, они заглянут ему в сердце, и он поймет, что нет никаких причин для страха. Но Гидеон был религиозным мальчиком. Верил в Бога, ангелов и во всякие плохие вещи тоже.

Относился ли к ним священник?

Так не должно было быть, но он подумал, что наверняка это так. Иначе почему он здесь вместе с Лиз и той другой девушкой? Почему они связаны, замотаны скотчем и перепуганы до смерти? Все это уже слишком. Но правда о том, что ему придется сделать, была проста. Ему надо зайти внутрь и посмотреть. Так что Гидеон с трудом поднялся по ступенькам и с высоты крыльца посмотрел на раскинувшуюся перед ним долину – пушистую, узкую и длинную. Красиво, подумал он, а потом открыл дверь и отправился искать этого урода. Его было нетрудно найти. Алтарь был освещен, и на нем лежала Лиз. Ее отец мучил ее, и при этом зрелище Гидеон почувствовал еще бо́льшую слабость. Через десять шагов ноги вообще стали подкашиваться, и он подумал о таких вещах, как кровопотеря, шок и разговоры врача о зашитой тонкими нитками артерии.

Рубашка стала тяжелой.

Веки тоже.

Ухватившись за скамью, он стал ждать, пока не пройдет обморочная дурнота, но она не проходила. Вообще-то становилось все хуже и хуже. Ноги будто онемели. Во рту пересохло. Споткнувшись, Гидеон упал на одно колено, вдохнув запах ковра и гнилого дерева. Та девушка пыталась кричать, но все, что он видел – это Лиз на алтаре, как она изворачивалась и дергалась и как веревки вреза́лись ей в лодыжки. На шее надулись вены, рот приоткрыт. Гидеон, цепляясь за скамью, заставил себя подняться, подумав: «Вот так и умерла моя мать. Прямо здесь. Прямо вот так». Но пробел в его рассуждениях не закрылся, пока он не подошел достаточно близко, чтобы увидеть кровь, разлившуюся в глазах Лиз.

Она умирала у него на глазах. Ее не просто мучили. Ее убивали.

Гидеон опять пошатнулся, увидев смерть своей матери – такой, какой эта смерть наверняка была.

На этом самом месте.

От рук этого самого человека.

Как же так? Он любил священника больше своего собственного отца. Доверял ему. Восхищался им. Еще вчера был бы просто готов умереть за преподобного Блэка.

– М-м-м! М-м-м!

Девушка была уже почти прямо у него под ногами, наполовину засунутая под скамью. Мычала сквозь липкую ленту все неистовей, силилась подавать ему знаки всем своим телом, пыталась показать, что пиджак священника – вон он, висит на скамье в каких-то десяти футах. Девушка дважды мотнула туда головой, и Гидеон увидел прячущийся за пиджаком электрошокер, похожий на игрушечный пистолет. Раньше он никогда таких штук не видел, но на вид все вроде просто. Металлические электроды. Желтая кнопка. Гидеон потянулся за ним, но тут заметил настоящий пистолет, торчащий из кармана пиджака. Черный и твердый. Прикоснулся к нему разок, но не хотел никого убивать.

Это же все-таки по-прежнему преподобный…

А это так?

Мысли путались, по рукам бегали мурашки. Все казалось неправильным, но жизнь вообще часто выглядит такой. Случаются ошибки. То, что казалось четким и ясным, таким в результате не оказывается. Он не хотел сейчас сделать ошибку, но в голове все так путалось!

Это что, и вправду происходит?

Наклонившись за шокером, он упал на скамью. Новое тепло растеклось по груди, пальцы не хотели повиноваться. Казалось, что они где-то очень далеко, беспомощно нашаривают рукоятку. Его колени коснулись ковра, кровь с рубашки измазала деревянное сиденье. Гидеон повернул глаза к девушке рядом с собой, увидел сверкающие глаза и желтоватые волосы, то, как она извивается, безмолвно умоляет и пытается кричать сквозь ленту, словно пытаясь напомнить ему, что эта женщина сейчас умрет, что это Лиз, которая всегда любила его!

Гидеон не мог этого допустить, так что стал из всех сил отталкиваться от пола – отталкивался, обливаясь кровью, и наконец встал на ноги под сводчатым потолком и стеной цветного стекла. Рукоятка шокера заполнила руку, низенькие ступеньки поднимались туда, где умирала Лиз. Он попросил свою мать помочь, если может. «Мне страшно», – прошептал он, и словно десять женщин одновременно коснулись губами его лица и приподняли его в воздух. Боли в груди как не бывало. В голове прояснилось, и он двинулся легко, словно сам стал призраком – по ковру и вверх по ступенькам туда, где струился розовый свет и в воздухе над головой священника висели пылинки. За алтарем виднелась Дева Мария, вся из стекла, а на руках у нее – Младенец. Оба с нимбами, оба улыбаются, но Гидеон был зол и испуган, так что ему было не до подобных нежностей. Он бросил единственный взгляд на налитые кровью глаза Лиз, а потом уткнул металлические электроды в спину преподобного и вырубил этого говнюка на хрен.

* * *

Ченнинг наблюдала за происходящим, а когда священник свалился на пол, сразу ощутила прилив сил. Элизабет над ним не шевелилась. Может, еще дышала, а может, и нет. Мальчишка рядом с ней, в своей окровавленной рубашке и со своей прозрачной кожей, выглядел полумертвым. Он вихлялся, пытаясь устоять на ногах, и выглядел так, будто упадет в любую секунду. Нужно срочно избавиться от скотча, пока это не произошло!

– М-м-м! М-м-м!

Она пыталась кричать, но мальчишка вроде как ничего вокруг не замечал. Стоял, уставившись на священника, потом потыкал в него ботинком. Элизабет за ним лежала с широко открытыми глазами, даже еще более бледная, чем мальчик.

Она не двигалась.

Дышит или нет?

Ченнинг кричала сквозь скотч, прихватывала его изнутри зубами, на которых оставался вкус клея. Мальчишка сел и уставился на лицо упавшего мужчины. Заметил, как тот пошевелился – даже Ченнинг увидела, как у того дрогнули веки. Он мог очнуться и вырубить мальчишку. И все начнется по новой. Элизабет умрет, и она тоже. Они отправятся обратно в башню, или он убьет их прямо здесь. Кто сможет это остановить? Мальчишка словно застыл со стеклянным взглядом. Лиз тоже не может ничего сделать. Ну а сама Ченнинг? Она стала выкручиваться из пут, но без толку. А мужчина действительно ворочался, и мальчик просто смотрел, как это происходит. Дождался, когда откроются глаза, а потом двинулся так медленно и нерешительно, что Ченнинг только бессильно застонала. Упал на колени, произнес что-то, чего она не расслышала, и уткнул металл в кожу священника. И держал спусковую кнопку, пока не разрядилась батарея.

* * *

Когда все было кончено, Гидеон опустил взгляд на Лиз, а потом, едва переставляя ноги, добрел до скамьи и зубами сорвал ленту с рук девушки. Был он совсем слаб, и это заняло много времени; покончив с этим, бессильно сполз на пол и смотрел, как она доделывает остальное.

Лента оторвалась вместе с волосами и кожей, но все-таки оторвалась.

– Она жива? – это был ее первый вопрос, и Гидеон лишь коротко опустил веки.

– Спасибо тебе, большое тебе спасибо! Ты как?

– Честно говоря, не знаю.

– Вот лежи и постарайся не двигаться. Ты потерял очень много крови. – Ченнинг свернула брезент в виде подушки и заставила его вытянуться на полу. Он чувствовал прикосновения ее рук, но словно на расстоянии. – Что ты ему сказал? Ты ждал, пока он очнется. Я видела. Так что ты сказал?

– Ничего такого, что ты сможешь понять.

– Все равно скажи.

Гидеон опять моргнул, не сводя глаз с ее лица. Вроде симпатичная. Ему хотелось ее обрадовать.

– Я сказал: «Ты убил мою мать. Надеюсь, это будет больно».

* * *

Ченнинг еще раз приказала ему лежать смирно, а потом подбежала к Лиз, которая была жива, но в совершенно жутком состоянии. Шея у нее распухла и почернела, воздух едва проходил в легкие.

– Лиз? – Ченнинг коснулась ее лица. – Вы меня слышите?

Молчание.

Глаза пустые, невидящие.

Ченнинг принялась возиться с узлами, удерживающими Лиз на алтаре, но, пытаясь вырваться, та еще больше их затянула, так что на то, чтобы их развязать, ушло порядочно времени. Когда Ченнинг закончила, Лиз вроде пришла в сознание, но лишь частично. Ее губы шевельнулись.

– Что? – Ченнинг склонилась ближе.

– Свяжи его.

Ченнинг не знала, жив священник или мертв, но мысль была здравая. Она связала его так крепко, как только смогла.

– Что мне теперь делать? – Ченнинг коснулась щеки Элизабет. – Лиз, пожалуйста, я не знаю, что делать!

* * *

Элизабет застряла на самом дне какой-то глубокой норы. Подумалось, уж не могила ли эта нора. Твердые края, правильная форма, темнота… Стены шершавые и черные, отверстие наверху такое маленькое, что его едва видно. Ее отец был где-то совсем близко, но сейчас ей было не до обиды и не до предательства, какими бы чудовищными они ни были. Тени, черный ветер и острые края камней. Это такое место, в котором ей нельзя оставаться: здесь ее отец, детство и его лицо, когда он пытался убить ее. Чтобы они пропали, не маячили над ней, она хотела разрушить эту нору, стащить вниз землю, и камни, и вообще все, что заставляло ее чувствовать. Может, она хотела умереть. Это не похоже на нее, но разве все остальное похоже? Кровь, застилающая глаза? Полнейшее отчаяние?

Нора темнела и углублялась.

Ее отец заглядывал в нее. А помимо того тут крутился один вопрос.

Элизабет сделала вдох, обжегший нутро до самого низа. Что-то тревожило ее в этом вопросе. Не сам вопрос. Ответ. Люди вызывают полицию, когда находятся в опасности. Вот в том-то и проблема. Они вызывают полицию.

«Почему этого нельзя сейчас делать?»

У нее был ответ, но он постоянно ускользал куда-то в темноте. Она нашла его опять и почувствовала, что на сей раз держит его крепко. Ченнинг должна осознать опасность. Она не видит, как та приближается.

– Ченнинг…

Элизабет ощутила, как шевелятся губы, но знала, что девушка ничего не слышит. Ее лицо – в том, другом мире, который наверху, размытое цветное пятно, мотается воздушным змеем.

– Не надо полицию… – прозвучало это едва слышно.

Девушка наклонилась ближе.

– Вы сказали, что не надо полицию?

Элизабет попыталась повернуть голову, но не смогла.

– Бекетт… – Она в могиле, живого места нет. – Позвони Бекетту.

* * *

Когда Элизабет очнулась, в церкви еще больше потемнело, но она сразу поняла, что это Бекетт. По его габаритам, по тому, как он неуклюжей горой маячил перед ней.

– Чарли?

– Очень хорошо, что ты пришла в себя! Я уже начал беспокоиться.

– Там была могила…

– Нет. Не было никакой могилы.

– Мой отец…

– Ш-ш! Он жив. И теперь никуда не денется.

– Ченнинг тебе рассказала?

– Давай-ка для начала поговорим о тебе. – Он положил ей руки на плечи, не давая встать. – Просто подыши минутку. Ты серьезно пострадала. Ты в шоке. Я чувствую, как твое сердце тарахтит, словно поезд по рельсам.

Она тоже это чувствовала – гулкие торопливые удары и шум.

– Меня сейчас стошнит.

– Все будет нормально. Просто дыши.

– Нет! – Паника кулаком сжалась в груди. – Господи… Боже… Нет! Куда там нормально! – Она казалась самой себе скользкой и холодной. Руки тряслись.

– Ничего он тебе не сделает, Лиз. Он больше никому ничего не сделает.

Она рискнула бросить взгляд и увидела отца, лежащего на полу. Он был связан и закован в наручники, по-прежнему без сознания, по-прежнему ее отец. Но тут к горлу моментально подкатил бурный поток желчи и твердой, горячей рвоты. Элизабет перекатилась на левый бок, и все это изверглось из нее – словно вера, тепло и сама жизнь. Свернулась в клубок, чувствуя леденящий холод внутри и прикосновения Бекетта – его пальцы, щеку… Его голос плавал где-то здесь тоже, но лишь чем-то вроде шума прибоя. Подумав про Ченнинг и Гидеона, захотела встать, но не сумела двинуть ни рукой, ни ногой. Всё было могилой вокруг нее; она задыхалась.

– Дыши… – Голос Бекетта казался океаном где-то за горизонтом. – Пожалуйста, Лиз! Мне нужно, чтобы ты дышала!

Но давление в груди сокрушало все. Мир увеличивался в размерах и заталкивал ее вниз, а когда приволок ее назад, Бекетт по-прежнему был здесь.

Он приподнял ее за плечи, чтобы она могла сесть.

– Лиз, посмотри на меня!

Элизабет заморгала, и размытые очертания обрели четкость. Она увидела его лицо, руки.

– Ты как?

– Нормально.

– Можешь встать?

– Дай мне минутку.

Элизабет дотронулась до горла, ощутила опухшую плоть и рубцы от отцовских пальцев. Прищурившись, осмотрелась по сторонам, увидела знакомые стены церкви, детей, своего отца и никого больше.

– А где все? – Она имела в виду копов, медиков. – Здесь должны быть еще люди.

– Ты по-прежнему в розыске. Не забыла?

Она кивнула, но все было как в тумане. Вся одежда опять на ней – наверняка Ченнинг постаралась или Чарли.

– Подвинься-ка немножко. Хорошо?

– Уверена?

Элизабет предостерегающе подняла руку, и он подался назад. Что бы ни произошло дальше, ей нужно сделать это самой – точно знать, что сможет. Она перекинула ноги через край – и так сильно закашлялась, что чуть опять не задохнулась.

– Лиз!

Она оттолкнулась той же рукой, держа его на расстоянии. Положила ладонь себе на грудь и сосредоточилась на осторожном, глубоком дыхании. Бекетт придвинулся ближе.

– Не надо! Просто… просто не прикасайся ко мне.

Элизабет соскользнула с алтаря, пошатнулась, но удержалась на ногах. Ее отец лежал на полу. Она зябко обхватила себя за плечи.

– Ченнинг все мне рассказала. Мне очень жаль, Лиз. Честно говоря, не знаю, что и сказать.

– Я тоже.

– Ты справишься со всем этим. Время. Может, психотерапия.

– Мой отец пытался убить меня, Чарли! Как я могу с этим справиться?

У него не нашлось ответа. Откуда?

– Ченнинг? Ты в порядке?

– Все с ней нормально.

– А Гидеон?

– Он истекает кровью. Не знаю. Твоя подруга не дала мне вызвать «скорую».

Элизабет шагнула на нижнюю ступеньку. Гидеон лежал на полу возле Ченнинг. Глаза он открыл, но выглядел совершенно обескровленным и помятым. Элизабет окинула взглядом пространство церкви и наконец поняла: что-то тут не так. Совсем не так. Слишком уж тихо для столь долгого времени. Вид у Ченнинг по-прежнему испуганный… Уставившись на Элизабет широко открытыми глазами, та едва заметно покачала головой. Элизабет знала этот взгляд; почувствовала его.

– Где люди, Чарли?

Он выставил перед собой ладони.

– Я же тебе сказал…

– Ты сказал мне, почему здесь нет копов! А где медики? Мальчик серьезно ранен! Ченнинг ранена! Здесь должна быть «скорая». Ты вполне мог ее вызвать, по-тихому.

Она двинулась было к детям, но Бекетт заступил ей дорогу. Он по-прежнему выставлял перед собой ладони и улыбался, но глаза его были полны лжи.

– Для начала нам нужно поговорить.

Едва сойдя с последней ступеньки, она остановилась.

– Да ладно тебе, Лиз! Не смотри на меня так.

Он попытался выдавить улыбку, но не слишком преуспел. Элизабет никогда не владела искусством скрывать свои чувства, и теперь все они были у нее на лице – недоверие, сомнение, гнев.

– Да черт возьми, Лиз! Я здесь, чтобы помочь тебе! Девчонка позвонила, и я сразу примчался. Кто еще так поступил бы? Без вопросов. Без сомнений.

– Что вообще происходит, Чарли?

– Всю эту неделю – кто был на твоей стороне, кто был твоим другом? Я был твоим другом! Только один я. А теперь мне нужно, чтобы и ты поступила, как друг.

Элизабет прикинула, как он стои́т. Подбородок опущен, ноги расставлены. Руки раскинуты по сторонам, словно бы готовые схватить ее, если она вдруг побежит. Что бы сейчас ни происходило, настроен Бекетт крайне серьезно.

– Ты действительно стоишь между мной и этими детьми?

– Нам просто надо поговорить. Две минуты. Поговорим и сразу вызовем «скорую», и все будет кончено.

Ее взгляд упал на пистолет у него на ремне. Обращаться он с ним умел. Плюс сам весил двести пятьдесят фунтов. В случае чего ей с ним не справиться.

– Почему бы тебе не присесть?

Она отступила вбок. Ее отец застонал.

– Пожалуйста, Лиз. Сядь.

Элизабет продолжала двигаться. Садиться она не намеревалась, и Бекетт понял это. Кивнул со вздохом, и что-то напускное враз слетело с него.

– Ты знаешь, где Эдриен?

Это было последнее, чего она ожидала.

– Эдриен Уолл. Мне нужно его местонахождение.

– А какое отношение ко всему этому имеет Эдриен?

– Это только для общей пользы. Твоей. Детей. Я прошу тебя довериться мне.

– Без всяких объяснений?

– Просто скажи.

– Нет.

– Да черт возьми, Лиз! Просто скажи, где он!

– Да, будьте добры, скажите ему.

Голос донесся откуда-то из глубины церкви, громкий и знакомый. Элизабет отметила внезапное отчаяние на лице Бекетта, а потом увидела начальника тюрьмы в сопровождении Оливета и Джекса с Вудсом. Все четверо стояли в открытых дверях, выстроившись в шеренгу, и небо за ними полыхало огнем.

– Гидеон! Ченнинг!

Она подозвала к себе детей, и те подчинились – Ченнинг почти бегом, мальчик спотыкаясь. Они прошли мимо Бекетта, но тот даже не попытался их остановить. Голова у него упала на грудь. Плечи повисли. Элизабет закрыла детей собой, и тут мир словно замедлился, все вокруг вошло в четкий фокус: хрип воздуха у нее в горле, пот и страх Бекетта, внезапное отчаяние.

– Ты должна мне сказать, – тупо проговорил он, и хотя она услышала эти слова, но пропустила их мимо ушей. Начальник тюрьмы повел своих людей по проходу, и Лиз переключила внимание на то, что сейчас имело значение. Два пистолета. Два револьвера. Вид у Оливета испуганный.

– Пожалуйста, дай ему то, чего он хочет!

– Заткнись, Чарли.

– Ну прошу тебя, Лиз! Ты просто не знаешь этого человека!

– Вообще-то очень даже хорошо знаю.

Начальник был уже совсем близко – пятнадцать футов, десять… Элизабет заговорила, когда он подошел к первому ряду скамей.

– Насколько я понимаю, вы оба знаете друг друга получше, чем я думала.

– Естественно, – отозвался начальник. – Мы с детективом Бекеттом вот уже много лет не разлей вода. Сколько, Чарли? Пятнадцать? Шестнадцать?

– Только не делай вид, будто мы друзья!

Бекетт буквально выплюнул эти слова, и начальник повертел стволом пистолета, который небрежно держал в руке.

– Друзья… Знакомые… Какая разница.

Высокомерные нотки у него в голосе теперь стали гораздо заметней, улыбка – ленивей и вальяжней. Из-за этого у Элизабет противно закрутило в животе. На начальнике был легкий летний костюм. Его люди позади тоже были в цивильном. Элизабет не сводила взгляд с начальника.

– А он в курсе, что вы делали с Эдриеном? – она повысила голос, чтобы всем было слышно. – Что пытали, мучили его? Он в курсе, что ваши люди пытались убить Эдриена?

Элизабет попятилась к алтарю, и дети двинулись вместе с ней – вначале на два шага, потом на три.

Начальник тюрьмы и его люди тоже продолжали напирать вперед.

– Люблю Вегас, – произнес начальник. – По-моему, это мое кредо. – Он обвел стволом пистолета кружок; обеими руками изобразил нечто вроде крыши. – «Что происходит в Вегасе, остается в Вегасе»[50]. Так и в моей тюрьме.

«В его тюрьме».

Он может называть ее так, и кто станет ему возражать? Охранники? Заключенные? Никто, если он достаточно жесток, достаточно коварен.

– Так ты знал? – спросила Элизабет у Бекетта. – Знал, что они пытали Эдриена? Что они убили его сокамерника?

– Неважно, что я знаю.

– Как ты можешь так говорить?

– Отпетые люди, – перебил начальник. – Я благодарю Бога за них каждый божий день.

– Нет никаких денег, – сказала она начальнику. – Нет никакого горшочка с золотом на конце вашей жалкой маленькой радуги[51].

– Я уже говорил, что нас это не интересует. Все дело в Уильяме Престоне, который был мне дорог. Заключенные не трогают моих охранников. В тюрьме или за ее пределами. Такого не происходит. – Ствол его пистолета вздернулся вверх. – Детектив Бекетт, будьте добры, отойдите от остальных.

– Вы должны были ждать снаружи! – Набычившись, Бекетт двинулся к начальнику тюрьмы. – Вы ждете снаружи. Я захожу. Таков был уговор.

– Я очень нетерпеливый человек. Есть такая слабость.

– Я дал слово.

– И все же у меня нет никаких оснований тебе доверять.

– Да полно у тебя оснований! Сам знаешь! – Бекетт уже умолял. Элизабет никогда не видела, чтобы он кого-то умолял. – Я могу получить то, что тебе нужно. Пожалуйста! Просто оставьте их в покое. Дайте мне две минуты. Я выясню, где он. Никто не пострадает. Никому не придется умереть.

– Ты думаешь, я готов кого-нибудь убить?

– Я не в этом смысле. Прошу тебя…

– Этот человек жив?

Начальник ткнул пистолетом на преподобного Блэка, лежащего связанным на полу. Элизабет открыла было рот, чтобы ответить, но, прежде чем успела хоть что-то сказать, начальник выстрелил ее отцу прямо в сердце. Пуля вошла почти незаметно, но на выходе оставила здоровенную рваную дыру. Тело едва дернулось.

– Это чисто для привлечения внимания.

Элизабет уставилась на своего отца.

Ченнинг вырвало.

– Мне нужен Эдриен Уолл. – Пистолет был сорок пятого калибра, курок на боевом взводе. Начальник показал стволом на Гидеона. – Похоже, чудесный мальчишка…

– Нет!

Элизабет выпрыгнула прямо под ствол, растопырив пальцы. Согнулась в поясе, полная отчаяния и совсем маленькая, и тоже всем своим видом умоляла.

– Да черт побери! – взревел Бекетт. – Мы, мля, так не договаривались!

– Договор расторгнут.

Начальник выстрелил ему прямо в живот. Секунду здоровяк еще стоял, а потом переломился пополам и рухнул на пол.

– Чарли! – Элизабет упала на колени рядом с ним. – О господи! Чарли!

Прижала руку к пулевому отверстию на животе, потом ощупала выходную рану на спине. Та была здоровенная, с рваными краями, и сразу под ней торчала рукоять пистолета. Боль заливала глаза Бекетта, но он одними губами произнес единственное слово.

«Нет…»

Элизабет посмотрела на начальника тюрьмы и его людей. Теперь у всех в руках были стволы, и эти стволы смотрели на нее.

– Ах ты сволочь!

– Ранения в живот чрезвычайно болезненны, – произнес начальник. – И все же кое-кто выздоравливает.

– Но зачем?..

– Все это насилие? Все вот это? – Он махнул рукой на мертвого и умирающего. – Чтобы вы воспринимали меня всерьез и дали то, что мне требуется.

– Чарли… О господи!

Его кровь собиралась в лужу у нее под коленями. Его пальцы переплелись с ее пальцами.

– Все должно было быть не так… – Элизабет чувствовала, что он угасает. – Лиз, прости…

Она коснулась его шеи возле горла, когда его глаза закрылись. Ему было очень плохо, но он еще дышал.

– Что у вас на него есть? – ее голос резал, словно ножом; она вскочила на ноги, вдруг совершенно потеряв страх. – Он не стал бы это делать просто так!

– Приводить меня сюда? Нет, конечно. Я просто был с ним, когда позвонила вот эта девчушка. – Начальник описал еще один кружок стволом своего пистолета. – Он пытался защитить вас. Стал уверять, будто сам может получить все, что я хочу. Хотя явно не мог. И вот мы здесь.

– Ему нужна врачебная помощь.

– Как Уильяму Престону нужна была врачебная помощь? – начальник не отвел глаз; у нее не нашлось слов. – Хм, забавная ситуация!

Усевшись на скамью, он непринужденно заговорил:

– Когда мы только встретились, мне показалось, что я вас уже сто лет знаю. Чего вы сто́ите. Кем на самом деле являетесь. – Прикурив сигарету, он направил пистолет в грудь Гидеону. – Где Эдриен Уолл?

– Не надо!

Он резко перевел ствол на девушку.

– Видите, как будем действовать? – Пистолет постоянно перемещался туда-сюда. Нацеливался на мальчика. На девушку. – Я хочу, чтобы вы ему позвонили. Скажите, чтобы приезжал сюда. Скажите, что у него есть ровно час, а потом я начну убивать детей.

– За час он не успеет.

– Я, конечно, человек нетерпеливый, но в разумных пределах. Ладно, пускай через девяносто минут.

Элизабет продолжала сверлить его взглядом. Начальник только улыбался.

Под ногами у них умирал Бекетт.

36

Эдриен сидел у окна, когда зазвонил телефон. Только Лиз знала, что он здесь, так что он ответил.

– Эдриен, слава богу! – она говорила отрывисто, голос напряжен. – Слушай, и слушай очень внимательно. У меня совсем нет времени. Помнишь церковь моего отца, старую?

Ну как ему не помнить! Он присоединился к этой церкви через месяц после того, как повстречал Элизабет возле карьера. Надеялся венчаться здесь с Джулией и начать новую жизнь… На тот момент это воплотило мечты о лучших днях.

– Что происходит, Лиз?

– Мне нужно, чтобы ты туда подъехал, и поскорее.

– Зачем?

– Просто приезжай, будь добр. Это очень важно.

– У тебя какие-то неприятности?

– Помнишь последнее, что я тебе сказала? Наш последний телефонный разговор?

– Да. Конечно.

– Сейчас я на этот счет серьезна, как никогда.

Эдриену хотелось знать больше. У него были вопросы.

Но в трубке воцарилась тишина.

* * *

Начальник тюрьмы выдернул мобильник из пальцев Элизабет и опустил в карман. Разговор шел по громкой связи. По его настоянию.

– Пытались схитрить, прямо сейчас?

– Нет.

Он подался вперед настолько, что она ощутила запах его кожи, аромат геля для волос. Гладко выбрит, глаза слишком мягкие и карие для такого человека, как он. Элизабет отвела взгляд, но он постукал ей пальцем по макушке, потыкал стволом пистолета в коленку.

– О чем шла речь под конец разговора?

– Вы хотели, чтобы он приехал. Я сказала то, что мне нужно было сказать, чтобы он точно приехал.

– Нахожу этот ответ неудовлетворительным.

Элизабет бросила взгляд на детей, потом на Бекетта. Его глаза были открыты – он наблюдал за ними.

– Под конец разговора я напомнила, что люблю его. Так что он обязательно приедет.

Начальник взвесил эти слова, изучил ее лицо.

– А не врете?

– Все, чего я хочу, это чтобы дети остались в живых.

– Восемьдесят девять минут.

* * *

«Держись подальше от этих краев. Держись подальше от меня».

Вот были последние слова, которые она ему тогда сказала. Элизабет действительно хотела, чтобы он держался подальше? Эдриен в этом сомневался. Тогда зачем вообще было звонить? Что-то переменилось, и явно не в лучшую сторону.

Может, копы?

Столь же сомнительно.

Начальник тюрьмы?

Причина весьма вероятная, но на самом деле неважно. Лиз не позвонила бы, если б не нуждалась в нем. Самое прекрасное заключалось в том, что он наконец обрел ясность, знал, что именно делать и когда делать. Слышал Эли так четко и ясно, словно тот находился рядом, прямо в этой комнате.

«Это всего лишь деньги, парень».

Шесть миллионов долларов, подумал Эдриен.

Лиз стоит дороже.

* * *

В церкви было жарко и тихо. Бекетт был все еще жив, но настолько близок к смерти, насколько вообще можно себе представить. Элизабет уже в седьмой раз задавала один и тот же вопрос:

– Пожалуйста, можно мне ему помочь?

Гидеон и Ченнинг сидели по бокам от нее – всех троих усадили на нижнюю ступеньку под алтарем и держали на прицеле. Оливет стоял в дверях. Начальник тюрьмы с любопытством разглядывал витражные стекла.

– Он умирает, – не отставала она.

– Осталось две минуты. – Начальник постучал пальцем по часам. – Надеюсь, что он появится вовремя.

– Я сделала все, что вы просили. Больше никому не нужно умирать.

Элизабет произнесла это вроде бы с полной убежденностью, но где-то в глубине души знала правду. Начальник не такой человек, чтобы оставлять живых свидетелей. Слишком рискованно. Он на такое не пойдет, особенно когда один человек уже умер, а другой умирает, и особенно когда он заполучит Эдриена.

– Давайте поговорим, – сказала Элизабет. – Давайте все спокойно обсудим.

– Помолчите.

– Я серьезно. Должно же быть что-то…

– Давайте ее сюда. – Начальник махнул рукой, и один из охранников рывком поднял ее со ступеньки. – Положите вон туда. Пристегните к скамейке.

– Зачем вы это делаете?

– Чтобы линия огня была свободна, когда я начну палить по детишкам.

Элизабет выдернула было руку, но охранник повалил ее на пол, сковал руки наручниками за спиной, а другими прицепил за ногу к скамейке.

– Вы не посмеете!

– Вообще-то предпочел бы обойтись. – Начальник наклонился над ней. – Хотя чувствуете? – Он провел ей пальцем по щеке. – Самый напряженный момент. – Он говорил про Эдриена, и подо всем этим лежала полная уверенность. – Шестьдесят секунд.

– Только не делайте вид, будто отпустите нас живыми.

– Даже ради детишек?

Улыбка казалась шокирующее реальной, но глаза говорили все. Он уже застрелил одного человека прямо в сердце и засадил пулю в живот копу. Исход мог быть только один. Он знал это, и она тоже это знала.

– Движение! – Это Оливет в открытых дверях. За спиной у него пламенел закат. Багровое небо. Треск цикад в траве. – Сюда едет машина. Вроде как зеленый универсал.

Начальник тюрьмы глянул на часы и, прежде чем встать, подмигнул Элизабет так, как она никогда не забудет. Вытянув шею, она увидела в дверях троих мужчин – один остался присматривать за детьми. Элизабет перехватила взгляд Ченнинг, и оставшийся охранник – увидев это – приставил пистолет к голове девушки.

– Всем сохранять спокойствие, – предупредил он.

Но это было совершенно невозможно.

Даже близко невозможно.

* * *

Церковь, появившаяся на холме, была для Эдриена чем-то бо́льшим, чем просто стекло, камень и чугун. Она была его прошлым, его юностью, его вечным сожалением. Он надеялся венчаться здесь и начать жизнь с женщиной, с которой должен был быть обвенчан с самого начала. Здание было старым и крепким. Он любил его дух и неизменность, послания преподобного о рождении, надежде и прощении. Он часто думал о ней, когда его брак стал разваливаться. Временами приезжал сюда и просто смотрел на нее, стоящую на холме, размышляя: «Если б я был до конца честен…»

Но вместо этого его осудили за убийство Джулии, и он никогда уже не поминал о раскаянии или искуплении. Провел тринадцать лет, наблюдая лишь во сне жизнь, которую безвозвратно потерял, а когда в этих сновидениях высоко вырастала церковь, видел, как Джулия умирает одна, в мольбах, и взывает она не к Богу или своему мужу. Имя у нее на губах принадлежало ему, ночь за ночью. Она была испугана и умирала, и все же сам он никогда не присутствовал при этом – только во сне. А если б знал тогда про жену, видел бы ее в таких же кошмарах тоже? Мысль была совершенно невыносимой, так что, когда шоссе осталось в стороне, а под колесами захрустел гравий, Эдриен дал себе твердое обещание.

Ни в коем случае.

Никогда больше.

Перевалив через холм, он увидел людей в дверях и припаркованные машины. Остановился в двенадцати футах от гранитных ступенек. Начальник тюрьмы стоял перед входом с Оливетом и Джексом. Вудс наверняка тоже здесь – скорее всего, остался с Лиз. Эдриен вырубил мотор и положил ключ в карман. Воздух снаружи был удушающее теплым.

– Тебе надо бежать и не останавливаться.

Начальник выступил вперед, его подошвы ширкнули по шершавому граниту. Темные деревья тяжко нависали у него над головой.

– Наверное, надо было тебя сразу убить. В первый же день. В первую же ночь.

– Кишка тонка.

– Может, ты меня недооцениваешь. Может, всегда недооценивал.

– Это подразумевает, что у тебя были секреты и что ты их все-таки сохранил. Что-то мне трудно в это поверить.

Эдриен вытащил из кармана золотую монету и со звоном бросил ее на ступеньки. Начальник, вполглаза приглядывая за Эдриеном, подобрал ее, повертел в руках.

– Да такую можно купить в любом ломбарде.

Эдриен бросил еще с десяток монет.

– Выходит, это правда? – На сей раз начальник не стал наклоняться. Потер монету большим пальцем, показал Джексу, снова повернулся к Эдриену. – Сколько?

– Пять тысяч. Они твои, если отпустишь ее.

Начальник изучал Эдриена новыми глазами. В них было уважение и даже некоторый страх. За все это время так и не сломался. Вытерпел всю эту боль.

– Дело по-прежнему в Уильяме Престоне.

– Дело в шести миллионах долларов, – сказал Эдриен. Это была единственная правда, которая имела значение. Он видел это в лице начальника и в том, как Джекс нервно переминался с ноги на ногу. Дружба – это замечательно, но деньги на первом месте.

– Они у тебя с собой?

– Я что, похож на дурака?

– И как ты предлагаешь все это осуществить?

– Если с Лиз все в порядке, я отведу тебя к золоту. Она останется здесь.

– А если я откажусь?

– Можешь пытать меня опять, все с тем же успехом.

– А может, мне лучше пытать ее?

– Смерть есть смерть, – произнес Эдриен. – Либо выигрываем мы все, либо не выигрывает никто.

Начальник тюрьмы задумчиво поскреб подбородок.

– И когда же она растреплет всем о том, что здесь произошло?

– Ты любишь свою жену?

– Не настолько.

– Это шесть миллионов долларов. Неотслеживаемых. Ты можешь положить их в сундук и отправиться куда твоей душе угодно. Завтра с утра у тебя начнется совершенно новая жизнь.

Начальник улыбнулся, и Эдриен почему-то занервничал.

– Не думаю, что детектив Блэк примет мысль о пытках столь же легко, как ты.

– Она не стала бы мне звонить, если б все как следует не продумала.

– Наверное, она думала, что ты заявишься сюда, размахивая стволами и кинжалами.

– Я не принц на белом коне. Я ничей. Она знает это.

Начальник опять потер монету большим пальцем.

– Джекс тебя обыщет. – Он махнул рукой, и Джекс выступил вперед.

Досмотр был грубым и тщательным.

– Все чисто.

– Ладно тогда. – Начальник подобрал остальные монеты, потряс их в горсти, так что они зазвенели и забрякали. – Пошли внутрь и всё обговорим.

Эдриен последовал за начальником, чувствуя, как Оливет с Джексом буквально дышат ему в спину. У него не было уверенности, что его план удастся, но это было все, чем он располагал: золото, людская алчность и его собственная готовность умереть. Хотя он знал начальника тюрьмы. Тому уже к шестидесяти, служба давно уже обрыдла. Шесть миллионов – эта целая куча денег. Эдриен был почти уверен, что все должно выгореть.

Эта уверенность исчезла, как только он увидел детей.

До этого момента принцип был «все или ничего». План удастся или не удастся. Если Элизабет погибнет, он погибнет вместе с ней. Он с этим почти смирился, и в этом было нечто вроде тяжелого умиротворения. Лиз сделала свой выбор. Он сделал свой.

Но при чем тут дети?

Они сидели, понурившись, под алтарем – не просто испуганные, но и серьезно раненные. Он, естественно, знал Гидеона, который был ближе всех к женщине, которую Эдриен любил всем своим сердцем. Девушка – очевидно та, что из газет, Ченнинг. И еще на полу лежал мертвец. Отец Элизабет, подумал Эдриен. Еще одним мужчиной был Бекетт – мертвый или в любой момент готовый умереть. Элизабет была прикована наручниками к скамье в самом первом ряду.

– Я хочу, чтобы ее освободили. Прямо сейчас.

– Эдриен…

– Погодите-ка пока, – перебил ее начальник. – Это по-прежнему мое шоу, так что давайте попробуем еще разок.

Вытащив пистолет, он уткнул дуло в коленку Элизабет.

– Где ты его прячешь?

– Я тебя туда отведу.

– Знаю, что отведешь.

– Сядем впятером в одну машину – поместимся, – сказал Эдриен. – Двинем на восток окольными дорогами. Ни копов. Ни свидетелей. И через два часа ты – богач.

– Мой рычаг влияния здесь.

– Не слишком-то умный ход. Шесть миллионов долларов.

– Приведите мальчишку.

– Нет! – Элизабет стала вырываться из наручников. – Сукин ты сын! Сволочь!

Один раз она даже сумела пнуть начальника. Он ударил ее в голову, до крови.

– Мальчишку. Быстро.

Гидеон попробовал было отбиваться, но охранник был слишком силен. Стащил его вниз по ступенькам, проволок по прогнившему ковру. Бросил к ногам начальника – мальчик вскрикнул, когда нога прижалась ему к горлу, а ствол пистолета уткнулся в то место, в которое он получил пулю.

– Видишь, как будем действовать? – Начальник навалился на пистолет, ввинтил в кровавое пятно. – Вокруг никого. Времени полно.

– Прекрати, – сказал Эдриен.

– Где золото Эли? Ну давай же, Эдриен! – Ствол провернулся еще раз. На лице начальника прорезался край улыбки. – Помнишь, как мы это делали?

Эдриен с трудом оторвал взгляд от мальчика. Три охранника. Три ствола.

– Девчонка следующая, – сообщил начальник. – Потом Лиз.

Он надавил посильнее, и Гидеон опять вскрикнул, высоким и чистым голосом, словно маленький хорист, поющий на хорах древней церкви.

* * *

Бекетт жутко страдал от боли, но оставался достаточно настороже, чтобы понимать, насколько крепко он вляпался. Начальник тюрьмы. Лиз. Преподобный…

Он видел мертвеца, его открытые глаза.

Отыскал взглядом Лиз, потом заморгал и подумал про Кэрол.

«Моя красотка…»

Они были всей его жизнью, обе – напарница и жена. И он любил обеих, но выбор никогда не оставлял никаких сомнений.

Конечно же, жена.

Всегда только жена.

«Но все это…»

Смерть, дети и то, как Лиз посмотрела на него… У него и так не оставалось никакого выбора, но, черт побери, это уже слишком! Дети. Дыра у него в брюхе. Он умирал – иначе и быть не могло. Были слова, которых он не мог понять, и кислый запах пороха, и движение, словно россыпь света… Он угасал, почти совсем угас.

Но была еще и боль.

«Господи…»

Бекетт заморгал, а боль вгрызлась в него, то затаскивая в небытие, то вытаскивая обратно, разбивая на куски, словно брошенную на камни бутылку. Прямо в настоящий момент он был в сознании, хоть и на самой грани. Мальчик что-то кричал; охранники сосредоточились на Эдриене.

В результате оставалась Ченнинг.

Бекетт попытался заговорить, но не смог; попробовал двинуться, но ноги не действовали. Одна рука подвернулась под него, он всем весом лежал на ней, но другая оставалась свободной. Он едва мог двинуть ею – только пальцами, – но крепко вцепился в полу пиджака и принялся задирать его – сначала на дюйм, потом на пять. Когда открылась рукоятка пистолета за спиной, попытался произнести имя Ченнинг, но опять ничего не вышло. Только жуткая боль. Черт, до чего же жуткая боль! Но он сам во всем виноват, так что Бекетт попросил Бога пожалеть дурного, все просравшего, умирающего человека. Истово молил Господа придать ему сил, а потом втянул воздух в легкие и опять попробовал позвать Ченнинг по имени. Оно вырвалось из горла неразборчивым карканьем, едва слышным шепотом. Но она услышала его и увидела пистолет.

Та девушка, что склонялась теперь над ним.

Ченнинг, которая стреляла, как бог.

* * *

Оливет заметил это первым – движение девушки с пистолетом, слишком большим для тонкой руки. Это его особо не обеспокоило. Та едва могла стоять, и между ними простиралось футов тридцать расползшегося ковра. Его первым побуждением было выставить вперед ладонь и сказать: «Осторожней, малышка!» Но вместо этого он выкрикнул: «Шухер!»

Начальник тюрьмы поднял взгляд от ясноглазого, бледного как смерть парнишки. Девушка пошатнулась вправо, словно пистолет тянул ее вниз. Ее глаза были едва открыты. Она практически падала.

– Эй, кто-нибудь, пристрелите эту мелкую сучку! – бросил начальник, и первой мыслью Оливета было: «Вот блин!» Его собственная дочь была лишь ненамного младше, а эта была просто молодец: пыталась храбриться и все такое. Лучше бы просто отобрать у нее ствол и усадить обратно на место…

Но никому не позволено перечить начальнику.

Он начал было переводить прицел от Эдриена, но Джекс оказался быстрее, вздернув пистолет от бедра и моментально прицелившись. Оливет видел, что девушка стояла совершенно неподвижно, когда ствол метнулся в ее сторону. Правда, на какую-то долю секунды у нее словно подкосились ноги; но это оказалось не так. Через миг она уже застыла в идеальной стрелковой стойке и столь уверенно и чисто выпустила одну за другой три пули подряд, что Оливет в жизни не видывал ничего подобного. Голова Джекса окуталась кровавым облаком, равно как головы Вудса и начальника. Две секунды. Три выстрела. Пистолет Оливета был уже нацелен на нее, но он замешкался. Она была слишком быстра и уверенна и так напоминала его собственную дочку – такой же сорванец в юбке… Его последней мыслью было восхищение тем отцом, который научил ее так классно стрелять, а потом на конце ее ствола расцвел яркий огненный бутон, и весь мир тут же сменился беспросветной чернотой.

* * *

Когда все было кончено, Эдриен лишь недоверчиво застыл на месте. Перед выстрелами голова начальника тюрьмы располагалась лишь на какой-то фут выше головы Гидеона, а один из охранников стоял прямо за спиной у Эдриена – так близко, что тот ощутил, как пуля расщепила воздух, пролетая возле самого уха. Теперь их больше не было – всех. В церкви воцарилась кладбищенская тишина, а девушка тихонько плакала. Первым побуждением Эдриена было проверить тела, а потом посмотреть на Лиз и мальчика. Но он ничего такого не сделал, предпочтя вместо этого пробираться между трупов, пока под ним не возникла девушка, маленькая и залитая слезами. Эдриен вытащил пистолет у нее из пальцев и положил на алтарь.

– Я убила их, – проговорила она.

– Знаю.

– Да что же это со мной такое?!

В голове не нашлось слов, помимо самых очевидных, так что Эдриен произнес их вслух.

– Ты спасла нам всем жизнь, – сказал он, а потом раскинул руки и обхватил ее за плечи, пока она не успела упасть.

* * *

После этого понадобилось некоторое время, чтобы понять, что делать. Лиз была без сознания, когда он снял с нее наручники, и едва она очнулась, начался спор.

– Чарли нужна немедленная помощь врачей, – настаивала Элизабет. – Гидеону тоже.

– Да я разве против?

– Я никуда не поеду, пока они не окажутся в безопасности!

Даже во время всей этой бойни она была готова неистово защищать их и полна уверенности в собственной правоте, чего бы это ни касалось. Ченнинг хотела отправиться вместе с ними, и Эдриену подумалось, что это просто отличная мысль. Но Лиз категорически отказывалась куда-либо ехать, пока в церкви не окажутся врачи со «скорой».

– Мне нельзя быть здесь, когда появятся копы, – пытался убеждать ее Эдриен. – Тебе тоже. Для нас обоих это означает тюрьму. Убийство. Пособничество убийству. Ордера на наш арест никуда не девались.

– У Бекетта задет позвоночник, – сказала Элизабет. – Нельзя его двигать.

– Да, я знаю. И у мальчика внутреннее кровотечение. Но мы с тобой можем ехать. Девушка тоже.

Элизабет повернулась к Ченнинг – такой маленькой, да еще и так скукожившейся, что выглядела от силы лет на десять.

– Никто не станет винить тебя за то, что ты сделала, зайка. Ты – жертва. Ты можешь остаться.

Та покачала головой.

– Нет.

– Здесь твой дом…

– Ради чего мне тут оставаться? – В пустоте церкви голос девушки прозвучал совсем пронзительно. – Чтобы в меня всю жизнь тыкали пальцами? Чтобы быть тут шизанутой овцой, которую насиловали почти двое суток, долбанутой на всю голову оторвой, которая убила двоих людей, а потом еще четырех? – Она задохнулась, и при этом зрелище все острые углы в сердце Эдриена моментально сгладились. – Я хочу остаться с вами! Вы мои друзья. Вы все поймете.

– А как же твои родители?

– Мне уже восемнадцать. Я не ребенок.

Эдриен увидел, что Лиз с этим согласна – по тому, как она наклонилась и прижалась к девушке лбом.

– Так как мы всё разрулим? – спросил он.

Лиз рассказала им, как предлагает поступить. Когда все было согласовано и понято, она в последний раз встала над телом отца. У Эдриена не было ни малейшего представления, о чем она думает, но Лиз не стала тут задерживаться, или прикасаться к своему отцу, или говорить какие-то приличествующие случаю слова. Вместо этого набрала «911» и сказала то, что должно было привести всё в движение: «Ранен полицейский», – а потом опустилась на колени рядом с Бекеттом и дотронулась до его лба.

– Я ничего не понимаю и не думаю, что когда-нибудь пойму. Но я надеюсь, что ты еще будешь жив, когда они приедут сюда, и что когда-нибудь ты сможешь объяснить.

Может, Бекетт услышал ее, а может, и нет. Глаза его были закрыты, и он едва дышал.

– Лиз…

– Я знаю, – отозвалась она. – Часики тикают.

Но Гидеон оказался тверже. Он тоже хотел ехать с ними. Буквально умолял.

– Ну пожалуйста, Лиз! Пожалуйста, не бросайте меня!

– Тебе нужен врач.

– Но я хочу поехать с вами! Пожалуйста, не бросайте меня! Прошу вас!

– Просто расскажи людям, как все на самом деле произошло. Ты не сделал ничего плохого. – Она поцеловала его в лицо, и поцеловала крепко. – Я обязательно вернусь за тобой. Обещаю.

Они оставили его, выкликающим ее имя; и тут Эдриен осознал, что у него, наверное, уже никогда больше не будет острых углов в сердце.

Так много любви.

Так много горя.

Снаружи, со стороны заката, уже доносился нарастающий вой сирен.

– Все с ними будет хорошо, – произнесла Лиз, но никто не ответил. Она говорила сама с собой.

– Надо двигать.

Лиз кивнула, чтобы показать Эдриену, что он прав и что она это знает.

– Ты поведешь?

– Конечно.

Элизабет усадила Ченнинг на заднее сиденье, сама устроившись впереди.

– И у нас все будет хорошо, – произнесла она, и опять никто никак не отреагировал.

Не включая фар, Эдриен буквально на ощупь повел машину по подъездной дорожке.

– Подожди здесь, – сказала Лиз; и они подождали, пока над горбушкой горы не взметнулись лучи фар и они окончательно не убедились. «Скорые». Патрульные машины. С Гидеоном все будет в порядке, и даже у Бекетта есть шанс выкарабкаться.

– Ладно, – произнесла Элизабет. – Теперь можно ехать.

Эдриен отвернул машину от сирен и полыхания мигалок. Когда путь был наконец свободен, включил фары.

– И куда подадимся?

– На запад, – отозвалась Элизабет. – Прямо на запад.

Эдриен кивнул; девушка тоже.

– Нужно только кое-куда заскочить, – произнес он и при первой же возможности направил автомобиль к востоку.

Эпилог

Семь месяцев спустя

Вид с вершины пустынного холма открывался просто исключительный. Вокруг, куда ни кинь взгляд, вздымались горы, бурые и растрескавшиеся, словно старая кость. Дом был того же цвета, глинобитный и, подобно черепахе, сливался с зарослями кактусов, эвкалиптов и пустынных акаций. Стены в два фута толщиной, полы выложены узорчатой изразцовой плиткой. Позади дома располагался обнесенный глинобитной же стеной дворик с плавательным бассейном. Фасад почти целиком представлял собой крытую террасу, с ее раскинувшимися вокруг видами и утренним кофе. Элизабет приканчивала уже вторую чашку, когда из дома вышел Эдриен, чтобы составить ей компанию. Он был босиком, джинсы выцвели так, что стали почти что белыми. На фоне загара резко выделялись белые шрамы, но и открывшиеся в улыбке зубы отнюдь не уступали им в белизне.

– А где Ченнинг?

Он присел на второе кресло-качалку, и Элизабет молча показала рукой. Ченнинг была лишь пятнышком на дне долины, лошадь под ней – серая в яблоках. Они пробирались вдоль обычно сухого русла, в котором после дождей, пришедших с северных гор, теперь бурлила и клокотала вода. Лиз не могла разглядеть лица Ченнинг, но предположила, что та улыбается. Такая уж была штука с этой серой в яблоках.

– Как она? – спросил Эдриен.

– Она сильная девчонка.

– Вообще-то это не ответ.

– Толк от психотерапии есть.

Эдриен бросил взгляд на запыленный пикап, притулившийся возле террасы. Дважды в неделю Элизабет и Ченнинг выбирались на нем в город. Они никогда не обсуждали подробностей с Эдриеном, но солидарно считали, что психотерапевт им попался грамотный. Обе словно раскрепощались, вернувшись оттуда; на их лицах с большей готовностью появлялись улыбки.

– Тебе тоже надо как-нибудь съездить, – заметила Элизабет. – Всегда полезно с кем-нибудь поговорить.

– Я это уже и так делаю, прямо в настоящий момент.

– Эли не в счет.

Эдриен улыбнулся и пригубил кофе. Насчет Эли она ошибалась, но он и не ждал, что она поймет.

– Ну, а сама-то как? – спросил он.

– Ответ тот же, – ответила Лиз.

Но обмануть его было трудно. Иногда она просыпалась с криком, и он часто находил ее за пределами дома в три часа утра. Никогда не дергал ее вопросами – просто следил, чтобы ей не угрожали койоты, или пумы, или сны, навещавшие ее со столь неумолимой предсказуемостью. Обычно она оказывалась в одном и том же месте на краю сухого русла, на плоском узком камне, хранящем тепло дня. Стояла, выпрямившись, в тоненьком домашнем халатике или завернувшись в одеяло, и всегда смотрела на звезды, думая, наверное, о своей матери, Гидеоне или обо всех тех ужасах, что натворил ее отец. Эдриен точно не знал и не спрашивал. Его задача заключалась в том, чтобы стоять на террасе и тихонько кивнуть, когда она возвращалась в дом, проведя мимоходом пальцем ему по плечу, словно в благодарность.

– Всё по-прежнему в силе? Именно сегодня? – спросил он.

– По-моему, самое время. А ты как думаешь?

– Только если ты готова.

– Давно готова.

После этого они еще немного посидели в уютном молчании – момент, спокойную уверенность которому придали все те моменты, что были до этого. Вместе им было хорошо и просто. Никто никого не подталкивал. Никто не стремился что-то получить или выведать. Но за последние несколько недель что-то неуловимо поменялось, и оба это чувствовали. Появилась энергия там, где еще раньше ее и в помине не было, – искра, когда кожа одного задевала кожу другого. Пока они об этом не заговаривали – искра была совсем крошечная и тусклая, – но момент наступал, и оба это знали.

Она исцелялась.

Все они исцелялись.

– Ты точно не передумала? – Эдриен дождался, пока она не посмотрит в его сторону. Лиз загорела так же сильно, как и он, лицо немного заострилось, морщинки у глаз стали чуть глубже. – Я могу поехать с тобой.

– По-моему, слишком опасно. – Элизабет погладила его по руке. Легчайшим прикосновением. – Не волнуйся, я позабочусь, чтобы мы вернулись в целости и сохранности.

Ее пальцы отодвинулись, но оставленный ими заряд остался.

– Когда думаешь ехать?

Она не сводила глаз с девушки.

– Да вот только кофе допью и сразу двину.

Элизабет не спеша пригубила из чашки, а Эдриен смотрел, как она раскачивается на старом кресле, доставшемся им вместе с домом. Умиротворение и покой окутывали ее, словно одеяло, которым она решила укутать плечи. Даже теперь все это было непросто – только не с ее отцом, оказавшимся настоящим монстром, и всей этой историей, ставшей всеобщим достоянием. Дайер использовал два кровавых пальцевых отпечатка, обнаруженных на приборной панели старого автомобиля, чтобы связать преподобного с убитыми женщинами. Это были отпечатки Рамоны Морган, и репортеры рассуждали, не оставила ли она их после того, как в кровь ободрала пальцы, пытаясь выбраться из какого-то темного, всеми забытого места. И хотя пока больше ничего не связывало его с остальными жертвами, сомнений практически не оставалось – ни официальных, ни каких-либо еще. Временами Лиз теряла сон, думая над тем, что ей следует вернуться и заполнить пробелы. Но такие ночи становились все менее и менее частыми. Какое углубленное понимание она может предложить? Погибших уже не вернешь. Их родные будут проклинать все того же человека.

А потом, ее отец тоже мертв.

Однако оставалась история с начальником тюрьмы и его коррумпированными охранниками. Буря по поводу того, почему они оказались мертвыми в церкви, вскоре уступила место более серьезным вопросам. Что они там вообще делали? Почему погибли? Через несколько дней объявился какой-то старик, бывший зэк, с совершенно невероятной историей о том, как его пытали в тюрьме и как многие другие погибли в муках заботами ее начальника. Впрочем, этот старик не относился к людям, заслуживающим особо высокого доверия, и его рассказ едва не был благополучно забыт. Но вскоре подобные заявления сделали еще двое заключенных, а потом и один из надзирателей, который лично видел то, о чем ему следовало поведать гораздо раньше. Это была трещина, из-за которой весь этот сюжет распахнулся настежь.

Пытки. Убийства.

Генеральный прокурор приказал провести полное расследование.

Обвинения против Эдриена оставались в силе, и он угодил бы за решетку, если б власти вдруг его нашли. Против Лиз – тоже, но никто ее уже не искал, да у нее и не было планов строить свою жизнь где-нибудь, помимо пустыни. Она любила ее жару, ее безлюдность и неизменность натуры, о чем не забывала регулярно повторять. Вдобавок в этой пустыне были еще и Ченнинг с Эдриеном. Никто не высказывал это вслух, но слова эти призрачно колыхались в воздухе, словно жаркое марево над дном долины.

Семья.

Будущее.

Эдриен встал и прислонился к перилам. Ему хотелось, чтобы она увидела его лицо, а потом представляла его себе, сидя за рулем.

– Ты будешь не очень сильно переживать, если он откажется?

– Гидеон-то? – Лицо ее смягчилось, по лицу промелькнула открытая неспешная улыбка. – Не думаю, что с этим возникнут какие-то проблемы.

* * *

За рулем пикапа Элизабет проводила по десять часов в сутки. Глаза ее прикрывали солнечные очки. На голове сидел белый стетсон[52]. Останавливалась она в недорогих мотелях, хотя деньги не были проблемой. На третий день, на восьмом часу езды пересекла границу округа и вновь оказалась дома. Ничего тут не изменилось, но в душе поселилось неуютное чувство, будто это она сама каким-то образом изменилась и что любая живая тварь в округе это чувствует.

Проехав боковыми улочками, Элизабет подкатила к дому своей матери, остановившись вначале возле заколоченной церкви. Вагонка на ее стенах была грязной и облупленной. Окна выбиты, и кто-то разрисовал стены черной краской, старательно выведя такие слова, как «убийца», «грешник» и «дьявол». Объехав кругом и оказавшись с обратной стороны, она обнаружила, что и домик пастората выглядит немногим лучше. Выбитые стекла. Такая же черная краска из баллончика. Дверь была заперта, но, достав из пикапа монтировку, Элизабет взломала ее. Внутри ее ждали лишь голые полы, пыль и тяжелые воспоминания. Она немного постояла возле кухонного окна, вспоминая тот последний раз, когда выпивала тут с матерью. Представляла ли та тогда всю глубину зла, скрывающуюся в душе ее мужа? Хоть когда-нибудь чувствовала это? Элизабет очень хотела получить ответ – и нашла его на полке над камином в совершенно пустой гостиной. Конверт пожелтел и рассохся. На нем рукой матери было крупно выведено: «Элизабет».

Лиз, дорогая моя девочка! Просто не могу представить, какую боль ты должна была испытать, когда узнала о той тьме, что овладела сердцем твоего отца, о смерти и страданиях, причиной которых он становился на протяжении столь долгих лет. Пожалуйста, знай: я полностью разделяю твою растерянность. Твои письма такая отрада для меня – они просто поддерживают во мне жизнь, – и мне очень больно, что ты живешь в таком потайном месте, куда я не могу ни послать тебе ответ, ни отправиться повидаться с тобою. Я никогда не сомневалась в том, в чем ты заверяла меня: в обещаниях, что когда-нибудь мы опять будем вместе. Но я больше не в силах жить в этом доме. Ненависть твоего отца переполняет меня, и я чувствую себя совершенно опустошенной. Оставляю здесь это письмо в надежде, что ты найдешь его, когда, наконец, сочтешь безопасным вернуться. Я уехала, чтобы жить вместе со своей старой подругой на севере. Ты знаешь – той, что из колледжа. Не оставляю ни ее имени, ни адреса по вполне понятным причинам, но верю, что со временем ты меня обязательно разыщешь. Я так скучаю по тебе, любимое мое дитя! Заклинаю тебя, не позволяй избранному тобою пути привести тебя к неверию в собственные силы или ввергнуть тебя во тьму. Будь сильной и добросердечной. Жду тебя терпеливо и с великой любовью, твой друг и твой верный союзник, твоя мама на все времена.

Элизабет перечитала эту записку дважды, а потом аккуратно сложила и убрала в карман. Сердце сжалось, но в некотором роде почувствовалось и облегчение. Сколь бы сильно они ни любили друг друга, – что может помешать всем тем ужасам, что навлек ее отец, вновь пышно расцвести в любом другом месте, которое они будут делить на двоих? Слишком много общих воспоминаний и событий: детство, каникулы, тысячи проведенных в одном доме ночей… Слишком многое не позволит окончательно расстаться с прошлым. Сначала им обеим придется найти какой-то способ, какую-то свою манеру, чтобы встретиться взглядами и при этом не утонуть в чувстве вины от своего долгого взаимного невежества. Такое время обязательно придет, Элизабет это знала, но и не так скоро, и не так легко. А тем временем она напишет опять и даст матери знать, что нашла письмо и что прошедшее время, по крайней мере, осталось их другом.

Дальше настала очередь Бекетта, и эта встреча далась нелегко. Лиз провела без сна не одну ночь, пытаясь понять, почему он сделал то, что сделал. У нее уже была пара-тройка версий, но версии – это не ответы, а ей так многое надо было узнать.

Остановив машину возле его дома, она увидела Бекетта на крыльце в инвалидном кресле. Он больше не мог ходить и уже не был копом. Преподавал криминологию в местном колледже, и на фотографиях, которые Элизабет нашла в интернете, выглядел вполне себе ничего, хотя и каким-то пришибленным. Она довольно долго наблюдала за ним и осознала, что, несмотря ни на что, все-таки скучала по нему. Они были напарниками целых четыре года, и Бекетт не раз спасал ей жизнь. Было ли инвалидное кресло достаточной платой за те ошибки, которые он успел сделать? Пока она этого не знала, но планировала выяснить.

Увидев ее, он не пошевелился. Улыбаться тоже не стал.

– Каждый божий день… – Бекетт кивнул, произнося эти слова. – Каждый божий день я ждал, когда же ты появишься.

Глаза у него были темные и встревоженные, ноги бессильно застыли под стеганым одеялом.

Элизабет шагнула на крыльцо.

– Я очень старалась не возненавидеть тебя.

– Хоть что-то, по крайней мере.

– Почему ты это делал, Чарли?

– Я никогда не думал, что кто-нибудь может погибнуть. – При этих словах его глаза наполнились слезами. – Пожалуйста, поверь мне, когда я это говорю!

– Верю. А теперь помоги мне понять. Что у него на тебя было?

– Элизабет…

– Я хочу знать, что это был за рычаг – настолько сильный, что ты подверг опасности детей и меня. И давай только не вешай мне лапшу на уши, Чарли. Ты задолжал мне правду, как минимум.

Он вздохнул и оглядел улицу.

– Если я это сделаю, то никогда не повторю это снова – ни тебе, ни кому-то еще.

– Как ты понимаешь, я не могу дать такое же обещание. – Элизабет не могла скрыть своих чувств: злости и разочарования.

Бекетт, похоже, смирился с этим.

– Моя жена – образованная женщина. Законченное высшее. Она не всегда стригла волосы.

– Ладно.

– В молодости она работала в администрации округа. – Бекетт расправил одеяло. – А именно, в ревизионном отделе.

– Бухгалтером?

– Экономистом, – уточнил Бекетт. – А отец Гидеона тоже работал в администрации. Не поверишь – помощником главы округа. Был совершенном другим человеком, пока не погибла его жена. Молодым, амбициозным. Не пил совершенно. Даже не курил.

– Я помню, что он сотрудничал с Эдриеном и Фрэнсисом.

– Из бюджета округа пропало четверть миллиона долларов. Он помогал Эдриену и Фрэнсису выяснить, как это вышло. Они подобрались совсем близко. Еще неделя, и они ее вычислили бы.

Тут Элизабет все поняла.

– Так твоя жена…

– Я просто не мог допустить, чтобы ее посадили в тюрьму! У нее тогда были проблемы, но с тех пор как отрезало. Играла втихаря. Дурь, которая захватила ее с головой. Она совсем не плохой человек. Ты ведь сама ее знаешь. Ты должна мне поверить!

– Она украла государственные средства, а Эдриен почти что это вычислил…

– Я просто хотел его чем-то отвлечь. Только и всего. Я думал, что та пивная банка вынудит его раскиснуть, заставит людей сомневаться… Это был просто отвлекающий маневр. Лиз, прошу тебя…

Но она просто не могла устоять на месте – принялась расхаживать взад и вперед.

– Ты подбросил улику в деле об убийстве. Ты подставил другого копа.

– Я и понятия не имел про царапины или про совпадение ДНК! Я не думал, что Эдриена посадят. А когда пришли результаты анализа, то решил, что это и вправду его рук дело, что я и в самом деле помог…

– Это было не так.

– Я знаю.

– Мы могли бы поймать настоящего убийцу…

– Я думал, что у нас уже есть настоящий убийца! Ты что, не видишь всей этой жуткой правды? Я думал, что сделал эту эгоистичную вещь и мне вдруг повезло. Я думал, это просто знак свыше!

Элизабет уставилась на улицу, ощущая на себе всю тяжесть сказанного. Пивная банка привела к Эдриену, а потом к получению образца крови и совпадению ДНК. Привела к его осуждению, пыткам и всему тому злу, что начальник тюрьмы вывалил в жизнь Элизабет.

– Без этой банки мы поймали бы моего отца еще тринадцать лет назад. Лорен Лестер, Рамона Морган, жена Эдриена… Все они могли бы остаться в живых. Одиннадцать женщин, Чарли. Мы могли бы все это остановить.

– Наверное.

– И это ты говорил себе, чтобы спокойно спать по ночам?

– Я бы извинился тысячу миллионов раз, если б это помогло!

Но Элизабет не хотела слушать ни извинений, ни объяснений. Все было и так предельно четко и ясно. Совершенное по глупости преступление и примитивная попытка запутать след, тюрьма и бесполезная смерть – большая волна, добежавшая до какого-то чужеземного берега едва заметной рябью.

– Давай про начальника тюрьмы.

– Мы были друзьями, пока я не понял, что это за человек. Однажды я здорово поддал и выложил ему все подробности, как что было. Рассказал про жену, про пивную банку… С того момента он вертел мною, как хотел.

– Что ему было надо?

– Местонахождение Эдриена. Это, и чтобы ты держалась подальше. Вот и всё. Больше ничего.

– Пока он не стал пытать Гидеона и не убил моего отца.

– Лиз…

– Ни в чем не повинные люди в номере мотеля.

Бекетт опустил глаза. Слов у него не нашлось.

– А твоя жена знает?

– Нет, что ты! Откуда? Это ее просто убьет.

Элизабет прислонилась к перилам крыльца, скрестила руки на груди.

– И что думаешь делать? – спросил Бекетт.

– С тобой-то? Это Эдриену решать.

– Лиз, послушай…

Но слушать она не собиралась. Злость захватила ее целиком. Все это было так глупо, бесполезно и разрушительно… Она еще чувствовала привязанность к Чарли где-то в глубине души, но от нее осталась лишь бесплотная тень. Ее отца надо было остановить много лет назад. Те женщины остались бы в живых, а Эдриен никогда не попал бы за решетку. Какие тут могут быть оправдания? Как такое можно простить?

Элизабет собралась уже без лишних слов уходить, решительно развернуться на каблуках и не оборачиваться, но тут заметила в дверях жену Чарли, Кэрол, с которой все это и началось.

– О, привет, Лиз! – Та вышла на крыльцо – мягонькая, уютная женщина с теплым взглядом и широкой белозубой улыбкой. – Так рада тебя видеть!

– Да ну?

Элизабет ощутила скованность и холод, но Кэрол, похоже, пребывала в блаженном неведении. Метнулась к ней, обхватила обеими руками, затянула ее в это свое мягкое, теплое.

– Бедненькая! Господи, что тебе пришлось выстрадать! Ты моя бедная, сладкая, несчастная бедняжка!

Элизабет не сдавалась, но восторженное умиление Кэрол было уже никак не остановить.

– Чарли сказал мне, что ты спасла ему жизнь, что он умер бы, если б не ты! Спасибо тебе, спасибо за жизнь моего любимого мужа!

Она наконец отступила, а Элизабет подумала: интересно, зачем он ей соврал? У них с Кэрол такая любовь – может, он так поступил, чтобы каким-то боком и Элизабет этой любви досталось? Она не знала и, глядя на широкое сияющее лицо Кэрол, подумала: ну и плевать. Прошлое осталось в прошлом, а ей надо двигаться дальше.

– Ты должна знать, – произнесла Элизабет, – что Чарли готов ради тебя на всё. – Она неотрывно смотрела Кэрол прямо в глаза. – Абсолютно на всё. Вот как он тебя любит.

Кэрол расцвела еще пуще, и это был последний подарок Элизабет – не прощение, а молчание, шанс на то, что после ее ухода останется хоть что-то хорошее.

– Пока, Чарли. – Она спустилась с крыльца, оставив там обоих. – Сочувствую насчет инвалидного кресла.

– Лиз…

– Берегите друг друга.

– Лиз, подожди!

Но она не стала ждать. Просто ушла и бросила на них последний взгляд уже из кабины пикапа. Бекетт совершенно неподвижно застыл в своем кресле, сложив руки на одеяле, а его жена, наклонившись к нему вплотную, целовала его в щеку. Как бы Эдриен распорядился тем, что она только что выяснила про предательство Бекетта и первородный грех Кэрол?

До недавних пор казалось, будто Эдриен изо всех старается сдержать обеими руками несущийся на него быстрый поток; но эти последние недели в нем ощущалось какое-то тихое спокойствие, стремление наконец-то убрать руки и позволить жизни прорваться дальше, без помех омывая его со всех сторон. Как и ее саму сейчас, его больше интересовало будущее, чем прошлое, больше заботила надежда, чем гнев.

Элизабет решила, что Чарли ничего не грозит.

Завела мотор, вырулила на дорогу. Вскоре пикап уже катил мимо заброшенных фабрик, а потом по длинному спуску в дрянной части города. Проехав вдоль ручья, Элизабет обнаружила дом Гидеона столь же заброшенным и полуразваленным, как и тот, что она недавно оставила возле заколоченной церкви. На дверном косяке трепыхался официальный бланк – уведомление о просрочке закладной; но похоже, банк не проявлял к этому дому особого интереса. Дверь стояла открытой. На порог намело опавшие листья. Элизабет довольно долго просидела на крыльце, переживая за мальчика. Без нее этот дом был всем, что у него осталось, – угрюмый маленький дом и угрюмый маленький человек, его отец.

После этого, свернув на разбитую дорогу, Элизабет направилась к четвертому месту в своем списке и нашла Фэрклота на передней террасе его старинного домины, знававшего лучшие времена. Адвокат был закутан в одеяла и находился под присмотром круглолицей сиделки с явно солнечным характером.

– Вы к мистеру Джонсу? Просто чудесно! – Метнувшись навстречу, она встретила Элизабет на верхней ступеньке. – Его так мало кто навещает!

Элизабет подошла вслед за ней к Фэрклоту. Рот и левый глаз старого адвоката были заметно перекошены. Под правой рукой у него стоял небольшой переносной столик с ручкой, большим блокнотом и стаканом «Олд фэшн» с торчащей из него соломинкой – изогнутой, влажной и столь же красной, как прильнувшая ко дну вишенка.

– Он не может говорить, – шепнула сиделка, – но с головой у него в порядке.

Элизабет присела рядом и внимательно оглядела старика. Тот похудел и еще больше состарился, но глаза по-прежнему оставались ясными. Когда он начал писать, рука заметно подрагивала.

«Так рад».

– Я тоже рада, Фэрклот. Так рада вас видеть!

«Но опасно», – дописал он.

Она взяла его скрюченную левую руку, зажала в ладонях.

– Я соблюдаю осторожность. Честное слово. Наш общий друг тоже в порядке. Он далеко и в полной безопасности. И Ченнинг с нами.

Фэрклот стал мерно раскачиваться. Морщинки на его лице заполнились ярко блеснувшими слезами.

«Дари любовь», – написал он.

– Вот потому-то я и здесь. Для вас у нас тоже есть комната. У нас полно пространства и времени, и денег на сиделок. Поехали со мной!

Его голова двинулась, словно он пытался помотать ею.

– Вы нас нисколько не стесните. Мы несколько месяцев только об этом и говорим.

Фэрклот опустил взгляд на блокнот. Рука его двинулась.

«Жил здесь. И умру здесь».

– Но зачем же оставаться одному?

Он опять стал писать.

«Симпатичная сестричка. Мягкие руки».

Подняв взгляд от блокнота, Элизабет увидела лукавую улыбку у него на лице.

«Бельведерчику?» – дописал он.

– Фэрклот…

– Сейчас принесу, – встрепенулась медсестра. – Он просит меня все время в этот час дня. Но я не большая любительница ни алкоголя, ни нахальных мужчин.

«Прикол», – черкнул в блокноте Фэрклот. Сиделка чмокнула его в лоб, а потом ушла в дом, чтобы приготовить выпивку для Элизабет. Когда она удалилась, он написал: «Гидеон?»

– Частично я здесь как раз по этой причине.

Он нацарапал адрес, а потом приписал: «Приемные».

– Поняла, приемные родители.

«Ничего хорошего». Его глаза потухли.

Элизабет опять сжала его руку.

– Я обязательно его найду. Я все сделаю как надо.

Вернулась сиделка, вручила Элизабет стакан.

– Я собираюсь готовить ужин. Посидите с ним немножко?

– Как раз для этого и приехала.

Элизабет дождалась, пока сиделка уйдет, а потом приподняла стакан с «Олд фэшн», чтобы Фэрклот смог поймать губами соломинку.

«Ты и Эдриен?» – написал он.

– Он сильный человек и понемногу исцеляется. По-моему, у нас все хорошо.

«Насколько хорошо?»

На сей раз она заметила огонек в его глазах и восприняла вопрос в точности в том смысле, который Фэрклот в него вкладывал.

– Следующий человек, которого я поцелую, будет навсегда. Эдриен знает это.

«Так поцелуй его».

– Думаю, что скоро. – Отсалютовав стаканом, Элизабет подсела поближе к старику.

«Счастлив, – написал он. – Умру счастливым».

* * *

Гидеона она нашла в соседнем скверике, в трех домах от того, что принадлежал его приемным родителям. Тот сидел в полном одиночестве на качелях, и Элизабет посмотрела на него из-под полей своей шляпы. Никто из остальных детей не звал его к себе и даже не смотрел на него. Мальчишка неподвижно застыл на пластиковом сиденье – только кроссовки ширкают по земле. Она долго наблюдала за ним, и ее сердце гулко билось в пустоте парка.

Он так и не оторвал взгляд от земли.

Практически не шевелился.

Даже когда ее тень упала ему на ноги, не проявил особого интереса. Все изменилось, когда он поднял взгляд, а шляпа сползла у нее с головы.

– Привет, Гидеон.

Он не промолвил ни слова, но соскочил с качелей, путаясь в руках и ногах. Его лицо было жестким и горячим, когда он крепко прижался к ней.

Элизабет почувствовала сквозь рубашку слезы.

– Ты как?

Он стиснул ее крепче, и она быстро пробежалась глазами по парку на предмет родителей или копов. Никто не обращал на них внимания.

– Давай-ка пройдемся. – Элизабет поймала его руку, и он пристроился рядом. – А ты вырос!

Гидеон провел рукой по лицу, и она поняла, что он смутился.

– Тебя хорошо кормят?

– Да вроде.

Это было начало. Она сжала его руку.

– Как отец?

– Бездомный. Все пьет.

– Мне очень жаль, Гидеон. Я исправила бы его, если б могла.

– Целых семь месяцев! – Он вырвал руку. – Вы сказали, что вернетесь за мной!

– Знаю. Прости. Я хотела дать тебе шанс.

– Сделать что?

– Принять окончательное решение. – Элизабет присела на скамейку. Хотела опять взять его за руку, но теперь обе руки мальчика были глубоко засунуты в карманы. – И вот теперь я здесь.

Его глаза покраснели и ярко блестели, но уже как-то по-другому. Почти по-взрослому. Более настороженно. За спиной у него садилось солнце.

– Решить что?

– Хочешь ли ты остаться здесь или поехать со мной. Это очень серьезное решение. Я хотела, чтобы ты был к нему готов.

Гидеон посмотрел вдоль улицы.

– Я три недели пролежал в больнице.

– Знаю.

– Все, кто у меня был, либо мертвы, либо их нет. Отец только раз меня навестил. – Злость. Горящие глаза.

– Нас искали. Полиция. ФБР. Может, до сих пор ищут.

Он взвесил ее слова, и Элизабет возненавидела пролегшее между ними расстояние.

– Тебе нравятся твои приемные родители?

– Это ведь ваш отец все это сделал? – Гидеон опять утер нос, весь напряженный. – В церкви. Убил мою маму.

– Знаю, зайчик.

– А что, если б я убил мистера Уолла?

– Но не убил ведь.

Мальчик опять посмотрел в конец улицы, и Элизабет поняла, что он смотрит на дом своих приемных родителей.

– Он ведь с вами теперь живет, да?

– Да, это так.

– Он меня ненавидит?

– Ну конечно же, нет!

– А он хороший?

– Да, очень хороший. А еще умный, терпеливый и отлично разбирается в лошадях, скоте и пустыне. Он очень любил твою маму. Думаю, что тебя он тоже полюбит.

– Если я приеду?

– Да, если приедешь.

Гидеон уставился в землю.

– Вон мой пикап. – Элизабет показала рукой. – Три дня езды. Только ты и я.

Он посмотрел на машину. Пыльную, в дорожных потеках.

– А как же мои вещи? Вы знаете, что…

– Я дам твоим приемным родителям знать, что с тобой всё в порядке. Отцу тоже, если хочешь. Тебя будут искать, но мы с этим разберемся, если понадобится. Что же до вещей, то купим новые. Шмотки. Игрушки. Новое имя, если захочешь. Ченнинг тоже с нами. Она очень надеется, что ты приедешь.

Гидеон опять посмотрел на дом, на почти опустевший парк.

– А там хорошо, где вы живете?

– Очень.

Он старался пыжиться, выглядеть взрослым. Но его лицо сморщилось, когда она внимательно посмотрела на него.

– Я так по вам скучал! – Гидеон привалился к ней.

Элизабет обнимала его, пока не настал момент остановиться.

– Так ты готов?

Он кивнул.

– Можешь сказать, в какой стороне запад?

Мальчишка ткнул пальцем в желтеющее небо.

– Проголодался?

– Да, мэм, – отозвался он. – Очень.

* * *

Поездка назад была неторопливей, спокойней; они много чего обсуждали, пока Элизабет сидела за рулем, – кактусы, тарантулов, серую в яблоках кобылу, братца которой продавали в двух долинах к югу… Дни для марта стояли теплые и длинные, и мальчишка часто неотрывно смотрел в окно. Интересно, о чем он сейчас думает, размышляла Элизабет, предполагая, что мысли его могут быть об отце, которого он, может, больше никогда уже и не увидит, или о девушке, которая могла стать ему сестрой. Чем меньше мелькало по сторонам зеленой растительности, чем чаще реки уступали место сухим руслам, тем тише и задумчивей он становился. Но нет ничего страшного в молчании, и у него хватало мудрости понимать это даже в таком юном возрасте. Так что Элизабет оставила Гидеона наедине с его мыслями, увлекая его все дальше в пустыню. Это был уже другой день, другая жизнь, и родня ждала за горой.

Благодарности

Мне хотелось бы поблагодарить следующих людей, за их доброту, поддержку и терпение: Салли Ричардсон, Джона Сэрджента, Томаса Данна, Кейт Паркин, Ника Сэйерса, Дженифер Энделин, Пита Волвертона, Кристин Рур и Эстер Ньюберг. Как всегда, есть и другие, что не менее важны – родные и друзья, – но надежную поддержку таких выдающихся издателей, редакторов и агентов просто нельзя переоценить.

Мало какие книги достигают успеха без неустанных усилий заботливых, знающих людей, и никто не знает этого лучше действующего романиста. В этом смысле – вдобавок к профессионалам отрасли, перечисленным выше – я хотел бы также поблагодарить Эмму Штейн, Джеффри Кэпши, Кена Холланда, Кэти Туриано, Кеннета Д. Силвера, Пола Хохмана, Джеффа Доудса, Трейси Гест, Эми Баталья, Джустин Веллела, Джимми Джакобелли и Майкла Сторрингса. Еще хочу сказать огромное спасибо отделу распространения издательского дома «Макмиллан» – это настоящие профессионалы и попросту лучшие в своем деле.

Также хочу упомянуть достопочтенного Джеймса Рэндольфа, который консультировал меня в юридической области. Все ошибки в этой области – только мои собственные. Также хотел бы поблагодарить Маркуса Уидхелма, который всегда был готов во всем меня поддержать, и Инмана Мэджорса, прочитавшего первый черновой вариант этой книги и поделившегося со мной весьма ценными соображениями. Особое спасибо парням из группы The Hung Jury[53] – Корбану, Джону, Инману и Чаду, – вы, ребята, лучшие из лучших, и я обожаю то, что у нас вышло.

Моя жена, как всегда, была настоящей святой, а дети – чудом из чудес. Так что напоследок огромное спасибо Кэти, Сейлор и Софи. Без вас троих все это просто потеряло бы смысл.

Примечания

1

Леонард Норман Коэн (1934-2016) – канадский поэт, писатель и автор-исполнитель. В эпиграфе использована цитата из его известной баллады «Аллилуйя» (1994). – Здесь и далее прим. пер.

2

100 фунтов – чуть больше 45 кг.

3

Конфедераты (или просто «южане») – сторонники сохранения рабовладельческого строя, воевавшие на стороне Конфедеративных Штатов Америки (одиннадцати южных рабовладельческих штатов) в ходе Гражданской войны в США (1861–1865). Отдание почестей конфедератам и использование флага Конфедерации до сих пор регулярно вызывают в стране скандалы и политическое противостояние, в том числе и на «уличном» уровне.

4

Фамилия Блэк переводится как «черный». Детектив пытается пародировать говорок афроамериканской шпаны.

5

Шесть футов и три дюйма – 191 см.

6

Двести фунтов – 90 кг.

7

При соблюдении ряда обязательных условий обычным гражданам штата Северная Каролина разрешается скрытое ношение огнестрельного оружия.

8

100 градусов по Фаренгейту – плюс 38° Цельсия.

9

Пять с половиной футов – 1 м 68 см.

10

Восемь дюймов и сорок фунтов – 20 см и 40 кг соответственно.

11

Двести футов – 61 м.

12

Метадон – синтетический наркотик, часто производящийся кустарным способом.

13

Согласно так называемому «правилу Миранды» в США задерживаемый должен быть уведомлен о своих правах – праве хранить молчание, не свидетельствовать против себя и т. д., – а задерживающий его сотрудник правопорядка обязан получить положительный ответ на вопрос, понимает ли тот сказанное, подтверждением чего может служить подпись на специальном бланке.

14

Пасторат – резиденция священника, расположенная непосредственно при церкви.

15

Кониза (мелколепестник канадский) – однолетнее травянистое растение с жесткими длинными стеблями, распространенное в Северной Америке. По виду немного похоже на наш иван-чай.

16

Притвор (нартекс) – входное помещение христианского храма, обычно представляющее собой крытую галерею на западной стороне здания.

17

Неф – главное помещение христианского храма.

18

Популярное блюдо китайской кухни – нарезанная тонкой соломкой и зажаренная до хруста говядина или телятина.

19

Пятьсот акров – более 200 га или 2 кв. км.

20

Джордж Вашингтон (1732–1799) – один из отцов-основателей Соединенных Штатов Америки, первый всенародно избранный президент США; Даниэль Бун (1734–1820) – американский первопоселенец и охотник, приключения которого сделали его одним из первых народных героев США.

21

«Бельведер» – польская ржаная водка, названная в честь президентского дворца в Варшаве.

22

«Олд фэшн» («старомодный») – классический крепкий коктейль-аперитив на основе бурбона, скотча или ржаного виски с кусочком сахара. Смешивается в широком стакане, в качестве гарнира украшается долькой апельсина и коктейльной вишенкой.

23

КМПП США – Корпус морской пехоты Соединенных Штатов Америки.

24

Крэк – кристаллический курительный кокаин; мет – метамфетамин, сильный синтетический психостимулятор с эффектом привыкания, приравненный к наркотикам.

25

Миз – госпожа…; нейтральное обращение к женщине в англоязычных странах. Ставится перед фамилией женщины – как замужней, так и незамужней.

26

Звание «офицер» в полиции и других правоохранительных структурах США соответствует сотруднику в звании рядового (то же самое, что «констебль» в Великобритании).

27

Роли – административный центр Северной Каролины, в некотором роде столица штата.

28

Бейлиф – в данном случае судебный пристав, наблюдающий за порядком в зале суда и выполняющий распоряжения судьи.

29

Оксиконтин, викодин – рецептурные анальгетики на основе синтетических опиоидных наркотиков, по воздействию на организм в десятки раз эффективнее героина. Бесконтрольно назначаемый врачами оксиконтин и его основа оксикодон (уличное название – «окси») являются одной из главных причин эпидемии наркотической зависимости в США (т. н. «опиоидного кризиса»), официально признанной национальным бедствием.

30

Чапел-Хилл – город в округе Ориндж, в котором расположен государственный университет Северной Каролины, средоточие студенческой жизни штата.

31

БРШ (SBI) – Бюро расследований штата, структура, исполняющая те же функции и обладающая теми же полномочиями, что и ФБР, но лишь на территории какого-либо конкретного штата США.

32

105 миль в час – почти 170 км/ч.

33

В 2014 г. в городе Фергюсон, штат Миссури, а годом позже в Балтиморе, штат Мэриленд, произошли широкомасштабные беспорядки, вызванные гибелью от рук полиции чернокожих подозреваемых. Волна протестов, сопровождавшихся насилием, поджогами и мародерством, затронула и многие другие города США.

34

Бритва Оккама – методологический принцип, получивший название от имени английского монаха-францисканца, философа-номиналиста Уильяма из Оккама (1285–1349). Сам Оккам писал: «Что может быть сделано на основе меньшего числа предположений, не следует делать, исходя из большего» и «Многообразие не следует предполагать без необходимости».

35

В штате Северная Каролина смертные приговоры исполняются посредством инъекции, вызывающей мышечный паралич и отказ дыхательных функций. На момент написания романа последняя казнь в штате была проведена в 2006 г.

36

ИВС – изолятор временного содержания.

37

«Уолл» (wall) – по-английски «стена».

38

Диссоциация – психический процесс, относимый к механизмам психологической защиты. В результате работы этого механизма человек начинает воспринимать происходящее с ним так, будто оно происходит не с ним, а с каким-то другим человеком.

39

95 градусов по Фаренгейту – 35 градусов Цельсия.

40

Цитата из известного стихотворения А. Теннисона «Атака легкой бригады»: «В чем был расчет?/Ведь каждый из них/Знал, что скоро умрет./На этот вопрос нет ответа, зачем./Под шквальным огнем погибнуть им всем» (пер. К. Николаева). Стихотворение посвящено героической, но бессмысленной и тщетной атаке британских кавалеристов под командованием лорда Кардигана на русские позиции под Балаклавой во время Крымской войны в 1854 г.

41

Сквоттинг – акт самовольного заселения покинутого или незанятого места или здания лицами (сквоттерами), не являющимися его юридическими собственниками или арендаторами, а также не имеющими иных разрешений на его использование.

42

Чукучановые – семейство пресноводных лучеперых рыб из отряда карпообразных. Распространены в основном в Северной Америке.

43

Уилмингтон – портовый город в Северной Каролине, расположенный одновременно и на берегу океана, и на реке Кейп-Фир, административный центр округа Нью-Хановер (в США город с таким названием есть еще и в шт. Делавэр).

44

Сорок пятый калибр – расхожее название калибра 0.45 дюйма.

45

Четырехдюймовый «Смит» – револьвер «Смит и Вессон» со стволом длиной 4 дюйма (10,2 см), далеко не «карманный» вариант.

46

Гранж – течение в альтернативном роке 1990-х гг.

47

Имеется в виду совсем крошечный поселок Кембридж-Кэри в Северной Каролине, фактически пригород столицы штата.

48

Цитата из труда «Бог, человек и Вселенная» католического теолога, французского кардинала Ива Конгара (1904–1995) полностью звучит так: «Именно в страдании отрешаемся мы от яркой поверхностной кожуры существования, владычества времени и суетных вещей, представая пред лицом глубочайшей из истин».

49

Тайленол – одно из торговых названий обычного парацетамола. Под обезболивающими средствами в США обычно принято понимать опиоидные и вообще наркотические препараты вроде уже упомянутого оксиконтина.

50

Известный рекламный слоган Лас-Вегаса, придуманный в 2003 г. рекламным агентством R&R Partners и фактически превратившийся в пословицу.

51

Согласно популярной ирландской легенде, там, где начинается радуга, спрятан горшок с золотом, который охраняет лепрекон (нечто вроде гнома).

52

Стетсон (ковбойская шляпа) – фетровая, кожаная или соломенная шляпа, с высокой округлой тульей, вогнутой сверху, и с широкими подогнутыми вверх по бокам полями.

53

В названии музыкальной группы использован юридический термин, означающий ситуацию, при которой присяжные при вынесении вердикта не пришли к единогласному решению.

Content

Джон Харт
Путь искупления

Днем ранее

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

Эпилог

Благодарности

Примечания