Терборн Йоран

Города власти. Город, нация, народ, глобальность

Введение: Город, нация, народ, глобальность

Это книга о встречах и отношениях четырех социальных сил: городской, национальной, народной и глобальной. Мы будем изучать то, как они встречаются и как меняют городскую среду обитания в период существования национальных сил, вплоть до сегодняшнего дня. Городская сила стара: города существуют тысячелетиями, однако они изменились вследствие появления национальной силы, данной в форме национальных государств, что произошло лишь два столетия назад. Национальная трансформация городов обычно сосредоточивалась в городском центре национального государства, т. е. в его столице, которая и составляет предмет настоящего исследования. Как правило, национальными столицами становились донациональные города разного типа, однако в некоторых случаях национальные государства строили себе новые города. К выбору своих столиц национальные государства шли по различным историческим траекториям, преодолевая длинный или короткий, сложный или легкий путь. Этот исторический опыт оставил на каждой из столиц четкий след.

Национализм и национальные государства были частью намного более эпохального сдвига, а именно Модерна как новой исторической эпохи, отвергающей авторитеты и институты прошлого (прежде всего духовные) и стремящейся создать новое общество, новую культуру, новый мир. Национальное и глобальное впервые встречаются именно в этом контексте – в форме глобального национализма. Важными местами встреч оказались для них столицы национальных государств, которые должны были теперь приспособиться к глобальным моделям столицы, которая была бы «достойна нации», копируя Париж Второй империи, инфраструктуру Лондона, а в некоторых случаях – вашингтонские Национальную аллею или Капитолий.

Нации развивались и менялись, а правящие элиты национальных государств сталкивались с растущим народным сопротивлением со стороны угнетенных классов, а также этносов/рас и гендерных групп. В некоторых случаях это сопротивление было достаточно сильным и успешным, чтобы создать особые народные моменты власти, нашедшие выражение в городской истории. Национальная борьба за власть могла принимать самые крайние формы, выливаясь в насилие, но не только деструктивное или краткосрочное, как война или восстание, но также иногда и формы, закрепленные в столичном городе, что мы рассмотрим далее.

В последнее время в центре внимания оказалась глобальная сила, прежде всего в виде глобального транснационального капитализма. С точки зрения ряда современных авторов, национальное находится на грани исчезновения, особенно в больших городах. Мы рассмотрим далее эти тезисы, относясь к ним скептически, но серьезно, и попытаемся распутать внутреннюю динамику глобального, национального и локального, выражаемую в новом стиле глобального урбанизма, вертикальности, новизны и исключительности. В самом конце мы бросим взгляд на будущее наших четырех сил.

За моим интересом к хореографии городской, национальной, народной и глобальной сил скрывается мой прежний исследовательский интерес к формам и отношениям власти, к смыслам, идеологии и символическим формам. Города влияют на нас пространственной структурацией социальных отношений, смыслами, которыми они обеспечивают жизнь общества. Это можно считать городской властью, однако города в национальном государстве не являются такими же влиятельными властными акторами, как национальная, народная и глобальная силы. К современным городам лучше подходить как к манифестациям и репрезентациям власти. Наш главный исследовательский вопрос будет заключаться в следующем: какую именно власть проявляет и репрезентирует городское устройство исследуемых нами столичных городов?

Это исследование является глобальным и историческим по масштабам. Оно начинается с первых национальных столиц, с революционного Парижа и Вашингтона, и постепенно доходит до современности – блистающей новой столицы Казахстана Астаны (ныне – Нур-Султан. – Примеч. ред.). Но это, конечно, не энциклопедия мировых столиц и не всемирная история власти. Здесь мы будем работать с рядом важных примеров четырех основных типов национального государства и с формированием национальных столиц в разных частях мира, учитывая определенные исторические моменты изменений власти и то, как столицам различных национальных типов приходилось справляться с народными и глобальными вызовами.

Это был долгий проект, стартовавший в Будапеште в 1996 г. благодаря свободному времени, возникшему у меня, когда я занимал место временно исполняющего обязанности заведующего кафедрой европейской социальной политики в Университете им. Лоранда Этвёша. Много раз проект прерывался в силу обязательств, тогда казавшихся более срочными. Первоначальным толчком для него стала драматическая история будапештской площади Героев[1]. В первом исследовании анализировались процессы и символические трансформации, которые превратили крупные города Европы, являвшиеся резиденциями династий, в национальные столицы. В силу некоторых редакторских проволочек оно было опубликовано только в 2002 г.[2] Потом мне удалось найти определенное финансирование (благодаря двум ныне почившим государственным исследовательским фондам Швеции, FRN и HSFR, а также фонду INTAS ЕС, который тоже стал достоянием истории) и связаться с урбанистами, представляющими разные дисциплины и разные страны, что вылилось в ряд совместных публикаций по региональным вопросам[3]. Как всегда, мое исследование является плодом индивидуального ремесла, а не промышленным продуктом фабрики научных ассистентов.

Книга стала частью тетралогии глобальных исследований, хотя первоначально такого намерения у меня и не было. Эта тетралогия началась с работы 2004 г. «Между полом и властью: семья в мире 1900–2000 годов» (Between Sex and Power: Family in the World, 1900–2000). За нею в 2011 г. последовала работа «Мир. Руководство для начинающих» (The World: A Beginner’s Guide)[4], а в 2013 г. – «Смертоносные поля неравенства» (The Killing Fields of Inequality).

Для меня эта книга оказалась удивительно стимулирующим и обогащающим опытом, который включал, разумеется, возможность посетить города, о которых здесь идет речь. Критические исследования власти чаще вызывают озлобление, а не радость. Но я надеюсь, что смогу передать в какой-то мере энтузиазм, вызываемый исследованием городов, их различий во времени и пространстве.

На протяжении всего этого длительного периода у меня накопился огромный долг благодарностей. Моя жена Соня Терборн сопровождала меня почти во всех моих городских экспедициях, очень часто непростых, с тех пор, как оставила клиническую психологию (но также нередко и до этого) и обратила свой острый взор психолога на городскую антропологию, просвещая макросоциолога, страдающего свойственной этой дисциплине близорукостью.

Перри Андерсон с характерной для него мягкостью и щедростью поддержал мою первую вылазку в область урбанистики, что придало мне смелости и желания продолжать. Энн Хейла познакомила с наиболее активной сетью исследователей-урбанистов, работающих в сфере «городских исследований» для Европейского научного фонда. Маркку Кивинен, директор Александровского института в Хельсинки, оказал решающую поддержку как с моим первым региональным воркшопом, так и с предоставлением мне переводчика и гида для поездки в Астану. К концу моего срока на посту директора шведской Коллегии передовых исследований в области социальных наук мой коллега Бьорн Виттрок (Björn Wittrock) предоставил мне возможность собрать в качестве приглашенных специалистов – кого на семестр, а кого и на год – ряд выдающихся исследователей. Это был удивительно плодотворный период, проведенный вместе с Саймоном Беккером, Свати Чаттопадхиай (Swati Chattopadhyay), Кумико Фуджита (Kumiko Fujita), К.С. Хо, Лаурой Колбе (Laura Kolbe), Абидином Кусно (Abidin Kusno), Фернандо Пересом Оярсуном и Карлом Шлегелем. Он стал началом как продолжительных дружеских связей, так и вышеупомянутого сотрудничества.

Различные совместные региональные проекты предполагали сотрудничество с эффективными, щедрыми и заинтересованными организаторами: Саймоном Беккером, К.С. Хо, Фернандо Пересом Оярсуном, Ларисой Титаренко и рядом других серьезных исследователей.

Мне также очень помогли многие информаторы, поделившиеся со мной своими знаниями о городах, где они живут. По прошествии всех этих лет я должен извиниться за то, что любой список будет неполным. Некоторые информаторы указываются далее в сносках, и здесь я публично приношу им благодарность за их доброту. Несколько человек организовали для меня экскурсии и выступили на короткое время научными помощниками: это Юдит Боднар (Judith Bodnar) в Будапеште, которая рассказала мне о многих вещах и связала меня с Юдит Вереш (Judit Veres); Чан Кюун-Суп (Chang Kyung-Sup), который лично сопровождал меня во время нескольких моих визитов в Сеул; Ананд Кумар (Anand Kumar) в Дели; Алан Мабин (Alan Mabin) в Претории; Энцо Минджионе (Enzo Mingione), познакомивший меня в Риме с Альберто Виоланте (Alberto Violante); Джо Сантосо (Jo Santoso) в Джакарте; Алисия Зикарди (Alicia Zicardi) в Мехико. Очень помогли мне шведские посольства в Каире, Хараре, Любляне и Сингапуре, как и норвежские дипломатические миссии в Лилонгве и Мапуто. Помощь с русским языком в Астане и сопровождение предоставили коллеги Тапани Кааккуриниеми (Tapani Kaakkuriniemi) и (во время второй поездки) Лариса Титаренко. В Париже очень помог коллега Эдмон Пресей (Edmond Prétceille), показавший мне пригород (banlieue). Патрик Ле Гале (Patrick Le Galès), с которым я как-то написал статью о европейских городах, служил мне вдохновляющим примером строгой урбанистики[5].

Йоран Терборн

Юнгбюхольм, Швеция,

середина лета 2016 г.

Глава 1. Города, власть и Модерн Города и власть

Города возникли как сосредоточия власти и богатства примерно пять тысяч лет назад. Льюис Мамфорд определил однажды город как «точку максимальной концентрации власти и культуры того или иного общества»[6], а впоследствии первым пунктом в своем списке «основных функций города» поставил «преобразование власти в форму»[7]. Сегодня в городах проживает более половины населения всего человечества; власть и богатство достигли беспрецедентного уровня планетарной концентрации. Сегодня, когда мы стоим на пороге планетарной урбанизации, понять то, как власть проникает в искусственную городскую среду и влияет на нее, – задача не только исследовательская, но даже в большей мере гражданская.

Вопреки заявлениям Мамфорда, история и социология города в их основных направлениях чаще оставляли власть без внимания или же изучали лишь прошлые ее проявления. Интересы самого Мамфорда после увлечения барокко сместились в сторону исследования техники и экономики. Недавняя (и действительно качественная) коллективная работа с многообещающим названием «Воплощения власти» начинается с барокко и на нем же заканчивается[8]. Во внушительной «Истории города» Леонардо Беневоло европейские революции 1848 г. представлены в качестве границы между «либеральным» и «постлиберальным» городом, но Беневоло почти не интересуется властью после 1848 г.[9] Питер Холл представляет ось культурного развития в книге «Города в цивилизации», своей поздней работе, однако в четвертом томе, посвященном «городскому порядку», политическому порядку внимания почти не уделяется[10].

Великий историк и социолог Чарльз Тилли был весьма жестким и критичным исследователем власти, но при этом оставался структуралистом, изучающим материальные сети, а потому мало интересовался смысловыми формами городов – которые он в основном рассматривал в качестве места концентрации капитала – или же государств. Он не принимал различия между барочными, абсолютистскими, династическими государствами, с одной стороны, и национальными государствами с их национальными столицами – с другой, либо не считал это различие важным[11]. С его точки зрения, после отречения императора Карла V в 1557 г. «национальные государства стали играть первостепенную роль», особенно после 1700 г.[12]

Примеров плодотворного взаимодействия политической теории/истории и урбанизма не так уж много, их результаты оставались достаточно слабыми, так что великому урбанисту Питеру Холлу сошла с рук его типология столичных городов, причем не раз, а два или три: впервые – в 1993 г., а потом в 2006 г. и в издании в мягкой обложке, выпущенном в 2010 г.[13] Выглядела она следующим образом:

1. Многофункциональные столицы.

2. Глобальные столицы.

3. Политические столицы.

4. Бывшие столицы.

5. Бывшие имперские столицы.

6. Провинциальные столицы.

7. Сверхстолицы.

При всем уважении, этот список напоминает мне перечень животных, который приводится Мишелем Фуко в качестве цитаты, правда без точного указания источника, из Хорхе Луиса Борхеса, который якобы раскопал его в какой-то старой китайской энциклопедии. Согласно этому списку все животные делятся на следующие типы:

a. Принадлежащие императору.

b. Бальзамированные.

c. Прирученные…

e. Сирены.

f. Сказочные…

j. Неисчислимые…

n. Издалека кажущиеся мухами[14].

В господствующем в настоящее время урбанистическом дискурсе власть связывается с узлами экономики, что само по себе является, конечно, легитимной и важной темой, – однако сила города сводится в таком случае к почтовым индексам и официальным адресам крупных корпораций и (или) фирм, специализирующихся на оказании деловых услуг[15]. У этого подхода, каковы бы ни были его заслуги, которых немало и которые оправданно превозносятся, в контексте изучения городов и власти обнаруживается два ограничения. Во-первых, его экономизм оставляет за бортом властные проявления самой городской искусственной среды. Любой капиталистический город, как бы мы его ни представляли, – это не только офисы и не только их связи с офисами в каком-то другом городе. Во-вторых, концепция мировых/глобальных городов, выдвигаемая политической экономией, серьезно недооценивает власть государств в современном мире[16]. В конце концов, это мир, в котором предыдущий американский президент (Барак Обама) вел войны на протяжении обоих своих сроков, т. е. дольше, чем любой другой президент за всю историю США, – при его правлении война велась в семи разных странах[17].

Используемый здесь аналитический аппарат (в числе его элементов – формы образования государства и их следствия, сочетание структурных и символических точек зрения на город, определение и изучение моментов важнейших исторических изменений в городах во всем мире), судя по всему, ранее не использовался. Однако мы не претендуем на оригинальность в плане изучения власти как аспекта современных городов. Помимо большого числа монографий, на которые мы часто ссылаемся далее, существует ряд особенно важных сравнительных работ. Поскольку это не академическая диссертация, которая потребовала бы обзора литературы, в своих благодарностях коллегам я ограничусь кратким списком.

Работой, позволяющей осуществить введение в современные исследования, является «Архитектура, власть и национальная идентичность» Лоуренса Вэйла, мастерское исследование архитектуры и устройства столичных городов в самых разных национальных контекстах, отличающееся вниманием к «капитолийским комплексам» правительственных зданий, а также критическим политическим подходом и профессиональным взглядом градостроителя[18]. Современными и по своему охвату интерконтинентальными являются глубокая диссертация (хабилитационная работа) швейцарца Вольфганга Зонне «Репрезентация государства»[19], посвященная планировке некоторых столиц в начале ХХ в., начиная с Вашингтона и заканчивая Нью-Дели, и коллективная работа под редакцией Дэвида Гордона «Планирование столиц в ХХ веке». Впечатляющее глобальное исследование по переносу столиц принадлежит Вадиму Россману – «Столицы: их многообразие, закономерности развития и перемещения», выходящее одновременно с этой книгой[20].

Весьма глубокие и новаторские исследования власти в современных городах появились также, что важно отметить, за пределами академической истории городов и академической социологии, в частности в таких областях, как архитектура и архитектурная критика. Первопроходцами в этом деле стали Деян Суджич[21] и Роуэн Мур[22], которые в равной мере сосредоточены на архитекторах и их покровителях. Из сходной среды возникла и замечательная работа Оуэна Хатерли «Ландшафты коммунизма»[23].

Все искусственно созданные среды в человеческих поселениях являются продуктом властных отношений между их жителями. В настоящей книге, которая не призвана стать общим трактатом о власти, выделяются два источника и несколько типов власти. Она больше сосредоточена на столичных городах национальных государств, а потому центральное место в ней занимает политическая власть. Однако сама по себе такая власть означает не более чем власть принуждения и (или) убеждения посредством институтов и государственных процедур. Мы будем заниматься здесь именно характером и функционированием политической власти в столицах разных стран по всему миру.

Процессы модернизации, связанные с городской властью, образуют четырехугольник конкурирующих сил и типов влияния. В одном углу находится политическая власть – национальная и (или) городская, определение характера которой как раз и является главной целью данного исследования, – такая власть наделена разными полномочиями и обладает разными ресурсами в сфере планирования и регулирования; во втором углу находится капитал, как глобальный, так и национальный, у которого есть экономическая власть и определенные ресурсы планирования и «развития»; в третьем – привилегированные классы с их желаниями, страхами и ресурсами; наконец, в четвертом углу – народные классы с их обидами, но в то же время с их способностью к сопротивлению и переменам.

Мы начнем с политической власти национальных элит, возникших в ходе формирования национального государства. В рамках этого глобального макроанализа национальные элиты будут рассматриваться в специфических контекстах конструирования национального государства и отношения последнего к господствующему капитализму.

Затем мы рассмотрим два типа и две эпохи вызовов, с которыми столкнулись исторически известные национальные элиты. Один из них – народный вызов, возникший в силу подъема социально-политических сил, ранее исключенных из процесса формирования нации. Другой – глобальный вызов ненациональных сил и проблем. Первый является, определенно, особым типом политической власти; второй, возможно, утверждает превосходство экономической власти.

Конечно, политическая власть может принимать много разных форм, даже если социальные корни у них похожие или тождественные. Мы в нашем исследовании обратимся к высшим проявлениям власти национальной элиты в условиях осознанной ею народной угрозы, а именно к фашизму и родственным ему военным диктатурам. Кроме того, мы проанализируем урбанистический коммунизм как сохраняющийся радикально-народный вызов правлению исторически сформировавшейся элиты, а также посткоммунизм как новый тип политической власти.

После Второй мировой войны многих волновало противопоставление демократических и недемократических архитектуры и городского планирования, особенно в Западной Германии[24]. Это здесь тоже учитывается, но такое различие не будет для нас ведущим, поскольку большинство национальных государств на протяжении большей части 225 лет, рассматриваемых в этой книге, были недемократическими.

Народная политическая власть утверждала себя по-разному: в доступе к институциональной власти, т. е. в «муниципальном социализме», городах государств всеобщего благосостояния или, как можно было наблюдать недавно за пределами Европы, в городских правительствах, составленных коалициями среднего класса с городской беднотой, но также в успешных протестах, благодаря которым было остановлено безумие «автомобильного города» в странах Северной Атлантики в период с конца 1950-х по 1970-е годы, и, уже сравнительно недавно, в нескольких городских революциях, которые лучше было бы назвать, учитывая их двусмысленный социальный характер (в любом случае не привязанный к рабочему классу), внеконституционными сменами режима. Также эта народная политическая власть может стать весомым фактором переговорного процесса в городах, в которых признается участие общества в городском планировании и развитии.

Столицы по определению являются местами политической власти. Однако вызов, брошенный народом, означает, что часто они оказываются также зонами сопротивления, политической контрвласти и протестных манифестаций, месторасположениями штабов оппозиционных движений, партий и профсоюзов.

Основные национальные элиты были по большей части капиталистическими или прокапиталистическими, и след, оставленный ими в стране и столице, мы, конечно, обязаны учитывать. Однако есть еще и грубая экономическая сила капитала и богатства, действующая помимо политических каналов. Эта экономическая составляющая является вторым источником власти, на который мы должны будем обратить внимание. Она в нашем повествовании задействована в двух основных модусах. Первый – ее влияние на пространственное устройство и на схему расположения зданий, особенно при строительстве небоскребов. Второй связан с городской эксклюзивностью богатства и экономического процветания, которая проявляется в охраняемых и частных городах, доступных только привилегированным.

На определенном уровне все системы политической власти нуждаются в репрезентации, понимаемой как публичная демонстрация. Дабы люди подчинялись власти и следовали ее приказам, нужно, во-первых, чтобы публичная репрезентация распознавалась и уважалась, чтобы к ней относились с благоговением или восхищением. То или иное новое правление учреждается публично, путем определенных церемоний. Во-вторых, власти в национальном государстве Нового времени особенно нужна репрезентация, чтобы задать рамки идентичностям, мыслям, убеждениям, воспоминаниям, надеждам и устремлениям своих граждан. Это вторая, монументальная функция, воплощающаяся также флагами, бантами, памятными знаками, лозунгами на транспарантах и торжественными обращениями к нации.

Экономическая власть как таковая не нуждается в репрезентации; деньги сами по себе являются достаточной силой. Во многих случаях разумнее позволить им действовать в тени, а не при свете дня[25]. Однако корпорации и капиталисты часто желают продемонстрировать свое богатство и греться в отраженном свете своих зданий, привлекающих восхищенные взгляды.

У «репрезентации» есть оттенок намерения, что существенно сужает подход, который мы стремимся здесь применять. Нам же в основном интересны проявления власти. Репрезентации составляют важную часть таких проявлений, но есть и проявления власти за счет неузнавания, пренебрежения или отрицания интересов определенных секторов или групп населения, также существуют властные проявления через осуществление порядка или организацию беспорядков, проявления компетентности или некомпетентности.

Интерпретация городского текста

Города оформляются властью в двух разных отношениях. Во-первых, социальные отношения в городе структурируются устройством городского пространства, определенным в категориях разделения/связи, центра/периферии, иерархии/равенства и комфорта/дискомфорта/нищеты. Во-вторых, власть конструирует смысл жизни в городе: возможности и ограничения, чувство и приоритеты городской жизни, идентичности в городе, смыслы прошлого города и страны, настоящее и будущее, к которому стремятся люди. Городской текст власти можно прочесть, двигаясь в двух этих направлениях. Ключевые переменные, которые мы собираемся рассмотреть, часто выполняют функции одновременно социального структурирования и трансляции смыслов.

Пространственный план

Городской план является производством социального пространства, о чем заявил Анри Лефевр своей удачной формулировкой[26]. В великих древних цивилизациях, таких как индийская или китайская, он проектировался в качестве космологической репрезентации связи города с космическим порядком. Позднее, например в европейской истории и в целом истории Нового времени, произведенное пространство – это обычно пространство земных властных отношений. Базовые элементы пространственного устройства – это предусмотренные им направления или системы улиц; распределение в нем участков застройки разных размеров; «края» или границы внутри города, а также границы с не-городом или другим городом (сейчас они часто размыты); открытые площади; транспортные узлы; выделенные зоны, районы или кварталы; а также то, что можно было бы назвать их способами ориентации, т. е. их собственной концепцией соотношения центра и периферии, использованием той или иной топографии, например разновысотного ландшафта[27].

Мы не имеем здесь дела с метрическими переменными власти или же с четко разграниченными универсальными категориями, так что наш анализ должен быть экспериментальным и контекстуальным. Возможно, следует упомянуть некоторые общие правила касательно того, с чего начать рассмотрение.

Что составляет центр города или, если речь о больших городах, центры (во множественном числе)? Исторически противоположными случаями были, с одной стороны, открытое публичное пространство, агора или форум (в республиканских Афинах и Риме), и, с другой – замок, дворец (как в Пекине или Эдо/Токио, а также в монархической Европе) или храм (как в Теночтитлане). Каковы функции центра (центров)? Как центр (центры) связан(ы) с остальной частью города? Исторически унаследованы две основные структурные альтернативы – линейно-осевой вариант и концентрический. То есть это либо линейные магистрали, как в древнем Чангане и современных Бразилиа, Исламабаде или Абудже, либо лучевые улицы, расходящиеся по концентрическому городскому пространству подобно индийской мандале, как в йорубской Ифе, европейских барочных Версале, Карлсруэ или Санкт-Петербурге. Размывание этих вариантов четко выделенного центра указывает на более сложные конфигурации власти.

Обособление центра от периферии – это проявление силы социального исключения. Ярким примером являются, конечно, прежние города при апартеиде, где классы рабочих и служащих содержались в «тауншипах» вдали от центра, который был отделен, как в Претории, незастроенными пустырями. В Париже сохранилась четкая граница между собственно городом и пригородами, или banlieues, которые отделены автотрассой, проходящей по территории снесенных городских стен.

Правильная система улиц, например сетка, и единообразие или гармония ее зданий демонстрируют наличие власти, озабоченной городской структурой, каковой исламские правители, к примеру, традиционно не интересовались, и способной реализовать проект такой правильной структуры. Ширина, а в некоторых случаях и длина улиц часто являются целенаправленными требованиями власти. Пьер Ланфан, проектировщик будущего Вашингтона, призывал создать проспекты, «соразмерные величию, которое… должна являть собой столица могущественной империи»[28]. В середине XIX в. Париж Второй империи сделает широкие проспекты стандартом столиц национальных государств, да и вообще всех амбициозных городов.

Археологи давно обратили внимание на закономерности в распределении строительных участков, посчитав их индикаторами иерархии и неравенства. Крайний пример разрыва в пространственной плотности являет собой современный Найроби: в 1999 г. в Карене проживало 360 жителей на квадратный километр, а в Кибере – 80 тыс. жителей, что ясно указывает на власть меньшинства, подавляющего большинство[29]. Похожим индикатором неравной власти является существование и расширение застроенного, но не спроектированного пространства или, попросту говоря, трущоб, которые возникают на голой земле, без распланированных дорог, без водоснабжения и канализации.

Часто в качестве градиента власти используется топография холмов и равнин. Например, (высокое) плато Абиджана и Дакара – место сначала колониальной, а потом и национальной элиты. Верхний город в Брюсселе или Киеве – это исторически город политической и религиозной власти, тогда как Нижний город – место второстепенной экономической власти торговцев и купцов. Но также такая топография может использоваться как инструмент иерархической интеграции. В досовременных Эдо и Аддис-Абебе властители жили на холмах, а ниже селились их дружины. В Аддис-Абебе этот момент все еще заметен, хотя он быстро стирается в бедных районах, прилегающих к современным зданиям, демонстрирующим богатство и власть.

Еще одна важная переменная пространственного устройства города – доступность пространства. В этом случае мы можем провести различие между официальным, частным и публичным пространством: первое доступно только собственно властям, второе – только собственникам, тогда как публичное пространство – всем и каждому. Относительная величина и важность трех этих пространств может пониматься в качестве проявления относительной власти соответственно исключающего государства, частной собственности и граждан. В последнее время посткоммунизм стал означать сокращение официального пространства и, так же как в большинстве других капиталистических городов, расширение исключительно частного пространства, определяемое заменой общественных рынков (или розничных магазинов) частными торговыми центрами и частным огораживанием, нарезающим городское пространство на отдельные участки.

Не следует забывать о том, что «публичное» может быть, было и в некоторых городах все еще остается гендерно[30] и (или) расово определенным. Недопущение в публичные места на основании расовой принадлежности было запрещено, однако присутствие женщин на публике все еще оспаривается в арабских, западноазиатских исламских и североиндийских индуистских городах.

Функциональность

У функционирования города два главных аспекта, а именно: предоставление возможностей – прежде всего в плане финансов и трудоустройства – и предоставление определенных городских и коммунальных услуг. В данном исследовании первый аспект частично покрывается нашей фокусировкой на политических столицах, хотя у нас будут причины обратить внимание на различия в их социально-экономической структуре. Другой аспект, объем и распределение коммунальных услуг, – непосредственные проявления силы города.

Городская жизнь в значительной мере структурируется наличием и доступностью ряда необходимых городских и коммунальных услуг. Прежде всего водоснабжения, ассенизации, электроэнергии, сбора мусора и утилизации отходов. Предоставляются ли эти услуги, насколько адекватно и всем ли? Как насчет освещения улиц, тротуаров, безопасности и охраны порядка, доставки почты? Жилье, питание и трудоустройство остаются заботой рынков, но в какой мере поддерживается их работа и правильно ли они регулируются? В каком объеме наличествует приемлемый общественный транспорт? Правильно ли обслуживаются городские дороги? Во всех ли районах есть школы, медицинские учреждения, обычные магазины и всем ли они доступны?

В современном североатлантическом регионе функционирование и доступность этих услуг принимаются, как правило, за данность, однако даже там их история довольно коротка. Все их значение стало для меня ясным во время коллективного исследования африканских столиц, в большинстве из которых наблюдается огромный дефицит услуг[31]. Только треть домовладений в Аддис-Абебе и Киншасе имели (на 2005 г.) водопровод в здании, тогда как в Абудже – только 4 %. Лишь половина населения Киншасы имела доступ к канализации или же общественным уборным, а в Аддис-Абебе – только один человек из десяти.

Бедность и недостаточный уровень развития – одна из причин всей этой беспомощности власть имущих в Африке. Но есть также проблема приоритета, выбора между тем, что Муссолини однажды назвал задачами «нужды» и задачами grandezza (величия). Исторически, когда Париж времен Наполеона III и его префект Осман стали мировым образцом величия, викторианский Лондон выступил для всей Европы ориентиром, превратившись в ведущего мирового экспортера систем водоснабжения и ассенизации.

Функционирование городских и коммунальных услуг является ныне в ряде городов важным политическим вопросом: примерами могут быть вашингтонское метро, общественный транспорт в Боготе, водоснабжение и электричество в Дели. Эксклюзивность или инклюзивность городской власти может оцениваться по функциональности города.

Схемы расположения зданий

Схема расположения зданий может считаться особым аспектом пространственного плана. Она указывает на относительное размещение и размер зданий, прежде всего в городском центре. Здания каких типов занимают место в самом центре? Как центральные здания соотносятся друг с другом?

Например, во всей Латинской Америке, за исключением Монтевидео, Боготы и города Бразилиа, президентский дворец является центральным зданием, преобладающим или доминирующим, тогда как конгресс явно отодвинут в сторону: в Мехико до самого последнего времени здание сената было едва ли не анонимным, а в Чили сенат переселили в перестроенную больницу в Вальпараисо. В то же время в Оттаве, Вашингтоне, Монтевидео и Бразилиа здание конгресса или парламента находится в самом центре. В новой столице Малайзии Путраджайе доминанта – это резиденция премьер-министра. Мэрии в любой американской столице не слишком заметны, однако в Токио, Сеуле и Копенгагене они расположены в величественных зданиях, которые явно, хотя и не вполне успешно, конкурируют со зданиями органов власти в Вене. Когда в середине XIX в. бельгийцы создали свою национальную столицу, королевский дворец был больше стоявшего напротив парламента, но самым большим зданием был Дворец правосудия. Главное правительственное здание, неважно, какое именно, обычно защищается от конкуренции со стороны новой застройки различными правилами, определяющими допустимую высотность (как, например, в Вашингтоне) и дистанцию. Однако в Токио над официальной резиденцией премьер-министра возвышается неброская корпоративная башня обычной страховой компании. В некоторых городах, например в Париже, вообще нет представительного центрального правительственного здания, но что именно это значит?

Схема расположения зданий может выражаться и другими важными способами, например в единообразии и гармонии или же в бессвязной разнородности зданий на главных улицах, а также в силе контраста между зданиями на главных улицах и в переулках или на периферии. Кроме того, имеется и важный темпоральный аспект. Когда режим запускает новую строительную программу, вопрос в том, каким именно представительным зданиям отдается приоритет и в соответствии с какими именно приоритетами деньги и время распределяются между представительным и утилитарным строительством, между служебной инфраструктурой и жильем. Возникают ли заметные кластеры представительных зданий?

Это лишь несколько примеров, и, прежде чем переходить к выводам в нашей интерпретации, стоило бы рассмотреть их, как и другие примеры того же рода, в качестве первых из множества возникающих вопросов, подталкивающих к историческим и контекстуальным исследованиям.

Архитектура

Когда смотришь на город, часто именно архитектура бросается в глаза в первую очередь. У архитектуры два аспекта. Первый – эстетический, он выражается в исторических стилях или современной символике. Выбранный стиль нагружен определенным смыслом, которому должен уделять внимание любой исследователь города. Однако этот смысл определяется исторической траекторией, зависит от исторического опыта власть имущих. Европейская готика Вестминстерского дворца – это стиль «свободнорожденного англичанина», готика Страсбургского или Кельнского собора – echt deutsch, подлинно немецкая, тогда как готика венской Ратуши – это стиль независимых городов, во фламандской традиции. Неоклассицизм оказывается республиканским в Вашингтоне, но имперским в Париже и Санкт-Петербурге.

Второй аспект – политический, он предполагает рассмотрение архитектурных форм в качестве выражения «грамматики власти», как ее назвал норвежский теоретик архитектуры Томас Тис-Эвенсен[32]. Его набросок оказался для меня очень полезным. В этой «грамматике» приводятся шесть переменных и их значения для власти:

• Закрытость: более закрытые, более недоступные.

• Вес: тяжелее.

• Размер: больше.

• Дистанция: более удаленные от непосредственного окружения.

• Симметрия: более симметричные.

• Вертикальность: чем более высоким является здание, тем более концентрированной и более авторитарной является, скорее всего, власть того, кто его построил[33].

Пять из этих шести переменных могут пониматься в качестве индикаторов благоговения, внушаемого зданиями, а также помпезности, надменности и даже гордыни. Симметрия – это выражение порядка, центра, управляющего целым.

В том, что касается размера, современная власть обычно уступает архаичной, чем демонстрируется определенное приближение власти к народу. Версальский дворец занимал 16 акров, Московский Кремль – 68 акров, а Ватикан – около 110 акров, что можно сравнить со 175 акрами пекинского Запретного города, 255 акрами Красного форта в Дели и 1200 акрами дворцового комплекса Эр Фанг в Чанъане, существовавшего в 200 г. до н. э. Однако собор Святого Петра в Риме намного больше главных храмов Теночтитлана и тем более Куско. Если говорить о вертикальности, 146-метровая пирамида Хеопса 2500 г. до н. э. была абсолютным рекордсменом по высоте, пока в ХХ в. не появились небоскребы[34].

Эта «грамматика» не будет использоваться для упражнений вроде склонения на уроке латыни или для таксономии. Это список переменных, о которых стоит помнить, когда смотришь на здания и думаешь об их значении.

Монументальность

Монументальность ориентирована непосредственно на производство смысла. Латинское слово monere означает «напоминать». Своими архитектурными ансамблями, статуями, памятными досками и музеями городские монументы пытаются напомнить нам об определенных событиях и людях, передать определенный исторический нарратив, городской и (или) национальный. Та или иная искусственная веха также может представлять собой монумент, не обладая каким-то внутренним нарративом, но напоминая нам о сущности данного места. Такой памятной вехой является площадь Тяньаньмэнь в Пекине, выступающая элементом китайской национальной символики. Бранденбургские ворота и Эйфелева башня, хотя и не являются составляющими национальной геральдики, играют сходную роль для идентичности Берлина (и берлинцев) и Парижа (парижан).

В прагматически настроенной социологической урбанистике монументальность нередко игнорируют, и точно так же ею пренебрегал модернистский архитектурный и урбанистический авангард в период между двумя мировыми войнами. Однако в 1943 г. три лидера CIAM (Congrès internationaux d’architecture moderne – Международного конгресса современной архитектуры – авангардного архитектурного движения) – его будущий председатель Жозеп Льюис Серт, давний секретарь Зигфрид Гидион и художник Фернан Леже – опубликовали «Девять тезисов о монументальности», потребовав пересмотра модернизма.

Памятники – вехи человека, созданные людьми в качестве символов их идеалов, целей и действий… Памятники – выражение высочайших художественных потребностей человека… Они должны удовлетворять вечной потребности людей в преобразовании их коллективной силы в символы… Поэтому создание памятников возможно только в периоды, когда есть объединяющее сознание и объединяющая культура.

Достигнув шестого пункта, авторы переходят к обоснованию новой модернистской монументальности, но не слишком углубляются в детали, хотя и выступают за «современные материалы и новые технологии», «мобильные элементы» и цветные проекции[35]. Они не стали отвечать на вопрос, подразумевавшийся ими же, а именно вопрос о том, существует ли все еще «объединяющее сознание и объединяющая культура». Нам нет нужды отвечать здесь на этот вопрос, поскольку монументальность может процветать и при разобщенности сознаний и культур.

Хорошим примером является Мадрид к концу 2014 г. Испанский король открыл в этом городе 15 октября большой памятник – статую адмирала XVIII в. Бласа де Лесо. Строительство памятника началось как частная инициатива, однако вскоре проект заручился безоговорочной поддержкой правого мэра Мадрида. Это произошло в преддверии каталонского кризиса, и хорошо подкованные в истории каталонские националисты не преминули указать на то, что де Лесо участвовал в обстреле Барселоны в 1714 г. (и ее окончательном захвате Испанией). Городской совет Барселоны формально потребовал убрать статую, на что мэр Мадрида ответила, что не сделает этого ни при каких обстоятельствах[36].

В Будапеште той же осенью 2014 г. либеральная общественность была крайне обеспокоена новым скульптурным ансамблем с чудовищной птицей, которая спускается на ангельскую Венгрию, что должно было послужить напоминанием о «немецкой оккупации» (с марта 1944 г. по конец Второй мировой войны). Памятник вполне обоснованно интерпретировался как попытка обелить реакционный антисемитский режим, который правил в Венгрии после 1920 г. и примкнул к нацистской Германии в начале Второй мировой войны[37].

На самом деле монументальные комплексы могут быть надежным показателем наличия разобщенности в стране. С началом протестных выступлений в Киеве в 2013 г. статуи Ленина были убраны по всей территории к западу от Киева, в столице осталась статуя с отбитым носом, однако к востоку от Днепра они продолжали стоять как ни в чем не бывало на центральных площадях любого важного города. После успешной смены режима Ленина теперь можно встретить только в Донбассе[38].

Современная монументальность в узком смысле статуй, триумфальных арок, аллегорических и иных скульптурных символов, пантеонов и колонн имеет европейские греко-римские корни, а портреты, используемые во время шествий, – христианско-европейские. У монументальности были свои периоды расцвета – императорский Рим и Париж XIX в., – но она все еще с нами и по-прежнему способна вызывать гражданские чувства. Этот символический репертуар был экспортирован в Новое время в другие цивилизации, так что его относительный дефицит в той же Восточной Азии следует интерпретировать в контексте его инородности. И в то же время мавзолеи и могилы, наделенные определенным символическим значением, входят в наследие всех азиатских культур.

Топонимия

Городские смыслы формируются также путем наименования улиц, мест, зданий и институтов, т. е. посредством топонимии. Официальное именование улиц стало европейской практикой после Средневековья. Первоначальные местные названия говорили о ремесленниках и лавках, которые имелись на такой-то улице, об особенности естественного месторасположения или же о каком-нибудь колоритном обитателе квартала. Сконцентрированные в одном месте общенациональные и городские власти больше интересовались вопросом репрезентации.

Первой известной в таком качестве улицей стала, вероятно, Виа Джулиа в Риме, названная по имени великого римского планировщика начала XVI в. папы Юлия II. В Лондоне начиная с правления Генриха VIII были заложены несколько Кинг-стрит, не слишком больших. В 1765 г. был принят закон, согласно которому все улицы и площади должны иметь название и соответствующую табличку[39]. В Париже официальные названия начали появляться в XVII в.: сначала они давались по именам членов королевской семьи, но потом и по именам государственных деятелей и первых слуг короля – Кольбера, Мазарини, Ришелье. В XVIII в., до Французской революции, уже были улицы, названные в честь глав гильдий и городских лидеров, а после 1728 г. был выпущен полицейский указ, согласно которому все парижские улицы должны иметь табличку с названием[40]. В 1630-х годах мысль об официальном именовании улиц проникла в новую и влиятельную (хотя и ненадолго) столицу Стокгольм, где регентское правительство начало с того, что увековечило себя в Regeringsgatan (Правительственной улице).

Позже эта практика распространилась по всему ареалу европейских империй и проникла в республиканский Пекин[41], но так и не закрепилась в Японии, в которой сохранилась адресная система квартального типа. В противоположность коммунистической Европе, именование (или переименование) улиц не было особенно важным для коммунистического Китая, хотя иногда такие случаи и бывали. В 1990-х годах Всемирный банк составил руководство по именованию улиц, ориентированное по большей части на Африку.

В Вашингтоне основные проспекты названы по американским штатам, больше всего из них выделяется Пенсильвания-авеню, за которой следует Нью-Йорк-авеню, связывающая Капитолийский холм с Белым домом. Современная американская страсть к топонимии аэропортов, больниц, университетских зданий и т. п. распространилась, видимо, сравнительно недавно. И именно в американских городах впервые стали применять весьма прагматичный способ именования улиц с использованием алфавита, как в Вашингтоне.

Некоторые методологические проблемы

Смысл города нельзя полностью понять, основываясь исключительно на имеющемся городском пейзаже, каким бы острым ни было урбанистическое зрение. Большинство городов довольно стары, а это значит, что они состоят из многих слоев пространственного планирования, относящихся к разным временам, а потому и из множества проявлений смыслов. В большинстве отдельных моментов времени города следует интерпретировать диахронически. Необходимо погрузиться в историю города и в планы города, и не только в реализованные, но и в те, что так и остались на бумаге. В целом современные города следует рассматривать с точки зрения культурной геологии. Городские тексты нужно расшифровывать в архивных контекстах, используя привилегию историка перед археологом.

Осло являет собой прекрасную иллюстрацию необходимости держать в уме исторические наслоения при интерпретации современного городского пейзажа. Центральное, возвышающееся над остальными здание современного Осло – это королевский дворец, построенный в XIX в. для губернатора шведского короля, однако современным центром власти является парламентское здание стортинга на главной улице ниже дворца. Конфигурация двух этих зданий говорит нам кое-что интересное о переходе от шведского королевского правления к норвежскому парламентскому, но было бы ошибкой считать ее информативной подсказкой касательно власти в современной Норвегии.

Мы уже обращали внимание на многозначность архитектурных стилей. Даже анализируемые в политическом ключе архитектурные формы не всегда можно понять, основываясь на общих принципах строительства. Например, прозрачность ныне интерпретируется как качество демократического правления, а потому и демократической архитектуры, что подчеркивается в самопрезентации парламентского комплекса Евросоюза. Однако есть знаменитый пример итальянского фашистского модернизма: Каза-дель-Фашио в Комо, построенная Джузеппе Терраньи, – легкое четырехэтажное здание с большими стеклянными дверьми, открывающимися на площадь, и большими окнами. Оно должно было демонстрировать прозрачность фашизма как «стеклянного дома», в котором «нет препятствий между политическими руководителями и народом»[42].

Национальная власть и пути к современным национальным государствам

С политико-культурной точки зрения на всемирную историю развитие национальной власти и национальных государств представляется важнейшим историческим водоразделом и, по сути, ключевым политическим аспектом Модерна. К 1700 г. в мире не было ни одного государства, которое бы представляло себя в качестве государства суверенной власти нации. Британия, в XVI в. осмелившаяся претендовать на национальный статус[43], после небольшой республиканской интерлюдии снова стала управляться посредством династической монархии, а революционное соглашение 1688 г. было компромиссом двух донациональных монархических принципов. Принцип тори предполагал, что «король является источником любого правосудия и всей власти», тогда как принцип вигов, который получил преимущество, указывал на то, что «король Яков II… нарушив изначальный договор между королем и народом… тем самым отрекся от правления… и оставил трон пустовать»[44]. Нидерланды к тому времени представляли собой конфедерацию городов и местных сообществ, составленных из семи Соединенных Провинций.

Сегодня же все государства, за исключением Саудовской Аравии и эмиратов Персидского залива, позиционируют себя в качестве национальных государств. Главной темой этой книги как раз и является то, что значила для городов и городских репрезентаций власти эта глобальная трансформация политической власти, которая не ограничилась провозглашением национальных государств.

Национальная власть, национальные государства и национальные столицы – все это особые феномены, отличающиеся от гораздо более исследованных и дискутируемых тем национальной идентичности и национализма. Национальные идентичности являются частью обширного поля «инаковости», т. е. различения «нас» от «них», и в таком качестве у них довольно старые корни. Национализм относится к секулярному идеологическому полю различных «-измов», возникших в Европе после Французской революции[45].

Национальная власть – это концепция легитимной власти, которая отказывается от прежних концепций «божественной благодати», «небесного мандата», происхождения, как в случае княжеской династии или же олигархических regimentsfähigen Familien (семей, способных к правлению, как они назывались в швейцарских городских кантонах), а также возраста-и-происхождения, как в случае племенных старейшин. Движение за национальную независимость от империй началось в Северной и Южной Америках около двух столетий назад и стало главным моментом истории ХХ в. Именно в этом смысле национальная власть является политическим ядром обширной культурной трансформации, которую мы называем Модерном. В принципе, нация – это население определенной территории; национальная власть и национальный суверенитет представляли собой ее претензию на правление. Длительное время к этому населению относились по большей части лишь взрослые мужчины, не состоявшие в крепостной зависимости, которые установили сцену для последующей борьбы вокруг вопроса о том, кто именно является членом нации. Национальное государство – это практическая институционализация национальной власти. Если говорить в категориях города, борьба за национальную власть была сосредоточена на превращении княжеского Rezidenz-города, олигархического купеческого города, религиозного центра (например, Рима) или центров имперской/колониальной власти в национальные столицы. В белых доминионах Британской империи национальные столицы были построены в качестве политической замены колониальных столиц.

Модерн, национальные государства и четыре их основные исторические траектории

Слово «модерн» (modernity) можно использовать в качестве сокращенного наименования актуальной или недавно возникшей культуры. В искусствах оно стало обозначать господство определенного стиля или установки, т. е. «модернизм». В социологии было импортировано для обозначения определенного социального процесса (по большей части определенного заранее), т. е. «модернизации». Слово «modernus», появившееся в постклассической латыни, означает «современный, сегодняшний». С моей точки зрения, понятия должны быть не просто ярлыком, но делать нечто большее. Они должны пробуждать любопытство, провоцируя новые исследовательские вопросы. Понятия должны использоваться на практике.

В таком случае применение понятий «модерный» и «модерн» (или «современный» и «современность») предполагает следующие вопросы: что значит быть современным? Как и когда определенный социальный период можно интерпретировать в качестве периода Модерна? Должны ли такие периоды определяться социально-культурными регионами и (или) территориальными областями?

Я считаю, что лучшее и наиболее общеприменимое определение состоит в том, что быть современным (или «модерным») – значит не быть связанным традицией, мудростью наших отцов, навыками наших мастеров и каким бы то ни было древним авторитетом. Быть современным – это культурная ориентация времени на настоящее и на будущее, не больше и не меньше.

В таком случае современная культура представляется культурой, в которой эта ориентация времени господствует, а Модерн – это эпоха подобного господства. Вместо того чтобы прикреплять ярлык к тому, что мы наблюдаем и о чем пишем, мы, соответственно, сталкиваемся с рядом вопросов, у которых нет самоочевидных ответов: когда наступил Модерн? По-разному ли это происходило в разных культурных сферах, в науке, в разных искусствах, в концепциях истории, в политике, экономике, семейной жизни? Действительно ли он утверждался в разных странах по всему миру по-разному и в разные исторические моменты? И если так, влияют ли различные траектории, ведущие к Модерну, на сегодняшнюю социальную и культурную жизнь?

Думаю, что из подборки вышеуказанных вопросов вытекают преимущества рассмотрения Модерна не в качестве «способов социальной жизни… которые начали возникать в Европе начиная примерно с XVII в.»[46], а в качестве того, что еще только надо открыть и определить. Здесь мы должны сосредоточиться на трех проблемах. Во-первых, если считать, что в глобальном масштабе Модерн утверждает себя в разных социально-культурных областях и в разные времена, тогда может ли случиться какой-то прорыв в одном секторе, который можно было бы считать важнее других, а потому и использовать в качестве индикатора? Я отстаиваю позицию, согласно которой Модерн политической власти или политического образования является решающей переменной в силу ее внутренней способности влиять на все остальные социально-культурные сферы. Однако влияние современной политической власти на традиционализм/модерн общества может быть большим или малым, быстрым или медленным. Есть здесь и прагматическая причина: политические перемены обычно отличаются бурным характером, а потому их намного проще вычислить и датировать, чем перемены экономические.

Во-вторых, чем тогда является современное государство как таковое? Ответ на этот вопрос, если преследуются аналитические, а не идеологические цели, лучше было бы не перегружать частными институциональными качествами, обычно выводимыми из характеристик родной страны исследователей или же некой идеальной страны. Простой, прямолинейный и неаприорный ответ – это национальное государство. Конечно, нации часто говорят о своем прошлом, однако, когда они возникают, политика нации утверждает власть настоящего против прошлого. Национальное государство – это сформировавшее само себя образование, претендующее на то, чтобы править собой в открытом, не предписанном заранее будущем, не связывая себя прошлыми генеалогиями, уничтожая или сокращая права князей, каков бы ни был их титул, отрицая колониальные власти и выходя за пределы традиционных прав и полномочий племенных старейшин или же наследственных городских олигархий.

В-третьих, можно ли ввести такую глобальную типологию наступления политического Модерна, которая была бы аналитически выполнимой и в то же время подкреплялась бы эмпирически? Да: когда я занимался глобальным исследованием развития избирательного права[47], мне пришла в голову идея, что существует четыре основных пути к современному национальному гражданству, четыре основные траектории по направлению к Модерну, определяемые конфликтами тех, кто «за» и «против» нового, т. е. конфликтами между модерном и традицией, модерном и антимодерном. Различие между ними можно провести в общих аналитических категориях, а потому они могут использоваться не только для разграничения групп различных стран, но также в качестве идеальных типов, два или большее число которых могут выполняться в той или иной конкретной стране.

Как порождалась новая политическая культура? Внутри, в данном обществе, или же она импортировалась или навязывалась извне? Кто представлял силы нового? Новая страта внутри данного общества, внешняя сила или же часть старой внутренней элиты? Где находились основные силы антимодерна, традиционного авторитета и подчинения – внутри или вовне?

Придерживаясь этой логики, мы можем провести различие между четырьмя основными конфликтными конфигурациями. Они возникли как эмпирические обобщения, но также могут использоваться в качестве идеальных типов, особенно потому, что их можно разместить в логическом пространстве свойств[48]. Эта возможность сработала прежде всего в двух важных гибридных случаях – России и Китая. Однако четыре основных действительных пути к Модерну были открыты следующими способами.

Новая ориентация на будущее, присущая последним векам, первоначально возникла в Европе не в качестве естественного проявления европейской цивилизации, а из внутренних конфликтов самой Европы, прежде всего северо-западной; к числу этих конфликтов можно отнести и войны за европейские заморские империи. Другими словами, европейский путь – это путь гражданской войны, пусть и не всегда насильственной, в которой силы разума, просвещения, нации/народа, изобретения и перемен выступили против сил вечных истин Церкви, высочайшей мудрости и красоты древней философии и искусства, божественных прав королей, древних привилегий аристократии и обычаев отцов и дедов. Он был связан с расцветом торговли, капитала и промышленности, построенной на колониальном накоплении ресурсов заморских территорий.

Таблица 1. Пути к Модерну (и через Модерн) в зависимости от месторасположения сил и культур: «за» и «против»

С глобальной точки зрения выделяются два аспекта европейской нации. Первый – ее закрепленность в народной и территориальной истории, отличная от земельной собственности княжеской власти. Второй – ее значительная и довольно специфическая культурная нагрузка, ядром которой является разговорный язык. Стандартизация и гомогенизация национального языка была главной частью национальных политических программ, «создания итальянцев» и превращения «крестьян во французов», как было сказано в замечательной книге Юджина Вебера[49]. Создание национального языка посредством отбора диалектов, грамматической и орфографической кодификации стало основной задачей интеллектуалов европейских малых наций в XIX в. от Балкан до Норвегии. Там, где это было возможно, языки меньшинств выдавливались из национальной культуры.

Государства колонистов в обеих Америках должны были создать новые нации, которые в мифологическом и эмблематическом отношении опирались, конечно, на исторические примеры, служившие символическими ресурсами, – на античный европейский республиканизм, если говорить о США, на исторический опыт католицизма и на доколумбову (т. е. инкскую и ацтекскую) высокую культуру в Латинской Америке, но не претендовали на этнокультурную территориальную историю, разделяя свой язык со своими метрополиями.

Наиболее характерной чертой Нового Света стала присущая ему концепция нации как клуба, в который можно и нужно набирать желательных членов. Целевая иммиграция из Европы была главным аспектом строительства нации. «Править – значит населять», – сказал выдающийся аргентинский политик середины XIX в. Хуан Баутиста Альберди[50]. Особенно в латиноамериканском, бразильском и, к примеру, аргентинском, дискурсе такой клубный набор открыто называли «отбеливанием» или «цивилизированием» нации[51]. Долгое время полноправными гражданами новых наций Америк и Австралии считались только люди внешнего, т. е. европейского происхождения.

Нации колониальной зоны составляют третью разновидность, а именно нации, определяемые в качестве бывших колоний. Там не было ни исторических территорий, ни народов как исторических единиц, одни лишь колониальные границы. Приняв редкое по своей мудрости решение, африканские лидеры националистического движения решили принять все эти границы, пусть даже произвольные и разделяющие культуры. Али Джинна поступил не так, и Британская Индия, которая была больше любого доколониального государства Индии, раскололась на Индию, которую Неру отказался называть «Индустаном», Пакистан и Бангладеш, причем раскол сопровождался ужасными погромами и военными столкновениями.

Сохранение колониального языка – это, вероятно, наиболее явное наследие колониального пути к Модерну со всеми связанными с ним сложными и иерархическими отношениями нации и культуры, хотя в многоязычных странах, таких как Нигерия, где, по разным оценкам, от 400 до 500 языков[52], или в Индии, где, согласно недавнему лингвистическому анализу переписи населения[53], существует по крайней мере 122 языка, этот ход был обоснован прагматически.

Европейское представление о том, что нация определяется ее языком, не могло применяться к бывшим колониям. Когда же оно и правда применялось, как в Пакистане, это вело к катастрофическим результатам, начиная с болезненного отделения восточной Бенгалии в 1952 г. от Западного Пакистана, где лидеры продвигали урду, хотя могольский вариант урду и там не был родным языком большинства населения[54].

Общее наследие антиколониализма состоит в сильном национализме как решающей массовой политике современного толка. Постколониальная культура также обычно явно разделена между элитной культурой и массовой. Элитная культура в основном передается на языке бывшей колониальной державы, т. е. языке, который большинство населения не понимает. В столице, как правило, воспроизводится колониальное разделение, постколониальная элита занимает официальные здания, а также частные особняки и виллы колонизаторов. Обычно сохраняются и колониальные практики управления, хотя часто они подвергаются коррупции и страдают из-за дефицита государственных ресурсов.

Традиционные авторитеты и ритуалы часто не уходят в прошлое, опираясь как на их колониальную институциализацию, так и на национальный престиж. Традиционные лидеры, хотя их использовали в колониальном непрямом правлении, нередко встраивались в современный антиколониальный национализм. Например, в учредительной программе ганской Народной партии конвента в качестве первой цели была заявлена «независимость всего народа Ганы и их “одикрос” [традиционных правителей]»[55]. Современный малайский национализм, как указывает мемориал национального парка Тунку Абдал Рахман в Куала-Лумпуре, возник после Второй мировой войны в качестве протеста против планов британцев сократить полномочия традиционных правителей и установить равные колониальные гражданские права для малайцев, китайцев и тамилов. Тогда как независимая Индия распрощалась с княжествами Индии.

Нация реактивной модернизации – это досовременное королевство, определяемое законом князя, императора, короля или султана. Так понимали ее успешные модернизаторы Японии Мэйдзи, как и менее успешные правители Сиама и Абиссинии, а также вскоре разгромленные модернизаторы Кореи династии Чосон, Китая династии Цин и Османской империи. Повседневное свое название королевство часто (хотя и не в Японии) получало от исторически наследуемого режима, синонимичного правящей династии. В этом случае современная задача состояла не в национальной эмансипации, а в перестройке королевства в нацию. В Японии такая задача была в большей степени упрощена высокой этнической однородностью страны и незначительным отличием связанных друг с другом регионов. Наиболее значительной мерой национальной унификации стала отмена феодальных владений даймё, в результате чего их земли были возвращены «императору». Модернизаторы Мэйдзи выстроили современную японскую нацию вокруг символа и мистики императора, чей статус, хотя и не власть, все больше превозносился по мере продвижения процесса модернизации, достигшего кульминации к 1930-м годам и войне на Тихом океане во время Второй мировой.

В XXI в. в Японии и Таиланде монарх является высочайшим символом нации, в сравнении с которым британский монарх, несмотря на все оказываемые ему почести и протокол, выглядит просто гражданской знаменитостью, но это именно символ нации, а не землевладелец. Великий модернизатор Сиама король Чулалонгкорн (Рама V) стал даже предметом религиозного культа, что я понял в 2007 г., взглянув на его конную статую в Бангкоке.

Национальный язык и культура не являлись в этом случае основными вопросами. Они были заданы собственно королевством или царством, хотя статус китайской цивилизации и культуры пострадал от постоянных поражений Китая. Они вышли на передний план, когда турецкая нация пришла на смену развалившейся Османской империи.

Национальные столицы, возникшие в ходе освобождения от колониализма или же в результате реактивной модернизации, отличаются двойственностью в своих тенденциях, поскольку в них накладываются друг на друга урбанистические элементы разных цивилизаций. Гегемоническая комбинация, впрочем, в этих случаях разная. Центр колониального города был построен завоевателями, а потом его захватили бывшие колонизированные, фактически воспроизводя характерную для колониального города двойственность. Центр реактивной модернизации – обычно это княжеский дворец и его окружение – оставался в руках местного населения, хотя и «модернизировался» за счет импорта зарубежного стиля и удобств. Парафразируя учение социалистического реализма, мы могли бы сказать, что он был иностранным по форме, но местным по содержанию.

Два больших гибрида

Реальная история настолько запутана, что ее редко удается отобразить прямыми линиями научных идеальных типов. В истории Модерна присутствуют два больших гибрида, существенно повлиявших на историю ХХ и ХХI столетий, а именно Россия и Китай. Россия была частью Европы еще с тех времен, когда последняя находилась во власти христианского мировоззрения. В XV в. московский князь женился на византийской принцессе и пригласил в Кремль итальянских архитекторов, чтобы обосновать претензию на то, что Москва – это третий Рим. Петр I узнал о современном мире в Нидерландах, а к концу XVIII в. двор Екатерины II стал частью франкоязычного Просвещения, там привечали Дидро как придворного philosophe. В XIX в. царская Россия стала европейским прообразом будущих США времен глобальной холодной войны, т. е. gendarme, к которому обращались в крайнем случае, когда нужно было подавить восстания против статус-кво. Внутри России существовали также мощные течения европейского рабочего движения, марксистская социал-демократия.

В то же время Россия была недоразвитой частью Европы, и ее правящая элита, от Петра I до Ленина, вполне понимала это. Реактивная модернизация – попытка догнать врагов, обладающих большими ресурсами, – была второй ключевой частью русского пути к Модерну, начиная с применения Петром абсолютистской власти для строительства Санкт-Петербурга, а не Петергофа как копии Версаля и заканчивая концепциями Ленина и Сталина о соответственно социализме как электрификации и стремительной индустриализации.

Поздний Китай династии Цин попытался провести реактивную модернизацию, но без особого успеха, как показало опустошительное империалистическое вторжение в Пекин в 1900 г. Тем не менее Китай никогда не был, строго говоря, колонизирован; им никогда не правил иностранный генерал-губернатор. Но частично он все же был колонизирован: его главные порты были в основном «концессиями» зарубежных империалистических государств, а важный источник дохода, таможня, контролировался межимпериалистическим консорциумом.

Гибридная природа Китая включала и третий, тоже немаловажный элемент, а именно своеобразный вариант европейской классовой структурации и мобилизации. Коммунистическая партия Китая претерпела немало изменений, однако ее итоговый успех в качестве марксистской классовой организации берет начало в Европе и европейском рабочем движении, пришедшем в Китай через Коминтерн (Коммунистический интернационал) в 1920-е годы.

И если послеосманскую Турцию можно считать поздним случаем реактивной модернизации, Египту, как важной и независимой части прежней Османской империи, после нескольких нерешительных попыток султана, окончившихся неудачей, пришлось пережить превращение экстравагантной хедивной модернизации в полуколониальную зависимость.

Резюме

Национальные государства образовали критические точки Модерна, создавая политическое пространство открытых горизонтов действия, независимо от того, считала ли нация себя укорененной в территории и культуре предков. В самом своем существе, как концепция и как способ политического учреждения, национальные государства возникли из существенно различающихся констелляций власти, что определялось их историей развития. Соответственно разнились и их столицы, причем эти различия ранее никогда систематически не исследовались, а может быть, не исследовались и вовсе.

Существовало четыре основных пути к национальной государственности:

1. Европейский путь: обусловленная извне, но внутренняя реформа или революция.

2. «Новый Свет» европейских колонистов, отколовшихся от родины: отросток европейских традиций.

3. Колониальный путь к независимости: обращение колониального Модерна против колонизаторов.

4. Реактивная модернизация сверху: новый способ защиты королевства от новых угроз.

Все эти пути можно считать идеально-типическими траекториями, которые в некоторых странах могут сочетаться друг с другом. Два главных центра коммунизма XX в., Россия и Китай, были двумя большими гибридами, образовавшимися в процессе формирования современного государства. Моя гипотеза состоит в том, что эта гибридность нации/Модерна сыграла ключевую роль в победах коммунизма в России и в Китае, но это уже другая история.

Кроме того, новые национальные столицы свидетельствуют не только о контексте образования национального государства, но также о его политическом процессе, будь он постепенным или резким. Возникло ли национальное государство из внезапно разразившегося насильственного конфликта, революции, гражданской войны, войны за независимость, или же оно постепенно сложилось путем накопления небольших перемен во власти либо, что еще один вариант, – путем переговоров?

В следующей главе мы исследуем учреждение и строительство крупных столиц, возникших на этих четырех путях формирования национального государства. Потом мы рассмотрим то, как в национальных столицах, разных по своим конститутивным корням, национальные элиты столкнулись с определенными народными и глобальными вызовами. Гибриды Москвы и Пекина будут разбираться в отдельной главе, посвященной возникновению и исчезновению коммунизма.

Глава 2. Национальные основания. Европа: преобразование княжеских городов

Европа стала первым регионом мира, который порвал с прошлыми авторитетами, мудростью и эстетическим каноном. Однако в глобальном контексте наиболее поразительным аспектом европейских национальных государств и их столиц является преемственность на уровне истории, а также территории, языка, религии, архитектуры и городского плана. Этот парадокс первопроходческого модернизма, совмещающегося с фактической тенденцией к сохранению памятников старины, объясняется в основном европейским империализмом. Европа – единственная часть мира, досовременность которой не была завоевана и подавлена, которая не подвергалась смертельной опасности и не унижалась. Соответственно, ее донациональные и домодерные предыстория и наследие играют в этом случае бόльшую роль, чем в столицах, возникших по другим национальным траекториям. Что касается городов, у этой предыстории две основных черты: особая городская система и форма урбанизма, с одной стороны, и исторически сложившийся словарь архитектурного языка и символических форм – с другой.

Ядро европейской цивилизации было городским в особом и уникальном смысле; оно сформировалось в суверенных городах, городах-государствах, которые были частью региональных систем обмена, соперничества, конкуренции, войны и союзничества. Города-государства сформировались и на других континентах, но нигде больше они не образовали политических и культурных систем сравнимого значения. Речь о Древней Греции, на смену которой пришли Древний Рим – город, построивший целую империю, и Византия – еще один город, на котором держалась империя. После падения средиземноморских античных держав античная цивилизация возродилась во Флоренции и других городах-государствах Ренессанса.

Европейские города представляли собой совершенно особые юридическо-политические образования, характерным моментом которых были гражданские (или «бюргерские», от немецкого Bürger) права их свободных граждан[56]. Даже если европейские большие и малые города не являлись суверенными государствами, обычно в больших и богатых городах имелись институты коллективного самоуправления, представленные величественными зданиями городских советов и администрации. У них были собственные правовые системы, которые распространялись по городским сетям, образованным вокруг определенных узлов: так, право Магдебурга распространилось на восток, достигнув таких городов, как Киев, а право Любека – на север до балтийских городов. Ключевым элементом формы европейского города была центральная общественная площадь: греческая агора, римский форум, итальянская piazza, романская place/plaza, немецкий Platz, русская площадь.

Архитектурные памятники греческой и римской античности определили классицизм как стиль европейских строений. Это была определенная форма, язык которой, несмотря на взлеты и падения во вкусах, постоянно присутствовал в европейской архитектуре (а также в архитектуре других континентов, куда он был завезен) вплоть до середины ХХ в., когда победу одержало модернистское движение. Эта форма могла даже сочетаться с модернизмом, что заметно по некоторым из лучших образцов итальянского фашизма, например EUR (Esposizione Universale di Roma) – выставочному комплексу, построенному в Риме для всемирной выставки, которая так и не состоялась. На самом деле современный национализм, прежде всего французский революционный и наполеоновский символизм, в вопросах публичных церемоний, живописи и терминологии опирался на классическое наследие в большей мере, чем предшествующий ему ancien régime, и примерами могут служить Храм Разума, Марсово поле, Пантеон и, если брать монументальную архитектуру, Вандомская колонна и Триумфальная арка. Недавно образовавшиеся США в значительной мере определили так называемое греческое возрождение начала XIX в., о чем свидетельствуют общественные здания Вашингтона. Домодерная архитектура Европы выработала значительный репертуар стилей, которые в XIX в. часто смешивались в так называемом историзме или эклектизме. Если не считать классицизма, наиболее значительным элементом этого репертуара была средневековая готика, оставшаяся от французской «эпохи соборов». В националистический период она вернулась, громко заявив о себе.

До наций

Парадигматическое европейское национальное государство выросло из ранее существовавшего донационального государства, поэтому его столица сформировалась в результате длительного донационального исторического развития. Хотя наш рассказ начинается с национальных государств и национальных столиц, в силу значительного донационального наследия, имеющегося почти у всех стран Европы, полезно будет изложить пролог к этой истории.

Церковь, земля, город и король – вот к чему сводится предыстория национальных государств и национальных столиц. Церковь была самым важным проводником классического наследия в Темные века. Классический Пантеон, построенный при Агриппе перед самым началом христианской эры и реконструированный Адрианом в 130 г. н. э., был освящен в 609 г. как храм Святой Марии и Мучеников. Когда папы начали перестраивать Рим после своего возвращения из Авиньона (к концу XIV в.), одним из их нововведений стали статуи Христа и (или) надписи с их собственными именами на императорских колоннах. Два известных примера – колонна Траяна и колонна Марка Аврелия (на современной площади Колонны), которые впоследствии были снабжены статуями святых Павла и Петра соответственно, поставленными на их вершины, и надписью в память о даре папы Сикста V.

Церковь была важным строителем памятников в Средневековье, как и позже, начиная с Ренессанса и барочного Рима до Лондона XVII в. после Большого пожара. Собор Парижской Богоматери, Вестминстерское аббатство, более поздний cобор Святого Павла, собор Святого Стефана и собор Святого Петра – все это непревзойденные досовременные строения Парижа, Лондона, Вены и Рима. То же самое относится к церкви Матьяша в Будапеште. Эскориал неподалеку от Мадрида был одновременно монастырем и одним из наиболее впечатляющих королевских дворцов. Лишь Кремль московских царей и ратуша провинциального Брюсселя, богатого торгового и промышленного города, указывали на мощь светской власти и ее богатство[57]. Берлин в Средневековье важным городом не был, а в архитектурном плане стал амбициозным только во второй половине XVIII в. Другими словами, в Берлине не было важного досовременного центра памятников, однако там был замок Гогенцоллернов, курфюрстов Бранденбурга-Пруссии[58].

Церковь организовывала ритуалы коллективности, начиная с мессы и заканчивая коронациями королей и похоронами, тогда как церковные здания служили наиболее важным пространством для поклонения этим фигурам из дольнего мира и увековечивания их в захоронениях, статуях и бюстах королей, аристократов, а иногда и поэтов[59]. Судя по всему, со времен Тюдоров в лондонском Вестминстерском аббатстве и соборе Святого Павла размещалось больше мемориальных памятников, чем в большинстве крупных храмов Европы, и уж точно они были более разнородными по своему характеру[60]. В целом захоронения играли большую роль в династической системе памятников, что более всего заметно по аббатствам Сен-Дени и Вестминстер, а также по венскому Императорскому склепу (Kapuzinergruft) Габсбургов.

В некоторых случаях – не редких в папском Риме – городской ландшафт украшался статуями святых и обетными памятниками, такими как Чумные колонны в Вене и Буде (ныне часть Будапешта) или же Карлскирхе в Вене, также возведенная в благодарность за избавление от чумы[61]. В XVII в. в Лондоне Кристофер Рен построил не только новый собор Святого Павла, но и 50 других церквей в городе[62].

Папский Рим – в период с кульминации и до заката своего великолепия – дополнил городскую систему памятников двумя элементами, если не считать собора Святого Петра. Одним из них была прямая осевая дорога с ее длинной городской перспективой, а именно Виа Пия от Квиринала до Ворот Пия, построенная в 1561–1562 гг., задолго до Невского проспекта, Елисейских Полей и других аналогов[63]. Вторым была грандиозная площадь перед собором Святого Петра, способная во время торжеств вмещать сотни тысяч паломников, прибывших в Рим. Свою окончательную форму она приобрела с колоннадами Бернини примерно в 1660-е годы, став, по сути, одним из наиболее элегантных монументальных публичных пространств в мире.

Развитие территориальных столиц

До того как мог возникнуть тот или иной комплекс центральных городских памятников, уже должна была существовать столица. Европейское Средневековье началось с новой массовой аграризации социально-политической жизни. Сама идея столицы исчезла[64]. Даже величайший из правителей раннего Средневековья, Карл Великий, не нуждался в столице, хотя Аахен (Экс-ля-Шапель) в поздний период его правления стал его любимой резиденцией. Париж стал caput regni только в первой половине XIV в.[65] И не всегда такое развитие было окончательным. В последние десятилетия длительного и сильного правления Людовика XIV Париж превратился в огромный пригород Версаля. В последние 22 года своей жизни Людовик посещал Париж только четыре раза[66]. Пока не случилась революция, отношение Парижа к Версалю так и не прояснилось.

Лондон взял на себя функции постоянной столицы к XII в. До этого скромной политической столицей Англии был Винчестер, где хранились регалии и королевская казна и куда приходили результаты переписи для «Книги Cтрашного суда»[67]. Однако функции столицы были сосредоточены вокруг Вестминстера, т. е. королевского дворца и аббатства, который служил храмом для коронаций. Лондон какое-то время оставался скорее городом-спутником Вестминстера, располагаясь от него в нескольких километрах вниз по реке и на восток.

Вена стала постоянной столицей Габсбургов в XVII в. (главной альтернативой была Прага), но окончательно приобрела такую функцию, только когда начали отступать османы, после их неудачной осады Вены в 1683 г.[68] Россия выросла из Московии, однако Петр I перенес столицу из Москвы в Санкт-Петербург в начале XVIII в., после решающей победы в Северной войне под Полтавой в 1709 г. После Октябрьской революции Москва снова стала главной столицей: «главной» потому, что в царистской России, СССР и посткоммунистической России у этих двух городов сохраняется особый статус «столиц», столичных городов (по-русски название первоначально означало «стольный город»).

Берлин стал главной резиденцией бранденбургских Гогенцоллернов с 1440-х годов, однако это было скорее феодальное поместье, чем национальный центр. В XVIII в., когда Бранденбург-Пруссия превращалась в сильную державу, Потсдам наряду с Берлином был официальным «городом резиденции», и именно ему отдавал предпочтение Фридрих II (Великий). Гогенцоллернам Потсдам представлялся возможной столицей даже германского рейха; Бисмарку пришлось заставить нового германского императора согласиться на Берлин[69].

Испанский королевский двор переехал в Мадрид в 1560 г., и вскоре двор и его потребности стали важным фактором жизни города, однако на протяжении еще полувека двор придерживался странствующего образа жизни, а наиболее важной и убедительной альтернативой во всем прилегающем регионе оставался Эскориал. Даже когда в 1630-х годах был построен постоянный королевский дворец, Буэн-Ретиро, он на самом деле находился за пределами города (хотя и очень близко). Это привело к появлению символической, весьма строгой церемонии въезда нового короля или королевы в Мадрид через одни из городских ворот, ворота Алькала[70].

Офен, или Буда, приобрел большую часть функций столицы в Венгрии после провалившейся революции 1848 г., в начале которой венгерский парламент собрался в Пожони (ныне Братислава). Будапештом он стал только в 1873 г., когда объединились три города – традиционный немецкий Буда (Офен), быстро растущий экономический центр Пешт, находящийся на другом берегу Дуная, и древний и стареющий Обуда, расположенный к северу, где некогда был римский город Аквинк. Наконец, Брюссель был резиденцией герцогов Брабанта и полномочных представителей Габсбургов, но стал государственной столицей только в 1830 г.

Донациональные города

Уже указывалось на то, что не существовало прямой траектории, которая бы вела от развития столичных городов до национальных столиц. Город в определенном смысле был элементом предыстории нации. Пояс городов, начинавшийся на Апеннинском полуострове и проходящий через Швейцарские Альпы до Рейнской области и Северного моря, оказался европейским pièce de résistance, противодействующим формированию территориальных государств[71]. Города на южных берегах Балтики сдались раньше, но города Ганзы защищались, пока могли, от напора растущих суверенных территорий. В период перехода от Средневековья к Новому времени именно города, а не территориальные государства часто выступали главными пунктами сосредоточения власти и богатства: наиболее известными примерами являются Флоренция, Венеция, Генуя, Любек, Аугсбург, Нюрнберг, Антверпен и Амстердам.

Среди всех современных европейских столиц Лондон выделяется тем, что это древний, по сути римский, центр торговли и в то же время старая средневековая столица династического территориального государства. Неудивительно, что потребовалось некоторое время на то, чтобы соединились две его части – Сити и Вестминстер.

Богатые и сильные торговые города, сложившиеся в Темные века, располагали своими собственными донациональными комплексами памятников. Их впечатляющие ратуши и дома собраний гильдий, наиболее известные из которых были построены фламандскими производителями тканей, их величественные городские ворота и нередко выделяющиеся на общем фоне весовые дома и (или) биржи – вот что представляло специфическую городскую жизнь, автономную, гордую, капиталистическую, зажиточную. Главные здания города и его торговли обычно располагались на главной площади или рядом с ней, а сама площадь в германской Европе называлась, как правило, «большим рынком» (grosse/grote markt); на ней часто, хотя и не всегда, находилась также и главная церковь.

Амстердам отличался кальвинистской строгостью, в которую было облачено его огромное богатство, однако его донациональная система памятников отлично представлена огромной ратушей на главной площади (Дам), построенной в середине XVII в. Затем Амстердам стал столицей Соединенных провинций Нидерландов и главной их части, провинции Голландии. Город все еще остается официальной столицей Нидерландов, хотя Гаага – резиденция монархии и правительства. Но именно ратуша – ныне формально являющаяся королевским дворцом – выступает наиболее монументальным сооружением Амстердама.

Брюссель, еще один представитель пояса городов, до сих пор служит красноречивым свидетельством богатой городской иконографии донационального периода. Несмотря на перестройку эпохи национального государства после 1830 г., к которой мы еще вернемся, символическим центром Брюсселя остается grande place /grote markt, над которым возвышается готическая ратуша середины XV в. Площадь окружена домами собраний гильдий, большинство из которых в стиле фламандского барокко, за исключением одного перестроенного готического здания, причем у всех есть прозвища на городском жаргоне. Топологический центр, площадь Брукер, названа в честь одного из мэров города.

Утрехтский мир 1713 г., который ратифицировал падение Соединенных провинций и подъем Великобритании, означал начало заката городов-республик. Французская революция, Наполеоновские войны и Венский конгресс сделали остальное. Соединенные провинции были преобразованы в Королевство Нидерландов с правящей Оранской династией, а Венеция была передана Габсбургам как часть соглашения. Только швейцарские городские кантоны, ставшие теперь довольно маргинальными, сохранили большую часть своей независимости еще на 30–60 лет, а Любек оставался в подвешенном состоянии вплоть до объединения Германии.

Королевский абсолютизм

Европейская конфигурация власти, предшествующая национальному государству, обычно представляла собой династическое территориальное государство, управляемое абсолютистским королевским режимом. Из этого общего правила было, правда, одно важное исключение, даже если не считать приходящих в упадок городов-государств, которые управлялись закрытыми торговыми олигархиями. Исключение составляло быстро развивающееся постабсолютистское королевство Великобритания, управляемое от имени короля землевладельческой аристократией, к тому же Великобритания господствовала в мировой торговле и запустила промышленную революцию. Тем не менее основным стилем был стиль абсолютизма, заложенный во время Людовика XIV в Версале, откуда он проник в габсбургский Шенбрунн и распространился вплоть до периферии абсолютистской Европы.

Центральным элементом королевской архитектуры и в целом монументальности обычно являлся королевский дворец, в Восточной Европе строившийся первоначально в качестве укрепленного замка, или же нескольких замков, а впоследствии, как правило, по крайней мере одного летнего замка и одного зимнего. Версаль (и Карлсруэ как его имитация) был разбит в виде радиального города, расходящегося лучами от королевского дворца. Огромный парк со множеством скульптур стал в XVII в. важной чертой настоящей королевской резиденции, sine qua non дворцов за пределами городских центров. Кроме того, могли иметься и другие дворцы, свидетельствующие о королевской власти и королевских щедротах, дворцы военных министерств, в некоторых случаях монетный двор, больницы для ветеранов или дома для инвалидов, такие как Дом инвалидов в Париже или Гринвичский морской госпиталь. Европейский абсолютистский монарх не был богом на земле или же какой-то другой властной инстанцией, парящей над нею. Он или она стояли на вершине аристократической пирамиды[72]. Соответственно, аристократические дворцы также были важным элементом в пейзаже монаршего города, что сильно заметно, к примеру, в Санкт-Петербурге.

Существовал определенный ритм королевских ритуалов, который играл важную роль в жизни династических столиц, – ритм королевских дней рождения, именин, свадеб, коронаций и похорон, дополняемый общественными церемониями и народными праздниками, а также протоколом двора и временными монументами – арками и трибунами на коронациях и королевских свадьбах. Также в городах могли проходить военные парады, а в некоторых, таких как Берлин, Потсдам или Санкт-Петербург, имелись специальные территории для их проведения, расположенные в самом центре города.

О монументальных комплексах за пределами дворцов думали меньше и разрабатывали их реже, однако они все же существовали. Конная статуя – древнеримский памятник, хотя, возможно, второстепенный. Карл Великий, увидев конный памятник Теодориху в Равенне, настолько пленился им, что перенес его в Аахен, но во времена Средневековья такая форма не получила большого распространения. Обычай устанавливать конные статуи был возрожден при итальянском Ренессансе и получил развитие при французском абсолютизме XVII в. В Париже была поставлена статуя Генриха IV у Пон-Неф в 1614 г.; довольно много статуй Людовика XIV поставлено по Франции и несколько в Париже[73]. В Лондоне статуи Карла II установили на Кингс-сквер (ныне Сохо-сквер) и рядом с госпиталем в Челси. Статую Якова II поставили, до его свержения, в Уайтхолле[74]. В Вене самая старая конная статуя – или по крайней мере самая старая из всех сохранившихся – датируется лишь концом XVIII в. Она изображает императора Франца Стефана (1708–1765), была заложена в 1781 г., а впервые открыта в 1797 г.; сегодня ее можно найти в Бурггартене (ранее – Кайзергартен)[75].

Также имелась и королевская площадь, название которой отсылало к тому или иному конкретному королю или королевскому подвигу; обычно на ней ставили статую. Образцом стал Париж Генриха IV с площадью Дофина на острове Сите и статуей короля, а также Королевской площадью (ныне площадь Вогезов), построенной так, что ей удалось стать центром модной жизни в городе, со статуей Людовика XIII. Людовик XIV, несмотря на то что сам он переехал в Версаль, вкладывал средства и в королевское величие Парижа. Несколько менее внушительная площадь Побед с весьма триумфальной статуей Людовика XIV была частной инициативой богатого почитателя, а созданная практически тогда же площадь Людовика Великого (современная Вандомская площадь, названная по старому дворцу герцога Вандомского) в каком-то отношении больше завязана на символизм конной статуи «короля-солнца». Площадь Трона получила свое название от вступления в город Людовика XIV – на ней устанавливался временный трон. Площадь, которая ныне известна как площадь Согласия, была разбита в последней трети XVIII в. как площадь Людовика XV с королевской статуей[76].

Санкт-Петербург представлял собой наиболее типичный абсолютистский город, величественное проявление богатства и воли аристократического двора – донационального, монархического, производного от персоны царя. Город был построен итальянскими архитекторами, но по русским вкусам. Война, религия, монархия и аристократия – все они оставили на городе свой отпечаток. Дворцовая площадь окаймлялась царским Зимним дворцом и расположенным напротив зданием Генерального штаба. Здесь же, чуть сзади, находились здания Сената и Синода, верховных инстанций гражданского и церковного управления. Грандиозный и довольно длинный променад Невского проспекта был проложен от Адмиралтейства до Александро-Невской лавры.

Москва стала менее имперской и менее аристократической, а к концу XIX – началу XX в. обуржуазилась с развитием текстильной промышленности. Однако она сохранила центральную роль, унаследованную от досовременной России. Царей короновали в кремлевском Успенском соборе, а после вторжения Наполеона в 1812 г. город стал протонациональным символом, обусловленным жертвенным сожжением города, которое вынудило Великую армию отступить, что и привело ее в итоге к катастрофическому поражению.

Нация против князя (и князей)

Европейские национальные государства построили свои столицы на основе донациональных традиций греко-римской античности, средневековых церквей, ратушей и зданий собраний гильдий, монархических и аристократических дворцов, т. е. всех этих исторических слоев, которые все еще заметны в современных национальных городах. Не было построено ни одной новой столицы, не считая Рейкьявика в Исландии, в которой вообще не существовало досовременного города. Афины как город перестроили, а некоторые балканские столицы были маленькими и похожими на деревни. Элементом европейской традиции явилось также отдельное городское правительство, однако к закату королевской государственной власти большинство столичных городов утратили большую часть своей гражданской автономии. У Лондона Нового времени вообще не было единого городского правительства – и Лондон, и Париж обзавелись полностью выборными городскими правительствами только в 1970-х годах.

Таблица 3. Столицы при глобальном капитализме: 25 наиболее связанных городов

Нация проникла в европейские столичные города двумя большими и двумя малыми волнами. Первая была обусловлена Французской революцией, ее особенностями и последствиями (преимущественно наполеоновскими), распространившимися по всему континенту от Британских островов – где важные изменения начались раньше – до России и от Норвегии до Испании и Балкан. Панцирь средневековых традиций, городских олигархий и королевской власти треснул, в некоторых случаях лопнув с оглушительным шумом, а в других незаметно распавшись. Вторая волна прокатилась с середины XIX столетия, включив европейскую «Весну народов» 1848 г. (хотя последняя и не стала ее кульминацией) и закончившись независимостью Албании, полученной непосредственно перед Первой мировой войной. Она породила национальный Белград, Брюссель, Бухарест, Будапешт, Копенгаген, Рим, Софию, Тирану и национальный (но в то же время императорский) Берлин. В этом случае конфликт народа и князя был встроен в ряд масштабных процессов социальных изменений в отношениях города и деревни, роста населения, создания железнодорожного сообщения и индустриализации, в сложную игру геополитической власти, которую вели великие континентальные державы.

После этого была третья кратковременная волна 1919–1920 гг., которая прошла по центральноевропейской полосе между Россией и Германией и означала окончательный распад всех еще сохранявшихся к тому времени донациональных режимов Европы – России Романовых, Германии Гогенцоллернов и Австро-Венгрии Габсбургов. Османские Балканы были национализированы непосредственно перед Первой мировой войной. Наконец, в 1990-е годы прокатилась четвертая волна, вызванная крахом многонациональных коммунистических государств – СССР и Югославии, – волна, рябь которой достигла и Великобритании, когда Шотландия и Уэльс получили дополнительные права самоуправления, для которых были сформированы новые шотландские и уэльские институты, а для последних – построены здания. Национальные вопросы снова всплыли в 2010-е годы на Шотландском референдуме, также их причиной стали неокончательное отсоединение Восточной Украины, традиционная несговорчивость Фландрии и усиление каталонских претензий на суверенитет. На момент подготовки этой книги еще не вполне ясно, что из этого получится.

Первые три волны завязаны на конфликты между народами, которые учреждают себя в качестве наций, и монархической властью или, как в Нидерландах и Швейцарии, наследуемыми Regenten (правительствами) либо regimentsfähigen Familien (семействами, способными к правлению). Четвертая волна состояла в отвержении многонациональных национальных государств.

Здесь не место теоретизировать или объяснять развитие национальных государств как таковых. Наша задача – локализовать их хронологически и понять их влияние на столицу. Однако нам нужны какие-то ясные критерии. Прежде всего мы занимаемся здесь не вопросами национализма и национальной идентичности, а вопросами формирования государственной власти.

Государство является национальным государством, когда заявляется, что его суверенитет и власть проистекают из нации (или народа). Хотя претензии на существование в качестве нации часто, особенно в Европе, оказываются производными от определенной интерпретации прошлого, власть суверенной нации открыта будущему и не связана генеалогией или традицией. Суверенная власть нации относится к эпохе Модерна. Учреждение национального государства, поскольку его власть распространяется на все общество, которым оно правит, может считаться порогом, преодолев который страна вступает в Модерн[77]. Его противоположностями являются государства, которые принадлежат князю на основании «божественного права» или «мандата небес», в силу легитимного престолонаследия или же завоевания. Два этих полюса не исчерпывают собой исторический перечень человеческих политий, однако их противопоставление в общем и целом определяет то поле, в котором национальным государствам пришлось себя учреждать. В Европе, впрочем, достаточно давно сформировалась концепция территориального королевства, принадлежащего тому или иному князю, но отделимого в качестве географического понятия от его правящей семьи. В Азии это было не так; Османская империя и Империя Моголов были династическими названиями, как и Чосон (нынешняя Корея). Слово «Китай», «Чжунго», имело территориальное значение, однако использовалось также, например в Корее, для обозначения династии[78].

Когда государство становится национальным? Преемственность в истории европейского государства усложняет ответ на этот вопрос, зачастую требуя выделения временных отрезков разной длины. Весьма важным аспектом этой преемственности является специфический европейский процесс, в ходе которого княжеское правление могло постепенно превратиться в чисто символическую монархию. Даже случай Франции не дает безальтернативного ответа. Конечно, революция 1789 г. и ее последствия сделали Францию в итоге национальным государством, однако сама ключевая дата или даже год остаются спорными. Например, в 1880 г., когда Национальное собрание должно было определить День Нации, у него было по меньшей мере одиннадцать вариантов[79]. К их числу относился и наиболее подходящий, с моей точки зрения, а именно 20 июня 1789 г., когда третье сословие Генеральных штатов превратило себя в Национальное учредительное собрание. Выбранная в итоге дата – 14 июля 1789 г. (взятие Бастилии) – стала, вероятно, разумным компромиссом, скромным способом почтить память революционного народа Парижа.

В парижской иконографии зачаточная национальная черта была заметна уже при монархической гегемонии ancien régime. Когда главным улицам начали в XVII в. давать официальные названия, некоторые были названы в честь государственных деятелей, не являвшихся членами королевской семьи, таких как Ришелье, Кольбер и Мазарини; позже некоторые были названы именами старейшин купцов и глав гильдий, а в 1780-х годах даже именами таких писателей, как Расин и Мольер[80].

Одним из первых городских завоеваний революционной нации стало упразднение раздвоения на Париж и Версаль как город королевского двора. Штаты были созваны в Версале, и именно там французская нация учредила себя в качестве нации. Именно в здании неподалеку от королевского замка в Версале третье сословие преобразовало себя в Национальное собрание, в Зале малых удовольствий (Salle des Menus Plaisirs), и принесло Клятву в зале для игры в мяч (Jeu de Paume) – не расходиться, пока у нации не будет собственной конституции. Эта пространственная раздвоенность внезапно закончилась в октябре 1789 г., когда процессия разгневанных парижских рыночных торговок и марш чуть менее рассерженной парижской Национальной гвардии заставили короля и его двор вернуться в Париж, в Тюильри. Национальное собрание последовало за ним, обосновавшись в Манежном зале (Salle de Manège) того же самого королевского дворца.

Революция привела к огромной волне иконоборчества, у которой, впрочем, были некоторые прецеденты[81], и в этом она напоминает более поздние коммунистические революции и антикоммунистические контрреволюции. Когда революция положила конец ancien régime – после кратковременной контрреволюционной Реставрации 1815–1830 гг., – дореволюционная топонимика и система памятников уже не вернулись, в отличие от некоторых частей посткоммунистической Европы, но и революционный запал тоже через какое-то время иссяк. Площадь Людовика XV стала площадью Революции, местом гильотины и казни Людовика XVI. В 1795 г. Директория дала ей сегодняшнее имя – площадь Согласия, которое было отменено на небольшой промежуток времени Реставрацией. Площадь Трона стала площадью Опрокинутого трона, чтобы потом закрепиться в качестве площади Нации. Королевская площадь утратила статую Людовика XIII, а после краткосрочной вахты в роли площади Федератов (армии Национальной гвардии) стала мирной площадью Вогезов, в память о первой провинции, которая приняла участие в военной кампании 1799 г. Реставрация, конечно, восстановила ее исходное монархическое название, но потом проиграла. Площадь Людовика Великого стала в конечном счете Вандомской площадью, а Людовик XIV был заменен Аустерлицкой колонной, сделанной по образцу древнеримской колонны Траяна. С ее вершины во время Реставрации сняли победоносного главнокомандующего (Наполеона), но позже вернули. Бастилию снесли. Вместо нее возникла площадь Бастилии с ее Июльской колонной, увенчанной Духом свободы, которую возвели в 1830-х годах в память о жертвах Июльской революции.

Уже национальная Орлеанская монархия, возникшая в результате революции 1830 г., попыталась погреться в лучах наполеоновской славы, закончив строительство Триумфальной арки, увековечившей память о победах Французской империи на трех континентах. Поля сражений, на которых Наполеон одержал победу, запечатлены в названиях многих улиц центрального Парижа: Абукир, Аустерлиц, Эйлау, Фридланд, Йена, Пирамиды, Ульм, Ваграм и т. д. – все они увековечивались как тремя республиками, так и Второй империей. Первые победы Второй империи и две мировые войны дополнили в высшей степени военно-исторический характер улиц центрального Парижа.

В середине XIX в., во времена Второй империи, когда город был перепланирован под руководством Жоржа Эжена Османа, префекта департамента Сена, Париж приобрел существенно обновленную пространственную структуру, состоящую из длинных и широких бульваров, обрамленных однородными постройками и длинными горизонтальными линиями кованых балконов – все это служило свидетельством богатой авторитарной власти, не сдерживаемой парламентом или индивидуалистическими правами собственности. Именно этот Париж Вальтер Беньямин назвал «столицей девятнадцатого века», а Дэвид Харви – «столицей Модерна». Этот же Париж стал трансконтинентальным образцом, особенно для Латинской Америки[82].

Однако наиболее долгосрочное последствие французского революционного пути к политическому Модерну и национальному государству заключается для столицы в следующем. У национального Парижа никогда не было времени и (или) денег для постройки монументальных зданий национальных институтов, хотя грандиозные планы существовали с самого начала революций[83]. Елисейский дворец (президентский дворец) – это обычный аристократический городской дворец в переулке на правом берегу, некогда принадлежавший мадам де Помпадур, самой известной из королевских любовниц. Национальное собрание расположено в замечательном месте у реки, но это тоже лишь бывший дворец одного из младших членов королевской семьи Бурбонов. Во времена Парижской коммуны 1871 г. оно было вынуждено переехать в Версаль, а в 1875 г. было принято решение, что это важное для ancien régime место будет его постоянной резиденцией (решение отменят через четыре года). У Франции не было официального премьер-министра до 1946 г. (тогда он назывался председателем Совета), однако эта должность фактически существовала с 1934 г., а резиденцией его являлся Матиньонский дворец, еще один бывший аристократический особняк, расположенный на левом берегу. Последний королевский дворец, Тюильри, был сожжен при Парижской коммуне[84].

Вместо знаковых институциональных зданий в Париже есть places de ruptures (места разрыва), которые и сегодня проникнуты определенными смыслами. Восточные площади Бастилии, Республики и Нации отсылают к национальной истории Франции, все они несут левоцентристские коннотации, выполняя схожие функции пункта сбора людей для проведения демонстраций.

В свою очередь, у французских правых есть собственные места собраний и встреч – на западе, от статуи Жанны д’Арк и площади Согласия по Елисейским Полям и до Триумфальной арки, или же, если брать левый берег, Дом инвалидов. И сегодня французская политика намного успешнее проявляет себя в массовых демонстрациях и краткосрочных забастовках, чем в строительстве институтов и организаций.

Когда Британия стала национальным государством, т. е. многонациональным государством, состоящим из (по меньшей мере) англичан, шотландцев и уэльсцев, с Лондоном как национальной столицей? Эти вопросы в британской историографии рассматриваются редко, в противоположность вопросам национальной идентичности и национализма[85]. Нижняя дата – это «революция» 1688 г., которая, каковы бы ни были ее непредвиденные модерные последствия, была, по существу, революцией в досовременном смысле слова, буквально «откатыванием»[86] к тюдоровским временам «свободнорожденных англичан» и протестантских монархов. Ни одна фракция национального государства, ни одна партия, желающая создания национального государства, не стала бы звать заграничного принца, чтобы он захватил страну и правил государством, в отличие от семи «джентльменов и аристократов»[87], пригласивших 7 июня 1688 г. голландского статхаудера принца Вильгельма Оранского. Официальный мотив «Великого реставратора», как Джон Локк удачно назвал Вильгельма, «явившегося во всеоружии», состоял в том, чтобы «защитить протестантскую религию и восстановить законы и свободы древнего королевства Англии, Шотландии и Ирландии»[88]. Благодаря браку с дочерью короля Якова II, Вильгельм также претендовал на престол. 1688 год был одной из вех затянувшейся на два столетия вооруженной, полной религиозных страстей династической конкуренции, т. е. межгосударственной борьбы принцев, сражавшихся за британскую корону, – борьбы, в которой поучаствовали также французские и испанские монархи и которая продолжалась вплоть до 1746 г., пока армия новой Ганноверской протестантской династии не нанесла окончательного поражения католическим Стюартам.

В таком случае верхняя дата – это 1830-е годы. В иконографическом отношении 1830 год стал ключевым, поскольку новая центральная площадь Лондона не была названа площадью короля Вильгельма, как сначала ожидали. С согласия короля она стала Трафальгарской площадью[89], на которой вскоре была построена Национальная галерея и возведена колонна Нельсона. Парламентская реформа, теперь означающая движение вперед, а не к какому-то непорочному прошлому назад, привела к тому, что в 1832 г. палата общин стала больше походить на современный представительский национальный институт, чем на средневековую привилегию. Решение о ее новом, монументальном и знаковом, здании, Вестминстерском парламенте, было принято в конце 1830-х годов, а открылось оно в 1847 г. (сначала там разместилась палата лордов).

В XVIII в. в Британии шла постепенная национализация государственной власти и общественного монументального комплекса. Войны теперь финансировались не дотациями и кредитами, предоставляемыми королю, а «национальным долгом» (этот неологизм появился в 1730 г.), под гарантию парламента. В 1760 г. король обменял свою собственность и доход с нее на жалованье по парламентскому «цивильному листу»[90]. Ко времени приглашения представителя Ганноверской династии на трон в 1714 г. за парламентом уже было закреплено право посадить подходящего представителя протестантской династии на трон[91]. Власть первого постоянно росла, а власть монарха постепенно выродилась до ритуала его почитания; в 1834 г. британский монарх смог в последний раз назначить премьер-министра вопреки сопротивлению палаты общин[92].

Довольно странно то, что британские патриотические празднества во время Наполеоновских войн «сделали из национальных достижений повод прославить монарха»[93]. Характерно, что новая элегантная главная улица лондонского Вест-Энда получила название Риджент-стрит (Regent Street), хотя она заканчивалась на площади Ватерлоо, где тогда была резиденция принца-регента. (Ниже мы будем рассматривать похожий случай национального монархизма в Японии.) Активные и весьма выгодные шотландские вложения в империю подтолкнули к развитию национальной «британскости».

Вокруг памятника на могиле Чосера в XVIII в. сформировался Уголок поэтов – ряд национальных памятников в Вестминстерском аббатстве, в том числе Шекспиру, Мильтону и другим. В 1790-х годах в главном храме Лондона, соборе Святого Павла, были поставлены статуи четырех национальных благодетелей – лексикографа Сэмюэля Джонсона, востоковеда Уильяма Джонса, художника Джошуа Рейнольдса и реформатора тюрем Джона Говарда. Свою выдающуюся книгу «Британцы» Линда Колли заканчивает заключением, в котором говорит об известной картине, представленной на выставке Королевской академии в 1822 г., – «Пенсионеры Челси читают в газете о битве Ватерлоо», изображающей различные типажи победоносной британской нации.

Итоговая победа Британии в Наполеоновских войнах определила новую национальную иконографию Лондона, породив площадь Ватерлоо, мост Ватерлоо, Трафальгарскую площадь, арку Веллингтона и колонну Нельсона. На строительство последней, в том числе на барельефы с изображением четырех важнейших побед Нельсона и охраняющих его львов, ушло три десятилетия (закончена она была в 1867 г.), хотя колонну и статую на ней можно было увидеть уже в ноябре 1843 г. Правительство не слишком охотно вкладывало деньги в прославление национального героя[94]. Ни одно событие в истории страны и ни один герой не были удостоены подобного увековечивания. К Вестминстерскому аббатству или собору Святого Павла не добавили ни одного национального культового сооружения, не говоря уже о том, чтобы заменить их, однако собор расширил свои функции в качестве национального пантеона благодаря необычайно богатому надгробному памятнику герцогу Веллингтону.

Лондон рос как имперский город, к 1800 г. – самый большой в мире. Если не считать национально-имперской иконографии, включавшей и новый величественный парламент, Лондон национального государства был мало национализирован. Старое противопоставление коммерческо-финансового лондонского Сити с его собственным лорд-мэром и институтами гильдий, с одной стороны, и, с другой – королевским и аристократическим Вестминстером и Вест-Эндом сохранилось, хотя две эти стороны все больше соединялись наземным транспортом, а не речными судами. До XIX в. Сити был чем-то вроде трезвой, протестантской, либеральной территории торговых фирм и офисов, своего рода «Амстердамом», противостоящим более роскошной и избыточной «Венеции» аристократического Вест-Энда. В XIX в. он обычно ночью пустовал и открывался по утрам, когда заполнялись конторы фирм, специализировавшихся на международной торговле и финансах[95].

Национальный Лондон оказался в тисках парламентской власти, которая стала обращать внимание на функциональность столицы, учредив (в 1855 г.) Столичное управление строительства, которое построило давно уже необходимую канализационную систему, самую большую в мире, и создало столичную полицию, тогда как в Сити продолжала действовать собственная полиция. Также оно профинансировало расширение и усовершенствование довольно-таки второразрядного аристократического дворца (Букингема), который в XVIII в. стал особняком королей Ганноверской династии, хотя резиденции короля в Лондоне не позволили сравняться с парижскими Лувром или Тюильри, венским Хофбургом, берлинским Штадтшлосс или же, если рассматривать менее крупные столицы, резиденциями в Стокгольме и Осло. Планировка улиц осталась по большей части традиционной, в ней почти не было парадных осевых улиц, как в Париже, Вене или Берлине. Лондон был городом имперского богатства и власти, а не королевского или национального великолепия.

В некотором смысле лондонским аналогом королевской и национально-имперской планировки Парижа, в этом качестве знаковой, т. е. аналогом «больших бульваров», являются площади Вест-Энда, разбитые в XVII–XVIII вв. богатыми аристократами, которые были также крупными собственниками городской недвижимости. Они застроены однотипными сооружениями – аристократическими или дворянскими особняками, обычно с закрытым садом посередине. Как правило, площади названы в честь их создателей-собственников – Гросвенора (фамилия богатейших из них, графов Вестминстера), Бедфорда, Рассела, Слоуна и т. д. Все они и по сей день свидетельствуют об уникальном британском сочетании земельной аристократии и городского капитализма. Похожая Королевская площадь в Париже была королевским прецедентом, но потом ее переименовали.

Даже если Французская революция и армии Наполеона не покончили с государствами anciens régimes, они все же бросили вызов их «иконостасам», зашатавшимся в самых разных городах – от Лондона до Санкт-Петербурга и от Мадрида до Берлина. В трещинах начало формироваться новое национальное воображаемое. Наполеоновские интервенции подтолкнули развитие агрессивного национализма, проявившего себя как в герилье Испании, так и в Отечественной войне в России, а также в прусских освободительных войнах. Что касается литературного фронта, получило распространение то, что современный немецкий историк Хаген Шульце назвал Haß- und Totschlagspoesie (поэзией ненависти и убийства). В Санкт-Петербурге первые национальные памятники появились после войны: рядом с Казанским собором были возведены статуи двух главных русских командующих – Барклая-де-Толли и Кутузова, а триумфальные Нарвские ворота были украшены русскими фольклорными мотивами. Единственной крупной европейской столицей, куда не допустили ничего национального – по крайней мере в то время – оставалась Вена, резиденция старейшей и самой гордой из королевских династий[96].

К 1830-м годам ситуацию с национальными государствами в Европе можно суммировать следующим образом. Два ведущих государства, Британия и Франция, стали консолидированными национальными государствами благодаря, соответственно, устойчивой эволюции и провалу контрреволюционной Реставрации. Олигархическая конфедерация Нидерландов стала национальной монархией, и то же самое случилось в результате революции 1830 г. с Бельгией. На этом список национальных государств завершается.

У Швеции, если учесть ее аграрные, более скромные условия, развитие было скорее похожим на британское – отсюда постабсолютистская, квазипарламентская эпоха свободы, когда правил сословный риксдаг. В начале XIX в. риксдаг низложил короля и утвердил за собой право принять новую конституцию перед выборами нового короля. Однако шведская политическая структура все еще состояла из четырех исторически сложившихся сословий, т. е. не являлась единой нацией, и в то же время она была объединена с Норвегией личным монархическим союзом. Дания по-прежнему находилась под абсолютистским правлением, подчиняясь королю, который правил также немецкими герцогствами и был принцем Германского союза. В Испании и Португалии был поднят национальный флаг, однако битва с королевским абсолютизмом еще не завершилась к тому времени окончательной победой. Швейцария представляла собой олигархическую конфедерацию местных городских и сельских провинциальных политических образований, объединившихся в качестве национального государства только в 1847 г. Вся Центральная и Восточная Европа находилась под княжеской властью, включая любопытный случай Греции: это государство было вырвано из рук Османской империи иностранными державами в силу религиозных, этнических и геополитических причин и именно поэтому оказалось под абсолютистской властью немецкого короля.

На национализацию Европы ушло более века. Только к 1920 г. досовременные наследуемые государства исчезли с территории субконтинента. Последим ударом было поражение и изгнание династий Габсбургов, Гогенцоллернов, Османов и Романовых. В этой затянувшейся, сложной и совершенно не линейной истории мы можем выделить лишь несколько тем, связанных со столичными городами.

Европейские национальные столицы ранее были центрами соответствующих частей старой Европы с заметным (если не считать Балкан) культурным и архитектурным наследием греко-римского классицизма, барокко, Ренессанса и средневековой готики. Исключения достаточно маргинальны. До XIX в. в Исландии не было ни одного города, однако центральные церковные и управленческие функции были сосредоточены на территории, где в начале ХХ в. сложился Рейкьявик. Гаагу в донациональный период и Берн в период создания национального государства специально выбрали в качестве столиц: Гаагу – в силу ее малозначительности, как нейтральное место для встреч Генеральных штатов Соединенных провинций[97]; Берн – как самый центральный из крупных кантонных городов – центральный как этнически, поскольку он находится по обе стороны от границы между франкоязычными и немецкоязычными жителями, так и географически.

Гаага, как показывает ее полное голландское название – ’s-Gravenhage (Гравенхаге, «графский лес»), – имеет аристократическое происхождение, поскольку она была резиденцией средневековых графов Голландии, а в федеральной республике – еще и статхаудера (главнокомандующего), когда таковой имелся. Штаты собирались в гаагском Риддерзаале (Рыцарском зале), где ныне собирается парламент. Берн был похожим небольшим олигархическим городом-республикой, пока не стал в 1831 г. столицей сильного кантона Берн, а в 1848 г. – постоянной резиденцией Федерального собрания швейцарского национального государства. Довольно скромный дом собрания был построен в 1850-х годах на площади, на которой наиболее заметно казино[98]. В 1890-х годах этот дом заменили новым парламентским зданием, к которому на Бундесплаце постепенно присоединились Национальный банк, Кантональный банк и банк Crédit Suisse.

Разломы на Балканах

Античные города Афины и София (первоначально – римская Сердика) значительно уменьшились в размерах и не доминировали даже на региональном уровне, однако они были выбраны столицами новых государств: Афины – по историческим причинам, хотя новые баварские власти первоначально планировали снести Пантеон и построить вместо него новый королевский дворец[99], а София – в результате сложной геополитической игры с некоторыми болгарскими городами, которые были несколько крупнее ее[100]. Для греческих националистов Афины в течение многих десятилетий оставались временной столицей, своего рода Бонном для процветающей диаспоры, пока Константинополь был османским.

Также Афины и София демонстрируют ограниченность суверенитета новых балканских государств. И Греция, и Болгария были обязаны своей государственностью иностранным армиям и флотам: первая – союзу Британии, Франции и России, вторая – России. Греция получила не только абсолютистского баварского короля – сохранявшего нейтралитет между тремя большими державами, – но также баварскую администрацию, тогда как в Афины приехали немецкие архитекторы[101]. Все это породило две революции в Афинах, в 1843 и в 1862 гг., которые привели к национальной конституции и новой династии. Площадь перед баварским королевским дворцом стала Синтагмой, или площадью Конституции. С 1909 г. и до отстранения от власти монархии приходилось мириться с более скромным особняком, который первоначально задумывался для кронпринца новой династии; дворец после длительной реконструкции забрал себе в 1934 г. парламент. Насколько я знаю, это второй такой случай в мире, когда какое-то здание являет переход от королевского абсолютизма к парламентаризму[102].

София тоже получила немецкого короля, Александра Баттенберга – из семьи, которая позже в Британии стала известна как семья Маунтбаттенов. В результате в городе появилось немало памятников венской архитектуры. София – одна из двух европейских столиц, чья главная улица названа в честь иностранного принца (другая – Осло, все еще платящий дань уважения бывшему наполеоновскому маршалу, который был выбран королем Швеции и завоевал Норвегию под именем Карла Юхана в 1814 г.). В Софии главный проспект посвящен царю-освободителю, т. е. русскому Александру II, который отвоевал Болгарию для болгар. Сам царь стоит в полукруге перед национальным парламентом в конце проспекта. Статуя по-прежнему там, она сохранилась и в коммунистические времена. Однако первым памятником, возведенным в послеосманской Софии, стал памятник национальному герою освобождения Василу Левскому[103].

На Балканах все национальное было прежде всего антиосманским и антимусульманским. В основном национальное сосредоточивалось вокруг православных храмов, и для Церкви построили большие новые соборы. В Белграде собор в стиле габсбургского барокко был возведен уже в 1830-е годы, после того как Османская империя признала автономию Сербии[104]; в Афинах, Бухаресте и Софии появились храмы, отличающиеся неовизантийским великолепием. Еще одним приоритетным сооружением стал королевский дворец, когда королевская власть все еще была в большей степени антиосманской, чем национальной. Более национальной по своему характеру оказалась Бухарестская академия, где впервые стали обучать румын – вскоре она была преобразована в университет[105]. В сербском Белграде парламент построили на месте бывшей главной мечети[106], а в Софии главную мечеть превратили сначала в русский военный госпиталь, затем в национальную библиотеку и в конечном счете в национальный музей[107]. После поражения османских войск мусульманское население в массе своей бежало. Еще одной тенденцией стала деориентализация и европеизация, ради которой приглашали архитекторов и градостроителей из Германии, Австрии, а в некоторых случаях из Франции (особенно в Бухарест) и других регионов Западной Европы, например из Италии в Тирану.

По этим причинам балканские национальные столицы не отличаются той же урбанистической преемственностью, что и остальная Европа. В самом деле, их отказ от предшествующей пространственной планировки и архитектуры является для периода Модерна уникальным, не имея аналога среди столиц бывшей колониальной зоны, столиц реактивной модернизации с их существенными трансформациями или же среди более поздних коммунистических столиц с их реформами (не считая разбомбленного американцами Пхеньяна). Жадно импортируемые европейские идеи публичного пространства: широкие улицы и открытые площади, квартальная сетка, ориентированные на экстерьер (а не обращенные вовнутрь) жилые и общественные здания – все это совершенно расходилось с османской традицией. Даже архитектура зданий, принадлежавших османским властям, стала казаться непривлекательной. Болгарский царь мог думать о конаке османского правителя лишь как о времянке, а румынский Бухарест не нашел применения укрепленным караван-сараям, которые выделялись на фоне садов и виноградников города, остававшегося наполовину сельским.

Хотя массовое бегство турок облегчало перемены, города в целом не могли измениться за одно или два десятилетия. Однако некоторые центральные районы преобразовались, причем существенно. В Афинах в центре проложили три новых проспекта, образовав «академическую трилогию» улиц, на одной из которой были построены впечатляющие неоклассические здания – это Университетская улица для университета, Академии и Национальной библиотеки, спроектированная датским архитектором Гансом Христианом Гансеном и его братом Теофилом. В Бухаресте главной задачей стало строительство и расширение ряда бульваров, которые после войны 1877 г. (благодаря которой Румыния получила полную независимость) были все без исключений названы в честь событий и героев войны, начиная с проспекта Победы, где находится триумфальная арка[108]. О проспекте Царя-освободителя в Софии я уже говорил. Небогатый Белград менялся медленнее, однако улица, связывающая его с дорогой на Стамбул, стала главным бульваром. Загреб и Любляна никогда не были под османским правлением, а потому могли придерживаться общей европейской линии преемственных изменений. Тирана стала постоянной столицей Албании только в 1925 г., через 15 лет после объявления независимости во время 1-й Балканской войны, и оставалась небольшим городом на 10 тыс. человек. Она не была зачищена от мусульман и мечетей, как остальные балканские города тех времен, однако попала под сильное влияние Италии и фашизма в 1930-е годы.

Этнические перемены в Центральной и Восточной Европе

Этнонациональный характер столиц Центральной и Восточной Европы был, к счастью, определен до того, как национальное государство стало важнейшим вопросом политической повестки. В общем и целом он определялся иммиграцией из сельской местности, которая была запущена сельской пролетаризацией, городской индустриализацией и развитием железнодорожного транспорта. В XIX и начале ХХ в. этническая городская власть и этническое влияние были острым вопросом практически во всех будущих национальных столицах Центральной и Восточной Европы. Только в трех или четырех из 20 будущих столиц большинство населения этнически совпадало к середине XIX в. с титульной нацией – в Варшаве, Любляне, Загребе и, возможно, в маленькой Тиране. Хельсинки был главным образом шведскоговорящим городом, Таллин (в те времена Ревель) и Рига были в основном немецкими, Вильнюс – еврейским (и польским), Минск – еврейским и говорил на идише, Прага была преимущественно немецкой, а Братислава называлась Пожонью и вплоть до 1840-х годов являлась местом коронации венгерских монархов и излюбленной резиденцией мадьярского парламента. Будапешт состоял из Буды, Обуды и Пешта, которые в начале XIX в. были преимущественно немецкими. Белград был мусульманским; Бухарест – в основном греческим; Скопье – больше мусульманским, чем македонским; а София была мультиэтническим, преимущественно мусульманским городом. В Сараево мусульмане, сегодняшние босняки, оставались (значительным) меньшинством до какого-то момента в промежутке 1948–1991 гг., тогда как украинцы в 1926 г. составляли менее половины населения Киева, а румыны – менее половины Кишинёва[109].

Межэтнические столкновения и конфликты в Центральной и Восточной Европе были не редкостью на протяжении всего ХХ в. и даже позже, однако характер столиц национальных государств никогда не ставился под вопрос, не считая Вильнюса, который не был в период между двумя мировыми войнами столицей Литовской республики, поскольку управлялся Польшей, а литовское этническое большинство сформировалось позже, в советский период.

Серьезные межэтнические конфликты, сопровождавшие развитие восточноевропейского национализма, лучше всего запротоколированы в случае Праги, но это не обязательно означает, что там они были более ожесточенными, чем где-то еще. Учитывая это, можно, однако, отметить, что судьба Моцарта в Праге в 1913 г. – удачная иллюстрация конкуренции в области символического национализма. Пражское общество распространения немецких наук, искусства и литературы хотело установить статую Моцарта перед (немецким) Сословным театром, в котором «Дон-Жуан» был впервые поставлен в 1787 г. Но для этого требовалось использовать небольшой участок муниципальной земли за пределами территории театра. Городской совет, которым с 1861 г. правили чехи, отклонил петицию, сославшись на проблемы с движением транспорта[110].

Однако современную историю Центральной и Восточной Европы не стоит сводить к национальным конфликтам. Она также составляла часть общеевропейской траектории «континуального» развития и формирования классов. Новые балканские государства – Болгария, Греция и Румыния с их сильными немецкими королями – являли собой пример богатого на события, но все равно постепенного перехода от княжеского абсолютизма к национальному государству, хотя и не к демократическим монархиям. История Центральной и Восточной Европы намного драматичнее истории Северной и Западной Европы, где наблюдалась постепенное национальное развитие столиц, перемежаемое революционными моментами.

Несмотря на всю свою национальную и этническую сложность, а также конфликты, для Центральной и Восточной Европы важнейшей оказалась классовая проблема, типичная для европейского Модерна. Наиболее серьезные насильственные конфликты внутри государств структурировались не этничностью или религией, а классовой борьбой. В Финской гражданской войне 1918 г. «красные» промышленные рабочие и мелкие фермеры выступили против «белых» землевладельцев и прослойки профессиональных управленцев. На Балтике войны в период после Первой мировой войны приобрели форму треугольника: балтийско-немецкие землевладельцы (с немецкими войсками); эстонско-латвийские фермеры (с небольшой прослойкой профессиональных работников), которым помогали британские военные; наконец, эстонско-латвийско-литовские рабочие и солдаты рабочего происхождения – вот стороны конфликта, выступившие друг против друга. Будапештская коммуна 1919 г. собрала городских рабочих (и значительную часть еврейской интеллигенции), которые выступили против высших и средних классов. Греческая гражданская война после Второй мировой войны имела, возможно, более выраженный идеологический характер, разделив народные классы, однако ее полюсами стали, с одной стороны, народное сопротивление немецкой оккупации под руководством коммунистов и, с другой – высшие и средние классы, коллаборационисты, переориентировавшиеся на Англию. Донациональные Центральные державы

Во время Первой мировой войны Австро-Венгрию и Германию часто называли, используя нейтральный термин, Центральными державами, указывая на их месторасположение в центре Европы. Габсбургская монархия так и не стала национальным государством, но после 1860 г. она, постепенно отказываясь от строгого неоабсолютизма, начала перенимать некоторые национальные элементы. Благодаря русской помощи и наличию способных военачальников она смогла в конечном счете пережить и подавить революцию 1848 г. Ее упадок и все более приспособленческая позиция определились утратой в 1859 г. ее итальянских владений, которые были отняты французской и пьемонтской армиями, а решающий удар был нанесен в 1866 г., когда Австрия потерпела поражение от Пруссии в Кёниггреце (также известен как Садова).

В Вене строительство Рингштрассе, проложенной в итоге вокруг барочного центра, за Гласисом, открытыми участками для военных парадов вокруг городских стен, началось с заявления императора в 1857 г.: «Моя воля такова…»[111]. Первоначальный план включал сооружение новых казарм, культурных институтов и династического обетного храма[112]. Также план включал ратушу (выборное муниципальное правительство к тому времени уже было введено в Австрии), но не парламент[113].

Поражение при Кёниггреце стало для габсбургского абсолютизма смертельным приговором, а Рингштрассе поменяла свой характер, став национально-буржуазной улицей. Вена, как либеральный город, построила для себя величественную готическую ратушу, которая интерпретировалась через отсылку к гордым и независимым фламандским городам, некогда входившим в земли Габсбургов. Рядом с ней Теофил Гансен спроектировал новую версию своей афинской Академии – теперь это был впечатляющий Рейхсрат (государственный совет, на самом деле парламент), но безо всякого национального символизма. Еще в начале 1860-х годов Общество развития искусств подало петицию по программе строительства памятников выдающимся личностям, не входящим в королевское семейство, прежде всего аристократам, связанным с городом; петиция была одобрена в 1867 г. Затем либеральное руководство города эту программу расширило, включив в нее крупных художников и деятелей искусства[114].

1867-й – также год Австро-Венгерского соглашения и учреждения Австро-Венгрии под правлением двух монархов – императора Австрии и короля Венгрии. Правящие венгерские аристократы, получавшие большие доходы с земельной ренты и быстро растущего экспорта зерна, взяли курс на весьма амбициозную национальную программу, кульминацией которой стало празднование в 1896 г. тысячелетия завоевания мадьярами Венгрии; во время него состоялась Всемирная выставка и была открыта вторая в мире подземка (после лондонской). Императору и его венскому правительству пришлось с этим смириться. В 1882 г. в Будапеште возвели статую поэта и зачинщика революции 1848 г. Шандора Петёфи. В 1894 г. останки изгнанного лидера национальной революции Лайоша Кошута были возвращены в город и захоронены с официальными почестями. В 1904 г. на той стороне Дуная, где находится Пешт, было открыто самое большое парламентское здание в мире, Орсагаз (Дом нации), ставшее своего рода каменным конкурентом Габсбургского дворца на холмах Буды на другом берегу реки. По месторасположению и планированию оно отсылает к Вестминстерскому дворцу, но построено как мешанина исторических стилей, увенчанная золоченым куполом.

Прага относилась к австрийской половине этой двойной монархии, с 1860-х годов управлялась чешским городским правительством, при поддержке которого чешское сообщество построило здания для своих национальных институтов, начиная с неоренессансного Национального музея, возвышающегося над центральной Вацлавской площадью, и заканчивая Обечни домом (Муниципальным домом) в стиле ар-нуво, развлекательным центром, который должен был затмить немецкое казино. Последним вызовом, который католическому императору пришлось проглотить перед самой войной, стало решение города возвести на Стареместской площади огромный памятник чешскому проповеднику-еретику Яну Гусу, приурочив событие к 500-летию его сожжения на костре в 1415 г.

Берлин – еще одна столица, где за драматичной историей скрывается нить преемственности между досовременным и современным, донациональным и национальным. Последнее не составляет зловещего немецкого Sonderweg (особого пути), противостоящего основной линии «западного» Просвещения. Скорее это вариант траектории того же Лондона. В отличие от габсбургской Вены, Берлин Гогенцоллернов подхватил несколько национальных тем из Наполеоновских войн, которые привели к развитию прусско-немецкого национализма, сравнимого разве что с испанским. Посленаполеоновский Берлин приобрел собственный национальный памятник – не слишком заметную постройку вроде храма на холме, увенчанную железным крестом, своего рода новую медаль за военную отвагу, независимую от воинских званий. Когда квадрига с вершины Бранденбургских ворот вернулась в Берлин (ее забрал и увез в Париж в качестве трофея Наполеон), богиню мира Эйрену заменили прусской Викторией с железным крестом на копье. Нединастические военачальники Бюлов и Шарнхорст были увековечены памятниками на изящной Нойе Вахе (Новой караульне), расположенной в центре города. Городские узлы были переименованы в честь прусских побед над Наполеоном – Лейпцигская площадь (в честь победы 1813 г.) и Парижская площадь (в честь завоевания и оккупации Парижа в 1814 г.)[115].

Тем не менее Пруссия осталась династическим государством. Объединение Германии в 1871 г. также не привело к созданию безусловно национального государства. На самом деле акт создания Германской империи был едва ли не провокационно династическим и ненациональным. Она была провозглашена в Зеркальной галерее в Версале (после оглушительного разгрома французской Второй империи) собравшимися там немецкими князьями. Представителей нации или Берлина на это собрание не приглашали.

Вильгельмовская столица рейха вскоре превратилась в национальный центр Германии, отличающийся быстрым ростом населения, а также концентрацией экономики и культуры. Хотя Берлин не добился такого же общенационального господства, как Лондон или Париж, это был главный узел немецкой железнодорожной системы и город, лидирующий в культурном отношении. Однако империя оставалась федеративной монархией, в которой значительную роль играли князья и знать, от королей до герцогов, подчинявшихся императору. Символично то, что династия удерживала облик Берлина под своим контролем. В главном городском центре (к востоку от большого парка Тиргартен) возвышался Императорский дворец, рядом с которым находился монументальный ансамбль с конной статуей первого императора, получивший вполне отвечающее реалиям двойное название – «Национальный памятник кайзеру Вильгельму». К востоку от центра города находился монументальный Рейхстаг, с надписью над входом в который – «Немецкому народу» – император согласился после 10 лет препирательств. Перед ним была расположена площадь Кёнигсплац (Королевская площадь, имелись в виду короли Пруссии). Императорская семья инициировала строительство 66 протестантских церквей в Берлине, включая новый необарочный собор перед Императорским дворцом и мемориальную церковь кайзера Вильгельма. В Тиргартене император в 1902 г. «пожаловал» городу династическую Аллею Победы (Siegesallee) с двенадцатью правителями-Гогенцоллернами, поставленными на манер средневековых стоянок паломников[116].

Скандинавия

О точной датировке создания шведского национального государства можно спорить. Его можно считать медленным процессом, затянувшимся едва ли не на два столетия. Отправной точкой стало завершение абсолютизма со смертью Карла XII во время битвы (в 1718 г.), которая привела к почти что парламентской, но основанной все же на сословиях Эпохе свободы. Королевские перевороты, состоявшиеся в 1772 и 1789 гг., положили ей конец, но не привели к полному восстановлению абсолютизма. После катастрофической войны 1808 и 1809 гг., когда Финляндию завоевала Россия, армия сместила короля, а риксдаг гарантировал то, что новая конституция будет принята до того, как выберут нового короля. Однако сословный риксдаг оставался основой политической структуры до 1866 г., а страна была частью личного монархического союза с Норвегией до 1905 г. Королевская власть в течение XIX в. постепенно слабела, однако новое национальное политическое образование, свободное от пут средневекового сословного риксдага и угодливой королевской администрации, развивалось медленно.

К 1905 г. и кризису Шведско-Норвежской унии такая политическая структура, по крайней мере, уже существовала – началось правление национальных политиков, а не связанных с двором гражданских служащих. В 1890-х годах под влиянием норвежского национализма народным символом стал шведский флаг, уже не являвшийся чисто королевской, официальной эмблемой. Национальный характер Стокгольма развивался в соответствии с этим календарем. Свой первый важный национальный институт город получил в 1866 г. – Национальный музей (искусств), в котором разместилась бывшая художественная коллекция короля[117]. В 1905 г. парламент получил наконец свое собственное здание, построенное из тяжелого северонемецкого гранита, рядом с королевским замком, которому оно сильно уступало в размере. В 1923 г. в Стокгольме появилась новая ратуша, на этот раз готовая поспорить с королевским замком на другом берегу, ставшая альтернативным символом городской славы, – сегодня это место проведения банкетов по случаю вручения Нобелевской премии.

Дания была еще одной старой монархией, до 1848 г. абсолютистской. Конституционная Дания стала, однако, национальным государством не сразу. Король Дании был также герцогом Шлезвига, Гольштейна и Лауэнбурга, с их особыми политическими условиями, включая в случае двух последних членство в Германском союзе. Только после катастрофической войны с Пруссией в 1864 г. Дания стала национальным государством, освободившимся от немецких владений короля.

Копенгаген был единственным городом королевской резиденции, который, когда королевский абсолютизм наконец-то закончился, отпраздновал свой новый статус национальной столицы, переориентировав себя на новый центр – новую ратушу, которая затмила собой все остальные здания в городе. Источником вдохновения послужила для нее ратуша средневековой итальянской Сиены или Вероны; перед ней была разбита обширная площадь Ратуши, ставшая новым общественным центром города. Бюргеры Копенгагена являлись важной силой даже при королевском абсолютизме (и его опорой), и их представители сыграли важнейшую роль в отмене абсолютизма в 1848 г. Ирония в том, что новый центр города был создан городским советом, состоящим исключительно из правых роялистов, собравшимся после дискредитации в 1864 г. национал-либералов.

Норвегия стала национальным государством в 1905 г., мирно отделившись от союза со шведской монархией. В течение двух десятилетий столица не отказывалась от своего датского названия – Кристиания (по имени датского короля), а ее главная улица и сегодня носит имя первого шведского короля, правившего в Норвегии, Карла Юхана[118]. Финляндия отделилась от Советской России в декабре 1917 г. Ее акт национального самоопределения был признан правительством Ленина, однако страна погрузилась во внутреннюю гражданскую войну, выигранную «белыми», т. е. представителями буржуазии, получившими серьезную, но вряд ли решающую поддержку со стороны немецких войск. Пятое скандинавское национальное государство, Исландия, находившееся под протекторатом Британии, отделилось от Дании, в то время (1944 г.) оккупированной нацистской Германией. Романская Европа: национальные государства и религиозные организации

Все основные мировые религии являются древними. Соответственно, в их расхождении с Модерном нет ничего странного. Удивительно, однако, то, насколько редко они выступали против национализма и национального государства. Значимые конфликты между национальным государством и организованной религией ограничены, по сути, романской Европой. Во внутренней борьбе постепенно формирующейся современной национальной Европы высшие представители клира, любых христианских деноминаций, обычно примыкали к силам консерватизма и антимодерна, закладывая тем самым основания для специфической секуляризации Европы, произошедшей в ХХ в. Однако нации на стадии своего формирования оставались в культурном плане чем-то двусмысленным, и европейское духовенство также играло важную роль в национальных движениях, прежде всего в мультирелигиозных государствах, где правящий принц исповедовал другую религию – будь то ислам в случае османских Балкан, православие в царской Польше и на Балтике, католицизм в габсбургской Богемии или же протестантизм в Ирландии. Выше я обратил внимание на деисламизацию Балкан, и к этому можно добавить, что после Первой мировой войны новое польское государство приказало взорвать православный собор Александра Невского, расположенный в центре Варшавы.

Католическая церковь, с точки зрения строителей новых национальных государств, была виновна в двух главных грехах, не считая ее (тогдашнего) воинственного консерватизма. Во-первых, это была наднациональная власть и иерархия, требующая повиновения надгосударственному руководителю, папе. Во-вторых, она была чрезвычайно богата, являясь крупнейшим феодальным землевладельцем и собственником недвижимости. Неприятие такой ситуации, наряду с теологическими спорами, в значительной мере объясняло Реформацию во многих странах от Швеции до Англии, заложившую основу для мощных ренессансных монархий, обогатившихся благодаря экспроприированному имуществу Церкви. Французская революция в плане идеологии возникла из Просвещения с его сильными рационалистическим и деистическим течениями. Разрыв революции с Церковью начался с выдвинутого первой требования, согласно которому французское духовенство должно было поклясться в верности национальной конституции, но папа отказался пойти на это.

Исторический конфликт национального государства и Церкви сегодня можно увидеть в двух знаковых зданиях Парижа – в Пантеоне и храме Сакре-Кёр. Пантеон (надпись на входе: «Великим людям благодарная отчизна») построен на закате династического режима как обетная церковь Святой Женевьевы, а в национальный мавзолей превращен в 1791 г. Первыми сюда были перенесены останки Вольтера, Мирабо и Руссо. Здание было заново освящено Наполеоном I, который закончил конфликт революции с Церковью, но при Июльской монархии оно снова стало национальным некрополем; заново освящено племянником Наполеона, Наполеоном III, и окончательно десакрализовано Третьей республикой по случаю государственных похорон Виктора Гюго. Ослепительно-белая базилика Сакре-Кёр, стоящая на вершине Монмартра, была построена Церковью (первоначально с одобрения государства) как знак покаяния и искупления за спровоцированное революцией моральное падение Франции, за которое она понесла наказание в виде поражения от пруссаков и которое нашло выражение в грехах Парижской коммуны, радикального восстания 1871 г., начавшегося на Монмартре.

Столкновение между национальным государством и католической церковью оказалось наиболее очевидным в Италии, часть которой напрямую управлялась папой, в том числе Рим. Французская армия спасла папскую власть от революции 1849 г. и от объединения Италии в 1860 г. Однако из-за угрозы военного поражения от Пруссии французские войска в 1870 г. ушли из Италии, а итальянские войска вступили в Рим после кратковременной бомбардировки Ворот Пия. Национальное государство забрало себе дворцы папского двора и администрации, а также значительную часть многочисленных монастырей и обителей. Главный дворец папы, Квиринал, стал королевским, а после Второй мировой войны – президентским дворцом. Национальный сенат и палата депутатов разместились (и размещаются по сей день) в ренессансных дворцах, использовавшихся папским правительством. На новой улице, улице ХХ сентября (дата вступления вооруженных сил Италии в папский Рим), были построены здания для новых национальных учреждений.

Папа укрылся в Ватикане, организованном вокруг базилики Святого Петра, т. е. в меньшей части города, который оказался теперь разорванным надвое. «Против их [национальных] конгрессов и обществ [мы выдвигаем] другие общества и конгрессы», – заявил папа[119]. Гвельфские (пропапские) силы сохранили определенную роль в Риме, однако у антиклерикалов была поддержка со стороны национального правительства. В 1889 г. последнее одержало важную символическую победу: был открыт памятник Джордано Бруно на Кампо-деи-Фиори, где в 1600 г. инквизиция сожгла его как еретика[120].

У того факта, что национальные парламенты Португалии и Испании размещены в бывших монастырях, есть особый исторический контекст. Оба монархических государства были разорены вследствие французского вторжения и британских интервенций в наполеоновский период, которые привели к полувеку (в случае Испании) или целому веку (в случае Португалии) династической конкуренции, гражданских войн между королевскими абсолютистами и либеральными конституционалистами, военных переворотов и контрпереворотов. В середине 1830-х годов в обеих странах у власти были либералы и антиклерикалы. По налогово-финансовым, а также политическим причинам национальные правительства упразднили религиозные ордена, высвободив их обширные земли для рынка, и экспроприировали значительное число монастырей в Лиссабоне и Мадриде. Несмотря на многочисленные политические повороты и злоключения, эти меры закрепились. Наибольшее влияние они оказали на Лиссабон, где роспуск религиозных орденов позволил найти здания не только для сената и палаты депутатов, но также для армейских учреждений, судов, префектуры, национальной консерватории, национальной библиотеки, академии наук, а также главного вокзала Санта-Аполония[121].

Городская политика и городское пространство

Национальные столицы были в гораздо большей степени национальными, чем муниципальными, однако тот или иной вид муниципального самоуправления стал частью постабсолютистской программы XIX в., и даже в папском Риме с середины века было отчасти выборное муниципальное правление[122]. Париж, столица национальных революций с 1789 по 1871 г., играл особенно важную роль, и с самого начала революций Отель-де-Виль (ратуша) стал важным местом встреч и переговоров. Однако город как таковой никогда не был важным институциональным игроком. Брюссель относился к донациональному поясу городов Европы, который шел от Италии до Нидерландов и который никогда не был объединен территориальной государственной централизацией[123]. Готическая ратуша на его Гран-Плас высится над зданиями габсбургского имперского представительства, что стоят на другой стороне площади. В бельгийском Брюсселе действовала самая, вероятно, сильная для Европы XIX в. мэрия[124]. Имена двух наиболее важных мэров, Жюля Анспаха и Шарля Бюлса, увековечены на бульварах, составляющих ось города, идущую с севера на юг. Ратхаус Вены – одна из наиболее впечатляющих ратуш этой эпохи, она была построена богатой городской элитой. К тому же Вена – первый город Европы, где появился мэр – демагог и «популист», два года отклоняемый императором, – Карл Люгер из партии христианских социалистов, которого мы все еще помним по одной из частей Рингштрассе, названной Карл-Люгер-Ринг[125].

Пространственное устройство старых европейских столиц существенно изменилось. В некоторых городах, особенно в Вене и Копенгагене конца 1850-х годов, перестройка стала следствием национальной политики и перемен в военных технологиях, которые означали устаревание городских стен и гласиса – открытого поля перед ними шириной в выстрел. В то же время подобная дефортификация была произведена и в Париже, но дальше от центра, в результате чего такие пригородные деревни, как Бельвиль, Берси, Монмартр и Ла-Виллет, оказались в черте города, но план последнего изменился незначительно[126]. В Париже процесс превращения «укреплений» в «бульвары» начался еще в конце XVII столетия[127]. Однако в 1840-х годах вокруг Парижа было построено новое оборонительное кольцо, которое сохранялось до 1919 г. и только в 1960-х годах превратилось в Периферик, окружную дорогу. В Лондоне стены снесли к середине XVIII в. В Берлине снос начался примерно в то же самое время, однако по финансовым причинам стали строить «акцизную стену»[128]. Стена вокруг Рима не считалась препятствием для расширения национальной столицы, хотя она помешала возникновению пригородной периферии вокруг папского города[129].

Развитие национальной политики разного толка привело к преобразованию городского пространства, в большей степени согласовав его с ее запросом на пространства репрезентации, с необходимостью контролировать волнения толпы и потребностью в открытых коммуникациях, обеспечивающих оборот товаров и людей. Гомо- или гетерогенность образовавшейся в итоге искусственной среды зависела от возможностей планирования и контроля земельной ренты. В Европе, по крайней мере в истории Нового времени, существовало четыре основных режима планирования. Наиболее строгий – Париж Османа, т. е. режим, явленный в бульварах со строениями одной и той же высоты и в одном и том же стиле, с длинными горизонтальными рядами балконов из кованого железа. Второй – берлинский строительный устав (Bauordnung), определяющий правила по высоте застройки, соотношению размеров зданий и ширины улиц, но не по стилю. Лондон – третий пример, это режим островного планирования частными (в основном аристократическими) инвесторами кластеров гомогенных сооружений, организованных вокруг площади, а в остальном достаточно свободных, хотя и с некоторыми ограничениями (до самого последнего времени) по высоте. В-четвертых, существует совершенно либеральный афинский план, которому в основном следует и венская Рингштрассе, определяющаяся по большей части крупными частными инвесторами, их вкусами и тем, каких архитекторов они нанимали. Национальные правительства задавали тон в планировании большинства национальных столиц, за немногими исключениями, среди которых Брюссель, Копенгаген, Рим и Стокгольм. Берлинское и венское национальные правительства проявляли достаточно ограниченный интерес к этому вопросу[130].

Ensanche (расширение) было ключевой категорией, описывающей изменения центрального городского пространства[131]. Осман использовал яркий глагол «éventrer» (буквально – «вспороть живот»)[132]. Главной задачей являлось улучшение циркуляции людей, товаров и воздуха. Результатом стал новый план из длинных, широких, обсаженных деревьями проспектов с просторными тротуарами и эффектными зданиями, а также больших площадей (в том числе круговых), на которых, как правило, возвышался какой-нибудь национальный памятник. Это еще не были автомобильные трассы, как в американских городах ХХ в., сделавшиеся на какое-то время привлекательными и для европейских архитекторов. Не считая Балкан, наиболее серьезные перемены произошли в Париже и Брюсселе. Венская Рингштрассе стала образцовым кольцом, однако на центре города, имперском и церковном, она никак не сказалась. Расширение Мадрида заняло много времени, что было связано с политической нестабильностью, тогда как Лиссабон и Будапешт были вскоре переориентированы на новые центры – соответственно проспект Свободы и проспект Андраши. Центральный Берлин – скорее в прусские, чем германские времена – был перестроен главным архитектором Карлом Фридрихом Шинкелем вокруг Дворцовой площади с Дворцовым мостом, соединяющим Унтер-ден-Линден и Люстгартен со Старым музеем. Бранденбургские ворота были тогда западной оконечностью города. К западу от Тиргартена находился другой город, Шарлоттенбург, включенный в Большой Берлин в 1920 г.; еще при Бисмарке началось строительство осевой магистрали Западного Берлина, Курфюрстендамм, ставшей впоследствии главной. В центральном Лондоне главная реконструкция была произведена сразу после наполеоновской эпохи – благодаря Риджент-стрит и Трафальгарской площади.

Национальным государствам были нужны новые и, главное, общественные здания, особенно на Балканах, где лишь немногие османские сооружения признали приемлемыми, – здания парламентов, министерств, судов, самых разных национально-культурных институтов, музеев, театров, опер, концертных залов, библиотек, университетов, а также здания для средств сообщения: почты, телеграфа, телефона (последние нашли для себя великолепную резиденцию в мадридском Дворце связи, недавно переданном городскому совету), наконец, вокзалов, из числа которых особенно выделяются парижский Северный вокзал и лондонский Сент-Панкрас.

В XIX и начале XX в. было построено удивительно мало новых зданий парламентов, что говорит о глубоких исторических корнях европейского Модерна: Лондон, Будапешт и Берн (последний – в государстве малого масштаба) были единственными столицами с показательными парламентскими зданиями. На Балканах, в Берлине, Брюсселе, Кристиании/Осло, Стокгольме и Вене они по-прежнему сильно уступали дворцам монархов или, по крайней мере, были второстепенными по сравнению с последними. В Гааге, Лиссабоне, Мадриде, Париже и Риме для размещения парламентов были перестроены уже существовавшие здания, а в Афинах и Копенгагене новые парламентарии сначала въехали в качестве квартирантов в королевский дворец. В Брюсселе после строительства первого ряда зданий для нового национального королевства, когда королевский дворец все еще превышал стоявший напротив парламент, был построен огромный Дворец правосудия, ставший национальным памятником.

Городские и коммунальные услуги – электроэнергия, водопровод, транспорт и т. д. – развивались очень быстро, но неравномерно. Особенно много сил было потрачено на системы канализации, которые подверглись значительной нагрузке из-за быстрого роста населения, показателем чего стало Великое зловоние на Темзе в 1858 г. В период с 1860 по 1878 г. в Париже было построено почти 400 км подземных канализационных сетей в дополнение к уже существовавшим 228[133]. Однако парижские достижения были отодвинуты на второй план Джозефом Базэлджетом, главным инженером Лондонского городского управления строительства, которое построило 1300 миль канализационных сетей[134].

Европейские столицы за немногими исключениями, среди которых самым крупным был Рим, являлись центрами национального капитализма и его все более процветающей буржуазии. Это означало появление совершенно новых жилых районов, таких как изящные кварталы (beaux quartiers) в западном и северо-западном Париже или Лондоне, кварталы вдоль новых больших бульваров (grands boulevards) – Курфюрстендамм в Берлине или проспект Андраши в Бухаресте, а также появление роскошных жилых зданий с отдельными входами для слуг или особняков в Лондоне и Амстердаме. Подъем европейских национальных государств тесно «коррелировал» – если взять в кавычки непростые вопросы причинно-следственных связей – с развитием крупного промышленного и банковского капитализма. Это привело к появлению новых типов импозантных частных зданий – помимо фабрик, которые часто строились не только из соображений функциональности, но и чтобы произвести впечатление, это были биржи (самую большую построили в Будапеште), головные офисы банков и промышленных предприятий, универсальные магазины. Промышленный капитализм поставил также новую проблему для городской политики, а именно жилья для рабочих.

Капиталистическое экономическое развитие сдвинуло фактические границы города и преобразовало все городское пространство в целом, хотя исторические центры – в меньшей степени. Спекуляции на недвижимости стали в XIX в. важной формой экономической деятельности. Лондонский Сити заявил себя в качестве центра мировых финансов, а Доклендс прославился как крупнейший в мире порт. В Берлине появился свой Банковский квартал – на Беренштрассе рядом с Унтер-ден-Линден. Биржа стала центральным зданием в Париже и Брюсселе. По перифериям разрастались огромные рабочие районы, часто в виде трущоб, почти без удобств и с множеством самодельных бараков, как в третьем мире ХХ в.

Архитектура национальных столиц не выходила в общем и целом за рамки унаследованного репертуара европейских стилей, которые по-разному акцентировались и комбинировались. Неоклассицизм и неоготика господствовали в большей части центральных общественных зданий, хотя присутствовал и историзм собственно XIX в., а также неоренессанс и необарокко. Под эгидой национализма старые стили приобретали, как мы уже отмечали, национальные интерпретации.

Однако европейский буржуазный национализм породил или поддержал и некоторые новые стили. Самым важным был, как это ни странно, стиль, выступающий противоядием против развивающейся стандартизированной, индустриальной эпохи машин, которой противопоставлялись изогнутые линии, цветочные декорации и яркие цвета. Скорее, это было даже особое семейство родственных стилей, известных в разных частях Европы под разными именами: ар-нуво во Франции (также известен как модерн) и Бельгии, модернизм в Каталонии, сецессион на территориях Габсбургов, югендштиль (стиль юности) в Германии и Скандинавии, «Искусства и ремесла», свободный стиль или ар-нуво в Британии.

К концу XIX – началу XX в. этот стиль стал особенно популярен в среде недавно разбогатевшей национальной буржуазии на периферии Европы, прежде всего в Барселоне, был хорошо представлен в Брюсселе, Праге и Риге, несколько меньше – в Глазго. В основном он использовался для частных жилых зданий, но также мог применяться и в модных магазинах, а иногда и в общественных сооружениях, таких как Народный дом в Брюсселе или Муниципальный дом в Праге. В Финляндии получил развитие национальный романтизм, использующий тяжелый и грубый серый гранит, в основном при строительстве общественных культурных зданий, таких как церкви и музеи. Набирающий силу венгерский национализм иногда находил выражение в венгерском ориентализме[135].

Национальные столицы Европы, флагманом которых выступил Париж начала Третьей республики, стали источником своего рода «мании статуй». В период 1870–1914 гг. в Париже было возведено 150 статуй, не считая других видов мемориальных памятников[136]. Эта традиция, восходящая к античному Риму, в Средневековье была во многом забыта, но возродилась при Ренессансе в форме монархического самовосхваления. Теперь же памятники посвящали национальным лидерам, героям и звездам – политикам, генералам, ученым и художникам самого разного толка.

Империалистические страны Европы превозносили свои империи в качестве национальных достижений. В национальных музеях выставлялись колониальные трофеи и демонстрировались завоевания – наиболее известным примером стали экспонировавшиеся в Британском музее мраморные статуи из афинского Пантеона. Во многих столицах существовали официальные колониальные музеи, в том числе в Амстердаме, Брюсселе и Париже. На Всемирных выставках были специальные колониальные павильоны, а в 1931 г. в Париже прошла масштабная «Международная колониальная выставка»[137]. На Трафальгарской площади установили памятники двум генералам, командующим победоносными военными операциями Британии в Индии (Чарлзу Нейпиру и Генри Хэвлоку). В Мадриде в 1893 г. разбили площадь Колумба с его статуей – вдоль новой оси, которая идет с севера на юг, Пасео-де-ла-Кастеллана. Фрески в копенгагенской Ратуше прославляют датские колонии, начиная с Вест-Индии и заканчивая Гренландией. В ХХ в. в период между двумя мировыми войнами авторитарное правительство Португалии увековечило память о ее морских «открытиях» и завоеваниях XVI–XVII вв. в крупном ансамбле у реки Тахо. В Риме времен Муссолини прославляли завоевание фашистами Эфиопии и была проложена большая улица в честь империи – Виа деи Фори Империали. Названия улиц напоминают нам о колониальных подвигах: например, в берлинском районе Далем – об участии Германии в подавлении китайского Боксерского восстания. Особенно широко колониальное именование улиц, чаще всего географическое, но иногда также в честь колониальных губернаторов и командующих, распространилось, судя по всему, в Нидерландах. Оно началось с Гааги, любимого прибежища датских колониалистов в 1870-е годы, но пика достигло в Амстердаме, где насчитывается 63 улицы с колониальными названиями[138].

Глава 3. Национальные основания: отделившиеся государства колонистов

Только колонисты, прибывшие из Европы, построили национальные государства и национальные столицы на заморских территориях, и вполне естественно то, что их представления о государственном управлении и устройстве городов были принесены ими с их родины и (или) из других частей Европы[139]. Однако социально-культурные и политические параметры строительства ими государства и столицы были совершенно иными, и то же самое можно сказать о результатах, скрытых поверхностными сходствами. Основная линия конфликта в Северной и Южной Америках – это не противостояние национального и княжеского суверенитета, а противопоставление местного суверенитета колонистов заморскому имперскому правлению. В 13 колониях Британской Америки сопротивление последнему было сосредоточено на вопросах налогообложения; в Латинской Америке – на торговых монополиях и дискриминации при приеме на высшие государственные должности. И в Британской, и в Латинской Америке восстания колонистов начинались как восстания промонархические[140], а Бразилия вышла на мировую сцену национальных государств в качестве монархии.

Отделение (secession) колонистов не было чем-то вроде художественного протеста против венского Kunstverein, с которого началось художественное и архитектурное движение, получившее в Австро-Венгрии известность как «сецессион». Это не было началом новой культуры, хотя в таких восстаниях и отвергались аристократические манеры Старой Европы. Скорее это было что-то вроде развода пары среднего возраста, людей, которые какое-то время провели вместе, однако постепенно отдалились друг от друга, причем отпрысками стала заниматься американская сторона.

Если отставить метафоры, отделение означало иную концепцию нации, чем в Европе: теперь нация основывалась уже не на языке, религии, культуре или истории, а на территориальном клубе завоевателей и поселенцев. Как и любой другой клуб, нация как клуб занималась набором новых членов, рекламой и поддержкой европейских иммигрантов, преимущественно из Северной Европы. Такой же была практика отсталых донациональных династических государств, например Пруссии Фридриха Великого, пригласившей французских гугенотов, или же Екатерины Великой, которая приглашала немцев, но европейские национальные государства от этой практики отказались.

В Европе основной вопрос внутренней политики состоял в том, сколько прав следует предоставить разным классам или сословиям нации. В нациях колонистов права народа были не столь спорными. Главный вопрос был в следующем: кто, собственно, является народом? Рабы обычно не причислялись к народу, и то же самое часто относилось к бывшим рабам и их потомкам. Туземцы и метисы не допускались в клубные нации, образовавшиеся в результате отсоединения от Британии, за исключением Новой Зеландии и маори, которые были слишком многочисленны и сильны, чтобы от них можно было отгородиться. В иберийских колонистских нациях туземцев и метисов обычно принимали в качестве представителей народа и нации, пусть даже фактически они часто были маргинализованы[141]. Итак, противостояние колонистов, с одной стороны, и туземцев, рабов и потомков последних – с другой, – вот определяющие формирование во всех колонистских наций обстоятельств.

Эти нации столкнулись с двумя другими специфическими проблемами, которые определили также и иконографию их столиц. Одна заключалась в их отношениях с вненациональной родиной, которая выступала источником расовой гордости колонистов, а также их языка и культуры, хотя именно от нее они и отделились. Другая возникает вследствие их стремления набирать новых членов и создания мультиэтнической нации колонистов в форме клуба.

У национальных государств отделившихся колонистов есть заметное внутреннее различие, имеющее большое значение для создания их столиц и проистекающее из истории колонизации, а именно различие между отделением от Британской империи и от иберийских империй Испании и Португалии. Создание центров в бывших британских колониях

Отделение колонистов от Британской империи всегда вело к строительству новых столиц: Вашингтона, Оттавы, Веллингтона, Претории, Канберры. Причина в самом типе имперской колонии, которая стала возможной благодаря имперской власти и ее протекции, но в их основании было не одно только имперское завоевание. Она могла выступать также убежищем для религиозных диссидентов, отстойником для осужденных или местом встречи авантюристов из разных империй. С самых ранних периодов в рамках имперской территории свою роль играли разные колонии поселенцев, и программы отсоединения были вынуждены учитывать их и искать между ними равновесие. Постепенно сложился взгляд, что такой цели можно достичь только за счет создания новых столичных центров.

В этой категории мы должны выделить три группы. Во-первых, Вашингтон как город-первопроходец, столица государства, отколовшегося насильственным путем в войне за независимость, и в то же время столица рабовладельческого государства с весьма слабым и уязвимым туземным населением. Во-вторых, столицы трех белых колоний, избавившихся от родины лишь постепенно, причем во всех трех не было рабства, а в двух туземное население не играло большой роли: это Оттава, Веллингтон и Канберра. В-третьих, столица государства, которое в конечном счете оказалось несостоятельным: Претория Южно-Африканской Республики.

Американские колонии (всего 13), взбунтовавшиеся и отделившиеся от Британской империи, были разделены на два экономически-культурных блока, Север и Юг, определявшихся ролью рабства, которое являлось основанием для экономики плантаторов Юга. Сначала у США был конгресс, собиравшийся в разных городах; в 1783 г. было принято решение выбрать две столицы: в южной Вирджинии и в северном Делавере. Статую победоносного главнокомандующего генерала Джорджа Вашингтона предлагалось возить между двумя этими городами[142].

Конгресс следующего года выбрал в качестве своей постоянной резиденции Нью-Йорк, однако южане, включая Джорджа Вашингтона, начали строить козни против этого решения. Наконец, в 1787 г. сделка по урегулированию национального долга склонила мнение северян в пользу решения южан. Президенту Вашингтону поручили выбрать территорию на реке Потомак (недалеко от его дома), и были наняты подрядчики, чтобы построить новый «федеральный округ», который должен был открыться к 1800 г. В сентябре 1791 г. заказчики проекта решили, что округ получит название Колумбия, что являлось косвенной отсылкой к европейской предыстории поселенцев, хотя Колумб никогда не бывал ни на одной из территорий, которые позднее стали Соединенными Штатами. Сам город должен был получить имя Вашингтона[143]. Президент нанял недавно приехавшего французского иммигранта, художника и инженера Пьера-Шарля Ланфана, выросшего в Версале, чтобы тот разработал городской план.

Ланфан создал грандиозный барочный план в виде решетки с большими диагональными проспектами шириной 160 футов, с кольцевыми площадями, на которых должны были стоять монументальные строения и памятники. План предусматривал два центральных узла, дом президента и дом конгресса, причем последний, расположившись на холме, вскоре получил приоритет. Они должны были соединяться проспектом Гранд траверс, образуя большой треугольник, гипотенузой которого стал бы проспект; Капитолий, Президентский дом и памятник Вашингтону образовали бы тогда три угла, соединяясь парками как двумя меньшими сторонами треугольника. Центральный диагональный проспект получил название проспекта Пенсильвании (Пенсильвания авеню), что стало своего рода утешительным призом для главного северного штата, который проиграл в состязании за право разместить на своей территории столицу. Федеральный характер столицы еще больше подчеркивается тем, что исходно все основные проспекты были названы по штатам.

Ланфан прямо говорил о том, что планирует построить «столицу обширной империи». На реализацию его плана ушло около столетия, причем дополнительным толчком стала Комиссия по планированию сената 1902 г. Конгресс обычно зажимал городские финансы, и в основном строительство города велось на деньги от продажи земель[144].

В исходном плане не предусматривалось отдельного места для верховного суда, и в качестве важной инстанции власти он сформировался не ранее 1830-х годов. Несмотря на свое значение в последующие годы и построенное в итоге внушительное здание, он так и не вписался полностью в городской план. В то же время одно важное здание, запланированное Ланфаном, так и не было построено: между домами президента и конгресса он намеревался возвести церковь без определенной деноминации, как своего рода пантеон героев нации[145]. Устойчиво высокий уровень религиозности в Америке привел к появлению множества культовых сооружений в центральном Вашингтоне, однако религиозный плюрализм не способствовал религиозной монументальности. Лишь после 1990 г. была совершена попытка строительства чего-то монументального – Вашингтонского кафедрального собора Епископальной церкви, разрешение на который было предоставлено конгрессом еще столетие назад.

Когда Ланфан не смог (или не захотел) сделать рекламные гравюры для земельных аукционов на участки в городе – Соединенные Штаты уже тогда были страной с капиталистической торговлей, – Вашингтон его уволил. Томас Джефферсон, государственный секретарь Вашингтона и третий президент, серьезно повлиял на архитектуру города, что в числе прочего определило «античный» стиль здания конгресса и «модерный» дом президента.

Джефферсон совершенно не разделял большие амбиции Ланфана и Вашингтона касательно города, который он всегда называл «федеральным городком». Джефферсон следил за строительством Капитолия и президентского дома, но в остальном не слишком жаловал столицу. В силу принципиальных моральных установок Джефферсон занимал, по сути, антигородскую позицию. С его точки зрения, большие города были «ядом для нравственности, здоровья и свободы человека»[146], и он не хотел, чтобы Вашингтон походил на «разросшиеся» города Севера, такие как Филадельфия и Нью-Йорк[147]. Обширный Федеральный округ и его город оставались на протяжении более полувека, до самой Гражданской войны, сельской, по сути, местностью со слабо связанными друг с другом поселениями, что было обусловлено главным образом скудными средствами, а также устареванием больших геоэкономических планов Джорджа Вашингтона и других виргинских джентльменов. Потомак заиливался и в качестве водного пути был отодвинут на второй план северными маршрутами, идущими на запад, тогда как Балтимор обыграл Вашингтон в качестве порта[148]. Чарлз Диккенс, посетивший Вашингтон в 1842 г., счел Капитолий «прекрасным зданием», однако все остальное вызвало у него лишь презрение: «просторные проспекты, нигде не начинающиеся и никуда не ведущие, улицы, длиной в милю, которым не хватает разве что домов, дорог и обитателей; общественные здания, у которых все на месте, не считая общества, которое могло бы их заполнить». Но в своем выводе он ошибся: «Таков он и, скорее всего, таким и останется»[149].

Джефферсоновская идея о правительственном городе на самом деле была частью американской, едва ли не уникальной, конфигурации мест политической власти. Большинство столиц американских штатов не являются самыми большими в этих штатах городами, а многие и просто маленькие города. Например, столица штата Нью-Йорк – это Олбани; Мичигана – Лансинг, а не Детройт; Иллинойса – Спрингфилд, а не Чикаго. Столица Калифорнии – Сакраменто; Техаса – Остин; Флориды – Таллахасси, а Пенсильвании – Гаррисберг. Все это следствия политических решений, а не неравномерного социально-экономического развития городов. Мотивы были смешанными, однако все они так или иначе коренятся в свойственных XVIII и XIX вв. формах страха и враждебности к крупным частным интересам, власти и (или) беспорядкам. С тех пор конфликты между городом и деревней стали константой американской политики, причем их подпитывала миграция белого населения в пригороды и сосредоточение черного и латиноамериканского населения в крупных городах[150].

Соотнесенность столицы Соединенных Штатов с Югом выдвинула на передний план одну из черт городов колонистов, а именно расизм. Крупный афроамериканский интеллектуал и общественный деятель Фредерик Дугласс прочитал лекцию «Наша национальная столица» в середине 1870-х годов, в период надежд, возникших после военного поражения рабовладельческого Юга, и в этой лекции сформулировал, что именно значила ориентация Вашингтона на Юг до завершения Гражданской войны:

Жители национальной столицы, зажатые между двумя старейшими рабовладельческими штатами, каждый из которых был колыбелью и рассадником рабства… пропитавшись манерами, моралью, политикой и религией, свойственными рабовладельческому сообществу, все поголовно были отъявленными и фанатичными изоляционистами. Город был южным по всем своим симпатиям и национальным только по имени. До войны он не терпел свободы ни слова, ни прессы[151].

Рабы составляли одну пятую населения Вашингтона в 1800 г., и при строительстве здания Капитолия использовался рабский труд[152]. К 1860 г. афроамериканцы составляли 18 % населения города, большинство из них были освобожденными[153]. Вашингтон вплоть до последнего времени никогда не был важным портом, принимающим иммигрантов, и сообщества последних не так сильно повлияли на столицу, как на многие другие города государств колонистов. Но кое-какие следы все-таки остались: немецкий «шутценфест» стал вторым после Четвертого июля праздником города, а Культурное общество Италии подарило конгрессу статую Гарибальди[154].

Туземцев в США убивали или изгоняли, а в 1853 г. важная фигура этнических чисток туземцев первого столетия Соединенных Штатов, военный герой и президент Эндрю Джексон был удостоен первой в стране конной статуи[155]. Но вскоре, после Десятилетия освобождения, последовавшего за Гражданской войной, афроамериканская проблема вернулась. Начиная примерно с 1880 г. и вплоть до Нового курса положение афроамериканцев постоянно ухудшалось, как в политическом плане, так и в юридическом. В Вашингтоне цветные жили в каком-то смысле лучше, чем в других городах – там не было случаев линчевания, трамваи и общественные библиотеки были открыты для всех рас, а в развлекательном районе Ю-стрит Нортвест, где некогда жил Дюк Эллингтон, существовала межрасовая «контактная зона». Однако в городе возникла тенденция к расовому апартеиду, сказавшаяся на его районах, хотя и не ставшая причиной той строгой сегрегации, что предусматривалась южноафриканским Законом о групповых областях, – а также на его школах, ресторанах, театрах, кинотеатрах и структуре занятости. Президент Вудро Вильсон, который вскоре провозгласит лозунги «национального самоопределения» и «мира, безопасного для демократии», снова ввел расовую сегрегацию в федеральных служебных учреждениях, применимую к тем немногочисленным афроамериканцам, которые туда еще допускались[156].

С точки зрения белых правителей штата и столицы, негритянский Вашингтон оставался в значительной мере «тайным городом», никак не отмеченным ни в официальном плане города, ни в его памятниках. В нем, однако, сформировался свой собственный центр – конечно, за пределами центра города, в северо-западном квадранте, возле Говардского университета, заложенного в 1867 г. Управлением освобожденных людей, Говардского театра и джазового и развлекательного района вокруг Ю-cтрит. В 1900 г. афроамериканцы составляли одну треть населения Вашингтона, т. е. значительно большую долю, чем в любом другом крупном американском городе. С 1957 г. до относительно недавних времен они составляли большинство, что наряду с юридической десегрегацией районов и школ обусловило массовое бегство белого населения в пригороды и примерно четыре десятилетия финансовых проблем и заметного социального упадка города, лишившегося этой части населения.

В архитектурном плане Вашингтон сохранил свой скромный и модерный – в джефферсоновском смысле – стиль: неоклассицизм применяют преимущественно для важных зданий общественного значения, таких как здания Верховного суда или Торговой палаты США, модернистской иконографии в городе избегают, а небоскребы не допускают за счет законодательного ограничения высотности застройки.

Со временем была реализована обширная иконографическая программа. Наиболее впечатляющими выглядят памятники двум самым известным президентам, членам двух официальных партий нации – официальных настолько, что раньше вы должны были регистрировать членство в той или другой публично, – республиканцу Аврааму Линкольну и демократу Томасу Джефферсону. Вряд ли можно найти где-то за пределами Пхеньяна современный аналог этих больших, почти что религиозных памятников политическим лидерам, пусть они и более стильные, по крайней мере на евро-американский вкус. Огромный мраморный памятник Линкольну с 1922 г. стоит в греческом храме у Зеркального пруда на западной оконечности мемориальной Национальной аллеи (Молла), тогда как бронзовый Джефферсон в три человеческих роста возвышается с 1943 г. в римском Пантеоне по другую сторону Приливного бассейна к югу от Национальной аллеи, в конце не слишком прямой оси от Белого дома через монумент Вашингтона. Мемориалы Линкольна и Джефферсона стали знаком прославляющего самого себя «поколения, которое радовалось мелочному триумфу испано-американской войны, установив имперский штандарт на Филиппинах и Карибах», как выразился Льюис Мамфорд о первом мемориале[157]. Мемориал Рузвельта 1997 г. – совершенно другое дело, это педагогико-исторический ландшафтный проект, посвященный вопросам, с которыми Франклин Делано Рузвельт имел дело на протяжении четырех своих президентских сроков[158]. В настоящее время биографический ландшафтный проект памяти Эйзенхауэра под авторством Фрэнка Гери приостановлен по причине сопротивления со стороны наследников Эйзенхауэра и консерваторов, недовольных недостаточной его якобы торжественностью.

Современного гостя Вашингтона поражает то, чем, наверно, были бы удивлены и Вашингтон, и Джефферсон, а именно военный облик города. На другом берегу Потомака находится самое большое военное здание в мире, Пентагон, который начали строить в 1941 г., а также военное Арлингтонское национальное кладбище с его хорошо известным Мемориалом корпуса морской пехоты США (Мемориалом Иводзимы), возведенным в честь победы на Тихом океане. В центре этого административного города расположено внушительное здание Администрации ветеранов, а на юго-востоке до самого последнего времени находилась военно-морская верфь и штаб Военно-морских сил США, окрестности которого со «взрослыми развлечениями» теперь джентрифицированы. На Национальной аллее есть три мемориала ветеранов вьетнамской войны, один мемориал ветеранов корейской войны, а с 2004 г. существует также монументальный комплекс, посвященный «победе на суше, победе на море, победе в воздухе» на всех театрах боевых действий Второй мировой войны. Только в Москве есть нечто подобное[159]. Более специфичный для Вашингтона памятник – Богиня Свободы, приветствующая «жертв коммунизма», мемориал, созданный антикоммунистическим активистом украинского происхождения Добрянски и профинансированный Джесси Хелмсом, Гровером Норквистом и другими американскими правыми[160].

Отделения Канады, Новой Зеландии и Австралии напоминали скорее уход детей из дома, а не развод. Канадцы позволили королеве Виктории выбрать для них столицу в 1857 г. В состязании из пяти городов, включая два больших квебекских города, Квебек и Монреаль, и два города штата Онтарио, Торонто и Кингстон, победителем вышла Оттава. В те времена она находилась в центре Канады, у слияния реки Оттавы и двух других рек, на границе англо-протестантской и франкоговорящей ирландско-католической Канады; она не могла стать конкурентом коммерческим центрам – Торонто и Монреалю. Однако у нее было незначительное население и, соответственно, число представителей, поэтому ратификация в парламенте прошла лишь с небольшим перевесом – 64 голоса «за» и 59 «против»[161].

«Доминионный» статус белых колоний Британской империи был довольно двусмысленным. Это были территориальные единицы, в которых большое значение имели этнический/национальный баланс и властные группировки, однако их государственный суверенитет развивался лишь постепенно, окончательно закрепившись в форме законодательной независимости доминионов в Вестминстерском статуте 1931 г. В 1929 г. именно британский Тайный совет окончательно решил один спорный вопрос канадской политики: являются ли женщины людьми? Верховный суд Канады сказал «нет», однако верховный суд империи соблаговолил ответить на этот вопрос положительно[162].

В новой столице появилось высокое здание парламента, построенное в неоготическом стиле на Барак-Хилле из местного песчаника, который вскоре поменял свой исходный бежевый цвет на мрачный темно-серый. В отличие от Вашингтона и Канберры, город рос без какого-либо большого плана. В 1884 г. ведущий политик того времени Уилфрид Лорье написал: «Оттава – не слишком красивый город и вряд ли станет красивым». Примерно десятилетие спустя Лорье стал премьер-министром и в этой роли создал Комиссию по улучшению Оттавы, целью которой было сделать ее «Северным Вашингтоном»[163].

В ХХ в. планирование было в основном сосредоточено на акцентуации естественной красоты города, стоящего на холмах между реками. Но к концу столетия сформировалось новое политическое сознание, подтолкнувшее к выработке особого пространственного плана и комплекса памятников, совершенно отличных от памятников имперской столицы к югу от границы. Оттава не стала федеральным округом, однако в 1958 г. по Закону о национальной столице специальные полномочия, относящиеся к планированию, были переданы Комиссии национальной столицы. Одним из результатов ее работы стал бульвар Конфедерации, трасса, связавшая несколько уже существовавших улиц в центральное кольцо, объединяющее Парламентский холм, резиденцию генерал-губернатора и находящийся на другом берегу реки квебекский город Халл (переименованный в 2000 г. в Гатино после объединения в единый комплекс с Оттавой), чем демонстрируется конфедеративное единство многонациональной Канады. Заметным отпрыском вестминстерской парламентской любезности является тот факт, что в Оттаве есть официальная резиденция для лидера оппозиции, за которую отвечает Комиссия национальной столицы[164].

Система памятников Оттавы не милитаристична, хотя здесь и имеется огромный центральный мемориал Первой мировой войны с дополнительными сооружениями, посвященными Второй мировой и корейской войнам. Полная противоположность вашингтонских военных памятников – абстрактный Канадский вклад в права человека (1989) и Монумент примирения и миротворчества, или «Башня мира» (1992). Вместо вашингтонских великодержавных памятников президентам Оттава создала ряд скромных памятников ведущим политикам на Парламентском холме.

Столица Новой Зеландии названа именем успешного британского командующего, участвовавшего в Наполеоновских войнах, (первого) герцога Веллингтона. В качестве колониальной столицы город был выбран поселенцами в 1865 г. из-за его расположения на проливе Кука между Северным и Южным островами, поскольку тогда опасались отделения последнего. Окленд, расположенный на севере Северного острова, был в те времена столицей, а впоследствии остался экономическим и демографическим центром Новой Зеландии.

У богатой Австралии имелись свои амбиции касательно столиц, однако выяснилось, что надо что-то делать с соперничеством между Новым Южным Уэльсом, старейшей колонией с ее главной портовой столицей Сиднеем, и недавно обогатившейся на золотой лихорадке Викторией, в которой главным претендентом на статус столицы выступал Мельбурн. Как и Вашингтон, но в отличие от Оттавы и Веллингтона, Канберра была построена с нуля на выделенном участке сельской местности, в Новом Южном Уэльсе, но «не ближе чем на сто миль к Сиднею». Пока участок выбирали и застраивали, было решено, что столица федеративных колоний Австралии должна быть в Мельбурне[165].

Австралийский Союз и его парламент впервые собрались в 1901 г., а в 1908 г. было принято решение о том, что будущая столица разместится на территории под названием Ясс-Канберра. Подготовку плана выставили на международный тендер в 1911 г., который выиграл американский архитектор из Школы прерий Уолтер Берли Гриффин. Он создал великолепный генплан из монументальных осей и пространственных пропорций, однако главным пунктом плана стала его явная демократичность. Им предусматривалась «сухопутная ось», идущая от Капитолийского холма и правительственного квартала через искусственное озеро, созданное благодаря перегородившей реку плотине, до города и холма за ним, а также поперечная «водная ось». Главным зданием правительственного квартала должен был стать парламент, обрамленный резиденциями генерал-губернатора и (справа) премьер-министра, с министерствами, расположенными чуть ниже. На вершине холма было предложено возвести не здание политической власти, а «Капитолий» народа, предназначенный для «приема людей и проведения церемоний, а также для размещения архивов и увековечивания австралийских достижений»[166]. Жилая часть города была разбита в соответствии с идеями о городе-саде.

Подобно грандиозному плану Вашингтона, созданному Ланфаном, план Гриффина долгие десятилетия страдал от мелочности и скаредности политиков, а также от Депрессии 1930-х годов. В 1950-е годы интерес к нему вернулся, и архитекторы решили, что план Гриффина улучшить невозможно, так что его нужно просто претворить в жизнь[167]. Канберра, благодаря широкому применению естественного пространства и низкоэтажной непретенциозной архитектуре, смогла стать монументальной и в то же время народной. Здание парламента (1988) стало одним из символов демократии – оно построено частично на Парламентском холме, с наклонным травяным газоном сзади, где граждане могли гулять и играть (по крайней мере до 2001 г.), и с низким фасадом модернистских колонн, над которыми возвышается огромный флагшток с национальным флагом[168].

Канберра известна также одним из самых странных памятников в мире – и это, пожалуй, самое знаменитое ее сооружение. Сухопутная ось, идущая от флагштока и парламента через озеро, доходит до Анзак-Парейд, церемониальной площади для военных парадов (разбитой в 1965 г.), заканчивающейся огромным военным мемориалом отчасти в египетском стиле (1941 г.); к нему позднее были добавлены памятники в честь более поздних имперских войн, в которых Австралия добровольно принимала участие, в частности войны во Вьетнаме.

Удивителен не сам мемориал в честь Первой мировой войны, а миф об АНЗАК и его иконографическая значимость для Канберры. АНЗАК – это Австралийский и Новозеландский армейский корпус, который добровольно принял участие в Первой мировой войне на стороне Британской империи. Главным его подвигом стала провалившаяся атака на Османскую империю, за два океана и один континент от Австралии, в Галлиполи, в 1915 г. По непонятным причинам эта военная авантюра и кровопролитное поражение стали «боевым крещением» для мужского населения Австралии и Новой Зеландии, ежегодно отмечаемым 25 апреля[169].

Претория была столицей бурской республики Трансвааль, которую Британская империя смогла подчинить себе после ожесточенной войны. В 1910 г. она должна была стать главной столицей англо-бурского Южно-Африканского Союза, деля при этом свои функции с британским Кейптауном, удаленным почти на 1500 км и являвшимся местом расположения парламента, и ставшим резиденцией верховного суда Блумфонтейном, столицей другой бурской республики – Оранжевой провинции. Претория, названная по имени бурского командующего и завоевателя, сохранила свои бурские знаки отличия – республиканскую Raadzaal (ратушу), ставшую провинциальной ассамблеей, и Kerkplein (Церковную площадь) с конными статуями Преториуса Старшего, основателя, и Младшего, бурского президента; на другой центральной площади стоит статуя бурского президента Крюгера.

Новый союз белых колонистов приобрел собственную внушительную резиденцию исполнительной власти, расположенную на холме на окраине города. Герберт Бейкер, один из ведущих архитекторов империи, разработал огромное здание в римском стиле с двумя крылами и башнями с куполами, соединенными полукруглой колоннадой, символизирующей союз двух наций колонистов, а также с классическим амфитеатром по центру как элементом политической риторики[170]. После Второй мировой войны в Претории появился второй ее знаковый памятник – Монумент первооткрывателей (Voortrekker) в честь бурского исхода в 1830-х годах из слишком «дружественной к неграм», как полагали сами буры, Капской колонии, управляемой британцами, и бурской победы над зулусами. Это огромное (40 м высотой, шириной и глубиной) гранитное сооружение, своим стилем отсылающее к египетским храмам, а также к Галикарнасскому мавзолею; оно окружено 54 каменными повозками для буйволов, внутри находится Зал героев и Зал памятника неизвестному солдату.

Претория была белым африканерским городом, хотя в 1950 г. 132 тыс. «европейцев» прислуживали 25 тыс. домашних слуг из числа туземцев[171]. Но в 1994 г. расистское государство колонистов рухнуло, и Южная Африка превратилась в демократическое эксколониальное государство, что стало знаковым моментом в истории народных движений, к которым мы еще вернемся.

Отделение иберийских колоний

Этнокультурный контекст и политический процесс в латиноамериканских национальных государствах, отделившихся от своей родины – Испании или Португалии, могли быть достаточно разными. Однако в отличие от государств, отделившихся от Британии, в этом случае столицы новых национальных государств всегда представляют собой бывшие имперские центры. В этом отражается иной паттерн колонии, более строго организуемый империей и напоминающий более позднюю Британскую Индию и французскую Западную и Центральную Африку. Авантюристов тут, конечно, тоже было предостаточно: начиная с испанских первопроходцев, т. е. южноамериканских конкистадоров, и заканчивая исследователями Северной Америки и бразильскими «бандейрантами», двигавшимися на запад, однако религиозных диссидентов, расистов-пуристов (вроде буров) и осужденных было мало, а если они и были, то играли незначительную роль.

Иберийская колонизация определялась городами. Первым делом конкистадоры после завоевания той или иной территории основывали город. Города Латинской Америки разбивались в соответствии с правилами имперских «законов Индий» (Leyes de Indias) 1573 г., т. е. по схеме решетки с четырьмя прямыми улицами, расходящимися от центральной Большой площади (Plaza Mayor). За площадью располагались главные здания – церковь или монастырь, которые должны стоять близко к площади, но лучше не на ней самой и иметь собственный вход не со стороны площади, за ними находилось здание королевской власти, соответствующее рангу города в имперской иерархии, и cabildo (муниципальный совет). Участки вокруг центральной площади нельзя было передавать частным лицам, они закреплялись за государством и Церковью, хотя дома торговцев и торговые ряды допускались. Часто такие участки использовались для дворца епископа, а иногда и для управления инквизиции. Законно было возводить тут же у площади особняк основателя города, центральные участки выделялись и другим важным колонистам, однако участки остальных поселенцев распределялись по жребию. Большая площадь, также известная как Plaza de Armas (т. е. Оружейная площадь, предназначавшаяся для военных парадов), обычно играла роль центрального рынка с рядами магазинчиков и лавок; рядом должны были находиться казармы военных, госпиталь и тюрьма[172].

Организация городов в Бразилии первоначально регулировалась в меньшей степени, и Рио-де-Жанейро, сохранявший колорит XVI в., был колониальной столицей лишь полвека, пока Наполеоновские войны в Европе не привели к обострению национального вопроса в Иберо-Америке.

Тем не менее, хотя в развитии городов господствовала преемственность, национальная независимость стран испанской Америки стала результатом достаточно запутанного политического процесса, включавшего ряд длительных и опустошительных войн. Этот процесс начался с падения имперской монархии в метрополиях – в силу вынужденного отречения короля из династии Бурбонов от престола и бонапартистской узурпации трона. Однако Наполеон никогда не замахивался на территории по ту сторону Атлантики, если не считать Карибских островов. Из обеих Америк эти события казались, должно быть, одновременно странными и тревожными.

В августе 1808 г. стопка выпусков «Мадридской газеты» («Gaceta de Madrid») прибыла в Кито – в них сообщалось сразу о нескольких вещах: о восстании в испанском Аранхуэсе, из-за которого был отправлен в отставку премьер-министр короля Карла IV, а сын последнего Фердинанд VII взошел на трон; об отречении сына в пользу отца; о передаче последним короны Жозефу Бонапарту; о французской оккупации и испанском восстании против нее[173].

Легитимное имперское правление было приостановлено. В этой ситуации главную роль стали играть муниципальные советы, cabildos, крупных городов. Однако национальная независимость еще не стала основной проблемой. Власть cabildos могла быть разной – от выборов нового вице-короля в Мексике до «революционных советов» (juntas), устанавливающих временную губернаторскую власть от имени легитимного короля[174].

Таким образом, на следующие 20 лет испанская Америка увязла в хитросплетениях испанской политики. Анти- и постнаполеоновская испанская политика подняла еще один конфликтный вопрос: либерализм или абсолютизм?

Первые подвижки в сторону независимости испанской Америки начались в 1808 г., когда пришли новости о приостановке действия законной монархии. Окончательное, решающее сражение с испанской имперской армией состоялось через 16 лет в Аякучо, в Перу. Кальяо, порт вице-королевской Лимы, сдался только в январе 1826 г. В Мексике война за независимость началась в 1810 г. под предводительством священника Мигеля Идальго, но успеха добилась лишь в 1821 г. при Агустине де Итурбиде, имперском генерале, перешедшем на сторону повстанцев. Мексиканская вице-королевская столица не была центром борьбы и волнений.

Два десятилетия почти непрерывных и связанных друг с другом войн, которые шли на субконтиненте, привели к изнурению американского общества и фатальному расколу в военных и политических элитах, результатом чего стали десятилетия переворотов и гражданских войн в годы после получения независимости. К 1855 г. в Мексике, к примеру, за 35 лет независимости успели смениться 50 правительств, из них 11 возглавлял генерал Антонио Лопес де Санта Анна, бурлескный, трагикомический герой, из-за которого Мексика потеряла Техас, Калифорнию и другие северо-западные территории, доставшиеся США[175].

Эти войны, однако, не разрушили крупные города и даже не нанесли им серьезного ущерба. Гораздо более разрушительными оказались землетрясения, такие как в Лиме. Преемственность в истории колониальных городов не была прервана, но политическая неразбериха отсрочила национализацию колониальных столиц.

Этническая конфигурация и конфликты, характерные для государств поселенцев, были разными в иберийских и британских странах, особенно до более поздних волн массовой иммиграции. Если в британских колониях основной принцип был дихотомическим: вы – или на 100 % белый, или на 100 % небелый, то иберийский взгляд и практика были иерархическими: белые, менее белые, немного белые, небелые. В испанской Америке были рабы-африканцы и бывшие рабы, но не так уж много, а в некоторых областях, таких как Уругвай, их уничтожили в качестве пушечного мяса в войнах за независимость. Выжившие Afrodescendentes («афропотомки»), как их теперь стали называть, обычно не получали гражданства в испаноамериканских странах, как и в США до Гражданской войны. Наиболее важными группами были родившиеся в Испании peninsulares («полуостровитяне») (пренебрежительно их называли gachupines), родившиеся в Америке более или менее белые креолы, метисы и индейцы. Столетия расового смешения привели к тому, что испанская Америка на одну треть состоит из метисов, на одну пятую – из белых, наполовину – из индейцев, и на 4 % – из чернокожих[176].

Численность и культурный вес туземцев в испанской Америке обусловили определенное уважение к ним со стороны колонистов-завоевателей, особенно в Перу, и большинство новых национальных государств принимало их в расчет. И в Мексике, и в Перу независимость означала отмену особого правового статуса индейцев (подчиненных, но также защищаемых законом и обладавших местной автономией), т. е. они приравнивались к обычным гражданам.

Испаноамериканская и, в частности, мексиканская независимость не была, строго говоря, результатом отделения именно колонистов. Народное националистическое движение в Мексике было начато двумя сельскими священниками, Мигелем Идальго и Хосе Мариа Морелосом, один из которых был креолом, а другой – метисом, под стягом темнокожей Девы Марии Гваделупской и с призывом «смерть гачупинес». В итоговой Декларации о независимости (1821) указывается на «мексиканскую нацию, которая в течение трех столетий [т. е. с колониального завоевания] не имела ни собственной воли, ни свободы в применении собственного голоса»[177]. Метисы были, конечно, потомками колонистов и жителями поселений, основанных европейскими завоевателями, т. е. обществ, существенно отличающихся от колонизированных туземных сообществ, как в обеих Америках, так и в Африке и Азии. Однако mestizaje («расовое смешение») было весьма важной частью мексиканской национальной риторики, образности и городской иконографии, по крайней мере до Второй мировой войны[178].

Бразилия являлась частью американского пояса рабства (от Вашингтона до Рио-де-Жанейро), его отменили там только в 1888 г. Однако отношения черных и белых в этой стране понимались в иберийском иерархическом ключе, т. е. если вы были светлокожим мулатом и не рабом, вам был открыт путь наверх.

Мехико, построенный на месте большого ацтекского города Теночтитлана, был главным городом испанской Америки. Накануне начала войн за независимость в нем проживало около 135 тыс. жителей, т. е. это был самый большой город во всем полушарии. Половину его населения составляли белые, четверть – индейцы, пятую часть – метисы, а около 10 тыс. называли себя «мулатами». Это был распланированный по единому принципу город с барочными дворцами, окруженными районами ремесленников и лавочников с индейской периферией[179]. Его огромный и величественный Дворец вице-короля, растянувшийся на 197 м в длину, представлял собой крупнейшее строение в колониальных Америках. Справа от него на Большой площади находился великолепный барочный собор. Мехико был столицей Новой Испании, богатейшей и наименее эгалитарной части «Индий», как называли Америки в имперской Испании[180].

Позже этот дворец стал Национальным дворцом, в котором исходно размещались две законодательные палаты и министерства, а также президент. Сегодня он функционирует по большей части как музей с фресками Диего Риверы, изображающими сцены национальной истории, и иногда как здание для общественных церемоний. Резиденция президента, которая какое-то время находилась в Чапультепекском замке, с середины 1930-х годов расположена чуть в стороне от центра. Собор по-прежнему действует.

Когда-то предполагалось, что Большая площадь перед этими зданиями послужит для размещения большого монумента, посвященного независимости, который должен был встать на месте конной статуи испанского короля Карла IV. Это была инициатива вечно невезучего Санты Анны, выдвинутая им в 1843 г. В конечном счете на реализацию плана не нашлось ни денег, ни властей, которые бы им занялись; сделан был только пьедестал, или zócalo. Название, однако, приклеилось: центральная площадь современного Мехико, главное место для сбора всех протестных манифестаций и национальных празднований, – это Сокало. Здесь нет национального памятника, только большой флагшток с огромным национальным флагом, развевающимся на ветру.

Однако настоящая национализация Мехико началась позже, с национально-либерального периода, известного как «Реформа», после того, как Мексика отбила странную европейско-имперскую авантюру Наполеона III, решившего посадить габсбургского принца императором Мексики под предлогом неоплаченного мексиканского долга. Национальная иконография была заложена в конце XIX в. программой строительства памятников вдоль улицы Пасео-де-ла-Реформа (ранее – Проспект императора и императрицы), которая идет на северо-восток через огромный парк у Чапультепекского замка. Иконография была составлена из большого числа либеральных и классических национальных политиков, военных и интеллектуалов, среди которых выделяются три звезды: во-первых, Мигель Идальго, «отец нации», его статуя стоит у основания Колонны независимости, увенчанной Крылатой победой, позднее получившей известность в качестве Ангела независимости; во-вторых, Куаутемок, последний ацтекский царь, – изображен в виде величественной статуи, но с барельефом, показывающим, как его пытали испанцы; и, наконец, Христофор Колумб, изображенный в качестве мирного мореплавателя, который принес в Америку христианство. Мексика не стала ставить памятник своему завоевателю Эрнану Кортесу. Также у абстрактного неоклассического полукруга стоит статуя либерального президента, правившего в годы французской империалистической интерлюдии, Бенито Хуареса, первого, насколько я знаю, индейского президента в обеих Америках[181], – статуя довольно большая, хотя сам он был миниатюрным, 137 сантиметров ростом.

Мехико – один из лучших городов для изучения исторических слоев формирования города. Здесь заметна и ацтекская, и мексиканская столица, приозерная планировка которой по-прежнему восхищает в южной озерной части Сочимилько, где представление о ней можно составить благодаря большим и хорошо видным археологическим раскопкам, идущим от центрального Большого храма и до площади Трех Культур, а познакомиться подробнее – благодаря информационным стендам в антропологическом музее, самом впечатляющем музее такого рода во всем мире. Имперское великолепие сосредоточено на Сокало, где к огромному горизонтальному Дворцу вице-короля в 1920-е годы, при президенте Плутарко Элиасе Кальесе, был достроен третий этаж. Стоящая к северу базилика де Нуэстра Сеньора де Гваделупе XVI–XVII вв., посвященная святой покровительнице Мексики, была в 1970-х годах дополнена новым огромным модернистским храмом. Мексиканский национализм, третий слой города, нашел свою урбанистическую и иконографическую форму только в последние десятилетия XIX – начале ХХ в., при либеральном квазидиктаторе Порфирио Диасе. Именно тогда Пасео-де-ла-Реформа была превращена в парадную улицу, а Авенида-де-лос-Инсурхентес (проспект Повстанцев), названная так в честь классических националистических повстанцев, была проложена, чтобы служить главной магистралью города, идущей с севера на юг, – первоначально она называлась Авенида-дель-Чентенарио (проспект Столетия), в чем проявилось желание модернизировать столицу к столетнему юбилею 1910 г.

Революция 1910–1917 гг. – еще один слой мексиканской городской геологии. Она началась под скромным лозунгом «Эффективные выборы и никаких переизбраний», в котором отражалась специфическая политическая проблема наций колонистов: главный вопрос – не «Какие должны быть у народа права?», как в Европе, а «Кто относится к народу?». Также проблемой было соблюдение этих прав. Тем не менее она стала самым громким событием в истории обеих Америк ХХ в. В современном Мехико наиболее оригинальными из числа ее заметных долговременных результатов являются, возможно, внутренние фрески Диего Риверы и Хосе Ороско, а также наружные фрески в Полифоруме Сикейроса и фрески Хуана О’Гормана в Центральной университетской библиотеке. Кроме того, к ним можно отнести и незавершенное парламентское здание, переделанное в (погребальный) Монумент Революции, и Нефтяной фонтан, увековечивающий национализацию нефти в 1930-е годы президентом Ласаро Карденасом.

Однако и после революции, в том числе в наиболее радикальный период 1930-х годов, в Мехико формировалась ее сегодняшняя, сильно поляризованная схема районов (или ее большая часть), разделенных, с одной стороны, на «ошеломляющий блеск» калифорнийского колониального стиля и, с другой – colonias proletarias без питьевой воды, канализации и асфальтированных дорог, причем районы обоих типов строятся частными застройщиками. Мехико прирастал особым образом – новыми городскими районами, или colonias, в которых порой смешивались особняки высшего класса с многоквартирными домами среднего класса, но редко – средние классы с низшими. Приличное жилье для рабочего класса стало вопросом общественной повестки, однако на его решение было затрачено слишком мало ресурсов и политической энергии, чтобы можно было получить ощутимый результат[182].

Мексика – будь она консервативной, либеральной или революционной – всегда была страной исполнительной власти. Законодательные палаты сначала размещались в Национальном дворце исполнительной власти, но потом были переведены в более скромные колониальные дворцы в центре города. Когда шла подготовка к празднованию столетия, режим Порфиорато инициировал проект нового, более величественного законодательного дворца. Революция не позволила строительству завершиться. Только в 2000-х годах сенат построил для себя подходящее здание.

При Карденасе накопление капитала в основном ограничивалось частными землями под жилую застройку и частным строительством. После Второй мировой войны власть капитала приобрела более публичный характер, заявленный в 1956 г. открытием Латиноамериканской башни, в те времена высочайшего здания в Латинской Америке (построена для страховой компании). Самый поздний по времени, глобалистский, слой Мехико будет рассматриваться далее в главе «Глобальный момент».

Лима являлась второй по размеру вице-королевской столицей испанской Америки; в конце XVIII в. ее население составляло 64 тыс. человек, т. е. менее половины населения Мехико. Испанская Лима была всецело роялистской – ее назвали «городом королей» – и католической, там было много религиозных построек, часто проводились уличные процессии, там же находился «огромный монастырь, и мужской, и женский», как написал один комментатор XVII в.[183]; другой комментатор начала XIX в. отметил, что в городе стоит туман от ладана. Именно здесь у империи нашлось ядро верных роялистов под предводительством смелого вице-короля. В Лиме проживали белые и метисы; все население боялось индейского восстания, действительно случившегося, что стало довольно важным событием конца XVIII в. Значимое меньшинство жителей отплыло из города вместе с последними испанскими войсками. Помимо этого обстоятельства, перуанские креолы, как и мексиканские, включили в свою родословную как доиспанскую культуру, так и королевскую династию. Колониальная Лима была разукрашена в цвета индейской одежды, были созданы монархические родословные, начинающиеся с правителей-инков и продолжающиеся испанскими королями. Статус индейской знати был восстановлен, ее представители обучались у иезуитов и жили в городах[184].

В Перу не было своих собственных героев борьбы за независимость, которая впервые была провозглашена в 1821 г. Хосе де Сан-Мартином, главой армии, собранной в Аргентине, а окончательно завоевана Симоном Боливаром, прибывшим в Аякучо в декабре 1824 г. с армией из Колумбии. Социальные изменения после получения независимости шли медленно, что было связано с африканскими рабами и индейской данью, которая какое-то время продолжала собираться, несмотря на заявление Сан-Мартина о том, что индейцы являются перуанцами. Некоторые национально-республиканские перемены в Лиме, произошедшие в середине XIX в., были топонимическими: религиозные названия в центре заменили на национально-географические[185].

Когда в конце 1850-х годов была запущена программа возведения национальных памятников, финансируемая благодаря кратковременному буму гуано, сначала поставили памятник Боливару на площади Боливара (первоначально – площадь Инквизиции) перед ранее построенным Конгрессом, а также Колумбу. Сан-Мартин был удостоен памятника только к празднованию столетия в 1921 г.

После спада торговли гуано и катастрофической войны с Чили, за которой в конце XIX в. последовал период некоторого восстановления при правлении «аристократической республики», городское развитие стало набирать обороты во время «Онсенио», одиннадцати лет авторитарного президентства Аугусто Легии, ориентированного в большей мере на средний класс. Были проложены широкие проспекты, названные в честь президента и прогрессивного развития; силами одной американской компании построили канализацию и водопровод. Центр города стал смещаться к новой неоклассической площади Сан-Мартин со статуей Освободителя на коне, стоящем на огромном мраморном пьедестале, и роскошным международным отелем «Боливар». В стране были, наконец, построены законодательный дворец, национальный пантеон (переделан из храма), археологический музей инков и уменьшенная копия огромного брюссельского Дворца правосудия. Буржуазия не стеснялась демонстрировать свое богатство и власть во внушительных корпоративных зданиях, таких как здание газеты «El Comercio» или же страховой компании «Rimac» (названной по реке, на которой стоит город), а также в громких элитных клубах, «Насиональ» на площади Сан-Мартин и «Юнион» на Большой площади. Вокруг этой площади в период 1920–1940-х годов было перестроено или отремонтировано (после землетрясения 1940 г.) несколько зданий, в том числе два прекрасных неоклассических здания из желтого песчаника, с лоджиями и мавританскими балконами из резного дерева (ратуша и Юнион-Клуб), а также собор, крикливый Дворец архиепископа в колониальном стиле и необарочный Дворец президента[186].

По случаю празднований юбилеев в 1921 г. (столетие республики) и 1924 г. (столетие решающего сражения с испанцами) была запущена обширная иконографическая программа. И, как это часто бывало в столицах колонистов, наряду с памятниками национальным основателям и героям она включала также дары этнических сообществ иммигрантов. В случае Лимы к таким дарам относились скульптура «Рабочий» Константина Менье от бельгийцев, статуя инка Манко Капака от японцев и музей итальянского искусства от итальянцев. Посвященные Вашингтону памятник и сквер демонстрировали ориентацию президента на США и его желание привлечь в страну американский капитал[187]. Испанистская консервативная реакция заключалась и в том, что в 1935 г. в центре Большой площади поставили конный памятник Франсиско Писарро, завоевателю Перу и основателю колониального города.

Первоначально вице-королевство Перу включало всю южноамериканскую испанскую Америку – вместе с Филиппинами, – однако в конце XVIII в. испанская корона создала два новых вице-королевства: Новую Гранаду с центром в Санта-Фе-де-Боготе, объединявшую современные Колумбию, Венесуэлу и Эквадор; и Ла-Плату со столицей в Буэнос-Айресе, объединявшую современные Аргентину, Уругвай, Парагвай и Боливию. В 1810 г. две новые столицы вице-королей оказались в руках новых революционных властей, хотя еще и не независимых национальных государств.

Буэнос-Айрес как национальный город стал очень быстро наращивать численность населения, развиваясь благодаря торговле с Британией и пошлинным доходам. Усвоив лозунг «управлять – значит населять», Аргентина начала активно продвигать политику строительства нации за счет иммиграции. Население города, которое на момент получения независимости в 1816 г. составляло 46 тыс. человек, к 1869 г. выросло, согласно данным переписи, до 187 тыс., половина из которых была рождена за пределами страны[188]. Однако политическая структура нации оставалась спорным вопросом вплоть до 1880 г., когда был установлен определенный баланс между береговой и внутренней территориями за счет отделения города Буэнос-Айрес как федеральной единицы от большой (и тоже богатой) провинции Буэнос-Айрес.

Реконструкция Гран-Алдеи (Большой деревни) началась в 1860-х годах, когда был обновлен скромный форт вице-короля, расширенный и покрашенный в розовый цвет, так что президентская резиденция получила название, сохранившееся и поныне, – Каса Росада (Розовый дворец). Первоначально в здании располагались и министерства, и Законодательное собрание. С 1870-х годов Флорида стала элегантной улицей «портеньо». Однако главная перестройка началась после 1880 г. под руководством местного последователя барона Османа Торкуато де Альвеара, назначенного президентом интендантом города. При нем были разбиты современные политические центры, в том числе Плаза де Майо перед Каса Росада, объединившая ранее существовавшие Плаза 25 де Майо (перед Плаза Майор, названа в честь революции 1810 г.) и Плаза Виктория, а также открыт проспект Авенида де Майо, ведущий к зданию конгресса, напоминающему вашингтонское.

В десятилетия на рубеже XIX – ХХ вв. численность населения Буэнос-Айреса резко выросла – со 187 тыс. в 1869 г. до 664 тыс. в 1895 г. и 1 млн 576 тыс. в 1914 г., половину из которых составляли иностранцы[189]. Неудивительно, что Буэнос-Айресу было трудно стабилизироваться в виде успешной и процветающей национальной столицы. Празднование столетнего юбилея в 1910 г. прошло в осадном положении, на фоне массовых забастовок (которые были подавлены) и точечных убийств, совершенных анархистами[190]. В городе господствовала чрезвычайно богатая олигархия коммерческих землевладельцев и купцов, которые построили себе необарочные дворцы вокруг площади Сан-Мартин такого размера и богатства, которые автор этих строк может сравнить разве что с памятниками Санкт-Петербурга времен Екатерины II. Другой конец спектра жилой застройки был представлен знаменитыми conventillos, многоквартирными домами, в которых семьи жили в комнатах размером четыре на четыре метра без кухни и, как правило, без водопровода[191]. В подавленном рабочем движении присутствовали сильные анархистские и анархо-синдикалистские течения активистского толка.

Подобно другим празднованиям такого рода в Латинской Америке, столетие Буэнос-Айреса стало поводом для амбициозных проектов в области урбанистического развития и формирования национальной иконографии. У культуры колонистов появился новый центр – оперный и музыкальный театр «Колон» (Колумб), известный на все полушарие. Различные сообщества иммигрантов – немецкое, французское, итальянское, испанское и другие – дарили столице своей новой родины памятники, хотя только французы смогли достроить свой памятник в срок[192]. Также город заказал себе скульптурный ансамбль под названием «Песнь труду», но поставил его только впоследствии, в 1921 г. Он изображает любопытную группу нагих рабочих, которые, видимо, тащат большой камень – с большими усилиями, но в конечном счете справляются с этой задачей[193]. Судя по всему, это до сих пор точка сбора народа на майских праздниках. Подобно «Памятнику труду» Менье в Брюсселе (сегодня почти забытому), «Песнь труду» в Буэнос-Айресе не имеет классовых или рабочих коннотаций, а завершающая композицию триумфальная поза отсылает скорее к состязательным видам спорта, чем к благоговению работы Менье.

После Первой мировой войны Буэнос-Айрес стал больше ориентироваться на средний класс, что нашло политическое выражение в Радикальном гражданском союзе, представлявшем его, но не оставившем такого же урбанистического отпечатка, что правительство Легии в Лиме, находившееся у власти в тот же исторический период. Броские старорежимные дворцы олигархии стали общественными зданиями – например, министерством иностранных дел или клубом офицеров. Однако Аргентина так и не стала обществом, в котором роль гегемона играл бы средний класс, с двумя политическими партиями, которые бы мирно конкурировали друг с другом на узкой, заранее отведенной площадке. Радикальный средний класс и старые привилегированные правые сошли со сцены уже к 1930 г., а радикальное правительство было смещено военным переворотом. Последующее «бесславное десятилетие» военного правления и в значительной мере подтасованных «выборов» привело к запуску нескольких «фараоновских» проектов в Буэнос-Айресе, большинство из которых остались невыполненными. Самый главный городской след этого периода – открытие «широчайшего проспекта в мире», Авенида 9 де Джулио, и расположенного на нем гигантского обелиска в честь 400-летия основания города в 1536 г.[194]

К специфическому народному моменту в истории Буэнос-Айреса, выраженному в перонизме времен после Второй мировой войны, и к более стандартному глобальному моменту в его истории мы вернемся позже.

Богота, четвертая столица вице-короля в испанской Америке, была провинциальным городом в гористой местности с плохими коммуникациями, в слаборазвитом в экономическом отношении регионе, зажатом между двумя центрами империи. К концу XVIII в. в городе было не более 13 тыс. жителей. Однако в нем имелось два религиозных колледжа высшего образования – национальные конгрессы позже собирались в часовне бывшего иезуитского колледжа, – а также кое-какая просвещенческая среда. Также город играл важную роль в официальном изучении ботаники Южной Америки. Его называли «Афинами Юга».

Постколониальная Колумбия рождалась в муках, ее общий контур сложился только в 1830 г., после того как Эквадор и Венесуэла отделились от Большой Колумбии (бывшей Новой Гранады). В XIX в. страна пережила восемь общенациональных гражданских войн, четырнадцать локальных войн и две войны с соседями. В Колумбии, стране, полной насилия, консервативной и аристократической, Богота развивалась медленно. К середине столетия в центре Боготы все еще не было ни канализации, ни водопровода, ни мощеных улиц[195]. Численность населения оставалась примерно одной и той же, на уровне 40 тыс. жителей в 1870 г. – столько же было при основании Колумбии в 1830 г.[196] Большим городом она стала только в ХХ в., когда начался взрывной рост. В период 1905–1951 гг. население выросло более чем в 7 раз, а в 1951–2016 гг. – в 10 раз, достигнув примерно 8 млн[197]. Кундинамарка, провинция вокруг Боготы, оказалась в зоне кофейного бума с конца XIX в. Позже Богота превратилась в промышленную и финансовую, а не только политическую столицу страны, и, несмотря на высокий уровень насилия, теперь отчасти сдерживаемый, она смогла стать убежищем, защищающим от постоянного массового насилия в сельской местности. Город раскинулся на высоком плато (более 2500 м над уровнем моря), обрамленном на востоке горами. Если не считать официальных зданий, модернистской архитектуры Рохеолио Сальмоны, выполненной из красного кирпича, некоторых колониальных построек, бизнес-центров, анклавов в британском стиле, закрытых или охраняемых жилых комплексов верхушки среднего класса на северо-востоке, Богота выглядит сегодня обширной агломерацией небольших городов 1950-х годов, состоящих из двух- и трехэтажных более или (обычно) менее запущенных зданий. Кеннеди, густонаселенный район нижних слоев среднего класса, свидетельствует о сохраняющейся, но постепенно выветривающейся ориентации на США. Большой бедный район на юге, Сьюдад-Боливар, – не трущобы, это показатель коллективной городской мобильности. Но на городской черте Боготы все коммунальные услуги, действующие в мегаполисе, заканчиваются.

Центр власти по-прежнему располагается вокруг Большой площади (ныне площади Боливара), но официальные здания пришлось несколько раз перестраивать из-за землетрясений и пожаров, так что единственным, хотя и не слишком впечатляющим примером исторической устойчивости является собор. Незапланированные изменения начались еще в 1827 г., когда землетрясение уничтожило дворец вице-короля, что стало отправной точкой для полутора веков временных президентских резиденций. Современная была открыта в 1979 г., когда перестроили здание 1908 г., на участке дома крупной фигуры колумбийского Просвещения Антонио Нариньо. Президентская резиденция Каса Нариньо находится позади, а чуть ниже – Капитолио (здание конгресса), который начали строить в 1846 г., а закончили в 1926 г.; это массивное неоклассическое сооружение без купола, которое на этой площади наиболее заметно. Перед ним стоит более современный Дворец правосудия, дважды серьезно пострадавший от городских беспорядков – в 1948 и 1985 гг. На одной стороне площади расположены довольно аскетичный собор и дворец архиепископа, на другой – здание муниципалитета, горизонтальное сооружение во французском стиле XIX в., построенное в начале ХХ в. первоначально как рынок.

Если не считать определенных либеральных и антиклерикальных моментов, когда некоторые здания богатой Церкви были национализированы и секуляризированы (так же, как в Лиссабоне и Мадриде), Колумбия в общем-то оставалась консервативной страной, и еще в начале XX в. собор в Боготе продолжал играть роль агоры политических дискуссий[198]. Однако ее старая, хотя и ограниченная, просвещенческая традиция была воспроизведена в 1930-е годы в Белом городе (университетском городке), примеру которого последовали несколько университетов после Второй мировой войны. Известному модернистскому архитектору Рохелио Сальмоне в его поздние годы заказали несколько впечатляющих зданий для размещения культурных организаций: например, Библиотеки Вирхилио Барко, своего рода современного дворца знаний, и весьма привлекательного, хотя и своеобразного Культурного центра Габриэля Гарсии Маркеса рядом с площадью Боливара.

Политические конфликты в Колумбии разгорались, что характерно для Латинской Америки, внутри двухпартийной системы либералов и консерваторов, которыми в равной мере заправляли богатые олигархи. Эта система сложилась в 1820-х годах, причем лояльность той или иной партии передается в какой-то мере и по сей день как семейное наследие. Партизаны коммунистических Революционных вооруженных сил Колумбии (FARC) появились в 1964 г. из остатков либеральных партизан Ла Виоленсии – войны, которая разразилась после убийства в 1948 г. прогрессивного, не связанного с элитами либерального кандидата на пост президента Хорхе Эльесера Гайтана.

В Боготе убийство вызвало самое серьезное массовое городское восстание в истории Северной и Южной Америк. Среди разрушенных зданий – Дворец справедливости и центральный вокзал, уничтожение которого означало конец железнодорожного сообщения в Колумбии. Другим следствием Боготасо стало бегство средних и высших классов из центра города, в основном на северо-восток и на склоны Анд. В результате несколько кварталов рядом с политическим центром страны оказались одними из самых опасных и запущенных улиц в городе, а самую дурную известность среди них получила улица под названием Бронкс[199]. Сегодня туристу, посещающему площадь Боливара, напоминают о разрушении Дворца справедливости в 1985 г. во время странной и не имеющей никакого отношения к революции партизанской операции, подавленной военными, в ходе которой были убиты не только guerrilleros, но и судьи верховного суда[200].

Чили являлась частью имперского Перу, поэтому Сантьяго был не вице-королевским городом, а резиденцией генерал-капитана Чили и верховного суда, Реал Аудиенсии. К моменту получения независимости в 1817 г. это была достаточно бедная и отсталая территория иберийской колонизации. Однако Чили и ее столица могут представлять особый интерес, поскольку это, вероятно, первое латиноамериканское национальное государство, утвердившееся после насильственного отделения, и в разгроме перуанско-боливианского союза в Тихоокеанской войне (1879–1881) оно продемонстрировало способность решить задачу, казавшуюся ему не по плечу.

Общенациональная консолидация была консервативной, олигархической и католической: государство сложилось в 1830-е годы, после того как либеральный герой-освободитель Бернардо О’Хиггинс (чилиец ирландского происхождения, незаконный сын перуанского вице-короля) был вынужден в 1823 г. отречься от власти. Социальной базой стали богатые землевладельцы и занимавшиеся экспортом и импортом бизнесмены Центральной Долины, которых вскоре пришлось поддерживать огромными горными рентами[201]. Для своего времени и места режим был примечателен двумя основными качествами. Во-первых, он создал институциализованную политическую структуру с постоянными парламентскими и президентскими выборами (правда, «управляемыми» сверху исполнительной властью). Во-вторых, на протяжении всего XIX, но не ХХ в. ему удавалось держать армию в подчинении у гражданской власти[202].

Как и все латиноамериканские столицы (исключая Буэнос-Айрес и Монтевидео), Сантьяго – не портовый город. Он был заложен на малозначительной реке Мапочо в 1541 г. и в течение полувека делил функцию центра Nuevo Extremo («Нового края») с Консепсьоном, который располагается на целых 400 километров южнее. В 1800 г. в городе было около 18 тыс. жителей, к концу войн за независимость их число выросло до 50 тыс. В Чили приезжало не так много иммигрантов, однако страна быстро урбанизировалась. В 1865 г. население столицы составляло 115 тыс. человек, в 1900 г. – 300 тыс., а миллиона человек город достиг в 1941 г.[203]

Сантьяго начиная с 1540-х годов строили по имперским правилам вокруг Оружейной площади, однако общественная архитектура, доставшаяся новой нации по наследству, появилась позднее, в последние 50 лет империи. Собор, четвертый храм из построенных на том же месте, относится к середине XVIII в., ратуша открыта в 1789 г. Суд, в котором находилась также резиденция генерал-капитана, датируется концом XVIII в. Большинство унаследованных общественных зданий были спроектированы итальянским архитектором Хоакином Тоеской или его учениками. Тоеска спроектировал затем впечатляющий дворец Ла Монеда, за несколько кварталов на юго-восток от Оружейной площади, который не только был монетным двором, но и размещал в себе некоторые бюрократические учреждения, бодегу и часовню[204]. Чилийские президенты, раньше использовавшие в качестве резиденции Дворец королевского двора, переехали в Ла Монеду в 1850-х годах.

Консервативный характер государства подчеркивался величественным дворцом архиепископа середины XIX в., построенным на Оружейной площади, но прежде всего иконографией публичных чествований. Первый национальный памятник, решение по которому было принято в 1837 г., а открытие состоялось в 1860 г., был посвящен Диего Порталесу, бизнесмену, который в свою бытность министром внутренних дел, иностранных дел, войны и флота показал себя в качестве харизматичного лидера режима 1830-х годов, когда, собственно, и оформилось государство. Либеральный Бернардо О’Хиггинс, которого позже стали называть padre de la patria (отцом нации), умер в изгнании в Перу и официально был реабилитирован только в 1860-е годы. В 1872 г. в его честь поставили большую конную статую – через 16 лет после того, как был установлен памятник командующему, который его сместил[205].

Институциалистская ориентация чилийского государства находит интересное выражение в ранних инфраструктурных приоритетах в планировании столицы, которым занимались сначала такие либералы, как О’Хиггинс, а позже, в 1870-е годы, Бенхамин Викунья Маккенна. Первый заложил первую часть новой главной улицы Сантьяго, Аламеды, в виде агоры-променада, со скамейками, фонтанами, кафе и стендами для общественной информации. Она была удлинена, расширена и получила официальное название, которое никто не использует: проспект Освободителя Бернардо О’Хиггинса. Улица идет точно с востока на запад, но функционирует главным образом как венская Рингштрассе, а не Елисейские Поля. На улице стоят здания общественных организаций и институтов, включая государственный и католический университеты, военный штаб и президентский дворец с правительственным комплексом Гражданского квартала начала 1930-х годов вокруг него и Гражданской площадью перед ним.

Бенхамин Викунья Маккенна – наиболее известный архитектор Сантьяго; он руководил работами только три года, однако его прямые преемники продолжили его труды[206]. Он был первым из великих латиноамериканских проектировщиков, которые вдохновлялись примером барона Османа, за ним последовали Альвеар в Буэнос-Айресе, Франсиско Перейра Пассос в Рио и другие. Посредством своего внимания к улицам, променадам и публичному пространству Викунья Маккенна показал себя последовательным и ярким модернистом-республиканцем XIX в. еще до того, как пришли модернисты Международного конгресса современной архитектуры (CIAM), пожелавшие превратить городские улицы в автомобильные трассы. Он говорил: «После своего дома, в котором человек проводит треть своей жизни, ничто не интересует его больше улицы, где он проводит две трети жизни»[207]. В сегодняшнем Сантьяго след, оставленный Викуньей Маккенной, наиболее заметен на Серро-Санта-Люсиа, центральном каменистом холме, превращенном в излюбленное пространство для прогулок с исторической сценографией памятников. Также его план включал создание обширной современной канализационной системы.

Конкистадор и основатель города Педро де Валдивиа увековечен на Оружейной площади, его статуя была подарена еще в 1960-е годы франкистской Испанией. Консервативные чилийцы, похоже, относились к своей родине с меньшим подобострастием, чем их колумбийские compadres (соотечественники). Вопрос с туземцами все так же не закрыт, он обострился из-за воинственного южного народа мапуче, однако, как и в странах, отколовшихся от Британии, Чили в период после диктатуры смогла признать другую сторону завоевания, поставив в 1992 г. памятник туземцам.

Здесь нет возможности исследовать формирование других латиноамериканских столиц, начиная с центрального Кито и его колониальных красот и заканчивая американизированным после Второй мировой войны безобразным Каракасом. Я вернусь к некоторым из них в контексте народных и глобальных моментов, а Гаваной займусь в связи с урбанистическими последствиями коммунизма. Но прежде чем оставить столицы государств, отколовшихся от Испании и Португалии, следует отметить исключение из правила национальных столиц, образующихся из прежних имперских центров: юридически центром Верхнего Перу, как тогда называлась сегодняшняя Боливия, был Чаркас в Чукисаке, резиденция Королевской аудиенции (суда), недалеко от серебряных рудников Потоси, в те времена крупнейшего города. Потом он стал, получив название Сукре в честь одного из выдающихся командиров Боливара, столицей Боливии. У Сукре все еще особый конституционный статус, город был выбран для проведения Конституционного собрания 2007 г., однако, когда главным ископаемым богатством стало уже не серебро, а олово, найденное к северу, а по региону прокатилась гражданская война, столица Боливии была перенесена в 1890-е годы в Ла-Пас, также старый американский город, основанный в 1548 г.

Столицы Бразилии были основаны с промежутком в 120–150 лет, но это еще не все: они выражают противоположные точки своих эпох. Рио-де-Жанейро в 1808 г. стал временной династической столицей беглого европейского, а именно португальского короля, сбежавшего от наполеоновских армий под прикрытием конвоя британского королевского флота. При его сыне Бразилия в 1822 г. была провозглашена монархическим национальным государством, основанным на рабском труде и управляемым титульной аристократией. Другими словами, Рио был столицей наиболее традиционалистской страны из всех образовавшихся в результате отсоединения колонистов, как британских, так и иберийских. В 1960 г. бразильское правительство переехало в город Бразилиа – в те времена, да и сегодня, самую модернистскую из когда-либо созданных столиц. Существует обширная научная литература по каждому из этих городов, пересказывать которую здесь нет смысла. Единственное, что нам надо сделать, – так это попытаться понять проявления национальной власти и, не слишком погружаясь в густые заросли бразильской истории, разобраться со связями между двумя этими национальными моментами, составляющими ее противоположные полюса.

Рио никогда не был в полном смысле витриной государства. В отличие от Сальвадора (штат Баия) на северо-востоке, Рио построен не как колониальная столица, а как укрепленный региональный форпост. Из-за силы притяжения, создаваемой бразильской экспортной экономикой, он стал столицей в 1763 г. В 1799 г. в городе было 43 тыс. жителей, пятая часть которых – рабы. Прибытие португальского королевского двора, насчитывающего примерно 8 тыс. человек, стало сильным толчком к росту, и к моменту получения независимости население города составляло около 70 тыс. человек, половина из которых – рабы и домашние слуги[208]. Король был весьма разочарован убогой резиденцией генерал-губернатора, которая находилась в болотистой местности около гавани, наводненной насекомыми. Дом несколько расширили, добавили еще один этаж, однако общая запущенность и климат никуда не делись. Частичным решением стал летний особняк на вершине холма, подаренный богатым купцом. Это в какой-то мере определило форму существования зданий исполнительной власти в Рио. После завершения монархического правления президент разместился в двух аристократических дворцах, купленных государством: сначала во дворце Итамарати (позже резиденция министерства иностранных дел) и дворце Катете. Республиканская Конституционная ассамблея 1891 г. собралась в Кинта-да-Боа-Виста, особняке, некогда выделенном королю. До того как палата депутатов получила в конце 1920-х годов свое собственное полунеоклассическое здание, она размещалась во дворце Монро, который был спроектирован для переполненного бразильского павильона изящных искусств на Всемирной выставке в Сент-Луисе 1904 г., потом переправлен домой в Рио, снова собран и назван в честь американского президента по случаю Панамериканской конференции и уж потом переоборудован в здание Национального конгресса.

В период между Венским конгрессом и получением Бразилией независимости Рио был официальной столицей Соединенного королевства Португалии, Бразилии и Алгарве, а в 1815 г. в Рио пригласили ряд французских художников и архитекторов, которые были легкодоступны в силу того, что ассоциировались с павшей наполеоновской империей. Архитектор Огюст-Анри-Виктор Гранжан де Монтиньи оставил наиболее заметный след, несмотря на то, что большинство его проектов так и не было осуществлено; он основал первую школу архитекторов в обеих Америках[209].

При двух своих императорах Рио рос, повышал уровень образования, боролся с тропическими болезнями и постепенно развивался, превращаясь в общество наемного труда; работорговля была отменена в 1850 г., а само рабство – в 1888 г., однако ни у одного императора не было особых интересов расширять имперскую власть. Тогда как республика (начиная с 1889 г.) все больше осознавала региональную конкуренцию со стороны Буэнос-Айреса, как в плане привлечения иммигрантов и международного капитала, так и в вопросах престижа.

В первую декаду ХХ в. Рио присоединился к движению почитателей Османа, появившемуся в конце XIX в. в разных городах от Мехико до Буэнос-Айреса, – в городе занялись обширной модернизацией центра и канализацией. В Рио ключевой фигурой выступал префект Франсиско Перейра Пассос. Аналогом Авенида де Майо в Рио стала Авенида Централь – магистраль, идущая в юго-восточном направлении из центра и открытая в 1906 г. после того, как несколько домов безжалостно снесли, а жителей выселили. В 1912 г. ее название поменяли на современное – Авенида Рио Бранко, в честь крупной политической фигуры вымирающей бразильской аристократии.

Подобно своим латиноамериканским собратьям, Рио заменил строгое единообразие парижских бульваров разнообразием индивидуальных, но всегда исторических архитектурных стилей. Это привело к созданию нового культурного округа со Школой изящных искусств, Национальной библиотекой, муниципальным театром (как данью уважения парижскому Дворцу Гарнье) и Синеландией – кварталом кинотеатров (и это в 1908 г.!). Политика играла несколько второстепенную роль, хотя все же присутствовала. То, что вначале строили как дворец архиепископа, после завершения стало верховным судом; сюда же был помещен дворец Монро; площадь перед муниципальным театром была посвящена второму президенту Флориану Пейшоту («Железному маршалу»), которого удостоили стоящего здесь памятника, а справа от театра вскоре был возведен муниципальный совет[210].

Президентская программа по развитию столицы, выполнять которую назначили Ф.П. Пассоса, была сосредоточена на иммиграции и капитале, а не на туризме[211]. Однако в 1912 г. гора Сахарная Голова стала доступной благодаря фуникулеру, а в 1917 г. началось строительство отеля Копакабана-Пэлэс, копии отеля Негреско в Ницце.

В полночь 21 апреля 1960 г. в городе Бразилиа тот же колокол, что в 1792 г. объявил о казни Тирадентиса, первого борца за независимость Бразилии, прозвучал в честь торжественного открытия новой столицы страны. Город был подсвечен огнями, было зачитано послание папы Иоанна XXIII, был проведен обряд причастия верующих и освящения города[212].

Это была не секуляризированная Европа, однако сложный ритуал длительностью 36 часов не должен заставить нас забыть о том, что таким образом открывали не что иное, как авангардную столицу. Сам город был распланирован Лусио Коста в форме «крестного знамения»[213], а начало строительства в 1957 г. было отпраздновано мессой в тот же день, когда прошла месса, организованная в 1500 г. Педру Алваришем Кабралом, чтобы отметить открытие им Бразилии[214].

Контраст между тропической томностью Рио и кричащей смелостью Бразилиа поражает. Как одна и та же страна смогла перейти от одного к другому меньше чем за половину столетия?

В ХХ в. Бразилия обрела новый источник экономических сил, покончив с экономикой земельной ренты, характерной для плантаций, обрабатываемых рабами, и рудников и перейдя к коммерческому выращиванию и обработке кофе с использованием наемного труда и инвестиций в промышленность. Эти силы все более концентрировались в Сан-Паулу. Его проспект Паулиста, открытый в 1891 г., стал одной из главных улиц страны, а Неделя современного искусства 1922 г. выступила стартовой площадкой для художественного модернизма Бразилии.

Бразилия никогда не жила мифом о фронтире, свойственным США, однако, как и США, это была страна континентальных масштабов с мистикой неисследованных диких территорий. Часть бразильской элиты выработала представление об окультуривании внутренних территорий, в основном необитаемых. Уже в 1891 г. в республиканской конституции была заявлена конечная цель переноса столицы внутрь страны.

В этом случае мы имеем дело с новой социальной динамикой и со смутной геокультурной целью. Но это еще не все. Политику предстояло уточнить, а культу внутренних территорий надо было придать авангардистский архитектурный толчок.

Предприниматели из Сан-Паулу не были заинтересованы в новой столице, однако не они заправляли политикой страны, потерпев разгромное поражение в 1936 г. Политическая динамика Бразилии берет начало в президентском правлении Жетулио Варгаса (1930–1945 и 1951–1954 гг.) – государственническом, олигархическом и ориентированном на развитие. Хотя Жуселину Кубичек, президент, который построил Бразилиа, не был его избранным преемником, популизм Варгаса стал его политическим основанием и программой. Возможно, немаловажной деталью было и то, что ЖК, как его стали называть, являлся мэром Белу-Оризонти, города, который также был смелой политической новацией XIX в., построенной в качестве новой столицы богатого штата Минас-Жерайс, где ЖК в начале 1940-х годов занимался радикальной городской модернизацией. Бразилиа стала памятником президентскому курсу на развитие[215].

Ключевым свойством Бразилиа стала бразильская архитектура. Она получила развитие на довольно раннем этапе, поскольку, как отмечалось ранее, имперская Бразилия задала тон в архитектурном образовании обеих Америк. В 1920-е годы бразильская архитектура начала приобщаться к модернизму. Лусио Коста, ученик, хотя и неофициальный, Ле Корбюзье, возглавил Школу изящных искусств в 1930 г. Благодаря государственным заказам модернизм вскоре превратился в национальный стиль бразильской архитектуры. Одним из наиболее передовых для тех времен модернистских зданий стало министерство образования и здоровья в Рио 1936 г., спроектированное Костой и командой, в которую входили Оскар Нимейер и ландшафтный архитектор Роберту Бурле Маркс, позднее активно работавший в Бразилиа. В качестве мэра Белу-Оризонти Кубичек заказал Нимейеру проект роскошной туристической зоны в Пампулье, самой заметной частью которой стала поражающая своей оригинальностью модернистская церковь. Американские кураторы признали удивительные достижения бразильского модернизма на выставке «Бразилия строит», прошедшей в нью-йоркском Музее современного искусства в 1943 г.[216]

Ключевые контекстуальные факторы, упомянутые выше, сложились, в чем был элемент случайности, в 1955 г. в президентскую кампанию Кубичека. Он, основываясь на разношерстной коалиции Варгаса, выступил с программой 30 задач, которые ранее считалось возможным выполнить за 50 лет развития, но теперь предлагалось уложить в пятилетку. Строительство новой столицы не входило в список этих 30 задач. Только по ходу кампании оно было сформулировано в качестве «общей цели»[217].

Кубичек выиграл выборы, а потом, естественно, обратился к своему старому товарищу, с которым работал еще 15 лет назад, Оскару Нимейеру, который вынес «Пилотный проект» (Plan Piloto) на международный тендер (выигранный Лусио Костой, предоставившим художественный набросок), однако оставил за собой роль главного архитектора. Кубичек сделал из Бразилиа проект всей своей жизни, но почти все вопросы проектирования оставил Нимейеру и Косте, тогда как для руководства государственной строительной компанией нанял талантливого предпринимателя Исраэля Пинейро. Эти уникальные по уровню доверия отношения между сильным бразильским президентом и самым креативным на тот момент архитектором во всем мире (который, по сути, получил карт-бланш на применение своих поразительных творческих способностей), сложившиеся к середине десятилетия масштабных общенациональных проектов модернизации (с 80 % роста в 1956–1961 гг.), и привели к созданию Бразилиа – главного города модернизма ХХ в.

Какую идею власти транслирует Бразилиа? Прежде всего ту, что Бразилия является нацией, настроенной на радикальные перемены и развитие, но при этом не указывается, что это за перемены и развитие, если только не считать веру в автомобиль и его право захватить город[218]. Набросок плана, представленный Костой, был скорее эстетическим, да и ценился в качестве такового. Нимейер был коммунистом, имел членский билет компартии, и его преданность демократии выражена в балансе трех властей – исполнительной, законодательной и судебной (среди которых приоритет, очевидно, у законодательной) – на площади Трех властей (Praça dos Três Poderes), однако главное в том, что его здания демонстрируют пластичную креативность, у которой совсем немного, а может быть, и вовсе нет политических коннотаций.

План жилого массива предполагал эгалитарную концепцию единообразных «суперкварталов», обращенных вовнутрь, на общественную жизнь, а не на улицы, которые были, согласно принципам модернизма Ле Корбюзье, предоставлены автомобилям. В противоположность откровенной стратификации Нью-Дели или Исламабада, в жилых «суперкварталах» Бразилиа должны были, как первоначально предполагалось, поселиться различные государственные служащие, хотя Коста сохранил возможность определенной социальной «градации» удобств. «Фавел» следовало избегать, даже на окраине города и в окружающей его сельской местности[219]. Но в те времена не слишком задумывались о размещении приехавших издалека рабочих, строивших город. Для них поставили временные лагеря, которые следовало уничтожить, как только строительство будет закончено[220]. Столица предназначалась для государственных функционеров, что подчеркивалось президентом[221]. В этом можно было увидеть не только наивность, но и противоречивость. Бразилиа была инициирована в качестве большого проекта по развитию практически пустой внутренней территории страны. Сам успех проекта определял ожидавшуюся массовую миграцию. Она и правда имела место: мигранты были привлечены возможностью участвовать в строительстве города, также их подтолкнула к переезду засуха 1958 г., нанесшая серьезный урон на бедном северо-востоке страны. «Новакап», могущественная строительная государственная компания, работавшая в Бразилиа, попыталась остановить наплыв отчаявшихся мигрантов, установив полицейские кордоны на всех подъездных дорогах, но это не помогло[222]. На «захваченной» территории вокруг города «Пилотного проекта» еще до того, как он был введен в действие, выросли неформальные города-спутники. К концу ХХ в. их население достигло трех четвертей населения всего федерального округа.

Проект Бразилиа, наивный или близорукий в своем эстетическом авангардизме, смог расцвести под защитой поддержавшего его президента, получившего от своей партийной коалиции в парламенте удивительно широкие полномочия. Но вскоре суровые реалии бразильского неравенства и хрупкой демократии дали о себе знать. В период не слишком длинного правления следующих президентов – Жаниу Куадруса и Жуана Гуларта – проект Бразилиа застопорился, и это еще не самое плохое. В 1964 г. случился военный переворот. В действительности, именно военный режим определил судьбу Бразилиа, как в положительном, так и в отрицательном смысле. Вопрос столицы был решен за счет того, что правительство действительно туда переехало, а строительство продолжилось. Также режим руководил проведенной в пользу верхушки среднего класса приватизацией большой части берега озера, которая должна была, как предполагалось первоначально, остаться доступной для всех. Маркетизация жилья в спроектированном городе в дополнение к росту экономического неравенства привела к тому, что неравенство в федеральном округе стало больше, чем в стране в целом[223]. В 1970 г. разрыв в доходах на душу населения между самой Бразилиа и Сеиландией, беднейшим из городов-спутников, был равен 4 минимальным зарплатам; в 1976 г. он составил 31 минимальную зарплату. В старейшем городе-спутнике Нуклеу-Бандейранте тот же разрыв вырос с 2 до 23 минимальных зарплат[224].

Тем не менее сегодня, спустя полстолетия, ясно, что Бразилиа все-таки оказалась успешным проектом, став процветающим городом, мощным полюсом регионального экономического развития и масштабным памятником архитектурного модернизма. Но в то же время она стала и образчиком бразильского неравенства.

Столицы отсоединившихся государств

На приобретение столицами отсоединившихся государств колонистов своей национальной формы потребовалось несколько десятилетий, обычно более полувека. На то было две причины. Первая – экономическая трудность строительства новых столиц в условиях биполярной политической конкуренции в новых нациях Британской империи. Претория стала исключением из этого принципа запаздывания, будучи некогда столицей разгромленного и исчезнувшего национального государства. Другая причина связана со сложностями рождения новых государств в Латинской Америке, долгое время страдавших от гражданских войн. В этом случае исключением стало государство Чили, где уже на ранних этапах сложился консервативный истеблишмент, достаточно сильный, чтобы отправить своего либерального национального освободителя Бернардо О’Хиггинса в изгнание. Рио-де-Жанейро сумел развиться в качестве резиденции императорского португальского двора в изгнании и центра новой бразильской нации. Хотя основные городские муниципальные правительства Латинской Америки, cabildos, и запустили национальные восстания, как только объявлялось национальное государство, они, как и все столицы отколовшихся государств, оказывались под властью национального парламента и правительства.

Свои архитектурные стили новые столицы импортировали из Европы – неоклассицизм (применявшийся особенно для общественных зданий), французский боз-ар XIX в. и истористский эклектизм; неоколониальные испанские стили, например в Лиме, появились позднее, в ХХ в. В некоторых случаях в этих столицах был сделан акцент на значении законодательной власти, как в Вашингтоне, Боготе, Монтевидео, Бразилиа и Канберре, указывающий на власть народа над законодательным собранием.

Но наибольшее впечатление производит откровенное утверждение национальной гордости и власти в некоторых из новых столиц. В качестве примера можно привести эффектные храмы Линкольну и Джефферсону вместе с роскошными памятниками военным победам в Вашингтоне; парадную площадь Анзак-Парейд в Канберре с ее едва ли не бесконечными напоминаниями об участии в заморских имперских войнах. Триумфальным памятникам либеральному национализму, созданным в Мехико конца XIX в. на Пасео-де-ла-Реформа, не найти ни одного европейского аналога. В Буэнос-Айресе главные проспекты шире, а конные статуи выше, чем где бы то ни было в Европе. Правительственное здание Союза в Претории не имеет и близких подобий в Европе, как и монументальный центр Лимы, сдвинутый к площади Сан-Мартин.

Добровольные участники в британских имперских войнах, прибывавшие из белых колоний, и латиноамериканские paseos, статуи и театры, посвященные Колумбу, – все это иллюстрирует связи с родиной, создаваемые заново. Эти связи были признаны и с другой стороны, когда Лондон в 1921 г. принял подаренную Виргинией для установки на Трафальгарской площади статую Вашингтона или когда испанское правительство преподнесло Мавританскую арку новому проспекту Легии в качестве дара к столетию отсоединения Перу.

Специфические этнические вопросы столиц государств колонистов развивались по двум направлениям. Одно заключалось в интеграции признанных иммигрантских сообществ, которая осуществлялась, несмотря на сохраняющиеся культурные границы (так, выходили газеты на языках иммигрантов) и этническую конкуренцию за рабочие места и должности. Продолжающаяся интеграция на фоне разнообразия выражалась в типичных актах со стороны этнических сообществ, готовых приносить городу дары по случаю юбилеев, а также в общегородских празднованиях знаковых этнических событий.

Намного более сложной была другая этническая проблема – как относиться к рабству, бывшим рабам и туземцам. И сегодня она остается больным местом в Вашингтоне, который наполовину черный, а с середины 1970-х годов управляется на уровне мэрии афроамериканцами, оставаясь при этом подчиненным бюджетному контролю со стороны конгресса, в основном белого и консервативного. Расовый вопрос намного менее выражен в Бразилии, чем в США, однако в силу намного большей доли небелого населения (согласно самоопределению жителей страны, небелых в ней около половины) его взрывной потенциал гораздо серьезнее, тогда как ядро города Бразилиа – очень белое. Туземцы не вымерли, даже в бывших британских колониях, где им было отказано в гражданских правах. Центры Испанской империи признали доколумбовую Америку – точно так же, как и их национальные преемники в Мексике и Перу, которые не только признали ее даже более открыто, но и в какой-то степени посчитали себя ее историческими наследниками. Капиталистический рынок, ориентированный на экспорт и иностранные инвестиции, развитие, основанное на рентах от землевладения и рудников, – все это дало туземцам не слишком много экономических возможностей. Однако туземцы, хотя они и не участвовали в основании нации, вернулись как составляющая народного момента, характерного для столиц государств колонистов.

Глава 4. Национальные основания: национализация колониализма

Около половины всех государств, сегодня являющихся членами Организации Объединенных Наций, вышли из европейских колоний, не считая государств, которые отсоединились от европейских метрополий и о которых шла речь в предыдущей главе. Освобождение от европейского колониализма – самый распространенный путь к созданию национального государства. Этот путь не следует принимать за единое правило. В начале ХХ в. британская колониальная администрация различала более 40 категорий заморских территорий Британской империи[225]. Но для нашей цели, состоящей в том, чтобы что-то понять в столичных городах постколониальных национальных государств, нам придется найти какой-то общий знаменатель.

Идеальная типичная колония Нового времени – это, во-первых, заморская территория с населением, чья культура значительно отличается от культуры господствующей страны. Иными словами, типичное колониальное правление – это управление на расстоянии, одновременно географическом и культурном. Во-вторых, колониальное правление основывается на силе, а кроме того, и это немаловажно, на декларируемом культурном превосходстве колониального правителя, которое также реализуется как военная, административная или технологическая сила. В-третьих, это заявленное и используемое культурное превосходство в какой-то своей части начинает постепенно получать признание у части колонизированного населения. В-четвертых, освобождение от колониализма своей основной динамикой обязано (в первую очередь) не контрпретензиям на культурное превосходство или хотя бы равнозначность, но внутренним противоречиям правящей культуры – среди прочего ее представлениям о свободе, равенстве, народе/нации, образовании, заслугах – и неравному к ней доступу.

Вышесказанное относится к большинству крупнейших бывших колониальных государств: Индии, Индонезии, Нигерии, Египту. Но есть и исключения. Одно из них – группа бывших колоний, в которых использовался рабский труд или труд кули и где коренные жители были истреблены, однако европейским плантаторам в конечном итоге пришлось сдаться и уступить потомкам собственных рабов и крепостных. Гаити, заплатив высокую цену, открыло эту дорогу к свободе, которая характерна теперь для Карибского региона. На другом полюсе находится Корея, бывшая колония Японии, которая начала резко модернизироваться, добилась превосходства, не будучи, однако, такой уж отличной в культурном отношении. Здесь нам придется проплыть через весь Карибский бассейн (за исключением Гаваны), но также внимание будет уделено Пхеньяну и Сеулу.

После получения независимости все бывшие колонии сохранили, если у них была такая возможность, в качестве национальных столиц свои бывшие колониальные центры. В Ботсване и Мавритании это оказалось невозможно, потому что на месте бывшей столицы было уже другое государство. Все новые столицы развивались быстро и без особых различий: Нуакшот в Мавритании застраивался почти стихийно и не пытался скрыть неравенство между своими небоскребами и неформальными народными районами; Габороне в Ботсване застраивался более гармонично как более рассеянный и пропорциональный город в травянисто-кустарниковой саванне. Пакистан очень скоро принял решение строить новую столицу, Исламабад, обратившись за помощью к международным архитекторам-модернистам, за ним последовала – чуть более опасливо – Шри-Ланка, разместившая новый политический центр, Шри-Джаяварденепура-Котте, в пригороде реальной столицы Коломбо. Хастингс Банда из Малави при поддержке Южной Африки построил новую, более подходящую с этнополитической точки зрения столицу, Лилонгве, главным образом административный центр и город-сад для элиты, за пределами местного городского поселения.

В середине 1980-х годов первый независимый президент Кот-д’Ивуара Феликс Уфуэ-Буаньи заявил, что его родная деревня Ямусукро в глубине континента станет новой столицей страны. Этот проект не был остановлен ни после его смерти, ни после окончания бума какао, но новому городу так и не удалось (пока еще) потеснить столицу в лагуне – Абиджан. Джулиус Ньерере хотел создать новую столицу для Танзании – Додому. Додома также сохранилась и даже была модернизирована благодаря помощи Китая, но до сих пор не обжита, является лишь временным местом для проведения заседаний парламента, хотя они и проходят там периодически; она такая же неброская, близкая и соразмерная людям, как и сам Ньерере. В то же время Абуджа вполне успешно выполняет свои политические функции столицы Нигерии, ее архитектурное решение в какой-то мере напоминает Исламабад и Бразилиа, хотя в нем нет ни капли творческой смелости Бурле Маркса, Косты и Нимейера или градостроительной строгости Константиноса Апостолу Доксиадиса.

Почти все из унаследованных от колониальной эпохи столиц Африки южнее Сахары были построены колонизаторами в качестве портов, фортов, административных центров. После получения независимости во все эти города устремились значительные массы местного населения, внесшие свой стихийный вклад в архитектуру, и городской план, сложившийся при колониализме, их уже не сдерживал. Эти постколониальные мегаполисы, такие как Абиджан, Аккра, Дакар, Киншаса, Лагос, Луанда, Найроби и т. д., не имели своей собственной городской традиции – которой тем не менее доколониальная Африка не была совсем уж лишена, например города существовали в западноафриканском Бенине и Ифе.

Противоположная ситуация сложилась в Северной Африке и Азии. Большинство колониальных столиц, позднее превращенных в национальные, были древними городами: Алжир, Тунис, Каир, Дамаск, Багдад, Дели, Дакка, Ханой, Сеул и Янгон. Все они имели местные архитектурные и градостроительные традиции. Куала-Лумпур и Сингапур были созданы как имперские города, так же как появившиеся гораздо раньше Батавия (ныне Джакарта) и Манила.

Колониальным столицам, унаследованным новыми национальными государствами, была свойственна характерная двойственность – в них существовала зона управления, то, что на африканском французском называлось ville, город, и cité, поселение коренных жителей. В Индии это выразилось в том, что к столице Великих Моголов (Старому) Дели был добавлен британский имперский Нью-Дели. Выставка, посвященная бельгийскому колониализму и проходившая в Брюсселе в 2000-е годы, объясняет основное градостроительное правило: по меньшей мере 400–500 м разделительной полосы (чтобы не долетали комары), вертикальная ориентация – европейцы должны жить наверху. Эта урбанистическая дуальность правителей и управляемых была отравой, оставленной колониализмом его преемникам. Однако, поскольку многие из колониальных столиц, от Манилы до Дакара, представляли собой торговые порты, в то же самое время они являлись еще и многонациональными городами. Например, китайцы были неотъемлемой частью Манилы и Батавии, а по всей Западной Африке можно было встретить левантийских торговцев.

Бывшие колониальные государства унаследовали и территориальный принцип суверенитета, и сами территории. Последние, как правило, были разграничены довольно произвольным образом, культурные и этнические границы не учитывались и никого не заботили. Большинство бывших колониальных государств благоразумно приняли эту произвольность как историческое наследие; там, где этого не произошло, как во время раздела в Южной Азии или отделения Биафры, последовала кровавая бойня. Тем не менее бывшие колониальные государства существенно разнятся в культурном отношении. Фактически лишь немногие были однородны в культурном плане или имели культурную гегемонию, тогда как другим пришлось искать новый образ жизни, очень часто принимая язык колонизатора в качестве официального национального языка или, как в Индии, в качестве официозного лингва франка для элит.

Корея, Вьетнам, Юго-Восточная Азия (за исключением Сингапура) и арабский мир, от Ирака до Марокко – это либо страны, однородные в культурном и языковом отношении, либо страны с культурной гегемонией коренных жителей, способные отстроиться заново на базе национальной автохтонной культуры. В свою очередь, Южная Африка и особенно Африка южнее Сахары вынуждены были искать свои собственные межкультурные связующие звенья.

Южная Азия

Нью-Дели был жемчужиной в короне Британской империи, «декорацией для самой роскошной жизни на земле»[226], в нем сливались воедино современное богатство и власть Британской империи, с одной стороны, и память о пышности империи Великих Моголов и индийских махарадж – с другой. Центральной осью Нью-Дели, построенного рядом со Старым Дели, была Королевская дорога (Кингсвей), длинный и широкий проспект, идущий от Ворот Индии к величественному, хотя стилистически и весьма эклектичному Дворцу вице-короля на вершине холма Райзина. Вокруг него располагался просторный зеленый город-сад, состоявший из белых особняков и бунгало, размеры которых и степень удаленности от дворца отражали социальный статус.

После десятилетий борьбы, преимущественно ненасильственной, но известной частыми случаями тюремной изоляции национальных лидеров, была достигнута джентльменская договоренность о предоставлении независимости между лордом Маунтбеттеном, Джавахарлалом Неру и лидером Мусульманской лиги Мухаммадом Али Джинной, чье требование об отделении Пакистана являлось главным камнем преткновения. Независимость Индии провозгласили 15 августа 1947 г. – не в имперском Нью-Дели, а в Красном форте в Старом Дели. Хотя место было призвано подчеркнуть размежевание с Британской империей, здесь была своя ирония: Красный форт – то, что осталось от имперского дворца эпохи Великих Моголов после того, как он был разрушен британцами при подавлении восстания сипаев в 1857 г.

Индийское национальное государство перебралось в колониальный Нью-Дели после некоторого ритуального очищения: сначала топонимического, а постепенно и в части памятников. Статую Георга V, стоявшую в конце проспекта для процессий, убрали только в 1968 г. Предложение Ганди превратить бывший Дворец вице-короля в больницу, не было реализовано. Его просто переименовали в Раштрапати-Бхавану (президентский дворец), и он получил своего национального хозяина. Королевская дорога была переименована в Раджпат (Путь раджи; не очень-то по-республикански) и стала использоваться по случаю Дня независимости и для других торжественных шествий. Дорога королевы (Квинсвей) была названа Джанпат (Народная дорога). Более позднее переименование коммерческого центра Нью-Дели Коннот-плейс в Раджив-човк (после убийства премьер-министра Раджива Ганди), похоже, не прижилось в повседневном обиходе[227]. Мемориал павших в Первой мировой войне сохранил название Ворот Индии: кампания за строительство вокруг него памятников националистическому движению за отделение от Индии во время Второй мировой войны потерпела неудачу. Все планы по изменению пространственного устройства и расположения зданий были в конечном счете отвергнуты[228]. В городском планировании эта зона по-прежнему называется Имперской зоной Дели, и это единственная зона, защищенная от новой застройки[229]. К счастью для парламентской демократии, в этом районе было здание парламента, построенное в знак признания политических изменений после Первой мировой войны неподалеку от центра власти, но явно демонстрирующее в своем облике некое запоздалое раскаяние. В 2000 г. к нему была добавлена библиотека парламента, довольно характерное для постколониальной Индии сооружение – спроектированное с уважением к большому имперскому зданию и в то же время выражающее местный современный творческий дух[230].

Джавахарлал Неру управлял независимой Индией в качестве премьер-министра почти два десятилетия, и, хотя порой ему приходилось учитывать мнение других видных фигур правящей партии Индийский национальный конгресс, он занимал главное место в национальной политике. Неру происходил из высшей касты, получил элитное британское образование, и его стиль руководства, вероятно, поспособствовал образованию в независимой Индии пропасти не только между богатыми и бедными, но и между сильной – зачастую очень прогрессивной – процветающей интеллигенцией мирового уровня и безграмотными массами. Как бы то ни было, он был демократическим социалистом, который не рассматривал себя в качестве национального преемника императоров и вице-королей. Имперский дворец на холме был оставлен лишенному власти, символическому президенту. Для себя Неру выбрал «Дом с флагштоком», особняк имперского главнокомандующего, переименованный в Тин Мурти Бхаван. Здание не было институциональной резиденцией, но после смерти Неру (в 1964 г.) стало своего рода мемориалом, к которому была пристроена мемориальная библиотека.

Неру живо интересовался архитектурой и хорошо в ней разбирался, он сыграл важную роль в постколониальных поисках национальной архитектуры и национальной градостроительной политики. Поначалу этот интерес не особенно затрагивал Дели, который, помимо всего прочего, столкнулся с последствиями Разделения. Большая часть мусульманской элиты бежала в Пакистан, а оттуда в Дели бежало большое число индуистов и сикхов. Расселение сотен тысяч беженцев и забота о них стали первостепенной задачей. Но важные вопросы архитектуры и городского планирования, а не только насущные задачи заботили не одних лишь архитекторов страны, но и ее премьер-министра, главных министров и департаменты общественных работ всех крупных городов.

Основных альтернатив было две, они были не то чтобы полностью противоположными и непримиримыми, но все равно разными: возрождение, свободно заимствующее элементы из обширного репертуара доколониальных культур и стилей, включая могольский, индуистский, сикхский и буддийский, и постимперский модернизм. В распоряжении независимой Индии был ряд архитекторов, обучавшихся за границей у мастеров модернизма, таких как Вальтер Гропиус, Эрих Мендельсон, Фрэнк Ллойд Райт и Луис Кан, и увлекавшихся Ле Корбюзье и Оскаром Нимейером[231].

Неру был модернизатором общества и потому благосклонно относился к модернистам, среди прочего поддержав приглашение Ле Корбюзье для планирования Чандигарха, который должен был стать новой столицей индийского Пенджаба после того, как Лахор, являвшийся столицей до Разделения, отошел к Пакистану. Он не возражал против иерархической планировки Чандигарха, но остановил строительство слишком высокого дворца губернатора[232] и поддержал эгалитаристский план Отто Кёнингсбергера, предложенный им для новой столицы штата Орисса – Бхубанешвара[233]. Порой Неру вмешивался в проектирование отдельных зданий, например настоял на том, чтобы первый пятизвездочный отель в Дели «Ашок» имел традиционалистские раджпутские черты[234]. Доминантами в архитектуре независимого Дели стали общественные здания научных и культурных учреждений, государственных корпораций и агентств развития, но модернистская бетонная башня мэрии Нью-Дели (завершенная в 1983 г.) – исключение среди административных зданий.

Дели иногда называют городом памятников, но его достопримечательности времен независимости меркнут перед наследием могольских царей и британских императоров: замками, мечетями и могилами первых и Имперской зоной вторых. Национальной святыней являются Радж Гхат, место кремации Махатмы Ганди, окруженное парком на берегу реки, и прилегающие к нему места кремации Неру, Индиры Ганди и некоторых других важных лиц. Политические названия также часто встречаются в Дели, в котором все вращается вокруг династии Неру – Ганди, от международного аэропорта имени Индиры Ганди до стадиона имени Джавахарлала Неру и университета, носящего то же имя.

Городское планирование Дели, как оказалось, имеет удручающие недостатки, учитывая, что в конце ХХ столетия треть всего жилищного фонда составляют незаконные поселения, «стихийные колонии» или поселения сквоттеров, в которых проживает, возможно, до половины населения города[235]. Власть индийского государства весьма ограниченна. Спроектированные районы в основном продолжали следовать колониальной модели «колоний» для различных профессиональных групп или различных страт по уровню дохода. Это наследие включает колонии для государственных служащих, организованные в соответствии с уровнем заработной платы по примеру британского Раджа[236], и открытое присутствие военных в городе в виде колонии министерства обороны, колонии военно-воздушных сил и Совета по расквартированию, управляющего военными поселениями («военными городками»).

Однако в национальном плане Дели стал очень успешной столицей, даже более успешной, чем Бразилиа – хотя его и прозвали «городом, который никто не любит»[237]. Он стал не только преемником Лахора в качестве культурной столицы Северной Индии, но также общенациональной столицей культуры, искусства (за исключением кино, конечно), прессы, наконец, крупным центром высшего образования, особенно в сфере гуманитарных и общественных наук. По-прежнему уступая Мумбаи, Дели превратился в важный деловой и промышленный центр. В 1991 г. треть всей занятости в городе приходилась на промышленность[238].

У Пакистана не имелось колониальной столицы, которую можно было бы национализировать. Лахор был историческим центром и главным городом в общественном и культурном отношении для региона, который в 1947 г. стал Западным Пакистаном. Но в условиях жесткой геополитической игры после Разделения у него выявился недостаток, заключающийся в уязвимости, – он находился всего в 12 милях от индийской границы. Карачи был процветающим колониальным портом и самоочевидным решением на первое время. Новое государство обосновалось там, отчаянно пытаясь найти место для государственных служащих – которым порой приходилось довольствоваться палатками – в городе, внезапно заполнившемся беженцами из Индии. Дискуссии о строительстве новой столицы начались рано, но в первом раунде возобладало мнение сторонников Карачи. Был разработан градостроительный план для размещения правительственных учреждений, а также проект центрального монументального мавзолея (который действительно был построен) в честь отца нации, Али Джинны, умершего в 1948 г. Но военный диктатор Айюб Хан (пришедший к власти в 1958 г.) хотел переехать подальше от жаркого и влажного климата, коррумпированного бизнеса и неуправляемых народных масс Карачи. Он распорядился построить новую столицу на континентальном высокогорном плато на севере, рядом с армейским штабом в городе Равалпинди, который в 1959 г. был повышен до статуса временной столицы.

В 1960 г. новой столице дали имя «город Ислама», Исламабад. Пакистанские военные, а еще больше их советники по городскому планированию и архитектуре являлись сторонниками модернизации. О том, чтобы восстановить некий традиционный исламский город, не было и речи[239], и заказ на разработку генерального плана передали Константиносу Доксиадису, греческому архитектору-модернисту и теоретику человеческого поселения – «экистики», имевшему мировую известность и возглавлявшему крупную фирму, которая особенно активно работала к югу от Средиземноморья, от Аккры до Багдада. Доксиадис работал над Исламабадом почти в то же время, когда Корбюзье – над Чандигархом, а Коста и Нимейер – над Бразилиа, с которой у Исламабада было много общего: крупное геометрическое деление на жилые районы, доминирующая центральная ось огромного проспекта, городской фокус на районе, сосредоточившем в себе политическую власть и расположенном на краю города, и т. д.

У генерального плана Исламабада имелись свои особенности. Доксиадис считал себя ученым, ему были чужды эстетические интересы и озабоченность памятниками, свойственные другим. Главная достопримечательность Исламабада – мечеть Фейсала, заостренная модернистская конструкция с четырьмя стройными минаретами, построенная турецким архитектором по инициативе Зульфикара Али Бхутто в память о встрече Организации Исламского сотрудничества в 1974 г. Если «Пилотный проект» Косты был специально разработан для отдельной бюрократической столицы, то Доксиадис столь же целенаправленно создавал проект «динаметрополиса», растущего города, тем самым избегая модели Бразилиа как специально спроектированного города, окруженного неформальными поселениями-спутниками. Он даже подчеркивал, что город должен строиться снизу вверх, начиная с жилья для строителей[240]. Однако на практике он начал с проектирования жилья для государственных служащих низкого ранга, тогда как рабочим-строителям пришлось самим искать себе приют[241]. Жилье в Исламабаде с самого начала было ориентировано на тарифную сетку госслужащих. В Исламабаде, в отличие от Бразилиа и Чандигарха, есть культурный центр, расположенный внутри квартала государственных учреждений (на краю), начало которому положили национальная библиотека и музей.

Пакистанское Управление по развитию столицы не желало полной монополии модернизма и требовало – в разные периоды с разной настойчивостью – внимания к традиции, т. е., как правило, к стилю моголов. Почти с самого начала было заявлено, что, будучи автором генплана, Доксиадис не будет рассматриваться в качестве претендента на проектирование основных зданий. Были рассмотрены кандидатуры и получили приглашения многие звезды архитектурного модернизма: после строительства Чандигарха Корбюзье вышел из игры, ко всеобщему сожалению местных. Вальтер Гропиус, Марсель Бройер и Кэндзо Тангэ отклонили предложение. Проекты Арне Якобсена и Луиса Кана были отвергнуты[242].

В конце концов покладистый американский архитектор Эдвард Стоун спроектировал два ключевых здания, президентское и парламентское: два белых горизонтальных строения, одно слегка выше и длиннее другого. По требованию нового генерала, вставшего во главе Управления по развитию, Стоун исключил традиционные элементы, которых требовало предыдущее правительство[243]. По моему мнению, единственное примечательное здание в Административном секторе, по крайней мере снаружи – это оригинальное модернистское здание верховного суда, построенное по проекту Кэндзо Тангэ (который позднее согласился участвовать в проекте). Оно могло бы занять почетное место в любом современном городе.

Пакистан с его национальной историей, полной государственных переворотов, военного насилия, распространяющегося сверху, и религиозного насилия снизу, а также неистребимой коррупции, не выполнил своего обещания стать «Землей праведников». Но Исламабад стал свидетельством мусульманской модернизации, которая некогда была частью ведущей линии пакистанского национализма. Исламабад говорит о потенциальных возможностях Пакистана, но не о том, удастся ли их реализовать в будущем.

Юго-Восточная Азия

Голландским колониализмом заправляли коммерсанты-кальвинисты из голландской Ост-Индской компании и Республики Соединенных провинций. В голландской Батавии была воспроизведена аскетичная скромность Амстердама. Мэрия здесь была на равных с домом генерал-губернатора, что редкость для колониального города. Прогрессивный главный архитектор и планировщик голландской Ост-Индии Томас Карстен в 1930-е годы выдвинул план реконструкции политического центра и его окрестностей, в результате которой они должны были организоваться вокруг нового здания мэрии[244]. Но затем началась война и пришли японцы. Последние вернули городу его доколониальное название (в искаженной форме): Джакарта.

Индонезийское национальное государство не было создано путем консенсуса, который мог бы сложиться после запоздалого ухода колонизаторов, как в Индии. Независимость была провозглашена 17 августа 1946 г., после того как стало известно о капитуляции Японии. Но вскоре пришли британские войска, а за ними и голландцы. В Джакарте возникло двоевластие: индонезийские националисты управляли городом из мэрии, а голландцы управляли колониальным кварталом из своего Управления по муниципальным делам[245]. В июле 1947 г. голландцы решили, что у них достаточно сил для реванша, который они назвали «полицейской операцией». Но национальная республика устояла, и спустя два года вялых боевых действий и конституционных интриг, а также под давлением со стороны США в декабре 1949 г. голландцы признали независимость республики.

Индонезия стала первой страной, одержавшей решительную победу в борьбе с колониальным правлением, но это не помешало ей приспособить город под новые нужды. Президент (достаточно могущественный) переехал в виллу генерал-губернатора, названную Истана Мердека (Дворец независимости, или Дворец свободы), на площади Мердека (площади Независимости, ранее называвшейся Koningsplein, Королевская площадь), на которой расположились новые и перепрофилированные здания. Индонезия возникла как национальное государство с разрушенной экономикой, массовым бегством жителей из сельской местности в столицу, а также сварливым и нестабильным политическим руководством, которое должно было управлять крайне неоднородным в этническом и культурном отношении архипелагом. На раннем этапе истории национального государства Джакарта страдала от перенаселенности, бедности и полного отсутствия городских и коммунальных услуг.

Сукарно был первым президентом и с 1958 по 1965 г. – лидером страны с почти неограниченной властью. По образованию он был инженером, некоторое время проработавшим в архитектурной фирме до того, как стать профессиональным политиком. Как и Неру, он являлся сторонником модернизации, твердо поставившим себе цель сделать Джакарту современной столицей современного государства, «путеводной звездой Новых развивающихся сил» мира, и благодаря своим более широким властным полномочиям оказал на Джакарту большее влияние, чем Неру на Дели. Главное отличие состояло в том, что Сукарно был политическим активистом, возглавившим национальное государство, порвавшее с прошлым. Национальная политика в отношении символов призвана была играть в Джакарте более важную роль. Монас, национальный монумент в центре площади Независимости, и Ириан Джайя, монумент Освобождения, напротив здания министерства финансов – два главных ее проявления.

Монас отсылает к домусульманской, доколониальной высокой индуистской культуре Явы и имеет форму 137-метрового мраморного лингама (пениса), на вершине которого находится квадратная смотровая площадка с позолоченным факелом, а у основания – йони (вагина). Каковы бы ни были сексуальные коннотации[246], это древние символы жизни, мужественности и плодородия, до сих пор почитаемые в Индии. Монас выражает собой абстрактную и активную националистскую силу, которая не чувствует себя обязанной более чем трем столетиям европейского колониализма.

Еще один бросающийся в глаза монумент увековечивает память о захвате в 1963 г. Ириан Джайи (Западной Новой Гвинеи), которую голландцы в 1949 г. оставили себе. Он представляет собой фигуру героического мускулистого мужчины, разрывающего цепи и кандалы, установленную на высокой прямоугольной раме из бетона. Насколько мне известно, Сукарно не воздвиг никаких памятников в свою честь, и ныне существующий спокойный двойной памятник Сукарно и Мохаммаду Хатте, его вице-президенту и сопернику, относится к более позднему времени; тогда же их имена были присвоены столичному аэропорту[247].

Сукарно активно продвигал строительство нескольких зданий как символов Современности, прежде всего ввиду Азиатских игр 1962 г. и Антиолимпийских игр развивающихся стран 1963 г., проходивших на новом стадионе Гелора Бунг Карно (имени Брата Сукарно). Все улицы и площади с колониальными названиями были переименованы, и с севера на юг был проложен бульвар, названный в честь двух героев борьбы за независимость – националистического политика периода до Второй мировой войны Моххамада Хусни Тамрина и генерала Судирмана, командующего национальной армией. На бульваре расположен отель «Индонезия», рядом с которым стоит огромная приветственная статуя, там же находятся первый универсальный магазин в городе и первая автодорожная развязка. Сукарно мечтал о городе небоскребов, которые бы затмили Сингапур.

Индонезийский национализм носит откровенно мультикультурный характер, и следует отметить важное место, которое в первой национальной иконографии занимали индуистские мотивы. В центре города есть не только национальный монумент, но и огромная динамичная статуя Ханумана, бога-обезьяны из классического индийского эпоса «Рамаяна». Традиция продолжилась и после смерти Сукарно строительством рядом с двумя современными башнями Банка Индонезии монументального ансамбля в честь Арджуны, персонажа из другого классического индийского эпоса – «Махабхараты», представленного на своей колеснице, которую тянет длинная упряжка лошадей. Сукарно также активно участвовал в планировании национальной мечети Независимости (Истикляль) возле площади Независимости, большого современного здания с арабским куполом, построенного по проекту архитектора-христианина, но, как и Монас, она была достроена только в 1970-е годы, спустя пять лет после Сукарно. Здание парламента, расположенное в том же районе, что и стадион, тоже появилось позднее.

Мало что делалось для того, чтобы решить социальные проблемы города, которые были значительны, хотя и не сравнимы с ужасающей нищетой крупных индийских городов. Новая, постколониальная форма городского дуализма, характерная для Джакарты, возникла при Сукарно и с тех пор еще больше укрепилась: система автомобильных эстакад для движения автомобилей, принадлежащих среднему классу (его верхней прослойке), которые с грохотом проносятся мимо бедных районов, кампунг, расположенных внизу и по сторонам. Эти автомагистрали, высотные жилые комплексы, не так давно построенные вдоль них, и вечные пробки на самих эстакадах – удобные места, чтобы задуматься о том, что архитектор из Джакарты Джо Сантосо назвал «пятью слоями Джакарты». Имеется в виду доколониальный яванский город, голландский колониальный город, современная национальная столица, глобализированный мегагород «Нового порядка» Сукарно и пятый слой, особенно дорогой сердцу Сантосо, кампунг, основа устойчивого развития города[248].

Контрапунктом Монаса в Джакарте выступает национальный монумент в Куала-Лумпуре, столице Малайзии, государства, с которым Сукарно в начале 1960-х годов вступил в конфронтацию, что привело к бессмысленному и унизительному политическому театру в стиле Муссолини, чьи смехотворные идеи об «опасной жизни» Сукарно регулярно цитировал. Но два этих памятника противопоставила сама история, а не театр. Превращение принадлежавшего Британской империи полуострова Малакка в национальное государство Малайзия было особым вариантом переговорного, а не революционного пути освобождения от колониального господства. При власти Британской империи в Малайзии правил слой малайских королевских особ и аристократов, управлявших малайскими крестьянами. На колониальных оловянных рудниках и каучуковых плантациях работали завезенные и (или) иммигрировавшие китайцы и тамилы, а азиатским бизнес-сектором заправляли китайцы. Современный малайзийский национализм, как об этом с гордостью напоминает дом-музей первого премьер-министра Малайзии Тунку Абдула Рахмана, берет свое начало в 1945 г. с петиции и кампании протеста против предложения Британии предоставить равные гражданские права китайцам, оказавшим сопротивление японской оккупации.

Посетитель национального памятника в Куала-Лумпуре, вполне официального, но, в отличие от его аналога в Джакарте, расположенного не в самом центре, может подумать, что он оказался перед точной копией Мемориала корпуса морской пехоты, или Мемориала Иводзимы, в Вашингтоне. И не ошибется. Памятник был выполнен тем же самым скульптором, который создал Мемориал Иводзимы, Феликсом де Уэлдоном, которого Тунку Абдул Рахман пригласил сделать нечто похожее. Наполовину свернутый малайзийский флаг, который держит наверху герой (Тунку в молодости), выглядит как американский. Это памятник героям, но героям чего? Не героям борьбы за независимость, не героям страны. Надпись на памятнике указывает: «Героическому борцу за дело мира и свободы». На другой стороне памятника мы находим объяснение, что это за мир и свобода – это свобода от «Чрезвычайной ситуации». Этим эвфемизмом британцы называли свою почти 10-летнюю борьбу с антиимпериалистическим коммунистическим партизанским сопротивлением, которое в конечном итоге потерпело полное поражение – в основном из-за постоянно сокращающейся этнической базы среди китайцев. У основания монумента могила двух убитых коммунистов[249].

«Национальный» памятник Малайзии в действительности поставлен в честь последней победоносной империалистической войны в Азии, главными бенефициарами которой стали малайские принцы – «тунку» можно перевести как «принц». Малайзия до сих пор остается монархией, в которой на троне по очереди сменяют друг друга девять султанов, но у них по большей части символическая роль, и малайская аристократия больше не у дел. В Куала-Лумпуре это выражается в новой достопримечательности города – башнях Петронас, возможно, самом поразительном памятнике государственному капитализму в мире. Это штаб-квартира государственной нефтяной компании «Петронас», построенная Сезаром Пелли под непосредственным руководством тогдашнего премьер-министра Махатхира Мохамада, радикального националиста, выходца из среднего класса, сильно отличавшегося от аристократической элиты[250].

У Сеула была особая колониальная траектория развития, как и у Каира, начавшаяся с неудачной попытки реактивной модернизации, и ее своеобразие связано с исключительными отношениями с колониальной властью. В конце концов, и Корея, и Япония были ответвлениями китайской цивилизации, и в них обеих образованные элиты воспитывались на одних и тех же конфуцианских классических текстах, написанных одними и теми же китайскими иероглифами.

Вдохновляясь в какой-то мере японской реставрацией Мэйдзи, Корея начиная с 1880-х годов пыталась проводить реактивную модернизацию сверху, но ее внутреннее, равно как и геополитическое, положение было гораздо более уязвимым, чем у хедивского Египта. Корея официально подчинялась китайскому императору, который по-прежнему имел в ней больше влияния, чем османский султан в Египте. Помимо этого, туда подтянулись становившиеся все более агрессивными японские и русские захватчики. В 1894 г. массовое крестьянское восстание Тонхак – сравнимое по масштабам, если не идентичное Тайпинскому восстанию в Китае, произошедшему поколением раньше, – чуть было не свергло корейскую монархию, и та обратилась за помощью к Китаю, который пришел и подавил его, но это привлекло Японию, которая тоже вмешалась. Японцы наголову разбили китайскую армию, и по условиям мирного договора китайцам пришлось признать независимость Кореи.

Тогда король Кореи провозгласил себя императором – то есть равным китайскому и японскому императорам – империи, которая теперь называется Корейской (или Великая Хан). В Корее появился национализм современного типа, а в 1896–1897 гг. был воздвигнут первый национальный памятник, Арка Независимости, которая была попросту точной копией Триумфальной арки в Париже. Она сохранилась до сих пор, располагаясь несколько на отшибе в центре Сеула, и выглядит немного жалко, но в то же время трогательно в своей скромности. Но затем Япония нанесла поражение еще и России, и в 1910 г. формально аннексировала Корею. Национальное корейское государство появилось только после 1945 г.

Урбанистическая модернизация Кёнсона, как тогда назывался Сеул, частично началась до колониального правления – была снесена городская стена, некоторые улицы расширились, появилось кое-какое уличное освещение, трамваи, сияющий христианский собор на холме. Но город, переименованный в Кэйдзё и ставший частью и центром провинции Кёнгидо, радикальным образом трансформировался благодаря японскому городскому планированию и строительству. Была начата обширная программа по благоустройству улиц по образцу Токио, построен ряд административных зданий, ставших достопримечательностями: внушительное здание мэрии, сравнимое с ним по размерам массивное здание приемной генерал-губернатора напротив бывшего королевского дворца и официальная резиденция генерал-губернатора позади нее и выше. Центр стал по большей части японским, с японскими торговыми улицами и жилыми районами, и к середине 1930-х годов японцы составляли четверть населения города[251].

Японский колониализм отличался тем же высокомерием и репрессивным контролем, что и политика других колониальных держав, но были у него и специфические черты. После относительно толерантного периода совмещения двух культур в 1920-е годы Япония перешла к серьезной, а не поверхностной, как у французов, ассимиляции, поставив задачу сделать Корею и корейцев японцами, «интегрировать Корею в Японию». Конечно же, эта политика носила репрессивный характер, в частности корейцев принуждали брать японские имена. Но обратной стороной было уникальное социально-экономическое развитие. К 1945 г. более половины всех корейских детей ходили в начальную школу по сравнению с 15 % в 1930 г.[252] Население Сеула после 1910 г. увеличилось в 4 раза, преодолев миллионную отметку в 1942 г.; он стал важным промышленным городом, в котором к 1937 г. пятая часть всех рабочих мест приходилась на производственный сектор[253]. Промышленное производство в 1939 г. составляло 39 % корейского национального продукта и почти половину (46 %) корейского экспорта в Японию[254].

Японское колониальное правление оставило в душе корейцев острую национальную обиду, которая не прошла и поныне. В то же самое время Япония исподволь выступала для Кореи в качестве конкретной модели экономического развития, поскольку исходные культурные матрицы были довольно схожими, а первоначальная попытка Кореи провести реактивную модернизацию произошла всего на 20 лет позднее, чем в Японии.

У досовременных азиатских государств был более ярко выраженный патримониальный характер, чем у европейских. Страны часто не имели своих собственных названий, но назывались именами, которые им дал основатель династии, – они обозначали династию и ее правление. Корея была известна в Восточной Азии как Чосон, т. е. под именем, данным ей в 1394 г. китайским императором, которому новая корейская династия подала два предложения. Китайский посол в Корее в 1898 г. вез письмо от «Великого императора Великой Цин»[255]. Новое понятие, соответствующее европейской «нации», появилось в Восточной Азии в конце XIX столетия и состояло из двух китайских иероглифов: min, «народ», и второго иероглифа, обозначающего семью или клан. Вместе они стали minjok в корейском, minzu в китайском и minsoku в японском, обозначив новое социальное явление – нацию[256]. Было также древнее слово kuk (или guk), которое могло означать государство и которое теперь снова вернулось в обиход.

Современная корейская нация стартовала не слишком удачно – с заявления самопровозглашенного правительства в изгнании в Шанхае в 1919 г.[257] Ее реальное рождение после капитуляции Японии в 1945 г. было трудным и болезненным. Провозглашенная на национальном съезде в начале сентября 1945 г. Корейская Народная Республика не была признана Соединенными Штатами, которые спустя некоторое время отправили туда свои войска и установили в Южной Корее военное правление. Союзники согласились отдать Корею в доверительное управление сроком на пять лет четырем крупным державам: Соединенным Штатам, Советскому Союзу, Китаю и Соединенному Королевству. Возникшее вскоре в ходе холодной войны напряжение сделало это решение неосуществимым, и страна была поделена на американский Юг и советский Север. В рядах корейских националистов произошел глубокий раскол, не только между правыми и коммунистами, но также между непримиримыми и более лабильными течениями.

В 1948 г., после того как левые и панкорейские националисты бойкотировали выборы, была провозглашена Республика Корея (Taehan Min’guk), взявшая себе название шанхайского «временного правительства» в изгнании 1919 г.[258] Ведущей фигурой стал консервативный эмигрант того времени, известный на Западе под именем Сынман Ри (позднее корейские историки будут называть его Ли Сын Ман). Затем в 1950 г. разразилась гражданская война между коммунистическим Севером и Югом, которая моментально перешла в затяжной международный конфликт из-за вмешательства США, за которыми, как водится, потянулись и союзники, что, в свою очередь, привело к массированной ответной интервенции со стороны Китая. (Советский Союз при Сталине поддерживал Север материально, но сам в войну не вмешивался.)

После Второй мировой войны и освобождения столица Южной Кореи получила свое третье в XX в. название, Сеул, что буквально переводится как «столица». Во время корейской войны (1950–1953) она несколько раз переходила из рук в руки и была в значительной степени разрушена, прежде всего американскими бомбардировками. Половина ее жилого фонда оказалась поврежденной, и почти треть оказалась непригодной для жизни. Население уменьшилось вдвое по сравнению с 1946 г., до 600 тыс. человек[259].

Антиколониальные перемены начались сразу же после капитуляции Японии, и многочисленное японское население покинуло страну. Синтоистский храм был сожжен. Имперский университет Кэйдзё стал Сеульским государственным университетом, и несколько районов получили новые имена. Театр Мэйдзи стал Национальным театром Кореи. В 1949 г. в Южной Корее началась, вероятно, уникальная среди бывших колониальных стран кампания «Долой японские манеры!». В полном соответствии с практикой бывших колониальных государств резиденция колониального генерал-губернатора стала президентской резиденцией, названной «Голубым домом» из-за цвета черепицы на крыше. Мрачное здание, в котором располагалась колониальная администрация, было отдано под министерства, а затем, начиная с 1985 г., в нем несколько лет работал музей, пока в новом тысячелетии его, наконец, не снесли. Главная колониальная ратуша была превращена в здание городского муниципалитета, не так давно его заслонила изящная новая пристройка.

Первым памятником, возведенным в освобожденном Сеуле в 1955–1956 гг., был памятник президенту Сынману Ри, ставший частью колоссального ансамбля. Он претендовал на то, чтобы стать самой большой на тот момент статуей в мире – 24 метра с пьедесталом, – и был возведен на месте бывшего синтоистского храма[260]. Тогда Сеул соревновался со столицей коммунистической Северной Кореи, Пхеньяном, и культ личности был частью этого соревнования. Центр Седжон (1974–1978), расположенный на центральной оси Сеула и названный в честь короля XV в., построили как подражание Большому театру Пхеньяна, с залом, способным вместить в себя огромный Национальный объединительный съезд[261]. Ри свергли в ходе городского восстания 1960 г., тогда же был разрушен его памятник. Возможно, вторым по важности памятником, и в любом случае более важным в настоящее время, является строгая фигура адмирала Лу Сунсина, классического героя борьбы против японских захватчиков в XVI в., чей железный корабль – главный экспонат, выставленный в Национальном музее.

Корее и Сеулу не довелось модернизироваться на своих собственных условиях. Их закоренелые антиколониальные обиды, увековеченные в памятниках, тому свидетельство. Однако в глазах европейца Сеул и Токио обладают некоторыми общими фундаментальными чертами. Им присущи динамичная капиталистическая модернизация в сочетании с глубоко укоренившимся чувством большой национальной истории, явная озабоченность национальным единством и стремление избегать резких социально-экономических крайностей. Близкое знакомство с японской моделью ускоренного экономического развития, ее непосредственный опыт и привилегированный доступ к американскому рынку после Второй мировой войны создали возможности для беспрецедентно успешного национального развития бывшей колонии. К началу нулевых стало ясно, что это развитие позволило Сеулу справиться с мощным постколониальным притоком сельского населения в столицу. (В 2007 г. корейский коллега любезно показал мне «последнюю трущобу» Сеула, небольшое скопление лачуг на юго-восточной окраине города.) Процесс шел путем проб и ошибок. В 1960-е и 1970-е годы при режиме генерала Пака Чонхи, ориентированном на развитие, было запущено несколько программ по «очистке трущоб», миграция в столицу была ограничена и рассматривалась возможность переноса столицы[262]. Однако стали появляться ресурсы и для некоторых позитивных изменений. В 1960-е годы началось строительство высотных жилых комплексов для широких масс на окраинах города. Зачастую низкое качество этого жилья не привело, однако, к его стигматизации, и начиная с 1970-х годов высотные дома более высокого качества, с индивидуальным правом собственности на квартиры, построенные частными застройщиками, а не государственной корпорацией, как в Сингапуре, стали стандартным видом жилья для среднего класса в Сеуле[263].

Сеул не скрывает, что это капиталистический город. Насколько мне известно, это единственная столица, в которой есть общественный памятник биржевой торговле – скульптура Башня триллиона на площади перед высокой Торговой башней, увековечившая первый день, когда торги достигли отметки в триллион долларов. Но несмотря на свои нынешние притязания на то, чтобы стать «глобальным городом», к которым мы еще вернемся, это глубоко национальный город, столица национальной общности, которая не «снимает» классовое и гендерное неравенство и конфликты, но достаточно сильна, чтобы стать материально важной для привилегированных и сильных слоев населения.

Пхеньян, столица Северной Кореи, будет рассматриваться далее, в главе о коммунизме.

Арабский мир

Практически у всего арабского мира, от Марокко до Ирака, путь к образованию национального государства был особенно причудливым и сложным (за исключением разве что Алжира с его более непосредственным колониальным опытом). Некоторые арабские страны до сих пор не прошли этот путь. Саудовская Аравия и монархии Персидского залива так и остались династическими государствами. Ливан – скорее сложная конфедерация религиозных общин, чем национальное государство, а вопрос о национальном характере таких государств, как Ирак, Йордан и Сирия, имеет свойство постоянно возвращаться. Сложность опыта среднестатистического арабского государства вызвана долгим – в случае Египта продлившимся около полутора столетий – периодом сложных властных игр между иностранным принцем (например, османским султаном), местными принцами и стремившимися поживиться европейцами, выдавшими себя за «защитников» и после Первой мировой войны получившими условный «мандат» от Лиги Наций, – игр, в которые националистические силы включились с опозданием. Медленное формирование национального Каира является тому подтверждением.

Египет был частью Османской империи, которой он платил дань и которую почитал. Им правили вали, к XIX в. ставшие практически автономными, но нуждавшимися в формальной санкции султана. Страну всколыхнуло вторжение Наполеона Бонапарта в 1798 г. и активное модернизирующее погружение французов в ее культуру, в результате которого несколько командующих публично приняли ислам. Французы служили источником вдохновения и поставляли советников военачальнику Мухаммеду Али, который в 1807 г. узурпировал власть в Египте, начал успешную военную реорганизацию страны и заставил султана признать наследуемую власть его, Мухаммеда Али, потомков. Хотя эти изменения и были по своим меркам успешными, они не были строительством национального государства путем реактивной модернизации. Египет остался наследуемой державой, находящейся под властью иностранной, а именно турецкой, династии, с двором, похожим на турецкий.

Новый, европеизированный город Каир был первоначально построен не колониальными властями, а османским вали, внуком Мухаммеда Али Исмаилом, правившим с 1863 по 1879 г. Подстегиваемый египетским хлопковым бумом, вызванным блокадой, устроенной американским Севером, а позднее и перебоями в поставках американского хлопка из южных штатов в Англию, Исмаил купил персидский титул хедива у султана и построил новый Каир с помощью египетских аналогов (и современников) градостроителей Торкуато де Альвеара и Бенхамина Викунья Маккенны – Али Паши Мубарака и Махмуда аль-Фалаки Бея. Центр города был сдвинут на запад, на восточный берег Нила (уровень которого теперь регулировали путем осушения болот), подальше от старого места власти – Цитадели на горе Мукаттам. Для себя Исмаил построил огромный дворец Абдин, горизонтальное двухэтажное здание в стиле, напоминающем одновременно французский классицизм и венское барокко. Центром нового города, Исмаилии, была площадь Исмаилия, ныне площадь Тахрир. «Отныне Египет больше не Африка. Он – часть Европы», – провозгласил правитель в 1867 г.[264] Парижская Всемирная выставка, тесные отношения Исмаила с тогдашней императрицей Франции и окончание строительства Суэцкого канала (в 1869 г.) еще больше усилили ажиотаж.

Излишества и европейские ростовщики заставили Исмаила подать в отставку. Различные «наценки за риск» означали, что Египту пришлось обслуживать заем на 77 млн фунтов стерлингов при процентной ставке в 10 %, тогда как де-факто он занимал 50 млн[265]. За Исмаилом последовал еще один хедив, и колониальный Каир продолжал расти. Но британцы получили контроль над Суэцким каналом, и поражение националистического восстания привело к установлению в Египте британского военного правления, сосредоточенного в бывшем дворце Исмаила, Каср аль-Нил. Каир развивался как космополитический город для высших классов и верхней прослойки среднего класса. На острове Гезира появились роскошные клубы, иностранные строители застраивали новые пригороды, международный консорциум возвел город-сад южнее площади Исмаилия, а бельгийский барон Ампен построил Гелиополис на севере. Среди местных жителей видную роль играли еврейские банкиры и лавочники-греки. «Космополитический» в этом случае означало «неегипетский», хотя среди потребителей был большой слой тюркских и адыгских пашей.

Египетский национализм вдохновила победа Японии над Россией в 1905 г. и новые перспективы, открытые Первой мировой войной. Как и в Индии, Британия столкнулась в Египте в 1919 г. с массовой националистической мобилизацией, которую она подавила, но которая при этом научила ее договариваться. В 1922 г. Британия положила конец своему «протекторату» в Египте, и египетская Конституция 1923 г. провозгласила, что «Египет – суверенное государство, свободное и независимое»[266]. Это были тщетные упования: согласно договору 1922 г., который Конституционная ассамблея приняла с небольшим перевесом голосов, Британия сохраняла за собой право держать в Египте свои вооруженные силы, контроль над Суэцким каналом и контроль над «англо-египетским Суданом», кроме того, в Египте по-прежнему применялась иностранная юрисдикция в «смешанных судах». В договоре ничего не говорилось о фактической власти Британии, которая особенно бесцеремонно была использована в 1930 и в 1942 гг., чтобы наложить вето на назначение неугодных правительств.

В 1947 г. британцы освободили свои центральные казармы в Каср аль-Нил (хотя и не вывели из Египта все свои войска), а в 1949 г. прекратили существование смешанные суды. В 1953 г., после военного переворота 1952 г., Египет получил своего первого со времен фараонов правителя – выходца из местного населения, Мохаммеда Нагиба. Его преемник и соотечественник Гамаль Абдель Насер национализировал Суэцкий канал в 1956 г., после чего Британия, Франция и Израиль ввели в Египет войска, чтобы вернуть канал Британии, при этом в планах последних двух держав, Франции и Израиля, было раздавить заносчивый арабский национализм. Из-за редкого случая совместного давления со стороны Америки и Советского Союза этот проект дал обратный эффект, и египетское национальное государство еще больше консолидировалось.

Особая история развития арабского национального государства означала прежде всего то, что чуждый колониальный город, присвоенный нацией, был городом, построенным европеизированными местными правителями. После революции 1952 г.[267] новым национальным правителям перешли не колониальные здания в строгом смысле слова, а дворцы местных королей и знати. Республика превратила дворец Исмаила Абдин и дворец Фарука Куббех в президентские дворцы; к их числу был добавлен и королевский дворец Тахра, а Совет министров и министерство иностранных дел переехали в другие дворцы свергнутого королевского дома[268]. На главной площади – Тахрир (площадь Освобождения) нет репрезентативного общественного здания, только массивное здание, занятое различными государственными учреждениями. В центральной части Каира многие названия были изменены, имена королей заменены на названия революционных событий и имена героев борьбы за независимость, а также имя фараона Рамзеса[269]. Новых памятников было меньше. На площади Тахрир планировалось возвести памятник Насеру, но после катастрофического военного поражения 1967 г. это стало невозможным, хотя народ и продемонстрировал ему свою лояльность, оставив у власти до самой его смерти в 1970 г.[270] Его преемник Анвар Садат построил монументальный комплекс Неизвестного солдата, чтобы увековечить свою половинчатую победу над Израилем в 1973 г.

Каир Насера означал народную национализацию города; деление города на колониальный и местный, проходившее по улице Ибрагим-паши (ныне улица Республики), стерлось. Но характерное для третьего мира разделение между формальной и общественной сферами города осталось, при Хосни Мубараке произошло некоторое улучшение коммунального обслуживания. К концу 1980-х годов большая часть жителей Каира впервые получила водопровод и (официальное) электроснабжение, хотя у большинства тех, кто по-прежнему жил в стихийных бедных кварталах города, их не было[271]. В 2006 г. в «неформальном жилье» проживало почти две трети каирцев[272].

Алжир, как и вся Северная Африка восточнее Марокко, официально входил в состав Османской империи, но де-факто был в значительной степени независимым, находясь под властью местного правителя, дея, и имел дурную славу оплота средиземноморских пиратов. В 1830 г. на него напала Франция, подчинившая его после продолжительного и ожесточенного сопротивления. Французы сделали страну Алжир колонией для поселенцев. Несмотря на свои арабо-тюркские корни, Алжир стал городом, в котором большинство жителей были европейцами. В 1926 г. в городской агломерации жили 212 тыс. человек – на 30 тыс. больше по сравнению с 1830 г., – из которых 156 тыс. были европейцами. Внутри городских стен проживали 45 тыс. местных жителей и 67 тыс. европейских поселенцев. Местное население было сосредоточено в традиционной касбе[273].

Кровавая и ожесточенная война за независимость началась в 1954 г., когда в Алжире проживало почти 600 тыс. жителей. Город был важным полем битвы, а касба – центром повстанцев. Через массовые пытки заключенных французским войскам удалось выиграть битву за Алжир 1957 г., увековеченную в знаменитом фильме Джилло Понтекорво. Однако в итоге местные жители победили, и в 1962 г. Алжир стал независимым национальным государством – не слишком счастливым или демократическим, даже несмотря на то что нефтяная рента позволяла по большей части удерживать народное возмущение в определенных границах. В начале 1990-х годов (светскому) военному режиму бросили вызов исламисты, которые поначалу добились успеха на выборах, но затем были жестоко подавлены. Во время «арабской весны» 2011 г. в Алжире все было более или менее спокойно, главным образом из-за травмы, пережитой в 1990-х годах, но также благодаря некоторым уступкам со стороны режима.

Алжир (пока еще) не нашел своей роли в сложившемся сложном контексте, полном насилия. Разнообразные планы по реконструкции легендарной, но испытывающей нехватку пространства и лишенной городских коммуникаций касбы на практике далеко не продвинулись, а недавние планы по созданию Большого Алжира, похоже, не учитывали должным образом приток населения[274].

Однако в символическом плане – что полностью легитимируется его историей – Алжир представляет собой пример столицы, порвавшей со своим колониальным прошлым. Центральная Правительственная площадь – первоначально ничем не выделяющееся открытое пространство перед дворцом османского дея – стала площадью Мучеников. Огромная статуя герцога Орлеанского, портившая вид на главную новую мечеть, была убрана. Функционалистский правительственный дворец, построенный в конце 1920-х годов, был занят могущественным министерством внутренних дел, тогда как резиденция президента расположилась в построенной еще в колониальные времена вилле в мавританском стиле в Эль-Мурадия, к югу от центра города.

Дворец Бюжо, названный так в честь французского завоевателя, был переименован в Дворец эмира Абделькадера, лидера борьбы против французов; военная статуя эмира с мечом в руке заменила статую Бюжо. Имена колониальных правителей исчезли из названий городских улиц, их сменили, на арабском и французском, имена руководителей и героев войны за независимость. Улица Поселенцев (рю де Колон) стала рю де Либере, улицей Освобожденных[275]. Новая важнейшая достопримечательность города – Мемориал мучеников у южных высот Алжира, скульптурная группа из бетона высотой 93 м, в которой три пальмовых листа (возможно, с отсылкой к Башне Азади в Тегеране) соединяются с тремя статуями солдат у основания.

Африка

В африканских национальных государствах и столицах колониальное наследие сильно и довольно разнообразно. Все колониальные державы передали по наследству новым нациям свой язык как официальное средство государственной коммуникации, а также свои юридические и административные модели. В Африке южнее Сахары имелись городские поселения доколониального периода, располагавшиеся вдоль торговых путей, идущих в Сахару и из нее, такие как Тимбукту, Ифе, Ойо у народа йоруба (в сегодняшней Нигерии), портовые города на побережье Индийского океана и Великий Зимбабве на юге, хотя это были ограниченные поселения, а в обширной внутренней части Африки почти ничего не было[276]. На языке лингала, являющемся языком межнационального общения в Киншасе и ее окрестностях, нет слова, обозначающего город. Mboka означает деревню, а mboka ya mundele, т. е. «деревня белого человека», означает город[277].

Большинство столичных городов основаны в колониальный период, за исключением Уагадугу (Буркина-Фасо), который был связан с местной историей, будучи столицей государства Мосси в XV–XVIII вв. Колониальным поселениям обычно давались местные имена, которые сохранились. Европейские имена сохранились хуже. Форт-Лами в Чаде стал Нджаменой; Леопольдвиль в Демократической Республике Конго был переименован в Киншасу, это одна из немногих инициатив диктатора Мобуту Сезе Секо, переживших его бесславный конец; Санта-Изабель стала Малабо в качестве столицы Экваториальной Гвинеи; Солсбери в Зимбабве теперь Хараре; Лоренсу-Маркиш в Мозамбике – Мапуту. Но Браззавиль в Республике Конго сохранил имя, данное ему как будущему торговому пункту Парижским географическим обществом в честь его основателя, исследователя Пьера Саворньяна де Бразза. В 2006 г. пост-«социалистическое» правительство Конго возвело в честь де Бразза мавзолей с огромной статуей, представив его скорее как паломника со свитой, а не как колониального офицера-аристократа. Только несколько колоний постарались перенести свои столицы: Малави (где столица была перенесена из Зомбы в Лилонгве) и Нигерия (из Лагоса, сохранившего свое португальское название, обозначавшее лагуну, в Абуджу) прошли этот путь до конца, тогда как Танзания (перенесшая столицу из Дар-эс-Салама в Додому) и Кот-д’Ивуар (из Абиджана в Ямусукро) так и не завершили процесс переноса. Ботсване, Мавритании и Руанде пришлось строить столицы. Экваториальная Гвинея в данный момент строит новую столицу, Уаялу, торжественное открытие которой запланировано на 2020 г.[278]

Повсюду городское наследие колониальных правителей не выдержало резкого роста миграции в города после получения независимости и бремени экономических кризисов, но тем не менее его до сих пор можно увидеть: британские города-сады от Аккры до Найроби и Хараре; репрезентативные французские centresvilles (городские центры), наибольшее развитие получившие на плато Дакара и Абиджана; португальское разделение на cidade baixa и cidade alta («нижний город» и «верхний город») и приземистые крепкие немецкие церковные и административные здания, оставшиеся после кратковременного правления Германии перед Первой мировой войной.

В политическом отношении при зарождении африканских национальных государств гораздо острее чувствовалась поляризация между разными альтернативами, чем в Азии, где она представлена Джакартой и Куала-Лумпуром. Колониализм был похоронен в Южной Африке только после того, как государство колонистов распалось, оставив колониальное наследие, а в португальской Африке и отчасти в Зимбабве с колониализмом пришлось сражаться не на жизнь, а на смерть. На другом краю континента, во французской Западной Африке, колониализм породил фигуры отцов нации – Феликса Уфуэ-Буаньи в Кот-д’Ивуаре, Леопольда Седара Сенгора в Сенегале и ряд более мелких фигур, – превзойдя мечту Томаса Маколея о том, как Британия привьет Индии свою культуру: сформировался «класс людей, африканцев по крови и цвету кожи, но французов по своим вкусам, мнениям, морали и интеллекту»[279]. В 1958 г. все основные политические лидеры французской Африки, за исключением Секу Туре из Гвинеи, успешно провели кампании за то, чтобы сказать на референдуме «нет» независимости и «да» франко-африканскому сообществу, – без особой пользы, поскольку поднявшаяся волна национализма вскоре вынудила тех же самых лидеров вежливо попросить де Голля о независимости, которую он милостиво предоставил им в 1960 г.[280]

Французы действительно гораздо больше вложились в свой проект по ассимиляции. Первая из знаменитых «Четырех коммун» Сенегала получила полные муниципальные права в 1872 г. С 1848 г. они имели право выбирать депутата во французскую Национальную ассамблею; после 1914 г. этот депутат всегда был африканцем[281]. Два таких депутата, Блез Диань и Леопольд Сенгор, стали к тому же государственными министрами. Министром был и Уфуэ-Буаньи с 1957 по 1959 г., во время Алжирской войны; в 1945 г. он был избран во французскую Национальную ассамблею от Кот-д’Ивуара.

Аккра на момент получения независимости Ганой (ранее называвшейся Золотым Берегом) в 1957 г. стала первой полностью национальной столицей Африки южнее Сахары. Гана фактически получила независимость путем переговоров. После Второй мировой войны британцы установили в ней зависимое парламентское правление, а в 1951 г. на выборах победил Кваме Нкрума, в тот момент находившийся в тюрьме за подрывную агитацию. После некоторых колебаний генерал-губернатор освободил его и попросил сформировать правительство, а после последующих побед на выборах Нкрумы и его партии правительство Ее Величества объявило, что Гана получит независимость 6 марта 1957 г.

Ее столица в это время была одним из крупнейших городов Черной Африки с населением, насчитывавшим в 1960 г. 377 тыс. человек, но с центром города, в котором не было монументов[282]. Старый голландский форт, где велась торговля рабами и размещался британский генерал-губернатор, был в основном спрятан от глаз. Город и страна в целом поднялись на волне мирового бума какао – чтобы вскоре потерпеть крах. Еще в 1923 г. в имперских «Белых бумагах» появилось заключение, что «в сегрегации европейцев и азиатов нет абсолютной необходимости», в Аккре европейский квартал и анклавы были разделены преимущественно экономическими барьерами[283]. В деловом квартале, естественно, преобладали европейские фирмы, но он включал и несколько африканских. Политическая база яркого харизматического лидера ганского национализма (с панафриканским оттенком) Нкрумы была сосредоточена в Аккре, и, подобно Неру и Сукарно, он принимал активное участие в изменении существующего городского ландшафта.

Хотя он открыто провозглашал себя социалистом, воспитанным в британской левой и антиимпериалистической среде, у Нкрумы довольно рано проявилась мания величия. В 1956 г., будучи главным министром тогда еще британского Золотого Берега, он воздвиг огромный бронзовый памятник самому себе рядом с законодательной ассамблеей. Он активно поддерживал появление в Аккре архитектурного офисного модернизма, но главный его урбанистический интерес был связан с установкой монументов. Был создан новый плац для парадов национальной армии, площадь Черной Звезды, с аркой Независимости в римском стиле, а на противоположном конце – современной аркой и приподнятым монументальным помостом для президента, с которого он мог бы взирать на мобилизованные массы и принимать знаки их восхищения. Был построен современный Государственный дом, хотя сам Нкрума предпочитал жить либо в пригородном колониальном Доме с флагштоком, либо в замке Кристианборг, бывшем форте голландских работорговцев и резиденции генерал-губернатора. Планы и денежные средства, предназначавшиеся для строительства нового здания парламента, были перенаправлены на постройку роскошного здания для саммита Организации африканского единства в 1965 г. Парламент построили позднее, в подобающей символической форме трона ашанти (символа власти). Это помешало реализации предложения 1958 г. превратить незастроенное заболоченное побережье, откуда велась ловля рыбы, в туристический променад, а предложение расширить открытое зеленое пространство за пределы садов вокруг нескольких общественных зданий было проигнорировано[284]. Как типичный колониальный город, Аккра страдает также от этнических проблем; исходно это была территория народа га, чьи земельные права и обычаи противоречат современным представлениям об индивидуальных правах собственности и мультикультурному космополитизму[285].

Нкрума был свергнут военными в 1966 г., и на смену агиографии пришло официально провозглашенное иконоборчество. Площадь Черной Звезды была заброшена и пришла в упадок. О Нкруме вспомнили в начале 1990-х годов, в новом военном правительстве с лейтенантом воздушных сил Джерри Ролингсом во главе, который распорядился построить ему монументальный мавзолей с новой статуей. По крайней мере на момент 2008 г. площадь Черной Звезды еще не вписалась в современную демократическую Гану. Падение Нкрумы вполне соответствовало стилю его карьеры. Но он был не уникальным, а типичным представителем первого поколения африканских национальных лидеров, из которых многие пали жертвами военных переворотов в середине 1960-х годов, другие заразились манией величия и практически все стали одновременно и жертвами, и виновниками экономического краха.

Колониализм в Нигерии носил почти карикатурный характер. Свое имя она получила благодаря журналистке лондонской «Таймс», которая позднее вышла замуж за губернатора колонии, а в 2014 г. Нигерия отпраздновала столетие имперского объединения колоний Северного и Южного побережья[286]. Ее унаследованной (в 1960 г.) от колониального периода столицей был Лагос (который местные называли Эко), портовый город на юге страны. Обретение Нигерией независимости произошло в дружественной атмосфере. Консервативный премьер-министр из северян Алхаджи Сир Абубакар Тафава Балева в своей речи по случаю получения независимости отдал «дань уважения… сменявшим друг друга британским правительствам» и упомянул «всех наших друзей в Колониальном управлении». Он также обратился к «представителям тех, кто создал Нигерию»: «представителям региональных правительств, бывшего центрального правительства, миссионерских обществ, банков и коммерческих компаний». Еще одно лицо, внесшее свой вклад в создание Нигерии, также было представлено на площади, но осталось неназванным – это народ[287].

Лагос был противоречивой столицей, и эти противоречия сохранялись в течение многих предшествующих десятилетий. Он находился вдали от центра большой, многонациональной и мультикультурной страны, в которой Север не мог быть оттеснен на обочину в качестве слаборазвитого захолустья. Это была наиболее густонаселенная часть, где существовала хорошо развитая и хорошо сохранившаяся мусульманская властная структура – в конце концов, Нигерия была образцовым примером непрямого имперского правления. Несмотря на это и на тяжелый тропический климат Лагоса, британцы все равно держались именно этого города. Один из доводов, приведенных новым генерал-губернатором, сэром Хью Клиффордом – профессиональным имперским администратором, за свою карьеру занимавшим среди прочего посты в Малаккском проливе и в Тринидаде, – особенно примечателен:

Это функция [управления], на выполнение которой [мы] едва ли можем надеяться, если только основная ее часть не будет производиться в самой гуще активной жизни и мысли страны, т. е. если она не будет поддерживать самых тесных связей с каждой частью общества там, где ее деятельность открыта для самого пристального внимания и критики[288].

Последующие национальные правители, гражданские и военные, которые перенесли столицу Нигерии в новое место, Абуджу, по всей видимости, не были согласны с сэром Хью, но у них имелись на то другие, более весомые причины. В парламентской борьбе за власть в Нигерии 1950-х годов статус Лагоса стал яблоком раздора. Хотя он и был многонациональным и мультикультурным, включая афробразильский квартал, Лагос был в основном городом йоруба на территории йоруба, которая тогда являлась Западным регионом. «Группа действия», в которой преобладали йоруба, хотела сохранить богатый город-порт, приносивший большой доход, как часть своего региона и была готова заплатить за это переносом столицы. Другая, более крупная южная партия, Национальный совет Нигерии и Камеруна, завязанная на территорию игбо в Восточном регионе, но также имевшая политическое большинство в Лагосе, хотела выделить город из Западного региона в отдельный федеральный округ. В момент получения независимости город был федеральным округом.

Архитектурное окружение, в котором Балева произносил свою речь о независимости, вполне соответствовало ее риторическому содержанию. Он выступил с ней на новой площади (впоследствии названной в его честь), построенной частным застройщиком возле Национальной ассамблеи в элитном районе острова Лагос Икойи, который первоначально предназначался для европейцев. У района были ворота с несколькими входами, якобы для того, чтобы отпугивать злых духов четверкой вздыбленных лошадей и семью орлами с распростертыми крыльями. Также на площади был построен новый Дворец независимости, 23-этажное офисное здание в стандартном интернациональном корпоративном стиле. Там же располагается Мемориальная арка в память о нигерийцах, сражавшихся на стороне Британской империи и погибших в двух мировых войнах.

Вскоре стало ясно, что национальное правительство не в состоянии справиться с демографическим притяжением Лагоса, с перенаселенностью и пробками, создающими хаос, которые к тому же усугублялись географией, поскольку застройка была сосредоточена на островах Лагос и Виктория, слабо связанных с заболоченными территориями на континенте. Высокомерной консервативной элите Севера было не по себе в национальной столице, она не получала должных знаков уважения от южной «швали». Кровавая попытка народа игбо отделиться и образовать государство Бияфра в 1967–1970 гг., в итоге подавленная, поставила на повестку дня главный вопрос о национальном единстве и консолидации. Проведя спешные изыскания, военный правитель Муртала Мохаммед в 1976 г. объявил о переносе столицы в центр страны. В 1991 г. было официально объявлено о переносе столицы в Абуджу[289].

Новая столица официально именуется «Центром единства», и нигерийцы могут с гордостью сказать, что это наиболее развитая часть Нигерии. Планирование глобализированного города было отдано на сторону – англо-американскому консорциуму, Доксиадису и Кэндзо Тангэ, которые в итоге спроектировали центральный город. Формально получилось что-то вроде Исламабада, но без какого бы то ни было сходства с дизайном или архитектурной стильностью Бразилиа. Как и у обоих ее предшественников, основной фокус в Абудже смещен к (северо-восточному и восточному) краю, где располагается район Трех ветвей власти, доминантой которого является Национальная ассамблея с ее зеленым куполом, но который также включает виллу президента и верховный суд. Эта витрина города опирается на военные и полицейские казармы, находящиеся за ней. В центре района расположена площадь Орла. Затем, следуя модернистским канонам устройства столиц, располагаются министерская зона, культурная зона и центральный деловой квартал.

Как проявление нигерийской модернизации Абуджа оказалась весьма привлекательной и успешной, она ставит перед собой цель стать «городом мирового класса», в котором линия горизонта изрезана небоскребами[290]. Ее роль в обеспечении национального единства ставилась под сомнение, но тем не менее укреплялась. Город первым построил большую мечеть, которая вызывала возмущение на христианском Юге, однако после некоторого лоббирования за ней последовал экуменический христианский собор. Как и в Бразилиа, модернизированный характер Абуджи контрастирует с городами-спутниками, лишенными элементарных удобств. В этом отношении Абуджа – еще один пример беспомощности городов третьего мира[291].

Топонимия улиц в Абудже отличается явным экуменическим характером, который может быть истолкован как мода на постидеологическую политику, обращенную к истории. В названиях улиц увековечена память всех военных диктаторов Нигерии, даже самых отвратительных и коррумпированных, таких как Сани Абача, но это еще не все – в восточной Абудже можно встретить неподалеку друг от друга улицы Уинстона Черчилля, Иосипа Броз Тито и Мао Цзэдуна, и все они выходят на улицу Малкольма Фрейзера (австралийского премьер-министра правого толка). Джимми Картер соединяется с Шарлем де Голлем, а Владимир Ленин ведет к Джону Кеннеди[292].

Главными городами французской Африки южнее Сахары были Дакар в Сенегале, столица французской Западной Африки; Абиджан (Кот-д’Ивуар), быстро поднявшийся на продажах какао и кофе, и Браззавиль (Конго), столица французской Экваториальной Африки. Все это колониальные города, но у каждого из них своя история. Дакар был крупнейшей из автономных коммун XIX в. и давал своим официальным жителям французское гражданство. Абиджан был экономическим выскочкой. Браззавиль – главным городом, в который стекались товары экваториальной торговли, он получил политическую известность как место, в котором де Голль дал пресс-конференцию о будущем Французской империи в 1944 г.

Дакар являлся центром и моделью французского колониального развития и городского планирования[293]. В 1920-е годы в нем был избран мэром африканец, Блэз Диань, который десятилетие спустя стал министром колоний. Однако у города была ярко выраженная колониальная планировка: европеизированное высокое плато, на котором располагались бизнес и администрация, четко отделенное от лежащей внизу местной медины. Уже начиная с 1930-х годов Дакар становится также первопроходцем нового колониального стиля архитектуры, «суданского», источником которого стала знаменитая мечеть Дженне в сегодняшнем Мали. Собор африканской памяти в Дакаре и в самом деле больше похож на мечеть, чем на католический храм, хотя вызывает также ассоциации с собором Святой Софии в Стамбуле. Пара больших больниц и ворота главного рынка явно отсылают к Дженне. По-видимому, идея напоминала замысел британцев в Индии: стилистически показать преемственность в регионе между актуальной европейской империей и древними империями, когда они находились в зените своей власти и славы[294].

Национальный лидер и первый президент Сенегала Леопольд Седар Сенгор, великий поэт негритюда и член Французской академии, был умелым политиком. Еще в 1959 г., опередив большинство офранцуженных африканских политиков, он понял, что время бывших колониальных империй очень скоро закончится, сколько ни выдавай их за «Сообщество». Хотя сам он был католиком, Сенгор выстроил основу своей национальной власти при помощи искусных альянсов с могущественным мусульманским братством муридов. Одним из немногих новых монументальных зданий независимого Дакара была центральная мечеть.

Как и другие новые национальные лидеры, Сенгор активно интересовался городским планированием, но главным образом ради того, чтобы сохранить французские нормы; колониальный центр города только что сменил хозяев, включая президента республики, занявшего место генерал-губернатора. За пределами центра была построена площадь Независимости с высоким обелиском – на проспекте генерала де Голля. Главный памятник Сенегальским стрелкам, доблестным колониальным подразделениям, участвовавшим в обеих мировых войнах, конечно, сохранился, к нему была добавлена «защита “Свободного мира”» – предположительно в Корее, однако нет ни слова о том, что неизвестное число стрелков были расстреляны французскими солдатами осенью 1944 г., когда они вышли с протестами против задержек жалованья и других несправедливостей[295].

На долю Сенегала выпали свои периоды авторитарного правления, но обошлось без военных диктатур, правителей, страдающих манией величия, или безудержного капитализма. Это, а также градостроительная прозорливость французов может объяснить, почему демографический рост после получения независимости не породил здесь трущобы, подобные тем, что существуют в Найроби или Киншасе. В окруженном вездесущими песками городе-спутнике Пикине, в котором в 2006 г. насчитывалось более миллиона жителей, конечно, не хватает коммунальных удобств по сравнению с самим Дакаром, но это организованный город, поделенный на округа, в каждом из которых избирается правительство, и имеющий определенные ресурсы (главным образом благодаря иностранной помощи) для местного развития.

В 1970-е годы Сенегал поразили одновременно глобальный нефтяной и товарный кризис и небывалая засуха в регионе Сахель. Дакар не мог больше сохранять свой культурный потенциал и центральное положение, даже несмотря на Международную ярмарку, отличающуюся впечатляющим африканским модернизмом[296]. В экономическом, как и в демографическом, отношении его обогнал Абиджан, столица Кот-д’Ивуара, который с высоты выглядит как сияющее скопление с центром из белых небоскребов (не слишком высоких), размещенных в лагуне. Плато, на котором он стоит, меньше, чем у Дакара, но красивее расположено.

Отец-основатель Берега Слоновой Кости, или Кот-д’Ивуара, как он теперь желает называться даже по-английски, Феликс Уфуэ-Буаньи имел французское образование и авторитет вождя африканского племени. Он был ведущим франкоговорящим политиком своего поколения, главным слугой Французской империи. А также успешным плантатором и бизнесменом, и в 1960-е и 1970-е годы в Кот-д’Ивуаре витал тот же дух капитализма, что и в Кении. Национальный Абиджан был также наиболее французским из африканских городов, там было полным-полно французских чиновников, бизнесменов, ресторанов и булочных. Как и другие колониальные города, он был расово и экономически сегрегирован, даже больше других – из-за своей топографии с четкими демаркационными линиями. Это деление воспроизвели после получения независимости в формально спланированном городе. Абиджан был разделен на ряд автономных коммун, напоминавших парижские округа, которые имели свою собственную налогооблагаемую базу и бюджет. Учитывая социально-экономическое разделение города, это означало, что в 1990 г. доход на душу населения в наиболее богатой (если исключить плато с его крошечным населением) коммуне Абобо в 16 раз превосходил доход в самой бедной, Аттекубе[297].

В 1980-е годы Уфуэ-Буаньи захотел сделать свою родную деревню Ямусукро столицей страны. Главной достопримечательностью новой столицы должна была стать католическая базилика – и это в стране, в которой половину населения составляют мусульмане, – в стиле и с передним двором с аркадой, напоминающими собор Святого Петра, но гораздо большая по размерам: самая большая церковь в мире. Она была освящена в 1990 г. другим консерватором, папой Иоанном Павлом II. Базилика является фокусом городской застройки, сдвинутым к краю, подобно площади Трех ветвей власти в Бразилиа. Там имеются общественные здания светского характера, включая парламент, отель для политиков и аэропорт. Это вполне себе город на четверть миллиона жителей на обширной зеленой территории в центре страны, в нем есть несколько высших учебных заведений, построенных французскими архитекторами-модернистами. Но, похоже, проект по строительству столицы был отложен в долгий ящик после смерти его автора (в 1993 г.) и проблем с наследованием[298]. Блеск Абиджана сегодня несколько потускнел из-за гражданских войн на рубеже тысячелетия, тогда как Дакар в значительной мере восстановил свое центральное положение во франкоговорящей Африке.

На противоположных берегах озера Малебо (ранее Стэнли-Пул) располагаются столицы двух конголезских государств, наименее демократическое из которых сегодня официально называется Демократической Республикой Конго (ДРК), а гораздо менее авторитарное, беспорядочное и жестокое – просто Республикой Конго. Республика Конго и ее столица Браззавиль намного меньше ДРК и ее столицы Киншасы, которая до 1966 г. называлась Леопольдвилем, а до 1960 г. принадлежала бельгийцам.

Два этих города не следует валить в одну кучу. Хотя оба они изведали нищету, насилие и диктатуру, у них совершенно разный исторический опыт – колониальный, постколониальный и переходный. Браззавиль пошел мирным путем отделения от империи, в частности проголосовав «нет» на референдуме о независимости в 1958 г. К югу от реки в Киншасе предоставление независимости было ускорено антиколониальными бунтами в январе 1959 г. Хотя Бельгия согласилась на независимость, антиколониальное сопротивление потрясло бельгийцев и их западных союзников по НАТО, что привело к организованному США убийству первого премьер-министра Конго Патриса Лумумбы. Но национальные обиды затаили даже «прозападные» местные соперники Лумумбы, ставшие соучастниками убийства. К середине 1960-х годов Лумумба был официально реабилитирован в качестве «национального героя», а дорогу в аэропорт переименовали из проспекта Леопольда III в проспект Патриса Лумумбы. Главная улица центра города уже была переименована из бульвара Альберта I в бульвар 30 июня (День независимости), а Тронная площадь – в площадь Нации. Колониальные памятники быстро убрали и больше не возвращали. ДРК являет собой пример революционного перехода к национальному государству.

Однако не следует пренебрегать взаимосвязями и взаимообменом между двумя прибрежными столицами. Как национальные столицы, переживающие трудные времена, они помогали друг другу продовольствием и принимали иммигрантов, их объединяют некоторые важные аспекты современной городской культуры, например популярная музыка (по происхождению кубинская румба и джаз) и живая, яркая мода[299].

Киншаса представляет особую трудность для содержательного анализа столичных городов и власти в национальном государстве. Есть очень точная формулировка, охарактеризовавшая конголезское государство как «землевладельца, проживающего вне своего землевладения»[300]. Великий антрополог этого города Филип Де Боэк сказал, что «Киншаса в значительной мере кажется оторванной от своей архитектуры» и что «все формы плановой и контролируемой урбанизации остановились сразу же после получения независимости»[301]. В период 1960–2000 гг., т. е. за 40 лет практически перманентного экономического и политического кризиса, население Киншасы выросло в 20 раз[302]. Никакой градостроитель и никакое национальное правительство не смогли бы успешно справиться с таким ростом. Для сравнения: за 60 лет устойчивого экономического бума, с 1871 по 1930 г., население Чикаго выросло в 10 раз[303].

Все африканские столицы пережили резкий приток мигрантов после получения независимости. Колониальная Африка была очень слабо урбанизированной в сравнении со всем остальным миром. В 1955 г. около 6 % населения Африки южнее Сахары (за исключением Южной Африки) было городским[304], тогда как в третьем мире в целом (за исключением Китая, Северного Вьетнама и Северной Кореи) в городах проживало 16 % населения[305]. Одной из причин такой ситуации являлось то, что власти всех колоний – бельгийские, британские, французские, португальские – изо всех сил, хотя и не всегда успешно, старались не пускать африканцев в города, делая исключение только для необходимых домашних слуг и некоторого числа чернорабочих и промышленных рабочих, допускавшихся лишь в качестве гастарбайтеров. Это, естественно, увеличило привлекательность «белых» возможностей, имевшихся в городе, как только колониальная система апартеида пала в момент получения независимости.

Для немногих счастливчиков из числа африканцев, имевших разрешение на жизнь в городе, этот приток мигрантов открыл новые возможности для обогащения, что, в свою очередь, привело к резкому росту спроса. В случае Киншасы один конголезский историк выделил три основных механизма, представляющих интерес[306]. Первый был связан с начинающими политиками, которые рекрутировали своих избирателей из членов племен, раздавая им городские земли. Другой механизм применяли традиционные вожди городских и полугородских районов, использовавшие свои обычные права продавать городские участки. В третьем случае мэры районов и прочие чиновники того же ранга продавали общественные земли промежуточного назначения, такие как «футбольные поля, крутые склоны, участки под огороды, тротуары», в качестве наделов для мигрантов. Однако главной причиной массового исхода из сельской местности в Конго, без сомнения, было то, что ее разоряли непрекращающиеся гражданские войны и мародерство милиции.

Гигантская сельская миграция в город без реальной промышленности и без развития реальных городских и коммунальных услуг, естественно, является признаком провала государства, неспособного обеспечить безопасность и средства к существованию в сельских районах. Однако приведенные цитаты из Кобиа и Де Боэка относятся к началу 2000-х годов, т. е. после катастрофических 1990-х, чудовищного правления Мобуту в 1970–1980-х годах, городских бунтов и грабежей в 1991 и 1993 гг., грабежей меньшего масштаба в 1992 г. и гражданской войны 1998 г.

Во втором десятилетии нынешнего тысячелетия Киншаса, судя по всему, функционирует как обычный большой африканский город, т. е. плохо, но не хуже других. Государство гордится сетью maisons communales, коммунальных домов, и bureaux de quartier, квартальных бюро, которые часто покрашены в синий и красный цвета национального флага, хотя в том из них, в котором я побывал, наблюдалось затишье. Городские монументы были отреставрированы и реконструированы, число их увеличилось. Бывший большой дворец генерал-губернатора стал Дворцом нации, официальной резиденцией президента. Перед ним располагается мавзолей убитого президента Лорана-Дезире Кабилы (отца Жозефа), а рядом находятся верховный суд и министерский квартал, слегка обветшавший, но зато до него легко добраться. Китайцы построили второй монументальный центр в преддверии 50-летнего юбилея страны, с восьмиполосным Триумфальным бульваром, новым Стадионом мучеников и реконструированным Народным дворцом для избранной Национальной ассамблеи. Есть памятники президенту Жозефу Касавубу и премьер-министру Патрису Лумумбе[307]. Снова заработал университет, но студентам нелегко добираться из центра до огромного кампуса в южной части города (автобусы есть, но их мало, и нет прямых маршрутов). Новой формальной гражданской архитектуры немного[308], центральные кольцевые дороги так и не были заасфальтированы – хотя в 2015 г. на них и установили камеры наблюдения – и их окружают полуразрушенные улицы. Гуманитарные и военные агентства Организации Объединенных Наций имеют свой собственный охраняемый квартал.

Большой монументальный комплекс, который Мобуту начал строить, но так и не завершил, на пересечении улиц, известном как «L’Échangeur» («Развязка»), по первоначальному замыслу должен был стать памятником независимости, но теперь он стоит в развалинах, как и само конголезское национальное государство. Однако его бетонная башня стала достопримечательностью города, выживающего, подобно самой стране, вопреки любым обстоятельствам.

Восточная Африка была обращена к Индийскому океану, который во времена европейской колонизации стал не таким важным экономическим и культурным каналом, как Атлантика. Она торговала рабами с Аравией, в которой спрос на них был меньше, чем на евро-американских плантациях. На Восточном побережье африканская националистическая политика сформировалась позднее, чем на Западном, хотя она быстро сократила отставание в период 1960-х годов и обладала собственными специфическими качествами.

В Кении, в отличие от всей Западной и Экваториальной Африки, была проблема белых поселенцев, в демографическом отношении более слабая, чем в Родезии/Зимбабве, но все равно ощутимая на плодородном высокогорном плато вокруг Найроби и в самом городе. Европейцы заправляли городским советом в 1950-е годы. Имперский Генеральный план колониального города 1948 г. для Найроби не содержал откровенного расизма, но в нем расовое в своей основе функциональное деление города принималось за данность и практически игнорировались жилищные проблемы африканского населения[309].

Все три страны британской Восточной Африки имели значимое в социально-экономическом отношении меньшинство азиатских торговцев, занимавших промежуточную ступень между британскими правителями/поселенцами и африканцами. Индийский базар был центральным районом колониального Найроби. После получения независимости положение азиатов (преимущественно выходцев из Индии) ухудшилось, а в Уганде (почти) все они были насильно депортированы военным диктатором Иди Амином. Враждебность к азиатам, их дискриминация и преследования больно ударили по восточноафриканским экономикам, особенно в Уганде, но также они затормозили национальное интеллектуальное развитие, поскольку многие региональные ученые и интеллектуалы были азиатского происхождения. Однако этот контекст не помешал архитектору родом из Индии Энтони Альмейде сыграть важную роль в национальной модернизации Дар-эс-Салама[310].

В восточноафриканской политике сохранились гораздо более сильные доколониальные особенности, чем в западноафриканской. Восстание мау-мау в Кении в 1950-е годы, вызванное отъемом земель у народа кикуйю в пользу белых поселенцев и ограничением доступа в Найроби, было последним досовременным протонационалистическим движением в Африке. Оно было жестко подавлено британцами. В Уганде доколониальное королевство народа баганда воспроизвели в рамках колонии. После получения независимости роль kabaka, короля, стала предметом жарких споров. Нынешнее, более или менее избранное, правительство пригласило его обратно из ссылки, а столица Кампала сегодня включает не только королевский комплекс, но также и зону вокруг него, находящуюся в юрисдикции kabaka и его совета, – своего рода африканский Ватикан, но со светской, этнической властью.

Найроби является бесспорным капиталистическим центром Восточной Африки и главным центром ООН в Африке. По африканским меркам это хорошо организованный город, реконструированный благодаря буму начала XXI в. Центр города может похвастаться стильным общественным транспортом, работающими общественными телефонами (в 2006 г., до эры мобильных телефонов), даже несколькими приличными общественными туалетами. Его монументы современны и сложны; особое место занимает Международный конференц-центр Кениата – круглая башня, накрытая крышкой, рядом с низким каменным строением с конической крышей[311]. Джомо Кениата, первый президент и отец нации, патриархально восседает в высоком кресле в центре правительственного района. Обширный парк Ухуру (парк Свободы) посреди африканской саванны – метафорический памятник по образцу Кениаты.

То, что Найроби включает две крупнейшие трущобы в Африке, Киберу и Матаре[312], вполне вписывается в откровенно капиталистический характер города, выражая тем самым не расово-колониальный, а социально-экономический дуализм необузданного капитализма. Все потерпевшие неудачу, зачастую жестокие проекты по искоренению трущоб свидетельствуют о том, что бессмысленно бороться с народными (миграционными) требованиями негативными методами. А трущобы – это не просто отрицание достойного человеческого жилища, у них своя сложная экономика и социология. Кибера первоначально была поселком колониальных солдат-нубийцев, чьи потомки начали извлекать выгоду из предоставления земли в аренду мигрантам кикуйю начиная с 1950-х годов. Здесь есть определенная параллель с фавелами в Рио, которые исходно обживали солдаты, участвовавшие в войне Канудус в северо-восточной Бразилии в конце XIX в.[313] Сегодня Кибера – не только обширный неформальный город домохозяев трущоб и их жильцов (и в меньшей степени самостроя), но и дифференцированная агломерация со своими собственными городскими службами, включая радиостанцию[314].

Дар-эс-Салам – это большой и преуспевающий портовый город; по сравнению с Найроби он вполне соответствует своему названию, «Тихая гавань», хотя с недавних пор и переживает экономический подъем. Расправившись с восстанием мау-мау, британцы согласились предоставить Восточной Африке независимость, и ни Танзании, ни Уганде не пришлось по-настоящему за нее бороться. Национальный лидер Танзании Джулиус Ньерере как социалист был противоположностью Нкрумы из Ганы, его личные амбиции были скромны, но национальные – ничуть не меньше панафриканских замыслов Нкрумы. В Даре нет культа личности, есть только фонтан с обелиском, Факел Ухуру, в честь независимости.

Проект Ньерере по созданию общинного социализма уджамаа («независимость») был конкретнее плана Нкрумы по социалистической индустриализации Ганы, но оба провалились. В 1970 г. Ньерере инициировал проект создания новой столицы, которая должна находиться на материке и занимать более центральное положение, – Додомы. Это был план, очень характерный для Ньерере и его правления, и существенно отличавшийся от современной ему Абуджи. Додома была спроектирована и построена как провинциальный африканский город: с низкоэтажной застройкой, полицентричная, лишенная монументальности. Скромный парламент образует политический центр. Единственное монументальное строение – здание правящей в то время и единственной партии, сверкающее белизной на холме за пределами города. (Теперь там конференц-центр). После падения Ньерере проект был приостановлен, но не брошен. Когда после 2000 г. экономическая ситуация улучшилась, за него снова взялись, и строительная компания Народно-освободительной армии Китая пообещала построить новое здание парламента бóльших размеров в течение года. Она сдержала свое обещание. Сегодня очередные заседания парламента проходят в Додоме, административные функции города расширяются, а Ньерере получил свою статую, которой не хотел при жизни. Но Дар по-прежнему остается реальной столицей.

По сравнению с Найроби и Дар-эс-Саламом Кампала кажется постколониальным поселком на холме, в котором есть центральный парламентский комплекс, но который не может похвастаться большой национальной иконографией и представляет собой довольно тихое место, несмотря на два десятилетия жестоких политических распрей (1966–1986). Во время короткого визита туда я не нашел следов деятельности Эрнста Мая, который начиная с 1945 г. занимался городским планированием в Кампале, однако он добился некоторых успехов в строительстве городского жилья для африканцев[315].

У южных мятежных столиц Хараре и Мапуту, бывших Солсбери и Лоренсу-Маркиш соответственно, совсем иная колониальная история формирования: одна была британским городом-садом в саванне, другая – более концентрированным, портовым городом португальцев с вертикальным делением. Обеим странам пришлось с оружием в руках отвоевывать свою независимость. В настоящее время обе страны пошли по капиталистическому пути развития, сделав первоначально иной выбор, но их городская топонимика указывает на два разных антиимпериалистических варианта. Мапуту до сих пор несет на себе отпечаток универсалистской марксистско-ленинской ориентации: на его центральных улицах увековечена память не только о Ленине, но также о Мао Цзэдуне, Ким Ир Сене и т. д. Тогда как улицы Хараре носят исключительно африканские имена: Джулиуса Ньерере, Саморы Машела, Кеннета Каунды, Роберта Мугабе (но не главная улица) и националистических деятелей Зимбабве[316].

Судьба бывших колоний

Всем странам, получившим независимость, пришлось иметь дело с национально чуждыми им столицами, построенными или целенаправленно преобразованными чуждой властью, и с сохранившейся двойственностью бывшего колониального и местного города, проявления которой можно было найти в архитектуре, качестве строительства, расположении улиц и обеспечении коммунальными удобствами. Крайности капитализма обычно воспроизводились на уровне города в национальном разрыве между крошечной политической (или связанной с политикой) элитой и народными массами. После получения независимости многие бывшие колонии продолжили идти по капиталистическому пути своих бывших хозяев, но в их столицах редко строились более или менее крупные буржуазные кварталы, не говоря уже о более народных. Класс столичных жителей местного происхождения был слишком мал, и ему едва ли удалось произвести более или менее внушительные зоны приличного жилья с удобствами в силу нехватки экономических ресурсов, целеустремленных руководителей и компетентного управления. В последнее время имело место некоторое городское благоустройство, но оно не могло угнаться за вызовами, которые ему бросает миграция в города.

По мере урбанизации население трущоб растет (за исключением Северной Африки) – в «развивающихся странах» с 650 млн в 1990 г. до 883 млн в 2012 г. Однако доля городского населения, живущего в трущобах, сокращается – с 46 до 33 %, что важнее, поскольку сельское жилье, оставшееся за пределами урбанизации, может быть хуже городской трущобы. Примечательный случай развития трущоб – Ирак, где стараниями Джорджа У. Буша и Тони Блэра население трущоб увеличилось в 4 раза в период 2000–2012 гг., а его городская доля утроилась, с 17 до 53 %. В целом трущобы преобладают в бедных странах: в них живет около 60 % городского населения Африки южнее Сахары, треть – в Южной Азии и четверть – в Латинской Америке[317]. Как правило, трущоб больше в маленьких городах, чем в больших и в столицах. Исключения составляют Дакка в Бангладеш, Ла-Пас в Боливии и Манила на Филиппинах – города в странах, в которых количество людей, проживающих в трущобах, больше, чем в соседних регионах[318].

В городской семиотике новые столицы стремились продемонстрировать свою современность, при этом везде – от Малайского архипелага до западноафриканского Сахеля – они готовы признавать городской авторитет доколониальных вождей и правителей. Памятники были в основном современными, но им почти всегда приходилось следовать досовременным и доколониальным мотивам. Резко выраженная социально-экономическая двойственность и иерархия колониального города сохранялись практически везде, хотя различия в личном тщеславии новых национальных правителей были огромны, главным образом в Африке: взять, с одной стороны, Секу Туре и Джулиуса Ньерере, а с другой – Нкруму, Уфуэ-Буаньи и Мобуту. Резкий приток населения захлестнул почти все бывшие колониальные столицы. Только Сеул, пользуясь огромным экономическим успехом, основы которого заложил японский колониализм, сумел с ним справиться. Результатом всего этого стала хрупкая и спорная национальная власть, охватывающая глубоко поляризованные общества и столицы – не только в плане ресурсов, но и в плане языка, семейных и религиозных устоев.

Глава 5. Национальные основания: реактивная модернизация

Ксередине XIX в. европейский и американский империализм стал угрозой для всего остального мира. Большая часть Африки и значительные части Азии были завоеваны и подчинены. Но были и некоторые исключения – случаи успешного сопротивления домодерных царств и королевств, которые взяли курс на историческое обновление своими собственными силами и попытались оградить себя по крайней мере от наиболее опасных атак со стороны империализма. Эти перемены спускались сверху, из определенных секторов традиционной элиты, которая только и имела возможности приобрести достаточные знания о новых военных, технологических, экономических, политических и культурных задачах, стоящих перед миром. Таков был путь реактивной модернизации как разновидность пути к Современности.

Реактивная модернизация обозначает социально-политические трансформации, отсылающие к концепции политического правления, которое по крайней мере в решающих своих чертах зависит от нации, хотя не обязательно вытекает из нее юридически или идеологически, – нации, построенной сверху в ситуации серьезной внешней угрозы. Собственно, конституции и гражданские избирательные права первоначально отстаивались силами самого народа, снизу, однако на данном пути к Современности они были введены сверху, дабы противостоять внешним угрозам, создаваемым американским и европейским империализмом. Ключевая идея, подхваченная у хищнических государств, состояла в том, что сила государства как политической структуры не может сводиться к его военным технологиям, что она, напротив, выводится из преданности населения. Представлялось, что эти преданность и сплоченность проистекают из таких институтов, как конституция, равенство граждан перед законом и право участия в политической жизни, которые должны поддерживаться общественным образованием[319].

Япония являет собой образцовый пример: впервые она оказалась под ударом военно-морского флота США в 1853 г.; в 1868 г. она взяла курс на радикальные, быстрые и успешные перемены; а спустя поколение сама стала империалистическим хищником. Некоторые другие попытки провалились: мы уже упоминали о том, что Корея и Египет были вынуждены стать колониями. Китай – это тоже наполовину провал, но его мы рассмотрим в главе, посвященной коммунизму. Большинство неудач были обусловлены внешним давлением, военным или экономическим, но в некоторых случаях ключевую роль играла и внутренняя реакция.

Реактивная модернизация – это радикальные изменения, запущенные сверху. В этом случае народные силы движимы не социальным подъемом, а страхом социокультурного упадка, да и просто всего неизвестного. В Восточной Азии это являлось меньшей проблемой, поскольку там не было господствующей независимой религии, духовенство которой могло бы пробудить гнев народа. Конфуцианство, преобладающий моральный дискурс Китая и Кореи, было секулярным и сфокусированным на императоре. Масштабные, но утопленные в крови крестьянские восстания середины и конца XIX в., Тайпинское восстание в Китае и восстание Тонхак в Корее, не были антимодернистской реакцией. Напротив, это были эгалитарные крестьянские восстания, модернизированные импортированным религиозным синкретизмом. В Японии конфуцианство ослабло, однако его вполне заменил лояльный императору синтоизм. У сиамского буддизма могло быть больше возможностей автономии, однако древние индуистско-буддистские представления о королевстве привязывали его ко двору. В Токио и Бангкоке модернизация была облачена в ауру монархии, у которой в этих странах не существовало религиозной альтернативы. Основные опасности в Восточной Азии заключались в династических и дворцовых интригах, которые в уязвимом геополитическом контексте оказались фатальными для Кореи и обрекли попытки династии Цин модернизировать Китай на неудачу, но Срединное Царство, ставшее республикой, все-таки смогло избежать полной колонизации, хотя и было на волосок от этой участи.

Иная ситуация сложилась в мусульманском мире, где духовенство универсальной религии спасения могло говорить с массами на религиозном языке, как и их христианские коллеги, которые выступили против Джузеппе Гарибальди в Неаполитанском королевстве и против Мексиканской революции 1920–1930-х годов, что в последнем случае стало одной из причин вспышки насилия. Правители мусульманского мира, занявшиеся модернизацией, сталкивались с этой проблемой снова и снова – начиная с султана Селима III в Стамбуле в 1807 г. и до афганских коммунистов конца 1970-х – начала 1980-х годов или шаха Реза Пехлеви в Тегеране в 1979 г. Афганский король-модернизатор Аманулла, пережив племенное восстание благодаря помощи советских военно-воздушных сил, в 1929 г. был изгнан со своего престола в Кабуле – как раз перед тем, как Альберт Шпеер должен был приехать к нему, чтобы помочь с перестройкой города. Вместо этого Шпеер стал архитектором Гитлера[320].

Хотя Япония – это образцовый случай реактивной модернизации, он не единственный. Сиам (сегодняшний Таиланд) также провел ее, хотя и в более скромном масштабе, воспользовавшись франко-британским соперничеством. Османская империя потерпела неудачу – в силу, с одной стороны, внутренней реакции и, с другой – внешних угроз, однако из этой неудачи родилась Турецкая республика, которая, продолжая проводить реформы сверху, успешно модернизировала новую столицу, ранее бывшую провинциальным захолустным городом. Персия оказалась удачливее своего восточного соседа и тоже воспользовалась острой межимпериалистической конкуренцией, в этом случае – между Россией и Британией, но в конечном счете не добилась тех же успехов, что ее северо-западный сосед, образец модернизации и старинный соперник. Абиссиния (современная Эфиопия) была, так же как Афганистан, страной, способной противостоять вооруженной колониальной атаке, – в 1896 г. итальянцы потерпели решающее поражение от абиссинцев. Однако в 1935 г. она сдалась фашистской Италии, которая использовала авиационные бомбардировки и горчичный газ, причем в Аддис-Абебе следы этой операции заметны до сих пор. Впрочем, в 1941 г. британская армия прогнала итальянцев, и император вернулся. В этой главе мы будем заниматься преимущественно Токио, Бангкоком, Стамбулом и Анкарой, но также остановимся на какое-то время на Тегеране и Аддис-Абебе.

Столицы государств, занявшихся реактивной модернизацией, имеют некоторые общие черты, проистекающие из их специфической истории. Все они укоренены в городских структурах и культурах, существенно отличающихся от европейских с их домодерными пейзажами из проспектов, площадей (piazze), памятников королям и жилых домов с открытыми фасадами. В то же время модернизация в этом случае включала значительный импорт европейских моделей. Следствием стала определенная двойственность в устройстве города, но не как в колониальных городах, где она основана на расовой сегрегации. Весь проект реактивной модернизации был нацелен на такую «модернизацию», которая должна была сохранить традицию (или по крайней мере наиболее важные ее аспекты), в том числе практики проживания, реализующиеся в рамках тесных клиентарных отношений и существенно отличающиеся от классовой сегрегации. Все эти столицы менялись сверху, уже существующими властями, без значительного вклада собственно населения.

Токио

Современная Япония началась с Мэйдзи исин 1868 г. «Исин» обычно переводится как «реставрация» (в данном случае – императорской власти), однако реставрация Мэйдзи не имела тех же следствий в плане восстановления прежней власти, что и Славная революция в Британии в 1688 г. Она привела к уничтожению феодальной структуры во всей стране и была нацелена на создание сплоченной нации, способной противостоять внешним угрозам. Привела ли она к созданию национального государства? Этот вопрос можно обсуждать с самых разных точек зрения. Народный суверенитет был узаконен в явной форме только в конституции 1947 г., навязанной генералом Макартуром и американскими оккупационными войсками. Ключевой вопрос заключался в статусе императора.

Конституция Мэйдзи 1889 г. была провозглашена от имени императора и ратифицирована его правительством. Ею было объявлено императорское, а не национальное правление. В первой статье говорилось: «Японская империя должна управляться и над нею должна царствовать непрерывная во веки веков династия императоров». В четвертой статье суверенитет закреплялся за императором: «Император есть глава империи, соединяющий в себе права верховные и осуществляющий их в согласии с постановлениями настоящей конституции»[321].

Япония Мэйдзи не была национальным государством евро-американского типа, однако она в значительной мере опиралась на этот образец и стала частью нового общемирового семейства национальных государств, функционируя в качестве национальной конституционной монархии. Император считался производным не народа, а богини-солнца, и только в 1946 г. император Хирохито отказался от этого божественного статуса. На практике это, однако, значило, что японский император в общем и целом был примерно той же фигурой, что и Бог, служащий присказкой в евро-американской конституционной политике и военном деле. Император Мэйдзи не был абсолютным монархом, он был ограничен в своих актах не только конституцией, но и такими олигархическими институтами, как Тайный совет. Также «Японская империя» не являлась его частным владением. «Реставрация» была запущена не самим императором, которому в то время было всего-то 15 лет, а группой аристократов и дворян, действовавших от его имени. Их проект состоял в создании нации и государства, способного противостоять натиску международного империализма.

Столицей досовременной Японии был Эдо, к середине XVIII в. крупнейший в мире город с населением значительно более миллиона жителей. Это был большой коммерческий центр и, главное, средоточие феодальной власти. Доминировал в нем огромный замок сегуна, окруженный иерархически упорядоченными дворцами и гостевыми резиденциями даймё с их свитой, состоящей из самураев. Безвластный император восседал в тысячелетней столице Киото.

Новая модернизация была провозглашена в Киото императором-подростком, заявившим – с удивительным глобалистским радикализмом – Клятвой Пяти пунктов 1868 г., что все действия, предпринимаемые Японией, «будут следовать общепринятым мировым традициям… Познания будут заимствоваться у всех наций мира, дабы укрепить основания императорского правления»[322].

Реставрация переименовала Эдо в Токио, Восточную столицу, по причинам не вполне понятным, но указывающим на озабоченность национальной интеграцией. Непосредственные эффекты нового порядка оказались для города довольно негативными, поскольку правители и их огромная свита могли теперь покинуть город. Население сократилось до полумиллиона и восстановилось только к концу 1880-х годов. Оставленные дворцы даймё были превращены в общественные здания и иностранные посольства, а запущенный замок Эдо после пожара переделали в императорскую резиденцию, которой он и служил в течение 16 лет[323].

Несмотря на все свои имперские прокламации, правители-модернизаторы были не слишком заинтересованы в создании новой национальной столицы. Их приоритетом было создание витрины японской буржуазной современности, предназначенной для заграницы. После пожара 1872 г. коммерческий район Гинза был перестроен на западный манер в торговый квартал. Через какое-то время конгломерат Мицубиси построил Лондон-таун, также почти с нуля. Главным символом современной Японии и «свингующего Токио» 1880-х годов стал Рокумэйкан, танцевальный зал для верхней прослойки среднего класса и развлекательный дворец в итальянизированном стиле, задуманный министром иностранных дел Иноуэ Каору и построенный английским архитектором Джосайей Кондером[324].

Новый императорский дворец начали возводить только в 1884 г., торжественно открыли в 1889 г. Он был построен из традиционного японского дерева, но с западной внутренней отделкой в приемных палатах (после Второй мировой войны перестроен в камне). Он намного меньше старого замка сегуна, «пустого центра» (по словам Ролана Барта), скрытого в большом парке. Но прежде чем разместиться в Токио как в императорской резиденции правители Мэйдзи устроили для императора и его огромной свиты большой тур по всей территории государства, чтобы показать его народу. Также император объехал страну после катастрофы 1945 г.[325]

Правители Токио отвергли большинство ориенталистских проектов приглашенных немецких и других зарубежных архитекторов, остановившись на современных зданиях в европейском стиле, спроектированных обучавшимися в Европе японскими архитекторами, такими как Катаяма Токума, который построил дворец наследного принца в Акасаке, напоминающий Версаль, и Татсуно Кинго, который, изучив здания банков в Европе, построил Банк Японии и величественный Токийский вокзал, увенчанный куполом, а также принимал участие в создании здания парламента с его галикарнасской башней[326].

С 1878 г. была запущена программа создания водоснабжения и канализации, функции городского планирования были расширены в 1919 г. Однако Токио оставался недостаточно хорошо спланированным городом, в нем не было строгих улиц с похожими друг на друга домами и фасадами, но в то же время он был достаточно социально сплоченным и хорошо поддерживаемым. Часть исходного плана сохранилась: внутри кольцевой линии метро Яманоте находится старый Верхний город, к востоку от него – старый народный Нижний город. Исторические пожары, землетрясения, американские бомбардировки и японская традиция резких перемен – все это превратило Токио в явно неисторический город, хотя некоторые памятники Мэйдзи сохранились, например статуя верного императору средневекового воина Кусуноки Масасигэ или бронзовые «тории» в святилище Ясукуни, посвященном погибшим на войне.

Бангкок

Бангкок стал столицей Сиама в 1782 г. после того, как бирманцы разрушили традиционную столицу Аютхаю, находившуюся выше по течению реки Чаупхрая. Сиам, ныне Таиланд, являлся отпрыском индийской цивилизации; короли современной династии Чакри носят официальное имя Рама, на момент написания книги монархом был Рама IX[327]. Бангкок даже еще больше, чем Эдо, был городом на воде, расположенным на восточном берегу реки среди бесконечных протоков и каналов. Обычное жилье было либо плавучим, либо ставилось на сваи, существовали и плавучие рынки[328]. Сиам, располагаясь между британской Бирмой на западе и французским Индокитаем на востоке, смог, хотя и был зажат двумя этими странами, сохранить независимость в период правления пары королей-модернизаторов, Монгкута (Рамы IV, 1851–1868) и особенно Чулалонгкорна (Рамы V, 1868–1910). Официальное название Бангкока (Города ангелов) – самое длинное название города в мире[329]. Сиам платил дань Китаю до 1853 г. и являлся абсолютной монархией до 1932 г. Бескровный гражданско-военный переворот сохранил монархию в рамках национального государства, получившего название Таиланда – «страны свободных»[330].

Модернизация в Бангкоке и Сиаме была намного скромнее, чем в Токио и Японии – как по своему социально-политическому базису, так и по масштабу изменений. В архитектурном отношении она нашла первоначальное выражение в строительстве королевского дворца. Традиционному сиамскому дворцу пришел на смену большой дворец и храмовая зона на острове Раттанакосин у реки, но между ними был и промежуточный этап: дворец в смешанном стиле начала 1880-х годов, построенный британскими архитекторами и имевший стены, окна и портики европейского типа, подведенные под крышу в сиамском стиле, увенчанный индуистской мандапой. Итогом трансформаций стал дворец Дусит, возведенный в 1890-х годах из импортированного итальянского мрамора итальянскими архитекторами в стиле итальянского неоренессанса.

Между двумя дворцовыми комплексами был проложен главный (и по сей день) проспект Бангкока Радждамноен (Дорога королевских процессий) в 3,2 км длиной, который на карте образует форму стула с высокой спинкой. На «сиденье» национальный режим поставил в 1940 г. огромный абстрактный памятник демократии, посвященный смене режима в 1932 г. и представляющий собой ансамбль, проникнутый символизмом чисел: четыре крыла Свободы вокруг усыпальницы, увенчанной бронзовой статуей Конституции. С 1934 г. на Радждамноене проходит ежегодная ярмарка в честь конституции – память о победе демократического движения в 1932 г. Военный премьер-министр Пибун Сонгкрам хотел, чтобы памятник стал «центром всего прогрессивного». Княжеские дворцы вдоль проспекта были превращены в общественные здания[331].

В 1957 г. правый военный переворот положил конец национально-демократической эпохе и создал монархистскую городскую иконографию, состоящую из огромных портретов короля. Она сохранилась и до наших дней, несмотря на то что в тайской политике краткие периоды демократии то и дело сменялись более длинными этапами военного правления с промежутками, заполняемыми маневрами королевского двора.

Неколониальный характер Бангкока проявляется в его по-прежнему живых местных культурных институтах и традициях, в том числе королевских[332], существующих наряду с вестернизированной уличной жизнью фаст-фуда, дешевой выпивки и проституции. (Во времена вьетнамской войны Бангкок стал борделем для американских военных.) Дороги и скоростные магистрали были проложены по многим бывшим каналам, что в значительной мере положило конец старому городу на воде, однако традиционная колонна, символизирующая основание города, все еще покоится в своем первоначальном дворцово-храмовом комплексе, хотя, возможно, больше никто и не верит в то, что она служит для соединения с космосом. Благодаря американским и японским инвестициям после Второй мировой войны, Бангкок как мегаполис стал важным узлом промышленной сборки и экономическим средоточием Таиланда, господствующим в национальной экономике. От Стамбула до Анкары

Османская империя была в определенном смысле частью Европы – не только потому, что Балканы находились под османским правлением, но и потому, что она оказалась элементом европейской системы властных альянсов с их меняющимися союзниками (и врагами), среди которых – Франция, Британия и Россия, а в начале XVIII в. ее старательно обхаживала Швеция. Но в отличие от России она никогда не являлась частью европейской сети родственных браков, что объяснялось гендерными и религиозными причинами. С начала XVIII в. это была, очевидно, великая держава, вступившая в стадию своего упадка и готовая стать бывшей великой державой. К моменту Французской революции султан и придворные в Стамбуле поняли, наконец, что империя отстает от своих соседей, по крайней мере в военном отношении. Реакция погасила военную реформу 1807 г., однако в 1839 г. утвердилось более общее реформаторское движение, которое вошло в историю как Танзимат. Ключевой фигурой стал Мустафа Решид-паша, бывший посол в Западной Европе, назначенный великим визирем (премьер-министром). При Танзимате начали заниматься модернизацией Стамбула, сосредоточенной преимущественно в генуэзском средневековом купеческом центре на полуострове Галата, к северу от Золотого Рога. Попытка провести модернизацию по европейскому образцу в каком-то смысле разделила город на две части, как в колониальных городах. В самом Стамбуле, к югу от Рога, незначительное расширение улиц и размыкание кварталов было проведено только после городских пожаров, тогда как Галата и особенно территория вокруг пешеходной Большой улицы (сегодня – Истикляль, улица Независимости) в районе Перы (сегодня – Бейоглу) превратились в космополитический евро-левантийский город[333].

Османская империя распалась к концу Первой мировой войны, а Стамбул был оккупирован победившими силами союзников. Вскоре после этого греки отправили военную экспедицию в Смирну (ныне Измир), чтобы захватить значительный кусок Анатолии. Турецкое постбалканское и постарабское временное государство было на грани окончательного исчезновения. Мустафа Кемаль Ататюрк, который до этого одержал победу в Галлиполи (см. выше раздел о Канберре) и тем самым доказал свои необыкновенные воинские способности, обладающие в глазах турок особым смыслом, разгромил греческих захватчиков, что позволило ему получить титул «Гази» (главный борец за исламскую веру).

Анкара была провозглашена Национальным собранием в 1923 г. первой новой столицей ХХ в. Великое национальное собрание Турции уже собиралось там в 1920 г., а во времена решающей Войны за независимость с греками в ней располагался генштаб турецкой армии (при Мустафе Кемале). Стамбул был весьма уязвим перед вражескими кораблями, недавно подвергся оккупации и стал городом – символом бесславно разгромленной, старомодной Османской империи. Анкара же находилась в центре анатолийской континентальной территории новой Турецкой Республики.

В отличие от Бразилиа, Канберры или Исламабада она не была построена с нуля; она больше напоминала Астану, другой захолустный город (в советские времена – Акмолинск и Целиноград), который стал столицей Казахстана. Ангорская (анкарская) шерсть теряла позиции из-за британского имперского импорта и индустриализации XIX в., население города сократилось с 45 тыс. человек в 1700 г. до 28 тыс. в 1920 г. Однако Анкара была включена в железнодорожную сеть, хотя и не имела электроснабжения, и упомянута в путеводителе Бедекера 1915 г. по Константинополю[334].

Новое республиканское правительство страны, которая теперь в значительной степени была именно национальным государством, в 1925 г. вполне откровенно высказалось о своих городских задачах: «Построить в Анкаре комплекс правительственных зданий, достойный развитого государства, оснастить его необходимой инфраструктурой, жильем, построенным по всем принципам науки и санитарии, а также другими основными благами цивилизации – вот одна из жизненно важных обязанностей нашего правительства»[335].

Чтобы разбить новую столицу на осушенном болоте рядом со старым городом, распластанным вокруг Цитадели, пригласили немецких и австрийских градостроителей. Поскольку Анкара постепенно развивалась из домодерного города, ее современный облик не так бросается в глаза, как в Исламабаде или Бразилиа, не отличается она и инновационным урбанизмом Канберры. Но так как это не старая столица в отличие от Токио или даже Бангкока, она характеризуется в основном современным международным дизайном, включая и зонирование по принципам Международного конгресса современной архитектуры, но обладает особой иконографией[336].

Новым общественным зданиям Анкары, которые тогда понадобились, предшествовал местный штаб (1917 г.) Комитета единения и прогресса (Committee of Union and Progress (CUP)), тайной военно-гражданской организации, в целом управлявшей империей с 1908 г., особенно во время войны (Мустафа Кемаль сначала работал в ее подразделении в Салониках). Штаб был построен в западном ориенталистском стиле, который тогда называли национальным (или османским) архитектурным Ренессансом, а впоследствии – Первым национальным стилем. Стиль получил развитие в Стамбуле в период Танзимата и стал характерной чертой новой столицы в 1920-е годы, сказавшись в том числе на новом здании Великого национального собрания (заменившем временное здание Комитета единения и прогресса), зданиях министерств, Анкара-Паласе (отеле для гостей государства) и первых банковских зданиях. (Одной из первых новых улиц стал Банковский проспект.)

В 1930-х годах режим Кемаля, укрепив свою власть, занялся радикальной программой секулярной социальной трансформации, опиравшейся на принципы советского планирования. Частью ее стал новый городской план, разработанный немецким градостроителем Германом Янсеном, а также проект «правительственного квартала», включая здание парламента, спроектированное австрийцем Клеменсом Хольцмайстером, построившим также министерство обороны, здания других важных министерств и новую президентскую виллу Ататюрка в пригороде Чанкая. Эта вилла – современное двухэтажное светло-розовое здание, лишенное особой помпы. В 1932 г. оно пришло на смену расширенному дому среди виноградников, который был анкарским штабом Кемаля с 1921 г. (и во время Войны за независимость). Какое-то время в городе гостил знаменитый немецкий экспрессионист Бруно Таут, однако он ограничился проектированием зданий некоторых школ и факультета гуманитарных наук нового университета.

Национальная республиканская архитектура 1930-х годов повернулась спиной ко всему ориенталистскому, или орнаментальному, и выработала монументалистский модернизм, родственный тому, что утвердился при итальянском фашизме. Здание Национального собрания Хольцмайстера и мемориал Ататюрка, Аныткабир, созданный новым поколением турецких архитекторов, – наиболее показательные архитектурные примеры, и оба они были завершены только после Второй мировой войны[337]. Исключительно убедительным выглядит памятник Безопасности 1935 г. – огромный ансамбль, в центре которого изображены два нагих мускулистых воина великанского роста, представляющих полицию и жандармерию, следящих за безопасностью. Он был создан приглашенными Хольцмайстером Антоном Ханаком и Йозефом Тораком, которые работали также и для Гитлера со Шпеером[338].

Кемаль, хотя он и был свободен от нарциссического желания демонстрировать самого себя, был весьма озабочен политической иконографией. Уже в 1925 г. одному австрийскому скульптору заказали памятник Победы для площади Улус (Национальной площади), в те времена центральной. Стоящий на шестиметровом пьедестале монумент, изображающий Ататюрка на коне, был возведен в 1927 г. В том же году появились еще как минимум две статуи Ататюрка, обе итальянского скульптора. Сформировалась традиция: разные организации стали устанавливать перед своими зданиями памятники Ататюрку. Один из поздних – «Ататюрк и Конституция», возведенный у Конституционного суда в 1995 г.[339] До современного режима, в какой-то мере исламистского (и все больше становящегося авторитарным), политический культ личности в Турции второй половины ХХ в. уступал лишь культу семьи Ким в Северной Корее. Культ Ататюрка пережил раскол режима после Второй мировой войны, когда отделившаяся группа образовала Демократическую партию, правившую с 1950 по 1960 г.

Анкара, как и все остальные столицы, строившиеся весь ХХ в., быстро выросла до многомиллионного города. К 1955 г. она стала вторым городом Турции по численности населения. Стамбул несколько десятилетий пребывал в застое, потеряв большую часть греческого и армянского населения, а также гражданских служащих. Он пострадал и от сокращения черноморской торговли после русской революции. В 1950 г. его население упало ниже отметки 1918 г. Но в последние десятилетия он снова начал развиваться, и быстрее, чем другая бывшая столица – Рио, по-прежнему остающийся в тени Сан-Паулу.

Тегеран

Тегеран – это, в отличие от Исфахана или Шираза, не древний город персидской исламской цивилизации, который мог бы поразить своей красотой. Это 32-я столица Персии, выбранная в 1786 г. в качестве резиденции династии Каджаров, которых вынудили отправиться в изгнание в начале 1920-х годов. Город развивался в концентрическом порядке вокруг Арга, дворцово-крепостного комплекса шаха недалеко от Базара, – в качестве вполне традиционного западно-азиатского города, состоящего из окруженных стенами, ориентированных внутрь домов, без открытых публичных пространств, с узкими переулками и проходами вместо улиц. Подобно Эдо до Мэйдзи, но в отличие от императорского Пекина, в Тегеране не было экипажей и экипажного движения вплоть до середины XIX в.[340]

Давление и стимулы, требовавшие изменений, возникли во второй и третьей декадах XIX в. – вместе с военными поражениями, нанесенными русскими в 1813 и 1827 гг. и британскими имперскими миссиями, но также из-за предложений поучиться. Однако Персия находилась в те времена очень далеко от Центральной Европы. Парижскую выставку 1867 г. посетил Исмаил-паша из Египта, на которого она произвела глубокое впечатление, и османский султан, но не персидский шах. На ней, впрочем, имелся скромный персидский павильон с рукоделием и небольшая официальная делегация, тогда как дыхание Парижа времен Османа, пусть и в сильно ослабленной форме, постепенно начинало ощущаться и в Тегеране.

Первые попытки персидской модернизации, предпринятые Амиром-Кабиром в 1848–1851 гг., оказались безуспешными, как и большинство европейских революций того времени. Его более консервативный преемник Насер ад-Дин, правивший довольно долго, не стал останавливать изменения, и в период его правления началась первая реальная модернизация города, в котором появились улицы для экипажей и евро-ориенталистские здания, а также конные статуи шаха в европейском стиле[341].

Но персидское национальное государство возникло не в результате этой начальной волны городской модернизации. Его отправным моментом стала Конституционная революция 1906–1908 гг., которую совершила широкая общественная коалиция, включающая как бизнесменов с Базара, так и современных националистов. Ее прицел был отчасти антиимпериалистическим; протесты против передачи шахом табачной монополии британским компаниям стали генеральной репетицией революции. Затем по России прошла революционная волна 1905 г., из-за которой в Персии резко выросли цены на импортные продукты, что вызвало серьезный экономический кризис.

Одним из четырех главных требований протестного движения, завершившегося революцией, была отставка бельгийского управляющего таможенной администрацией. На улицах Тегерана впервые прозвучал лозунг «Да здравствует Нация Ирана!» (Mellat-I Iran)[342]. С династическим абсолютизмом было покончено, однако революция породила крайне разобщенную политическую структуру, которая находилась под постоянной угрозой внешнего вмешательства. Революция, при том что она стала поворотным моментом национальной истории, сама не оказала большого влияния на городской ландшафт, хотя в 1908 г. и было введено электрическое освещение, работавшее, правда, очень ненадежно. Она также привела к созданию в 1910 г. постоянно функционирующего муниципалитета в Тегеране, а с ним был введен в действие и первый комплекс городских нормативов[343].

В 1921 г. командир казачьей бригады, созданной в Персии под эгидой полуколониального англо-русского режима, устроил военный переворот. Реза-хан, умело лавируя в гражданской политике и наращивая в то же время поддержку в армии, смог склонить Национальное собрание к избранию его ханом в 1926 г. Пойдя по стопам Кемаля Ататюрка, он начал модернизировать Иран сверху.

В Тегеране была создана решетка широких проспектов; как и в Европе за 75 лет до этого, снесенные городские стены были заменены здесь новыми окружными бульварами. Городское постановление 1939 г. предписывало всем городским домам иметь по крайней мере один этаж, открывающийся на улицу, т. е. дома не должны были полностью изолироваться стенами. Ряд получивших европейское образование архитекторов, среди которых французы, русские грузины, армяне-космополиты, а также вернувшиеся в страну иранцы, построили комплекс современных общественных зданий, многоквартирных домов и частных резиденций. Часто, сочетая иранские мотивы с международным модернизмом, они были изобретательнее, чем преобладающая в период до Второй мировой войны японская архитектура или Второй национальный стиль Турции Кемаля, которые слишком уж прислушивались к международному канону тех времен[344].

Но в политическом отношении национальный характер Ирана при Пехлеви по-прежнему стоял под вопросом. В 1941 г. в страну вторглись силы нового британо-советского альянса, поскольку казалось, что Иран станет на сторону Германии. Крайне непопулярный Реза-шах, опасавшийся смещения, отрекся в пользу своего сына Мохаммеда Резы, которого американское ЦРУ, принявшее имперскую эстафету у Британии, снова навязало стране после националистической вспышки 1953 г. Краткосрочная династия закончилась бесславно, пав жертвой сложной народной революции 1979 г. Причинами последней стали многие проблемы и силы, но к числу собственно урбанистических факторов следует отнести план по превращению национального мегаполиса Тегерана в обширный пригород нового Версаля, т. е. нового Королевского города на северном краю этой территории, Шахестана Пехлеви, услужливо спроектированного британской консалтинговой компанией Llewelyn Davies International[345].

Первоначально, в 1979 г., Исламская Республика Иран провозгласила себя именно исламским, а не национальным государством, открытым всем мусульманам. Но на деле она понималась в качестве иранского национального государства с миноритарной, еретической версией ислама (шиизм), оказавшегося зажатым в тесном кольце арабских, преимущественно суннитских, государств.

До наших дней от династии Пехлеви, состоявшей всего из двух шахов, в Тегеране сохранилось два значимых элемента. Самый важный – разделение города на север и юг, которое началось с того, что военным офицерам и высокопоставленным чиновникам стали выдавать земли на севере, т. е. разделение между процветающим, в значительной мере секуляризованным северным районом (к северу от улицы Энкелаб), который прилегает к подножию величественной горной системы Эльбрус, и богобоязненным, народным и в значительной мере, хотя и не всегда, бедняцким югом, где находятся Базар и мемориальная мечеть Хомейни. Второй элемент наследия Пехлеви – впечатляющий абстрактный комплекс на площади с круговым движением в центре города: выполненная из белого мрамора башня Шахяд (Королевская башня), возведенная в 1971 г. в честь 2500 лет имперской Персии. После Исламской революции башня носит название башни Азади (Свободы).

Аддис-Абеба

До злосчастной революции 1974 г. Эфиопия в общем и целом оставалась наследной монархией, хотя принятая в 1931 г. конституция, ориентировавшаяся на японскую, стала важным шагом к созданию национального государства[346]. Последние ее императоры защитили и модернизировали страну, несмотря на слабые шансы и неблагоприятный колониальный контекст. По этим причинам Эфиопия и Аддис-Абеба приобрели особое значение в африканском сознании: Аддис-Абеба дважды выбиралась столицей Африки – Организацией африканского единства в 1963 г. и Африканским союзом в 2001 г. Эта особая роль всегда определялась неколониальной историей страны и города.

Аддис-Абеба стала столицей недавно, в конце XIX в., а ее статус постоянной столицы в значительной мере определился импортом быстрорастущих эвкалиптов из Австралии, благодаря которому удалось помешать текущему опустошению территорий вокруг императорских городов из-за вырубки леса на дрова. Подобно Риму, она стоит на холмах, на вершинах которых селились правители, а ниже – их челядь и клиенты. Огромные комплексы многих императорских дворцов все еще сказываются на облике города. Схема проживания, не сегрегированная территориально, хотя в последнее время она довольно быстро исчезает, сохранилась до наших дней. Летом 2014 г. посреди центрального проспекта Черчилля все еще можно было встретить небольшую зону неформальных «трущоб». В принятом в 2002 г. плане развития Аддис-Абебы утверждалось, что «социальное разнообразие и смешанная система землепользования… могут считаться уникальным качеством Аддис-Абебы». Итальянский фашистский план был нацелен на прямо противоположное. При сегодняшней глобализации под предводительством Китая и с уже запланированными 200 небоскребами Аддис-Абеба, судя по всему, движется в сторону скорее уж колониальной концепции, чем ее собственной мультикультурной социальной истории[347]. Впрочем, в сегодняшней Аддис-Абебе есть также и крупнейшие из всех виденных мной в Африке к северу от Лимпопо недавно построенных жилых районов для среднего класса (а также, возможно, и для простого народа).

Если Асмэра в Эритрее – это настоящий музей модернизма фашистской Италии, в Аддис-Абебе с ее значительно более коротким периодом колониальной оккупации колониальных следов немного, в основном они сводятся к Меркато, который сегодня представляет собой большой неформальный рынок.

Современные достопримечательности Аддис-Абебы появились достаточно поздно и были построены для Организации африканского единства (ОАЕ). По словам императора, был «план сделать эту “большую деревню” городом и настоящей большой столицей». К числу достопримечательностей относятся Африканский зал, построенный для Экономической комиссии ООН по Африке, и, главное, монументальная ратуша на горе в верхней части проспекта Черчилля. Для ОАЕ был возведен специальный модернистский комплекс, недавно дополненный новыми зданиями для прописавшегося здесь Африканского союза, профинансированными китайцами. После падения империи резиденция Хайле Селассие, Юбилейный дворец, была переименована в Национальный дворец и отдана под государственные нужды, сегодня ее использует достаточно слабый федеральный президент. Большой дворец Менелика был отобран революционным Дергом, ныне его занимает ключевая фигура власти, премьер-министр. Здание парламента существует с 1930-х годов, но сегодня заменяется.

Марксистско-ленинская иконография революционеров 1974 г. была убрана – и это несмотря на то, что победившие партизаны сами первоначально были марксистами-ленинцами, – однако сохранился памятник, отмечающий их участие в войне в Сомали. В том углу, где проводятся манифестации, устроен небольшой частный музей жертв революционных репрессий. Основания наций и их столицы

Нации рождались не только в совершенно разные периоды времени, но и разными способами. Среди этих способов – европейское цареубийство (или мягкое смещение родителей), отделение, инициируемое колонистами (включая белые колонии, которые ушли из родительского дома), бунты в среде колониальных классов – сторонников «Просвещения» и «эволюции», наконец, превентивные имитации, совершаемые деятелями реактивной модернизации.

Образующиеся в результате столичные города своими родимыми пятнами обязаны собственным нациям. Внутренний процесс образования национального государства в Европе – если не считать Балкан, находившихся ранее под османским правлением, – предполагал общую долгосрочную преемственность городских форм и архитектуры. Национальным столицам было нужно много новых зданий – парламентов, судов, министерств, опер, концертных залов, музеев, университетов, вокзалов, – но почти все они строились в соответствии с наличным европейским репертуаром стилей и форм, что позволило легко вписать их в донациональный городской ландшафт. Довольно часто национальные государства просто перестраивали под национальные нужды ранее созданные здания: монастыри, аристократические особняки, малые королевские дворцы. Капиталистический характер национальных столиц, хотя он и был завязан на особые институты – банки, биржи, роскошные магазины и гостиницы, а в некоторых случаях и деловые кварталы, – отображался и в намного более обширных, чем здания этих специальных организаций и институтов, буржуазных городах с большими многоквартирными или коттеджными комплексами. Старые бюргерские институты городского правления были расширены, хотя в столичных городах они стали предметом жесткого контроля и укомплектовывались представителями нового класса капиталистов, которые выработали собственную городскую социальность меценатства, благотворительности и развлечений, собственное буржуазное «гражданское общество» вне политики и экономики, куда допускались и женщины.

Новые столицы государств, отколовшихся от Британской империи, были в большей или меньшей степени построены с нуля, без собственных традиций, так что они возводились, чтобы создать баланс и поддержать компромисс в обществе колонистов в постимперский период. Это были, скорее, небольшие политико-бюрократические центры, причем такие города, как Вашингтон и Претория, находились на вершине пирамиды расового угнетения.

Латиноамериканские столицы являлись бывшими имперскими центрами, по европейским или азиатским стандартам достаточно молодыми, но большинству из них было примерно по 300 лет. В них имелось немало барочных храмов, аристократических дворцов и старых институтов высшего образования. Их муниципальные правительства, или cabildos, сыграли ключевую роль в запуске процесса обретения независимости. Однако, если не считать Бразилии, процедура отделения оказалась долгой, сложной и полной насилия, она заняла почти два десятилетия непрерывной войны, за которой часто следовали десятилетия войн гражданских и международных. Искусственная среда этих столиц не слишком пострадала от конфликтов, чего нельзя сказать о социальных порядках в данных странах.

Государства колонистов определили себя в качестве «клубных» наций – в противоположность европейским нациям «языка и исторической культуры», – а потому взялись набирать желанных членов. На всех этих столицах свой след оставили новые сообщества иммигрантов, которые преподносили им в качестве даров свои памятники и так или иначе оформляли городскую социальную жизнь. Латиноамериканские города изменились также под влиянием приехавших в страну иностранных капиталистов[348]. Товарные бумы второй половины XIX и первых десятилетий XX в. – бумы золота и гуано, кофе и меди, шерсти, пшеницы, а позже и нефти – создали вместе с американской индустриализацией огромные состояния Нового Света. Образовавшиеся капиталистические города и общества были кичливыми и наглыми, они первыми начали строить небоскребы и запустили гонку в сфере жилых сооружений, в которой решающими критериями стали величина и дороговизна. Капитализм Нового Света был капитализмом недавно сколотивших состояние очень богатых людей, а не капитализмом исторически развивавшейся буржуазии. В Латинской Америке городской моделью для этой элиты стал Париж времен Второй империи, но позже латиноамериканцы начали восхищаться Нью-Йорком, Чикаго и Майами.

Нации, избавившиеся от колониальной зависимости, определяются колониальной политикой, территориальными границами своих бывших колониальных держав, пусть даже эти границы были случайными и временными. Все их столицы оформлялись колониальным разделением на город собственно колонистов и поселения туземцев. Эта двойственность воспроизводилась практически везде (единственным большим исключением является Сеул), хотя и с существенными различиями. Бывший колониальный город национализировался правителями нового государства, при этом поселения значительно росли в силу массовой постколониальной сельской миграции. Типичная столица государства, избавившегося от колониальной зависимости, оставалась крайне поляризованной по стилю, планировке и коммунальным услугам. Но в столицах стран с реактивной модернизацией сохранились значительные элементы традиционной иерархической интеграции, в них и по сей день чувствуется культурная преемственность и эволюция, несмотря на масштабную архитектуру современного типа. Особенно хорошо это сочетание самобытной, неевропейской городской структуры с импортированными стилями строительства и поведения на улице заметно в Бангкоке и Токио.

Столицы, получив всеми этими довольно разными способами национальные основания, были вынуждены столкнуться с различными вызовами – народными и глобальными.

НЕМЕЦКИМ КАНЦЛЕРАМ, ПРЕДСТАВЛЯЮЩИМ ТРИ ТИПА ВЛАСТИ

Рейхсканцелярия, перестроенная для Адольфа Гитлера Альбертом Шпеером к январю 1939 г.

Источник: Неизвестный фотограф <https://commons.wikimedia.org/wiki/File: Bundesarchiv_Bild_146-2005-0073,_Berlin,_Neue_Reichskanzlei.jpg>.

Официальная резиденция западногерманского федерального канцлера во временной столице Бонне. Спроектировано Зеппом Руфом, строительство завершено в 1964 г.

Источник: Фотография Sir James <https://commons.wikimedia.org/wiki/ File:2012-03-27_Bonn_Kanzlerbungalow.JPG>.

Резиденция канцлера в объединенном Берлине, архитектор Аксель Шультес, построена в 1997–1999 гг.

Источник: Фотография Norbert Aepli <https://commons.wikimedia.org/wiki/ File:2009-04-10_Berlin_670.jpg>.

ДВА РАЗНЫХ НАЦИОНАЛЬНЫХ ОСНОВАНИЯ СТОЛИЦ

Здание Союза в Претории, построенное на этапе подготовки к образованию совместного государства колонистов в Южной Африке, создаваемого двумя группами белых поселенцев – бурами и англосаксами. Проект имперского архитектора Герберта Бейкера, строительство завершено в 1913 г.

Источник: Фотография Davinci77 <https://commons.wikimedia.org/wiki/ File: Uniegebou.jpg>.

Сиам, который никогда не был колонизирован, модернизировался сверху, что было реакцией на внешние угрозы. Первый новый королевский дворец, построенный для Рамы V, известного также как Чулалонгкорн, был завершен к 100-летию Бангкока в 1882 г. Традиционная сиамская крыша сочеталась в нем с завезенными европейскими элементами. Проект британского архитектора

Источник: Фотография Supanut Arunoprayote https://commons.wikimedia.org/wiki/File: Phra_Thinang_Chakri_Maha_Prasat_(II)_BKK.jpg.

ТРИ СПОСОБА УВЕКОВЕЧИВАНИЯ ПАМЯТИ КОЛОНИАЛЬНОГО ОПЫТА НОВОЙ СТРАНЫ

Национальный монумент в Куала-Лумпуре (Малайзия), открыт в 1966 г. Создатель памятника, Феликс де Велдон, вдохновлялся Мемориалом Корпуса морской пехоты США на Арлингтонском национальном кладбище и использовал имперский нарратив колониальной войны: тему «чрезвычайной ситуации», спровоцированной коммунистами

Источник: Фотография CEphoto, Uwe Aranas <https://commons.wikimedia.org/wiki/File: Kuala_Lumpur_Malaysia_Tugu-Negara-Malaysia-03.jpg>.

Корейский адмирал Ли Сунсин, победивший в конце 1500-х годов японских захватчиков. Памятник поставлен в 1968 г. в честь героев антиколониального движения

Источник: Фотография 螺钉<https://commons.wikimedia.org/wiki/File: Statue_of_Yi_Sunsin.jpg>.

Замена колониального завоевания антиколониальным сопротивлением: статуя эмира Абделькадера, лидера алжирского сопротивления французской оккупации, сменила статую генерала-завоевателя, которая в 1962 г. была отправлена обратно во Францию

Источник: Фотография Indif https://commons.wikimedia.org/wiki/ File: Vue_de_la_place_de_l%27%C3%89mir-Abdelkader,_Alger_(30_d%C3%A9cembre_2013). jpg.

ДВА ТИПА НАРОДНЫХ МОМЕНТОВ

Карл-Маркс-Хоф в Вене, флагман муниципального социализма. Комплекс из 1400 квартир с различными удобствами, в числе которых кабинет стоматолога, клиника матери и ребенка, почтовое отделение, библиотека, магазины и актовые залы. Построен правительством Вены в 1926–1930 гг., архитектор – Карл Эн

Источник: Фотография Dreizung <https://commons.wikimedia.org/wiki/ File: Karl-Marx-Hof_2009.jpg>.

Влиятельные протестные движения составляют еще один способ актуализации народного момента в городской истории. Наиболее инновационный и важный источник международных урбанистских идей – датское движение «прово» в Амстердаме середины 1960-х годов

Источник: Неизвестный фотограф https://commons.wikimedia.org/wiki/ File: Het_eerste_verkiezingsbord_van_de_Provopartij_te_Amsterdam,_8_mei_1966._-_SFA001004941.jpg.

НАРОДНЫЕ ВОССТАНИЯ В ГОСУДАРСТВАХ КОЛОНИСТОВ

Мемориал афроамериканцам в Гражданской войне в Вашингтоне напоминает об участии афроамериканских солдат в Гражданской войне, открыт с 1998 г.

Источник: Фотография David <https://commons.wikimedia.org/wiki/File: African_American_Civil_War_Memorial_(14423263). jpg>.

Южно-Африканское государство колонистов рухнуло, а на смену ему пришла новая постколониальная нация. Исививане, часть Южно-Африканского Парка Свободы на окраине Претории/Тсване, – место, где покоятся духи борцов за свободу. Валуны представляют девять провинций Южной Африки, нации как целого, и международное сообщество, которое поддержало борьбу с апартеидом и режимом колонистов. Спроектировано группой архитекторов под руководством традиционных целителей и антропологов-африканистов. Эта часть была открыта в 2004 г., к 10-летию демократической постколониальной Южной Африки

Источник: Фотография Shosholoza https://commons.wikimedia.org/wiki/ File: Isivivani.jpg.

ВОЗНИКНОВЕНИЕ И ИСЧЕЗНОВЕНИЕ КОММУНИЗМА

Советский Союз на первых этапах был мировым центром архитектуры авангарда, которая часто выражалась в общественных и культурных клубах рабочих, таких как Клуб Русакова Союза коммунальников, спроектированный Константином Мельниковым в 1927 г. по заказу профсоюза

Источник: Фотография NVO <https://commons.wikimedia.org/wiki/File: Moscow,_Stromynka_6_July_2009_ 22.JPG>.

Московский архитектор Лев Руднев спроектировал Дворец культуры в Варшаве, воспроизведя стиль послевоенных московских высоток, но использовал при этом польские орнаментальные мотивы. Этот образец сталинского соцреализма был построен советскими рабочими и передан Варшаве в 1955 г. Он пережил падение коммунизма и существует и теперь, в окружении корпоративного капитализма

Источник: Фотография Sempoo https://commons.wikimedia.org/wiki/File: Pa%C5%82ac_Kultury_i_Nauki_p7.jpg.

ТРИ АСПЕКТА АКТУАЛЬНОГО ГЛОБАЛЬНОГО КАПИТАЛИЗМА

Канэри-Уорф в Восточном Лондоне, построенный силами глобального капитала и для него. В центре находится One Canada Square, коммерческое офисное здание, спроектированное аргентинско-американским архитектором Сезаром Пелли, завершено в 1991 г. По бокам стоят два финансовых здания

Источник: Фотография David Iliff <https://commons.wikimedia.org/wiki/File: Cabot_Square,_Canary_Wharf_-_June_2008.jpg>.

Часть нового пейзажа Джакарты, где 14 новых зданий выше 210 м были построены в период бума 2005–2015 гг., в основном на средства местных частных девелоперов

Источник: Фотография Gunawan Kartapranata <https://commons.wikimedia.org/wiki/File: Jakarta_Panorama.jpg>.

Токийская Ратуша (1991 г.), спроектированная Кензо Танге для токийского городского правительства, важного участника глобализации Токио

Источник: Фотография Kakidai https://en.wikipedia.org/wiki/ File: Tokyo_Metropolitan_Government_Building_2012.JPG.

БЛИСТАЮЩАЯ СТОЛИЦА КАЗАХСТАНА XXI В., АСТАНА, ОФИЦИАЛЬНО ОБЪЯВЛЕНА СТОЛИЦЕЙ В 1997 Г., ХОТЯ БОЛЬШАЯ ЧАСТЬ ЕЕ АРХИТЕКТУРНОГО ВЕЛИКОЛЕПИЯ СОЗДАНА УЖЕ В ТЕКУЩЕМ ВЕКЕ

Президентский дворец Акорда (Белый Лагерь), 2004 г., построен Mobetex Group

Источник: Фотография jtstewart <https://commons.wikimedia.org/wiki/File: Astana_DSC04123_(7709644872). jpg>.

Монумент Байтерек, 2002 г., проект А. Рустембекова, С. Базарбаева и В. Торгаева. Визуально башня отсылает к народной сказке о золотом яйце (солнце), снесенном на дереве мифической птицей и поедаемом драконом каждую зиму. На фоне виден головной офис КазМунайГаз, государственной газовой компании, а еще дальше по центру – верхушка «Хан Шатыра» (Царского рынка), торгово-развлекательного центра, спроектированного Норманом Фостером и построенного турецкой фирмой (открыт в 2010 г.)

Источник: Фотография Ken and Nyetta <https://commons.wikimedia.org/wiki/File: Central_Downtown_Astana_2.jpg>.

Дворец мира и согласия (Фостер и партнеры), строительство завершено в 2006 г. Памятник задумывался как всемирный центр религиозных экуменических связей

Источник: Фотография jtstewart https://commons.wikimedia.org/wiki/File: Astana_DSC04141_(7709683472). jpg.

Глава 6. Народ поднимается: народные моменты в современной городской истории

Для большинства национальных государств и их столиц вступление в Модерн оказалось тяжелым испытанием, поскольку им пришлось бороться как с внутренними, так и с внешними проблемами. Хотя некоторые следы этого этапа стерлись, у городов и человеческих поселений в целом есть внутренне присущее им качество – они оставляют слои истории не только под настоящим, но и рядом с ним.

В этой работе мы сосредоточились не на длинных нарративах городского развития, а на нескольких ключевых моментах в истории города в современном мире. В предшествующей части я рассматривал основания национальных государств и их столиц как особые моменты в их истории. В этой главе я сначала попробую разобраться с подъемом подчиненных (или «субальтерных») представителей нации и вызовами, которые были брошены элитам другими народными силами, т. е. с «восстанием масс», как его назвал испанский консервативный философ Хосе Ортега-и-Гассет. В дальнейших главах рассматриваются моменты, возникшие вслед за основополагающим.

Специфические периоды городской истории определились двумя особыми типами политики. Фашизм и военная диктатура стали крайними реакциями на угрозы со стороны народа, как они тогда понимались. Тогда как коммунизм был необычной формой политической власти, возникшей из народных восстаний. Наконец, сегодня мы имеем дело с глобальным моментом транснационального финансового капитала и ускорившегося глобального обмена. Мы рассмотрим его в плане попыток создания глобализированного урбанизма «мирового города» и изменений в форме городской власти.

«Нация» в национальном государстве может принимать различную окраску, от национально-имперской в Британии и Франции до белой и народной в США. Однако во всех случаях «нация» включала или представляла лишь «элиту», определенную классом, расой/этничностью и гендером. Впоследствии эта эксклюзивная нация оказалась под вопросом и была преобразована, или можно по крайней мере сказать, что она подверглась эрозии. В некоторых странах и городах наступил народный момент национальной истории и городского развития, ставший своего рода разрывом.

Народный момент прозвучал грозным набатом, когда подчиненные группы нации вышли на сцену в качестве контрагентов элит, т. е. когда стало возможным услышать то, что они говорят о своем положении, своих проблемах и своих устремлениях, когда их специфические культуры были признаны и стали видимыми. В разных странах это случалось в разные времена, причем в разных формах, что привело к разным последствиям.

У народных моментов было два основных корня: рост социального значения подчиненных сил и восстания, поднимающиеся в силу культурных изменений, пусть даже в первом случае присутствовал, конечно, важный культурный компонент смены коллективной идентичности, а во втором появлялась более сильная социально-экономическая база для предъявления требований. Эти моменты в городских отношениях по поводу власти проявились в двух формах: институциональной, т. е. использующей институты национального и городского правительства для решения народных проблем; и связанной с народными движениями и соответствующими им протестными акциями. Хотя есть важная корреляция между указанными корнями и формами, эмпирически и логически они могут быть вполне независимыми друг от друга.

Сначала мы рассмотрим некоторые примеры проникновения народа в саму форму институциональных изменений в городской власти и политике, а также институционального культурного приспособления к усилению тех, кто ранее был исключен и презирался. В столицах, имеющих разные национальные основания, значение народных масс могло расти совершенно по-разному. Европейский муниципальный социализм рабочего класса и урбанизм государства всеобщего благосостояния

Народный момент как особая стадия городского развития и социального опыта с наибольшей отчетливостью проявился в Европе – на фоне ее классово структурированных буржуазных национальных государств и национальных столиц, а также по причине первостепенного значения промышленной революции для европейских национальных обществ и городов[349]. Индустриализация привела к созданию очевидно заметных границ между классами.

Хотя в XIX в. среди правящих элит, как и у исследователей-социологов нового типа, постепенно распространялось понимание социальных проблем, обусловленных быстро развивающимися промышленными городами, устойчивого народного момента не наблюдалось до окончания Первой мировой войны, которая положила конец сохранявшимся «старым режимам» Европы и учредила всеобщее избирательное право, по крайней мере для мужчин. Парижские революции 1830, 1848 и 1871 гг. вывели на передний план массы, однако этот народный аспект стал скорее причудой истории, чем реальным вступлением народа в городскую политику и процессы социальных изменений.

В Европе народный момент заключался прежде всего в явлении рабочего класса и возникновении рабочего движения. Столетие, начавшееся с Парижской коммуны (1870–1871), угроза повторения которой стала толчком для создания немецкого государства всеобщего благосостояния[350], и закончившееся примерно в 1980-е годы, было в плане социальной истории столетием рабочего класса, признанным в качестве такового даже врагами социалистического рабочего движения, в частности папой Львом XIII в его энциклике 1891 г. «Rerum Novarum» («Новые веяния») или националистами-расистами, которые привели к власти в Германии Национал-социалистическую немецкую рабочую партию. Столетие рабочего класса было евроцентричным, завязанным на европейские профсоюзы (хотя и не ограниченным ими), рабочие партии, культурные и досуговые организации рабочего класса. В силу эмиграции в Северную и Южную Америки, а позже и благодаря деятельности Коминтерна европейское рабочее движение стало источником вдохновения для рабочих, интеллектуалов и крестьян во всем мире, что оказалось особенно важным для Китая и Вьетнама.

Выражение «муниципальный социализм» первоначально было британским пренебрежительным ярлыком, которым обозначали то, что на самом деле являлось по большей части леволиберальными программами развития городских служб и услуг – водоснабжения, канализации, школ, библиотек и т. д.[351] В конце XIX – начале XX в. новая роль городских и коммунальных услуг в быстро растущих индустриализирующихся городах стала признаком нового социального ландшафта, в котором важное место занял рабочий класс, хотя его голос был все еще слабым или недостаточно разборчивым.

Столицы с их консолидированной социальной иерархией обычно находились не на передовой этого развития, на которой оказались скорее уж средние промышленные города, такие как Гент (Бельгия), где впервые (в рамках либеральной политики) ввели общественное субсидирование страховок по безработице, контролируемых профсоюзами, Рубе (Франция), ставший социалистическим уже в 1890-х годах, или британский Шеффилд (с 1918 г.)[352]. Вспышки движения рабочего класса в столицах, таких как Париж (в 1848 и 1871 гг.) и Санкт-Петербург (в 1905 г.), были кратковременными и в конечном счете подавлялись, так что их долгосрочный эффект по большей части ограничивался классовой памятью.

В некоторых странах, таких как Германия и Швеция, роль народа на муниципальном уровне проявилась позже, чем в национальной политике, что было обусловлено намного более неравной системой муниципального голосования, однако после завершения Первой мировой войны сохранение последней было уже невозможно.

В Амстердаме накануне Первой мировой войны возникли зачатки новой городской эпохи. Уже в 1912 г. голландский активист в сфере жилищной политики, а позже городской инспектор по строительству Ари Кеплер публично говорил о том, что мечтает о «прекрасных жилищах для рабочих», «памятниках борьбе [рабочего класса]»[353]. После Первой мировой войны эта программа была реализована в Амстердаме при Вибауте, ольдермене по жилищной политике и левом социал-демократе, которого поддерживали модернистская Амстердамская школа архитектуры и политизированные жилищные ассоциации рабочего класса.

Образцовым примером муниципального социализма стала Вена 1920–1934 гг. – Красная Вена, поддерживаемая устойчивым социал-демократическим большинством и финансовой автономией города, являющегося отдельной «землей» (Land) в федеральной Австрии. Больше всего ее помнят по расположенным в центре города комплексам социального жилья: «суперкварталам» многоквартирных домов высотой обычно в шесть – восемь этажей с обширными дворами, занимающими половину или более территории строения. Часто у таких домов был монументальный вход или ворота, открывающиеся на улицу. В этих комплексах предоставлялись также коммунальные и бытовые услуги разного типа – там имелись клиники матери и ребенка, медицинские центры, детские сады, школы, прачечные, магазины, безалкогольные пабы, в некоторых случаях рестораны, библиотеки, актовые залы, офисы рабочих организаций, почты и конторы социального страхования. У каждого жилого комплекса было свое название, как правило в честь той или иной фигуры австрийского, немецкого или какого-то другого европейского рабочего движения (Жореса, Маттеотти), однако один из них был назвал Джордж-Вашингтон-Хофом. Флагманом жилья Красной Вены стал Карл-Маркс-Хоф на 1400 квартир и 5000 жителей, со двором размером с городскую площадь, которая, собственно, и была там, пока комплекс не построили. У парадного входа стояли флагштоки, на которых на Первое мая и по другим важным датам рабочего класса поднимали красные флаги.

Сами здания, хотя они и не были примерами архитектурного авангарда, стали свидетельством той политической власти над формой и пространством города, которую получили бедняки Вены. Кольцо жилых районов рабочего класса вокруг центра города стало известно под гордым названием «пролетарская Рингштрассе», которая противопоставлялась большим строениям имперской буржуазии конца XIX в.

Австрийские социал-демократы выработали идеи социалистического города, опираясь при этом на концепцию «большого города» (Großstadt) довоенного венского архитектора Отто Вагнера[354]. Однако они не вышли за пределы одного исключительного муниципалитета, существовавшего в весьма консервативном национальном государстве, не успели раздвинуть рамки своей деятельности. По разным причинам их Большой архитектурный план не был принят, также не удалось взять под контроль городские земли. В действительности в Австрии не было эффективных законов по принудительному отчуждению собственности государством, которые являлись ключевым правовым элементом программы Османа в Париже. Здесь же город и его архитекторы должны были проявлять смекалку, находя применение не самым удобным или неразработанным участкам, на которых строились их знаменитые комплексы. Например, Карл-Маркс-Хоф был построен на территории между промежуточной железнодорожной станцией и спортивным стадионом, так что комплекс вобрал в себя площадь[355]. У австрийских социал-демократов не было возможности построить берлинскую Сталин/Карл-Маркс-Аллею, но, хотя коммунизм и австромарксизм не питали друг к другу ничего, кроме ненависти, между Карл-Маркс-Хофом и Карл-Маркс-Аллеей есть, конечно, определенное сходство, основанное на общем героическом опыте социалистической борьбы и идее о том, что рабочий класс не может довольствоваться чем-то хорошим, ему нужно самое лучшее.

После уличных боев с использованием боевого оружия Красная Вена пала в 1934 г. под натиском австрофашизма, который тут же отменил строительство государственного жилья. Однако оно не было уничтожено в качестве формы урбанизма, его памятники все еще можно посетить, а для местной буржуазии оно по-прежнему как бельмо в глазу[356].

Берлин был первой в мире столицей, в которой партия рабочего класса добилась на выборах большинства, получив в 1903 г. пять из шести мест в рейхстаге, хотя и не в центре старого города. Однако ограниченное муниципальное избирательное право не допустило создания социал-демократического большинства в городском совете. Поддержка ядром партии войны и разброд позиций по революции, которой закончилась Германская империя, раскололи партию на три части, которые вместе были слабее, чем довоенная СДП, и больше не могли претендовать на большинство. Веймарские социал-демократы выбрали мэром Берлина либерала. В то же время они очень гордились своими городскими программами, проводимыми вместе с леволибералами, прежде всего социальными, образовательными и культурными[357].

В Веймарской Германии было несколько городов с социал-демократическими или ориентированными скорее на средний класс прогрессивными правительствами, ставшими творцами архитектурной истории, когда они объединились с авангардными архитекторами того времени – Бруно Таутом, Вальтером Гропиусом, Людвигом Мис ван дер Роэ и др. На передовой урбанизма оказались Франкфурт и Штутгарт, а не Берлин. Однако Веймарский Берлин пережил свой собственный народный момент модернистских жилищных комплексов, спроектированных авангардистскими архитекторами для профсоюзных строительных кооперативов, – низкоэтажных многоквартирных зданий с плоскими крышами, вписанных в городской ландшафт, в котором полно лужаек, а не выстроенных прямыми рядами вдоль улиц. Один был назван в честь профсоюзного руководителя Карла Легина, тогда как наиболее известный и все еще существующий Сименсштадт (спроектированный в основном Гансом Шаруном) носит имя работодателя.

В других европейских столицах народные моменты оказались слабее. В Лондоне, в котором в те времена не было единого городского правительства, этот момент был ограничен районами рабочего класса, имеющими весьма скудные ресурсы. Франция до 1920-х годов была связана бдительным префектурных контролем, который позднее несколько ослаб[358]. Париж в основном контролировался правоцентристским национальным правительством, так что влияние народной политики ограничивалось кольцом рабочего класса вокруг города. Наиболее важным, радикальным и амбициозным в своих социальных, налоговых и культурных программах (в жилищных – в меньшей степени) оказался северный промышленный пригород Сен-Дени, получивший социалистическое большинство в 1892 г., а после Первой мировой ставший оплотом коммунизма[359]. В Копенгагене социал-демократы стали в 1903 г. крупнейшей партией и смогли избрать первого из своих девяти мэров города. Бывший ремесленник Йенс Йенсен стал народным лидером социальных перемен, произошедших в датской политике, однако его уступчивая администрация не создала нового городского режима, хотя во время войны город нашел удачное применение заблаговременно приобретенным землям, пущенным под государственное жилищное строительство и для сдерживания цен в сфере частного строительства[360].

В Лондоне радикальный народный момент наступил в первой половине 1980-х годов, когда леволейбористский Совет Большого Лондона под руководством харизматического лидера Кена Ливингстона боролся за город народного мультикультурализма – сексуального, этнического и религиозного, – а также за возрождение промышленных и портовых рабочих мест и против не только враждебного центрального неолиберального правительства Маргарет Тэтчер, но и концепции «глобального города», финансируемого трансатлантическим капиталом. Городской совет размещался тогда на другом берегу, напротив Вестминстерского дворца, которому он регулярно отправлял недвусмысленные депеши о росте безработицы, парламенту крайне неприятные. Главным полем урбанистического сражения стал восточный Доклендс: вопрос был в том, как его возродить после закрытия исторических доков. Результатом этого столкновения явилась решающая победа глобального капитала, которую я далее буду анализировать в качестве ключевого события в формировании актуального глобального момента.

Рабочее движение строило также и для себя, для Arbeitervereine (рабочих союзов) в Германии и Австрии (особенно в последней), здания, которые его лидеры считали «домами борьбы», «крепостями солидарности»[361]. В Бельгии и Франции у подобных зданий был не такой активистский оттенок, там они фигурировали под названием «Народных домов» (Maisons du Peuple). Это понятие стало важным также в Италии и Скандинавии. Большинство этих зданий представляли собой функциональные залы для собраний и общения, в некоторых случаях в них были жилые квартиры, но без монументальных амбиций. Впрочем, у некоторых зданий такие амбиции все-таки были, например у Народного дома в стиле ар-нуво, построенного Виктором Орта в Брюсселе, и Arbeiterheim («Рабочего дома») в Вене, в районе Фаворитен.

Второй институциональный народный момент в Европе наступил после Второй мировой войны, он заключался в создании государств всеобщего благосостояния[362]. По сути, государства всеобщего благосостояния означали национальное признание, расширение и идеологическую демобилизацию муниципального социализма. Последний аспект был особенно заметен в различии между межвоенной Веной и ее первыми послевоенными годами, т. е. между такой крепостью рабочего класса, как Карл-Маркс-Хоф, и пригородным Комплексом Пера Альбина Ханссона (Per-Albin-Hansson-Siedlung) с его длинными рядами двухэтажных семейных домов в хейматштиле, стоящих впритык друг к другу. Это красноречивое выражение поворота Социал-демократической партии Австрии от активистского австромарксизма к скандинавской социал-демократии, целью которой стал консенсус[363].

Государство всеобщего благосостояния, выступив в качестве строителя, внесло по крайней мере три важных вклада в архитектурную среду. Во-первых, и это самый важный вклад, национально-государственная ответственность за жилье, которую оно на себя взяло, – жилье не только для бедных, не только для устранения трущоб, но и для всех небогатых, для среднего класса и рабочих. Французское довоенное обозначение государственного жилья, HBM, означало «дешевое жилье» (для малоимущих классов), но в 1950 г. оно было изменено на HLM, т. е. «жилье по скромной арендной плате», и, соответственно, предназначалось уже и для среднего класса (его нижней прослойки). Результатом стала обширная программа строительства жилья, финансируемая государством и муниципалитетами, особенно вокруг Парижа[364].

В Британии муниципальное жилье предназначалось по-прежнему трудящимся классам и еще более неимущим слоям населения, в противоположность Скандинавии[365]. Ирония в том, что прогрессивная идеология, оказавшаяся основанием печальной практики британского государственного жилья, стала, похоже, ориентиром для самой обширной и успешной (для капиталистической экономики) программы строительства государственного жилья, а именно в Сингапуре, где в 2009 г. 82 % населения проживало в жилых домах, построенных государством (но находящихся в частной собственности)[366]. В Западной, а также в Восточной Европе (в эпоху Хрущева и позже) такое государственное обязательство по строительству городского жилья привело к огромным пригородным территориям многоквартирной застройки весьма разного качества и с разной естественной средой, с жилым фондом, не поддерживаемым, как правило, в надлежащем состоянии, и условиями, обычно критикуемыми в силу социальных проблем, скапливающихся в районах такого типа[367].

Во-вторых, государства всеобщего благосостояния продвигали и поддерживали значительное число программ, нацеленных на социальное планирование в рамках местных сообществ. Районное планирование на самом деле было американской идеей, выдвинутой в 1920-х годах планировщиком Кларенсом Перри и включенной в советское понятие и практику микрорайона. Однако после Второй мировой войны новые пригородные районы, которые мыслились не в качестве отдельных городов-спутников, что подчеркивалось специально, стали витриной модернизма скандинавского государства всеобщего благосостояния, особенно Валлинби в Стокгольме и Тапиола в Хельсинки. Отказавшись от довоенной идеи «зонирования», выдвинутой некогда Международным конгрессом современной архитектуры, их построили в соответствии со шведской концепцией «ABC» (Arbete/работа, Bostad/жилье, Centre/центр)[368]. Тогда как в Париже, напротив, сохранилось четкое различие между городом и banlieue (пригородом), где были построены крупные жилые массивы (grands ensembles). Позже во Франции переняли послевоенную британскую идею «новых городов» (находящихся за пределами Лондона и отделенных зеленым поясом), создав несколько новых спутников вокруг Парижа. В 1980-х и 1990-х годах каталонскому архитектору Рикардо Бофиллу было позволено добавить красок – или, можно сказать, соцреалистической экстравагантности – жилым комплексам в паре таких городов, Сержи-Понтуаз и Сен-Кантен-ан-Ивелин.

В-третьих, государства всеобщего благосостояния пытались решить проблему надвигающейся социальной поляризации за счет прежде всего налогообложения и перераспределения средств, но также посредством планирования «смешанного развития» (Париж), «доступного жилья», существующего наравне с рыночным жильем для хорошо обеспеченных классов или, выражаясь более идеологически, для «открытого общества» (Амстердам)[369]. Дать сравнительную оценку тому, насколько далеко зашла городская десегрегация в условиях государства всеобщего благосостояния, очень сложно. Возьмем лишь два примера. Типичный жилой массив шведского государства всеобщего благосостояния – это не американское гетто бедных. Однако его внутренние различия самим жителям совершенно очевидны: квартиры с арендной платой для людей с низким достатком, кондоминиумы для начинающих специалистов, профессиональных рабочих и представителей среднего класса, наконец, семейные дома – для состоятельного среднего класса. В некоторых из недавно созданных смешанных жилых домов в Лондоне существовали раздельные подъезды – для жильцов, снимающих по рыночной ставке, в которых были консьержи, и для тех, кто не может позволить себе больше того, что «доступно», а потому должен ждать какое-то время, чтобы получить ту или иную жилищную услугу.

Можно было бы ожидать, что в щедрых государствах всеобщего благосостояния, таких как государства континентальной Северной и Западной Европы, города будут менее сегрегированными в социальном плане, чем в других капиталистических странах. Конечно, такая тенденция налицо, однако провести сравнения сложно, а измерения всегда остаются ненадежными. Кумико Фуджита в своем заключении к антологии, посвященной сегрегации, предпринимает смелую попытку сравнить уровни городского неравенства, сочетая в одном качественном, неметрическом рейтинге сегрегацию жилой застройки и возможности, обеспечиваемые городской жизнью[370]. В списке из одиннадцати городов она отнесла Пекин, Стамбул и Сан-Паулу к «существенно сегрегированным и неравным» городам, за которыми следуют «умеренно сегрегированные и неравные» Будапешт и Париж. На другом конце рейтинга у нее оказались Тайпей и Токио, где люди «живут вместе, как равные». Копенгаген, единственную столицу сильного государства всеобщего благосостояния в ее выборке, она оценила как менее сегрегированный, чем пять первых вышеупомянутых городов, но более сегрегированный, чем Афины, Гонконг и Мадрид, где люди живут «вместе, но в неравенстве». Далее, когда мы будем разбираться с актуальным «глобальным моментом», мы вернемся к вопросу сегрегации и к другой, несколько более современной, подборке данных.

Рост значения народных масс отразился также и в иконографическом аспекте, так что в городской пейзаж, складывающийся из различных памятников, попали и обычные люди вместе с их лидерами. Однако во многих случаях это был долгий и трудный процесс, даже когда такие памятники отсылали лишь к труду и отдельному рабочему безо всякого намека на классовую борьбу. Бельгийский скульптор Константин Менье был благочестивым католиком, а в политическом отношении – консерватором, но всю жизнь занимался темой достоинства трудящихся. В последние десять лет своей жизни он работал над монументальным ансамблем, посвященным труду – но не рабочему классу. При его жизни памятник так и не был возведен: его поставили только в 1930 г. (через 25 дет после смерти скульптора), за пределами центра Брюсселя. Это спокойный ансамбль из рабочих разных профессий и фигуры матери, над которыми на небольшой колонне возвышается сеятель. Сегодня ансамбль, находящийся в районе Лакен, выглядит заброшенным и неухоженным, и с этой точки хорошо видны блестящие башни бизнес-центров.

В Вене в период между двумя мировыми войнами были установлены кое-какие монументы рабочему движению. Наиболее важный – памятник Республике рядом с парламентом, аскетичный модернистский ансамбль из трех продолговатых колонн, увенчанных горизонтальным каменным брусом с надписью в память об основании Республики в 1918 г., с бюстами трех рабочих перед этой каменной конструкцией. Памятник был убран австрофашистами после 1934 г., но в 1948 г. его вернули на место[371].

После Второй мировой войны рабочее движение было вместе с его лидерами инкорпорировано в городскую иконографию скандинавских столиц. Важный пример такого рода – большой скульптурный рельефный ансамбль из бронзы в Стокгольме, посвященный руководителю и основателю шведской социал-демократии Ялмару Брантингу. В большой новой Ратуше Осло увековечены не только скандинавские мифы, но и рабочие-строители, которые ее строили, что было распространенной практикой в коммунистической Европе, заметной и в наши дни в таких местах, как варшавская площадь Конституции. Еще в межвоенный период в скандинавских столицах появились зоны рабочего движения. Вокруг площадей в этих случаях располагались здания профсоюзов и других организаций рабочего класса: Норра Банторгет в Стокгольме, где стоит памятник Брантингу, площадь Хаканиеми в Хельсинки и площадь Янгсторгет в Осло, наиболее насыщенная подобными организациями, поскольку там были офисы Социал-демократической рабочей партии и ее газет[372].

В Нидерландах Амстердам отдал запоздалую дань уважения неугомонному анархо-социалисту, первому лидеру голландского рабочего движения Домеле Ньивенхёйсу. Знаменитая февральская забастовка 1941 г., объявленная коммунистической партией против нацистского еврейского погрома, увековечена реалистической статуей рабочего-докера. Наиболее яркий памятник рабочему движению из всех имеющихся в капиталистических странах находится в Дублине, где в 1979 г. был увековечен лидер забастовки 1913 г. Джим Ларкин, который стоит на центральной улице О’Коннелл-стрит и продолжает агитировать[373].

Возможно, самым впечатляющим из всех памятников рабочему классу в Европе является памятник в Хельсинки, поставленный красным, павшим в Гражданской войне 1918 г. или же умершим от голода в концентрационных лагерях белых после войны. Он был возведен в 1970 г. на лесистом холме рядом с Олимпийским стадионом, но увидеть его может только тот, кто знает, что искать: это грубая, испещренная вмятинами, немного согнутая и выглядящая поврежденной бетонная стена со скульптурными рельефами измученных людей на одной стороне и посвященными «могилам героев» поэтическими строками левого модерниста того периода Эльмера Диктониуса на другой[374].

Памятник в Хельсинки был возведен в качестве элемента окончательного примирения в конце 1960-х годов между победившей белой Финляндией и разгромленной красной. Наиболее громким моментом этого процесса примирения стало то, как президент Урхо Кекконен прошел по Длинному мосту от своего (довольно скромного) президентского дворца в буржуазном Хельсинки до рабочего района и центра рабочего движения Хаканиеми, чтобы встретиться с лидерами движения.

В Лондоне, Париже и Риме так и не нашли какого-то заметного места, чтобы отдать дань уважения рабочему движению, если не считать кладбищ: Хайгейтского кладбища, где стоит памятник Карлу Марксу, и Пер-Лашез, где были похоронены многие бойцы Парижской коммуны, а после них и многие другие из левых. То же относится, по сути, и к капиталистическому Берлину: в 1920-х годах в Восточном Берлине Мис ван дер Роэ создал выразительный надгробный памятник Карлу Либкнехту и Розе Люксембург, который позже, после того как его разрушили нацисты, реконструировали. Герберт Фрам, больше известный как Вилли Брандт, был на самом деле активистом рабочего движения, а потом и социал-демократическим лидером. Но вряд ли от него остались бы какие-то памятники, если бы он не стал мэром города и Федеральным канцлером. Мадрид во времена после Франко вспомнил о своих классических лидерах рабочего движения – Пабло Иглесиасе, Ларго Кабальеро и Индалесио Прието, но слишком заметных памятников им создано не было. Ирония в том, что в плане иконографии рабочее движение более заметно в Вашингтоне, где есть большая статуя Сэмюэля Гомперса, антисоциалиста и лидера Американской федерации труда, объединившей профессиональных рабочих[375].

Американский популизм и расовая реабилитация

Государства и города колонистов определялись расово за счет маргинализации, подчинения или исключения туземцев, рабов и потомков рабов. Народные моменты в странах колонистов были прежде всего моментами расовой реабилитации, признания и включения подчиненных и маргинализованных «рас», что часто означало не столько изменение в городской власти, сколько своего рода приспособление в самом правлении к различным культурам. Однако Новый Свет, т. е. страна завоеваний и иммиграции, стал также и родиной популизма.

Политическая система колонистских государств, недавно обретших независимость, в большинстве случаев была открытой и не привязанной столь же крепко к социальной структуре (по крайней мере, в некоторые периоды), как в европейских национальных государствах. В Латинской Америке в XIX – начале XX в. во власть могли проникнуть, пусть и окольным путем, харизматические личности плебейского происхождения, в том числе метисы и другие люди со смешанной родословной. В больших североамериканских городах, хотя и не в Вашингтоне, плебейские «политические машины» захватили власть в городе за счет электоральной мобилизации этнических блоков населения.

Национальная политика ХХ в. в обеих Америках привела к развитию популизма, демагогии и политической риторики, направленной против истеблишмента, которые, если когда и добивались власти, приносили существенную выгоду обычным людям, но не вели к формированию народной власти. Популистские режимы в типичном случае управлялись сверху харизматическим лидером, распоряжающимся клиентелами, а не гражданским обществом или самоорганизующимся республиканским народом, причем обычно такой режим оставался в пределах «зависимого» капитализма. По этой причине, поскольку американский популизм оказал ограниченное воздействие на столицы[376], а его политический анализ потребовал бы намного больше места, он, хотя и интересен, не рассматривается здесь в качестве собственно народного момента, однако далее мы еще будем несколько раз сталкиваться с ним[377].

Раса после Британской империи

Хотя афроамериканцы составляли, по американским стандартам, значительную долю населения Вашингтона, до 1950-х годов она никогда не достигала более одной трети. Затем в силу миграции белого населения в пригороды началось сокращение его доли, тогда как доля черного населения постоянно росла. С 1960 г. в Вашингтоне образовалось черное большинство. Афроамериканцы стали частью официального Вашингтона примерно через два столетия после получения независимости и избирательного права в южных штатах. Конгресс предоставил городу право самоуправления в 1973 г., а в ноябре был избран первый мэр. Сначала сохранялась определенная преемственность: Уолтер Вашингтон, афроамериканец, избранный мэром, ранее был назначенным городским инспектором.

Политические перемены наступили в 1979 г. с избранием борца за гражданские права Мэриона Бэрри, сына издольщика, весьма колоритного и противоречивого политика, который избирался четыре раза. Он сделал муниципальные должности доступными для афроамериканцев, привлек инвесторов для строительства офисных зданий в центре города, а также создал летние рабочие места для молодежи, ввел субсидии на покупку жилья и программы обеспечения питанием престарелых бедняков. В свой первый срок он ввел также строгие меры контроля бюджета и бухгалтерии, призванные навести порядок в общеизвестном бардаке, царившем в городских финансах. Однако в три следующих его срока прежние нечистоплотные практики вернулись, а его администрация погрязла в коррупции. У столичного истеблишмента было немало причин ненавидеть Бэрри, в частности его все более беспорядочная личная жизнь давала немало причин для такой ненависти. В ходе одной шпионской операции в стиле холодной войны накануне его избирательной кампании 1990 г. Бэрри подставило ФБР, которое наняло женщину, пригласившую политика в гостиничный номер и предложившую ему наркотики, что было записано на видео, после чего в номер ворвалась полиция. Бэрри был вынужден снять свою кандидатуру с выборов, но в 1994 г. был избран на четвертый срок.

Карьера и достижения Бэрри удивительно точно напоминают карьеру и достижения многих других лидеров в бывших колониальных странах: харизматический и радикальный этнический лидер, который отстаивает этническое развитие, но при этом пытается угодить бизнесу и инвесторам, все более увязает во власти и в конечном счете оставляет в наследство отстойник коррупции, полицейского произвола, государственных долгов и социального отставания, хотя в итоге все же сохраняет за собой ядро верных последователей, которые никогда не забывают, что он вступился за свой народ[378].

В 1970-е и 1980-е годы чернокожие из средних классов также начали уезжать из сжимающегося города, а с 2011 г. доля афроамериканцев в населении упала ниже 50 %, но в настоящее время общая численность населения города растет. Черная демократическая политика, принявшая эстафету у Бэрри, но слишком разобщенная в собственном лагере, не создала никакой существенной программы социальных реформ, да и вряд ли имела бы возможность реализовать ее, создай она таковую, поскольку Вашингтон оказался под бременем долгов и к тому же под бюджетным колпаком конгресса. Тем не менее очередной мэр города назвал свой бюджет 2016 г. «Траекторией по направлению к среднему классу», хотя и не объяснил такое название.

Конечно, в 1902 г., в разгар белой расистской реакции, Комиссия по паркам, стремившаяся к «красоте и достоинству национальной столицы», не предусматривала никакой роли для афроамериканцев[379]. Мемориал освобожденных 1903 г., профинансированный афроамериканцами и возведенный за пределами центра, в юго-восточном квадранте города, был прежде всего памятником великодушию белых, поскольку изображал Линкольна с поднятой в знак благословения рукой над чернокожим мужчиной с разорванными оковами, припавшим к его ногам. В 1974 г. перед Линкольном поставили более приличный скульптурный ансамбль памяти афроамериканского педагога Мэри Маклеод Бетьюн.

В 1980-х и 1990-х годах американская расовая иконография начала существенно меняться. Два более консервативных мемориала вьетнамской войны были добавлены к известной своим негероическим стилем Мемориальной стене – в 1984 и 1993 гг., причем оба включали изображения афроамериканских воинов. В 1998 г. был открыт афроамериканский Мемориал Гражданской войны. В 2001 г. в городе была проложена официальная афроамериканская Тропа наследия (определяемая в целом довольно широко), состоящая из афроамериканских памятных мест[380]. На Национальной аллее в 2011 г. поставили статую Мартина Лютера Кинга в полный рост. Афроамериканский музей открылся в сентябре 2016 г. на Национальной аллее в оригинальном здании в мотивах йоруба, построенном проживающим в Лондоне африканским архитектором Дэвидом Аджайе, а американские индейцы добились наконец официального признания – благодаря музею, открытому в 2004 г. (построен канадским архитектором индейского происхождения), через 12 лет после того, как был открыт (финансируемый на федеральном уровне) Музей Холокоста[381].

Бедные черные районы города теперь в основном находятся на юго-востоке, по ту сторону Анакостии, но также они встречаются и к северу от С-Стрит-Нортвест; однако в большинстве случаев их не замечают ни конгрессмены с сотрудниками аналитических центров, ни обычные гости города.

Из всех бывших британских государств-колонистов Канада первой признала права туземцев, хотя это случилось все равно довольно поздно: коренные жители получили некоторые земельные права в соответствии с конституцией 1982 г. В Музее канадской цивилизации в Оттаве-Гатино она заявила о себе как о первой отколовшейся от Британской империи стране, которая официально отдала дань уважения своему коренному населению. В отличие от более поздних актов признания, имевших место в Веллингтоне, Канберре и Вашингтоне, канадский музей – не нишевая туземная экспозиция. В нем туземцы поставлены в самый центр канадской истории. Большой зал, расположенный на первом этаже, посвящен исключительно «богатому культурному наследию аборигенных народов западного побережья Канады». Рядом с ним находится Зал Первых Народов, в котором демонстрируется культурное разнообразие туземцев. И только потом, уже на втором этаже, вы попадаете в канадский Зал Иммиграции.

До 1970 г. официальная национальная политика в Австралии придерживалась лозунга «Пусть Австралия останется белой»; это был первый пункт программы Австралийской лейбористской партии. Затем ситуация изменилась (при новом лейбористском лидере), а аборигены начали бузить, например устроили собственное палаточное «посольство» возле парламента. Австралия пошла на признание туземных народов не так охотно, как Канада, однако в 2001 г. по случаю столетия Австралийской Федерации в состав Австралийского национального музея было включено амбициозное в архитектурном плане дополнительное здание «Исследования австралийских аборигенов и островитян пролива Торреса». В том же году был открыт большой мемориальный ансамбль на Парламентском треугольнике у озера Берли-Гриффин – площадь Согласия. Это заявка на примирение колонистов и туземцев, предполагающая также символическое признание аборигенных корней страны, земельных прав и вождей аборигенов. По сути, это наиболее значимый и заметный случай позднего символического признания туземцев колонистами. Он стал возможным благодаря властям национальной столицы и давлению общественного мнения, но, похоже, вопреки желаниям правого правительства Говарда, которое тогда находилось у власти.

Новая Зеландия от всех государств колонистов, отделившихся от Британской империи, отличалась тем, что была с самого начала вынуждена в каком-то смысле признать маори – довольно большой и хорошо организованный народ с давними воинскими традициями, – которым были предоставлены ограниченные земельные права и которые получили роль младшего партнера в государстве колонистов согласно Договору Вайтанги 1846 г. Но Веллингтон всегда был городом белых колонистов. В 1998 г. открылся посвященный в значительной мере маори, хотя и не только им, исторический музей – «Te Пaпa» («Наше место»). Так и в Веллингтоне тоже наступил народный момент.

В начале 1990-х годов расистское южноафриканское государство рухнуло, и Претория превратилась в бывшую колониальную столицу Тсване[382]. Южноафриканская экономика и общество (пока еще) не достигли высокого уровня развития. Однако смена режима была проведена с исключительным мастерством. В переходный период бывали вспышки насилия, но старые и новые политические элиты смогли удержать его под контролем или по крайней мере не позволили ему проникнуть в центр политической жизни – даже после убийства расистом очень популярного и влиятельного коммунистического лидера Криса Хани.

Этот процесс очень хорошо выражен в самом городе Тсване. До выборов 2016 г. он управлялся Африканским национальным конгрессом. Внутренний город теперь в основном черный – тогда как во время моего первого визита он был лилейно-белым. Назван он в честь вождя народности тсвана (возможно, мифического). Массивное государственное Здание Союза, построенное британским имперским архитектором Гербертом Бейкером для двух сторон союза колонистов, буров и британцев, по-прежнему одно из наиболее заметных строений (ныне резиденция президента), однако между его парапетом и конной статуей бурского генерала Луиса Боты, первого премьер-министра Южной Африки, сегодня находится выполненная в расслабленной и неформальной манере статуя Нельсона Манделы, больше натуральной величины. Новая столица намного крупнее старой, она была расширена за счет открытых карантинных полей, промышленных зон и окраинных черных поселков.

Впечатляющий и символичный Монумент первопроходцев (Voortrekker Monument), бурский мавзолей на окраине, был не только оставлен в неприкосновенности, но даже занесен в список национального наследия, хотя он и не находится в государственном владении. В 2009 г. он получил дополнительную Мемориальную стену с именами бойцов южноафриканских вооруженных сил, павших на службе (защищая апартеид) в период 1961–1994 гг., что выглядит поразительно вызывающим и в то же время примирительным жестом[383]. На другом холме, через шоссе, был разбит символически продуманный Парк свободы, соединенный дорогой в 2011 г., в День согласия, с бурским монументом.

Парк свободы открылся в 2007 г., после чего был несколько дополнен. Это наиболее продуманный и оригинальный в своем символизме ансамбль за всю современную историю, а может быть, и вообще за всю историю человечества. Он основан на туземных системах знаний. В процессе его создания проводились обширные консультации со старейшинами племен, традиционными целителями и антропологами-африканистами (из числа туземцев), и все они сыграли важную роль в разработке проекта. План ансамбля соответствует символическому ландшафту, основанному на африканских принципах и выраженному в понятиях африканских языков. У него три главные части.

Часть, построенная первой и по своему характеру наиболее африканская, – «Isivivane», тайное место, где покоятся духи борцов за свободу. Это круг, отделенный одиннадцатью валунами – по одному на каждую из девяти провинций страны, один на страну в целом и один на международное сообщество, внесшее вклад в борьбу с расизмом и апартеидом.

Тогдашний президент Табо Мбеки раскритиковал абстрактную анонимность памятника, и поэтому была построена новая часть, «S’khumbuto», Сад воспоминаний со Стеной имен опознанных жертв войн в Южной Африке, начиная с доколониальных войн и колониального геноцида и заканчивая рабством и репрессиями времен апартеида, и с Галереей лидеров. Последняя разделена на три категории, каждая из которых меньше предыдущей: южноафриканские лидеры, континентальные и мировые, участвовавшие в борьбе за африканскую свободу. Во все еще открытом (на 2014 г.) списке в третьей категории приводится четыре имени: афроамериканский исследователь и активист У.Э.Б. Дюбуа, политик с Ямайки Маркус Гарви, призывавший негров переселяться обратно в Африку и, как известно, сотрудничавший ради осуществления своих планов с белыми расистами, Че Гевара и Туссен-Лувертюр, лидер борьбы за независимость Гаити. Южноафриканская галерея по своему характеру является экуменической, она включает – наряду с почившими лидерами АНК, такими как Лиутли и Тамбо, – основателя конкурента АНК, Панафриканского конгресса, Роберта Собукве, королей-воинов зулу XIX в., двух белых борцов с апартеидом (Брама Фишера и Элен Джозеф), а также двух бурских командующих, включенных не без колебаний, которые участвовали в Англо-бурской войне, – Де Вета и Де ла Рей[384].

«//hapo» (койсанское слово, означающее «мечту») – третий из основных компонентов Парка, расположенный в здании в форме валуна. Это музей африканской космологии и истории, где повествование начинается с появления Земли, ее заселения и мира предков, а потом переходит к колониализму, индустриализации, урбанизации и, наконец, к созданию национальных государств и оформлению Африканского континента в современный период. Неудивительно, что на международных архитектурном и художественном конкурсах так и не выбрали победителей, поскольку претенденты по-настоящему не понимали художественный контекст. Организационный комитет обратился поэтому к местным архитекторам и художникам, которым были даны четкие инструкции[385].

Латинская Америка: La Raza, популизм и городская реформа

В столицах основных стран, отколовшихся от иберийских метрополий, расовая реабилитация началась гораздо раньше. Как уже отмечалось в главе о национальных основаниях, новые государства Мексики и Перу не считали себя исключительно колонистскими государствами, они включили в свои иконографии и господствующие нарративы, и некоторые доколумбовы мотивы и связи. В 1850-х годах видный либерал Бенито Хуарес, индеец-сапотек, стал судьей верховного суда, а в 1860-х годах – президентом Мексики.

В 1920-х и 1930-х годах началась волна культурного признания туземцев, особенно в двух прежних вице-королевствах, Мексике и Перу, которые были центрами важных доколумбовых государств. Она стала известной под названием indigenismo и предполагала значительную позитивную переоценку туземной культуры, которая в этих странах никогда не подвергалась такому же вытеснению или маргинализации, как в англосаксонской Северной Америке, несмотря на сохраняющуюся эксплуатацию индейских крестьян.

Мексиканская революция стала народным взрывом эпических масштабов, но ее конечным результатом явился сомнительный в социальном плане режим одержавших победу полевых командиров. Наиболее драматичный момент народной революции в Мехико пришелся на декабрь 1914 г., когда город удерживали два радикальных командира, Эмилиано Сапата и Панчо Вилья, с их народной милицией, однако он оказался кратким и не привел к серьезным изменениям. Но пришедшие затем революционные правительства к образованию индейцев и метисов относились крайне серьезно, также они поддерживали националистическую, антиколониалистскую концепцию истории, в которой центральную роль играли именно индейцы, а не колонисты-завоеватели. До общества эта мысль была донесена благодаря заказанным государством фрескам, сделанным в Национальном дворце, школах и других общественных зданиях. Хосе Васконселос, долгое время проработавший министром образования, возвел метисов в статус «космической расы» всемирного значения[386].

Памятник расовой реабилитации был открыт в Мехико в 1940 г., к концу правления наиболее прогрессивного из президентов – наследников Мексиканской революции, Ласаро Карденаса. Мы имеем в виду утверждение неколонистской «мексиканскости» в виде «Памятника расе»[387], в котором мексиканская этничность представлена индейской пирамидой, увенчанной орлом. Однако следует также подчеркнуть, что наряду с официальным уважением и общинными земельными правами, предоставленными индейцам при Карденасе, в мексиканском обществе сохранялось неравенство, господство белых и дискриминация, еще больше усилившаяся после завершения (с уходом Карденаса в 1940 г.) прогрессивной внутренней политики, являвшейся наследием «институализированной революции»[388].

В Перу первый президент индейского происхождения, Алехандро Толедо, был избран только в 2003 г. Он оказался не слишком эффективным, однако убрал статую завоевателя Писарро с главной площади Лимы и поднял радужный индейский флаг над президентским дворцом. В период между двумя мировыми войнами в Перу наблюдалось значительное движение indigenista, возглавляемое двумя выдающимися политиками и интеллектуалами, индо-американистом Виктором Раулем Айя де ла Торре и неортодоксальным коммунистом Хосе Карлосом Мариатеги. Ни тому, ни другому не удалось получить власть или же, насколько я, по крайней мере, знаю, оставить какой-то значимый отпечаток на облике Лимы как города. В 1920-х годах под эгидой патерналистского государства также проводилась политика indigenismo, а либеральный полудиктатор Аугусто Легия провозгласил себя «защитником индейского народа»[389]. Несколько странным моментом, свидетельствующим о настроениях за пределами белой олигархии, стала подаренная городу японской общиной статуя инка Манко Капака, поставленная в центре города, – Алехандро Толедо часто выступал с речами, используя ее в качестве фона[390].

Лима исторически была наиболее строгой и консервативной из всех бывших вице-королевских столиц, возможно даже самой консервативной из всех латиноамериканских столиц. Однако в 1960-х и 1970-х годах город начал радикально меняться, когда население выросло почти в 3 раза, с 1,6 млн в 1961 г. до 4,6 млн в 1981 г., в силу иммиграции с Анд. Городская политика изменилась несильно – финансы оставались слабыми, а мэры, хотя теперь они и избирались, находились под сильным давлением президента. С 1983 по 1985 г. городское правительство контролировали Объединенные левые, которые попытались провести социальные реформы. Им не дали перераспределить земельные права среди жителей из числа простонародья, но их программа «Стакан молока», проводившаяся среди школьников, оказалась очень популярной[391]. В XXI в. уже был по крайней мере один прогрессивный мэр, избранный в качестве независимого кандидата, однако попыток провести программы муниципального социализма не было.

Произошло, однако, нечто иное – значительное культурное изменение. Старая белая креольская культура Лимы была сметена иммигрантами с Анд. Их «чича-культура» и особенно музыка завоевали народ. Эта музыка сильно отличается от креольской, унаследовавшей европейскую традицию, а слова песен говорят об историческом культурном сдвиге.

В наиболее известных песнях чича три основные темы: классовая/этническая гордость, модернизм и национализм. Моего английского и поэтических талантов недостаточно для точного перевода испанского текста, но я позволю себе привести несколько примеров с подстрочным переводом:

Soy un cholito cantor

Я маленький певец-индеец

Me gusta ser como soy

И мне нравится, кто я такой

No tengo dinero

У меня нет денег

soy un pobre obrero…

Я бедный рабочий…

trabajo con amor y con calor

Я работаю с любовью

por ver grande a mi patria.

и огоньком,

Nosotros los cholos no

чтобы увидеть родину великой.

pedimos nada

Мы, индейцы, ничего

pues faltando todo, todo nos

не просим,

alcanza

поскольку у нас ничего нет,

нам всего хватит

El pueblo va despertando

Народ проснется

el día va amaneciendo…

День настанет…

mire tu pueblo hermano

посмотри на свой народ, брат

ahora de tí depende…

это зависит от тебя…

no comas más tu pobreza

ты сыт по горло своей

бедностью

Soy muchacho provinciano…

Я провинциальный парень…

No tengo ni padre ni madre…

Нет у меня ни отца, ни матери…

Sólo tengo la esperanza

Я надеюсь только, что будет

de progresar.

лучше.[392]

Насколько я знаю, эта гордая модернистская и в то же время плебейская культура Лимы является уникальной. Так или иначе, она по-особому раскрывает значение народных моментов в городской истории.

Перонизм был и остается национальным движением популистского происхождения, отличающимся удивительной износоустойчивостью, однако его власть началась с массовой демонстрации в Буэнос-Айресе 17 октября 1945 г., организованной, что немаловажно, троцкистами (и другими активистами неортодоксального направления), участвовавшими в рабочем движении, в поддержку полковника Перона, тогдашнего министра труда в расколовшемся на фракции военном правительстве. Когда перонизм пришел к власти, были разработаны определенные программы развития народного жилья, особенно в Буэнос-Айресе[393], однако о нем следует также помнить как о важном факторе расовой реабилитации в этом городе, населенном в те времена почти исключительно белыми европейцами. Белые средние классы Буэнос-Айреса были просто потрясены и крайне напуганы массами темнокожих рабочих, марширующих по центру города, словно бы это какое-то «вторжение из другой страны». Перонистское экономическое и политическое развитие улучшило положение метисного населения из глубин Аргентины. Его сторонники получили известность как cabecitas negras, «черные головки», или просто negros[394]. В 1955 г. Перона отстранили от власти, но в начале 1970-х годов он, подобно призраку, вернулся, и в этот период беспорядочный правый перонизм проложил путь одной из худших военных диктатур во всем полушарии.

Эгалитарный момент Южной Америки, который пришелся на период 2002–2012 гг., когда там произошел поворот от неэгалитарных тенденций, проникающих из остального мира[395], нашел точное этнорасовое выражение в бразильской программе Bolsa Familia, а также в образовательных программах и народных «миссиях» венесуэльского правительства Чавеса. Во все более поляризующейся политике Бразилии и Венесуэлы 2015 и 2016 гг. этническое разделение стало особенно заметным в уличных демонстрациях и манифестациях – преимущественно белых, когда это были правые манифестации, и все более цветных, когда манифестации были левыми.

Боливия, как и Южная Африка, полностью отказалась от колонистской государственности. В конституции 2009 г. Боливия была определена как «многонациональное государство» с рядом коллективных прав, предоставленных индейским общинам. Преобразование глубоко неэгалитарной формальной демократии, в истории которой была и классовая революция (в 1952 г.) под предводительством метисов, в преимущественно индейскую многонациональную демократию не было, в отличие от уничтожения апартеида, следствием резкого толчка, хотя оно и подгонялось масштабными протестными движениями в городах против приватизации коммунальных услуг, таких как газ и водоснабжение, которые решающим образом сказались на президентских выборах. Однако в плане сокращения экономического неравенства новая Боливия оказалась намного более радикальной и успешной, чем демократическая Южная Африка[396].

В урбанистическом плане новые свободы иллюстрируются профинансированным государством фуникулерным сообщением (действующим с 2014 г.) между индейским городом Эль-Альто («Высота»; город находится на высоте 4000 м над уровнем моря) и столицей колонистов Ла-Пас, находящейся на несколько сотен метров ниже. В Ла-Пасе всегда были торговки индейского происхождения, и я не увидел никаких больших перемен в столице. Отсветы десятилетия 5-процентного экономического роста более заметны в Ла-Пасе, тогда как Эль-Альто по-прежнему воспринимал себя в качестве бедного города, жертвы коррумпированного муниципального правительства – вплоть до 2015 г., когда излишне строгий в своем бюрократизме мэр не был переизбран, а позже оказался в тюрьме.

Индейские протестные движения и претензии, выдвинутые ими колонистским государствам, приобрели вес в значительной части Латинской Америки, от Чили и Гватемалы до Чьяпаса в Мексике, а также в северных США и Канаде. Борьба, которую ведут индейцы, всегда была трудной и часто подавлялась. Их манифестации и демонстрации прокатились по нескольким столицам, в частности Кито и Ла-Пасе, но сами их движения носят преимущественно сельский характер.

В Бразилии и городе Бразилиа расовая реабилитация играла меньшую роль, даже в сравнении с Оттавой, Канберрой и Веллингтоном, хотя Оскара Нимейера и просили построить индейский музей в Бразилиа. Бразилия, крупнейший импортер рабов в обеих Америках, все еще не имеет собственного музея рабства, но в период правления Лулы в Сан-Паулу был открыт Музей афробразильской истории. Правительства Рабочей партии президентов Лулы и Дилмы признали в конечном счете расовую дискриминацию в качестве общественной проблемы, а решать ее предложили прежде всего за счет введения позитивной дискриминации в высшем образовании. Несмотря на национальный миф о «расовой демократии» (Жильберто Фрейре), бразильская политическая элита по-прежнему придерживается намного более эксклюзивной в расовом отношении позиции, чем элита США[397].

Народная городская реформа

Во многих столицах колонистского мира были левоцентристские или независимые прогрессивные городские правительства, даже в таком арьергарде социального прогресса, как Центральная Америка: например, в Сан-Сальвадоре[398]. Однако за прошедшее столетие существования рабочего класса ни в одной столице не было базы организованного труда, подходящей для муниципального социализма классического европейского типа[399]. Хотя в латиноамериканской городской политике имелись популистские оттенки, которые даже задали тон и повестку мегаполиса Каракас во времена Уго Чавеса, успешная городская политика, ориентированная на народные массы, чаще оказывалась именно народной, а не популистской. То есть она определялась не радикальной риторикой харизматического лидера, выступающего против истеблишмента, и не классовым движением европейского типа, а свободной коалицией различных социальных сил за пределами национального истеблишмента, начиная с некоторых секторов среднего класса и заканчивая рабочими и фрилансерами в обширной «неформальной» экономике.

В политическом плане наиболее успешными из левых городских правительств, проводивших реформы, оказались правительства Широкого фронта в уругвайском Монтевидео, которые правили с 1990 г., проложив путь выборам президента от Широкого фронта в 2005 г., причем в Монтевидео они правят до сих пор. Честность, эффективность и умеренность – вот характеристики правительств Фронта как в городе, так и на национальном уровне. В этот период были расширены и усовершенствованы коммунальные и городские услуги – уличное освещение, сбор мусора, детские сады[400].

Фронт, как указывает само его название, является разнородной коалицией, пребывающей в постоянном диалоге, но управляется он твердо – видными (но не склонными к риторике) лидерами, включая вкрадчивого Табаре Васкеса, похожего на семейного доктора, первого мэра Монтевидео и первого и третьего президента страны, или бывшего партизана, добродушного Пепе Мухику, второго президента страны. Мухика подавал францисканский пример личной скромности и простоты в повседневной жизни, однако его правительство воздержалось от радикальных программ равенства, хотя страна и участвовала в южноамериканском эгалитарном движении. Через десять лет после национального правительства Широкого фронта Уругвай все еще остается более неравным в экономическом отношении, чем любая европейская страна[401].

Наиболее амбициозным и последовательным столичным правительством реформистского типа стало правительство Мехико, которым с 2000 по 2006 г. руководил Андрес Мануэль Лопес Обрадор (АМЛО), что стало кульминацией истории прогрессивного городского правительства, действующего с 1998 г. (при постоянном неолиберальном правлении на национальном уровне). Два замечательных городских чиновника (в городе, чье население равно населениям трех Скандинавских стран вместе взятых), заместитель мэра по здоровью Аса Кристина Лаурель и заместитель по общественным проблемам Ракель Соса, взяли курс на систему всеобщих социальных прав европейского типа.

Самого АМЛО лучше назвать республиканцем-патриотом: он выполнил свою роль в игре по скандинавским правилам, когда стал заключать договоры на строительство с крупным бизнесом и в то же время проводил социальные реформы. АМЛО сумел наладить контакты с богатейшим магнатом Мексики Карлосом Слимом, что стало основой для исторической реконструкции центра города, и при этом он договаривался с уличными торговцами в этой зоне, а с Полом Рейхманом (из Канэри-Уорф) – о строительстве небоскребов. Он отстаивал многоуровневые автотрассы, нанял авторитетного бывшего мэра Нью-Йорка Руди Джулиани в качестве консультанта, но в то же время требовал от своих замов по реформам, чтобы они не отказывались от социальных целей. Вопрос туземцев в правительстве АМЛО был не столь значимым, но все же не отсутствовал. Например, было принято законодательство, запрещающее расширять город в южном направлении, что могло бы нанести ущерб правам туземцев.

Социальные планы правительства АМЛО развивались вместе с масштабным изучением социального положения населения, они включали несколько новых крупных программ. Самой крупной и популярной стало, вероятно, введение скромных всеобщих пенсий для людей старше 70 лет. Через два года схема начала действовать для 400 тыс. пожилых людей, также в нее входили бесплатные медосмотры. Финансировалась она «Республиканской экономией»: 15-процентным сокращением зарплаты для правительственного руководства и всех менеджеров высшего звена, а также существенным урезанием таких бонусов, как представительские расходы, оплата поездок, автомобили, личные медицинские страховки и т. п., что в сумме дало 300 млн долл. сэкономленных средств. По еще одной программе стали предоставлять бесплатные медицинские услуги людям, которые не были охвачены уже имевшейся сложной системой медицинского страхования. К 2006 г. новая система гражданских прав сумела покрыть медицинские расходы 854 тыс. семей[402]. Общественный секретариат разработал программу обслуживания и ухода за почти 200 тыс. инвалидов, а также программу для одиноких матерей. Все эти программы, чтобы функционировать релевантно, требовали огромной работы по выявлению людей, которые под них подпадали, и налаживанию контактов с ними, ведь многие из них были маргинализованы или полностью исключены из основной массы общества. На помощь призвали студентов, обучающихся у замминистров здравоохранения и социального развития (оба они были университетскими профессорами)[403]. Городская пенсионная реформа вскоре оказалась настолько успешной, что позже была принята и правым национальным правительством.

Еще одним устойчивым достижением стал особый вид бюджетирования с общественным участием. На уровне проблем локальных сообществ городское правительство работает в качестве ученого совета, куда районы могут подавать заявки на финансирование, чтобы улучшить местную инфраструктуру и удобства. В случае одобрения город выделяет на эти проекты технических экспертов и бухгалтеров. В числе виденных мной примеров – игровые площадки для детей, спортивный стадион и дорожка вокруг ручья в одном районе.

Мексиканская политика намного более жестока, коррумпирована и кровава, чем уругвайская (при гражданском правлении), не говоря уже о скандинавской. Несмотря на значительную популярность правительства Андреса Мануэля Лопеса Орбрадора, особенно в социальных программах, в 2006 г. ему не дали выдвинуться на пост президента, для чего была применена специально разработанная кампания по его компрометации: его называли «угрозой для Мексики» (un peligro para México), говорили также, что выборы он ранее выиграл за счет мошенничества.

Городские изменения в Боготе были проведены не столько самим народом, сколько для народа, они были инициированы выдающимися независимыми мэрами. Однако инновации последних заслуживают упоминания как составляющая народного контекста. Антанас Моккус – бывший ректор Национального университета и мэр в 1995–1997 и 2000–2003 гг. – сумел привить элементы «гражданской культуры» (cultura ciudadana) этой большой и неспокойной столице страны, погрязшей в насилии, как политическом, так и криминальном. Это удалось благодаря ряду педагогических приемов и символических событий, в числе которых – выступления мимов в качестве регулировщиков дорожного движения и обмен ружей на игрушки на Рождество[404].

Преемник Моккуса, Энрике Пеньялоса, реформировал городскую инфраструктуру, в первую очередь благодаря системе автобусного сообщения «Трансмиленьо» (позже ее переняли в Сантьяго, хотя с меньшим успехом). «Трансмиленьо» функционирует в виде нескольких отдельных линий, в качестве своего рода наземного метро. Это очень удобный вид городского транспорта – в идеале, но он не вполне отвечает запросам мегаполиса. В 2015 г. Пеньялоса был переизбран мэром и пообещал расширить транспортную сеть. В промежутке Боготой управляли левые, но не слишком успешно. Их деятельности помешал коррупционный скандал: в какой-то момент их попытки разобраться с неравенством и плохим народным жильем столкнулись с серьезными интересами девелоперов и некоторых секторов среднего класса.

Элитизм в бывших колониальных странах и реформистские коалиции XXI века

Все антиколониальные движения были народными, но почти все они в итоге привели к тому, что постколониальные элиты устроились в тех же особняках и виллах, которые занимали колониальные элиты. В большинстве случаев в постколониальной политике не нашлось места для простых людей.

Концепции антиколониального народа и наций и их освободительные движения со временем изменились за счет включения других течений, созданных постколониальной правящей элитой. Главными примерами выступают Индия и Дели. В 1990-е годы, когда Индийский национальный конгресс утратил власть, лидеры и «жертвы» насильственной борьбы с британцами были увековечены в различных памятниках в Дели. (Кампании самого Конгресса при Ганди и Неру были принципиально ненасильственными.) В 1995 г. был открыт Шахид-Парк (Парк мучеников) – в честь пенджабского революционера Бхагата Сингха и двух его товарищей, казненных британцами в 1931 г. Лидер Конгресса Субхас Чандра Бос (некогда левый), который во время Второй мировой войны сформировал Индийскую национальную армию (ИНА), сражавшуюся с японцами на Бирме, был удостоен статуи, на которой указан его почетный титул «Нетаджи» («уважаемый вождь»). Была увековечена память и других офицеров ИНА, а также командиров и князей, которые сражались с британцами в 1857 г. Это десятилетие оказалось богатым на памятники, к числу которых относится и мемориал видных лидеров из числа «далитов» («неприкасаемых») и ультраправых индуистов[405].

И в Камеруне потерпевшая поражение вооруженная борьба за независимость, которую вел Союз народов Камеруна в 1950-х и 1960-х годах, была реабилитирована в 1990-х годах. Другие случаи были более двусмысленными по своему социальному значению, поскольку те, кто ранее не был признан, принадлежали к доколониальным элитам, например Дж. Б. Данкуах, потомок местных королей, выросший в Гане времен после Нкрумы, или Мохаммад Хатта, который теперь занимает место в индонезийской иконографии наравне с Сукарно.

В конечном счете признание иных голосов национальной истории еще не составляет народного момента. То же самое относится к подъему новых социальных сил, проникающих во власть, примеры чего легко найти в бывших колониальных странах. К ним можно отнести подъем «неприкасаемых» в Индии.

Однако было также по крайней мере два важных недавних примера городских изменений народного типа: в Джакарте в период 2012–2014 гг. и в Дели в 2014 г. и, после некоторого спада, начиная с 2015 г. Это важные моменты городской реформы, в которых стоит отметить сходство с Латинской Америкой, хотя это совершенно разные политические контексты с разной социальной динамикой. И в Джакарте, и в Дели, как и в Монтевидео с Мехико, мы имеем дело с неэлитарными мэрами-реформаторами, избранными простонародьем и отдельными сегментами среднего класса. Речь идет о Джоко Видодо (известен также как Джокови) из Джакарты и Арвинде Кеджривале из Дели.

Джокови был не слишком успешным предпринимателем, не входящим в политический истеблишмент, а для Джакарты – аутсайдером, но до этого он был очень популярным мэром-реформатором в другом важном яванском городе, Суракарте (или Соло). Он избрался губернатором Джакарты, выиграв у тогдашнего губернатора в качестве известного и успешного реформатора, привлекшего голоса избирателей как из среднего класса, так и из народа, но также нашел определенных сторонников в глубинах сложной партийной политики Индонезии. Придя к власти, Джокови ввел медицинское страхование, поддержку для бедных студентов, прозрачную меритократическую систему найма городских чиновников и программу развития общественного транспорта, которая должна была решить общеизвестную проблему пробок в Джакарте (но не добилась большого успеха). Также он применял популистский стиль правления, постоянно посещая народные районы и часто общаясь с простыми людьми. Его двухлетний срок на посту губернатора мегаполиса оказался довольно успешным: удержавшись на плаву благодаря значительным финансовым полномочиям, он выиграл президентские выборы 2014 г. Его соратники продолжили управлять городом, однако теперь у них почти не было народной поддержки. Следующий губернатор тоже придерживался народного стиля, но, будучи по происхождению христианином и китайцем, стал предметом нападок исламистов. Новые выборы были назначены на февраль 2017 г.

Современный главный министр Дели Арвинд Кеджривал – бывший налоговик, которому надоела всеобщая индийская коррупция. Его первоначальной базой стало антикоррупционное движение, организованное по принципам Ганди под руководством выдающегося лидера Анна Хазаре, который сомневался в том, следует ли поддерживать вступление Кеджривала в электоральную политику. Триумф Кеджривала, особенно первая его победа в декабре 2013 г., был обусловлен коалиционной политикой, которая, возможно, составляет одну из наиболее реалистичных левых стратегий XXI в. У нее было два основания: неприязнь среднего класса к политической и бюрократической коррупции и бедняки, требовавшие уважения и общественной поддержки. Движение Хазаре обнажило недовольство среднего класса коррупцией. Ассоциация водителей-рикш, насчитывающая 80 тыс. членов, стала ядром народной мобилизации. Ее требования были сосредоточены на уважении и прекращении полицейского произвола. Однако главными вопросами широкой народной мобилизации явились бесплатные электричество и водоснабжение (в определенных квотах) для бедных. Партия простого человека Кеджривала, выступившая против относительно прогрессивной и лишь относительно коррумпированной – по индийским стандартам – администрации Индийского национального конгресса, завоевала как голоса богатейших избирателей Дели (бывшего колониального Нью-Дели), так и голоса так называемых низших каст.

Управление Дели оказалось непростой задачей. В начале 2014 г. Кеджривал подал в отставку, поскольку не смог провести через городской совет свою антикоррупционную программу. Между Кеджривалом и некоторыми видными интеллектуалами из его партии имел место какой-то конфликт с неясным содержанием, результатом которого стало изгнание этих интеллектуалов из партии. Однако обещания бедным были, судя по всему, выполнены. Теперь они получают базовую квоту электричества и воды бесплатно[406].

Реактивная модернизация сверху и антимодернизм снизу

Модернизация сверху с ее унаследованным элитизмом не только по природе своей ненародна, но еще и очевидно склонна провоцировать народный антимодернистский отпор снизу. Наиболее драматичным и значимым примером стала Исламская революция в Тегеране 1979 г. Конечно, у простонародья Тегерана были убедительные и вполне рациональные социальные причины подняться против «современного» города шаха, в котором 80 % городского бюджета уходило в привилегированную северную часть[407]. На первой фазе революции в ней действительно принимали участие подлинные народно-прогрессивные силы. Однако ситуация развернулась против них, а решающим фактором стала расчетливая безжалостность аятоллы Хомейни.

Народный антимодернизм успешнее всего провоцировался в религиозном контексте, и наиболее способными к этому оказались воинствующие религии спасения – христианство и ислам. В Европе модернизм возник снизу, и христианская народная реакция вряд ли играла где-то заметную роль. Однако она все же существовала во времена Французской революции и других национальных революций и войн того времени – во французской Вандее, в крестьянской мобилизации против голландской Батавской республики (мобилизации, изображенной со всем почтением к ней Константином Менье) и даже в борьбе на стороне неаполитанских Бурбонов (и, разумеется, Бога) против итальянских националистов XIX в. Османским султанам регулярно мешало проводить реформы разгневанное стамбульское простонародье, и то же относится к королю Аманулле в Кабуле в 1929 г. Спустя 50 лет афганские коммунисты столкнулись с похожей народной реакцией. «Подумай только, эти коммунисты хотят, чтобы я отправил дочерей в школу», – сказал один афганский племенной вождь моему индийскому другу[408].

В Японии не было клира, представляющего религию спасения, который мог бы внушить народу реакционные настроения, а сиамские буддисты были слишком привязаны к монархии, чтобы пойти на такой шаг. Также там не было какого-то особенно выраженного прогрессивного народного фактора. Можно сказать, что в Японии на самом деле был народный момент – в самые первые годы послевоенной американской оккупации, с благонамеренными сторонниками «Нового курса» и говорящей по-японски феминисткой[409] в составе штаба генерала Макартура, которой удалось включить права женщин в японскую конституцию. Однако после опустошительных американских бомбардировок, разбора обломков и кое-какого ремонта возникли чрезвычайно сложные городские задачи. А потом разразилась холодная война, и все народное стало «коммунистическим».

Послевоенный Токио тоже испытал на себе воздействие городских протестных движений, в конечном счете потерпевших поражение, – они выступали, к примеру, против строительства аэропорта Нарита и неадекватных попыток решить проблему бездомных, но прогрессивное правительство действовало недолго, в 1970-е годы, и не добилось заметных успехов. В Бангкоке, где правительства всегда комплектовались представителями хорошо обеспеченных классов и не отличались особой эффективностью, таких прогрессивных мэрий, насколько я знаю, не было. Однако далее мы еще вернемся к Бангкоку как месту городской революции и контрреволюции.

Городские восстания

Народные моменты также могут стать следствием городских протестных движений, из которых мы выделим лишь урбанистические, т. е. сказывающиеся на форме города, и на движениях, берущих начало в городах, но изменяющих национальное государство. Таких движений было много, особенно после Второй мировой войны, однако большая часть научной литературы посвящена вопросу собственно движений, т. е. занимается мобилизацией, выдвигаемыми требованиями и конфликтами, в которых принимали участие эти движения, а не их последствиями на уровне города или государства[410]. Здесь мы рассмотрим три типа городских народных движений, оставивших важный след. Они существенно отличаются друг от друга. Одно – это движение требований, другое – движение протеста и вето, а третье – движение восстания или революции. Их география довольно специфична и разнообразна. Движения требований – это, в частности, латиноамериканские движения, хотя их многочисленные варианты встречаются по всему третьему миру. Наиболее успешным на сегодняшний день городским протестным движением было североамериканское, т. е. оно было дислоцировано в самом сердце развитого капитализма. Третье – это именно полупериферийное движение, в основном евро-азиатское или североамериканское.

Притязания бедняков на город

Старейшие, но все еще существующие городские народные движения – это, возможно, те, что требуют предоставления беднякам прав на жизнь в городе. Название «фавелы» в Бразилии восходит к 1897 г., когда ветераны национальной армии, подавившей вооруженное восстание на северо-востоке страны, ушли с неоплаченных участков земли, ранее ими занимаемых на холме в Рио, который они по причинам, до сих пор не вполне ясным, назвали Холмом фавелы (Morro de favela). Несмотря на снос домов во время перестройки Рио по образцу Османа, официальный запрет, внесенный в строительный кодекс в 1937 г., и попытки переселить людей в «пролетарские парки» в начале 1940-х годов, фавелы сохранились и распространились[411]. Первоначальный Холм фавелы (Morro da Providencia) является сегодня музеем под открытым небом.

Во всей Латинской Америке сам собой сложился паттерн захвата земельных участков для самостоятельного строительства городского жилья – на пустошах, обычно находящихся в государственном владении, в больших городах или чаще возле них. Это фактически и есть претензия бедняков на право жить в городе. По меньшей мере в отдельных местах он стал ритуалом и в какой-то мере институциализовался в качестве одного из путей коллективной городской мобильности. Перуанский вариант испанского языка признает это, называя такие поселения pueblos jóvenes – молодыми районами.

В идеально-типичной истории группа семей, обычно с общими сельскими корнями – это не молодежный сквоттинг, как в последнее время в Европе, – в какой-то момент собирается на выбранном участке, устанавливает на нем национальные флаги в качестве своего рода символической защиты и начинает строить жилые бараки. Если их не прогоняют, через много лет поселения признаются городом. Для строительства более качественных домов им могут выделить цемент. Позже на эти участки могут подвести воду и электричество, построить там школы и заасфальтировать дороги. С такими внеплановыми городскими застройками часто связаны популистские политики и режимы, заинтересованные в народных голосах, а также вся неформальная экономика сквоттинга, застройщиков и наемных строителей[412].

Подобные истории я слышал в Боготе, Лиме, Мехико и Рио – городах, где неформальные поселения сквоттеров являются весьма важной традицией, закрепившейся в 1960-е годы: в таких поселениях проживает 60 % населения Мехико, около 40 % – Лимы и Каракаса, 30 % – Рио и 25 % – Боготы (по данным 1990 г.)[413]. Возможно, такие истории есть и на других континентах, но я не слышал их в городах, которые посетил[414]. У бывших колониальных городов Африки и Азии, как и у их сквоттеров, было меньше ресурсов и возможностей, чтобы усовершенствовать свои массовые неформальные трущобы, причем многие из них были не самостроем, а создавались владельцами трущоб, которые сдавали их в аренду, например в гигантской Кибере в Найроби, первоначально построенной ветеранами нубийской войны. Однако в Индии недавно была запущена программа общенациональной городской модернизации, а в Кении – программа перестройки трущоб[415]. Также с 1996 г. идет работа по самоорганизации, включая объединивший три континента Интернационал жителей трущоб, наиболее сильный в Кении и Индии.

Поселки сквоттеров, даже в исключительных случаях успешной коллективной мобильности, всегда начинаются с некондиционного жилья, «трущоб», если следовать определению программы ООН по населенным пунктам. Следует подчеркнуть, что проживание в трущобах означает прежде всего отказ в полных правах на жизнь в городе, т. е. является показателем того, что городские власти не способны или не желают предоставлять адекватные услуги всем жителям города. Мы уже отмечали, что число людей, живущих в некондиционном жилье, растет.

Однако неформальный захват земельных участков и самострой – это еще и требование прав. По крайней мере в некоторых случаях они стали также инструментами коллективной социальной мобильности. Сквоттинг – это утверждение власти народа наперекор отрекающейся от народа официальной власти, от сотрудничества с которой зависят в конечном счете права бедняков на город и коммунальные услуги[416]. За пределами Латинской Америки снос с применением бульдозеров и массовые выселения – вот каким стал наиболее громкий ответ властей на жилищные нужды бедняков: миллион выселений в военном Янгоне в середине 1990-х, полмиллиона – в «реформистской» Джакарте в период 2001–2003 гг., 700 тыс. – в Хараре Роберта Мугабе в 2005 г.[417] Этот тренд установила в 1970-х годах аргентинская военная хунта, которая изгнала из Буэнос-Айреса почти 200 тыс. бедняков[418].

Протесты против автомобильного города

Народные моменты в городской истории возникали также в силу того, что неформальные гражданские протесты раскручивались и обретали власть, хотя в большинстве случаев она ограничивалась правом вето. Одной из главных мишеней таких протестных движений стали планы по прокладыванию автотрасс через центры городов, иными словами, планы, в которых была бы реализована «Футурама» – город, придуманный компанией General Motors для Всемирной выставки в Нью-Йорке в 1939 г.[419] Эти проекты стали настоящим бедствием в северной Атлантике, когда в 1950–1970-х годах их попытались реализовать в ряде больших городов, таких как Нью-Йорк и Лондон, а также в малых, таких как мой родной шведский университетский город Лунд. В 1950-е годы градостроители и планировщики дорожного движения в Западной Европе заразились идеей скоростных автомагистралей, как в Чикаго и Лос-Анджелесе, и за восторженными рассказами о путешествиях последовала куча официальных докладов. «Город, ориентированный на автомобили» или просто «автомобильный город» (так называлась знаменитая конференция по городскому планированию, проведенная в Стокгольме в 1956 г.) стал новым лозунгом европейского городского модернизма: в Германии, Великобритании (о чем свидетельствует доклад Бьюкенена 1963 г.) и на остальном субконтиненте, от Скандинавии до Италии[420].

В большинстве мест эти проекты градостроителей и частных застройщиков были остановлены общественными протестными движениями, в отдельных случаях имеющими высокопоставленных покровителей макиавеллевского типа, как в Вашингтоне, где движение поддержала администрация Никсона[421].

С конца 1950-х годов и все больше в 1960-е и 1970-е годы стало подниматься городское культурное восстание, охватившее несколько континентов. Его главным врагом стал «автомобильный город», или «город моторов», разрывающий сложившуюся ткань города ради скоростного автотранспорта, позволяющего добираться до расползающихся пригородов. Движение черпало силы в культурном и политическом экуменизме, объединяющем консерваторов-консервационистов, бедняков этнических районов, которым грозил снос и выселение, молодежь, нуждавшуюся в доступном жилье в центре города, и радикальных демократов, требовавших демократии участия и гражданских прав на жизнь в городе[422].

Первая крупная битва состоялась в нью-йоркском Гринвич-Виллидж, где Роберт Мозес, самый порочный, как утверждают, и расистский из всех градостроителей, пожелал разрезать Вашингтон-сквер автомобильной магистралью. Предводительствовала в победившем сопротивлении замечательный урбанист-любитель Джейн Джекобс, скорее консерватор, чем радикал. Позже она написала очень глубокую и влиятельную книгу об американских городах[423].

Победа Гринвич-Виллидж над автомобильным модернизмом вдохновила на борьбу и другие американские города. В Вашингтоне тоже шла война, прежде всего против могущественных конгрессменов, которые в те времена правили столицей. Ключевым вопросом стал проект Моста трех сестер через Потомак, задуманный в качестве составляющей Потомакской магистрали: для строительства моста пришлось бы снести некоторые дома афроамериканцев. Идея строительства сначала конкретизировалась в 1960 г. в плане вашингтонского Департамента автомагистралей. Гражданские протесты прозвучали уже на официальных публичных слушаниях. Спор вылился в острый политический конфликт в 1960-е годы, когда ключевые члены конгресса заявили, что откажут в финансировании вашингтонскому метро, если мост не будет построен; протестующих стали арестовывать. После более чем десяти лет политической и правовой борьбы проект наконец остановили, а следы подготовительных работ, уже начавшихся, смыл шторм[424].

Подобные культурные изменения или восстания были в основном ограничены Северной Америкой и Северной и Западной Европой, хотя где-то к концу 1960-х годов в белой Претории тоже отказались от плана располосовать город автотрассами, причем безо всяких протестов[425]. Такое движение возникало там, где автомобиль уже стал проблемой массового потребления, которая в Северной и Западной Европе еще только намечалась. Южной Европы, Восточной Европы, Африки, Азии и Латинской Америки оно достигло намного позже – там частный автомобиль все еще оставался предметом народных мечтаний. В Париже в 1959 г. городской совет отверг план строительства автомобильного кольца внутри города, однако объездная дорога, бульвар Периферик от 1962 г., образовала то, что один видный историк города удачно назвал «бетонным рвом», отделяющим город от пригорода (banlieue)[426]. В Британии в 1960-х годах получило распространение движение «Дома важнее дорог», а в 1973 г. лейбористы одержали победу на лондонских выборах под лозунгом «Остановить автодороги»[427].

Наиболее ярким и влиятельным в международной культуре из этих движений городского восстания стали амстердамские «провос» (начиная с 1966 г.), которые действовали на разных фронтах, включая первые эксперименты в развитии городского велосипедного транспорта. В основном они проявили себя в качестве сквоттеров, занимавших пустые здания, что стало началом важного международного движения молодежного сквоттинга, от итальянских (все еще существующих) «социальных центров» до вольного города Христиании в Копенгагене, удивительного района (на территории бывшей военной базы), который десятилетиями сохраняется в специфическом внеправовом пространстве. Идея о молодежном самовольном заселении – столь отличная от захвата неиспользованных земель семьями в третьем мире – проникла даже в страны посткоммунистической Европы, что я выяснил в 2015 г., когда посетил Варшаву[428]. Долгосрочным урбанистическим следствием «провос» стало сохранение района Ньюмаркт, которому тоже угрожала, как несложно догадаться, автотрасса[429].

Если говорить о городской политике, определенного внимания заслуживает пример столкновений в Стокгольме 1960-х и 1970-х годов, не слишком известных в остальном мире. Поводом явилась значительная реконструкция центральной части Стокгольма, сопровождавшаяся, как обычно, сносом некондиционного народного жилья, упрощением автомобильного движения и созданием больших офисных площадей. Главным вопросом борьбы стал в итоге довольно специфичный вопрос о том, будут ли сохранены вязы в Кунгстрэдгордене, парке в центре города, которые предлагалось вырубить для строительства новой станции метро. Фактически, конечно, конфликт был гораздо шире: речь шла о сносе домов, расширении улиц и, возможно самое главное, о роли граждан в городском планировании. Конфликт в основном прошел без применения силы, на шведский манер, однако расстановка сил оказалась весьма примечательной.

В защиту вязов и за иную концепцию города выступила свободная коалиция буржуазных интеллектуалов, журналистов, некоторых молодых политиков, студентов из числа левых радикалов и активистов урбанистического «Альтернативного города», ориентированного на средний класс, тогда как против – содружество всех основных политических партий под руководством социал-демократов. В те времена социал-демократия все еще была движением профессионального рабочего класса, так что социал-демократический лидер коллективной мэрии, увязший в этой борьбе, привлек партийный аппарат, чтобы заручиться поддержкой предприятий и местных профсоюзов. Петиции и в самом деле были собраны, однако это не изменило нового городского баланса сил. Классическая политика рабочего класса шла на убыль, даже в Швеции, и началось все со столицы. План «Город 67» был значительно сокращен, а вязы сохранились, не помешав новой станции метро[430].

Культурное восстание против «автомобильного города» одержало несколько локальных побед, которые принесли ряд долгосрочных результатов. Еще важнее, однако, то, что оно закрепило реальные права общественного мнения в городском планировании, что было требованием, интеллектуально и политически поддержанным многими сторонами, включая Джейн Джекобс в США, эмпирическую городскую социологию Поля-Анри Шомбара де Лов и Анри Лефевра во Франции и британскую парламентскую Комиссию Скеффингтона 1968 г.[431]

Волна протестов в Европе как проявление народного момента стихла, однако она остается немаловажным аспектом западноевропейской городской политики. Например, Берлин и Гамбург сегодня официально гордятся своими районами, некогда охваченными яростной борьбой, – районами, которые и по сей день имеют захваченные здания, ныне попавшие в списки достопримечательностей города; к примерам можно отнести Кройцберг Берлина и Шанценфиртель Гамбурга. Брюссель получил заметную прививку партиципаторной политики после парижских восстаний мая 1968 г. В большинстве европейских городов все еще действуют бдительные народные движения, время от времени устраивающие беспорядки. В Берлине есть мощный институт референдума, благодаря которому в мае 2014 г. было запрещено всякое строительство на территории бывшего аэропорта Темпельхоф. Восточному Берлину не позволялось иметь свои традиции неповиновения, что способствовало итоговому политическому решению перестроить часть королевского дворца Вильгельма на бывшей площади Маркса и Энгельса (ныне Дворцовая площадь) в центре Восточного Берлина. Как показывает пример Берлина, гражданское влияние на городское развитие не исчезло, хотя вряд ли в настоящее время оно может говорить о народном моменте в городской истории. Скорее, оно расширилось, нередко увлекая за собой прогрессивных и инновационных архитекторов, а также местных активистов. Его можно заметить даже в некоторых районах Москвы[432]. Институциональная власть, как и личная, более не является абсолютной.

Во многих европейских столицах государство взяло курс на приравнивание в границах города велосипеда к автомобилю, а в некоторых отношениях даже отдавая первому приоритет. В Лондоне такую программу проводил консервативный мэр Борис Джонсон. Париж кажется в этом плане наиболее амбициозным, поскольку там впервые (после амстердамских «провос») были опробованы общественные велосипеды, а теперь по всему городу строятся трассы, где разрешено движение только на велосипедах.

За пределами Северной Атлантики и прилегающих территорий институализированное участие народа в городском планировании и развитии – как и велодорожки – остается, как правило, спорной территорией, но даже спорность является прогрессивным шагом в плане глобального урбанизма. Городские движения по-прежнему действуют, чаще всего они сосредоточены на жилищных проблемах, и у меня были студенты, которые писали о таких движениях в том же Стамбуле и Пекине. Благодаря движению «Occupy» 2011 г. антикапиталистический протест приобрел удивительный глобальный размах, но не оказал, к сожалению, заметного воздействия, по крайней мере пока.

Неожиданное возвращение городских революций

В конце XIX столетия Фридрих Энгельс изложил свой достаточно мрачный взгляд на настоящее и будущее городских революций – в своем предисловии к новому изданию Марксова анализа революций 1848 г., «Классовой борьбы во Франции с 1848 по 1850 г.». Не исключая того, что городские сражения могут сыграть какую-то роль в будущих общественных преобразованиях, Энгельс указал на две основные причины, объясняющие, почему «способ борьбы [Kampfweise], применявшийся в 1848 г., теперь во всех отношениях устарел». Во-первых, армия стала намного сильнее, а в ее распоряжении теперь гораздо более мощное вооружение. Во-вторых, «восстание, которому сочувствовали бы все слои народа, вряд ли [schwierlich] повторится; в классовой борьбе средние слои никогда, надо полагать, не объединятся все без исключения вокруг пролетариата так, чтобы сплотившаяся вокруг буржуазии реакционная партия почти исчезла»[433].

Энгельсовская эволюционная концепция социальных изменений в этом ее Spätstil (позднем стиле) была поставлена под вопрос в 1917 г. Россией, где обе победившие революции, Февральская и Октябрьская, были городскими. Но после этого история городов в течение 60 лет доказывала правоту Энгельса.

Затем мир снова изменился. В современную эпоху произошло несколько городских революций, начиная с Исламской революции в Тегеране в 1979 г. или «желтой революции» (Революции народной власти) в Маниле в 1986 г. и заканчивая киевским Майданом 2014 г. Развал восточноевропейского коммунизма сопровождался несколькими городскими революциями: в Дрездене и Берлине, в Праге, Будапеште в 1989 г. и в Москве в 1991 г. Успешные революционные восстания в этом столетии бывали в Белграде, Киеве, Тбилиси, Бишкеке и Бангкоке, а также в некоторых других городах. К ним можно было бы отнести и Буэнос-Айрес декабря 2001 г. в силу обширной волны протеста, как народной, так и поддержанной средним классом, против буквально обанкротившегося неолиберализма, которая заставила президента Фернандо де ла Руа подать в отставку. Несмотря на народный лозунг – Que se vayan todos («Пусть все они уйдут» – имелся в виду политический истеблишмент в целом), – движение вскоре было присвоено другим давно устоявшимся сектором аргентинской политики, перонизмом, и его все еще работающими законодательными институтами[434].

«Революция» используется здесь в качестве понятия городской, а не социальной истории. Этот термин обозначает городские народные движения уличного протеста, которым удается сместить правящий в стране политический режим, обычно путем принуждения его лидеров к отставке.

«Арабская весна» 2011 г., быстро распространившаяся по нескольким странам, но сосредоточенная в Тунисе и Каире, напоминала Европу 1848 г., с которой ее часто сравнивают. Однако революцией, более всего напоминающей ту, в которой принимал участие Энгельс, – самой своей формой восстания, а не социальным или политическим содержанием, – был, вероятно, киевский Майдан. Он был частично вооруженным, успешно защищал свои баррикады и сумел занять городское пространство, несмотря на многочисленные атаки полиции.

Конечно, геополитика была иной, едва ли не полной противоположностью геополитики 1848 г. Лидеры евро-американской реакции, начиная с Джона Маккейна и Ярослава Качиньского и заканчивая такими более мелкими фигурами, как шведский министр иностранных дел Карл Бильдт, принялись дружно аплодировать повстанцам, а высокопоставленный чиновник Государственного департамента приехал, чтобы поучаствовать в раздаче еды активистам. Результат и значение 1848 г. могли бы оказаться иными, если бы политики Священного союза начали подбадривать восставших, а царский атташе – угощать борцов баррикад блинами[435].

Итак, первая причина устаревания городских революций, указанная Энгельсом, а именно более сильная армия, не обязательно играет решающую роль, если следовать его же собственным аргументам. Как сам он писал, даже в 1848 г. не огневая мощь, но желание солдат драться с повстанцами – вот что оказалось решающим. Его второй довод верен лишь при том условии, что массовое объединение народа может состояться только вокруг рабочего класса. С некоторыми поправками на более поздние и неустойчивые классовые союзы основное ядро революционного анализа 1848 г., выполненного старым «генералом», оказалось удивительно верным и в случае недавних городских волнений: все дело было в пассивности регрессивных сил и массовых объединениях разнородных общественных сил, в которых ключевым моментом оказался союз на уровне среднего класса. Как и в случае успешных революций 1830 и 1848 гг., результат киевского Майдана определялся отказом армии и крупных подразделений полиции защищать правительство.

Все недавние революции были по своим интенциям и следствиям социально двусмысленными, что само является результатом их зависимости от широких разношерстных коалиций, а также от совпадения краткосрочных интересов. В киевском Майдане вместе сошлись самые разные идеологические силы – от либералов, мечтающих о процветании внутри Евросоюза, до оголтелых антирусских националистов и фашистов с нацистами. Последние были незначительным, но важным меньшинством, поскольку из их рядов вышли уличные бойцы и снайперы, которые до последних сил сражались с покачнувшимся режимом.

Эта революция не была революцией рабочего класса, как и революции, потерпевшие поражение. Обычно в них был широко представлен и активно участвовал средний класс, бизнесмены и интеллигенция. Как правило, особенно активными на улицах и площадях были студенты и безработные, рабочие – в гораздо меньшей степени.

У противника же, даже в том случае, когда он представлял собой законно избранную власть, отсутствовала конституционная демократическая легитимность, что объясняется фальшивыми или скомпрометированными выборами[436]. Причина, по которой Франция в 1968 г. подошла вплотную к революции, состояла в том, что Пятая республика была основана на перевороте или, скорее, мятеже колониальной алжирской армии, десятая годовщина которого стала началом массовых протестов. Во-вторых, действующее правительство было очевидно некомпетентным, безуспешным и (или) попросту коррумпированным. Внутри оно было идеологически деморализовано, некоторые его члены были измотаны и страдали от болезней. Более крепкие и жестокие режимы оказывали сопротивление и давали сдачи. Если третье условие успешной революции отсутствовало, они добивались успеха, например в Кванджу в Южной Корее в 1980 г., в Каракасе и Пекине в 1989 г. и в Сирии в 2011 г.

Триггер у протестных движений мог быть разным, обычно это нечто достаточно случайное. Также разным было и их взаимодействие с правящим режимом – динамика требований, отказов, новых требований, подавления, уступок и т. д. Однако у всех них был один общий решающий фактор. Протесты превратились в революции, изменившие режим, потому, что в ключевой момент репрессивные силы, особенно армия, отказались поддержать режим. В Тегеране в 1979 г. и в Маниле в 1986 г., где революция народной власти началась на самом деле как небольшой военный заговор, но потом сумела мобилизовать народные массы, направив их против коррумпированного президента и его недавних подложных выборов, важные военные подразделения в конечном счете перешли на сторону восстания[437]. В Париже в 1968 г. был момент, когда де Голль исчез, поехав консультироваться со своими генералами, особенно самым жестким из них, парашютистом Массю. Потом де Голль, убедившись в их готовности дать отпор, вернулся в Париж и выступил со своей знаменитой речью «Я не подам в отставку». Игра закончилась, и голлисты прошли маршем по Елисейским Полям.

Движениям «Occupy» и «Indignados», появившимся во время последнего финансового кризиса, противостояли режимы с сомнительной общественной репутацией, режимы, обслуживающие интересы капитала, однако их конституционная легитимность серьезно все же не оспаривалась. По этой причине не было никаких сомнений, что полицейские силы в целом и в случае необходимости армия будут защищать режим.

Следовательно, в некоторых обстоятельствах города власти могут превратиться в города революции – в силу постепенного и неотступного присвоения массами городского пространства, основных проспектов и площадей. Радикальные идеи любого рода быстрее распространяются в больших городах, а резиденция правительства становится для протеста очевидной мишенью. Однако в большинстве случаев городские институты явно сторонились как конфронтации, так и революции. Очень немного примеров, подобных парижскому Отель-де-Виль или Коммуне.

В чем же тогда причина этой появившейся недавно склонности к революциям? Есть, по-видимому, две основные причины. На стороне революции – это рост большого и подвижного среднего класса, который компенсирует упадок или застой рабочего класса, существенно отличаясь при этом от оседлой европейской буржуазии или традиционных торговцев с «Базара». Часто он сообщается с обширной студенческой средой, оказываясь в наши дни завязанным на виртуальное сообщество социальных сетей. Эти средние страты, в отличие от их буржуазных предшественников, формируют потенциал демократических городских уличных протестов и в некоторых ключевых случаях способны объединить определенные секторы прекариата и безработных.

В постсоветских странах эти средние страты также отличаются высоким уровнем образования, у них есть множество организаций, которые обучались и финансировались американским правительством, а также частными американскими и близкими к Америке спонсорами. Их деятельность и причастность достаточно хорошо известны в случае Белграда в 2000 г.; в так называемых цветных революциях Украины, Грузии и Кыргызстана; а также в восстании на Майдане[438]. По словам чиновника госдепартамента, отвечающего за Украину, Виктории Нуланд, США с 1991 г. вложили более 5 млрд долл. в проамериканскую деятельность[439]. Это огромная сумма, равная 4 % ВВП Украины за 2014 г. Но хотя это в значительной мере компенсирует отсутствие революционных партий среднего класса или движений классического левого типа, не стоит считать, что такие вложения могли оказать решающее в политическом смысле влияние. Многие неудачи и поражения Коминтерна и революционной Кубы, пытавшихся поддерживать революции, должны научить нас тому, что экспорт революций – дело крайне сложное.

Если же говорить о режиме, то идеологические границы ХХ в. – антикоммунизм/коммунизм, фашизм/антифашизм – в значительной мере стерлись. Там, где эти оппозиции имели значение, у невооруженных или слабо вооруженных революций просто не было шанса. Фашизм был разгромлен в 1945 г., однако вскоре холодная война воскресила оппозицию коммунизма и антикоммунизма. Антикоммунистические восстания в Восточной Европе были подавлены. В обеих Америках марксизм, как заявил Генри Киссинджер, не был предметом «переговоров», что и было доказано доктриной переворота, нацеленного против правительства Народного фронта в Чили, и американских интервенций в Центральную Америку. К 1980-м годам напряжение холодной войны спало – несмотря на фатальную попытку США разыграть карту исламского фундаментализма против модернизационного коммунизма в Афганистане. Революции в Тегеране, Маниле и Каире своим успехом во многом обязаны тому, что США мягко подтолкнули шаха, Фердинанда Маркоса и Хосни Мубарака. Михаил Горбачев в 1980-х годах пояснил коммунистам из Восточной Европы, что, если у них будут проблемы с их собственным народом, СССР вмешиваться не будет. А у коррупционных посткоммунистических режимов Украины, Кавказа и Центральной Азии больше нет покровителя, к которому они могли бы обратиться, – быть может, за единственным исключением сегодняшнего украинского режима, в который США и Евросоюз серьезно вложились, используя его в качестве пешки против России.

Третий элемент современного революционного уравнения – коррумпированные и некомпетентные режимы – является скорее уже, константой политической истории, чем чем-то новым. Но здесь, похоже, срабатывало идеологическое дряхление, свойственное ХХ в., будь то дряхление коммунизма, посткоммунизма, не получившего прививку неолиберализма, или же арабского секулярного национализма.

Городские последствия этих революций были в большинстве своем символическими. Памятник «Народной власти» в Маниле является, вероятно, наиболее аутентичным из всех этих следствий, выражая собой радость народной победы[440]. Абстрактный памятник шаху в Тегеране был превращен в памятник свободе, а в народном южном Тегеране в память об аятолле Хомейни была возведена большая мемориальная мечеть. Украинская «оранжевая революция» стала началом масштабного проекта по созданию националистических иконографии и нарратива, тогда как военные, прекратившие «арабскую весну» в Египте, использовали народную площадь Тахрир для несколько подправленного памятника жертвам протестов против Мубарака. Исламская революция в Иране была исключительной в силу жестокого пуританского регулирования городской жизни, формы одежды и строгого гендерного разграничения пространства.

Городские революции, даже если они были успешными, не были свободны от определенных ограничений, которые Маркс проанализировал более 150 лет назад в своей работе «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта». Обычно они представляют особенно подвижный сегмент национального общества. В «арабской весне» нерепрезентативность столицы проявилась в исламистских электоральных победах в Египте и Тунисе. Националисты западной Украины завоевали Киев, но в основном были остановлены к востоку от Днепра. Преимущественно, если не исключительно, правые желторубашечники Бангкока поняли, что не смогут выиграть (в обозримом будущем) демократические выборы, а потому они хотят отменить всеобщее избирательное право, ограничив его «нами, теми, кто образован и кто знает, что правильно, а что – нет».

Ни одна из революций, о которых мы здесь говорили, не была социальной революцией и даже не пыталась ею стать. Точно так же восстановление капитализма не было общественной целью антикоммунистических восстаний в Праге, Бухаресте и других городах. Революционные движения были широкими и разнородными по своему социальному составу, но при этом узко сфокусированными на политическом режиме, причем их политические эффекты даже в случае успеха часто оказывались краткосрочными или же ограниченными.

Египет, первый трофей «арабской весны», вернулся к новому варианту привычного военного авторитаризма. И «оранжевая революция» 2005 г., и Майдан 2014 г. привели Украину к сходным режимам, коррумпированным и олигархическим. Страна приблизилась к Европе, но вряд ли к европейскому благосостоянию, а от европейской свободы в некотором смысле даже отдалилась[441]. На Филиппинах Народная власть снова привела к олигархическому правлению Акино и других землевладельческих династий, включая и некогда изгнанное семейство Маркосов, пусть и после некоторого карантина. Конечно, режим шаха в Иране ушел навсегда, но вопрос по-прежнему в том, выиграли ли люди что-то экономически и социально.

Однако этот мрачный научный вывод – еще не вся правда. Городские революции, как провалившиеся, так и добившиеся кратковременного успеха, были народными движениями, оставившими важный отпечаток на поколении, моментами вызова прогнившим властям, массового движения, коллективной силы и сообщества: «праздниками угнетенных», как сказал Ленин. Недавние городские революции напоминают нам о том, что даже города XXI в. не сводятся, с одной стороны, к глобальным бизнес-услугам, роскошному потреблению и привилегированной «креативности», а с другой – к трущобной нищете. В отдельные мгновения города могут превратить посторонних людей в народ, а потребителей – в граждан. И все участники будут помнить это: soixante-huitard (участник несостоявшейся революции 1968 г.) останется таким на всю свою жизнь, точно так же как и quarante-huitard (участник европейской революции 1848 г.) или же участники Народной власти на Филиппинах в 1986 г. и «арабской весны» 2011 г.

Множественность народных моментов

В современной истории было немало народных моментов, когда элитарные структуры разваливались или ломались. Мы можем даже сказать, что в долгосрочной перспективе возник эволюционный тренд на более широкое включение народных масс в национальное общество и их большее участие в национальных государствах. Этот тренд, пусть даже неровный и непостоянный, в значительной степени обосновывался социально-экономическим подъемом рабочего класса, женщин, подчиненных или угнетенных рас и этнических групп, а также нового среднего класса.

Народный подъем мог принимать разные формы, и выше я указал лишь некоторые из них, начиная с институализированной социальной реформы и заканчивая городскими восстаниями, осуществляемыми неинституционализированными движениями, такими как сквоттеры, требующие прав на жизнь в городе, или же альтернативные культурные движения, выступающие против строительства городов, ориентированных на автомобили и автотрассы.

У народных моментов была своя социальная география, связанная с географией национальных оснований. В Европе институциональная социальная реформа получила развитие в качестве «муниципального социализма», а позже и государства всеобщего благосостояния, но различные по своему составу реформистские коалиции возникли также в Латинской Америке и других странах. Расовая реабилитация стала отличительной задачей потомков завоевателей и колонистов, которые построили национальные государства на базе расового исключения, маргинализации и (или) подчинения. В двух странах, в ЮАР и Боливии, реабилитация привела к перестройке национального государства в его постколониальной многоэтнической форме. Независимым народным движениям было сложно развиваться в бывших колониальных странах – хотя там и случались городские восстания, выступавшие как против подложных выборов, так и программ МВФ, – где антиколониальные освободительные движения обычно сами определяли себя как «народ». Однако мы отметили, что недавно перспективные реформистские городские движения получили власть в крупных постколониальных столицах, таких как Дели и Джакарта. Реактивная модернизация сверху рискует столкнуться с народным моментом традиционалистской реакции, особенно в странах с многочисленным духовенством, не зависящим от государства. Коммунистические режимы, как и монархистские в исламском мире, столкнулись именно с этим, и та же самая судьба постигла в наши дни наследников выдохшегося секулярного арабского национализма.

Городские революции или восстания вернулись, и это было удивительно. Теперь у них широкий социальный базис с ядром среднего класса, но довольно узкие политические цели. Они получили большее распространение, чем революции в Средние века или же в XIX в., в основном ограниченные Европой, теперь они, как правило, происходят на «полупериферии» мира, как ее называют сторонники мирсистемного анализа, т. е. за пределами центра устоявшихся выборных демократий, чья конституционная легитимность остается неприкосновенной, но также и за пределами беднейших частей мира, где насилие меньше контролируется и сдерживается[442]. Подобные восстания добивались успеха, по крайней мере временного, в силу идеологической деполяризации и старения мирового населения, из-за чего правительства менее склонны прибегать к вооруженной силе, а полиция и армия меньше рвутся в бой, чтобы защитить их.

Народные восстания, движения протестов и требований, народные реформы – все это означает, что города власти обладают потенциалом стать городами оппозиции и перемен во власти. В конце этой книги я буду рассматривать вопрос городского будущего народа.

Глава 7. Апофеоз власти: фашизм и похожие диктатуры

Фашизм занимает особое место в любом исследовании современной власти. Это была торжественная месса власти, насилия, войны, лидерства и империализма. Его урбанистические амбиции тягались с амбициями императоров Древнего Рима и египетских фараонов, хотя верно и то, что кое-чему он научился и у Парижа времен Второй империи. В любом серьезном обзоре городов власти должно быть так или иначе уделено серьезное внимание и столицам при фашизме: Риму времен Муссолини и Берлину – Гитлера. Хотя они и являются элементом траектории национального развития, эти урбанистические эпохи не могут быть подведены под общую концепцию вроде той, что описывает столицы национальных государств.

У фашизма было много поклонников и последователей, которых необходимо должным образом выявлять в соответствующих контекстах и которые могут рассматриваться как представители племени шовинистических, жестоких, антиэгалитарных сторонников авторитарной власти. Однако в категориях режимов я полагаю наиболее плодотворным рассматривать в качестве собственно фашистских режимов только итальянский фашизм и немецкий нацизм в силу их ярко выраженного стремления к модернизации – политической, экономической и культурной. Они нанесли поражение своим первоначальным консервативным союзникам, Саландрам и Гугенбергам, или перехитрили их, тогда как в странах Балтии, в Румынии, Португалии и Испании получилось наоборот. Вероятно, не все с этим согласятся, но никто не будет спорить с тем, что Рим Муссолини и Берлин Гитлера были важнейшими фашистскими столицами.

Хотя мы лишь вкратце остановимся на амбициях и достижениях близкой по духу к фашизму правой власти в некоторых столицах в первой половине ХХ в., мы тем не менее уделим некоторое внимание наиболее жестоким военным режимам последней трети этого столетия – в Джакарте, Буэнос-Айресе и Сантьяго-де-Чили.

Муссолини и Третий Рим

Рим – единственный древний центр власти в Европе, хотя и Лондон, и Париж могут похвастаться археологическими объектами, относящимися к Древнему Риму. Как таковой, Рим всегда отличался в высшей степени неоднозначным статусом в итальянском модерне. Привлеченное его аурой древности, итальянское национальное государство сделало город своей столицей, но даже накануне Первой мировой войны он все еще сохранял свой общий негативный имидж паразитического и продажного города духовенства, бюрократии и проституции[443]. В то же самое время (и зачастую с точки зрения тех же самых людей, от Мадзини до Муссолини) это был «вечный город» древней славы. Фашисты, естественно, сосредоточились на второй его стороне. Захват власти фашистами принял форму Похода северян на Рим в 1922 г., который завершился тем, что после нескольких дней столкновений в рабочем районе Сан-Лоренцо милицию чернорубашечников торжественно встретили на ступенях памятника Виктору Эммануилу мэр города и городской совет в полном составе[444]. Король предложил Муссолини должность премьер-министра:

Первый этап национальной революции завершен. Парламентская олигархия разбита [spezzata]. Демократическая идеология, идеология индивидуума и человечества, насыщения собственного желудка и витания в облаках, свергнута [rovesciata][445].

Рим процветал при фашизме, причем рос гораздо быстрее, чем крупные индустриальные города Севера – Милан, Турин и др. В 1931 г. он стал городом-миллионником, а за 20 лет правления фашистов его население увеличилось больше чем вдвое[446]. Эти изменения должны рассматриваться прежде всего в качестве признака централизации власти и сосредоточения ресурсов в столице.

Имперская история Рима являлась основным историческим источником всех урбанистических начинаний фашистов, которые были по большей части импровизированными и производились наспех. Генеральный план 1931 г. мало что регулировал. Несмотря на весь его показной культ вождя – il Duce, – фашизм, как и любая другая реально существующая диктатура, не соответствовал либеральному понятию о «тоталитаризме», как оно сложилось во времена холодной войны. Муссолини окружали разные силы и группы интересов, он часто менял свои решения. Большую часть фашистского периода назначаемой администрацией Рима управляли представители старой аристократии папского Рима, хотя в середине 1930-х годов было краткое интермеццо, когда городом руководил энергичный интеллектуал, не стеснявшийся насилия фашистский ставленник Джузеппе Боттаи[447].

Фашизм создал в Риме собственный властный центр, на некотором отдалении от королевского и парламентского Рима. Он был сосредоточен в палаццо Венеция, внушительном здании, в котором некогда размещалось посольство Венеции при папском дворе. После того как Венеция утратила свое влияние, дворец перешел к австрийской империи, у которой итальянское правительство конфисковало его в 1916 г. как трофей. Перед зданием раскинулась площадь, на которой можно было проводить массовые акции; из него также открывался вид на огромный памятник Витториано с Алтарем отечества и, при фашизме, относительно скромным барельефом Неизвестного cолдата (фашистского). Рядом находился Капитолий, расположенный на холме правительственный центр Рима с красивой площадью, спроектированной Микеланджело, и могилой из красного гранита, увековечивающей память павших фашистов. Захватив власть, фашистский Большой совет собрался в палаццо Венеция, а в 1928 г. Муссолини перенес туда свою резиденцию. С балкона дворца он произносил свои знаменитые речи.

В ранней программной речи 1924 г. Муссолини разделил задачи фашистского Рима на две категории: «нужды», прежде всего жилье (в этом плане достижения были невелики) и коммуникации, и grandezza, величие, т. е. избавление города от средневекового уродства и «создание монументального Рима ХХ в.»[448]. В отличие от Гитлера, Муссолини не держал одного-единственного придворного архитектора для своей столицы, но окружил себя несколькими любимчиками, в основном модернистской направленности. Марчело Пьячентини, в дальнейшем успешно перекрасившийся в послевоенного постфашистского архитектора, был primus inter pares, первым среди равных. Наиболее талантливым принято считать Джузеппе Терраньи, убежденного фашиста, построившего знаменитый модернистский дом Каза-дель-Фашио в Комо и создавшего ключевую часть выставки по случаю десятой годовщины фашистской революции в 1932 г. Поразительный модернистский Дворец итальянской цивилизации на Всемирной выставке в Риме (EUR) был спроектирован другими архитекторами, группой во главе с Джованни Геррини.

Современная grandezza достигалась тремя основными способами. Во-первых, в духе барона Османа бесцеремонно сносились дома и кварталы старого города, чтобы подчеркнуть одиночество главных зданий – giganteggiare in solitudine, т. е. чтобы они оставались одинокими гигантами, а также чтобы расширить улицы и построить несколько новых магистралей. В характерной для фашистов манере жителям не оставляли выбора, их просто депортировали в новые пригородные borgate, поселки, первые из которых были всего лишь бараками без воды или электричества, удаленными от тех мест, где ремесленники традиционно зарабатывали себе на жизнь[449]. Самым катастрофическим был снос квартала borghi, располагавшегося перед площадью Святого Петра, понадобившийся, чтобы открыть широкий проход в Ватикан, Виа делла Кончильяцьоне, название которой отсылает к Латеранским соглашениям, подписанным в 1929 г. между Муссолини и папой Пием XI.

Во-вторых, было построено несколько эффектных светских дорог и пространств: Аутостраде-дель-Маре (Приморское шоссе), Виа деи Трионфи, на которой военные парады проводились вплоть до Второй мировой войны, положившей конец итальянским триумфам, и Форум Муссолини с его обелиском в честь Duce. В середине 1930-х годов, на пике самоуверенности и популярности режима, эти главные репрезентации власти предполагалось сосредоточить на дворце фашистской партии, включая мемориалы в честь погибших за нее героев и выставку ее достижений – в палаццо Литторио (отсылающем к древним ликтору и фасцио). Ему предназначалось стать исключительно важным памятником, который режим воздвиг самому себе, а потому его расположение, как и стиль, вызывали жаркие споры. Еще одна урбанистическая цель – возрождение и восстановление связи с древним могуществом Рима времен империи – поначалу, казалось, указывала на место для дворца возле Колизея и имперского форума. Однако вскоре выяснилось, что будет непросто или даже невозможно воздвигнуть в таком контексте величественное современное сооружение, не умалив при этом величия древних построек. Тогда было принято решение перенести здание на новый Форум Муссолини. Был выбран и реализован довольно банальный проект в духе помпезного модернизма. Но во время войны фашистская партия достаточно быстро лишилась своей центральной роли – хотя ее Большой совет оставался достаточно могущественным, чтобы свергнуть своего диктатора в 1943 г., не имея при этом возможности назначить ему преемника, – так что Дворец фашизма стал министерством иностранных дел итальянского национального государства и остается им и по сей день, по крайней мере на момент подготовки этой книги[450].

В-третьих, наиболее амбициозным элементом программы величия стал проект нового центра Рима – на юго-востоке, вокруг Всемирной выставки, запланированной на 1942 г., на 20-ю годовщину установления фашизма. Тогда он был известен как E42, а теперь как EUR. Значительная часть этого монументального модернистского проекта была возведена до того, как строительство прервала война. Он был откровенно монументальным и откровенно модернистским, но лишен мании величия, свойственной проектам, которые Шпеер осуществлял для Гитлера.

Фашизм ХХ в. не скрывал своего империалистического характера. Муссолини торжественно объявил с балкона палаццо Венеция 9 мая 1936 г. о создании Итальянской империи в связи с завоеванием Аддис-Абебы и довольно недолговечным, как позднее выяснилось, триумфом итальянского горчичного газа. Отрезок Виа дель Имперо от Пьяцца Венеция до Колизея, проходивший через древнейшие места римских археологических раскопок, был торжественно открыт в 1932 г., а затем продлен еще дальше в 1934 г.

Главным пунктом празднования 2000-летия императора Августа в 1937 г., когда был раскопан его мавзолей, стало торжественное переоткрытие его Алтаря мира, точнее алтаря, воздвигнутого римским сенатом в его честь, что было явной отсылкой к имперскому миру, силой навязанному провинциям Галлии и Испании. Муссолини был открыто представлен в качестве современного Августа.

Хотя некоторые священные места фашизма и часть топонимов города были изменены вскоре после 25 июля 1943 г., когда Муссолини был низложен его собственными товарищами по Большому совету фашистской партии, от Рима времен фашизма многое сохранилось. В августе 1943 г. Форум Муссолини стал Итальянским форумом, а после июля 1944 г. Алтарь павшим фашистам на Капитолии был убран, и тогда же имя Гитлера и итальянская фашистская иконография исчезли с улиц[451]. Однако fasci (римский littorio) и датировка, оставшаяся от фашистской эпохи (с 1922 г.), сохранились в Риме и после свержения фашизма. 17 апреля 2015 г. состоялась короткая дискуссия, начатая председателем палаты депутатов, о том, является ли семидесятая годовщина победы над фашизмом подходящим случаем для того, чтобы убрать обелиск в честь Муссолини – Dux, стоящий на Итальянском форуме. Вопрос был похоронен, даже не дойдя до голосования[452].

Двумя значительными городскими проектами времен фашизма остаются главная дорога, проходящая через археологический Рим, раньше именовавшаяся Виа дель Имперо, а теперь с большей исторической точностью названная Виа деи Фори Империали, и главный путь к Ватикану, Виа делла Кончильяцьоне. Для прокладки обеих сравняли с землей немало домов и археологически ценных объектов[453]. Виа делла Кончильяцьоне была завершена в 1950 г. Квартал Всемирной выставки (EUR) был возрожден по случаю Олимпийских игр 1960 г., и с тех пор шла его реновация и реконструкция, благодаря чему он получил свой сегодняшний статус крупного делового района, отчасти напоминающего парижский квартал Дефанс, хотя и выполненного в более старом модернистском стиле. Даже Алтарь мира реконструирован и помещен под колпак стильного здания из стекла работы Ричарда Мейера, заменившего на удивление похожее сооружение, которое Морпуньо некогда построил для Муссолини и которое по замыслу должно было быть временным.

Главное изменение, помимо роста города, заключалось, возможно, в том, что палаццо Венеция и расстилающаяся перед ним площадь потеряли свое центральное значение. Но это произошло еще до окончательного свержения Муссолини[454].

Итальянский фашизм был злобным и жестоким, он послужил важным источником вдохновения для Гитлера и предметом восхищения широких слоев европейской буржуазии, включая колумнистов лондонской газеты «Times», по крайней мере до наглого позднеимпериалистического вторжения в Абиссинию. Но Муссолини был больше фанфароном, чем мясником, и он оставил на удивление долговременный след в «вечном городе». Этому можно дать два разных, но поддерживающих друг друга объяснения: одно урбанистское, другое политическое.

С урбанистской точки зрения Муссолини, его архитекторы и политические советники сходились в том, что Рим – древний город, заслуживающий уважения и сдержанного отношения, особенно если надо строить будущую империю и власть с опорой на древнюю славу. В то же время и антифашистам, и фашистам было очевидно, что папский Рим пришел в упадок и что национальный итальянский Рим практически никак с этим не боролся. Так или иначе, Рим в 1920-е годы был городом, остро нуждавшимся в современной канализации, удобствах, в новых транспортных магистралях и коммуникациях. Фашизм внес очевидный вклад в эту давно назревшую реконструкцию инфраструктуры.

Урбанизм времен фашизма сохранился и по политическим причинам. Хотя спикеру итальянской палаты депутатов в апреле 2015 г. пришлось отозвать свое предложение о возможном сносе памятника Муссолини, мы знаем, что случилось бы с мэром какого-нибудь маленького городка в Баварии, выступи он за сохранение памятника Гитлеру как элемента «исторического наследия» – и недели бы не прошло, как он или она вылетели бы со своей должности. Итальянская культура и политика после Второй мировой войны так и не увидели особого резона критически исследовать менталитет и практики фашизма, рефлексивно отбросить и преодолеть их. В Западной Германии на это понадобилось много времени. Не стоит забывать, например, что юрист, писавший нюрнбергские расовые законы, Ганс Глобке, стал ключевым советником Конрада Аденауэра, долгое время занимавшего пост канцлера, а высший чин в нацистской внешней разведке Райнхард Гелен служил главой федеральной разведывательной службы Западной Германии, боровшейся с Советским Союзом. Однако со временем Германия сумела в значительной мере очиститься от фашистского прошлого. Нигде не были озабочены «строительством демократии» так, как в Германии[455]. Италия почти не занималась отмыванием пятен прошлого, наоборот, там происходило явное обеление фигуры Муссолини[456].

От Берлина до Германии

Гитлер был одержим идеей строительства столицы, которая бы соответствовала и представляла его мечты о власти над великим германским рейхом и миром. Сильнее была только его тяга к имперской власти. Существующий на тот момент Берлин с этой точки зрения не дотягивал до таких стандартов. Прежде всего он не был большим мегаполисом, в отличие от Вены или Парижа – Гитлер особенно ориентировался на последний. Его эскизы новой Reichshauptstadt (столицы рейха) были сосредоточены на том, чтобы повторить и превзойти Елисейские Поля, но вскоре его амбиции стали расти. Перед любимым архитектором Альбертом Шпеером была поставлена задача спроектировать «мировую столицу Германию», «сравнимую только с древними Египтом, Вавилоном и Римом»[457].

Если Муссолини говорил не только о grandezza, но и о «нуждах», Гитлер, как эстет и денди, не проявлял ни малейшего интереса к прозаическим проблемам повседневной жизни города[458]. Строительство жилья в нацистском Берлине остановилось[459]. Однако нацизм означал самое грубое вмешательство в жизнь одной части берлинского населения – его 160 тыс. евреев. В конечном счете практически все они либо были вынуждены бежать за границу, либо отправлены в лагеря смерти. Но до этого конфисковали имущество знаменитых евреев, например издательские дома «Ullstein» и «Mosse» и универсальные магазины, такие как «Wertheim» и «Tietz». По оценкам правой руки Шпеера Вольтерса, всего было конфисковано имущество 23 765 человек. В ходе подстроенных погромов в ноябре 1938 г. тысячи еврейских магазинов были разгромлены, а большинство синагог сожжено[460]. Специальным указом евреям запрещалось жить вблизи территорий, где располагаются государственные учреждения, они были выселены из квартир в районах, на которые распространялось городское регулирование, им также не разрешалось арендовать дома у немцев. Распоряжение полиции от 28 ноября 1938 г. запрещало евреям посещать театры, кабаре, кинотеатры, концертные залы, музеи или спортивные сооружения и ходить по любым улицам в правительственном квартале[461].

Современное транспортное движение и коммуникации привлекали немецких фашистов не меньше, чем итальянских. Поле Темпельхоф, по-прежнему использовавшееся для проведения майских нацистских парадов в 1933 и 1934 гг., было превращено в аэропорт, вокруг Берлина строился автобан, сохранявший «высокий приоритет» даже после начала войны. Глашатай режима гордился оживленным движением на Потсдамской площади[462].

Веймарский Берлин с его 4,2 млн жителей накануне захвата нацистами власти и почти половиной работающего населения, занятой в промышленности, был крупнейшим промышленным городом Европы, возможно даже мира. Перед Первой мировой войной социал-демократы получили большинство на парламентских выборах в Берлине, которые проводились со всеобщим правом голоса для мужчин, но не в городской политике, в которой господствовала коалиция трех классов. После войны глубокие раздоры между правыми социал-демократами, левыми социалистами и коммунистами помешали образованию в Берлине муниципального социализма. Город не был оплотом нацизма, хотя беспощадное руководство Геббельса обеспечило нацистов весомым числом сторонников. «Столицей Движения» являлся Мюнхен, а виртуозно организованные съезды нацистской партии проходили в Нюрнберге.

«Тысячелетие» нацизма продлилось на самом деле всего 20 лет, и последние три года режим в основном боролся за выживание. Главным следом, оставшимся от нацистов в Берлине, можно считать развалины, образовавшиеся в результате его сокрушительного поражения. Здесь, однако, с точки зрения фашистского градостроения мы должны приглядеться к двум вещам: во-первых, к реальным изменениям, произошедшим за девять лет автономного нацистского правления, и, во-вторых, к планам Гитлера и Шпеера по созданию «столицы мира Германии», завершить строительство которой предполагалось к 1950 г.

Первым проявлением нацистского урбанизма в Берлине был политический театр масс. Его начало датируется вечером 30 января 1933 г., когда нацисты в форме и с факелами в руках прошли шествием по улицам центрального Берлина к тихой Вильгельмштрассе (берлинский аналог лондонского Уайтхолла) и к резиденции канцлера, в которой Гитлер мог появиться только у окна, потому что балкона там не было, а потом через Бранденбургские ворота. Особенно зрелищным преставлением стал Первомай 1933 г., превращенный в День национального труда, в котором нацисты уговорили принять участие профсоюзы – прежде чем распустить их на следующий день. Центральные площади, такие как Люстгартен, бывшая до нацистов скорее парком, чем открытой площадью, и Вильгельмплатц, были реконструированы и замощены, чтобы служить в качестве мест проведения массовых шествий; Вильгельмплатц также приспособили для тех, кто пришел послушать грубый голос с балкона, который будет вскоре пристроен к новой рейхсканцелярии.

Строительство было сосредоточено в правительственном квартале на Вильгельмштрассе и вокруг нее. Возможно, по чистой случайности первым из больших проектов стало (в мае 1934 г.) расширение рейхсбанка, начатое после проведения последнего открытого конкурса, в котором приняли участие, но не добились успеха Вальтер Гропиус и Мис ван дер Роэ, что было определено решением Гитлера. Результатом стал своего рода монументальный модернизм – длинное, тяжеловесное пятиэтажное горизонтальное здание со строгим, лишенным украшений фасадом. Как и следовало ожидать от нового режима, в данной зоне были запланированы три других здания: колоссальное министерство авиации, сменившее старое прусское военное министерство, которое должно было представлять не столько немецкий воздушный транспорт, сколько власть и нарциссизм Германа Геринга, министерство народного просвещения и пропаганды, т. е. министерство Йозефа Геббельса, и новая канцелярия для Гитлера, построенная Шпеером, который также приложил руку к перестройке и расширению Управления по делам прессы, оставшегося от Веймарской республики, чтобы оно больше отвечало нуждам Геббельса. Если рейхсканцелярия была полностью разрушена силами противника, рейхсбанк и министерства сохранились и были после войны перепрофилированы: сначала в коммунистическом Восточном Берлине, где в здании банка разместился Центральный комитет партии, а в министерстве авиации – Совет министров, а затем и в объединенном Берлине в качестве новых федеральных министерств, включая министерство иностранных дел. Для Олимпийских игр 1936 г. построили большой стадион, сохранившийся до сих пор.

Альберт Шпеер был назначен генеральным инспектором по реновации столицы в январе 1937 г. – новую должность создали специально для него, хотя по звучанию она и напоминала титул, который за столетие до этого носил великий прусский архитектор Карл Фридрих Шинкель. Она делала Шпеера главным архитектором Берлина, непосредственно подчиненным Гитлеру и не зависящим ни от лидера нацистов в берлинском округе Геббельса, ни от нового нацистского мэра, ветерана партии, у которого были некоторые сомнения касательно финансовой состоятельности крупных проектов Гитлера и Шпеера.

Еще одно изменение, произведенное в центральном Берлине и сохранившееся до сих пор, было сделано для прокладки оси с востока на запад, проходящей через огромный парк Тиргартен, – была перенесена прусская Колонна Победы 1864–1873 гг. от Рейхстага по проспекту через парк, так, что в итоге она оказалась в Западном Берлине на площади, именовавшейся площадью Адольфа Гитлера (теперь это площадь Теодора Хойса, первого либерального президента Западной Германии).

Иконографически Берлин при нацистах был полон свастик: на общественных зданиях, столбах, растяжках. Но новых классических политических памятников появилось мало. Одно из исключений можно было увидеть во внутреннем дворе рейхсканцелярии: там стояли две огромные обнаженные мужские фигуры из бронзы с факелами в руках, символизировавшие партию и армию (вермахт). Изменений в топонимике произошло немного, и они не коснулись основных улиц или важнейших площадей. Площадь Адольфа Гитлера была значима, но едва ли выделялась. Герман-Геринг-штрассе сменила Фридрих-Эберт-штрассе (названную в честь социал-демократического президента Веймарской республики) и стала более или менее частью правительственного квартала, но не ключевым местом. Была также улица, названная в честь Хорста Весселя, нацистского мученика конца 1920-х годов.

Но сколько бы Берлин ни реконструировали и ни украшали памятниками, Гитлеру этого было мало. Для своей будущей тевтонской империи, которая должна была простираться от Норвегии до Северной Италии, и для будущего германского господства в мире он придумал новую столицу, Германию, для постройки которой большую часть центрального Берлина предстояло снести. В 1937 г. Шпееру была поручена разработка детального проекта, его намеревались осуществить к 1950 г. Шпеер и его архитектурная студия сделали множество макетов, которые Гитлер зачарованно изучал. Некоторые здания были снесены, но почти ничего не построено, а весной 1942 г. Шпеер убедил Гитлера приостановить работу над проектом и перебросить силы, выделенные на строительство, на фронт.

Новая рейхсканцелярия и планы по строительству Германии – самые яркие примеры нацистской архитектуры. Рейхсканцелярия была закончена к новогоднему приему, устроенному для дипломатического корпуса в 1939 г.; столица Германия существовала только в макетах, которые тщательно скрывали от широкой публики и показывали лишь приближенным Гитлера, возможно потому, что их гигантомания с политической точки зрения могла показаться неудобной. Макеты были также показаны престарелому отцу Шпеера, тоже архитектору, на что он сказал: «Вы все с ума посходили!»[463].

Однако пока не наступило будущее, приходилось иметь дело с настоящим, а именно с полной, с точки зрения Гитлера, непригодностью имеющейся канцелярии или любой альтернативы ей. С 1935 г. режим начал потихоньку выселять фирмы с улицы Фосс, возле старой канцелярии на Вильгельмштрассе. В начале 1938 г. Шпеер получил заказ на строительство нового здания или, точнее, нового крыла, которое необходимо было достроить в течение года. Гитлер сказал ему, что «стоимость значения не имеет»[464].

Размеры пристройки и дизайн ее фасада из монументального гранита с двухэтажным высоким порталом из современных каменных колонн были обусловлены старым зданием, поэтому все знаки власти сосредоточились в интерьерах. Они начинались с длинного мрачного парадного двора, ведшего к еще одному громадному каменному порталу, из которого посетители должны были подниматься по наружной лестнице, проходить через двойные двери высотой 17 футов и идти через два зала приемов, пока не дойдут до гордости владельца и его архитектора – 480-футовой Мраморной галереи, которая была в 2 раза длиннее Зеркального зала в Версале. Гитлер был счастлив: «Во время этого длинного перехода из зала приемов они почувствуют власть и величие Германского рейха»[465]. Все это – блестящий пример некоторых элементов архитектурной «грамматики власти», сформулированной норвежским архитектором и теоретиком Томасом Тис-Эвенсеном: тяжесть и замкнутость здания, размеры порталов и дверей и, самое главное, расстояние от двора до Мраморной галереи[466].

Предполагалось, что эта канцелярия будет всего лишь временной, пока не построят столицу Германию. Когда в конце 1936 г. Гитлер представил свой замысел новой столицы, тогда еще не называвшейся Германией, он включал три основные идеи. Во-первых, Prachtstrasse, или улица Величия, шириной 130 ярдов, идущая с севера на юг через центральный Берлин, моделью для которой послужили Елисейские Поля, хотя она, естественно, должна была их превзойти. Во-вторых, гигантская Триумфальная арка высотой 400 футов. В-третьих, Дворец съездов с куполом, рассчитанный на то, чтобы в нем стоя могли уместиться 150 тыс. человек: по плану Шпеера внутренний объем большого зала должен был в 16 раз превосходить зал собора Святого Петра, а конструкцию предполагалось позаимствовать у римского Пантеона[467]. Купол должен был увенчаться немецким орлом, который держит в когтях уже не свастику, как сказал Гитлер Шпееру летом 1939 г., а земной шар. Дворец будет окружен водой за счет того, что реку Шпрее расширят и превратят в озеро, а на его южной стороне будет располагаться центральная площадь, Адольф-Гитлер-Плац, с новой канцелярией и Führerpalast, дворцом фюрера. Поблизости предполагалось расположить военные и правительственные здания[468].

В Дворце съездов и Триумфальной арке мы видим акцент на еще одном элементе «грамматики власти» – высоте. Фотография макета показывает, что Бранденбургские ворота и Рейхстаг, которые Шпеер, но не Гитлер, хотел снести, выглядят крошечными рядом с этим дворцом[469]. В то же время вдоль Большого проспекта не должно было строиться небоскребов[470] – предположительно, они были слишком модернистскими для имперской монументальности, определявшей проект. Стилистически Германия в основном следовала французской Второй империи, избегая модернистского течения, которое взял на вооружение итальянский фашизм и символом которого был комплекс Всемирной выставки, ненавидимый Гитлером. Симметрия, шестой пункт в списке Тиса-Эвенсена, не занимала важного места в плане Шпеера, хотя парадный двор в рейхсканцелярии был спроектирован симметричным.

Фашизм был одержим идеей манифестации своей власти, впечатляющей и внушающей ужас. На первый взгляд может показаться удивительным, сколько усилий эти, якобы крайне националистические, режимы направляли на то, чтобы поразить иностранцев, дипломатов, гостей и туристов, и как внимательно они следили за тем, чтобы копировать иностранные города и превосходить их. В новогоднюю ночь 1925 г. Муссолини изложил свои идеи касательно Рима: «Через пять лет Рим должен предстать в своем великолепии перед всеми народами мира». В начале 1939 г. Гитлер радовался тому, что расположение и размеры рейхсканцелярии будут указывать на положение Германии в мире[471]. Но не стоит удивляться: фашизм видел себя участником мировой империалистической игры. Как выяснил Шпеер еще в 1939 г., Гитлеру земной шар был важнее свастики, а кульминацией власти Муссолини стало провозглашение им Итальянской империи.

Большие проспекты занимали центральное место в урбанизме времен фашизма: Виа дель Имперо в Риме, к которой примыкала Виа деи Триомфи; ось север – юг в Германии, продление в западном направлении Шарлоттенбургер-шоссе в Берлине (сегодня улица 17 июня) и липы, убранные с Унтер-ден-Линден, чтобы освободить место под столбы и флагштоки. Конечно, эти проспекты не предназначались для того, чтобы бродить и гулять по ним. Фланер был совершенно нефашистским типом городского жителя, но улицы использовались не только для парадов марширующих черно- или коричневорубашечников: они должны были также принять колонны автотранспорта и автомобильное движение. Скорость, автомобили и авиация стали частью фашистского культа современной власти, а городские магистрали, транспортные узлы, окружные автодороги с въездами и выездами из городов и аэропорты являлись ключевыми пунктами повестки городского урбанизма времен фашизма[472].

По сравнению с этим площади для массовых мероприятий играли второстепенную роль и в основном уже были построены, как Пьяцца Венеция или Темпельхоф, но порой их перепрофилировали под новые нужды, как в случае Люстгартена и Вильгельмплац в Берлине.

Центральные здания власти с изменением политического режима были реконструированы, как, например, палаццо Венеция, или не только реконструированы, но и расширены, как новая рейхсканцелярия. Целая столица была сочтена непригодной для новой власти: итальянцы построили E42, или EUR, которому предназначалось стать новым центром Рима, тогда как немцы планировали «столицу мира Германию».

У фашистской идеологии были очень простые основные установки: оголтелый национализм, мачистский социал-дарвинизм (в который нацисты включили антисемитизм), империализм и, что самое главное, готовность учиться у своего старого врага, марксистского рабочего движения, – учиться организации масс и вниманию к социальным вопросам. В остальном высшие лидеры были весьма прагматичны – в своем внутреннем кругу Гитлер и Геббельс потешались над арийским мистицизмом Розенберга и Гиммлера, и нередко безжалостно. Эрнст Рём был одним из четырех гитлеровских Duzfreunde (тех, кто мог обращаться к нему на «ты»), но когда он потребовал заменить военных милицией СА, его убили. У фашизма имелись свои лидеры и эмблемы, но не было отцов-основателей, великих мыслителей и канонических текстов. Не было у него и давней истории, хотя и были свои «мученики». Все это ограничивало возможности фашистской иконографии. У фашизма была национальная история, но у его национальных государств уже существовали свои базовые формы. Империалистическая интерпретация истории была не вполне уместной. Естественно, итальянский фашизм обратился к Римской империи, придав этому обращению конкретную колониальную форму, характерную для ХХ в., после завоевания Эфиопии. Нацизм видел себя преемником средневековой Священной Римской империи и рейха времен Вильгельма. Хотя нацистская Германия не афишировала свое стремление к мировому господству, она все-таки учредила министерство колоний.

Партийных символов, фасцио и свастик, было в избытке, как и портретов вождя, но они редко высекались в камне. Итальянский фашизм датировал свои здания по своему собственному календарю, начиная с 1922 г., наравне с обычным христианским. Национальные монументы, оставшиеся от предшествующего национального государства, уже стояли на своих местах, и фашистские столицы практически не получили новых. Амбициозная попытка выставить Муссолини современным преемником императора Августа на праздновании 2000-летия Алтаря мира (в 1937 г.) вскоре обернулась фарсом ввиду непрерывного упадка и разложения дуче. В центре нацистского культа находился Нюрнберг, а не Берлин. Шпеер получил задание построить гигантский комплекс для будущих массовых мероприятий, способный вместить 400 тыс. человек. Годы спустя в своих мемуарах, созданных после того как он вышел из тюрьмы, Шпеер довольно подробно описывает, как само это поле и окружающие его здания должны были по масштабам и вместимости превзойти римский Большой цирк, Персеполис и пирамиду Хеопса[473].

Как такового фашистского стиля помимо архитектурной грамматики авторитарной власти не существовало. Тяжеловесный монументализм с каменными фасадами может считаться общей характеристикой мейнстримного фашизма как в Риме, так и в Берлине. Но если Гитлер испытывал типичное для XIX в. отвращение к строгому посторнаменталистскому модернизму, итальянский фашизм включал более чистое модернистское (в Италии известное под названием рационалистского) течение. К нему принадлежал один из наиболее убежденных фашистов среди итальянских архитекторов, Джузеппе Терраньи. Как и следовало ожидать, фашистские вожди и градостроители были все без исключения поклонниками барона Османа и его практики безжалостного сноса бедных кварталов.

С финансовой точки зрения фашистские столицы были тем, что сегодня принято называть общественно-частными партнерствами – но только если допустить анахронизм и назвать замкнутое фашистское государство «общественным». Предполагалось, что две трети Большого проспекта Германии будут отданы под здания для частного бизнеса[474]. У Рима был генеральный план (1931 г.), который обсуждался публично, как и некоторые другие проекты фашистов, например местоположение и стиль партийной штаб-квартиры, палаццо Литторио, но о других становилось известно, только когда решение уже было принято. Тогда как шпееровские макеты для столицы мира Германии хранились в тайне даже от большинства высокопоставленных лиц, а огромные расходы на ее строительство прикрывались «творческой бухгалтерией». В какой степени фашистский Рим и Берлин манифестируют еще и капиталистическую власть? Сразу же кратко можно ответить так: по крайней мере в той же, что Рим и Берлин до прихода фашизма.

Генеральный план Рима 1931 г. был рассчитан на спекулятивный рост стоимости земли на окраине; в любом случае его пункты вскоре пали под напором частных интересов, «особых» планов и сиюминутных политических мер[475].

В Берлине вытеснение и прямая экспроприация еврейского капитала производилась ради частной «арийской» пользы. Гитлер восхищался этническим немецким капиталистом Аманном, который сменил Улштайна, заняв доминирующее положение в немецких медиа[476]. Крупные (нееврейские) промышленники и банкиры Берлина сохранили все свое имущество и процветали благодаря буму, вызванному перевооружением. Во время войны им пришлось следовать политическим требованиям военного производства – точно так же, как их американским и британским коллегам.

Современные военные диктатуры

Классический фашизм породил ряд тем современного авторитарного урбанизма, но едва ли стал его прообразом. В этом разделе я дам краткий обзор урбанистических начинаний некоторых более поздних потомков фашизма: военных диктатур того или иного типа. Хотя обычно они включали и откровенно неофашистские течения, их главные наследники извлекли уроки из прагматического оппортунизма классических вождей и из их поражений. Но перед этим я хочу остановиться на тогдашнем родственнике классического фашизма, франкистской Испании.

Во второй половине 1930-х годов Испания была полем ожесточенных сражений между фашистами и антифашистами. Рабочие и прогрессивные интеллектуалы со всего североатлантического мира добровольцами вступали в интернациональные бригады, чтобы защищать Испанскую республику, а фашистские державы посылали войска, танки и эскадрильи самолетов фашистской стороне. В марте 1939 г. войска генералиссимуса Франсиско Франко вошли в Мадрид, побежденную столицу побежденной республики. У победителей была идея перенести столицу из «неверного» Мадрида, и новые лидеры рассматривали вариант Севильи, но отказались от него. В 1938 г. в городе, где располагалась штаб-квартира Франко, Бургосе, собрался съезд архитекторов, чтобы наметить планы фашизации Мадрида: город должен перестать оглядываться на Париж и взять в качестве примера Эскориал и Толедо. Новый политический центр должен поддерживать fachada imperial (имперский фасад) с опорой на три основных здания: Алькасар, средневековую крепость, перестроенную в XVIII в. в королевский дворец, собор, на тот момент еще не законченное сооружение к югу от Алькасара, начатое в конце XIX в., и новую штаб-квартиру фалангистской партии. Это трио должно было по замыслу воплощать в себе родину, религию и современную фашистскую власть[477].

Большая часть всего этого осталась на бумаге. Сводки с полей сражений Второй мировой войны вскоре показали, что фашизм проигрывает, и режим усилил свой военно-консервативно-клерикальный характер. Новое здание партийной штаб-квартиры так и не было построено, а королевский дворец простаивал. В начале 1950-х годов сама идея «имперского фасада» была уничтожена двумя крупными частными коммерческими зданиями, получившими поддержку назначенного мэра: башней «Мадрид» и небоскребом «Испания». Частный капитал активно отвоевывал себе место в консервативной коалиции. Площадь Пуэрта-дель-Соль, откуда некогда была провозглашена республика и которую франкисты презрительно называли «оплотом разложения и марксизма», сохранилась.

Но другие элементы плана были реализованы. На северо-восточном въезде в Мадрид до сих пор стоит Триумфальная арка, построенная для вступающих в город франкистских войск. Если ехать по этой дороге, проезжаешь министерство авиации, своего рода военный Эскориал. Далее на востоке фашистский план 1944 г. реализовал идею 1929 г. о продлении главной улицы в северном направлении. В то время она называлась проспектом Генералиссимуса; сегодня это проспект Кастельяна. При республике предполагалось, что это будет проспект с преимущественно государственной застройкой, представляющий республику и демократию. Новое зонирование сделало его частью «особой или политически репрезентативной» зоны. Был завершен крупный комплекс новых министерских зданий. С наступлением демократии были созданы фрески в знак признания исторических социалистических лидеров, в то же время у комплекса была еще одна сомнительная историческая заслуга: в нем сохранялась последняя конная статуя Франко в Мадриде, вплоть до прихода к власти социалистического правительства Сапатеро в середине 2000-х годов. Однако несколько аристократических дворцов, снесенных после войны, сменили большие офисные здания, а с конца 1970-х северный конец Кастельяны стал любимым местом испанского финансового капитала.

Испанская гражданская война длилась почти три года, это была кровавая бойня, полная ненависти и горечи. Главным монументальным достижением режима Франко стал мемориал Долина павших (Valle de los Caídos), строившийся в 1941–1959 гг. в горах к северу от Мадрида (первоначально – заключенными республиканцами). Прежде всего это репрезентация связи режима с католицизмом. Под огромным крестом находится большая крипта, вырубленная в скале, которую папа в 1960 г. любезно произвел в базилику, также комплекс включает бенедиктинский монастырь. Здесь безраздельно господствует католическая иконография. Четыре громадные фигуры в базилике представляют военных: армию, флот, военно-воздушные силы и «их милиции». Франко похоронен здесь же, но как глава государства. Единственный откровенно фашистский элемент, насколько я смог заметить, – могила у подножия алтаря в честь Хосе Антонио Примо де Риверы, основателя испанского фашизма и партии Испанской фаланги[478].

Выдвинутое исторической комиссией, созданной Сапатеро, предложение нейтрализовать этот памятник, превратив его в место поминовения погибших в гражданской войне с обеих сторон, было отвергнуто правым правительством Рахоя, избранным в 2011 г. Со своей стороны, радикальное муниципальное правительство, избранное в 2015 г., объявило, что планирует убрать оставшуюся франкистскую топонимию из Мадрида, где улицы до сих пор носят имена генералов гражданской войны, многих других франкистов (численность которых превышает сотню) и «павших Голубой дивизии», которая принимала участие во вторжении нацистов в Советский Союз[479].

Франкизм вынужден был эволюционировать, отказавшись от фашистской славы середины 1930-х годов. Диктаторы, родившиеся позднее, хорошо усвоили приговор, вынесенный историей в 1945 г., задолго до того, как они пришли к власти. Во многих отношениях жестокая военная диктатура в Чили (1973–1989) была наиболее новаторской. На церемонии, проходившей перед только что воздвигнутым Алтарем Отечества, генерал Аугусто Пиночет произнес 11 сентября 1975 г. речь, которая по степени ораторского мастерства и искренности не уступала заявлениям рабовладельцев и безжалостных охотников за «индейскими дикарями» 1776 г. о том, что они считают «самоочевидным то, что все люди созданы равными»: «Сегодня перед лицом всего мира Чили зажигает огонь свободы. Она делает это в надежде стать авангардом света и надежды в мире, бесцельно блуждающем в темноте»[480]. Затем четверо членов военной хунты принесли факелы, чтобы зажечь пламя в огромной каменной чаше, стоящей на возвышении, напротив разгромленного президентского дворца. Хунта позднее так и оставила его в развалинах и переехала в расположенное поблизости новое современное здание, построенное при Сальваторе Альенде для конференции УНКТАД, переименовав его в Эдифисио «Диего Порталес» в честь консервативного чилийского политика 1830-х годов. После большого пожара 2006 г. здание было полностью перестроено и превращено в Культурный центр Габриэлы Мистраль. Президентский дворец был восстановлен и снова служит демократии, а военный «огонь свободы» на площади Гражданства потушен.

При правительстве Народного единства граффити, которые рисовали местные фашисты, часто отсылали к «Джакарте». Они имели в виду убийство сотен тысяч, а может быть, и миллионов коммунистов – все они остались безымянными – индонезийскими военными и науськанными ими бандитами при захвате власти в 1965 г., осуществленном после неудавшегося государственного переворота, устроенного группой младших офицеров. Хотя Гиммлер оценил бы бесцеремонную «твердость» индонезийских генералов и их подчиненных, а также последователей-исламистов из гражданских, в 1965 г. в Джакарте едва ли были какие-либо фашисты.

Миф о Новом порядке в Джакарте был увековечен в новом памятнике – «Крокодильей яме». Это огромный мемориальный ансамбль в юго-восточной части города, в котором центральное место занимает фигура Гаруды с распростертыми крыльями, мифической птицы и национального символа, призванного внушать даже больший ужас, чем нацистский орел. Внизу на пьедестале с антикоммунистическим фризом стоят статуи семи офицеров, убитых странными и неумелыми первыми заговорщиками, это мученики Нового порядка, чья гибель послужила формальным предлогом для того, чтобы начать искупительные массовые убийства коммунистов и тех, кто предположительно им сочувствовал. За ними находится отверстие, отсылающее к заброшенному колодцу, в который были сброшены тела этих семи офицеров, – но там не на что смотреть. Памятник 1969 г. был в 1981 г. дополнен пропагандистским музеем режима, Священной Pancasila (основополагающего принципа нации), а в 1990 г. – Музеем предательства КПИ [Коммунистической партии Индонезии].

Второй националистический памятник режима носит более мирный характер: Прекрасная Индонезия в Миниатюрном парке, известном в народе как «Мини». Это большой фольклорный парк, демонстрирующий архитектуру и культуру большой и многообразной страны[481]. Идея напоминает этнографический комплекс Скансен в Стокгольме, построенный почти столетием ранее, но «Мини» присущ аристократический размах – выражающийся в больших копиях особняков, каких нет в Скансене с его небольшими настоящими домиками крестьян и ремесленников.

На политической вершине «Пак» Сукарно, «отец развития», сменил «Бунга» [Су]карно, Брата Сукарно, т. е. брата революции. Капиталистическая революция была двигателем режима Сукарно, добившегося некоторого успеха, несмотря на кумовство и массовую коррупцию. Расположившиеся вдоль оси Тамрин – Судирман, идущей с севера на юг, офисные башни и торговые центры заслонили государственные эмблемы эпохи Сукарно. С экономической и социальной точек зрения режим был очевидно модернизирующим: он запретил рикш на улицах столицы, выселил максимальное число бедняков из центра и построил по всему городу транспортные эстакады, парящие над народными кварталами kampung. Это развитие называли концом «урбанистической инволюции» и «прорывом в урбанизме», хотя подобные наименования и вызывали определенную критику[482].

Однако консервативный в культурном отношении национализм, типичный для правых военных режимов, процветал в Джакарте наравне с ее глобалистским бизнес-модерном. Сукарно, антиимпериалист и националист, поклонник интернационального модернизма в архитектуре, указывал на «Нью-Йорк и Москву» – больше, правда, на Москву. Архитекторы Нового порядка не скрывали того, что не хотят, чтобы индонезийские города были «такими же, как… Нью-Йорк, Лос-Анджелес и Вашингтон»[483]. Присутствие национальной архитектуры в капиталистических джунглях ограничено, но все же она есть: например, отреставрированная мечеть Демак, больше похожая на азиатскую пагоду, чем на западноазиатскую мечеть, и, главное, здание университета Индонезии[484].

Есть одна новая столица, которая, хотя она не может тягаться в архитектурной мегаломании с Гитлером и Шпеером, не уступает им по степени секретности и даже превосходит в методах воплощения в жизнь мечты военных правителей. Это Нейпьидо, с 2006 г. официальная столица Мьянмы. В атмосфере полной секретности она была заложена в географическом центре страны. Ходили слухи о каком-то новом военном комплексе, но не более того. Утром 6 ноября 2005 г. колонны военных грузовиков выехали в северном направлении из бывшей колониальной столицы, Янгона, а день спустя министр информации объявил о «новой административной столице», «призванной обеспечить более эффективное управление деятельностью по национальному строительству». Ни о каком названии столицы не сообщалось. Только 12 июля 2006 г. главный генерал заявил, что «Нейпьидо станет столицей страны в соответствии с новой конституцией, которая должна быть принята». Столица Мьянмы была названа древним словом, обозначавшим столицу, naypyidaw, которое использовалось для обозначения резиденций доколониальных королей[485].

Причины переноса до сих пор окутаны тайной, но наиболее достоверное объяснение – потребность военных обезопасить себя от потенциально неуправляемых народных масс Янгона, а также от американского или любого другого вторжения. Нейпьидо явно построили по принципу финансирования, о котором Гитлер сказал Шпееру применительно к рейхсканцелярии: «Стоимость не имеет значения». Бюджет проекта обнародован не был. Что бы ни говорилось об этой столице, тот факт, что ее сумели построить всего за несколько лет, был примечательным успехом в городском строительстве, достигнутым бедной страной, бывшей колонией.

Даже через десять лет после ее основания новая столица Мьянмы по-прежнему производит ошеломляющее впечатление на иностранных гостей. Ее гигантомания выражается не в зданиях, а в масштабах планировки и системы улиц. Обычные улицы восьмиполосные, а городские магистрали имеют по двадцать полос, решительно превосходя Большой проспект Германии – и на них фактически нет автомобилей. Государственных служащих привозят в учреждения на автобусах из правительственного жилья, распределенного в соответствии с министерством, рангом и семейным положением, но общественного транспорта для остальных жителей мало. Строгое зонирование включает отели с ресторанами, скромный Парк достопримечательностей, более обширный зоопарк и несколько полей для гольфа, любимого вида спорта военных.

Правительственные здания, как правило в том же самом стиле южноазиатского модернизма, отличаются по степени близости и отдаленности. Мэрия, что любопытно, является точной копией мэрии Янгона, а министерства обычно располагаются в сотне метров от улицы и огорожены железной оградой. Парламент – большой горизонтальный комплекс с южноазиатскими башенками на крыше – отделен рвом. Нет никакой яркой архитектуры, но первоначальная «азиатчина» была дополнена конгресс-центром, стадионом и аэропортом в интернациональном стиле.

Городская иконография носит религиозный, прежде всего буддийский, характер. Эмблема города – пагода Уппатасанти, точная копия золотой пагоды Шведагон в Янгоне, но на 30 см ниже. Есть также три гигантские позолоченные бронзовые статуи доколониальных бирманских королей – национальные символы, такие же, как те, что стоят возле Национального музея в Янгоне, расширенном в 1996 г. при хунте, но они находятся на плацу в военном секторе, а значит, недоступны гражданскому населению. Когда я был в этом городе в 2010 г., я смог лишь издалека разглядеть их силуэты, также они не фигурируют в официальном справочнике Нейпьидо за 2010 г.[486]

Прежде чем оставить отобранные нами примеры столиц военных диктатур и резюмировать их характерные особенности, необходимо добавить пятый кейс, осветив его хотя бы вкратце. Военная хунта, правившая в Аргентине с 1976 по 1982 г., запомнилась главным образом пытками, жестокостью и тем, что сбрасывала трупы жертв в (похожую на море) реку Ла-Плата. Следуя неолиберальному варианту знаменитой древней формулы, она властвовала при помощи смерти и зрелищ – наслаждаясь чемпионатом мира по футболу 1978 г. на нескольких реконструированных стадионах и в принаряженном городе, в котором разбили парк развлечений и несколько зеленых зон. Хунта вверила страну в руки различных видов вооруженных сил. Буэнос-Айрес достался военно-воздушным силам, а энергичный полковник ВВС в отставке Освальдо Каччаторе был назначен мэром (intendante). Двумя его главными приоритетами на посту мэра стали городские автомагистрали (он запланировал восемь и сумел построить две) и очистка города от бедняков и их «нищенских деревень», в чем он преуспел на 96 %[487]. Велась подготовка к величественному празднованию возврата Мальвинских, или Фолклендских, островов, в войне за которые хунта в конечном счете потерпела поражение, положившее конец ее правлению. Вместо этого главным монументом самой кровавой военной диктатуры в Южной Америке стал расположенный возле реки большой, украшенный скульптурами Мемориальный парк, увековечивший зверства хунты и память ее жертв.

Насилие, исключение, национализм и капиталистическое развитие

Прежде всего поражает крайняя жестокость военных переворотов: она не сравнится с фашизмом, который в Германии и Италии был установлен фактически мирным путем и по конституционным каналам. В Сантьяго президентский дворец разбомбили. Количество убитых превысило количество людей, погибших при фашизме, если не считать войны и Холокоста. Примерно за год индонезийский режим уничтожил где-то от полумиллиона до миллиона человек, что пропорционально количеству населения в нацистской Германии 1930-х годов означало бы около 250–500 тыс. человек. Убийство 30 тыс. человек аргентинской хунтой соответствовало бы в Германии 75 тыс. человек.

После Второй мировой войны не было других случаев подобного военного насилия, кроме разве что геноцида в Руанде в 1994 г. Потрясения китайской «культурной революции» приводили к убийствам, но их масштабы несравнимы с количеством жертв в Индонезии и Аргентине, если пересчитать их по численности населения в Китае на момент 1973 г. – т. е. с семью миллионами в Индонезии или с более чем миллионом аргентинцев. В первую очередь военный урбанизм означал городской террор. Сукарно назвал тела убитых, оставленные лежать на улице, «шоковой терапией»[488].

Классический фашизм был успешен, потому что в рамках своей националистической и империалистической программы он серьезно отнесся к социальным проблемам занятости, общественной безопасности, досуга и развлечений. Итальянцы учредили для этого специальную организацию, «Dopo Lavoro» («После работы»), которую нацисты скопировали в своей «Kraft durch Freude» («Сила через радость»). Вместе с постройкой автобанов пропагандировалась езда на автомобилях, которая на тот момент была интересна только среднему классу. Жилищные проблемы, однако, признавались лишь эпизодически и не полностью, и урбанизм времен фашизма был обращен преимущественно на монументальные репрезентации власти. Авторитарный, спущенный сверху снос – в лучших османовских традициях – был в городах в порядке вещей.

После Второй мировой войны, когда города от Сантьяго до Джакарты принимали неолиберализм американского образца, урбанизм стал стремиться к исключению все большего числа людей. Чилийский режим провел необычайно большую программу по строительству государственного жилья на окраинах Сантьяго – равно как переселил (в период с 1979 по 1985 г.) 29 тыс. малоимущих семей, всего 172 тыс. человек, из центра столицы на восточную окраину[489]. Милитаристы Джакарты и особенно Буэнос-Айреса не скрывали своего желания выгнать бедняков и неотесанных деревенских жителей из центра города. Секретарь по жилищным вопросам, позднее мэр Буэнос-Айреса дель Сиоппо заявил, что в Буэнос-Айресе могут жить только те, у кого «есть соответствующая культурная подготовка, чтобы жить в нем». Численность жителей стихийных трущоб резко сократилась – с 214 тыс. в 1976 г. до 12 600 человек в 1983 г.[490] По словам военного губернатора Джакарты, люди, лишенные «городской рациональности», не имеют права жить в городе[491]. Современная военная диктатура разделяла с консерватизмом XIX в. страх перед плебсом («massa» по-индонезийски), скорее чуждый людям вроде Муссолини, Гитлера и Геббельса, которые верили в свою способность воодушевлять толпу.

Фашизму и современному милитаризму, как и модернистскому мейнстриму XIX в., свойственен национализм. У военного национализма немного специфических черт, но его ориентация на религию, будь то христианскую, мусульманскую или буддийскую, отличала его от фашизма. Его национальные символы происходили от традиционного национализма, обходя стороной новейшие изобретения вроде фасцио и свастики. С учетом их географического контекста становится понятно, почему ни у одной из послевоенных диктатур не получил развития империалистический национализм. Злополучный захват Мальвинских, или Фолклендских, островов Аргентиной был лишь повторением национализма, свойственного ирредентизму XIX и начала XX в. Индонезийская национальная архитектура 1980–1990-х годов не была, по сути своей, милитаристской.

Все наши пять военных диктатур – Испания Франко, хунта в Мьянме, Пиночет в Чили, индонезийский Новый порядок и аргентинская хунта – играли ключевую роль в капиталистическом развитии своих стран, равно как и их столиц. Франкистский Мадрид стал активно застраиваться после Второй мировой войны, и эта застройка ускорилась в 1960-е годы. В Мьянме при военном правлении, которое сейчас, когда я пишу эти слова, подходит к концу, строительство велось под руководством государства и опиралось на двухсторонние государственные соглашения с Китаем и Индией. Для позднего франкизма, как и для военных режимов Сантьяго, Буэнос-Айреса и Джакарты уже на первых их этапах, капиталистическое развитие и модернизация были ключевым вопросом. В урбанистическом плане это означало, что город должен распахнуть двери частным застройщикам и их проектам по строительству автострад, торговых центров, офисов и многофункциональных небоскребов. Модернистская Бразилиа была спасена в качестве национальной столицы военной диктатурой Бразилии – без сомнения, тогда еще наслаждавшейся покоем вдали от масс Рио, – но ее генеральный план был значительно изменен после того, как открылись возможности для приватизации земли по берегам озера. Несмотря на все это, хунта пригласила действующего члена коммунистической партии Нимейера разработать проект своей штаб-квартиры в Бразилиа (что также свидетельствует о сложности бразильской политики и культуры, даже при военных), и товарищ Нимейер не стал отлынивать. Модернизирующее влияние позднего франкизма, конечно же, до сих пор чувствуется в Мадриде в силу продления проспекта Кастельяна. В Мьянме Нейпьидо остается политической и административной столицей, так что новые экономические времена дают о себе знать в основном в Янгоне, бывшей столице, оставшейся экономическим центром.

Джакарта, Сантьяго и Буэнос-Айрес – вероятно, в таком порядке – пережили при военном режиме решающие капиталистические изменения, направившие их на глобалистский путь с его иностранными инвестициями, расширением сектора бизнес-услуг, торговыми центрами, небоскребами, огораживанием, потреблением товаров в кредит, частным автотранспортом и автодорогами, забитыми пробками[492]. Их экономическим наследием стал капитализм, черпавший вдохновение в американских режимах Рейгана и Буша. Ни один из них не пережил демократизацию без потерь, но результаты единственного случая отречения от прошлого, в Аргентине в 2001 г. в ходе народных выступлений, после которых был избран президент-популист, сейчас отменяются новым президентом Маурисио Макри, бывшим intendente Буэнос-Айреса, чья семья была крупным бенефициаром приватизации военными городских коммунальных служб[493]. Джакарта, совершившая при правлении военных «прорыв в урбанизме», получила в 2012 г. популярного мэра-реформатора, Джокови, который в настоящий момент является президентом республики. Джокови действительно изменил Джакарту в более социальном направлении. В Сантьяго 1990-х годов бедность существенно сократилась, с 28,5 % в 1990 г. до 12,7 % в 2000 г., но общее неравенство в доходах скорее выросло, так что индекс Джини составил здесь 0,59[494].

Демократические реакции и наследие

В Риме, где некоторые образцы фашистской иконографии были сохранены, нет, насколько мне известно, общественного мемориала или музея фашистской диктатуры. Как и нет музея франкизма в Мадриде, а нынешние левые городские власти объявили об окончательной очистке города от франкистской иконографии. Тема массовых убийств при Сукарно полностью замалчивалась в официальных источниках до начала 2016 г., когда был проведен посвященный им официальный семинар[495]. В то же время существует внушительное критическое наследие по осмыслению немецкого нацизма.

Эта реакция нашла яркое отражение в контрасте между рейхсканцелярией Шпеера и резиденцией канцлера в Бонне. Последняя представляет собой небольшое строение со стеклянными стенами, вокруг которого разбит парк, отделенный от тихой улочки всего лишь низкой оградой. Офис канцлера объединенной Германии в Берлине выше и де-факто намного больше по размерам из-за большой скрытой задней части. Перед ним находятся железные ворота. Но благодаря своему стеклянному фасаду, легкости конструкций и доступности для публики, которая может подойти к нему через до сих пор пустующее пространство рядом с Рейхстагом, он является красноречивым аргументом против тяжести, замкнутости и удаленности, а его размеры специально замаскированы. Кроме того, в Берлине есть целый ряд антифашистских мемориалов, от музея «Топография террора» до мемориалов жертвам фашизма, Еврейского музея Даниэля Либескинда, абстрактного Мемориала жертвам Холокоста Петера Айзенмана возле американского посольства и анонимных памятников убитым цыганам и репрессированным гомосексуалам, разбросанных по краям Тиргартена. Нигде в мире не найти столько самокритики, воплотившейся в памятниках, сколько в Берлине.

В Латинской Америке, в Буэнос-Айресе и Сантьяго, публично увековечена память о кровавых диктатурах и их жертвах. В Бразилиа для ее собственного варианта диктатуры (конечно, менее кровавого) такого сделано не было. В Буэнос-Айресе память о жертвах военного «государственного терроризма» увековечена очень широко в ряде мест по всему центру города. В гиде 2009 г. упоминается 203 различных памятных места. Самое главное из них – Мемориальный парк, открывшийся в 2007 г. Монументальный ансамбль у реки, окруженный специально спроектированным парком, отдает дань памяти 30 тыс. жертв военной диктатуры за шесть лет ее правления.

В Сантьяго двумя главными мемориалами являются Парк мира на Вилле Гримальди (1997 г.), которая была построена в качестве центра пыток для тайной полиции Пиночета, и Музей памяти прав человека, открытый в 2010 г. Первый посвящен 4500 жертвам, которых пытали и убили на вилле в период 1974–1977 гг. Второй объединяет память о диктатуре с более широкой темой прав человека, включая зал, посвященный положению коренного населения Чили.

Глава 8. Возникновение и исчезновение коммунизма

Коммунизм стал одной из примет ХХ в. – вместе с двумя мировыми войнами, из которых он родился. В США этот век называли «американским», однако в большей части всего остального мира именно коммунизм стал суммой надежд, борьбы, разочарования и, скажут многие, предательства, отрезвления и поражения народных классов и радикальной интеллигенции. Так или иначе, коммунизм обладает эпохальным значением для истории любой современной власти. В данной главе мы рассмотрим, что это значит для истории города, особенно для столиц ХХ в. и разместившихся в них репрезентаций власти.

Большевистская революция началась в Петрограде, в те времена главной из двух официальных столиц царской России. Москва оставалась старой столицей, там проходила коронация царей, но с начала XVIII в. она уже не служила резиденцией для двора и правительства. Революционное правительство переехало в Москву исключительно из соображений военной безопасности.

Царская Россия была не национальным государством, а наследственной монархией, хотя со времен наполеоновского вторжения 1812 г. царский режим использовал для подкрепления своего абсолютизма ряд риторических националистических понятий – таких как Отечественная война – вместе с соответствующей иконографией. По существу, Россия шла по европейскому пути к Модерну. Ее домодерная династия вступала в родственные браки с королевскими домами Британии и Германии. Движение рабочего класса в царской России было марксистского, т. е. европейского, типа, так что и большевистское, и меньшевистское направления социал-демократической партии входили во II Интернационал.

Но со времен Петра I компетентные представители русского правящего класса остро осознавали отсталость страны в сравнении с ведущими европейскими державами. Реактивная модернизация была элементом прогрессивной царской повестки Петра I, Александра II, столыпинского консервативного правительства Николая II, а также правительств Ленина и Сталина. Перед Первой мировой войной Россия все еще оставалась слаборазвитой частью Европы, а с 1870 г. она все больше проигрывала не только Британии и Германии, но также Скандинавии, Венгрии, Италии и Испании. ВВП на долю населения в России примерно равнялся болгарскому, однако индекс человеческого развития, учитывающий грамотность и детскую смертность, был заметно ниже, если сравнивать с Аргентиной, Чили и Японией, хотя и не в сравнении с Бразилией, Мексикой и Индией[496]. Сама (относительно европейская) неразвитость России означала еще и относительную неразвитость народного национализма, которую большевики-интернационалисты использовали для своего универсалистского социалистического проекта, а также для успеха тактики заключения пораженческого мира.

Русский путь к Модерну был гибридом европейского развития и реактивной модернизации сверху. Февральская революция 1917 г. породила недолго просуществовавшее русское национальное государство, когда монархия была сброшена примерно так же, как во Франции в 1792 г., однако оно обязалось продолжать безнадежную (для России) войну в поддержку западных союзников. Октябрьская революция смела его, и важно то, что она выступала под антинационалистическим (и антиимпериалистическим) лозунгом мира. Результатом стало государство в его современной трактовке, но не собственно национальное государство: Союз Советских Социалистических Республик, задуманный в качестве прообраза мировой революции. Когда же последняя не случилась, большевики решили остановиться на «построении социализма в одной стране», т. е. на национальном государстве, по своей сущности многонациональном, но со все большим преобладанием русских. Поскольку они унаследовали недостаточно развитую страну, которая еще больше была отброшена назад Гражданской войной и иностранной военной интервенцией, «социализм» можно было построить только сверху, силами промышленных классов рабочих, инженеров и управленцев. Обе революции 1917 г. в России были результатами европейского пути к Модерну и национальному государству, однако «социализм в одной [слаборазвитой] стране» был социалистическим аналогом реставрации Мэйдзи в Японии, получившей развитие в ХХ в., т. е. вариантом реактивной модернизации.

Реактивная модернизация китайской империи Цин потерпела неудачу вследствие ряда причин – внутренней слабости, интриг реакционного двора, а также атак хищнических государств, особенно Японии. Национальная республика стала результатом революции 1911 г., однако она все еще была наполовину колонией, управляемой империалистическими портовыми «концессиями» и контролируемыми извне таможнями, тогда как внутри страны царило брожение, постоянно происходили вооруженные конфликты. В 1930-х годах в Китай вторглась Япония, что стало началом десятилетия войны, во время которого правительство было вынуждено отступить в Чунцин на юго-востоке страны.

Двигаясь по своему пути к Модерну, Китай оказался в какой-то мере провалившимся государством, полуколонией и полем для классовой борьбы европейского типа – семена, первоначально посеянные агентами Коминтерна. Коммунистическая партия была образована в 1920 г., она была создана под впечатлением русской революции, в которой видели антиимпериалистический ориентир. Однако ее наследием в силу маоистской мутации стала крупнейшая в ХХ в. организованная сила социальных изменений. Коммунистическая победа 1949 г. была представлена в качестве национальной победы, существенно отличающейся от большевистской революции. Но также она понимала сама себя и рассматривалась иностранными наблюдателями в качестве значительного расширения коммунистической зоны.

Хотя дальнейшее рассмотрение моей гипотезы выходит за пределы данной книги, я считаю нужным отметить: совершенно неслучайно то, что два основных центра коммунизма возникли в странах, отличающихся особенно сложной, гибридной траекторией движения к Модерну и национальному государству. Коммунисты вышли на первый план в сумбуре жестокой классовой эксплуатации и классовой борьбы, однако ни русские, ни китайцы не имели дела с уже состоявшимся современным национальным государством. Напротив, и тем и другим пришлось такое государство строить – многонациональное государство, ставшее сценой для проекта по превращению национальной отсталости в высочайший уровень развития из всех, какие только можно представить, т. е. в социализм и коммунизм. Огромный размер этих стран позволил им выжить во враждебном мире, однако имперское наследие сказалось на новых правителях этих государств.

Мировой коммунизм распространялся из двух этих центров, прежде всего из Советского Союза. После Второй мировой войны в Восточной Европе было несколько сильных и автономных коммунистических движений – в Албании, Болгарии, Чехословакии, Греции, Югославии, даже их сила и популярность по большей части были следствием ауры Красной армии, победившей в борьбе с нацистской Германией. Подобным образом и восточноазиатский коммунизм даже в тех случаях, где он обладал национальной силой, например во Вьетнаме, Малакке, Индонезии и на Филиппинах, в значительной степени популярностью своей был обязан китайскому образцу. Особенно это относится к корейцам и вьетнамцам, которые сумели выжить и одержать победу благодаря советской и китайской материальной помощи.

Советский и китайский коммунизм стал в 1970–1980-х годах ролевой моделью для развивающихся слаборазвитых стран, особенно в Африке, где от Бенина до Мозамбика образовалось множество фиктивных марксистско-ленинских режимов. По сути, они сводились к простой лакировке, служившей поводом для претензий на помощь, однако на улицах от них сохранились знаки и таблички – от Мапуто, где до сих пор помнят Маркса, а также Мао и Ким Ир Сена, до Абуджи в экуменической Нигерии, которая никогда не заявляла, что ее цель – диктатура пролетариата.

Куба – особый случай. Кубинская революция была преимущественно националистической и антиимпериалистической. Ни один настоящий коммунист не поддержал бы лозунг революции Фиделя – patria o muerte («Родина или смерть»)[497]. Она обратилась к марксизму-ленинизму, чтобы бросить вызов США, проспонсировавшим вторжение в залив Свиней в 1961 г. Кубинцы как настоящие народные революционеры отнеслись к своему новообретенному коммунизму совершенно серьезно, к тому же некоторые кубинские лидеры и профессиональные революционеры были знакомы с ним и раньше. Гавана важна для обзора коммунистических столиц, тогда как, к примеру, Аддис-Абебу или Браззавиль можно не рассматривать.

Коммунизм и город

Революция большевиков была городской, ее центром стал Петроград (так было русифицировано название Санкт-Петербурга во время Первой мировой войны), который являлся не только политической столицей, но и ведущим промышленным городом страны. Московские большевики добились серьезных успехов на сентябрьских выборах 1917 г., получив большинство в районных советах, однако они следовали своим петроградским вождям, которые разожгли огонь революции. После недели вооруженных столкновений большевики взяли Москву. Их вожди, опасавшиеся за свои жизни в ситуации затягивающейся Гражданской войны, поддержанной иностранными силами, решили перенести столицу в Москву в марте 1918 г., обосновавшись в Кремле, хотя это исходно не было их целью.

Октябрьская революция создала не мультиэтническое социалистическое национальное государство, а универсалистский Союз Советских Социалистических Республик, к которому могла присоединиться любая советская республика и точно так же могла из него выйти. Отсоединение Финляндии, ставшее результатом действий белых, было признано большевиками напрямую, тогда как отделение Прибалтики – следствие признания поражения большевиков в сложных конфликтах, в которых белые балтийские фермеры, пользовавшиеся поддержкой британцев, выступали против и большевиков, поддерживаемых рабочим классом, и наемных войск немецких баронов. На Кавказе и в Средней Азии большевики продолжили оборонять старые имперские границы, отбиваясь от местных националистов.

Революционная Москва видела в себе временную столицу мировой революции. Ленин и его товарищи четко осознавали отсталость России и первоначально надеялись только на то, что смогут удержать крепость, запустив мировую революцию, центром которой должна была стать, как они предполагали, скорее уж Германия. В 1919 г. для этой цели был создан Коммунистический интернационал (Коминтерн) со штаб-квартирой в Москве.

Коммунизм пришел к власти с амбициозной, постоянно расширяющейся и меняющейся иконографической программой. Ленин, вдохновляясь «Городом солнца» Томмазо Кампанеллы, вскоре после Октябрьской революции набросал программу «монументальной пропаганды». Она включала создание политических надписей (прежде всего стенных), а также различных статуй. 12 апреля 1918 г. большевистское правительство выпустило декрет, в котором было, в частности, сказано: «Памятники, воздвигнутые в честь царей и их слуг и не представляющие интереса ни с исторической, ни с художественной стороны, подлежат снятию с площадей и улиц и частью перенесению в склады, частью использованию утилитарного характера». До 1 мая требовалось подготовить «замену надписей, эмблем, названий улиц, гербов и т. п. новыми, отражающими идеи и чувства революционной трудовой России»[498].

Универсалистская концепция революции была в полной мере заявлена в 1918 г., когда праздновался юбилей Москвы. Ленинская программа предусматривала достаточно широкий международный пантеон, который был намного шире революционной марксистской традиции. В него были включены такие античные бунтари, как Спартак и Брут; философы Просвещения – Вольтер и Руссо; социалисты-утописты, начиная с Кампанеллы и заканчивая Оуэном и Фурье; ряд французских революционеров от Дантона до Марата; лорд Байрон; демократы-патриоты, такие как Гарибальди; русские анархисты Бакунин и Кропоткин; сионист Александр Герцен; современный французский социалист Жорес (который умер в 1914 г., оставшись противником Первой мировой войны); художники, начиная с Рублева и заканчивая Сезанном; такие иностранные писатели, как Данте, Диккенс и Шекспир; наконец, великие русские писатели вплоть до Достоевского с Толстым[499].

Хотя «монументальная пропаганда» с самого начала была важной коммунистической программой, у большевиков не имелось детальной концепции городского социалистического развития, а советские коммунистические лидеры никогда такой концепции не разрабатывали. С революции начался период воодушевления, т. е. свободного урбанистического теоретизирования и проектирования, а также кое-каких проектов реального модернистского строительства. Около 1930 г. Москва и Россия стали наиболее важным международным полюсом реальной модернистской архитектуры. Несколько раз Москву посещал Ле Корбюзье, там же работали многие известные немецкие архитекторы: Эрнст Май, Ханнес Мейер (ушедший с поста директора Баухауса), Эрих Мендельсон и другие. Четвертый Конгресс современной архитектуры (CIAM) должен был пройти в Москве в 1932 и 1933 гг.

К числу выдающихся сооружений относятся здание газеты «Известия» братьев Весниных (источником вдохновения им послужил проект Вальтера Гропиуса, представленный на конкурс «Chicago Tribune»), дом Наркомфина Моисея Гинзбурга и Игнатия Милиниса, рабочие клубы и дворцы культуры Константина Мельникова и братьев Весниных – другими словами, сооружения, построенные по большим государственным заказам. Советский период с 1920-х до начала 1930-х годов стал важной вехой в истории модернистской архитектуры. Наиболее влиятельным архитектором Москвы с революции до Второй мировой войны был беспартийный Алексей Щусев, который спроектировал главный памятник эпохи – Мавзолей Ленина, а также довольно функционалистское здание Наркомзема[500].

Советский авангард оказался не столь впечатляющим в своих многоречивых концепциях города, которые, с одной стороны, скатывались к утопиям контролируемого в мельчайших подробностях коммунального жилья, а с другой – требовали деурбанизации Москвы и эвакуации большей части населения столицы в «зеленые» сады-деревни[501]. Связи СССР с международным архитектурным модернизмом были официально заморожены в 1933 г., когда запланированный Международный конгресс современной архитектуры был «отложен». Советские модернисты выжили, однако на Всесоюзном конгрессе архитектуры 1937 г. был утвержден социалистический реализм – понятие, которое так и не получило точного определения, если не считать того, что это нечто антимодернистское. Архитектурная дискуссия сузилась, хотя на конгресс 1937 г. был приглашен Фрэнк Ллойд Райт, наиболее известный из иностранных гостей, который, немного покритиковав «левое» и «правое» крыло в советской архитектуре, выразил робкую надежду на то, что СССР, «освободившись от ограниченности частных интересов», сможет создать новую архитектуру, которая станет примером для всего мира, в том числе для США[502]. Этот провал урбанистического авангарда революции в тот самый момент, когда каналы коммуникации были открыты, а в Западной Европе как раз появился муниципальный социализм, оказался фатальным для развития нового социалистического и коммунистического урбанизма. На фоне неистовых утопий, конкурирующих друг с другом, сталинизм смог показаться здравым смыслом и прагматическим историческим реализмом.

Ставкой этого конфликта был генеральный план Москвы, составленный, наконец, в 1935 г. на основе общих постановлений 1932 г.[503] Сталин в 1934 г. похвалил планировщиков, разгромивших «позицию тех, кто отрицает сам принцип города, кто тянет нас к оставлению Москвы большой деревней», как и «позицию сторонников излишеств, урбанизации, тех, кто предлагает строить город по типу капиталистических городов с небоскребами, с чрезмерной переуплотненностью населения». В 1932 г. Лазарь Каганович, сталинский градостроитель Москвы, от лица своего начальника заявил, что социалистический урбанизм должен «действовать прежде всего на основе исторически сложившихся форм города, перестраивая его в соответствии с требованиями нашей эпохи»[504].

Рамками коммунистического урбанизма стала осторожная и прагматическая программа. Ее главная мысль была простой и скромной: берегись радикальных утопий; уважай историю, но не ограничивайся ею. Фактически этой программы придерживались на протяжении всей истории коммунистических правлений, не считая Пхеньяна, где город был полностью разрушен в войне с американцами. Яркой иллюстрацией ее является заявление Брежнева на съезде КПСС в 1971 г., который сказал, что Москва должна быть «образцовым коммунистическим городом», но не расшифровал, что именно это значит. Виктор Гришин, первый секретарь Московского горкома, не смог добавить к этому ничего особенного: «Образцовый коммунистический город – это город, в котором живут люди с высоким уровнем культуры и сознательности, город образцового общественного порядка»[505].

Чуть более содержательные указания дали советские градостроительные власти восточногерманской учебной делегации в 1950 г., чьи выводы после некоторой систематизации были включены в закон ГДР 1950 г., содержащий 16 Grundsätze des Städtebaues (принципов градостроения). Вначале в них подчеркивается репрезентативная функция города: «Город по своей структуре и архитектурной форме [Gestaltung] является выражением политической воли народа и национального сознания» (принцип 1). «Народно-демократическая» версия социалистического реализма означала, что у архитектуры должно быть «демократическое» содержание и «национальная» форма (принципы 1 и 14). Много внимания было уделено центру, «основному ядру города» и месту проведения «политических демонстраций, маршей [Aufmärsche] и народных праздников», а также «наиболее монументальных строений» (принцип 6). Это можно считать вариантом политического и гражданского оппонирования американскому представлению о городском центре как «центральном деловом районе» (ЦДР). Для «лица города» нашелся отдельный принцип (девятый): оно должно «определяться» «площадями, главными улицами и доминирующими на них строениями». В десятом принципе речь идет об относительной высоте жилых строений, которые должны быть сосредоточены в жилых районах с многоэтажной квартирной застройкой, парками, детскими садами, школами и всевозможными «удобствами» [Versorgungsanlagen] для удовлетворения «повседневных нужд населения». Автомобильное движение предполагалось вывести за пределы жилых массивов. Также в принципах встречается предупреждение относительно «чрезмерного» городского роста, но в то же время и относительно попыток превратить город в сад. Город означает «городскую» [städtisches] жизнь[506].

Коммунистический вклад в урбанизм и городскую историю был намного скромнее, чем его общая роль в динамике власти ХХ в. Однако этот вклад не свелся к официальным банальностям[507]. В городской истории в том широком смысле, который не ограничивается столицами, коммунизм остался также благодаря современным промышленным городам, начиная с Магнитогорска на Урале и созданных уже после Второй мировой войны и сталинизма Нова-Хуты в Польше и Айзенхюттенштадта (ранее Шталинштадт) в Восточной Германии – оба этих города и сегодня своей архитектурой, домами культуры, зелеными массивами и пространственным устройством свидетельствуют об умеренном промышленном модернизме, ныне вытесненном или заглушенном постиндустриальным капитализмом[508].

Четыре аспекта коммунизма как правящего режима

Чтобы понять значение коммунизма для города и, в частности, столиц, мы должны рассмотреть идентичность последнего, основание его власти, контекст и структуру, попытавшись проложить наш курс через воды, в которых полно идеологических мин.

Идентичность коммунизма состояла в идентичности движения рабочего класса и бедного крестьянства. Сам он понимал себя в качестве авангарда пролетариата. Большевистское восстание в 1917 г. было предпринято городскими промышленными рабочими, и на протяжении всей истории коммунисты всех стран обращали самое пристальное внимание на классовый состав своих партий и государственных институтов, которыми они управляли. Они всегда пытались укреплять свою власть, основываясь на производственных организациях рабочих, и часто, например в ГДР и Чехословакии, создавали рабочую милицию, выполняющую функцию классового стража их режимов.

Однако до Первой мировой войны Ленин и коммунисты-большевики четко осознавали то, что они действуют в мире национальностей и наций, оформившихся в противостоянии царистскому великорусскому империализму многонациональной империи. Основой власти правящих коммунистических режимов всегда являлось современное государство, для которого отношение к нации было важным, но в то же время изменчивым и проблематичным. Ленин и Сталин серьезнейшим образом изучали «национальный вопрос» в многонациональной империи. Невозможность приравнять нации к классам была одним из основоположений большевиков, в отличие от некоторых других течений радикального марксизма. Превратив русскую многонациональную империю в Союз Советских Социалистических Республик, они установили ряд фундаментальных принципов – национальную культуру, национальное развитие и самоопределение.

При Сталине эти фундаментальные принципы были совершенно очевидно подчинены русской имперской геополитике, которая заново утвердила имперские границы, присоединив Прибалтику и Бессарабию. Однако Сталин никогда не забывал ленинского урока о значении наций. Он был увековечен в фундаментальном положении социалистического реализма: «национальный по форме, социалистический по содержанию»[509]. Коммунистическая Европа была национализирована после Первой мировой войны, Болгария и Румыния – в последней четверти XIX в. Однако вряд ли их можно было считать устоявшимися национальными или даже европейскими государствами по своему генезису, т. е. сформировавшимися изнутри. Как и Греция, своей национальной государственностью они были обязаны прежде всего европейской геополитике и разгрому Османов, Габсбургов и Гогенцоллернов внешними силами. Границы, особенно Польши, Румынии, Венгрии и Болгарии, а также внутренние национальные отношения – например, между сербами и хорватами или между чехами и словаками – многими считались временными и произвольными, а нередко и несправедливыми.

Восточноевропейские коммунисты, правившие после Второй мировой войны, существенно отличались друг от друга своей национальной укорененностью и легитимностью, которые были, если говорить осторожно, довольно значительными в Албании, Болгарии, Чехословакии и Югославии, значительными, но все же явно меньшими в Восточной Германии и Венгрии и совершенно незначительными в Румынии и Польше. Всем им Москва наказала обращать пристальное внимание на нацию и при этом, конечно, воздерживаться от любого национализма, выступающего с критикой Советского Союза. Даже у более слабых движений существовали определенные корни или достижения, на которые можно было сослаться: немецкая антифашистская традиция, о которой вспомнили, когда множество чиновников, судей, бизнесменов и специалистов Третьего рейха получили места в Западной Германии; разрыв венгров с довоенной консервативной реакцией, а также с фашизмом Партии скрещенных стрел; румынская борьба за Трансильванию; польская экспансия на Западе на границе по Одеру – Нейсе, которую всегда оспаривали немецкие правые и которая, возможно, компенсировала потери Польши на Востоке, к числу которых относился и Львов.

Китайские, корейские, вьетнамские и кубинские коммунисты – все они пришли к власти, возглавив национальные антиимпериалистические революции. Ирония в том, что северные корейцы, крайние националисты, ставшие шовинистами, первоначально больше всего зависели от иностранной поддержки: советской в период разделения Кореи между США и СССР после японской оккупации, а потом и китайской военной помощи в борьбе с американцами в период корейской войны.

Коммунистическая власть формировалась в контексте экономической отсталости и во враждебном национальном и имперском окружении. Все коммунистические лидеры осознавали это; Ленин признавал это совершенно честно и открыто. Коммунистические власти боролись с отсталостью, обладая меньшими ресурсами, чем враждебные им страны – центры капитализма. Перед ними всегда стояла задача нагнать своих конкурентов в экономическом и военном плане, – задача, ставшая своего рода внутренним ограничением. Она превратилась в бремя, сдерживающее любую программу городского социального развития. Вложения в промышленность и вооружения в ситуации конкуренции с гораздо более богатыми враждебными державами всегда существенно отягощали коммунистическое социальное пространство, хотя в разных случаях в разной степени.

Следующей характеристикой коммунизма после класса и нации стал авторитаризм. Он был его отличительным качеством не с самого начала: Ленин в Центральном комитете мог на общем голосовании и проиграть. Площадь перед Зимним дворцом в Петрограде была названа в честь важного противника Брест-Литовского мирного договора 1918 г., Урицкого. Но в определенном смысле авторитаризм был внутренним качеством «научной» концепции социализма как руководящего принципа истории, который обесценивает любую оппозицию; даже внутри своей собственной партии Ленин был известен в качестве непреклонного противника компромиссов и коалиций.

Террористический аспект правящих коммунистических режимов следует, однако, рассмотреть как следствие их формирования в контексте жестокой отупляющей войны, как в Восточной Европе, так и в России и Азии. Следствия сравнительно незначительных атак и угроз различных групп, таких как «Аль-Каида» и «Исламское государство», могущественным и хорошо защищенным американским режимам Буша и Обамы, т. е. такие следствия, как похищения людей по всему свету, пытки, еженедельные распоряжения президента США об убийствах с применением дронов, наконец, две полномасштабные интервенции, целью которых были открыто названы «шок и трепет», позволяют нам, людям, родившимся значительно позднее создания коммунистических режимов, понять в какой-то мере то, как раскручивается спираль политического насилия. Сталин усугубил эту ситуацию, привив своим палачам чудовищную паранойю и холодное равнодушие к человеческим жизням и страданиям. Для характера коммунизма решающим фактором стало то, что международное коммунистическое движение, первоначально довольно разнородное, к 1920 г. закрепилось в своей сталинской форме, став безжалостно авторитарным и пристрастившимся к культу личности, который был совершенно чужд Ленину, но с которым Сталин, бывший семинарист, возможно, познакомился благодаря иконографии православной церкви. После смерти Сталина в ходе мирной консолидации движение изменилось и раскаялось, однако человеческие жизни уже были потеряны, и возместить этот ущерб было, конечно, невозможно.

Четыре этих аспекта коммунизма – его идентичность, определяемая рабочим классом, идея о значении нации, правление в традиционно отсталых странах и внутренняя авторитарная структура власти – составляют рамку для объяснения коммунистического урбанизма. У этих аспектов были разные акценты в разных правящих партиях и прежде всего в разные периоды правления.

Московская модель

Дореволюционная Москва, город, где проходила коронация царей, отличалась более выраженным консервативным характером, чем Санкт-Петербург, выступая культурным центром старой России, православной церкви и все более успешных в экономическом отношении староверов. В городском пейзаже Москвы доминировали религиозные шпили и купола вокруг Кремля, который после переезда императорского двора оставался преимущественно церковной крепостью. Но к началу ХХ в. Москва стала также большим промышленным городом, особенно в области текстильного производства, так что 60 % ее населения составляли фабричные рабочие и ремесленники. Кроме того, это был город художественного авангарда, с которым соперничал, но не мог его превзойти Санкт-Петербург. Он также был известен в качестве «европейского города с самым плохим жильем», как указывается в современных социологических исследованиях[510].

Большевистское правительство переехало в Москву в марте 1918 г., поскольку в Петрограде была прямая угроза его существованию, созданная белогвардейцами и западными интервентами. Скрепя сердце оно обустроилось в Кремле, поскольку тогда просто не было альтернатив. Церковную атрибутику внутри зданий убрали, но так и не смогли истребить до конца. Соборы Успения[511], Благовещения и Архангельский собор сохранялись на протяжении всего коммунистического правления[512]. В первую декаду большевистской власти в городе произошло не так много изменений, поскольку этот период начался со значительного упадка городской среды после Гражданской войны. Москва потеряла около 40 % населения. Кое-что начало меняться, когда к власти пришел Сталин и запустил ускоренную программу подъема всего хозяйства за счет стремительной индустриализации и поддерживающей ее коллективизации сельского хозяйства. В Москве смогли наконец избавиться от запаха ладана и звона колоколов, которыми она раньше славилась. Церкви, монастыри и соборы в массовом порядке закрывались или сносились, в том числе и знаменитый вотивный храм Христа Спасителя, построенный к концу XIX в. как царский монумент победе над Наполеоном.

Московский генплан был разработан в начале 1930-х годов и официально одобрен в 1935 г. Он составлялся в качестве урбанистического сопровождения грандиозных планов экономического развития и подъема, а потому Москва как «столица мирового пролетариата» должна была стать мировым мегаполисом, равным Нью-Йорку или Парижу. Однако, как указывал крупнейший историк города Карл Шлёгель, также его следует рассматривать в качестве «продукта чрезвычайных обстоятельств», созданного в попытках совладать с огромными проблемами, вызванными притоком сельского населения в города[513]. К началу первого пятилетнего плана Москва сумела вернуться к дореволюционной численности населения: в период 1930–1932 гг. она выросла почти на 50 %, с 2 до 3 млн.

План, выполнение которого прервала война, полностью так и не был реализован, однако это было признано только после смерти Сталина. Он стал ориентиром для восточноевропейских коммунистических режимов, сформированных после побед Красной армии. Детищем генплана стали три мегапроекта: один исключительно репрезентативный – огромный Дворец Советов, увенчанный 75-метровой стальной статуей Ленина, и два транспортных – канал Москва – Волга (как составляющая экономического развития города и страны в целом) и городское метро, показательная отделка которого отличалась роскошью и дороговизной[514]. Два последних проекта были осуществлены, но не первый, а котлован на месте собора стал в конце 1950-х годов бассейном под открытым небом. После падения коммунистического режима собор отстроили заново.

В числе других отличительных характеристик генплана – значительное расширение центрального общественного пространства, в том числе увеличение в 2 раза уже расширенной Красной площади; этому проекту также не суждено было сбыться. Значительным успехом была реконструкция старой дороги на Тверь и Санкт-Петербург, которая стала центральной магистралью, используемой для демонстраций (до Красной площади), с роскошными многоквартирными домами и ночными развлекательными заведениями, как «низкого уровня», полуофициальными, так и «высокого уровня», финансируемыми властью. Тверская стала улицей Горького и была расширена – с 20 до 60 м, – для чего пришлось снести ряд домов[515]. Улица Горького должна была стать главным из нескольких широких бульваров, пересекающих город; о большинстве из них забыли, однако было действительно проведено большое озеленение. Планом предусматривались также жилье и потребительские услуги, в том числе строительство 15 млн кв. м жилой площади за десять лет, а также школ, кинотеатров, больниц и новой инфраструктуры водоснабжения, канализации и т. д.[516] Однако эти цели были очевидно вторичными по сравнению с репрезентацией власти и экономическим развитием. В Москве жилая площадь на душу населения превысила рекорд 1920 г. (составлявший 9,5 кв. м) только после 1971 г. В 1940 г. этот показатель составлял в среднем 4,1 кв. м[517].

Современный исследователь, знакомясь с генпланом и московской моделью, может задаться вопросом, было ли в них что-то собственно социалистическое или связанное с рабочим классом? Социалистический аспект генплана заключался в его тотальном подходе к городскому планированию (по словам Шлёгеля, это план как Gesamtkunstwerk) и в отсутствии необходимости считаться с частной собственностью и частной земельной рентой, что демонстрируется большими открытыми пространствами в центре. Классовый аспект гораздо более опосредован. В негативном смысле он означал отсутствие банковских и других корпоративных зданий «центрального делового района», а также кварталов высшего слоя буржуазии. Большевистские лидеры жили в довольно скромных кремлевских квартирах и подчинялись жестким правилам экономии[518]. Прославившиеся русские рабочие, стахановцы, могли получить роскошные квартиры, тогда как в жилых микрорайонах Москвы тщательно следили за социальным составом населения, чтобы избежать сегрегации жилья[519]. Классовый контроль привел также к появлению коммуналок, т. е. обобществленных квартир крупной городской буржуазии, которые сохранялись в условиях бесконечного дефицита жилья в виде многосемейных квартир с общими кухнями и ванными.

Официальная установка московского генплана 1935 г. состояла в идее не столько социалистического города рабочего класса, сколько современного мегаполиса, равноценного Нью-Йорку, чьи Рокфеллеровский центр и Радио-сити-мьюзик-холл стали ориентирами для Бориса Иофана, работавшего некогда ассистентом на строительстве монструозного римского памятника Витториано и проектировщика еще более чудовищного Дворца Советов. Иконографическая картина 1937 г. Юрия Пименова изображает молодую женщину за рулем кабриолета, который катится среди других машин по городу навстречу новым массивным зданиям[520]. (Только их массивность говорит нам о том, что это, должно быть, СССР.)

Тенденция к созданию мегаполиса еще больше обозначилась после победы во Второй мировой войне строительством городского кольца из семи высоток – двух министерств, двух гостиниц, двух жилых комплексов и одного университета, которые были построены в качестве разных вариантов «свадебного торта» и отличались размахом. Это массивные здания с выраженной вертикалью, симметричные и закрытые (для посторонних), чем подкреплялась грамматика авторитарной власти, с богатыми и эклектичными декорациями, использующими разнообразные мотивы[521]. Предполагалось построить восемь таких высоток – по одной на каждое столетие Москвы, праздновавшей свое 800-летие; они должны были стать современным, но не функционалистским лицом исторической столицы, возрождавшейся после изнурительной и кровопролитной войны.

Повышенное внимание Сталина к репрезентативным сторонам архитектуры стало в декабре 1954 г. предметом лобовой атаки со стороны Никиты Хрущева, тогдашнего генерального секретаря КПСС. Он критиковал его с двух сторон: за чрезмерную расточительность, ставшую следствием применения материалов высшего качества и ремесленного производства, и за пренебрежение насущными нуждами простых людей в жилье. В ноябре 1955 г. советское правительство и ЦК Коммунистической партии выпустили резолюцию «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве». В ней был совершен поворот на 180 градусов: «Советской архитектуре должна быть свойственна простота, строгость форм и экономичность решений»[522]. Новым приоритетом в строительстве стало массовое жилье. По всей территории СССР выросли низкоэтажные (обычно в три – пять этажей) быстровозводимые жилые здания, которые в народе получили название «хрущевок». КПСС возвращалась к своим классовым корням.

Однако в плане международных коммунистических веяний наиболее важным историческим слоем Москвы остался сталинский городской пейзаж, как он сложился к 1950 г. Какое именно властное послание он передавал? Какими были его наиболее важные политические достопримечательности? Посланий этих, я думаю, было прежде всего (хотя не исключительно) три: эта власть национальна; она основана на народной мобилизации; она нацелена на развитие с гедонистическими составляющими. Все эти послания получили отражение в камне архитектурных памятников.

«Национальным» является в первую очередь Кремль, исторический центр России, очищенный от своего донационального царистского символизма. Как мегаполис большой национальной державы Москва соревновалась с другими мировыми мегаполисами, в частности с Нью-Йорком, но не подражала им, а конкурировала с ними на собственных условиях. Таков был смысл, выраженный семью приуроченными к 800-летию высотками, некоторые из которых, очевидно, ориентировались на американские небоскребы 1920-х и 1930-х годов, с которыми были знакомы ведущие московские архитекторы. Одним из кандидатов, приглашенных принять участие в конкурсе на проект Дворца Советов в 1931 г., был Уильям Лэмб, главный архитектор Эмпайр-стейт-билдинг[523]. Весь архитектурный проект социалистического реализма был посвящен не столько социализму, сколько поискам современного национального стиля.

Коммунисты считали, что их власть, каково бы ни было реальное значение подавления народной мобилизации, основана на последней, хотя и не обязательно непосредственно проистекает из нее. Красная площадь досталась по наследству, задаром, хотя потребовалась определенная работа, чтобы приспособить ее к современным массовым демонстрациям. Экспрессионистский Мавзолей Ленина с трибуной вождей стал великолепной фокусной точкой. Места для проведения парадов должны были обладать собственными маршрутами или, если говорить на современном транспортном жаргоне, питающими линиями. Тверская, как начало дороги от Кремля до Санкт-Петербурга, была выбрана как самоочевидный вариант. В 1932–1933 гг. ее переименовали в честь великого писателя Максима Горького в улицу Горького и сделали образцовой магистралью коммунистического урбанизма, расширив в 2, а в некоторых местах и в 3 раза. Улица Горького задала образец для проектирования уличных фасадов как главного решения уличного пространства. Политическое направление особенно четко указывалось в дни демонстраций – флагами на улицах и фасадах домов, большими плакатами и огромными портретами Ленина и живых вождей.

Третий аспект Москвы и соцреалистической власти не слишком проработан в научной литературе. Однако можно заметить поразительное совпадение между, с одной стороны, дорогостоящими, орнаментальными, роскошными и монументальными сооружениями соцреализма и откровенным сталинским поворотом от жесткой экономии в 1935 и 1936 гг. – с другой. Еще в 1931 г. Сталин раскритиковал «леваческий» эгалитаризм и выступил за большую дифференциацию заработной платы. В ноябре 1935 г. в речи стахановцам он заявил, что «жить стало веселее». После травматического рывка индустриализации и голода, вызванного сопротивлением коллективизации в сельском хозяйстве, пришло время – для элиты рабочих и партийных функционеров среднего уровня – наслаждаться жизнью[524]. Этот поворот не был капитализмом в стиле Дэн Сяопина, однако он соответствовал недавнему подъему прогрессистской элиты, работающей исключительно на государственных постах и возникшей из-за массового распространения высшего образования за несколько пятилеток. В силу террористических «чисток» эта прослойка быстро поднималась как в партии, так и в государстве. Сталинская доктрина говорила ее представителям, что они заслужили своих (мимолетных) увеселений, элегантного жилья, икры и шампанского.

Очевидно, что именно эти люди были основными выгодополучателями грандиозных, крайне дорогостоящих, но высококачественных (по тогдашним стандартам) зданий, которые имели репрезентативную функцию, – многоквартирных комплексов с полным обслуживанием, роскошных гостиниц с барами и ресторанами, не менее роскошных магазинов на улице Горького и разнообразных объектов коммунальной инфраструктуры, которыми могли пользоваться как студенты, так и преподавательский состав знаменитого Университета им. М.В. Ломоносова[525]. Образцовые соцреалистические улицы и многоквартирные дома стали признаком формирования новой прогрессистской элиты – ударников-стахановцев, инженеров, управленцев, ученых и лояльных художников, т. е. элиты, созданной сталинской модернизацией сверху.

За фасадом этой новой Москвы скрывалось жилье среднего рабочего, тем самым еще больше подтверждая новую иерархическую структуру власти. По данным Колтона, гарвардского политолога и историка Москвы, «средняя семья в сталинской Москве» проживала в одной комнате в коммуналке[526]. Судя по всему, в 1960 г. 60 % москвичей жили в коммунальных квартирах[527].

Восточноевропейская рецепция и изменения

В период с 1945 по 1950 г. Москва была Меккой коммунистов со всего света, гордящихся победами Красной армии над фашизмом и воодушевленных ими. СССР, как и в первую пятилетку, которая проходила на фоне капиталистической Великой депрессии, оказался привлекательным примером для всех левых сил, не ограниченных часто небольшим ядром профессиональных коммунистов. В какой именно мере – оценить невозможно: повсюду были антикоммунисты, в том числе вооруженные и продолжающие воевать с коммунистами в Польше, не считая немецких нацистов в Прибалтике и на Украине. Моя задача здесь не в том, чтобы углубиться в послевоенную историю Восточной Европы, а в том, чтобы восстановить контекст рецепции урбанистических сигналов, поступавших из Москвы.

В восточноевропейской архитектуре и урбанизме присутствовало сильное течение левого модернизма, которое участвовало в довоенном движении Международного конгресса современной архитектуры. Особенно это относилось к Восточной Германии, родине Баухауса, а также к Чехословакии, Польше, Сербии/Югославии. Неудивительно, что первые этапы восточноевропейской реконструкции часто проходили под знаком модернизма, хотя тогда же приоритет начали отдавать и национально-исторической реконструкции – например, был восстановлен Старый город Варшавы и реконструирована историческая Унтер-ден-Линден в Восточном Берлине.

Ожесточение холодной войны в 1948–1949 гг., разгром вооруженными силами прокоммунистического антифашистского движения в Греции, (мирная) коммунистическая революция в Чехословакии и расхождение в позициях четырех держав, управлявших Берлином, – все это создало водораздел, который прошел по всему миру, но глубже всего оказался в Европе. Не избежали его и архитектура с урбанизмом. СССР, сумевший все-таки одержать победу, несмотря на ужасные потери и разруху, считал, что самому его существованию угрожают практически не пострадавшие США, к тому же вооруженные ядерным оружием. Идеей, которую теперь стремился внушить СССР, была уже не всемирная революция – надежда левого модернизма, – а мир и национальная безопасность. «Мы против баухауса, поскольку функционализм является вершиной империалистического космополитизма», – заявил главный восточногерманский архитектор Курт Либкнехт, добавив к этому характерный комментарий: такие люди, как Гропиус и ван дер Роэ, решили остаться в США[528].

Новая линия (социалистическая по содержанию, национальная по форме) была утверждена в 1949–1950 гг. с типичным сталинским ожесточением, поддержанным разными людьми и факторами – стремлением Советов причесать всех под одну гребенку; некоторыми лидерами с особыми урбанистическими интересами, такими как партийные руководители Восточной Германии и Польши Вальтер Ульбрихт и Волеслав Берут; главным венгерским политруком по культуре Йожефом Реваи; а также, если рассматривать повседневный рабочий контекст, группой вернувшихся из СССР послевоенных архитекторов, которые получили важные посты в городском планировании: Либкнехтом в ГДР, Эдмундом Гельдцамтом в Польше и Имре Перени в Венгрии.

Однако было бы неправильно считать, что облик восточноевропейских коммунистических столиц был попросту навязан советским экспортом. Было и два других ключевых элемента: страсть ко всему советскому в среде местных коммунистов и послевоенные городские параметры.

18 декабря 1948 г. отмечалось 70-летие Сталина. Все руководители мало-мальски значимых коммунистических партий праздновали эту дату в Большом театре в Москве. В честь юбилея было преподнесено несколько монументальных даров: Восточный Берлин подарил Шталин-Аллею; мэр Будапешта переименовал в честь Сталина главную улицу города, проспект Андраши; Прага, Будапешт и Бухарест пообещали поставить огромные статуи Сталина; многие города в Болгарии, Румынии, Восточной Германии и других странах были названы именем Сталина, и то же самое произошло с готовым к сдаче варшавским Дворцом культуры и науки. Следует отметить, что источником всех этих предложений был не СССР, да и из московской модели они напрямую не вытекали. Хотя в Москве имелись некоторые районные памятники великому вождю, а после войны ходили идеи построения довольно-таки чудовищных памятников, в городе не было ни показательной статуи Сталина, ни аллеи Сталина. Главная улица Москвы носила имя Максима Горького.

Разумные советские сталинисты никогда не забывали национальных уроков Ленина и Сталина. В декабре 1951 г. два советских комментатора раскритиковали восточногерманскую Шталин-Аллею за то, что она слишком уж точно подражала советскому образцу[529]. В сентябре 1953 г. глашатай советской идеологической ортодоксии Михаил Суслов выговорил советскому редактору издания Красной армии в Польше, боровшемуся за сохранение этого издания: «А как насчет суверенитета Польши? Поляки должны сами строить социализм, они должны научиться писать о своих достижениях и опыте»[530].

Новые столицы коммунистических режимов, распространившихся на Запад, сильно отличались как от Москвы, так и друг от друга, хотя и обладали некоторыми общими чертами. Все они были – с некоторыми оговорками в случае Будапешта – столицами национальных государств, возникшими в результате межгосударственных войн в качестве либо выгодополучателей победившего союза государств (Бухарест, София, Белград, Прага и Варшава), либо национальных столиц разгромленной империи (Берлин в эпоху после Гогенцоллернов и в какой-то мере Будапешт). Границы этих государств были ненадежными и спорными. Во всех их столицах, за исключением Берлина, непосредственно перед формированием государственности изменился этнический состав, и все они являлись частью мультиэтнического пояса Центральной и Восточной Европы, который проходит между Пруссией и Россией от Финского залива до Черного моря[531]. Однако в урбанистическом или архитектурном отношении у них было мало общих черт.

Облик Варшавы формировался ренессансным Старым королевским городом и аристократическими особняками в стиле барокко и рококо. Доминирующая культурная традиция города была католической и военно-аристократической, в период между двумя мировыми войнами Польшей в основном правили военачальники. У Праги было славное средневековое прошлое, она отличалась сильной традицией христианской реформации и ереси, начавшейся в XV в. с Яна Гуса; сильным капитализмом, поддержавшим стиль ар-нуво, с соответствующим рабочим движением; а также кубистским авангардом в архитектуре. Будапешт возник в 1870-х годах в качестве гордой и постоянно богатеющей национальной венгерской столицы Австро-Венгерской империи Габсбургов. Он не стеснялся демонстрировать свою национальную гордость, как и свое новое богатство в парламенте, здание которого должно было превзойти Вестминстер, послуживший для него образцом, и бросить вызов династическому замку, находившемуся на холмах Буды на другой стороне Дуная. Площадь Героев конкурировала с венской Хельденплац, также в городе было второе по размеру в Европе метро. Белград, Бухарест и София, некогда османские резиденции официальных властей, пытались забыть об этом и как-то преодолеть эту часть своей истории.

Столицы коммунистической Восточной Европы управлялись по очень сходным программам, которые, однако, получили достаточно разное выражение, и тому есть три причины: первая – облик этих городов, как он сложился на момент 1944–1945 гг.; вторая – национальные формы и традиции, к сохранению и применению которых призывала программа; третья – руководители, которые, хотя и были отчеканены по одной модели, все же не были копиями друг друга.

Варшава и Берлин были разгромлены во время войны, Варшава – настолько, что в период 1945–1947 гг. роль фактической столицы коммунистической Польши исполнял намного меньше пострадавший текстильный город Лодзь. Последний был центром рабочего класса и рабочего движения Польши, и в те времена велись, судя по всему, кое-какие дискуссии о том, не следует ли перенести столицу на эту территорию рабочего класса[532]. Однако Варшава, несмотря на свой откровенно аристократический характер, была столицей польского национального государства. Поэтому коммунистическая администрация вернулась в Варшаву, чтобы, говоря словами ее руководителя Берута, превратить столицу «за счет развития промышленности… [в] центр производства, в город рабочих»[533].

Белград пострадал очень сильно, Будапешт и София – достаточно серьезно, тогда как Бухарест – в меньшей степени; Прага в основном сохранилась нетронутой, хотя там и правили нацистские оккупационные власти. В Варшаве и Берлине необходимо было построить новые политические центры, тогда как в Белграде и Софии это было очевидным решением, а в Праге и Будапеште, старых исторических городах, – довольно сомнительным. В Бухаресте межвоенными правыми правительствами, гордящимися приобретениями Румынии в Первой мировой войне, был создан новый монументальный центр. В то же самое время коммунистическая урбанистическая программа означала, что, будь это новый политический центр или старый, национальное наследие необходимо сохранять и, если нужно, реконструировать. В Варшаве первым решением городской мэрии утверждалась необходимость перестройки Старого города, хотя королевский замок был восстановлен только в 1970-х годах при новом руководстве. В Восточном Берлине одним из первых строительных решений стала постепенная реконструкция классической модной улицы Берлина, Унтер-ден-Линден.

Согласно архитектурному канону соцреализма, новые монументальные строения должны были обладать «национальной формой». В Берлине и Будапеште она представлялась в основном неоклассицизмом, в Варшаве и Праге – Ренессансом, а в Софии и Бухаресте – некоторыми византийскими элементами. Часто, как в варшавском Дворце культуры, национальные формы в основном выражались в орнаментальных мотивах, которые могли узнать только знатоки архитектуры[534]. Разрыв Сталина с югославскими коммунистами избавил Белград от пастишей[535].

Первым большим политическим сооружением в Варшаве стал Центральный комитет партии, белое классицистское здание, расположенное, что несколько необычно для таких строений, в центре города, на пересечении Иерусалимского бульвара и Нового Свята, однако, в соответствии с московской моделью, оно не было главной достопримечательностью нового политического центра. Эта роль выпала огромному Дворцу культуры, спроектированному советским архитектором Львом Рудневым в московском стиле и построенному советскими рабочими, хотя в нем и были использованы изысканные польские исторические мотивы. Перед зданием была разбита парадная площадь. Главной магистралью стала Маршалковская улица[536], которая проходила по одной из сторон этой площади, а в конце ее у дворца находилась главная жилая и торговая зона новой Варшавы, MDN. На параллельной улице расположился ряд министерств. Все это оказалось в нескольких кварталах к югу от довоенного центра и еще дальше на юг от Старого города.

В Праге под новые нужды приспособили сохранившийся исторический центр. Коммунистические председатели и правительства остались в бывшем габсбургском дворце, тогда как штаб-квартира партии расположилась в мрачном бывшем министерском здании у реки Влтавы. О смене власти Клемент Готвальд объявил с балкона дворца Кинских на Староместской площади; праздник Первого мая и другие политические парады проводились на второй из унаследованных исторических агор, на Вацлавской площади.

В Чехословакии коммунисты связывали себя с национальной реформаторской традицией Яна Гуса, которого как еретика сожгли на костре в Констанце в 1415 г. Вифлеемскую часовню, где он проповедовал, перестроили в 1949 г.[537] Мавзолей Готвальда сделали из построенного перед войной мавзолея президента Томаша Масарика – которому, однако, повезло отклонить идею похоронить себя в нем. Здание находилось вдали от владений компартии, на холме Витков, где в 1951 г. была установлена конная статуя военного командующего гуситов Яна Жижки. Статуя Сталина была возведена на противоположном, более высоком холме, его фигура вела вперед небольшую группу русских и чехословаков. Ансамбль возвели в 1955 г., меньше чем за год до антисталинистского поворота Хрущева. Чехословацкие коммунисты подорвали его в 1961 г. Несмотря на многочисленные попытки, этому замечательному месту и прочному постаменту так и не смогли найти применение.

Будапештский замок, где была резиденция реакционного регента адмирала Миклоша Хорти, а после него в течение какого-то времени – лидера фашистской партии «Скрещенные стрелы» Ференца Салаши, сильно пострадал в последней битве за город. К восстановлению приступили в начале 1950-х годов, его целью было превращение замка в музей. Расположенный рядом менее крупный дворец Шандора, на холмах Буды, – резиденция довоенных премьер-министров, а в наши дни посткоммунистических президентов – после войны остался не у дел. Коммунистические власти обосновались в Пеште, вокруг огромного парламентского здания, стилистически подражающего Вестминстеру, где также были расквартированы некоторые правительственные учреждения, тогда как ЦК партии и Политбюро разместились, что было вполне практично, неподалеку, в одном переулке. Рассматривались планы по созданию нового политического парадного плаца на докоммунистической площади Эржебет и прокладке маршрута и прогулочной зоны, начинающейся у реки, но, как и многие другие планы того времени, они остались на бумаге[538].

Временные решения работали неплохо. Наиболее элегантный проспект города, проспект Андраши, названный в честь выдающегося государственного деятеля-аристократа конца XIX в., был приспособлен под проведение манифестаций и парадов, некоторое время просуществовав под именем Сталина, а затем получив маловразумительное название проспекта Народной республики. Проспект вел на главный монументальный ансамбль венгерского национализма, площадь Героев. Коммунисты убрали всех Габсбургов из полукруга статуй и заменили их антигабсбургскими историческими лидерами, в том числе трансильванскими принцами, вплоть до венгерского героя 1848 г. Лайоша Кошута. Также были удалены появившиеся после Первой мировой войны реваншистские символы и надписи, однако площадь все же сохранили свободной от коммунистов и коммунизма. Вместо этого дорогу, которая шла от правой стороны того места, где заканчивался проспект Андраши, непосредственно перед площадью Героев, расширили, переименовали и снабдили трибуной для выступления вождей – такое переустройство оказалось ловким ходом символической политики. Переименование улицы несло глубокий национально-исторический смысл. До мая 1945 г. она носила имя Иштвана Вербовция, дворянина, государственного деятеля и законодателя XVI в., подавившего крестьянское восстание. При коммунизме улица была названа в честь лидера этого восстания, Дьердя Дожа. Также там была большая статуя Вербовция, которую в мае 1945 г. снесли. Через шесть лет его сменил Сталин, который простоял там, впрочем, недолго, поскольку его смело антикоммунистическим восстанием 1956 г.[539]

Тито и югославские коммунисты были ярыми сталинистами, но они гордились также тем, что освободили Белград самостоятельно, без прямой поддержки Красной армии. Город был оккупирован и очень серьезно пострадал во время обеих мировых войн. В значительной степени он все еще оставался балканским городом с традиционными одноэтажными домами, по-прежнему заметными и в центре города XXI в. У коммунистов были большие планы. Центр города, столицы страны, собирались перенести на болотистую территорию на другой стороне реки Савы, где должны были построить абсолютно современный город. Этот план ориентировался на Афинскую хартию Международного конгресса современной архитектуры, в котором принимали участие некоторые югославские архитекторы. Однако ресурсов на его реализацию у страны, разоренной войной, было мало, а после того как Сталин в припадке паранойи разорвал в 1948 г. отношения с Тито, их стало еще меньше.

Планы по созданию Нового Белграда несколько раз пересматривались и откладывались, однако их модернистские устремления никогда не ограничивались соцреализмом. В 1950–1960-х годах Новый Белград постепенно сформировался как город с современным обликом, пусть даже он оставался недостаточно развитым по своему качеству и удобствам. Правда, он так никогда и не стал новым центром города и страны. Скорее, он превратился в одну из частей Белграда, хотя и довольно важную. Он был не только модернистским жилым массивом, но и в каком-то смысле Оттавой или Канберрой Югославии. Там размещалось здание федерального правительства и Центральный комитет правящей партии, тогда как большая часть столичных учреждений оставалась на другой стороне реки, многие из них, в том числе здания других политических учреждений, – на бульваре Революции[540].

И Бухарест, и София сохранили некоторые деревенские черты, характерные для Балкан начала ХХ в., – это были города с анклавами памятников в центре и при этом сильно различающиеся столицы очень разных стран. Румыния была страной землевладельцев, эксплуатирующих бедное крестьянство, с небольшим городским высшим классом, ориентированным на французскую культуру и состоящим из торговцев и спекулянтов, которые занимались недвижимостью[541], и большим бедным еврейским населением, ставшим мишенью оголтелого антисемитизма. Болгария была крестьянской страной, в основном прорусской, поскольку Россия оказала ей решающую помощь в освобождении от османов; ее небольшая политическая элита ориентировалась на Германию, и в обеих мировых войнах она делала ставку на последнюю. Румынская коммунистическая партия до вступления в страну Красной армии была малочисленной, тогда как в Болгарии коммунисты были важной силой, хотя и не составляли партизанской армии такого же значения, как в Албании или Югославии. Бухарест, население которого в 1940 г. насчитывало 937 тыс. человек, был в 2 раза больше Софии, тогда как последняя в 1930-х годах представляла собой самый быстро растущий столичный город на Балканах[542].

В межвоенный период в Бухаресте появился центр, состоящий из модернистских бульваров, а непосредственно перед войной – ряд монументальных общественных зданий[543]. Также в городе были разбиты большой проспект Победы и площадь Победы, в знак празднования победы над османами. Хотя во время войны некоторые министерские здания разбомбили, большая часть Бухареста сохранилась до 1944 и 1945 гг., с его современным монументальным центром и разбросанными районами сельского типа, в которых лишь в половине домов имелось электричество и водопровод, а потому они хоть чем-то напоминали городские[544]. Для румынских коммунистов был важен не столько новый центр, сколько знаковое здание, определявшее величественную панораму, открывавшуюся из уже существующего центра. Это был дом «Скынтеи», здание газеты и издательства партии, названного по имени дореволюционной ленинской газеты «Искра». «Скынтеи» был огромным комплексом с многочисленными украшениями и башней на самом верху, но все же более правильным и классицистским, чем московские высотки[545]. Располагалось здание на северном конце проспекта Победы, на краю городского центра. С самого начала румынские коммунисты уделяли пристальное внимание периферии города, ее промышленности и жилью, а не новому центру[546].

Из всех коммунистов болгарские восторгались Советским Союзом больше остальных. Центр Софии серьезно не пострадал, однако ему не хватало изысканного великолепия Бухареста, да и весь город в целом отличался отсутствием устойчивой традиции. Поэтому болгары попросили совета у своих советских товарищей в создании нового политического центра, который должен был затмить собой старый королевский центр, сохранившийся и до наших дней. Первоначальная идея сводилась, судя по всему, к высоткам московского типа. Однако лидер партии Георгий Димитров умер, и все силы ушли на строительство его классицистского мавзолея из белого мрамора – он получился достаточно прочным, несмотря на нехватку времени перед похоронами. Когда после 1989 г. антикоммунисты решили снести это сооружение, они четыре раза пытались его взорвать, пока их попытки не увенчались успехом в 1999 г.

После строительства мавзолея было принято решение по проекту нового центрального ансамбля, сориентированного на партийное здание – треугольное сооружение с фасадом с колоннадой и башней с красной звездой на вершине. По обеим сторонам прямоугольной площади перед ним (Ларго) стоят два длинных, тяжеловесных министерских здания с грандиозными вестибюлями. В отличие от восточных немцев, болгары сумели реализовать основные пункты проекта своего нового центра, но им тоже пришлось признать неподатливость города и сложности политического искусства, даже при авторитарном правлении. Так и не были установлены уже запланированные статуи Ленина и Димитрова, а королевский дворец так и не снесли, чтобы освободить место для Совета министров[547]. Даже в сталинские времена главным проспектом Софии оставался проспект Царя-Освободителя, т. е. Александра II, который помог болгарам обрести независимость[548].

Тирана к концу войны была небольшим городом с населением примерно 60 тыс. человек. Центр был распланирован в виде длинного бульвара – «бульвара без города», как написал один французский комментатор, – для короля Зогу, во время итальянской фашистской оккупации бульвар расширили. Послевоенный коммунистический лидер Энвер Ходжа придерживался программы национальной реформы и строительства показательного политико-административного центра, но с той оговоркой, что «здания должны быть горизонтальными, а не вертикальными». Центральная площадь, спроектированная до войны, сохранилась – с горизонтальным Дворцом культуры как главным зданием и конной статуей албанского национального героя времен Средневековья Скандербега. (После смерти Ходжу удостоили стоящей на возвышении статуи на этой же площади, однако в 1990 г. у режима оставалось не так много времени.) Новые здания официальных властей выстроились по бульвару[549].

Берлин – особый случай. Сперва он был поделен на четыре сектора по числу крупных союзных держав, оккупировавших его, но потом, когда эти державы в 1948 г. окончательно рассорились, он был разделен на два города – Западный и Восточный. Когда Германия стала в 1949 г. двумя государствами, Восточный Берлин стал столицей ГДР, тогда как Западный Берлин, окруженный ГДР, получил особый статус под американской защитой и был привязан к западной Федеративной Республике Германии, управляемой из Бона, города в Рейнской области. Новую столицу пришлось перестраивать как на востоке, так и на западе. Восточноевропейским коммунистам Восточный Берлин был особенно важен, поскольку он оказался «прифронтовым» городом холодной войны.

Восточный Берлин включал центр старого города, однако Вильгельмштрассе была разбомблена, сильно поврежденный Рейхстаг остался в Западном Берлине, старый имперский замок превратился в развалины, и в силу своего центрального положения Восточный Берлин оказался наиболее разрушенной частью Берлина.

После разбора завалов руководители нового города поставили перед собой три первоочередные задачи. Первая – начать восстановление наиболее важных частей национального наследия города, т. е. Унтер-ден-Линден, Фридрихштрассе и Музейного острова. Вторая – связать центр с районами рабочего класса, расположенными на востоке, новыми жилыми застройками, имеющими репрезентативную функцию. Очевидным выбором стала уже существующая радиальная дорога в восточном направлении – Франкфуртер-Аллея, строительство началось сразу после провозглашения нового государства в октябре 1949 г. На день рождения Сталина в декабре она получила название Шталин-Аллея. Поскольку конкурентов не было, она стала главной стройкой сталинского Берлина, «первой социалистической улицей», хотя исходный план состоял в том, чтобы сделать линию с востока на запад от Шталин-Аллеи и Александерплац до Бранденбургских ворот «центральной осью» города. Дело в том, что третья задача оказалась намного сложнее, чем ожидали, так что создание оси так и не было завершено, а большинство ее частей, все же реализованных, были созданы только четверть века спустя. Этой третьей целью был политический центр города и ГДР в целом.

Концепция центра включала два компонента: огромную «Demonstrationsplatz [площадь Демонстраций], где могло бы выражаться желание нашего народа бороться и строить»[550], и «центральное здание» на одном из краев площади. Создать площадь оказалось несложно. Подорвав развалины дворца императора Вильгельма, Дворцовую площадь превратили в плац площадью на 60 % больше московской Красной площади, и в мае 1951 г. на этой площади Маркса и Энгельса собрался, по официальным данным, миллион человек.

«Центральное здание» было задумано как Корона города (Stadtkrone) – эту идею радикальный немецкий архитектор Бруно Таут выдвинул в начале 1920-х годов, представив здание в качестве современного – секулярного и республиканского – преемника эпохи соборов и барочных дворцов. В среде восточногерманских архитекторов конца 1940-х и начала 1950-х годов ходили наброски, согласно которым центральным зданием должен был стать Народный дом (Volkshaus), в котором собирались бы не только политические руководители и народные представители, но также обычные люди – на культурные и развлекательные мероприятия. Народные дома были важными учреждениями европейского рабочего движения. Неудивительно, что это не слишком понравилось Вальтеру Ульбрихту и его правительству, которые решили, что знаковым сооружением должно стать высотное правительственное здание наподобие первых московских высоток, связанное с более низким зданием для законодательной власти (не имеющей никакой силы). Как в Москве и большей части Восточной Европы, за исключением Софии, ЦК партии и Политбюро были размещены чуть в стороне от центра, после 1959 г. – в здании бывшего рейхсбанка.

Точные причины, по которым этот проект, включая памятник Марксу и Энгельсу на площади, даже не начали воплощать в жизнь, неясны даже такому историку, знающему всю подноготную, как Бруно Флирл[551]. Подобно так и не построенному московскому Дворцу Советов, политический центр Восточного Берлина, реализованный лишь частично и с существенными изменениями, показывает, что даже сталинские градостроители не были всемогущими. Флирл указывает на внутренние споры и разногласия среди архитекторов, художников и партийных чиновников, которые никак не могли прийти к единому мнению по конкретным проектам, местам и отношениям между памятниками. Но также определенную роль должны были сыграть некоторые перемены в политических и экономических условиях. Программа обширных инвестиций и строительства, принятая режимом, столкнулась с серьезным, если не фатальным, кризисом в июне 1953 г., когда рабочие-строители Шталин-Аллеи вышли на забастовку против еще одного увеличения рабочей нормы. Из-за неловких действий властей, которые пошли на уступки слишком поздно, забастовка переросла в демонстрации протеста, подавленные советскими танками. Ульбрихт едва-едва сохранил власть, однако после таких событий заниматься монументальной саморепрезентацией стало, очевидно, неуместно. Осенью 1954 г. Хрущев раскритиковал сталинский монументализм, что стало прозрачным сигналом, который нельзя было проигнорировать. В 1961 г. в ГДР разразился еще один острейший кризис, приведший к строительству Берлинской стены.

После еще одного фальстарта в 1958 г. сдвоенные проблемы размещения правительства и городского символизма постепенно нашли решение. Сначала, в середине 1960-х годов, были решены практические проблемы размещения правительства. На южном конце площади Маркса и Энгельса для Совета министров построили солидное, но непримечательное горизонтальное здание с портиком, скопированным с портала бывшего имперского замка, с которого в ноябре 1918 г. Карл Либкнехт объявил о создании социалистической республики. Рядом с ним, к западу, было построено стандартное современное офисное здание прямоугольной формы для министерства иностранных дел.

«Корона города» приобрела удивительную форму, спроектированную Германом Гензельманом, главным архитектором Шталин-Аллеи, – это высокая телебашня около Александерплац, к востоку от исходного центра. В конечном счете центральным зданием стало модернистское низкоэтажное строение с фасадом из витражного стекла на восточной стороне площади Маркса и Энгельса: это Дворец Республики, популярное культурно-развлекательное место, где также располагалась законодательная власть ГДР, не обремененная слишком большими обязанностями. В итоге, таким образом, победила концепция Народного дома. Для памятника Марксу и Энгельсу не нашлось места на площади, названной в их честь, поэтому в 1986 г. их поставили – словно какую-то скромную пожилую пару – в парке к востоку от Дворца Республики, в окружении голографических изображений исторических сражений рабочего движения, образовавших Форум Маркса и Энгельса. Наконец, в 1970-х годах площадь Маркса и Энгельса перестали использовать даже в качестве плаца для парадов – в этой функции ее заменила Карл-Маркс-Аллея (бывшая Шталин-Аллея). Площадь же стала главной парковкой центрального Берлина. В последнее десятилетие усилия в сфере строительства в ГДР были сосредоточены в основном на народном жилье – крупных жилых массивах, состоящих из быстровозводимых многоквартирных домов с очень низкой квартплатой, которые строились в рамках политической концепции «единства социально-экономической политики».

Восточная Азия

Китайское национальное государство было рождено революцией 1911 г. Однако республика не смогла консолидировать ни нацию, ни государство, которое разрывали едва ли не постоянные гражданские войны разного масштаба и по которому снова и снова наносила удары японская армия. Но именно тогда начался современный Китай, а Пекин из территории, организованной вокруг императора, превратился в национальную столицу. Императорский Пекин был комплексом обнесенных стенами городов, из которых каждый располагался внутри другого и отделялся от другого, причем в этих городах проживали разные группы населения. Центром был Запретный город, куда большинство людей попасть не могли. Это была территория императорского дворца и двора, окруженная прудами и десятиметровой красной стеной с четырьмя воротами: одни ворота – только для императора, остальные – для разных категорий жителей. За стеной находился Императорский город, в котором проживала маньчжурская аристократия и высокопоставленные придворные чиновники, его тоже окружали стены с четырьмя воротами, одни из которых предназначались исключительно для императора. Третьим был Внутренний город для маньчжурских знаменосцев (военной гвардии маньчжурской династии) с сероватыми стенами и девятью воротами. За ними находился Внешний город с бесцветными стенами, где жили китайцы хань.

Республика устранила эти барьеры, превратила Запретный город в общественный музей и сделала Пекин одним городом для всех граждан с единым муниципальным управлением. Было снесено множество ограждений, заборов и ворот, а также стена Внутреннего города, был открыт проспект Чанъаньцзе. Однако в силу хрупкости нового национального государства Пекин не мог превратиться в национальную столицу. В 1928 г. центральное правительство переехало в Нанкин, южную базу партии Гоминьдан. В 1935 г. Северный Китай, включая Пекин (или Бэйпин, как его тогда называли, т. е. «Северный мир», а не «Северная столица»), перешел под власть японцев и вскоре был полностью оккупирован[552].

В феврале 1949 г. командующий армией Гоминьдана сдал Пекин коммунистической Народно-освободительной армии Китая, а 1 октября Мао провозгласил Народную Республику на площади Тяньаньмэнь, где ранее оглашались императорские постановления, а каждые три года – результаты государственных экзаменов. Площадь к 1 октября 1949 г. была расширена специально для торжеств, но этого оказалось недостаточно для нужд новой политики огромной страны. В 1950-е годы площадь увеличили в 4 раза, с 11 до 44 га, так что в итоге она стала в 5 раз больше Красной площади.

В 1949 г. в Китай были приглашены советские эксперты для помощи в планировании города. Первостепенными стали три вопроса. Наиболее важный – где строить политический центр Пекина как новой столицы? Самый известный китайский архитектор того времени Лян Сычэн и другие считали, что новый центр следует возвести к западу от исторического центра, сохранив при этом старый центральный Пекин в качестве города-музея. Мао при поддержке Советов решил остаться в историческом центре, в зоне парка Чжуннаньхай в старом Императорском городе, в котором какое-то время размещалась резиденция президента республики. Второй вопрос заключался в том, что Советы требовали превращения Пекина в промышленный город рабочего класса. Мао в принципе соглашался, и вскоре появились крупные промышленные пригороды, однако центральное правительство Китая не одобрило индустриальные задачи муниципалитета[553]. В-третьих, существовала проблема контроля роста города и ограничения численности населения, на чем также настаивал СССР. С этим китайцы были согласны, но верхняя планка постоянно пересматривалась и повышалась, так что в 1950-х годах в Пекине фактически наблюдался типичный для послевоенного третьего мира рост населения[554]. Контроль роста городов был институциализован благодаря системе «хукоу», т. е. регистрации в селе или городе, в соответствии с которой все жители Народной Республики были разделены на две группы с совершенно разными социальными и образовательными правами и возможностями.

В части памятников двумя приоритетными вопросами стали площадь Тяньаньмэнь и проспект Чанъаньцзе. Тяньаньмэнь, или «Врата небесного спокойствия», раньше были южными воротами старого Императорского города. Перед ними располагалась Т-образная территория с церемониальной дорогой посередине, которая использовалась только императором, а по бокам за различными ограждениями и заборами находились разные императорские учреждения. Национальная республика начала с того, что открыла всю территорию в качестве общественной площади, ставшей местом собраний националистических и антияпонских демонстраций, включая демонстрацию 4 мая 1919 г. против решения держав, собравшихся в Версале и передавших бывшую немецкую концессию Циндао Японии. Ворота стали национальной трибуной, где позже вывесили портреты Сунь Ятсена (отца республики), а потом и его преемника Чан Кайши. После 1949 г. Лян Сычэн убедил Мао сделать из площади Тяньаньмэнь главную составляющую новой национальной эмблемы; портрет Чан Кайши заменили на портрет Мао. Публичная культура политических портретов пришла, надо думать, из Советского Союза; в начале 1920-х годов республика и партия Гоминьдан были в тесных отношениях с СССР.

В императорские времена проспект Чанъаньцзе представлял собой просто два коротких крыла «Т» перед воротами: западное крыло ассоциировалось с осенью, смертью, наказанием и армией, тогда как восточное – с весной, ростом, бизнесом и празднованиями. Республика сделала из него проспект, а Народная Республика – главный проспект Пекина, когда снесла ворота восточного и западного Чанъаньцзе и постепенно наполнила его монументальными зданиями. Последние в определенном смысле все еще отвечали старому символизму, поэтому на восточном Чанъаньцзе появились международный клуб, дипломатические резиденции, Международный торговый центр и торговый центр Oriental Plaza. На западе были построены штаб-квартира военной комиссии, а также национальный банк. Улицу расширили с 15 м в 1949 г. до 32, а потом и до 50 м[555].

«Чанъань» значит «вечный мир», но также это было название столицы императорских династий Хань (202 г. до н. э. – 220 г. н. э.), и Тан (618–907 гг. н. э.). Династия Мин привнесла название «Пекин». Современное именование и переименование улиц началось с республики, став частью национальной унификации города, в результате чего были заменены локальные, часто «вульгарные» обозначения[556]. Для китайских коммунистов новая политическая топонимия имела относительно небольшое значение, хотя центральная деловая улица Ванфуцзин стала на какое-то время Народной[557].

Также китайская традиция не знает императорских статуй, и во времена Мао эту традицию в целом еще не завезли. Насколько я могу припомнить, единственной наружной статуей в столице того периода была статуя, посвященная одному народному восстанию. Однако на площади Тяньаньмэнь решили поставить памятник героям революции, задуманный в 1949 г. Он является имперским по форме и народно-патриотическим по содержанию. Форма – традиционная стела или колонна с каллиграфическими надписями: на передней стороне – цитата из Мао, на задней – цитата из Чжоу Эньлая. На постаменте колонны высечены восемь барельефов, посвященных основным событиям, тщательно отобранным и истолкованным партией и получившим окончательное одобрение Центрального комитета.

Контраст с ленинской «монументальной пропагандой», объявленной в Москве во время Гражданской войны, как нельзя более заметный. Монументальная пропаганда была интернациональной, экуменической и ориентированной на индивидов – от Спартака и Дарвина до Кропоткина. Китайский памятник исключительно национален, он сфокусирован на коллективных народных движениях. Также он в значительной степени носит антиимпериалистический характер, всякие ссылки на борьбу рабочего класса в ХХ в. здесь отсутствуют. Передний барельеф изображает переход через Янцзы, что является отсылкой к событию, ставшему первым шагом на пути к окончательной победе коммунистов в 1949 г. Историческая ретроспектива начинается со сжигания опиума (1840 г.), за которым следует начало восстания тайпинов 1851 г.; затем – Учанское восстание 1911 г., которое привело к созданию республики; движение 4 мая 1919 г., выступившее с протестами против передачи Японии концессий по версальскому решению; зарождение современного студенческого и интеллектуального радикализма в Китае; антиколониальный марш 30 мая 1925 г.; Наньчанское восстание 1927 г.; рождение Народно-освободительной армии и, наконец, партизанская война против Японии. Четыре из восьми событий являются антиимпериалистическими: одно направлено против навязанного Британией импорта опиума из Индии, два – против Японии и одно – против одновременно и японцев, и британцев[558]. Тот факт, что первомайские демонстрации исчезли из китайского календаря в 1970-х годах, следует понимать в контексте этой концепции истории коммунистической революции.

Что касается архитектуры, вклад китайского коммунизма в основном выразился в «десяти великих зданиях», построенных к 10-летию революции в 1959 г. Два из них встали по бокам площади Тяньаньмэнь: Дом народных собраний (предназначенный для крупных собраний и государственного парламента) и Музей китайской истории, поделенный «опиумной войной» на две секции. Большая часть из этих десяти зданий была выстроена в стиле советско-европейского классицизма, без пастиша ар-деко семи московских высоток, но с китайскими крышами и другими национальными мотивами. Пять зданий стали музеями, три – гостиницами для иностранных руководителей, китайцев, живущих за рубежом, и этнических меньшинств Китая, одно здание – вокзалом, еще одно – Домом народных собраний[559].

Для правящей Коммунистической партии не было построено никаких крупных зданий, ее Центральный комитет и Политбюро разместились в обнесенном стенами комплексе Чжуннаньхай, в западной части старого Императорского города. Мао и высшие чиновники Китая учились у представителей Коминтерна и консультировались у градостроителей Советского Союза, однако они очень хорошо понимали великую традицию Китайской империи, которая становилась для них все важнее. В этой традиции была одна поговорка III столетия до н. э.: «Путь правителя состоит в том, что невозможно увидеть, его роль в том, что невозможно познать»[560].

Цикл строений, созданных в эпоху Мао, заканчивается Мемориальным комплексом председателя Мао, мавзолеем на площади Тяньаньмэнь, обрамленной по бокам двумя большими зданиями. По сторонам самого мавзолея стоят две скульптурные колонны, посвященные борцам революции. Внутри председатель представлен в двух обликах: как Линкольн, восседающий в кресле, и как Ленин – в виде забальзамированной мумии в хрустальном гробу. Мавзолей был открыт в 1977 г. В 1983 г. его превратили в пантеон с мемориальными палатами для других покойных вождей, включая Лю Шаоци и более позднего Дэн Сяопина. Если судить по моему опыту, он часто закрыт безо всяких объяснений[561].

Вьетнам был французской колонией, а Ханой – столицей всего французского Индокитая. Китайский город Чолон был самым большим городом в колониальном Вьетнаме, если считать его вместе с меньшим городом-спутником Сайгоном, населенным вьетнамцами. В качестве колониального центра Ханой причастился величию боз-ар, а потом испытал влияние и со стороны авангардного «урбанизма» Третьей республики, которым руководил один из главных деятелей последней – Эрнест Эбран. Примерно за 500 лет до этого Ханой являлся вьетнамской имперской столицей, а колониальный город сложился в области цитадели, ядра старого Императорского города, четко отделенного от туземного коммерческого города «тридцати шести улиц и гильдий»[562]. Во время Второй мировой войны страна и город были оккупированы японцами.

Создание вьетнамского национального государства началось в августе 1945 г., в условиях вакуума власти. Япония капитулировала, но ее войска еще не покинули территорию Вьетнама, тогда как французские войска еще не вернулись. Японские коллаборационисты попытались взять власть, прикрывшись лозунгом антикоммунизма, но не нашли достаточной поддержки со стороны народа. Коммунисты собрали горожан, заняли стратегические здания и объявили о задаче сформировать революционное правительство. И все это без единого выстрела[563]. Коллаборационист колониальных властей и церемониальный император Бао-дай отрекся от престола, и 2 сентября Хо Ши Мин прочел Декларацию вьетнамской национальной независимости с небольшой трибуны на площади в центре колониального города.

Однако нацистская оккупация не научила французскую политическую и военную элиту тому, что национальная независимость стала общемировой ценностью. Осенью их колониальные войска и флот вернулись, поэтому в декабре началась первая Индокитайская война, Ханой был снова оккупирован, но в 1954 г. французы понесли окончательное поражение. Однако Вьетнам оказался разделен на две части, северную и южную. Вскоре американцы приняли у французов эстафету в роли державы-«гаранта», наложив вето на общенациональные выборы, которые должны были пройти согласно мирному договору. Началась новая партизанская война, а в 1965 г. США развязали полномасштабную войну с Северным Вьетнамом. Спустя десять лет они тоже потерпели поражение и были вынуждены убраться, оставив после себя чудовищные жертвы и разрушения, хотя дипломатия холодной войны и негласные правила позволили сохранить сам Ханой практически нетронутым.

По очевидным причинам до 1975 г. в Ханое не имелось возможности реализовать какие-либо большие планы. Было построено какое-то количество низкоэтажных жилых зданий, многие из которых – коммуналки советского типа с квартирами на две или несколько семей. Были проведены топонимические изменения. Японцы начали менять французские колониальные названия улиц и городов, позволяя использовать вместо них вьетнамские названия. Коммунисты же занялись масштабной заменой политических имен. Наибольшее значение имела новая площадь Бадинь в бывшем колониальном центре, где в 1945 г. была провозглашена независимость страны. Французы назвали ее в честь епископа-миссионера Пюжинье; вьетнамцы переименовали в честь восстания против французов в 1880-х годах[564]. Площадь Бадинь стала Красной площадью Ханоя, современный Бадинь – это правительственный район города.

Как и во многих бывших колониальных столицах, колониальный дворец генерал-губернатора стал президентским после 1954 г., но в этом случае с некоторым отличием. Председатель Хо Ши Мин не стал размещаться в нем и жил вместо этого в помещениях обслуживающего персонала. Позже правительство построило для него в дворцовом саду копию дома на сваях из его родной деревни.

Возле площади расположен мавзолей Хо Ши Мина – суровое европейское здание вроде храма с квадратными колоннами из серого мрамора, установленными на бетонном основании. Здание было построено вопреки недвусмысленному завещанию самого Хо Ши Мина. Также на площади находятся здания Центрального комитета и Национального собрания[565]. Если не считать мавзолея, все они могут служить примером архитектурного лозунга вьетнамской компартии: «современность, культурность, достоинство и простота»[566].

До поворота к капитализму в 1990-х годах коммунистический Ханой, очевидно, больше ориентировался на Советский Союз, чем на Пекин. Также свой след оставила на нем колониальная история, как в архитектурных пережитках, так и в ее антиколониальном отвержении. Статуя Ленина была поставлена на том месте, где французы некогда возвели статую павшим французам. Хотя площадь Бадинь большую часть времени пустует, у Ханоя сохранилось своеобразное очарование, которое трудно заметить в Пекине или Пхеньяне. К празднованию 1000-летия города в 2010 г. была возведена статуя императора Ли Тхай-то, сделавшего Ханой своей столицей. В условиях новой капиталистической вольницы Ханой, возможно, окажется в тени экономики Сайгона (последний сейчас официально называется Хошимин), который к 2000 г. был намного крупнее и заметно богаче. Однако правительство прилагает немало усилий, и не без успеха, пытаясь превратить Ханой в экономический центр[567].

Пхеньян – это, вероятно, самый современный из городов третьего мира: чистый, хорошо выстроенный, полный ухоженных (по крайней мере снаружи) высоких жилых домов, напоминающих Сингапур (и, конечно, Сеул, город-соперник). Также в нем есть ряд спортивных и культурных сооружений в креативном модернистском стиле и один из наиболее впечатляющих во всем мире отелей, Рюгён – 105-этажная пирамида, облицованная голубоватым стеклом. Строительство началось в 1989 г., но в 1992 г. было приостановлено; к 2013 г. построили лишь корпус. Затем, как утверждалось, строительство было возобновлено (силами египетской компании Orascom), но в 2016 г. здание оставалось пустым. Возможно, в Пхеньяне есть какие-то заброшенные переулки и темные пятна, которых я не видел, однако в Северной Корее бедность остается в основном провинциальной и сельской. Пхеньян выглядит как город среднего класса – класса государственных чиновников и служащих.

Вторая важная характеристика города более ожидаема, если учесть портреты, создаваемые западными СМИ: это едва ли не религиозный культ правящей династии, выраженный в многочисленных статуях, обычно больше человеческого роста, фресках и топонимике. Монументальность и тотальность культа не имеет аналога, даже если сравнивать с кульминацией культа Сталина. Династические амбиции и наследование всегда были чуждыми для коммунистических концепций лидерства, не только у Ленина, но также у Сталина, Мао и их преемников. В этом отношении Пхеньян больше похож на буддистский монархический Бангкок, чем на Пекин, Ханой или Москву.

Корейская Народно-Демократическая Республика (КНДР) и ее столица являются довольно странными производными коммунизма. Связи с последним всегда были здесь достаточно условными. Ким Ир Сен был антияпонским партизанским командиром, которого Советы поставили у руководства страной после разделения Кореи в августе 1945 г. между США и СССР. В Корее как японской колонии существовало коммунистическое подполье, но оно никогда не было особенно серьезным, тем более к северу от 38-й параллели. Ким не был частью этого подполья, он сражался вместе с китайцами, а потом русскими. Трудовая партия Кореи сформировалась только в декабре 1945 года. Ее идеологическим стержнем стал скорее военный национализм, чем марксизм-ленинизм, который в 1990-е годы вообще исчез из официальной идеологии. Его сменило чучхе – самобытность и опора на собственные силы. Тем не менее реконструкция (и, по сути, строительство) Пхеньяна многим обязана усвоению правителями коммунистического учения. В 1995 г. был установлен большой памятник в честь 50-летия основания партии, изображающий три огромных символа классового союза: молот рабочего, серп крестьянина и перо интеллектуала.

Двойственные смыслы северокорейской архитектуры берут начало в позициях, изложенных в работе Ким Чен Ира «Об архитектуре»: «Архитектура нашего типа обращена к народным массам», которые «должны проникнуться революционными взглядами вождя»[568].

Во время японской колонизации Пхеньяном пренебрегали, если сравнивать со столицей Сеулом, так что первой задачей в 1945 г. стало строительство столицы. Было пять приоритетов: правительственное здание, здание для партийной газеты, университет, больница и социальное жилье[569]. Во время корейской войны (1950–1953 гг.) Пхеньян, как и Сеул, несколько раз переходил из рук в руки, и большая часть города была уничтожена. Корейская война – основная причина, почему Пхеньян выглядит столь современно, к тому же у него не было относительно недавно сложившихся королевских традиций Сеула[570].

Центральная площадь Пхеньяна – площадь Ким Ир Сена, на которой возвышается Народный дворец учебы (библиотека и культурный центр), построенный в современном монументальном корейском стиле. По бокам от него стоят здания Центрального комитета и министерства иностранной торговли, оба выполнены скорее в стиле европейского неоклассицизма. Площадь выходит на реку Тэдонган с Башней Чучхе на другом берегу. От площади параллельно реки идет главная парадная улица Сунгли (улица Победы). Под городом проходит (с 1973 г.) подземка, станции которой роскошью своего оформления могут посоперничать с московскими. (Часть подземки построена в качестве бомбоубежища и недоступна для обычных посетителей.)

1980-е годы стали периодом налаживания международных связей и масштабного импорта международного модернизма – накануне Всемирного фестиваля молодежи и студентов 1989 г., который проходил через год после Олимпиады в Южной Корее (Сеул тоже был значительно модернизирован). С тех пор в городском облике Пхеньяна доминируют несколько отелей, большая часть которых действует. Типичной достопримечательностью остается, однако, огромная статуя Ким Ир Сена на холме Мансу с дворцовыми фресками с изображением священной корейской горы Пэктусан за ней и площадью, обрамленной двумя скульптурными колоннами бойцов, марширующих под красными флагами. Мавзолей Кима I, а после 2012 г. и Кима II – еще одна политическая достопримечательность, расположенная за пределами центра города. На самом деле это целый дворец: сначала он принадлежал партии, затем стал резиденцией Кима I[571]. Размер в северокорейском строительстве – качество очень ценимое.

Куба

Гавана была главным портом Испанской американской империи, а в середине XVIII в. это был третий по величине город в обеих Америках, после вице-королевских Мехико и Лимы[572]. К революции 1959 г. в нем проживало около 1,3 млн жителей. Его колониальный центр, организованный вокруг Оружейной площади, сохранился практически нетронутым, а у современного центра (Эль Прадо) был отчетливо испанский характер, теперь несколько изменившийся благодаря привнесениям иммигрантов из разных регионов (каталонцев, галисийцев и т. д.), в том числе благодаря Арабскому дому.

Дальше на запад чувствуется американское влияние – в районах с такими названиями, как Кантри-клаб, Билтмор и т. п., а также в таких американских гангстерских отелях, как «Мейер Лански Ривьера». США отняли у Кубы независимость в 1899 г. и оккупировали город. После краткой интерлюдии в конце испано-американской войны период 1906–1909 гг. тоже прошел при оккупации, а до 1934 г. Куба была вынуждена подчиняться ряду американских правил в соответствии с так называемой поправкой Платта. В 1930-х годах Гавана стала важным американским центром развлечений. После Второй мировой войны для нее разрабатывали масштабные планы, главным проектировщиком выступил председатель Международного конгресса современной архитектуры Жозеп Льюис Серт. Предусматривалось строительство искусственного острова сразу за Малеконом, осевой приморской дорогой и прогулочной зоной Гаваны, – для казино и роскошных отелей[573]. Эти архитектурные планы, представляющие модернизм в его худшем варианте, реализованы не были[574].

У революционных партизан, вступивших в Гавану в январе 1959 г. и не встретивших никакого сопротивления, не было четких урбанистических взглядов. Получилось так, что город буквально ждал их – там уже была большая Гражданская площадь, окруженная новыми правительственными зданиями (некоторые к тому моменту были доделаны или близки к завершению), и даже готовый национальный памятник герою кубинской независимости Хосе Марти. Крупнейшее здание Дворца правосудия, спроектированное во внушительном классицистском стиле, стало зданием нового правительства – Дворцом революции. Самым высоким зданием являлась городская ратуша, теперь она стала министерством революционных вооруженных сил. Любимцем архитекторов было бухгалтерское управление, легкое и элегантное прямоугольное офисное здание с рядами бриссолей (предохраняющими от перегрева внутренних помещений) и слегка вогнутой бетонной стеной лифта, разрывающей фасад. Оно стало министерством внутренних дел, а безоконный лифт с 1967 г. – полотном для картин с изображениями кумира революции Че Гевары: сначала это был огромный фотопортрет, сделанный для вигилии после его смерти в 1967 г., а потом, с 1996 г., портрет в виде стальной рамы с контурами его лица с той же фотографии.

В отличие от всех остальных коммунистических правителей, Фиделя Кастро, насколько я знаю, никогда не иконизировали, никогда не ставили памятников, ему посвященных. Кроме Че Гевары, лишь для еще одного кубинского революционера сделали скульптуру в виде стального контура на площади Революции – Камило Сьенфуэгоса, который погиб в авиакатастрофе в октябре 1959 г.

В апреле 1961 г. по случаю провалившегося вторжения США и объявления социалистической революции площадь была переименована в площадь Революции. Ни один режим и политический лидер не использовал так часто и в таком объеме площадь для собраний, как Фидель Кастро. Прежний президентский дворец превратили в Музей революции, а здание конгресса – в центр различных мероприятий, а также резиденцию министерства науки и технологии. Когда законодательная власть была воссоздана, свои короткие заседания она стала проводить в новом центре съездов в западной Гаване.

Революция ничем не была обязана Советскому Союзу, однако в условиях роста давления со стороны США режим Кастро обратился к СССР за экономической помощью и возможной военной защитой. Это привело ко все большей внутренней советизации идеологии и политики страны, особенно в 1975 г., когда правящая Коммунистическая партия провела там свой первый съезд. В центре Гаваны почти невозможно найти следы этой советизации, но на южном краю города был разбит огромный Парк Ленина. Большая часть его предназначена для народных и детских развлечений, однако в нем есть большой памятник Ленину, созданный ведущим советским скульптором Львом Кербелем на закате его карьеры, а также идеологически выдержанный Дом пионеров, названный в честь Че Гевары. В 1980-х годах привлекательность Советов начала меркнуть; после распада СССР капиталистическая Россия оставила Кубу на произвол судьбы.

Вопреки всему кубинская революция пережила «особый период» 1990-х годов, когда она осталась без друзей, и в новом тысячелетии смогла частично восстановиться. Иностранный туризм стал для кубинского социализма в самый тяжелый из его периодов настоящим спасательным кругом – для социалистической экономики он был неизвестным сектором, но весьма важным для дореволюционной Кубы. Гавана ухватилась за этот шанс, проявив незаурядную изобретательность. В 1993 г. правительство доверило официальному историку города Эусебио Леалу организовать городское предприятие и заключить сделки с иностранными инвесторами, со всеми, кто готов участвовать в модернизации запущенного центра города (включенного в список всемирного культурного наследия ЮНЕСКО). Модернизация заключалась прежде всего в ремонте зданий отелей и пансионатов, но также в улучшении жилищных условий за счет, к примеру, передачи части отремонтированных зданий в коммерческое пользование. Эти мероприятия существенно изменили Старую Гавану, причем в лучшую сторону. Также новая городская программа включала ряд инициатив в области памятников, которые были бы достаточно оригинальными для почти что любого города и особенно для города, управляемого коммунистическими властями. Коммунистическая Гавана чтит память матери Терезы, «Дианы Гэльской (принцессы Уэльской)» (небольшой сад с абстрактной цветочной скульптурой финансировался, возможно, британским посольством, которому был сделан соответствующий запрос), а с 2000 г. и Джона Леннона, восседающего в виде бронзовой скульптуры на парковой скамейке в задумчивой позе[575].

Жилищная политика, городская инфраструктура и управление услугами в революционной Гаване не соответствовали впечатляющим достижениям режима в области образования, здравоохранения и культуры. Одно из первых постановлений революционных властей заключалось в сокращении платы за городское жилье вдвое; с тех пор квартплата удерживалась на весьма низком уровне, так что найти ресурсы на поддержание инфраструктуры если и можно было, то очень скромные, причем городские и коммунальные услуги никогда не были приоритетом. В 1960-е годы столицей пренебрегали, начав поддерживать село и провинциальные города. Когда буржуазия после революции сбежала в Майами, многие особняки в западной Гаване были превращены в школы и детские сады. В других остались слуги, пригласившие жить своих родственников и друзей. Некоторые забрали себе чиновники нового правительства. Время от времени запускались серьезные программы жилищного строительства, в том числе новых комплексов в восточной Гаване, часто эти программы включали пропаганду строительства кооперативного жилья. Самые ужасные трущобы после революции снесли, а их жителей переселили в новое жилье. Однако качество жилья оставалось в лучшем случае очень неровным, а ведомства, занимающиеся коммунальными услугами, в новых массивах часто запускались с опозданием или же не справлялись с работой. Позже некоторые трущобы были модернизированы – в них провели воду и электричество, построили школы и внедрили некоторые другие услуги.

В «особый период» бегство населения из бедного села привело к новому расширению трущоб (хотя по латиноамериканским стандартам они невелики), общественный транспорт встал из-за недостатка работоспособной техники и топлива. Позже, однако, ситуация улучшилась – благодаря китайским автобусам и венесуэльскому бензину. В тяжелых условиях 1990-х годов поощрялось создание talleres (мастерских) для преобразований на уровне районов. Такие мастерские, благодаря локальным туристическим проектам и сотрудничеству с иностранными НПО, смогли получить некоторые ресурсы для районного развития. На своем достаточно ограниченном уровне они оказались довольно успешными и были выбраны в качестве одной из «лучших практик» для саммита ООН по населенным пунктам 1998 г., проходившего в Стамбуле[576].

Куба богата своей культурой и своим медицинским образованием, однако в экономическом плане остается бедной страной, и, несмотря ни на что, Гавана по-прежнему является привилегированным городом, если сравнивать, например, с Сантьяго-де-Куба.

Социальное зеркало и топография власти в коммунистических столицах

«Жилье – социальное зеркало города», как было однажды сказано[577]. У коммунизма в этом плане было одно вполне очевидное достижение: обеспечение людей дешевым жильем. К 2000 г. домохозяйства в богатых капиталистических странах ОЭСР тратили примерно от одной четверти до трети дохода на оплату жилья и коммунальных услуг (воды, электричества и т. д.). В коммунистической Европе в 1989 г. домохозяйства платили 6 % дохода[578]. Однако жилая площадь в Восточной Европе была намного меньше, чем в Западной, хотя не так сильно уступала развитым капиталистическим странам Азии. (См. табл. 2 с данными о жилой площади на одного жителя, собранными из разных источников.) Только после смерти Сталина началось массовое строительство, так что ГДР в результате взяла на себя слишком тяжелые обязательства по строительству, следуя лозунгу Хонеккера о «единстве экономической и социальной политики». Качество созданного жилья было неровным, если сравнивать со строительством в Западной Европе, но в некоторых случаях достаточно высоким, например в восточноберлинском районе Марцан[579].

Таблица 2. Жилая площадь на человека в коммунистических и капиталистических странах, кв. м

Социально-пространственная сегрегация является важным социальным показателем, однако ее очень трудно сравнивать на больших промежутках времени и между разными городами. В целом большинство исследований указывают на падение сегрегации в коммунистической Европе[580]. Собственность на жилье могла быть разной. Если в Пекине и Москве, а также, несомненно, в Пхеньяне все или почти все жилье находилось в государственном владении, то в Чехословакии и Польше – только 60 %, а в ГДР – 40 %. В Венгрии, Болгарии и на Кубе частная собственность преобладала, составляя от 70 до 85 % общего объема жилья[581].

Разнообразие городов и их изменения с течением времени привели к тому, что клише холодной войны о «тоталитаризме» стало казаться до смешного устаревшим. Но что именно говорят нам эти столицы о коммунистической власти? Прежде всего ими подчеркивается неизменная значимость и устойчивость традиций национальных городов, что всегда акцентировалось коммунистическим каноном. Моделью выступала Москва, однако эта модель нигде не воспроизводилась, да и не должна была. И если национальное было, так сказать, общим отличием, проект социализма рабочего класса был «общей общностью». Он выражался в разных формах, ни одна из которых, правда, не соответствовала грезам социалистов. Наиболее удивительными и откровенными оказались, возможно, преграды и барьеры, построенные между городом и деревней и институализированные китайской системой «хукоу».

Наиболее заметной общей чертой коммунистических столиц было отсутствие капитализма: центральных деловых и банковских районов, крикливых штаб-квартир корпораций или башен спекулянтов недвижимостью, демонстративного частного богатства, выражаемого улицами, площадями и торговлей, на него ориентированными. Также там не было изысканных кварталов аристократических или буржуазных особняков. Если они и оставались, то приходили в запустение, а их прежние обитатели уезжали. Отмена земельной ренты позволила создавать в реконструированных городах просторные центры, как в некоторых частях Москвы, Пекина, Берлина, Ханоя, Пхеньяна и Варшавы, но не столь заметные в таких исторических городах, как Будапешт, Прага и Гавана, в которых просторный центр появился непосредственно перед революцией и застраивать его полностью никогда не позволялось.

В архитектурном модернизме до Второй мировой войны и в его Афинской хартии не уделялось внимания идентичности города или его центральной идентификационной функции. В течение и сразу после войны лидеры Международного конгресса современной архитектуры Гидион, Ле Корбюзье и Серт постепенно стали считать это ошибкой и недостатком, выступив за современную «новую монументальность», позднее реализованную в созданном Ле Корбюзье проекте Чандигарха в Индии[582]. (Восточноевропейские коммунисты узнали о значении центра города благодаря довоенной московской программе и воплощали подобный образ в жизнь, создавая гражданско-политические, а не деловые центры.)

Все столицы были озабочены индустриализацией города и наращиванием промышленного рабочего класса. Высшему сегменту последнего предоставляли новое высококачественное жилье. Культура, в том числе и развлекательная, стала приоритетом благодаря рабочим клубам и дворцам культуры в самых разных странах, примером чего могут служить восточногерманский Дворец Республики или корейский Народный дворец учебы. Коммунистические города структурировались рабочими местами, а не улицами и потреблением. Жилье там часто получали по работе; поэтому вы посещали культурные, развлекательные или политические мероприятия с сослуживцами и часто проводили отпуск с ними же.

Рабочая урбанистическая концепция очевидным образом противопоставлялась американской субурбанизации среднего класса – расползанию односемейных спальных районов. Однако «городская» жизнь в компактном городе, отстаиваемом восточногерманскими «Принципами городского планирования», не является исключительно жизнью рабочего класса. Напротив, ей требуется также и значительный компонент того, что марксисты назвали бы «мелкобуржуазным», а именно лавки, ремесленники, кафе, бары, рестораны. Если не считать незначительных изменений в Будапеште в 1970-е и 1980-е годы, коммунистические руководители оставались, как правило, совершенно глухи к этой стороне городской жизни.

Слабое развитие было проклятием правящих коммунистических режимов, вступивших в гонку с ведущими капиталистическими государствами. Коммунистическая Европа в плане экономики и человеческого развития не слишком уступала Западу вплоть до 1970 г., однако относительный дефицит оставался вечной проблемой[583]. Всегда сохранялось острое противоречие между наращиванием объема инвестиций и народным потреблением. От этого страдал и уровень обеспеченности жильем. Недостаточное развитие означало также то, что многие программы массового жилья привели к строительству низкокачественных зданий, тогда как высококачественные, например на улице Горького или Шталин-Аллее, были доступны лишь меньшинству. Великолепная идея жилого микрорайона с планированием коммунальных услуг, впервые разработанная американцем Кларенсом Перри в 1920-е годы, широко применявшаяся в социал-демократическом планировании в период после Второй мировой войны и принятая московской программой, часто оставалась целиком или полностью нереализованной.

Репрессивный характер авторитарного коммунизма распознать в городском пейзаже довольно сложно, как показывает захватывающий образ Москвы на пике террора 1937 г., созданный Карлом Шлёгелем[584]. Вам придется заглянуть внутрь зданий, в опечатанные квартиры или увидеть вымарывания в телефонных книгах и городских архивах. Однако признаки авторитаризма все же найти можно. Одним из примеров является культ вождя, отображаемый в памятниках, хотя к нему и следует подходить с некоторой осторожностью, поскольку большинство государств и обществ с радостью прославляют своих лидеров и их победы. Статуи Сталина в Берлине, Будапеште и Праге, как и статуи Ким Ир Сена и Ким Чен Ира в Пхеньяне, говорили и говорят о раболепии по отношению к правящей власти. Разрушение центра Бухареста по приказу Николае Чаушеску, бывшего любимчика американских и британских политических элит и не вполне коммуниста, ради строительства его гротескного дворца – вероятно, наиболее красноречивое проявление этого феномена. Но на протяжении всей коммунистической эпохи городское планирование, всегда остававшееся зависимым от внутренних споров и конфликтов и получавшее временами широкую общественную огласку, как это было с планом Москвы в 1930-е годы, не допускало вклада автономных движений. Мастерские в Гаване в конце 1990-х годов стали совершенно новым явлением.

Авторитарный характер коммунистического урбанизма можно также понять по его неудачам. Система управлялась сверху, в политико-идеологическом режиме – кавалерийскими наскоками, как сказал однажды президент Кубы Освальдо Дортикос, – когда постоянно не хватало времени на подготовку и устойчивую реализацию решений. Вечная нехватка ресурсов и превратности политических изменений, осуществляющихся на не слишком прочных основаниях, вели к тому, что даже приоритетные планы не доводились до конца – подобно центральному дворцу Софии – или же откладывались и менялись до неузнаваемости, как в Восточном Берлине.

Авторитаризм оказался хрупким и неустойчивым, поскольку менялись сами коммунистические режимы. После Сталина приоритетом стало массовое, а не элитное жилье, а памятники Сталину были взорваны в Берлине и Праге. Соцреализм постепенно иссяк и присоединился к международному диалогу модернистской архитектуры, охватывающему пространство от Восточного Берлина до Пхеньяна. Однако социалистический урбанизм завершился, так и не успев связаться с родственными ему тенденциями в постмодернистском (неомодернистском?) урбанизме, что позволило бы создать компактные города, неавтомобильный общественный транспорт, а также дешевое государственное жилье (все это вышло на первый план на Архитектурной биеннале в Венеции в 2016 г., хотя, конечно, не в самой капиталистической реальности).

Посткоммунизм

«По направлению к глобализации» – такой был подзаголовок у одной важной книги о посткоммунистической трансформации европейских городов, а восстановление капитализма в бывших коммунистических государствах и правда являлось важной частью продолжающегося глобального капиталистического момента городской истории[585]. Поэтому я буду разбирать его ниже. Здесь же я коснусь одного определенного аспекта. У коммунистического города были особые, очень важные для режима иконография, символическая архитектура и политическая топонимика. Как же обращались с ними победившие антикоммунисты?

Некоторые памятники были снесены, здания приспосабливались под другие символические цели, какие-то памятники заменялись, произошло много перемен, в том числе в топонимике, появились новые публичные нарративы, религиозные и исторические. Ленина убрали везде за пределами России, Белоруссии и восточной Украины. В постсоветской Украине глубочайший водораздел в политической географии можно было оценить по разрушению или сохранению статуй Ленина. Во Львове и Западной Украине его убрали еще в 1989 г., до распада СССР; в центральной Украине к западу от Днепра, в том числе в Киеве, он сохранился до восстания зимой 2014 г. Летом 2014 г. иконоборчество достигло Харькова, Одессы и всей остальной страны к западу от Донбасского региона. В Будапеште Ленина тихо убрали еще до смены режима. В Софии мавзолей Димитрова подорвали после нескольких неудачных попыток. Энвера Ходжу выкинули, взорвав, с площади Скандербега в Тиране, а Тито убрали из Белграда и Любляны, хотя он остался в Сараево и Загребе. Многочисленные и зачастую крупные советские военные памятники, чрезвычайно важные для постсоветских русских, как и для Советов, которые начинали планировать их еще до завершения Второй мировой войны, в целом остались нетронутыми, сохранившись в качестве знаков геополитического уважения, что особенно заметно в Берлине.

Многие менее значительные коммунистические памятники были убраны или разрушены. Венгерские антикоммунисты сослали их в специальный парк за пределами Будапешта. В числе изгнанников оказались сторонники Испанской республики 1930-х годов, продавцы коммунистической газеты и другие похожие типажи венгерского рабочего движения. В Берлине Маркса и Энгельса оставили в покое, как и – вопреки пожеланиям западных немцев – лидера коммунистов начала 1930-х годов Эрнста Тельмана, убитого в нацистской тюрьме и сохранившегося в виде героического профиля на позднем памятнике, созданном Львом Кербелем[586].

Наиболее поразительные случаи перепрофилирования сохранившихся зданий имели место, вероятно, в Варшаве и Берлине. В первой здание Центрального комитета приспособили под Варшавскую биржу, там же разместили представительство «Феррари». В Берлине восточногерманский Совет министров стал «Treuhand» (трестом), которому было поручено распродать все коллективные предприятия. Когда все было приватизировано и вестернизировано, здание стало бизнес-школой. В 1990 г. ГДР как страна, проглоченная Западной Германией, исчезла, а центр Восточного Берлина с тех пор – место наиболее радикальных посткоммунистических перемен.

Итоговое «центральное здание» ГДР, Дворец Республики, популярное место встреч в Восточном Берлине, а также место проведения редких и малозначительных заседаний законодательной Народной палаты, было разрушено[587], как и министерство иностранных дел на противоположной стороне центральной площади. После длительной бизнес-кампании западногерманские власти в федеральном и городском правительствах решили отстроить заново дворец императора Вильгельма, развалины которого были подорваны коммунистами в 1949 г., чтобы освободить значительную площадь для проведения политических парадов. В затянувшихся спорах об этом предложении вернуть Берлин ко временам империи Вильгельма было в итоге принято несколько иное решение. Теперь дворец должен стать в общем и целом потемкинским фасадом для того, что в коммунистической Европе называлось бы Дворцом культуры, с открытым проходом через него, ведущим через Дворцовую площадь (Schlossplatz), известную также как площадь Маркса и Энгельса.

Два наиболее внушительных здания коммунистической Европы оказались слишком большими, чтобы развалиться. Варшавский Дворец культуры остается весьма востребованным центром культуры, науки и развлечений. Сегодня его окружает ряд корпоративных башен, которым, однако, не удалось его затмить. Гигантский дворец Чаушеску используется в настоящее время, по крайней мере частично, румынским парламентом.

Победа капитализма проявляется прежде всего в деловых зданиях – торговых центрах, башнях корпораций, роскошных отелях, а не в иконографии, хотя изображения Рональда Рейгана встречаются, к примеру, в Будапеште и Варшаве (скорее всего, они появились там по ненавязчивой рекомендации США). Посткоммунистическая иконография сфокусировалась не на победе, а на жертвенности и жертвах коммунизма. Некоторые примеры такой иконографии действительно хватают за живое. В наиболее проработанном киевском Мемориале жертвам голодомора, большого голода 1932–1933 гг. и двух других периодов голода, связанных с безжалостной коллективизацией, символический фокус – хрупкая и грустная девочка, держащая в руках несколько колосков пшеницы, – теряется, поскольку над ней нависает массивная, слишком перегруженная 30-метровая колонна, украшенная стеклянными крестами и бронзовыми аистами, отрывающимися от земли. Больше захватывают простые инсталляции, говорящие с нами тихими, но проницательными голосами, такие как варшавский Памятник павшим и убитым на Востоке – наклоненный железнодорожный вагон, из которого вываливается груда крестов (что указывает на советские депортации), или пражский Мемориал жертвам коммунизма, расположенный в центре, но не слишком бросающийся в глаза, поскольку он установлен на пологом склоне парка, – мемориал изображает цепочку стилизованных человеческих фигур, постепенно исчезающих вдали.

Также виктимология антикоммунизма включает ряд музеев жертв коммунизма или, в менее критическом ключе, жизни при коммунизме. В Москве это очень скромный, небольшой, но серьезный неправительственный институт. В Праге – коммерческое американское предприятие, опять же не слишком большое, но скорее вульгарное, чем серьезное. Но в той же Праге бывший мавзолей Готвальда переделали в строгий музей чехословацкой истории. Берлинский музей ГДР кажется коммерческим и легковесным. Немецкая историческая музеология, весьма скрупулезная, работает медленно, однако она наверняка создаст что-то убедительное и серьезное.

В трех столицах прибалтийских республик три очень разных антикоммунистических музея. Таллинский музей – скорее этнографический, он в основном посвящен повседневной жизни при советском строе. Рижский разместился в здании с символическим значением, построенном в советские времена в честь латышских стрелков, большевистских ударных отрядов времен Гражданской войны. Музей вполне профессионален, в нем много исторических стендов с большим количеством письменных источников, цитат и статистики. Музей в Вильнюсе – самый идеологический из всех, если не считать музея в Будапеште. Сразу после распада СССР бывшее здание КГБ в Вильнюсе было оккупировано и превращено в «Музей геноцида». Однако в данном случае «геноцид» означает не уничтожение нацистами еврейского большинства Вильнюса, о котором первоначально в этом музее вообще не было ни слова, а «советскую оккупацию», нацеленную, как указывается здесь, на геноцид литовцев. Значительная часть экспонатов посвящена, хотя в этом и можно увидеть некоторое противоречие, нескольким годам антикоммунистического сопротивления, в котором участвовали партизаны, получавшие оружие от нацистов. Это государственная организация. Есть в Вильнюсе и частный еврейский музей, довольно бедный (хотя в последние годы ситуация вроде бы поменялась), он расположен на окраине города.

В Варшаве некогда был проект идеологического музея, СоцЛанда, но его, видимо, не стали реализовывать. Зато в городе есть очень профессиональный и впечатляющий музей восстания 1944 г. и конфликта между польским подпольем и Красной армией. На облик этого музея явно повлиял Музей Холокоста в Вашингтоне.

Будапештский «Дом террора», курируемый ультраправым идеологом и бизнесвумен Марией Шмидт, за которой стоит ее босс, премьер-министр Виктор Орбан, не так претенциозен в своих интерпретациях, как вильнюсский музей, однако он значительно превосходит другие подобные институты своей вульгарностью. Он расположен в здании, некогда принадлежавшем венгерскому нацистскому движению «Скрещенных стрел», а после войны экспроприированном и использовавшемся десять лет коммунистической спецслужбой. Цель музея – утвердить мысль о том, что коммунизм в Венгрии был продолжением «Скрещенных стрел», т. е. эйхмановских помощников и агентов Холокоста в Венгрии. В проекте Шмидт заметна отчетливая составляющая мести – здесь присутствуют подписанные фотографии, а в некоторых случаях даже адреса еще живых коммунистов-мишеней. Летом 2015 г. здание было закрыто на ремонт, и музей функционировал на открытом воздухе, на проспекте Андраши, под лозунгом «ГУЛАГ – это советская власть» – экспозиция была посвящена венгерским военнопленным в СССР. Был составлен длинный список «преступников», начиная со Сталина и заканчивая любопытной подборкой западных интеллектуалов, таких как Джон Кеннет Гэлбрейт и Эрик Хобсбаум, которые попали в него потому, что не говорили о том, что венгерские солдаты, воевавшие на стороне Гитлера против СССР, в течение нескольких лет содержались в советских трудовых лагерях.

Заявленная преемственность между нацистами и коммунистами является частью более общего нарратива ревизионистской истории, поддерживаемого режимом Орбана и призванного обелить авторитарное, антисемитское, правое и ставшее союзником Гитлера правительство, предшествовавшее «Скрещенным стрелам», правившим в последние месяцы войны. Еще одно проявление этой связи с довоенной реакцией – новый памятник Иштвану Бетлену около президентского дворца. Бетлен был ловким консервативным политиком и премьер-министром на протяжении большей части межвоенного периода. Его первые крупные решения на посту, принятые в 1921 г., привели к тому, что 30 % взрослых венгров были лишены избирательного права, также была устранена тайна голосования[588]. Правящая партия, которая называет себя младодемократами, питает удивительную страсть к старым антидемократам (если они правые).

С точки зрения современного венгерского исторического ревизионизма правая Венгрия являлась не союзником нацистской Германии и фашистской Италии, а невинной жертвой немецкой оккупации – немцы вторглись в страну в 1944 г., когда венгерские правые начали искать выход из проигранной войны. В 2014 г. в центре Будапешта был возведен крайне претенциозный монумент «Памяти немецкой оккупации», изображающий немецкого орла, падающего на архангела Гавриила. Однако не все венгры согласились с этой историей, и даже представители режима, похоже, перетрусили, – памятник официально так и не был открыт. Зато он стал поводом для расширения иконографической агоры вокруг него, где наряду с различными свидетельствами войны и Холокоста представлены разные, часто совершенно противоположные высказывания, разоблачающие представления Орбана об истории. Чуть позади располагается неформальная платформа, используемая на небольших прогрессивных демонстрациях. Вся эта зона стала живым памятником, процессией символической политики противоречащих друг другу воспоминаний и взглядов.

На главной площади – площади Кошута – находится также недавно открытый подземный музей, созданный в бывшей вентиляционной шахте и посвященный антикоммунистическому восстанию 1956 г. Это своего рода мемориальная крипта со строгой и объективной информацией, включая и сведения о том, что все еще неизвестно, кто и почему начал стрельбу, приведшую к фатальным последствиям.

Когда коммунисты пришли к власти, они переименовали множество улиц, площадей, а также организаций. Антикоммунисты сделали то же самое, часто просто возвращая докоммунистические названия. Западные немцы подошли к вопросу топонимики с типичным тевтонским усердием и созвали государственную комиссию, в которой известный правый историк и социал-демократ Генрих Август Винклер показал себя еще и замечательным бойцом. Западногерманский принцип состоял в том, что нельзя упоминать никого, кто был связан с коммунизмом после Октябрьской революции, а это означало, в частности, что персоной нон грата стала и классическая социалистка-феминистка Клара Цеткин, участвовавшая во Втором и Третьем интернационалах. Также запрет распространялся и на всех убитых при нацизме борцов коммунистического подполья. После распада Югославии хорватское правительство переименовало центральную загребскую площадь Жертв фашизма в площадь Великих хорватов. К концу 1990-х годов название стало неудобным, Жертвы фашизма вернулись, а Великие хорваты заняли более скромное место у биржевой площади.

Загреб и Хорватия выступают примером городской иконографии, которая способна привести к взрыву. Распад Югославии начался с националистского хорватского требования вернуть конную статую Йосипа Елачича на центральную площадь Загреба, где она стояла до коммунистического режима[589].

Пейзажи посткоммунистических городов изменились также благодаря еще двум историческим слоям, добавленным к городскому тексту, – религиозному и слою докоммунистической истории, представляемой в качестве средневековой или монархической, а также авторитарно-консервативной, а потому оцениваемой положительно, в чем можно разглядеть некоторую иронию.

Новая сакрализация политической жизни стала отличительной чертой православных посткоммунистических стран – с их традиционно тесными связями между церковью и государством, – как и в большинстве католических стран, таких как Литва, Польша, Словакия и Хорватия.

Восстановление храма Христа Спасителя в Москве – вероятно, наиболее яркое выражение этой новой тенденции, продолжением которой стали киевские Успенский собор и Михайловский Златоверхий монастырь. Первым новым памятником в Вильнюсе, увлеченном декоммунизацией, стали восстановленные в июне 1989 г. Три креста на Трехкрестовой горе, символизирующие легенду о францисканских мучениках – они были убраны в советский период. Хорватия сделала из архиепископа Степинаца, осужденного в 1946 г. на 16 лет заключения за сотрудничество с фашистским режимом в 1941–1945 гг., национального мученика, с 1993 г. его выставляют в саркофаге в соборе Загреба, а в 1998 г. он был причислен Иоанном Павлом II к лику блаженных.

Наиболее амбициозный религиозный проект реализуется в Варшаве: решение о нем было принято в 1998 г., а на момент 2016 г. строительство все еще продолжалось. Речь идет о храме Провидения Божия, «вотивной церкви нации, посвященной Конституции 3 мая [1791 г.], заново обретенной в 1989 г. независимости, 20 годам понтификата Иоанна Павла II и двум тысячелетиям христианства».

Также страсть к Средневековью приобрела странный размах в Венгрии, где с 2000 г. введен официальный республиканский культ «Священной Короны Венгрии», древней короны венгерских королей неопределенного возраста и происхождения. По легенде это была корона святого Стефана, первого короля, коронованного в 1000 г. Корону и другие регалии демонстрировали на процессии, которая двигалась от национального музея до парламента, на ней приносили присягу армейские офицеры[590]. Более понятным для современного сознания является новый литовский монумент великому герцогу XIV в. Гедимину, основателю Вильнюса.

Москва продемонстрировала самый показательный из всех примеров исторической регрессии к досовременному монархическому величию – морским памятником царю Петру I на Москве-реке. Военно-героическая традиция польского национализма была в определенном смысле общей для польского коммунизма и антикоммунизма. В Варшаве решение о памятнике в честь «Тысячелетия польской кавалерии» было принято коммунистами, проект одобрен при правлении генерала Ярузельского, единственного профессионального военного, когда-либо правившего коммунистической страной, а сама колонна, увенчанная двумя стреляющими кавалеристами, посвященная польским победам с 972 г. до Монте Кассино в 1944 г. и Шёнфельда в Померании в 1945 г., была установлена антикоммунистами в 1994 г.

Нелиберальные, авторитарные консерваторы, которые до коммунистов правили почти всей Восточной и Центральной Европой за пределами Чехословакии, были, как ни странно, реабилитированы либеральным «гражданским обществом» в 1980-х годах. Посткоммунистическая Варшава вернулась к превознесению межвоенного польского силовика Юзефа Пилсудского, который стоит теперь на центральной площади города, носящей его же имя, и его преемника маршала Рыдз-Смиглы. В Венгрии адмирал Хорти был удостоен государственного перезахоронения в 1993 г., и я уже отмечал признаки культа премьер-министра, практически отменившего всеобщее избирательное право. В Риге было принято решение отдать дань уважения консервативному латвийскому диктатору 1930-х годов Карлису Улманису, которого изваяли в камне.

В Пекине и Ханое посткоммунизм означает не антикоммунизм, а капиталистическую экономику вместе с правлением Коммунистической партии. В Пекине в плане иконографии это значило две вещи: прежде всего это привело к глобальной знаковой архитектуре, наиболее яркими примерами которой являются здание CCTV (Центрального телевидения Китая) Рема Колхаса, национальный стадион «Птичье гнездо» Херцога и де Мерона, а также Национальный театр Поля Андре. В политической иконографии новая ориентация заявлена посмертной унификацией партийной традиции. Мавзолей Мао включает ныне мемориальные палаты вождей периода после 1949 г., которых Мао изгнал, а одного своими преследованиями даже замучил до смерти. Большая фреска в переоборудованном историческом музее демонстрирует сегодня полный список вождей на трибуне Тяньаньмэнь, провозглашающих Народную Республику. Рядом, за пределами здания, стоит открытая скульптурная группа, изображающая Мао за дружелюбной беседой в саду, в числе собеседников – Лю Шаоци и Дэн Сяопин[591]. У вьетнамцев не было потребности в подобной посмертной реабилитации и было совсем немного ресурсов для глобальных показательных проектов, однако, как мы уже отмечали, в Ханое почтили память короля, основавшего город в XV в. В то же время при поддержке французов восстановлены некоторые памятники колониальной архитектуры.

Глава 9. Глобальные моменты в национальных городах

Глобальный момент – это то, что мы сейчас переживаем. Прежде бывали разные глобализации, но глобальным является только наше время[592]. Я не собираюсь рассматривать его с привычной точки зрения политической экономии и мирового капитализма. Я не отвергаю их и думаю, что этот подход не только эффективен, но ценен и важен, хотя у меня и есть веские основания отвергнуть некоторые выводы, которые он делает[593], к чему мы еще вернемся в конце книги. Это просто другой выбор – выбор политического урбанизма.

Текущий глобальный момент в истории городов характеризуется двумя основными составляющими – стилем и властью. Под «стилем» в данном случае понимается городское благоустройство, которое включает в себя архитектурный стиль, но не сводится к нему. Архитектурный стиль – это обычно космополитический модернизм, мутация интернационального стиля 1930-х годов. Благодаря возможностям компьютеризированного дизайна он избавился даже от модернистских новшеств европейского архитектурного репертуара. Он распространяется через глобальные архитектурные фирмы, обычно базирующиеся в Северной Атлантике или Восточной Азии, но больше не тянет за собой никакие национальные образцы – в отличие от периода глобализированного национализма – и конкурирует в планетарном масштабе. Целью и заказчика, и архитектора является глобальная иконичность, а не национальная репрезентация[594]. Однако за пределами общин православных христиан иконы весьма редки – собственно, так и должно быть, чтобы они выполняли свою функцию. Характерный городской стиль в настоящий момент лучше всего понимать через три общие категории: вертикальность (небоскребы), новизна (бизнес-районов и торговых центров) и эксклюзивность (достигаемая посредством огораживания и других методов).

Власть принадлежит транснациональному, постиндустриальному, финансовому и торговому капиталу и их клиентуре из верхушки среднего класса. Эта власть не должна рассматриваться априори как какая-то безличная внешняя власть. Она вполне может быть местной и принадлежать национальным игрокам, которые активно занимаются глобализацией и желают сесть на глобальный авиалайнер, уносящий к богатству и власти. Главный мотив глобального города – богатство, производимое, потребляемое и выставленное напоказ. «Статус мирового города опирается на создание богатства», – подчеркнул в 1991 г. Консультативный комитет по городскому планированию Лондона[595].

Башни корпораций, торговые центры, а также охраняемые жилые комплексы и вообще охрана как таковая, защищающая привилегии, – все это может считаться эмблемой глобального момента. Но есть и другие черты, обусловленные стремлением привлечь создающих богатство профессионалов и состоятельных туристов, например богатые культурные институции, глобализированная индустрия развлечений и мультикультурная высокая кухня.

И стиль, и власть вступают в прямую конфронтацию с национальным городом. Ниже мы увидим, в какой степени им удалось добиться успеха, где именно и почему. Но начнем мы с первой современной глобализации: глобализации национализма, а именно с глобализации национальных столичных городов. Глобализированный городской национализм

Мировые выставки конца XIX в., начавшиеся в 1851 г. с «Большой выставки произведений промышленности всех стран» в Лондоне, внедрили в городское развитие осознанный интернациональный аспект. После недолговечного Хрустального дворца в Лондоне Эйфелева башня, построенная для Выставки 1889 г., стала первым в мире постоянным глобальным ионическим сооружением, причем у национальной интеллигенции своего времени она вызывала стойкую неприязнь. Всемирные выставки превратили глобальную экономическую конкуренцию в мировое шоу. Они также обеспечили создание международных научных, интеллектуальных и политических сетей. Первый интернационал трудящихся родился из контактов между деятелями рабочего движения в Британии и на континенте, установленных во время Лондонской ярмарки 1862 г.[596] Основание Второго интернационала стало второстепенным событием на фоне выставки в честь столетия Великой французской революции в Париже в 1889 г.

Понятие «мировой город» начало циркулировать в Европе как раз перед Первой мировой войной. В Германии оно использовалось, чтобы указать на подъем Берлина как Weltstadt, более очевидный, чем в случае Парижа и Лондона[597]. В последнюю треть XIX в. европейская «цивилизация» и городское великолепие начали получать повсеместное признание. Благодаря европейскому колониализму иберийские церкви распространились в Маниле и Макао; Европа эпохи Просвещения импортировала шинуазри королевских парковых павильонов и аристократического декора интерьеров. Но колониальные города, как правило, были двойственными – сочетавшими колониальное и локальное, а европейский импорт был всего лишь сиюминутной модой, тогда как огромный неколониализированный мир – Китай, Япония, исламские государства и глубь Африки – оставался нетронутым.

Попытки реактивной модернизации, которые предпринимали оказавшиеся под угрозой традиционные монархии, заключение мира в латиноамериканских национальных государствах после десятилетий пертурбаций и национализация Балкан – все это означало глобализированную концепцию «столицы, достойной своей страны».

Исмаил-паша в Египте хотел, чтобы его страна стала частью Европы, и погубил себя вместе со своим государством, пытаясь подражать Парижу времен Второй империи. Японские интеллектуалы придумали девиз «Вон из Азии», а правители Японии эпохи Мэйдзи пригласили архитекторов из Европы и США и велели им не обращать внимания на японскую традицию. Япония больше ориентировалась на Лондон, чем на Париж; конгломерат «Мицубиси» построил Лондон-таун, район из красного кирпича. Когда Корея освободилась от китайского господства в 1890-е годы – прежде чем стать жертвой японского империализма, – корейские националисты возвели точную копию парижской Триумфальной арки в качестве Арки независимости на том месте на границе столицы, где корейское правительство обычно приветствовало своих китайских хозяев. Закругляющийся центральный проспект Бангкока Ратчадамноен (Дорога королевской процессии), соединяющий старый местный королевский дворец с новым, построенным в итальянском стиле, по слухам, был списан с Королевской аллеи в Грин-парке[598]. В Китае Шанхай стал международным городом, тянущимся вдоль набережной Вайтань, тогда как европейский Пекин был в основном ограничен Посольским кварталом имперских послов. Стамбул начал европеизироваться в конце XIX столетия; публичный облик Анкары после султаната стал определяться немецкой архитектурой, спроектированной завезенными австрийскими и немецкими архитекторами. В 1929 г. злополучный король-модернизатор Афганистана Аманулла пригласил немецких архитекторов перестраивать Кабул. Трансформация Парижа Османом стала ролевой моделью для латиноамериканских столиц от Мехико до Буэнос-Айреса, включая Сантьяго и Рио-де-Жанейро, а также для Бухареста. Если Париж предлагал впечатляющую модель архитектурного облика, Лондон поставлял специализированные фирмы, занимавшиеся городскими коммунальными службами, канализацией и водоснабжением, газоснабжением и общественным транспортом, в такие разные места, как Гавайи, Одесса, Буэнос-Айрес, Бейрут, Бомбей и Смирна/Измир[599].

Это было глобализированное строительство национальных государств, нацеленное на то, чтобы дать национальному государству или националистически настроенной династии столицу, «достойную страны». Этот процесс происходил под руководством государства и был сосредоточен на государстве, его двигателем была национальная власть, которая представляла себя соревнующейся с другими нациями внутри общемировой системы власти и престижа. Городская конкуренция Всемирных выставок с их символическими достопримечательностями также была сосредоточена вокруг государства и нации. Мы уже касались выше такого рода глобализации, когда изучали создание национальных столиц.

Текущий глобальный момент имеет совсем иную динамику, хотя, вопреки распространенным заявлениям, ни одна столица до конца не порвала связи с национальным государством и не была заменена свободно парящим «глобальным городом».

Проекты глобальных городов: попытка архитектора-модерниста

Однако прежде чем взглянуть на властную динамику текущего глобального момента, из уважения к фундаментальной концепции городов как рукотворной среды поселений людей – а не просто почтовых индексов держателей власти, корпоративной или политической, – мы рассмотрим историческое развитие архитектуры глобальных городов. Текущий глобальный момент предполагает особый стиль урбанизма, в котором доминируют корпоративные небоскребы в интернациональном стиле. Траектория развития этого стиля – сложная и полная иронии история модернистской архитектуры. Стоит привести общий очерк этой истории, который выходил бы за рамки специализированного раздела архитектурной историографии.

С архитектурной точки зрения глобальный момент может быть соотнесен с нью-йоркским Музеем современного искусства и прошедшей в нем в 1932 г. выставкой архитектуры интернационального стиля. Активно пропагандировавшийся и крайне влиятельный интернациональный стиль был, по сути дела, европейским модернизмом Баухауса и Ле Корбюзье: лишенным декоративности, строгим и обтекаемым, сильно отличавшимся от нью-йоркских небоскребов 1920-х годов, строившихся в стиле избыточного ар-деко, которые позднее, в начале холодной войны, будут презрительно называть сталинскими «тортами». Американские капиталисты первыми построили небоскребы; европейские архитекторы-модернисты разработали дизайн более смелых и стильных небоскребов для послевоенного будущего, в котором последние стали знаком глобальной корпоративной власти и амбиций.

Это было время, когда международная группа архитекторов-модернистов пыталась изменить мир. Их интернационал, CIAM (Международный конгресс современной архитектуры), был образован в 1928 г., в основном в знак протеста модернистов против академизма, который, получив поддержку со стороны ведущего европейского политика того времени, француза Аристида Бриана, выиграл конкурс на строительство штаб-квартиры Лиги Наций в Женеве. CIAM был международной организацией с исполнительными национальными филиалами и конгрессом с делегатами и индивидуальными членами. Неутомимым духовным лидером ее являлся Ле Корбюзье, но в основном организацией руководили Зигфрид Гидион, швейцарский архитектурный критик и историк архитектуры, генеральный секретарь организации с 1928 по 1957 г.; Корнелис ван Истерин, главный архитектор Амстердама, который был ее президентом с 1931 по 1947 г.; Вальтер Гропиус (вице-президент), основатель и директор Баухауса, после прихода к власти нацистов находившийся в изгнании – сначала в Британии, затем в Гарварде; наконец, в более поздние годы – Жозеп Льюис Серт, архитектор из Каталонии, эмигрировавший в Гарвард, он был президентом с 1947 по 1957 г.

Это было невероятное интеллектуальное движение, производившее не только идеи, но и городской дизайн – зачастую по собственной инициативе, когда, например, Корбюзье разработал, не имея никакого заказа, планы для Алжира и Боготы: жилые районы, транспорт и пространственное решение города. По сравнению с авангардистскими движениями в литературе, живописи и музыке, CIAM просуществовал довольно долго, он был распущен в 1959 г., т. е. более чем через 30 лет после создания. В него входили большинство мировых архитекторов и градостроителей модернистской направленности – за исключением американцев, родившихся в США[600].

Хотя это была не более чем попытка изменить мир, CIAM был не просто местом для радикальных разговоров. В 1941 г. он мог без преувеличений похвастаться среди прочего следующим:

Планы, касающиеся Амстердама, находятся в руках президента этой группы; Стокгольм развивает свои социальные структуры согласно учению CIAM; Бразилия и Аргентина пригласили видных участников CIAM провести лекции по урбанизму и заложить основу для крупных планов; Финляндия возложила на финского делегата CIAM руководство реконструкцией… Гарвардский университет назначил главой кафедры архитектуры и градостроительства вице-президента CIAM [Гропиуса][601].

После Второй мировой войны их идеи стали непосредственным источником для Чандигарха в Индии, города Бразилиа в Бразилии, в меньшей степени Исламабада в Пакистане и Абуджи в Нигерии (см. главы «Национальные основания» в наст. изд.). Команда архитекторов, которая проектировала штаб-квартиру ООН в Нью-Йорке под руководством придворного архитектора Рокфеллера Уоллеса Харрисона, включала Ле Корбюзье и четырех других членов CIAM, в том числе Оскара Нимейера, который, по всей видимости, выполнил ключевую часть проекта, опираясь на одну идею Корбюзье.

CIAM охватывал широкий политический спектр, от итальянского фашизма (Джузеппе Терраньи) до коммунизма (Андре Люрса, Ханнес Майер, Ханс Шмидт и Хелена и Шимон Сыркус среди прочих), включая реформистски настроенных скандинавских социал-демократов. Политические взгляды самого Корбюзье были неоднозначными, но его ближний круг состоял из французских ультраправых[602]. Он участвовал в конкурсе на строительство Дворца Советов в Москве, а в 1941 г. пытался обратиться к правительству Виши и опубликовал фундаментальный документ CIAM, «Афинскую хартию», в «час Национальной Революции» (при этом в ее издании 1957 г. было написано, что первое издание вышло «из глубин оккупации»)[603]. Оставив в стороне сложности Корбюзье как личности, экуменизм CIAM станет понятнее, если поместить его в контекст архитектурной и политической истории.

С архитектурной точки зрения CIAM был боевым авангардом и добился в этом некоторых успехов – прежде всего в Веймарской Германии, Нидерландах, в ранние годы в СССР и в Скандинавии после Стокгольмской выставки 1930 г. Он сумел перегруппироваться после поражения, полученного в Женеве в 1927 г., и яростно сражался в других битвах. По вине нацистов архитекторы CIAM оказались разбросанными по всей планете, от Москвы до Кембриджа (штат Массачусетс), от Анкары до Дар-эс-Салама и Шанхая. Его главными урбанистическими врагами были академизм и историзм.

С самого первого конгресса в центре внимания CIAM было жилье; тема второго конгресса – дешевое жилье, «прожиточный минимум». В политическом плане 1920-е годы стали теми годами, когда вопрос о жилье для рабочих оказался одним из главных в европейской повестке – либо как «страховка от большевизма и революции», как было сформулировано правительством Ллойда Джорджа[604], либо как часть строительства города для рабочих, как это понималось в Амстердаме и Вене (см. гл. 6 наст. изд.).

Хотя CIAM был учрежден ранее, он по-настоящему оформился в эпоху Великой депрессии в 1930-е годы. Либерализм правого толка, единственное крупное нетрадиционалистское течение, которое в нем отсутствовало, переживал в этот период упадок. Городское планирование во многом рассматривалось как необходимое для того, чтобы преодолеть саморазрушительный хаос капиталистических рынков. Советское планирование нравилось даже правым социал-демократам, таким как супруги Уэбб. СССР был опорой авангардистского модернистского искусства и архитектуры в 1920-е годы и продолжал переживать подъем. Итальянский фашизм включал некоторые течения откровенно модернистского толка, не в последнюю очередь «рационалистскую» архитектуру, и все еще (до вторжения в Эфиопию, когда был применен газ) считался во многих странах Европы респектабельным. В Испании еще предстояло провести четкие границы между фашизмом и антифашизмом – с наступлением нацизма и началом войны.

Вот-вот должен был произойти сталинский отказ от модернизма в пользу социалистического реализма. В 1932 г. Гидион послал Сталину две телеграммы, протестуя против итогов конкурса на строительство Дворца Советов (который Ле Корбюзье и другие модернисты проиграли), назвав их «оскорблением духа русской Революции и Пятилетнего плана»[605]. Возможно, телеграммы не дошли до Сталина, к счастью для Эрнста Мая и западных архитекторов, в тот момент работавших в СССР[606]. Четвертый конгресс CIAM, который планировался в Москве, был «отложен» советскими властями, и вместо него прошел эпический круиз из Марселя в Афины и обратно, с недельными торжествами в Афинах под эгидой правительства Греции. Однако разрыв не был окончательным. На седьмом конгрессе CIAM в Бергамо в 1949 г. архитектор-коммунист из Варшавы и ветеран организации Хелена Сыркус выступила с пламенной речью в защиту социалистического реализма. Кроме того, некоторые воспоминания о первоначальной ойкумене еще оставались. В своей речи на открытии конгресса представитель принимающей страны, Италии, Пьеро Боттони почтил память и фашиста Терраньи, павшего в сражении против CCCР, и Джана Луиджи Банфи, еврея и участника итальянского Сопротивления, погибшего в нацистском концлагере[607].

Однако, несмотря на всю осторожность и дипломатию, основной целью CIAM являлся своеобразный социалистический урбанизм. Гидион был социалистом. Его телеграммы Сталину были написаны «в защиту духа русской Революции», но осенью 1933 г. он понял, что красный флаг лучше спрятать подальше от посторонних глаз. В письме Ле Корбюзье, спровоцированном чехословацким леваком Карелом Тейге, он изложил две альтернативные публичные стратегии для CIAM: «технократы или политики». Он писал:

1. Технократы: единственная возможность пользоваться международным влиянием в данный момент. Но когда настоящее социальное развитие будет воплощено в жизнь, нас, несомненно, тут же сдадут. 2. Политики: в данный момент у нас нет возможности оказывать влияние на каких бы то ни было важных людей. Единственное средство добиться влияния – социалистическая ситуация[608].

Самый знаменитый документ CIAM, «Афинская хартия» 1933 г., закладывает, что вполне очевидно, основы социалистического урбанизма в общем контексте модернизма «машинного века», даже несмотря на то, что строгие постулаты четвертого конгресса CIAM были составлены Корбюзье при режиме Виши. Из «четырех функций» города жилище имеет первостепенное значение (оно важнее отдыха, труда или коммуникации/перемещения). Первый рабочий конгресс CIAM, второй по счету, был посвящен дешевому жилью. Изменение классовой структуры жилья носило первоочередной характер:

Но если в силу установившихся порядков жилище богатых отделено от жилища бедноты, что продиктовано «священным правом» имущих на создание для себя наилучших и наиболее здоровых условий жизни, мы категорически осуждаем это…Надо добиться, чтобы непримиримый закон предписывал определенные жизненные условия для каждого человека вне зависимости от его материального положения (пункт 15).

Отныне под жилые районы должны отводиться лучшие городские территории (пункт 23).

Выбор селитебных территорий должен определяться требованиями гигиены (пункт 24).

В прошлом зеленые пространства были достоянием ограниченного круга привилегированного населения. Теперь необходим иной социальный подход к решению этой проблемы (пункт 30).

Если в современном городе и имеется несколько обширных свободных территорий… они недоступны широким массам (пункт 33).

Рабочие места… больше не располагаются рационально внутри городского комплекса.

Расстояния между местами работы и проживания должны быть сведены к минимуму. Промышленные зоны должны быть отделены от жилых районов, а пространство между ними превращено в зеленую территорию (пункты 46 и 47).

Пешеход должен иметь возможность передвигаться по дорогам, свободным от автотранспорта (пункт 62).

Чрезмерный культ старины не должен пренебрегать законами социальной справедливости (пункт 67).

Использование архаичных архитектурных элементов для оформления новых зданий, возводимых в зоне исторических памятников, под предлогом их архитектурной увязки может привести к пагубным последствиям (пункт 70).

Большинство изученных городов… абсолютно не отвечают главному своему назначению – удовлетворять насущные… потребности их населения. Преобладание частных интересов, порожденных жаждой личной наживы и богатства, является основой этого достойного сожаления положения (пункты 71 и 72).

Градостроительство – это наука о трех… измерениях. Высотное строительство обеспечит необходимые условия для организации современной сети дорог и мест отдыха за счет создания и использования свободных территорий (пункт 82).

Каждый город имеет насущную необходимость создать свой собственный план развития и принять законы, которые обеспечили бы его выполнение. Душа города будет вызвана к жизни ясностью плана (пункт 86).

Главнейшая задача, которая должна привлечь к себе внимание градостроителя, – это создание оптимальных жилищных условий (пункт 89).

Само по себе введение Закона о застройке городских территорий и внедрение новых методов строительства не решат задач реконструкции городов. Для осуществления этого необходимо наличие трех факторов: решительной, прозорливой и твердой власти, целеустремленно направленной на реализацию разработанных, проектных решений; населения, сознающего необходимость переустройства городов и настойчиво добивающегося этого; наконец, прочного экономического положения, позволяющего предпринимать и осуществлять значительные работы (пункт 91).

Архитектура предрешает судьбу города… Архитектура – это основа всего (пункт 92).

В течение многих лет во всем мире любые попытки приступить к реконструкции городов разбивались об окостеневшие законы частной собственности… Когда речь идет о всеобщих интересах, земля должна подлежать изъятию без всяких ограничений (пункт 94).

Частный интерес должен быть подчинен интересам коллектива (пункт 95).

«Пункты» отсылают к 95 тезисам «Афинской хартии» 1933 г., как она была опубликована Корбюзье[609].

Изначально CIAM не был движением за модернистскую архитектуру. Это было движение за модернистское социальное городское строительство. Движение, желавшее в «машинный век» вернуть людям города, но не города, построенные самими людьми, что, очевидно, придавало ему двусмысленный общественно-политический характер и сближало его с технократическим экуменизмом.

Неудивительно, что этот урбанизм, открыто стремившийся подчинить частные интересы и частную собственность приоритетам, связанным с жилищными и трудовыми условиями рабочих и людей с низкими доходами, оказался малопривлекательным для архитекторов, выросших и воспитывавшихся в США. Полной противоположностью CIAM был самый влиятельный градостроитель Америки 1920–1930-х годов Роберт Мозес из Нью-Йорка. После своей смерти он пал в глазах общественного мнения из-за различных трюков, которые придумал для того, чтобы сделать общественные парки и пляжи недоступными для бедняков в целом и для афроамериканцев в частности, включая низкие мосты, которые пересекали парковые аллеи, не позволяя автобусам проходить под ними[610]. Тем не менее между модернистской архитектурой и актуальным глобальным капиталистическим моментом есть связь. Она определена интернациональным стилем.

Модернизм, небоскребы и мутации интернационального стиля

«Небоскребы – главный элемент архитектуры капитализма», – писала американский историк архитектуры Кэрол Уиллис[611]. Они, конечно же, стали символами глобального капитализма. Победа глобального капитализма в Лондоне 1980-х годов породила значительный комплекс характерных корпоративных зданий в Канэри-Уорф, преобразив весь район бывших доков. При правом мэре Борисе Джонсоне он стал эмблемой всего города, так что принадлежащий Катару небоскреб Shard даже затмил национальный символ – cобор святого Павла. В городе Панама национальная столица ютится в старом колониальном центре. Гражданские активисты продолжают (на ноябрь 2015 г.) бороться в нем за то, чтобы сдерживать корпоративных застройщиков, а сам центр совершенно загородили недавно построенные башни, предназначенные для отмывания денег и другой банковской деятельности, а также роскошные отели, офисы корпораций и дорогие торговые центры.

Небоскребы не были синонимом архитектурного модернизма. Наоборот, первоначально между ними существовал не просто разрыв, а самый настоящий антагонизм. На знаменитой, определившей целую эпоху Международной выставке современной архитектуры в Музее современного искусства в Нью-Йорке (1932 г.), где было предложено понятие интернационального стиля, среди экспонатов было лишь два небоскреба. Большинство из существующих небоскребов были презрительно отвергнуты Хенри-Расселом Хичкоком и Филипом Джонсоном, авторами изданной к выставке книги, определявшей стиль[612]. Куратор Альфред Барр с удовлетворением отметил в своем предисловии американское влияние на интернациональный стиль, выразившееся в «переходе… от подчеркивания вертикальности к горизонтальности во многих новых городских зданиях»[613].

Небоскребы – изобретение американских инженеров и капитала, инвестированного в недвижимость, появившееся в 1880–1890-е годы, в основном в Чикаго, за которым с удовольствием последовал Нью-Йорк. Для этого были некоторые технические предпосылки: промышленное производство стали, впервые начатое в Англии, и лифты, появившиеся еще во времена французской Второй империи. Но ключевую роль также сыграли общественно-экономические условия исторического и топологического контекста Чикаго. Чикаго был процветающим промышленным мегаполисом, который пришлось отстраивать заново после опустошительного пожара 1871 г., на территории небольшого делового района между озером Мичиган на востоке и рекой Чикаго на севере и западе, на юге граничащего с железнодорожными депо и старыми промышленными сооружениями[614]. В этих обстоятельствах, согласно заповедям журнала «Architecture Record», «первостепенной целью офисного здания является максимальный доход для его владельцев, что означает, что оно должно давать максимум площадей на данном участке, пригодных для аренды помещений», а это, совершенно очевидно, указывало на необходимость высотной застройки[615]. Касс Гилберт, построивший здание Вулворт-билдинг в Нью-Йорке, которое с 1913 по 1930 г. было самым высоким в мире, определял небоскреб как «машину по выкачке прибыли из земли»[616]. Европейские архитекторы, особенно во Франции и Германии, хотя и не только там, увлеклись небоскребами в 1920-е годы. В Париже высотная застройка пропагандировалась Огюстом Перре и Ле Корбюзье, чей «План Вуазен» 1925 г. (для производителя автомобилей «Вуазен») для нового делового квартала в центре Парижа с 200-метровым небоскребом, был самым смелым. В Германии Мис ван дер Роэ также начал проектировать небоскребы в 1920-е годы. Одним из самых плодовитых архитекторов-немцев, работавших в этом жанре, был Людвиг Хильберзаймер, чей макет социальных городских небоскребов странным образом предвосхищает огромные жилые комплексы, строившиеся по всей Европе в 1960-е и 1970-е годы, и был включен в каталог выставки в Штутгарте в 1927 г.[617] Впрочем, ничего из этого построено не было.

Четыре звезды интернационального стиля на выставке в МоМА – это Ле Корбюзье, Вальтер Гропиус, голландец Якобус Йоханнес Ауд (который дожил до 1960-х, но мало строил после 1920-х годов) и Мис ван дер Роэ. На иллюстрациях в книге Хичкока и Джонсона представлены в подавляющем большинстве низкие здания с подчеркнутой горизонтальностью. Барр и авторы выставки отдали дань уважения старым небоскребам архитектора Луиса Салливана, но не зданиям его последователей, как из-за того, что в них подчеркивается вертикальность, присущая башням, так и из-за увлечения истористской декоративностью, в случае Гилберта неоготикой и ар-деко. Проще говоря, Барр, Хичкок и Джонсон считали типичный американский небоскреб безвкусицей. Хотя на выставке и в ее каталоге уделялось некоторое внимание социальной озабоченности европейского авангарда жильем для широких масс, Хичкок и Джонсон в своей влиятельной книге сосредоточились на стиле и эстетике[618].

Затем эстетика интернационального стиля была взята на вооружение богатыми и амбициозными строителями небоскребов и их архитекторами, тогда как программа социального урбанизма CIAM выдохлась. К началу выставки в МоМА один из наиболее выдающихся американских бизнес-архитекторов Раймонд Худ уже двигался в направлении интернационального стиля. Одним из первых в эту веру обратился Уоллес Харрисон, будущий придворный архитектор Рокфеллера, чье влияние заметно в монументальном Рокфеллеровском центре, построенном в конце 1930-х годов.

Авангардная интернациональная архитектура и американский капитал впервые сошлись в здании Секретариата Организации Объединенных Наций (154 м), строившемся в 1947–1952 гг. на подаренном Рокфеллером участке под каждодневным надзором Уоллеса Харрисона, но спроектированном, по сути дела, Ле Корбюзье и Оскаром Нимейером. Льюис Мамфрод считал его отвратительным:

Это такой тип здания, который для далеких от нас народов является самим воплощением всего того, чего они страшатся и что ненавидят – нашей сплошной механизации, нашей ужасной власти, снисходительного отношения к более слабым странам, которые не переняли американский образ жизни[619].

Мис ван дер Роэ стал самым известным архитектором небоскребов после Второй мировой войны, построив жилой комплекс Лейк Шор Драйв в Чикаго и Сигрэм-билдинг в Нью-Йорке. Довольно рано корпоративное строительство породило большую (до сих пор существующую) фирму, занимающуюся производством проектов для деловых зданий в интернациональном стиле, – мультинациональную компанию, базирующуюся в Чикаго, Skidmore, Owings & Merrill (SOM), с ее достопримечательностями начала 1950-х годов – Левер Хаус и Чейз Манхэттен Банк в Нью-Йорке[620].

То, что европейский авангард и радикалы вроде Гропиуса и Миса ван дер Роэ перестали определять стиль американского капитала, стало частью более широкого процесса саморазрушения Европы (из-за фашизма), поспособствовавшего американскому буму середины века.

Мис ван дер Роэ некогда был членом революционной художественной организации «Немецкий ноябрь» (1918). Его первым примечательным сооружением стал надгробный памятник в честь погибших революционеров Розы Люксембург и Карла Либкнехта. А Гропиус признал поражение – еще до того, как получил в Гарварде кафедру дизайна, будучи в изгнании в Англии. В 1934 г. он написал генеральному секретарю CIAM: «Я решил… насколько это возможно, не начинать с социального жилья для рабочих, но совершить набег на состоятельный класс»[621].

Есть и еще одна траектория модернистской архитектуры, которая тоже полна всевозможных ироничных поворотов. Как мы заметили выше, эгалитарное доступное жилье было главной частью первоначального замысла CIAM. До Второй мировой войны построено было немного, но осталась голландская традиция ярких аккуратных рядов городских домов для рабочего класса и широких масс, у истоков которой стоял Ауд. «Городские пейзажи» Ганса Шаруна, состоящие из малоэтажных многоквартирных домов, располагающихся среди газонов и деревьев, такие как, например, Сименсштадт в Берлине (1930 г. постройки), до сих пор характерны для окраин центральной части многих скандинавских городов, включая мой родной город Кальмар. Этот аспект модернизма тоже добился запоздалой и ироничной победы после Второй мировой войны. Первым и наиболее аутентичным был его вклад в строительство скандинавского государства всеобщего благосостояния (см. гл. 6 наст. изд.).

Однако гораздо важнее были проекты массового жилья, строительство которых началось в середине 1950-х годов в Восточной и Западной Европе, на окраинах, или как в Париже, в пригородах столиц и других крупных городов. У проектов не было исключительно архитектурных целей, они должны были как можно скорее обеспечить доступное современное жилье в ответ на резкий рост спроса. Но можно утверждать, как это недавно сделали Хавьер Монклус и Кармен Диес Медина, что их источником (частично) являлся CIAM и его «Афинская хартия»[622]. И каменные города Западной Европы, и зачастую более зеленые города Восточной Европы прошли через урбанизацию, выразившуюся в бетонных блоках и высотных комплексах. На Востоке это была победа эгалитаризма под предводительством Никиты Хрущева над иерархическим сталинским реализмом, на Западе – трансформация социальных устремлений и традиций, существовавших до Второй мировой войны.

Однако чем дальше на запад от Москвы, тем более пирровой была эта победа. Чарлзу Дженксу принадлежит знаменитая фраза о том, что «“новая архитектура” умерла в Сент-Луисе, Миссури, 15 июля 1972 г.», когда был взорван жилой комплекс Пруитт-Айгоу, построенный по проекту Минору Ямасаки (архитектора Всемирного торгового центра в Нью-Йорке)[623]. Спустя 30 лет Дженкс и сам выступил с более широким взглядом, не лишенным самоиронии, но едва ли более убедительным[624]. Озабоченность европейского модернистского авангарда жилищными проблемами не распространялась на дешевую высотную застройку для широких масс, и в довоенных проявлениях этого авангарда – в сооружениях Ауда в Хук-ван-Холланде и Роттердаме, в комплексе Вайсенхоф Миса ван дер Роэ в Штутгарте, Сименсштадте Шаруна в Берлине, в масштабной программе жилищного строительства, разработанной Эрнстом Маем во Франкфурте в конце 1920-х годов, – ее не было.

Фоном, на котором происходил снос Пруитт-Айгоу и Ронан-Пойнта в Лондоне, служила не модернистская архитектура, а англосаксонские идеалы жилища и реалии социальной жизни. И в Соединенных Штатах, и в Великобритании господствовал идеал дома на одну семью, пусть даже в его карикатурной форме: мрачные ряды британских домов для рабочих, приткнувшихся друг к другу и выходивших на общую аллею, с удобствами на заднем дворе. Такой вариант, конечно, оказался бы слишком медленной реакцией на высокий спрос на городское жилье, и тогда был испробован вариант многоквартирного дома. Комплекс из 11-этажных многоквартирных домов Пруитт был построен в середине 1950-х годов для белого среднего класса, но бюджет у строительства был ограниченный, материалы использовались дешевые, и проект был довольно неприглядный. Поначалу комплекс функционировал как и предусматривалось, но затем средний класс из него выехал, лифты перестали работать, и дома пришли в упадок как в материальном, так и в социальном плане. Причинно-следственная цепочка жилищного и социального упадка нас здесь касаться не должна. В большинстве других случаев англосаксонской «модернистской» архитектуры для бедных проблемой был не сам архитектурный стиль, а концентрация малоимущих, наркоманов и неблагополучных семей в построенных из дешевых материалов и плохо эксплуатируемых жилых комплексах, которая только подкрепляла саморазрушительные тенденции. Использовать этот трагический опыт в споре об архитектурном стиле неуместно.

Массовое строительство больших комплексов умеренной этажности от 5 до 20 этажей с доступным жильем стало с 1960-х годов основной чертой окраин больших европейских городов, как на Западе, так и на Востоке. Они не несли на себе социального клейма, от которого страдали англосаксонские проекты жилья для бедных, а в Восточной Европе они даже оставались социально смешанными, но их, как правило, проектировали и строили наспех, с обещаниями позднее подвести удобства и снабжение, которые потом не сдерживались или откладывались. В Западной Европе в них все чаще селились люди с нестабильным социальным положением и иммигранты. И без того расположенные не в самых хороших районах, эти жилые комплексы и их обитатели легко становились жертвой переменчивого и резкого мнения массмедиа, особенно в Берлине и Париже[625]. Некоторые из них, например те, что входили в «миллионную программу» в Швеции, не так давно попытались реабилитировать с переменным успехом. Дешевый модернизм для народа и вправду становился легкой мишенью для высокооплачиваемых архитектурных критиков. Но история массового модернистского жилищного строительства в Европе не заканчивается.

Немного позднее высотки в 20 этажей и выше стали популярным жильем для среднего класса в Восточной Азии, и не только в таких перенаселенных городах, как Гонконг и Сингапур, но и в национальных столицах, испытывающих острый дефицит жилья из-за миграции из деревень, таких как Сеул. Несмотря на некоторые неудачи, жизнь в высотных домах в Сеуле стала привлекательной для среднего класса в силу их новых «западных» удобств: центрального отопления, ванных и унитазов, практичных кухонь, жилых комнат в американском стиле и европейских удобств прилегающих районов, таких как детские сады, школы, игровые площадки и магазины. Олимпийская деревня 1988 г. стала модным образцом[626]. Из Восточной Азии отдельно стоящий высотный кондоминиум распространился на восток и на запад. Из 25 самых высоких завершенных зданий в мире (на начало 2016 г.) пять были жилыми: два в Соединенных Штатах и три в Объединенных Арабских Эмиратах. Самое высокое здание в Западной Европе – лондонский Shard – частично тоже является жилым[627].

Один урок, который из всего этого можно извлечь, состоит в том, что архитектура не может победить социологию. Скорее, архитектура – это и есть социология в камне. Другой состоит в иронии архитектурного модернизма. Самый радикальный конструктивизм кончил тем, что стал поставщиком любимых форм власти корпоративного капитала. Его политические амбиции, направленные на изменения в обществе, были дискредитированы под тем предлогом, будто он плодил отщепенцев. Третий урок заключается в том, что архитектура – неотъемлемая часть глобального момента в городах.

Контекст и эмпирика: битва за Лондон

Хотя мы можем разглядеть и динамику капиталистического развития, и исторические события, ставшие его предпосылками, наступление актуального глобального момента в истории городов не было ни следствием естественной эволюции, ни предрешенным исходом. Его судьба решалась в позиционных боях. Лондон был ключевой ареной, Токио – потерпевшим неудачу пророком; поворот в Нью-Йорке склонил чашу весов.

В 1980-х годах Япония, казалось, шла к тому, чтобы стать ведущим игроком мировой экономики[628]. На фоне полных эйфории ожиданий лихорадочно верстались планы городского развития, согласно которым Токийский залив предполагалось превратить во что-то вроде городского водоема, а сам Токио позиционировать в качестве глобального города. Главный архитектор Токио Кэндзо Тангэ рисовал большие и смелые проекты обустройства Токийского залива, не имевшие аналогов в других городах. Токио в 1980-е годы поднялся в результате бума недвижимости, а премьер-националист Ясухиро Накасонэ и губернатор Сюнъити Судзуки называли его «мировым городом», «который будет вести мир вперед»[629]. В конце концов из этого мало что вышло, поскольку в начале 1990-х годов Япония погрузилась в экономическую стагнацию, больнее всего ударившую по Токио, хотя кое-какие результаты все-таки были достигнуты.

В 1970-е годы Нью-Йорк находился в тяжелейшей ситуации, над городом нависла угроза банкротства. После 1977 г. он сумел выбраться из финансовой западни, и в городе снова начался рост, как экономический, так и демографический, подстегиваемый финансами и недвижимостью. Этот резкий поворот на 180 градусов явился первой крупной победой постиндустриального финансового капитализма, который был также способен поддержать бурлящую городскую культуру. Он задал повестку для будущих кандидатов в мировые города. Его политический контекст был определен на национальном уровне президентством Рейгана, а не большой битвой на уровне города.

Почему Лондон? В конце концов, он был бывшим мировым городом, даже в период после Второй мировой войны управлявшим крупнейшей империей на планете, в которой солнце никогда не заходило, а заработная плата никогда не росла (Элис Эмсден). Даже потеряв большую часть империи, Лондон оставался глобальным центром финансовых сделок. Однако его нельзя было свести к финансовой квадратной миле, Сити. Он был еще и столицей сложного национального общества и государства, первой и наиболее развитой в промышленном отношении страны в мире, в которой властвовала олигархия. Эта олигархия глубоко впитала монархические и аристократические нравы и манеры. Из своих загородных домов она управляла оживленной современной столицей, спланированой знатными землевладельцами, которые ею и владели.

Кульминация капиталистического индустриализма пришлась примерно на 1970 г., если судить по пропорции населения, занятого в промышленности в ключевых богатых странах. Как и предсказывал Маркс, пик индустриального капитализма стал также пиком рабочего движения, если судить по численности членов партии, явке на выборах и членстве в профсоюзах. Социалистической революции не произошло, но у власти были лейбористские правительства, проходили крупные и успешные забастовки. Проблема заключалась в том, что время лейбористов и организованного труда заканчивалось. Экономическая история должна была вот-вот повернуть свой ход к деиндустриализации в центрах капитализма, серьезно ослабившей промышленное ядро рабочего класса. Назревали условия для капиталистического реванша. Маргарет Тэтчер пообещала стать ангелом смерти для профсоюзного движения и лейбористов. Большую услугу ей оказали распри среди промышленников, а самое главное – британская электоральная система, дававшая Тэтчер абсолютную власть, хотя ее поддерживало не более трети электората.

Лондон никогда не был силен движением промышленных рабочих, в отличие от Берлина или центров британского Севера[630], а его политические предпочтения постоянно менялись. В нем был весомый контингент синих воротничков, который в 1970-е и 1980-е годы быстро сокращался, порождая структурную безработицу. Частью этого экономического изменения явилось закрытие доков на востоке города в связи с внедрением новой контейнерной технологии. В 1967 г. были закрыты доки East India, затем, в 1982 г., закрылись Royals, последние из работавших доков[631]. Безработица выросла еще больше.

В 1980-е годы Лондон стал городом растущих социальных проблем. Но это был также период зрелости «свингующего Лондона» 1960-х: мультикультурный, многонациональный, сексуально многообразный, с новыми левыми, он вышел за пределы своего первоначального центра в Сохо и окреп в ходе многочисленных кампаний. В 1982 г. лейбористы получили большинство в Большом совете Лондона, который представлял собой недавнюю (1965 г.) уступку центрального правительства городской демократии, и коалиция новых левых под динамичным руководством Кена Ливингстона взяла власть в свои руки. У Большого совета Лондона было мало полномочий и ресурсов, но он пытался героически компенсировать эту нехватку своими идеями, символическими проектами и гражданской ангажированностью.

Линии были проведены четко. Справа – центральное правительство, поддерживаемое меньшинством, но обладающее почти безграничными конституционными полномочиями, которое с дьявольским упорством пыталось раздавить любую рабочую или народную оппозицию своему неолиберальному проекту, также включавшему избавление от олигархической «старой элиты», которую оно считало ленивой и неэффективной. Слева – городское правительство, у которого имелось мало полномочий и которое зависело от солидарности с (33) округами Лондона, но было поднято на гребень волны радикализмом (вскоре он пойдет на спад), фонтанировало идеями и начинаниями.

На карту было поставлено направление развития столичного города. «Спекулятивному строительству нет места в социалистическом Лондоне», – заявил Большой совет в 1983 г.[632] Место для решающей битвы было найдено в доках Восточного Лондона, исторически бедном районе, в котором теперь царили разруха и безработица. Было ясно, что с этой частью города надо что-то делать. Но что именно?

Левых заботили проблемы местного населения, главным образом безработица, социальные службы, жилье и демократия, т. е. участие народа в городском планировании. Возможно, лучший пример – Народный план для «Королевских доков»: предполагалось частично сохранить доки, организовать в них склады для фруктов и леса, поддержать индустрию по обработке грузов и резко увеличить площади муниципального жилья, школ и детских садов[633].

Правых интересовало не столько глобальное экономическое развитие, сколько развитие, абстрагирующееся от национальных проблем, а также должности и связи с бизнесом, например городской аэропорт и Доклендское легкое метро. В 1982 г. была организована «Зона свободного предпринимательства». Демократия создавала проблемы, поэтому правительство тори воспользовалось старым инструментом британской городской политики, применявшимся как в империи, так и в английских «Новых городах», – «корпорацией развития», состоявшей из назначенных членов, подотчетных только центральному правительству. «Корпорация развития лондонских доков» была учреждена в 1981 г. Правительство Тэтчер твердо верило в то, что можно назвать диктатурой капитала. От возражений местных властей в доках можно было отмахнуться, потому что они «все управлялись коммунистами»[634].

Несмотря на все их протестные кампании, организационную и пропагандистскую поддержку со стороны Большого совета Лондона, недостаточно сплоченные простые жители Восточного Лондона не имели шансов в борьбе с мощью необузданной политической власти и международного капитала. В 1985 г. правительство Тэтчер объявило о роспуске выборного правительства Лондона, а американо-швейцарским банковским консорциумом было начато строительство глобалистской жемчужины в доках – Канэри-Уорф. К 1987 г. проект практически обанкротился и был куплен тремя братьями Райхманами из Канады под эгидой их девелоперской компании Olympia and York. Последняя наметила строительство нового бизнес-центра на востоке города, план которого был разработан SOM, а доминанта – иконическая башня – спроектирована американским архитектором аргентинского происхождения Сезаром Пелли, который также проектировал башни Петронас в Куала-Лумпуре и Мировой финансовый центр в Нью-Йорке для Райхманов. Olympia and York тоже вскоре столкнулась с финансовыми трудностями, и в 2004 г. контроль над Канэри-Уорф перешел к Morgan Stanley, перепродавшему его консорциуму Songbird, во главе которого стояли один из братьев Райхманов и саудовский принц[635]. Позднее главным акционером Songbird стала «Китайская инвестиционная корпорация», а в начале 2015 г. консорциум был куплен Инвестиционным агентством Катара и базирующейся в Торонто Brookfield Properties.

Канэри-Уорф – образцовая часть глобального города: спланированная иностранным капиталом, спроектированная иностранными застройщиками, построенная в виде леса небоскребов при помощи иностранных технологий и из иностранных материалов и включающая в качестве главной достопримечательности точную копию иностранного сооружения, спроектированную иностранным архитектором. Уборщиками в комплексе работают выходцы с глобального Юга и из посткоммунистической Восточной Европы, и им даже было отказано (в 2004 г.) в праве собраний, потому что вся территория является частной собственностью[636]. Тем не менее четверть века спустя комплекс, похоже, вписался в город, как и в национальное наследие[637]. Он сигнализирует об успешном наступлении глобального момента. В 1989 г. длительный послевоенный демографический спад в Лондоне сменился ростом населения.

Канэри-Уорф был урбанистической поворотной точкой в новой глобалистской трансформации Лондона. Но в 1980-е годы были и другие важные решения и планы. С экономической точки зрения важное значение имела дерегуляция Сити в 1986 г., открывшая Лондонскую биржу для финансовых акул со всего мира, которые поглотили эксцентричных джентльменов, принадлежавших к национальной неолиберальной партии тори. В политическом плане роспуск выборного правительства Лондона породил государственное консультационное агентство, придерживающееся концепции мирового города.

Лондонский консультационный комитет по планированию (LPAC) был образован тем же постановлением, которым было распущено выборное правительство. В 1988 г. оно представило безобидный «Четырехсторонний взгляд» для Лондона:

• Цивилизованный город, предлагающий качественную среду для всех лондонцев.

• Мировой центр международной торговли и бизнеса.

• Город с возможностями для всех.

• Город со стабильными и безопасными жилыми районами, способными к устойчивому развитию сообщества.

Реальный вопрос, однако, касался «будущего Лондона как мирового города». Для ответа на него агентство наняло в 1990 г. фирму Coopers Lybrand & Deloitte: «Какие преимущества будут у Лондона как мирового города в будущем и как это положение можно сохранить и укрепить при помощи правильной городской политики?»[638]. Главный доклад консультантов, «Лондон: мировой город», был опубликован ими в том же 1991 г., что и книга Сассен (Sassen S. The Global City).

В 1999 г. агентство выступило со стратегическими советами по строительству высотных зданий и со своими взглядами на развитие Лондона. Отметив, что «высотные здания пропагандировались в качестве ключа к успеху Лондона как главного мирового города Европы»[639], комитет заявил прямо:

Проведенные исследования не подтвердили необходимости или желательности радикального изменения облика Лондона путем добавления к нему высотных зданий для обеспечения, поддержания или упрочения роли Лондона как мирового города… Характер Лондона давно определился. Ему не требуется новых высотных зданий, чтобы выступать в качестве Мирового города[640].

Когда Кен Ливингстон вернулся к власти в 2000 г., он признал, что наступили новые времена. «План Лондона» 2004 г. поддержал экономический глобализм, хотя, может быть, и не так демонстративно, как в первом варианте: «Маловероятно, чтобы план Лондона мог аннулировать эти глубоко укоренившиеся факторы, да и сам мэр не желал бы этого»[641]. Сегодня глобальный момент уже не тоталитарен – не более, чем реально развивающийся коммунистический урбанизм. У Лондона Ливингстона в период его второго срока была значительная социальная, общественная и, главное, экологическая программа, включавшая доступные детские сады, (кое-какое) жилье и общественные пространства – превращение Трафальгарской площади из транспортного узла с кольцевым движением, работу которого периодически нарушали демонстрации возмущенных граждан, в общественную пешеходную зону для жителей города и туристов, – а также введение платы за въезд в центр для автомобилистов и пропаганда общественного транспорта.

Целью участия в конкурсе на право проведения Олимпийских игр 2012 г., в котором важную роль сыграла поддержка давнего недруга Ливингстона Тони Блэра, было получение – благодаря Олимпиаде как глобалистскому явлению – финансирования для социального развития Восточного Лондона[642]. Но проект капиталистического мирового города, естественно, требовал жертв. В 2000-е годы лоббисты от бизнеса получили привилегированный доступ к мэру, и повсюду начали расти башни корпораций[643].

После недолгой заминки, вызванной финансовым кризисом 2007 г., бизнеса, включая новых владельцев небоскреба Shard, стало больше, чем обычно: при помощи режима строгой экономии кризис переложили на плечи народа. Когда мэром стал Борис Джонсон, лондонские небоскребы начали расти как грибы. К середине марта 2014 г. лондонскую прессу проинформировали о том, что в городе проектируется или строится 236 новых зданий высотой более 20 этажей. Большинство из них жилые (хотя бы частично): новые джентрифицирующие классы Лондона вслед за восточноазиатским средним классом переселяются наверх.

Джонсон свернул планы Ливингстона по обустройству общественных пространств, прежде всего ту их часть, что касалась Парламентской площади, и сократил, если не вычеркнул вовсе, конкретные предложения по доступному жилью. Процент «доступного» жилья в новых жилых комплексах был снижен, а сама доступность стала означать 80 % рыночной стоимости (в таких домах имеется отдельный вход «для бедных»), что выходит за рамки финансовых возможностей рядовых жителей. При тэтчеризме строительство социального жилья прекратилось. Вместо этого Лондон соревнуется с Лос-Анджелесом за право считаться городом с самыми большими квартирами для экспатов, до 90 тыс. квадратных футов (около 8400 квадратных метров). Стоимость лондонского рынка недвижимости приблизительно равна ВВП Бразилии[644].

Две главные цели мэра-тори носили откровенно глобалистский характер:

Лондон должен сохранить и упрочить свой статус мирового города как один из трех деловых центров глобального масштаба. Он должен быть местом, в котором захотят обосноваться люди и бизнесы… Лондон также должен быть одним из лучших городов по условиям жизни, вне зависимости от возраста и происхождения человека[645].

(Вероятно, если вам не приходится полагаться на средний доход жителя североатлантических стран.) Нужно отметить, что в своей «Программе мэра» Джонсон осмотрительно исключил любые отсылки к жилью «для всех» в его городе[646].

Но официальный Лондон при тори не был Панамой. Тот вариант плана Лондона, который предложил Джонсон в 2011 г., предусматривал, что заявки на строительство высотных и больших зданий должны включать «градостроительную экспертизу», показывающую, что проект отвечает девяти условиям[647]. Как старый мировой город Лондон глобализируется в своем стиле. Это заметно по выборам в мае 2016 г. нового мэра, политика-лейбориста, пакистанца по происхождению Садика Хана, который одержал решительную победу над кандидатом от тори, чья избирательная кампания была полна намеков на якобы исламский экстремизм и антисемитизм.

Еще меньше этот город, крупнейший центр мировых финансовых игр, является глобальным городом без государства и национальных привязок. Не только его финансовый рынок и рынок недвижимости зависят от британской государственной защиты, в том числе от вмешательства в него Европейского союза, пусть даже самого минимального, но и сами условия торговли устанавливаются национальным законодательством. Базовая инфраструктура Лондона, проектируемая и уже существующая, зависит от государственных разрешений и вложений, к ней можно отнести метро, железнодорожную систему Crossrail, аэропорт Хитроу, Темз Гейтуэй и т. д. И как показывает число людей, собирающихся по случаю юбилеев королевы, национальные корни Лондона – это не просто экономические оковы. Это сознательный и глубоко прочувствованный выбор. И в то же время под нынешним архитектурным глянцем, поддерживаемым никогда якобы не иссякающим пулом «девелоперов», бродит взрывоопасная смесь из сверхбогатых арабов и шейхов, русских олигархов и экспатриированных со всех континентов магнатов с их огромными, роскошными и большую часть времени пустующими особняками; нищих иммигрантов из Бангладеш, Восточной Европы и с глобального Юга в целом; а также местных народных масс, которые все больше вытесняются из собственно Лондона или маргинализируются в нем. Говоря современным языком, это едва ли можно считать устойчивым развитием[648].

Битва за Лондон была ключевым событием, поскольку она не только столкнула национальные народные интересы с интересами глобального капитала, но также, что не настолько очевидно, столкнула друг с другом два проекта глобального города – город глобального мультикультурализма с городом глобального капитала. В обеих битвах глобальный капитал вышел победителем.

Похожая, хотя и менее драматичная в политическом отношении битва велась и в Токио. В 1970-е годы Токио пережил что-то вроде народного момента при губернаторе Рёкити Минобе, избранном в 1971 г. под лозунгом «Открытые площади и голубое небо» и поддерживавшем участие граждан в городском планировании (отсюда «открытые площади»). Правительство сосредоточило свои усилия на доступном жилье, школах и парках – по контрасту с предшествующими «олимпийскими» автомагистралями и эстакадами – и выступало за «гражданский минимум» для приличного уровня жизни. Поворот в сторону «мирового города» произошел в середине 1980-х годов, во время второго срока губернатора Сузуки, впервые избранного на этот пост в 1979 г., с его «Вторым долгосрочным планом развитии Токио». Затем, в 1990 и 1992 гг., японский пузырь лопнул, и по японским мечтам о мировом городе был нанесен сильный удар, положивший конец проекту по засыпке Токийского залива, но слабее отразившийся на идеологии и на частной корпоративной застройке. Выборы 1995 г. на некоторое время похоронили амбиции по созданию мирового города, но лишь до выборов 1999 г., выигранных консерватором Синтаро Исихарой. Он направил свои усилия на то, чтобы сделать Токио «главным мировым городом». Нужно заметить, однако, что Исихара был не англосаксонским неолибералом, а японским националистом, не боявшимся атаковать власть корпораций ради интересов национального города, как он их понимал. Выступая против национального правительства и бизнес-лобби, но имея безупречную репутацию правого политика, он сумел протолкнуть городской налог на банковские прибыли, который не удалось провести прогрессивному губернатору 1970-х годов[649].

Саския Сассен правильно указывала на возникновение глобального города на фоне многообразия истории, культуры и политики[650], но ее некритичные последователи не сумели обратить внимание на сохраняющиеся, хотя и очень разные, старые структуры, а потому и не смогли оценить реальный опыт и функционирование глобальных городов.

Городской момент глобального капитализма

Текущий глобальный момент – это звездный час глобального капитала. Он бросает особый вызов национальным столицам. Теряют ли они свой национальный характер или маргинализируются по сравнению с городами, более восприимчивыми к новым констелляциям власти?

Во-первых, мы должны учитывать разные геополитические значения слова «глобализация». В Восточной Азии, южной и северной, «глобализировать» – глагол, отсылающий к сознательно выбранной политике, а не к какой-то внешней силе, к которой приходится приспосабливаться, как это часто бывает в евро-американском дискурсе глобализации[651]. Нигде выбор глобализации не подчеркивается так открыто и с таким энтузиазмом, как в Китае. Во второй половине 1990-х годов среди китайских политиков возникло поветрие строить «глобальные города», чтобы модернизировать Китай и интегрировать его в мир. В это время 43 китайских города объявили о планах стать глобальными![652] В рамках плана по превращению в «современный международный город» (английский перевод, который предпочитают власти города) Пекин, получив одобрение от центрального правительства, решил строить «центральный деловой район» в восточной части центра города. Было проведено два международных конкурса на лучший проект. Официальный генеральный план хорошо передает дух текущего глобального момента: «Ключевая часть центрального делового района спроектирована таким образом, чтобы в ней было сосредоточено большое число небоскребов… Проект должен создать образ идеального города с выделяющимися символическими зданиями и сформировать фокусную точку в массе высотных башен»[653]. Центральный деловой район Чаоян открылся для бизнеса в 2004 г. С тех пор в городе был построен еще один деловой район, к западу от площади Тяньаньмэнь – Финансовая улица.

Проект глобализации продвигался под лозунгом «Новый Пекин, большая Олимпиада», для него в массовом порядке сносили жилые кварталы, но в то же время продлили линии метро и построили знаковые архитектурные сооружения. В процессе отбора национальные мотивы отсеялись. Хорошо известный результат и в самом деле поразителен, хотя здание телевидения по проекту Рема Колхаса было частично разрушено пожаром, у Национального театра исполнительских искусств Поля Андрё есть проблемы с гидроизоляцией в подводном входе, а стадион «Птичье гнездо» Херцога и де Мёрона большую часть времени пустует. Два последних иконических здания представлены на официальном сайте Пекина.

Столичное правительство Сеула в 2006 г. прямо заявило свой глобалистский проект:

В обществе будущего конкурентоспособность городов определяет конкурентоспособность страны… Влияние наций будет стремительно падать, тогда как десять мегаполисов будут диктовать мировую политику… Но сегодня городам пришло время самим определить, как они себя понимают[654].

Городской аналитический центр уже дал определение того, что означает конкурентоспособность города:

Эти усилия [по обеспечению устойчивости городского роста и развития], предпринятые за последние годы, можно резюмировать как соревнование между городами за право стать международным центром – узлом в сети, состоящей из корпораций, рабочей силы, ресурсов и финансов. Идет ожесточенная конкуренция за то, чтобы стать центром экономики, политики, культуры, а также транспортным и телекоммуникационным центром, путем привлечения штаб-квартир мультинациональных корпораций и поставщиков услуг высокого уровня, высококвалифицированной рабочей силы и событий международного уровня[655].

Однако нужно отметить, что эта стратегия превращения в «международный центр», «привлекающий мультинациональные корпорации» и «события международного уровня» (всевозможные конгрессы, крупные международные спортивные мероприятия), применяется национальной столицей крайне националистичной страны, в прошлом являвшейся колонией. Как сказал в январе 1995 г. тогдашний президент Кореи, «глобализация – самый быстрый способ превратить республику в страну первостепенной важности в наступающем столетии»[656]. В 2011 г. Сеул избрал мэра, более озабоченного социальными проблемами, Пак Вон Суна (переизбранного в 2014 г.), который завернул несколько престижных глобалистских проектов.

Глобалистский капиталистический момент в городской истории означает большие перемены в городской власти и драматические изменения в городском пейзаже. Однако самый большой сдвиг происходит не от национального к глобальному. Это сдвиг от народа и граждан к капиталу, национальному и глобальному. Удовлетворение нужд жителей не является первостепенной целью глобального города, а цель глобальной столицы – не представлять свою страну и ее граждан, а привлекать иностранный капитал и потребительские расходы, благоприятствовать национальному капиталу (некоторым его секторам) и конкурировать с другими городами за титул «Мисс капиталистическая Вселенная».

Сегодня городской глобализм должен рассматриваться как категория, а не как переменная, которая может быть в большей или в меньшей степени присуща данному городу. Как правило, он определяет не все. В демократических городах мэры и городское правительство должны избираться местным населением. Национальные правительства следят за соблюдением национальных интересов; большинству также приходится иметь дело с тем, что исход выборов не предрешен заранее.

Подходя к вопросу о том, как глобальный капитализм отражается на городах, мы можем использовать два набора переменных: один – отражающий степень подключенности города к глобальному капитализму, второй – степень открытости города или его системного подчинения глобальному бизнесу. Слово «системный» используется здесь для того, чтобы отличать рыночную систему от кумовства и клептократии. Чтобы иметь возможность проводить крупномасштабные сравнения, для первой переменной я буду пользоваться здесь частичным индексом, взятым из анализа городских экономических сетей, разрабатывавшегося Питером Тэйлором и его коллегами в рамках амбициозного проекта по оценке глобальной конкурентоспособности городов. Проект осуществлялся по заказу Китая, и пока было представлено всего два больших доклада[657]. Они называют это «глобальной связанностью»: города выстраиваются в иерархию в зависимости от расположения крупнейших мировых мультинациональных корпораций, согласно данным «Forbes»[658].

Так как разработчики общего индекса конкурентоспособности городов – просвещенные ученые, а не сугубо практичные бизнесмены или бизнес-идеологи, он включает ряд пунктов, напрямую не связанных с капиталистической прибыльностью. Поэтому для цели рассмотрения капиталистической власти, которую мы себе поставили, нам придется искать что-то другое[659]. Лучший показатель, который мне удалось найти, был разработан организациями, свято верующими в ничем не ограниченный капитализм, – Фондом американского наследия и «Wall Street Journal»: это «индекс экономической свободы»[660].

Здесь я буду использовать две составляющие из десяти. Одну мы можем назвать капиталистической открытостью: это средний показатель свободы торговли, свободы инвестиций и финансовой свободы, как их понимают авторы. Вторую я буду называть свободой от налогообложения, хотя его оригинальное название «фискальная свобода». Своего максимума он достигает там, где налогов нет вовсе[661]. Следует отметить, что оба этих индекса отсылают к целым странам, а не только к их столицам, но так уж организован современный глобальный капитализм, хотя отдельные города и могут предлагать специальные налоговые льготы и услуги.

Сначала мы рассмотрим то, насколько глубоко щупальца глобального капитализма проникли в столицы национальных государств, выяснив, каковы их результаты по двум наборам переменных: глобальной капиталистической связанности и глобальной капиталистической власти.

Европейские национальные столицы все еще находятся в центре глобальной капиталистической сети, составляя 20 из 25 столичных городов. Для сравнения: в списке только девять азиатских столиц, три латиноамериканские, одна североафриканская/арабская и ни одной из Африки южнее Сахары. Из последних лучшие результаты у Найроби с индексом 0,2. (Среди нестоличных городов в Африке южнее Сахары Йоханнесбург получил 0,442, а Лагос 0,211.) Специальные политические столицы не слишком включены в сеть мирового капитализма. Лучше всего результаты у Вашингтона с индексом 0,403, за ним следуют Оттава с результатом 0,284 и Веллингтон с 0,247, далеко обогнавшие Анкару, Бразилиа, Канберру, Исламабад, Преторию и Гаагу. Абуджа и Астана даже не попали в список. Вашингтон – четвертый город с наибольшей глобальной связанностью в США после Нью-Йорка, Лос-Анджелеса и Хьюстона.

Степень проникновения капитализма в посткоммунистические столицы впечатляет: в Европе четыре из них превосходят по этому показателю Берлин и Рим, еще шесть – Лиссабон. Но надежность данного индекса порой неочевидна: так, Ханой (0,314) оказался более интегрированным в глобальный капитализм, чем Сиэтл или Детройт[662].

Свобода движения капитала в столицах ярко выражена в Европе. Из девяти столиц с наивысшими показателями (более 0,80) шесть европейские, причем самый высокий результат показал Лондон. Возможно, удивительнее то, что большая свобода движения предоставляется капиталу в столицах государств всеобщего благосостояния, таких как Стокгольм, Вена и Берлин, больше чем в Вашингтоне. Капиталисты также сталкиваются с бÓльшим числом барьеров в Токио, Париже и Брюсселе. Если соединить вместе два индекса столичной власти, идеальным капиталистическим городом окажется Сингапур, несмотря на его вполне государственный капитализм, за ним последуют Прага, Будапешт, Дублин, Сантьяго и Варшава. Лондон не достигает верхней позиции по объединенным индексам из-за своих налогов, хотя он и предоставляет больше свободы от налогообложения, чем все западноевропейские города, за исключением Дублина.

В текущем глобальном моменте репрезентация власти в городе получает три основных стилевых выражения – это вертикальность, новизна и эксклюзивность. Вертикальность небоскребов стала символом глобальных устремлений, тоски по мировой власти или, по крайней мере, мировому престижу. Сегодняшние небоскребы – аналог больших широких проспектов глобального национализма конца XIX в. Это не вертикальность жилья, хотя часть небоскребов является жилой и доля жилья продолжает расти, а вертикальность роскоши, богатства и власти. Небоскребы невероятно дорого строить. Те, кто их строит, сообщают миру, что у них есть на это средства. Кроме того, в растущих городах с высокими ценами на землю эти здания, в которых на квадратный метр земли приходится большая полезная площадь, очень прибыльны – если площади в них могут продаваться или сдаваться в аренду, что бывает далеко не всегда.

Вопреки современным шумным кампаниям, мировые города отнюдь не всегда бывают инкубаторами инноваций (и электронная, и биомедицинская революция зародились не в городах), но они – узлы новизны, к которым тяготеет все новое, а также богатство, порождаемое инновациями, так что они становятся их витриной. С точки зрения городского пейзажа новизна – это прежде всего новые фирмы и торговые районы. Здесь мы будем разбирать новизну в ее связи с вертикальностью. Но мы также обратим внимание на строительство новых, не национальных, достопримечательностей глобалистского города и их значимость для новой национальной иконографии.

Эксклюзивность – третья отличительная черта глобального городского момента. Не в том смысле, что города становятся закрытыми, так как в них все равно велик спрос на низкооплачиваемый «обслуживающий класс», а также на новые амбициозные таланты: «эксклюзивность» означает в данном случае разделение города на эксклюзивные сегменты. Самым главным инструментом является огораживание, но нерегулируемое рыночное ценообразование в растущих городах тоже вполне эффективно в этом отношении.

25 апреля 2003 г. группа Mori Building, занимающаяся недвижимостью, проводила выставку в честь открытия девелоперского проекта «Роппонги Хиллз» в башне Mori в Токио. Лейтмотивом выставки стал «глобальный город», на ней был представлен ряд макетов международных городских ландшафтов с целью «показать, в каком направлении устремились глобальные города, развивавшиеся под девизом “Вертикальный рост: вперед в небо”». Выставка была частью программных амбиций, высказанных президентом и генеральным директором фирмы Минору Мори: «Мы должны превратить густонаселенный горизонтальный Токио в вертикальную городскую зону»[663].

Если учитывать сказанное нами выше о том, что небоскребы строились, чтобы максимизировать прибыли в городском строительстве, а также как знак претензий капиталистов на публичную власть и престиж, история высотных зданий дает нам картину примечательного глобального сдвига в таких претензиях. В 1940 г. все 100 самых высоких зданий в мире располагались в Северной Америке (читай: Соединенных Штатах). К середине 1950-х годов были возведены некоторые дополнения: семь в Москве, самыми высокими из которых являлись 240-метровое здание Московского государственного университета и 206-метровая гостиница «Украина»[664], построенный по инициативе СССР 231-метровый Дворец культуры и науки в Варшаве и башня страховой корпорации «Торре Латиноамерикана» в Мехико (182 м). Также отдельные башни высотой более 140 м существовали в Сан-Паулу и Буэнос-Айресе. Накануне современной волны глобализации 1980–1990-х годов доля Северной Америки (преимущественно по вине США, хотя и не исключительно) снизилась до 81 % и 80 %. Затем произошел резкий поворот – в 2000 г. она упала до 50 %, в 2010-м – до 30 %, а в 2015-м – до 17 %[665].

К 2020 г. 61 из 100 самых высоких зданий в мире будут китайскими, согласно планам Китая[666]. Американское превосходство находится явно под угрозой, а с 1998 г. американская столица выбыла из соревнования за самое высокое здание в мире. В 1998 г. малазийские башни государственной корпорации «Петронас» обогнали по высоте «Уиллис-Тауэр» в Чикаго. Позднее, в 2004 г., они были низвергнуты с первого места тайбэйским финансовым центром «Тайбэй 101», рекорд которого, в свою очередь, был в 2010 г. побит небоскребом Бурдж-Халива в Дубае. Как предполагается, Бурдж-Халива будет оттеснен на второе место строящейся в Саудовской Аравии «Королевской башней» в Джидде.

Однако, хотя небоскребы и являются индикаторами городской капиталистической власти и амбиций – и, если брать примеры из прошлого, стремления сталинизма подражать им, – на них нельзя до конца положиться как на индикаторы власти капитала как таковой. Некоторые из самых могущественных корпораций, такие как Apple, Microsoft и Walmart, размещают свои штаб-квартиры в сельских (хотя и хорошо интегрированных в глобальные сети) местах, и для них характерна акцентированная горизонтальность.

Таблица 4. География небоскребов и относительный спад американского городского капитализма: размещение 100 самых высоких зданий мира в 1940–2015 гг.

Теперь посмотрим, как городской глобализм повлиял на национальные столичные города.

В этой книге нас интересуют только столичные города национальных государств, но прежде чем рассмотреть их внимательнее, мы должны соотнести их с другими городами мира. Так, список высотных зданий возглавляют шесть нестоличных, в высшей степени капиталистических городов: Нью-Йорк, выдающийся лидер с 1226 зарегистрированными высотными зданиями, Гонконг с 582, затем идут Чикаго, Торонто, Шанхай и Дубай, у которого самое большое число зданий высотой более 200 м – 64 против 63 в Гонконге и 58 в Нью-Йорке. На 300-метровой отметке Дубай возвышается над всеми остальными с 18 зданиями – включая и самое высокое, высотой 828 м – в сравнении с семью в Нью-Йорке.

Таблица 5. Небоскребы в национальных столицах в 2015 г.

До 2000 г. самыми высокими зданиями в мире в подавляющем большинстве были офисные башни, начиная с первых американских – как правило, они не являлись исключительно головными офисами корпораций, но частично или главным образом предназначались для корпоративной аренды. В этом столетии произошел резкий скачок количества небоскребов многофункционального назначения, в которых перемешаны офисы, квартиры, отели, торговые центры и развлекательные комплексы. К 2012 г. только 49 из 100 самых высоких зданий были исключительно офисными и 18 были (преимущественно) жилыми[667].

Национальные столицы при глобальном капитале

Преобладание Восточной Азии среди национальных столиц ожидаемо, но оно имеет под собой более широкую основу, чем часто предполагается в традиционных дискуссиях о мировом городе. В Джакарте 15 небоскребов, высота которых превышает 210 м; 14 было построено во время нефтяного и торгового бума 2005–2015 гг. Насколько бы Бангкок и Манила ни различались в национальном отношении, оба города имеют сильную глобалистскую репутацию в части привлечения иностранных инвестиций. Куала-Лумпур также пытается позиционировать себя в качестве глобального игрока, но им больше движет национальный государственный капитализм, что нашло выражение в иконической достопримечательности города, башнях-близнецах Петронас, принадлежащих государственной нефтяной компании. Отсутствие Дели показательно, а главный индийский город небоскребов, Мумбаи, обогнали пять китайских городов. Дели заявлял об амбициях «города мирового класса», но до сих пор традиция партии Индийского национального конгресса сдерживала глобалистские устремления столицы. С другой стороны, посткоммунистический Ханой, подобно Москве и Пекину, с энтузиазмом включился в глобальную игру по строительству небоскребов. Но Пекин, как политический центр страны с сильной государственной властью, решил скорее следовать в фарватере, чем возглавлять китайскую гонку за глобалистским капиталистическим урбанизмом, и расположился на шестом месте в национальной иерархии, которую возглавил Шанхай.

Строительство небоскребов не должно сводиться к капиталистическим подсчетам коэффициентов полезной площади. Оно также является важной составляющей конкурентного статуса, воплощением которого стали личность и практики Дональда Трампа, застройщика и владельца ряда «Башен Трампа». «Трамп-уорлд-тауэр», возвышающаяся над зданием Секретариата ООН в Нью-Йорке, была, например, построена (в 1980 г.) в качестве «самого высокого жилого здания в мире» и только недавно уступила своим соперникам. Она иллюстрирует тезис о том, что высота стала символом статуса, достаточно важным для того, чтобы им манипулировать. Ее официальная высота превышает измерения, сделанные экспертом из Совета по высотным зданиям, а количество этажей было увеличено за счет пропуска некоторых цифр. Девяностый этаж Трампа на самом деле семьдесят второй[668].

Строительство небоскребов стало значимым индикатором состояния современного капитализма. Оно указывает на капиталистический бум и часто, как в случае Эмпайр-стейт-билдинг и башни «Федерация» в Москве, близкий конец этого бума. Прежде всего оно говорит нам кое-что о характере капитализма в определенном месте. В целом я думаю, что опыт, как современный, так и исторический, подсказывает: чем больше в городе строится небоскребов, тем смелее и наглее его капитализм.

«Города Европы сохраняли безмолвие, пока мировые города соревновались друг с другом на новом этапе – в небе – за то, чтобы стать самыми высокими в мире», – писал японский архитектор в вышеупомянутом каталоге «Глобальный город». И по сути, это соревнование превратилось в соревнование преимущественно между выходцами из Восточной Азии и арабами, тогда как американцы в нем сильно отстали, а европейцы и вовсе воздержались от участия.

В Западной Европе, выиграв битву за Лондон, глобальный капитал сделал его своим неоспоримым центром, за что арабские нефтяные шейхи и русские олигархи проголосовали ногами. Во Франции Париж и его пригороды, banlieue, – два совершенно разных социальных образования, но даже если надменный скандинав попытается соединить их вместе, Лондон все равно не уступит им свое преимущество. В городской черте Парижа строительство небоскребов было остановлено консервативным президентом Валери Жискар Д’Эстеном после 209-метровой башни «Монпарнас», открытой в 1973 г. 30 июня 2015 г. мэр-социалист Анн Идальго сумела наконец пробить в раздираемом распрями городском совете проект строительства 180-метровой башни «Треугольник», офисного здания, спроектированного Херцогом и де Мероном, в Выставочном парке около Порт-де-Версаль на юго-западе Парижа. Мэр представила проект, финансируемый франко-голландским инвестором, занимающимся коммерческой недвижимостью, как «произведение искусства», добавленное в большую парижскую коллекцию.

Отсутствие того или иного города в клубе небоскребов означает не то, что в городе вообще нет высотных зданий, а лишь то, что их там меньше. Но в Европе есть ряд «невидимок», особенно если вспомнить, что она по-прежнему обладает существенным богатством. Из приведенного списка видно, что европейцы устойчивы к чарам высотного капитализма. Больше всего бросается в глаза отсутствие Рима, который по-прежнему остается национальной политической столицей и мировым центром католицизма, тогда как Милан и Турин в списках представлены[669].

Из четырех северных столиц государств всеобщего благосостояния в игре участвует только разбогатевший на нефти Осло. Во всех четырех странах существуют крепкие общественные традиции городского планирования, общественное мнение и юридические инструменты наряду с преимущественно сельскими и крестьянскими историческими традициями. Небоскребы и любого рода показные жесты всегда придирчиво изучались на предмет того, насколько они вписываются в среду. Это не помешало всем этим городам в середине ХХ в. самим создавать и заказывать новаторскую архитектуру (Алвар Аалто в Хельсинки, Гуннар Асплунд и Свен Маркелиус в Стокгольме, Арне Якобсен в Копенгагене) или современный модернизм (Snöhetta в Осло, Хеннинг Ларсен, Schmidt Hammer Lassen и BIG в Копенгагене). Отказ Хельсинки от дорогостоящей сделки с Гуггенхаймом характерен для среды, критически относящейся к глобалистской шумихе, хотя политики Стокгольма пытаются агрессивно брендировать свой город в качестве «столицы Скандинавии».

Ирландия очень успешно позиционировала себя как трамплин для выхода американского капитала на европейские рынки, но Дублин разыграл свою партию с бóльшей осторожностью, чем ирландские банки, и официально не присоединялся к соревнованию по покорению неба. Несмотря на приток нелегальных доходов, Швейцария, по сути дела, остается страной капитализма со старыми деньгами, скромного и сдержанного, как знаменитая деловая улица Цюриха Банхофштрассе. Ни столица Берн, ни любой из трех остальных деловых центров Швейцарии (Базель, Женева, Цюрих) не стоят в очереди к лифту в небеса. Исключение из списка Лиссабона одновременно с включением туда Афин указывает на некоторые любопытные различия между полупериферийными разновидностями капитализма в Южной Европе. Афинские небоскребы кажутся прежде всего продуктами эпохи заносчивой военной хунты (1967–1974 гг.), к которой Олимпийские игры 2004 г. не добавили ничего существенного. Лиссабон, более консервативный (и на небольшой промежуток времени после революции 1974 г. антикапиталистический), холмистый и периферийный, не сталкивался с сильным корпоративным спросом на офисы. Всемирная выставка, проходившая в нем в 1998 г., пропагандировала горизонтальную архитектуру – в соответствии с заявленной океанической темой[670].

Место Афин в рейтинге, где они оказались выше Мадрида, – искусственное, оно зависит от выбора точки отсечения. Хотя в Афинах зарегистрировано на один небоскреб больше, чем в Мадриде, в последнем на 13 больше зданий высотой более 100 м. Фактически Мадрид с его авангардными «органицистскими» Белыми Башнями 1960-х годов был одним из пионеров строительства небоскребов в Европе. Это 71-метровая башня, состоящая из восьми цилиндрических форм с балконами, идущими полукругом, которая сейчас выглядит несколько обшарпанной снаружи, но до сих пор впечатляет своей оригинальностью[671].

Массовая вертикальность небоскребов обычно связывается с городской новизной благодаря новым центральным деловым районам. Парижский деловой район стал первым в Европе. Отвергнув одно предложение в 1951 г., городской совет запустил проект нового делового района в 1956 г., при этом застройщиком должна была выступать государственная организация EPAD, «государственное учреждение по устройству района Дефанс». Так началась история Дефанс в западной части города. EPAD спроектировала этот комплекс как ensemble monumental, монументальный ансамбль, каковым он и был в течение десятилетий в связи с растущим спросом на высотные здания. Он стал еще больше выделяться после того, как президент Жискар Д‘Эстен и общественное мнение остановили строительство небоскребов[672]. Бизнес-башни Дефанс были предметом общественного обсуждения, когда выяснилось, что они портят вид на Елисейские Поля и Триумфальную арку. Только вмешательство президента Помпиду спасло амбиции делового мира, но это привело к появлению проекта «Голова Дефанс», своего рода архитектурного портала. Конкурс выиграл датский архитектор Йохан Отто фон Спрекельсен с простым, но приятным проектом – белым «открытым кубом» из двух тонких «пластин с крышкой сверху»[673], который удачно перекликался с Триумфальной аркой и позднее получил название «Большая арка Дефанс». Утверждается, что он стал чуть ли не самым успешным примером связи нового делового района с исторической застройкой в мире.

Арка Дефанс была включена в «большие парижские проекты» президента Франсуа Миттерана, направленные главным образом на то, чтобы обновить статус Парижа как столицы (читай: западной) культуры, который был у него в XIX в. Эта попытка, также являющаяся частью современного глобального момента, оказалась в целом успешной, но в плане глобальной иконичности она не сумела сравниться с двумя сооружениями, построенными при его предшественниках: аэропортом Руасси Поля Андрё (не самым удобным для пассажиров, особенно после увеличения транспортных потоков, но по-прежнему самым оригинальным в мире) и Бобуром, или Центром Помпиду, построенным по проекту Ренцо Пьяно и Ричарда Роджерса, отобранному после жарких споров в жюри Филипом Джонсоном и ставшему глобальным образцом постмодернизма. Миттеран тем не менее выбрал примечательный глобальный памятник – смелую, вненациональную, но элегантную и не агрессивную стеклянную пирамиду Бэй Юймина, поставленную во дворе исторического Лувра и служащую главным входом в музей.

Следующим стал новый деловой центр Мадрида. Он проектировался в последнее десятилетие диктатуры Франко и реализовал идею из генерального плана Мадрида 1940 г. Он называется AZCA, где «А» обозначает смешанную корпоративную строительную ассоциацию Zona Comercial de la Avenida del Generalísimo (Коммерческая зона проспекта Генералиссимуса). Проспект является транспортной артерией Мадрида, идущей с севера на юг, которую демократы называли Пасео-де-ла-Кастельяна. AZCA была продолжением проспекта на север, открывающегося Воротами Европы – двумя наклоненными друг к другу башнями, построенными в 1996 г. по проекту Филипа Джонсона и Джона Берджи. Этот район может похвастаться целым рядом амбициозных офисных башен, среди которых, например, башня Пикассо – белый полосатый прямоугольник по проекту Минору Ямасаки (ему также принадлежит проект Башен-близнецов в Нью-Йорке). В 2007 г., в неудачный момент накануне финансового кризиса, эту территорию еще больше расширили за счет района Четырех башен, среди архитекторов которых были Норман Фостер и Сезар Пелли. Несмотря на вызов, который высотная застройка бросает исторической, AZCA и Четыре башни на удивление удачно вписались в городской облик Мадрида, став не конкурирующим центром или показным анклавом, но продолжением города.

Вопреки всему своему глобализму район сохраняет свои национальные связи. На пути к нему (если идти от старого центра) вы проходите мимо редкого, возможно, даже единственного в мире памятника Конституции, а именно постфранкистской демократической Конституции 1978 г. Затем, прежде чем войти в Ворота Европы – построенные, кстати, Инвестиционным агентством Кувейта, – вы оказываетесь возле памятника, воздвигнутого от имени «Испании» крайне правому политику Хосе Кальво Сотело: заказав убийство другого, он сам был убит в ходе противостояния, приведшего к восстанию военных 1936 г. и гражданской войне. В 2016 г. памятник Сотело был убран только что избранным левым городским правительством.

С конца Первой мировой войны Вена была большим городом без большой страны. После Второй мировой войны и мирного договора 1955 г. национальное и городское правительства стремились, объединив свои усилия, сделать из Вены международный мегаполис и место встречи для ООН. В связи с этим в 1979 г. на острове на Дунае был открыт Венский международный центр, который должен был положить начало городу ООН. С конца 1990-х годов он расширился, превратившись в зону бизнеса и развлечений, Донау-сити с кластером небоскребов, за которыми стоит консорциум австрийских банков.

Примечательно, что все послевоенные изменения происходили в Вене под эгидой того же правительства социал-демократов, что было у власти начиная с 1920-х годов. Но если в 1930-е годы журнал социал-демократов гордо заявлял, что «красный город-миллионник – надежда и опора трудящихся капиталистических стран всего мира»[674], в 2004 г. город подает себя на фоне изображения офисной башни как «лучшее место для бизнеса». Донау-сити рекламировался в 1994 г. как пример «больших проектов, которые должны привлечь в Вену международных инвесторов». В 2004 г. город отказался от муниципального жилья[675].

В отличие от трех описанных выше городов, строившихся преимущественно национальным частным или государственным капиталом, хотя и для все более глобальной клиентуры, новый деловой центр Лондона Канэри-Уорф с самого начала был глобальным, как мы заметили выше, хотя он и получил ключевую поддержку от консервативного национального правительства.

Мы также должны взглянуть на две европейские столицы, в которых национальные политические заботы оттеснили глобальный момент на второе место. И Гаага, и Берлин не так глубоко встроены в сеть глобального капитализма. Но оба этих города в недавнем прошлом пережили интересную и амбициозную трансформацию.

Довольно-таки высокое место Гааги в рейтинге небоскребов примечательно, учитывая ее ограниченные размеры и относительно домашний облик. Город является частью важного голландского высотного урбанизма, который еще заметнее в Роттердаме и Амстердаме и в принципе отсутствует или находится в зачаточном состоянии в Скандинавии. Но Гаага примечательна и сама по себе, причем по двум причинам. Во-первых, с точки зрения реконструкции это, возможно, наиболее успешная внутригородская трансформация крупного исторического города, по крайней мере в Европе, а может быть, в мире. Она велась в течение двух десятилетий, приблизительно с 1990 по 2010 г., как энергичный ответ города и государства на упадок центров и внутренних территорий, свойственный англосаксонским городам, и переселение среднего класса в пригороды. Вокруг Центрального вокзала была построена модернистская зона с небоскребами, связанная с лежащей ниже более исторической частью центра прекрасным постмодернистским кварталом «Резиденц», здания которого имеют среднюю высотность и разную форму. Квартал небоскребов «Винная набережная» возле станции был спроектирован американским архитектором Ричардом Мейером, а «Резиденц» – Робом Крие из Люксембурга. Самым ярким примером претензий города на глобальный иконический статус являются жилые башни-близнецы «Железо» на 42 этажа, построенные по проекту местного архитектора.

Во-вторых, большинство новых городских небоскребов и других современных зданий не корпоративные башни, а общественные здания. Хотя новая городская мэрия представляет собой довольно-таки непритязательное функционалистское здание, национальное правительство обзавелось группой небоскребов, которые оно частично делит с арендаторами из сферы бизнеса. Министерство юстиции и министерство внутренних дел занимают самое высокое (и наименее интересное) здание, а министерства образования и социального обеспечения расположились в самом эффектном, спроектированном нью-йоркской фирмой Kohn Pedersen Fox. Министерство иностранных дел получило свой новый дом в 1984 г. – закругленное сооружение средней высоты, крупное, но неброское, напоминающее кондоминиумы для среднего класса[676].

Достаточно специализированный политический и административный центр, Гаага никогда не была оплотом радикальной политики – но ее городская администрация и правительство страны, которым в 1990-е годы руководила центристская коалиция во главе с Рабочей партией, показали, что даже в стране, распахнувшей свои двери глобальному капиталу, у городов есть выбор пути развития.

Берлин – одинокое сердце Европы, географически расположенное в ее центре, но не являющееся транспортным узлом, – политический насос, обеспечивающий кровоснабжение экономики Европейского союза, однако сам город относительно бедный и потому привлекательный для начинающих художников и писателей в силу (пока еще) дешевой арендной платы. Берлин переживает не столько глобальный, сколько новый национальный момент в связи с объединением Германии и поглощением Западной Германией Восточной. Разговоры о Берлине как мировом городе велись в 1910-е и 1920-е годы и больше с тех пор не возвращались[677].

В городе есть несколько небоскребов, но в классе более 100 м Берлин стоит среди европейских столиц лишь на девятом месте после Москвы, Лондона, Парижа, Варшавы, Брюсселя, Мадрида, Киева и Вены. Для реконструкции нового единого центра были введены строгие ограничения высотности, и множество проектов небоскребов, конкретных предложений от архитекторов и общих от застройщиков, было отвергнуто. Официальные «Принципы городского планирования» 1992 г. признают необходимость обратить внимание на «высотный профиль» города «ввиду растущего спроса на офисные площади, которые несли бы на себе имиджевую нагрузку [baulicher Ausprägung], по примеру ведущих городов мира, все из которых имеют небоскребы». Однако для этой проблемы пришлось искать дифференцированное решение. В центре города максимальная высота не должна превышать 25 м. За его пределами небоскребы возможны, но не должны нарушать облик «типичных берлинских доминант»[678]. Как выяснилось, спрос на офисные площади в Берлине был быстро удовлетворен. Вместо того чтобы стремиться сделать город центром глобального бизнеса, градостроители Берлина сосредоточили внимание на создании различных вариантов города для среднего класса[679]. Постоянное давление со стороны некоторых архитекторов и застройщиков не так давно привело к ослаблению ограничений по высоте в районе Александерплац, главном узле бывшего Восточного Берлина, и окрестностях. Пока что результат не слишком обнадеживает: появился полукруг зданий средней высотности и отель в форме плиты высотой в 42 этажа, единственным оправданием которого может служить вид, открывающийся с крыши.

Очень активное и широкое общественное и политическое мнение поставило во главу угла уважение к истории довоенного и донацистского наследия города. Дело начало принимать странный оборот, когда было принято решение заново отстроить имперский дворец времен канцлера Вильгельма. В итоге был найден вроде бы неплохой компромисс: фасад дворца будет сделан заново, но здание станет частью ансамбля культурных институтов, Форума Гумбольдта, в совершенно новом дизайне (по проекту Франко Стеллы) Дворцовой площади, превращенной в огромный культурный двор.

Два крупнейших строительных проекта объединенного Берлина не включают делового квартала. Один предполагал постройку нового правительственного центра; второй касался района Потсдамской площади, довоенного общественного центра и транспортного узла в восточной части города, который был разрушен войной, а затем превратился в пустырь из-за разделения города. Правительственные здания были спроектированы в соответствии с принципами демократической архитектуры, разрабатывавшимися в Западной Германии после нацизма, хотя подчеркнутая скромность масштабов, характерная для ФРГ, была отброшена, а сами принципы приспособлены под идею большой Германии: легкая конструкция, прозрачность стекла и общедоступность. Резиденция канцлера с узким стеклянным фасадом, за которым скрывается ее основной объем, довольно-таки значительный; Рейхстаг с новым стеклянным куполом, по которому жители города (и его гости) могут прогуливаться, наблюдая сверху за членами парламента; и открытое зеленое пространство между Рейхстагом и резиденцией канцлера, где дети могут играть в футбол, – все это были наилучшие воплощения этой идеи. Западногерманская политическая элита была решающей силой, определившей, какой быть новой архитектуре немецкой власти. Ключевыми словами стали «уверенность, скромность, достоинство» (канцлер Коль о новой резиденции канцлера) и «безошибочно узнаваемое, но не бросающееся в глаза здание» (президент Херцог о новом президентском дворце)[680].

Проектом реконструкции Потсдамской площади руководило городское правительство, и его целью была реинтеграция западной и восточной частей центра города. Он был поручен четырем разным частным застройщикам, которые должны были руководствоваться официальными инструкциями (и соблюдать ограничения по высотности), но несколько относительно скромных небоскребов построить разрешалось. Два главных участка достались Daimler-Benz и Sony, которые начали строительство двух разных типов зон для офисов, торговых центров и развлечений: одну из них спроектировал (на мой взгляд, успешно) Ренцо Пиано как (пост)модернистскую версию европейской городской традиции, другую – немецкий и американский архитектор Хельмут Ян, больше вдохновлявшийся американскими коммерческими центрами. Третья часть, Байсхайм-центр, построена как современная версия quartier bourgeois, буржуазного квартала, с тихим жилым районом, неброскими офисами компаний и двумя дорогими отелями умеренных размеров.

Второй национальный момент Берлина, конечно, обладал иконографическим аспектом. Свои первые 25 лет (по меньшей мере) он фокусировался не на национальном единстве, не говоря уже о национальной славе или победе над коммунизмом. Вместо этого он сосредоточился на национальном раскаянии и стыде, что стало его наиболее заметной и поразительной чертой. Появились Еврейский музей Даниэля Либескинда; центральный Мемориал жертвам Холокоста Петера Айзенмана – бетонные кубы рядом с Бранденбургскими воротами; за ними последовал несколько смещенный в сторону от центра Мемориал убитым и подвергавшимся преследованиям цыганам на краю Тиргартена; затем – гораздо меньший по размерам памятник репрессированным нацистами гомосексуалистам. Наконец, проект «Топография террора» был превращен в систематический информационный музей нацистских репрессий и геноцида. Национальный Берлин – уникальное выражение национального искупления и раскаяния.

Крах коммунизма означал реставрацию капитализма, прежде всего глобального капитализма, находящегося в поисках новых рынков и прибыльных инвестиций, заставляющего специалистов заниматься распродажей государственной собственности, увольняющего сотрудников и сокращающего социальные льготы. Реставрация докоммунистического национального капитализма была, конечно, невозможна, но в новом мировом порядке могли развиться новые национальные варианты капитализма, в котором дозволялось все.

Российский капитализм стал самым жестоким из всех. Согласно крупнейшему британскому эпидемиологу сэру Майклу Мармоту, реставрация капитализма привела к 4 млн дополнительных смертей в период с 1989 по 1999 г. в бывшем СССР[681]. С одной стороны, зарабатывались огромные частные состояния путем захвата бывшей государственной собственности – нефти, газа и полезных ископаемых; с другой – возникла массовая безработица и произошло массовое обнищание. Это было время, когда мэр Москвы объявил (в 1999 г.), что в грядущие 15 лет будет построено 60 зданий высотой в 40 этажей. (Очень кстати оказалось то, что жена мэра Елена Батурина владела компанией, которая станет одной из крупнейших строительных и девелоперских компаний в городе.)

Москва, созданная Юрием Лужковым, занимавшим пост мэра с 1992 по 2010 г. (затем уволенным со своего поста президентом Медведевым за мошенничество), была городом российского имперского капитализма. Несмотря на поставленную цель сделать Москву финансовым центром глобального капитализма, в архитектуре происходило восстановление связей, во-первых, с православной церковью, которая теперь стала особенно заметной частью российской официальной жизни, что выразилось в восстановлении храма Христа Спасителя, некогда разрушенного Сталиным ради строительства Дворца Советов, так и не построенного, и, во-вторых, с традицией русского монархизма, воплощением чего явилась огромная статуя Петра I, стоящая на бетонном корабле на Москве-реке. Подражание монархии демонстрируют также кремлевские интерьеры и протокол, которые можно часто увидеть по телевизору. Огромная жилая башня «Триумф Палас» в северной части Москвы напоминает о еще одной русской традиции – капиталистическом варианте сталинского реализма – своим сходством с семью высотками 1940-х годов.

Однако реабилитация царизма и восстановление союза церкви и государства, а также национальных российских традиций – это, конечно, только одна сторона капиталистической Москвы. Другая – модернистская или постмодернистская[682]. Москва-Сити начинался в 1990-е годы как проект мэра, в котором застройщиком выступила лидирующая строительная компания Москвы. Строительство было приостановлено в 2010 г. по экономическим причинам и выглядит чересчур амбициозным, учитывая текущее экономическое положение и перспективы России. Но несколько высотных зданий было завершено, включая самое высокое в Европе на данный момент – офисно-деловой комплекс (ОКО), построенный американской компанией SOM для российского застройщика «Капитал Груп». В Сити уже есть четыре завершенных здания высотой более 300 м. Строительство другого здания, которому предназначалось стать самым высоким в Европе, – башни «Восток» в комплексе двух башен «Федерация», построенной для другой девелоперской фирмы Москвы, – было запланировано на 2016 г.[683]

Москва-Сити в частности и новые европейские деловые районы в целом, за исключением Канэри-Уорф, являются проявлениями скорее глобальных устремлений национального капитала, чем национальных амбиций глобального капитала. Застройщиками выступают местные компании; архитектура и строительство в Москве одновременно и локальные, и международные, но без обращения к иконическим знаменитостям. Для сооружений пытаются разрабатывать свои оригинальные формы, но их основное конкурентное преимущество – высота[684]. Ключевые здания – это плод корпоративных инвестиций в здания смешанного назначения: для офисов, жилья и дорогостоящих развлечений, а не для брендированных корпоративных штаб-квартир. Топонимика небоскребов Москва-Сити подчеркнуто национальная: башни «Федерация», башня «Евразия», комплекс «Город столиц» (отсылающий к двум официальным столицам, Москве и Санкт-Петербургу).

В посткоммунистической Варшаве сохранился иконический сталинский небоскреб Дворец культуры и науки, спроектированный Львом Рудневым, который также проектировал Московский государственный университет, т. е. два самых высоких небоскреба в мире за пределами США в 1950-е годы. Естественно, в Польше существовало сильное антикоммунистическое давление, требовавшее сноса дворца, несмотря на то, что этот снос не был бы ни легким, ни дешевым, а также на то, что сооружение выполняло ряд культурных функций. В конце концов городское правительство решило вписать дворец в группу небоскребов, которые бы его заслонили. Экономические средства для этого, а также политическая воля, по всей видимости, отсутствовали, хотя Варшава и стала важным финансовым региональным центром. Сегодня вокруг Дворца культуры и науки располагается группа небоскребов, отелей и офисов корпораций, которые, конечно же, более современны, но едва ли превосходят его по эстетическому эффекту и уж точно не по высоте. Дворец по-прежнему выполняет функции важного культурного центра города и, по-видимому, воспринимается всеми как важная историческая достопримечательность. У символа города все еще нет соперников.

Что касается списка восточноевропейских небоскребов, то отсутствие трех городов – Белграда, Будапешта и Праги – и, наоборот, присутствие Братиславы требуют комментария, пусть даже короткого. В Белграде было построено три здания, превышающих по высоте 100 м, но он не смог как следует глобализироваться, поскольку Сербия проиграла войну в Югославии из-за вмешательства США. До сих пор в городе не строилось новых небоскребов. И в Праге, и в Братиславе есть по два небоскреба высотой более 100 м, построенных до 1989 г., и оба города пережили быстрый капиталистический рост, подпитываемый иностранными инвестициями. То, что Братислава, лишенная большой истории Праги и Будапешта, поднялась в 2000-е годы на шестое место по покупательной способности, стала процветающим регионом Европейского союза, обогнав Прагу и Стокгольм, весьма примечательно. Братислава достроила три башни высотой более 100 м в 2000-е годы, а не так давно компания Penta Investments – со штаб-квартирой в Джерси, Великобритания, а также в Праге и Братиславе – наняла Заху Хадид для проектирования многофункционального комплекса в новом центре города. Его завершение намечено на 2019 г., но размеры уже сократились (и, возможно, уменьшатся еще больше теперь, после смерти Хадид). Будапешт сохранил строгие ограничения высотности до 55 м, и проекты строительства небоскребов были отвергнуты[685], что вполне в духе нынешнего консервативного националистического правительства. Самое высокое здание – парламент (1903 г. постройки) высотой 96 м. Как и у сталинизма, у глобализирующегося посткоммунизма есть свои национальные разновидности, традиция европейского города по-прежнему имеет вес в переживающих капиталистическую лихорадку столицах Восточной Европы.

У капитализма колонистов характерный для него дерзкий – или просто нуворишский – характер в силу огромных прибылей, извлекаемых из той или иной новой страны. Как мы отмечали, небоскребы возникли в Америках, распространившись из Нью-Йорка и Чикаго в Монреаль и Торонто, а затем просочившись в Мехико, Сан-Паулу и Буэнос-Айрес, прежде чем как-то внедриться в Евразии (за пределами СССР) или Африке. Однако политика колонистов во времена Британской империи и после ее распада породила новые специализированные политические столицы, которыми не руководил капитал.

В Вашингтоне американский конгресс до сих пор сохранял строгие правила. Вероятно, это единственный крупный американский город, в котором политическая власть держит в узде девелоперов. Но в отличие от других специализированных политических столиц Вашингтон, как мы видели в вышеприведенной табл. 3, также вполне включен в общие корпоративные сети. Будучи резиденцией Всемирного банка и МВФ, Вашингтон к тому же наиважнейший «командный пункт» глобального экономического управления.

В Латинской Америке примечательно отсутствие небоскребов в модернистской столице Бразилиа, и это подтверждает мой предшествующий довод о том, что архитектурный модернизм не обязательно связан с небоскребами. Бразилиа стала крупным городом, но она – национальная столица большой страны, сосредоточенной на себе. Как и Берлин, она живет насыщенной национальной жизнью, но без глобалистских устремлений. В списке небоскребов отсутствует Бразилиа, но зато присутствует Панама, в которой начиная с 2010-х годов было построено 18 небоскребов высотой более 200 м. Небоскребы американского и иностранного финансового капитала, как и капитала индустрии развлечений, заслонили островок национального центра.

Мехико – вот настоящий вертикальный город в Латинской Америке, самый главный из всех городов Южного полушария, не только столиц. Хотя первые латиноамериканские небоскребы выше 100 м и более были построены в 1920-е и 1930-е годы в Буэнос-Айресе и Сан-Паулу, «Торре Латиноамерикана», принадлежавшая одноименной страховой компании, с середины 1950-х была долгое время самым высоким зданием в Латинской Америке, построенным достаточно хорошо, чтобы практически без повреждений пережить землетрясение 1985 г. После неолиберального поворота 1988 г. и Соглашения о свободной торговле с Северной Америкой 1994 г. стремление к глобализму материализовалось в Мехико в двух районах: в новом деловом районе Санта-Фе и в вертикальной трансформации одного из главных проспектов города Пасео-де-ла-Реформа, который представляет «все то, чем этот город и эта страна желали быть в новые времена», как сказано в официальном туристическом гиде[686]. И это не просто рекламное преувеличение. Как отмечалось ранее, Пасео был парадным местом национальной и либеральной иконографии последней трети XIX в. В середине проспекта были воздвигнуты большие статуи Колумба и последнего ацтекского императора Куаутемока; на низких пьедесталах вдоль тротуаров стояли памятники более мелким фигурам из пантеона мексиканского либерального национализма. В честь столетия восстания против Испании на высокой колонне дальше по улице был поставлен Ангел Истории, превращенный в Ангела Независимости. Позднее колонну объявили Алтарем Родины. К проспекту прилегает также памятник экономическому национализму 1952 г. постройки, Fuente de Petróleos (Нефтяной фонтан), поставленный в память о национализации нефтяной промышленности в 1938 г. С 1984 по 2003 г. самым высоким зданием в Мексике была Исполнительная башня государственной нефтяной компании Pemex.

Сегодня главный проспект можно было бы назвать Paseo del Nacionalismo al Globalismo, Проспектом перехода от национализма к глобализму. Достаточно пройтись в юго-западном направлении вдоль трехполосного проспекта, желательно воскресным утром, когда нет машин, от Глорьета Симон Боливар, и вы увидите, как национальная иконография все больше заслоняется международными отелями и корпоративными небоскребами[687]. Так, Розовая зона – некогда богемный квартал, предположительно получивший название от песни Эдит Пиаф «Жизнь в розовом свете», – стала ареной сражения, на которой корпорации борются если не за мировое, то хотя бы за региональное или национальное лидерство по высоте. С 2003 по 2010 г. латиноамериканским чемпионом, а до 2016 г. и национальным, являлась «Торре Майор». Ее застройщиком был Поль Райхман, тот самый Райхман, что стоит за Канэри-Уорф и компанией Olympia and York. В феврале 2016 г. испанский банк BBVA открыл поблизости «Банкомер Тауэр», которая – после добавления к первоначальному проекту пяти метров – обогнала по высоте башню Райхмана, но, скорее всего, лишь на месяцы, а не на годы. Быстрым ходом идет строительство и планируется открытие «Торре Реформа», которая на 10 или 11 м выше.

Как и в Европе за пределами Лондона, мы обнаруживаем в Мехико сплетение национальных и глобальных сил и интересов под эгидой последних. Глобальная «Торре Майор» строилась в федеральном районе Мехико при поддержке тогдашнего главы правительства, левого центриста Андреса Мануэля Лопеса Обрадора, чье правление, как мы видели, содержало и определенный народный момент. На совместной пресс-конференции Райхман утверждал, что эта башня стала физическим воплощением экономической мощи Мехико[688]. Мексиканские застройщики будущей «Торре Реформа» хвалятся «мексиканской конструкцией» их стальных небоскребов в пику «большим стеклянным объемам» «так называемой интернациональной архитектуры». В действительности самым убедительным был, по-видимому, следующий довод: «Фирмы, которые в этом участвуют, завоюют репутацию, которая достигается только такого рода зданиями»[689].

Новый деловой район в западной части Мехико, Санта-Фе, который был спроектирован в 1970-е годы, начал строиться в 1980-е и по-настоящему развернулся только в 1990-е годы, по-прежнему уступает по значимости для бизнеса юго-восточному концу Пасео-де-ла-Реформа, но это настоящий деловой город, построенный именно для этой цели. Он предназначен для частных автомобилей; пешеход вызывает здесь подозрения. В нем есть несколько интересных с архитектурной точки зрения зданий, не столько высоких, сколько стильных, но когда ваш покорный слуга попытался сфотографировать одно из них, к нему тут же подскочил целый небольшой взвод частных охранников, потребовавших отдать им пленку под предлогом того, что это нарушение «частного авторского права». Отдельно стоящие офисные и жилые здания замкнуты на самих себя. Однако, несмотря на свой имидж эксклюзивного, частного комплекса, Санта-Фе был построен консорциумом национального и городского правительства, а его первым зданием стал прогрессивный университет иезуитов.

Самое высокое здание Латинской Америки сегодня – это 300-метровая «Гран Торре» в Сантьяго, завершенная в 2014 г. Она была построена старой чилийской строительной фирмой и спроектирована Сезаром Пелли при участии местных архитекторов. Сантьяго также создал особый предпринимательский квартал, более гостеприимный, чем Санта-Фе, но лишенный интересной архитектуры. Только 30 % размещенных в нем компаний мультинациональные.

Тяга в небеса в Боготе носит более интернациональный оттенок. Испанский капитал финансирует ее будущего чемпиона по высоте – отель с офисным комплексом Bacatá, высота которого составит 260 м. Самое высокое здание в Боготе на данный момент, Colpatria, несмотря на свое название, означающее «соотечественник», входит в канадский Scotiabank. Следующее место, что показательно, занимает Всемирный торговый центр, завершенный в 1979 г. Лима – исторический город, в котором нет высотного модернизма, но в последние два десятилетия она переживает устойчивый экономический рост, который дал пару транснациональных башен довольно ограниченной высотности (максимум 120 м). Примечательно, что с 1976 по 2001 г. самым высоким зданием в Перу был Гражданский центр в Лиме (102 м).

Богатый и заносчивый Буэнос-Айрес в 1920-е и 1930-е годы являлся одним из пионеров высотного строительства за пределами США, но его застройка после Второй мировой войны была не столь впечатляющей, скорее уж впечатляющим был крах, пережитый в 2001 г. Буэнос-Айрес не участвует в соревнованиях на отметке 200 м и выше. Его главным урбанистическим проектом в последнее время был комплекс Пуэрто Мадеро в прибрежной части города, вдохновленный, в частности, успешной олимпийской застройкой Барселоны. Этот комплекс включает бизнес-башни, но главным в нем являются развлечения и жилье, в том числе высотные кондоминиумы. Как и в Санта-Фе, но, возможно, еще больше, строительством и дальнейшей эксплуатацией Пуэрто Мадеро занимается совместный орган национальных и городских властей с ротацией президентов. С годами этот район, кажется, стал более национальным и менее мультинациональным.

Латиноамериканские колонисты всегда стремились приобщиться к первому миру и быть признанными на своей родине, в США и в «глобальных городах». Хотя границы последней группы весьма размыты, едва ли кто-то будет утверждать, что какой-нибудь латиноамериканский город уже полностью добился этого статуса[690]. По той роли, которую в них играют публичные агенты, национальные и локальные, некоторые большие латиноамериканские столицы (Мехико и Буэнос-Айрес) кажутся больше похожими на европейские, чем на американские города (за исключением Вашингтона). Но своей (варьирующейся) устремленностью вверх, терпимостью, с которой они относятся к неравенству, сегрегации и разрыву в уровне жизни, порой даже пропагандируя их, они больше напоминают своего большого брата.

Колониальный опыт свел вместе Африку и Азию как подданных одних и тех же империй с их гнетом, расизмом и модернизацией. Борьба за национальную независимость и превращение имперской колонии в национальное государство была в Азии и Африке, по сути дела, одной и той же. Периферийное положение в мировой экономике было общей чертой бывших колониальных стран, но их способность справляться с ним сильно разнилась по историческим причинам, слишком сложным, чтобы их можно было здесь объяснить. В текущем глобальном моменте в бывшей колониальной зоне существует важное разделение – между Африкой южнее Сахары, с одной стороны, и Азией и Северной Африкой – с другой.

Кроме того, национальный опыт отделил колонии от стран, выживших благодаря реактивной модернизации. При нынешней капиталистической глобализации это групповое разделение играет менее важную роль, тогда как индивидуальное национальное развитие по-прежнему отражается, например, на Аддис-Абебе, Бангкоке, Тегеране и Токио, равно как и на бывших колониальных столицах.

Как мы видели выше в табл. 3, Каир теснее связан с глобальным капитализмом, чем Стокгольм, а Манила – теснее, чем Рим, но только Найроби из столиц южнее Сахары имеет больше корпоративных связей, чем Минск. Однако даже он стоит намного ниже, чем находящийся на другом конце мира Веллингтон.

Найроби – столица дикого кенийского капитализма, место для проведения конгрессов ООН и резиденция программы ООН по населенным пунктам (ООН-Хабитат). В 2008 г. Найроби заявил о своей цели стать к 2030 г. «африканским мегаполисом мирового класса». Вместе с Преторией это единственная столица южнее Сахары, попавшая в список 200 городов с самым большим числом высотных зданий. Хотя здесь до сих пор сохранилась пара крупнейших мировых трущоб, Найроби за первое десятилетие нынешнего столетия пережил обновление, когда в черте города появились комфортабельные автобусы, работающие уличные телефоны и чистые общественные туалеты, а также торговые центры, которые нарочно строятся так, чтобы отпугивать людей, заходящих с улицы, и потакать в основном белым экспатам. У независимого Найроби всегда был яркий характер, включавший в том числе и небоскребы. Но хотя «Хазина Тауэр», которую строит Кувейт, когда будет завершена, обгонит всех, до сих пор небоскребы в городе были национальными: башня страховой компании UPA 2015 г., местное здание «Daily Times» 1997 г., правительственный Международный конференц-центр Кениата 1974 г. и Дом социального страхования 1973 г. Все они превышают 100 м, но не достигают 200 м.

Однажды около 15 лет назад я прилетел в Абиджан, столицу Кот-д’Ивуара, из Мали. После большой, пыльной и дружелюбной деревни с изредка попадающимися общественными зданиями, построенными несколько десятилетий назад русскими, югославами и китайцами, Абиджан, расположенный на центральном плато с лагуной, выглядел как африканский Манхэттен. Езда на машине по центральному Абиджану была похожа на езду по самому настоящему – и довольно высотному, с точки зрения скандинава – городу. Бум какао 1980-х годов положил конец амбициям Абиджана, вернув центральное место во франкоязычной Западной Африке Дакару. В Абиджане есть четыре здания высотой более 100 м, два из них общественные, но все они построены до 1984 г. С точки зрения глобальных капиталистических связей Абиджан потерял свое значение, хотя в настоящее время постепенно его восстанавливает; он стоит значительно ниже Аккры и Мапуто, например, в категории вертикальности выше 100 м. Мапуто утверждает себя больше в национальном, чем в глобальном плане, так как два его самых главных небоскреба – государственного центрального банка и еще одного национального банка. Хотя глобальные устремления, подпитываемые бумом начала XXI в., чувствуются и в Лагосе, и в Найроби, города Африки южнее Сахары только начинают меняться под влиянием глобального капитализма. Однако перемены заметны даже в некогда сонном Дар-эс-Саламе, где национальный Банк Танзании не так давно начал строительство высотного комплекса[691].

Каир, в отличие от столиц Африки южнее Сахары, довольно неплохо связан с миром мультинациональных корпораций, вероятно как мегаполис, служащий воротами на большой и состоятельный арабский рынок. Однако Каир не участвует в глобальной гонке на Аравийском полуострове. Самое высокое его здание, высота которого составляет скромные по меркам арабского мира 143 м, датируется 1994 г., и его занимает министерство иностранных дел. Среди 20 самых высотных зданий только два заняты частными офисами, три занимают государственные учреждения, все остальные – часть жилого комплекса на юге города.

Поскольку нас здесь интересуют национальные государства и их столицы, я не буду касаться амбиций по постройке небоскребов, которые есть у монархий на Аравийском полуострове, хотя и замечу, как уже говорил ранее, что в гонке за небеса они лидируют.

Кроме того, внутри Азии есть очень четкое разделение между двумя наиболее населенными регионами, югом и востоком, больше с точки зрения вертикальности, чем корпоративных связей. Из 20 самых высоких зданий в Азии четыре находятся на Аравийском полуострове, а все остальные в Восточной Азии, из них десять в континентальной части Китая. Бросается в глаза отсутствие Дели. Если не учитывать радиобашню, самым высоким зданием в этом городе является минарет Кутб-Минар, построенный в 1368 г. В Дели пока больше строили для государства, чем для капитала.

Иначе дело обстоит в Мумбаи, где в последнее время наблюдался капиталистический подъем и бум строительства небоскребов. С 2009 г. было построено 19 зданий высотой 173 м и более, и завершит эту группу жилой комплекс Пале-Рояль высотой 320 м, пока еще недостроенный и к тому же ставший предметом судебной тяжбы. Новый деловой центр Гургаон за пределами Дели в 2016 г. получит башню высотой 178 м. Азиатским столицам, расположенным между Аравийским полуостровом и Таиландом, не хватает небоскребов, но полностью они их не лишены, что подчеркивает уникальность Дели, который после получения независимости перестал быть специализированной политической столицей, но стал большим мегаполисом. В Тегеране есть Международная башня высотой 162 м, построенная в 2007 г. Исламабад – остающийся специализированным политическим центром – не так давно обзавелся 200-метровым отелем и башней телефонной компании высотой более 100 м. Дакка с 2006 г. добавила четыре офисные и банковские башни к своему зданию центрального банка.

Новая столица Мьянмы, Нейпьидо, не имеет небоскребов, но вместо этого имеет три гигантские статуи средневековых королей. Властный стиль зданий в этом разбросанном и зачастую кажущемся безлюдным городе обеспечивается горизонтальными расстояниями. Большинство общественных зданий, даже здание мэрии, огорожены и построены на значительном отдалении от дороги. Бывшая столица Янгон – несколько обветшалый город XIX–XX вв., в котором Hilton открыл в 2014 г. небоскреб-отель.

Небоскребы Восточной Азии начинаются в Бангкоке с пятерки жилых зданий и отелей, превышающих по высоте 200 м и принадлежащих самым разным структурам; самое высокое из этих зданий находится в собственности Таиланда. В то же время неколониальная история Бангкока богато представлена в ее роялистской (неархитектурной) иконографии. Вьетнам с удовольствием последовал за Китаем, выбрав капиталистический путь. Там был спроектирован специальный деловой квартал в Ханое, самые высокие здания в котором южнокорейские, включая «Лэндмарк Тауэр» – башню, превышающую на 20 м лондонский Shard.

В этом регионе шло лихорадочное строительство небоскребов, подгоняемое торговым и (ныне закончившимся) нефтяным бумом: в период с 2006 по 2016 г. в Джакарте было завершено 19 зданий высотой более 210 м, в Куала-Лумпуре – 18 выше 200 м, а в Большой Маниле – 20 зданий между 2009 и 2014 гг. Лишь немногие являются штаб-квартирами или региональными отделениями частных банков и корпораций. У многих смешанное назначение: офисы, жилье, отели и (или) торговые центры. Как и в Бангкоке, основной толчок в Маниле и Джакарте дают местные и международные спекулянты недвижимостью, открыто игнорирующие градостроительные нормы. Частное капиталистическое строительство в Джакарте также включает целые пригородные города, построенные и управляемые частными девелоперами[692].

Куала-Лумпур выделяется на фоне остальных своим государственным капитализмом. К двум башням Петронас была добавлена третья, и ведется строительство государственного здания Варисан Мердека (Наследие независимости), высота которого должна составить 644 м. У небоскребов Куала-Лумпура явно есть архитектурные притязания, включая здания по проектам Фостера и Пелли, но архитектурным центром Юго-Восточной Азии остается ближайший соперник Куала-Лумпура – Сингапур, прораб государственного капитализма. Его последнее приобретение – комплекс Marina Bay Sands, открытый в 2010 г., самой яркой особенностью которого являются три небоскреба, соединенных сверху «небесным парком». Правительство выпустило ряд детальных требований по тендеру, на котором было принято предложение американского миллиардера и владельца казино Шелдона Андерсона и проект израильского архитектора Моше Сафди.

В Северо-Восточной Азии паттерны власти тоже разнообразны, хотя иностранный капитал не является здесь главным игроком. На одном конце Пхеньян, где полудинастическое государство полностью держит в своих руках бразды правления. Никаких корпоративных зданий, но несколько небоскребов высотой более 100 м, три из них гостиницы, остальные – многоквартирные здания. Жилые небоскребы вместе с несколькими качественно построенными спортивными сооружениями придают городу современный вид. В Сеуле и Токио лес небоскребов действительно воплощает богатство и силу национального частного капитала, но в Сеуле это сочетается с эффективным планированием, а в Токио – с уникальной предприимчивостью городского правительства.

Высшие классы Южной Кореи живут, как правило, в горах на виллах, но по мексиканским, в частности, меркам эти виллы не такие уж роскошные. Рядом с некоторыми из них есть охрана, однако по улицам можно ходить свободно. Когда я попросил показать охраняемую жилую зону, меня отвели в небоскреб с консьержем в престижном квартале Гангнам (новая деловая и жилая часть города к югу от реки Хан, застройка которой ведется с середины 1970-х годов), перед которым была небольшая игровая площадка, куда мог попасть даже такой явно посторонний человек, как я. Новшество в глобализированном Сеуле – это прежде всего то, что строительство перекинулось на юг через реку Хан. Гангнам, Южный берег, стал «стилем» массовой культуры, а также новым деловым центром. Напоминанием о попытках Южной Кореи строить в начале 1970-х годов в интернациональном стиле служит Тегеран-ро, которая первоначально была главной деловой улицей Гангнама. Внутри страны Сеул является самым главным городом, подобно Бангкоку, Джакарте, Куала-Лумпуру, Маниле и все больше Токио, но тот факт, что из 20 самых высоких зданий Южной Кореи только семь расположены в Сеуле, включая самое высокое на данный момент, «Лотте Уорлд Тауэр» (556 м) по проекту Kohn Pedersen Fox, свидетельствует о том, что планирование ведется на государственном уровне.

Как уже отмечалось выше, Пекин, по-видимому, отказался от участия в напряженном китайском соревновании за небеса. В настоящий момент ни одно из 20 самых высоких зданий Китая не находится в Пекине. Тем не менее город явно продолжает участвовать в соревнованиях в категории иконической глобальной архитектуры. От Олимпийских игр остались новый аэропорт по проекту Нормана Фостера и стадион «Птичье гнездо» Херцога и де Мёрона, Национальный театр Поля Андрё возле Тяньаньмэнь и штаб-квартира телевидения Рэма Колхаса. Касательно архитектурного развития Пекина следует сделать два замечания. Во-первых, он больше, чем какая-либо другая столица, обращается к международным архитектурным звездам (хотя и не только к ним), от больших корпораций, таких как американские SOM и KPF или японская Nikken Sekkei, до индивидуальных культовых фирм Нормана Фостера, Заху Хадид и Джона Портмана. Это, конечно, объясняется наличием ресурсов и амбиций. Во-вторых, китайские медиа тоже отдают предпочтение зданиям, устремленным в небо. Три из 20 самых высоких зданий Пекина заняты телекомпаниями, а четвертое – ежедневной газетой «Жэньминь жибао». Пекин демонстрирует глобализм с более ярко выраженным политическим характером, чем капиталистический Шанхай.

Токио – мировая столица небоскребов. В Джакарте столько же зданий высотой более 200 м, но Токио лидирует в категории 100 м (177 против 109) и 150 м (117 против 60). Небоскребы появились в Токио не сразу, долгое время это был разбросанный город с низкоэтажной застройкой. Первое высотное здание, совершенно непримечательная плоская функционалистская башня высотой в 36 этажей в правительственном квартале Касумигасэки, было воздвигнуто в 1968 г.

Я выделю здесь две противоречивые черты богатого токийского урбанизма, незападную оригинальность которого я впервые открыл для себя в 1977 г., тем самым укрепившись в желании заниматься глобальными исследованиями. Одна из них – власть частной собственности, которую можно разглядеть в застройке центральных улиц города, порой до странности разнородной: со всех сторон в глаза бросаются причудливые, несообразные здания. Полной противоположностью этому может служить гармоничное единообразие больших парижских бульваров, например авеню Опера, которое обеспечивалось на государственном уровне. Если вы занимаетесь политической урбанистикой и оказались в Токио, вы никогда не забудете бунгало премьер-министра: установленное на низком холме и все равно заслоненное невзрачным небоскребом непримечательной страховой компании. Позитивная сторона этой частной власти – крупномасштабные, открытые для публики городские комплексы японской столицы, подражающие Рокфеллеровскому центру в Нью-Йорке. Как и их нью-йоркская модель, они хорошо спроектированы, ориентированы на культуру и публичны, и они намного лучше озеленены, чем, например, построенный группой Mori в 2003 г. комплекс Раппонги Хиллс, Mid-Town Center компании Mitsui 2007 г. постройки и телевизионная башня Небесное дерево, построенная в Токио в 2012 г.

Вторая особенность Токио, которую следует подчеркнуть, – это предприимчивость городских властей. Как мы только что отметили, она связана не с юридическими градостроительными полномочиями, а с доходом от налоговых поступлений. Если бюджеты Лондона, Парижа и Нью-Йорка в 2010 г. составляли около 1 % национальных бюджетов своих стран, бюджет Токио составил 13 % бюджета Японии[693]. В 1980-е годы губернатор Токио решил построить новый центральный офис, хотя предыдущий был завершен в 1959 г., тем самым создав новый вертикальный центр города в Синдзюку вокруг нового большого правительственного комплекса, на земле, принадлежавшей городу. Он был построен архитектурной звездой первой величины Кэндзо Тангэ, который строил и предыдущее здание мэрии, к тому времени уже снесенное с типичным для японцев равнодушием к долговечности архитектуры. Третье место по высоте в этом активном соревновании по-прежнему занимает здание мэрии 1991 г., которое в течение 16 лет было самым высоким в Японии[694].

Эксклюзивность и приватизация города

Глобальный момент с его городской связанностью – это также и важный момент распада городских связей. Сильнее и нагляднее всего этот распад проявляется в огораживании: строительстве окруженных забором и стенами привилегированных анклавов, так называемых закрытых сообществ, хотя они могут быть не такими уж сообществами. В международной урбанистической литературе это понятие получило распространение в 1990-х годах[695].

В связке глобализма и охраняемой эксклюзивности необходимо тщательно разобраться. Тот процесс, что принес в мировые города мультикультурную музыку, моду и кухню, не обязан был порождать социальное исключение. Внутригородское огораживание – древний феномен (получивший широкое развитие в имперском Пекине, как было показано выше), характерный в том числе для классических исламских городов. Высшая номенклатура коммунистических режимов имела свои огороженные и хорошо охраняемые резиденции, такие как улица Маяковского в районе Панков в Восточном Берлине или охраняемые дачи в Подмосковье. Более того, сам термин и современные практики закрытых сообществ возникли в самом провинциальном из обществ, в Соединенных Штатах, прежде всего в Южной Калифорнии, в конце 1950-х и начале 1960-х годов, будучи первоначально запущены в 1930-е годы[696]. Никто не знает, сколько таких сообществ или районов в каждом городе, тем более во всем мире, и нет четкого консенсуса относительно того, как отграничивать это понятие от других. Двое британских ученых утверждают, в частности, что в Англии нашлось «около 1000» закрытых сообществ[697]. Но это, по всей видимости, означает только жилую недвижимость, в которую можно попасть при помощи ключа или карточки. Фактически из-за такого определения это явление существенно упрощается.

Когда я говорю здесь об огораживании, я прежде всего имею в виду закрытые частные города или городские зоны, в которые не допускаются посторонние и в которых существуют частные коммунальные услуги, как минимум система охраны, но также нередко и службы, занимающиеся уборкой, сбором мусора и предоставлением других услуг, иногда детские сады, школы и учреждения досуга.

Такого рода огораживание – явление конца ХХ в., поворачивающее вспять почти столетний процесс распространения общественных городских и коммунальных услуг. У него есть две совершенно разные, но случайным образом оказавшиеся связанными причины. Первая – утверждение привилегий верхушки средних классов в созревающем обществе первопроходцев-колонистов: в Южной Калифорнии, Аризоне и других частях американского Солнечного пояса[698]. Ввиду слабости американского муниципального законодательства урбанизированные огороженные территории создавались для того, чтобы поддерживать высокий уровень цен и отпугивать людей с низкими доходами и темным цветом кожи. Эти ориентированные на исключение «ассоциации домовладельцев» стояли за печально известным Предложением 13 в Калифорнии 1970-х годов, которое на несколько десятков лет парализовало государственное налогообложение.

Калифорния и американский Солнечный пояс провинциальны, но есть и связь с застройкой, характерной для позднего глобализма, в которой сохраняются привилегии верхних слоев среднего класса, а от любого общения с местным плебсом безоговорочно отказываются. Первым звеном, соединившим американский провинциализм с глобальным моментом, вероятно, был Альфавиль, комплекс закрытых зон в пригороде Сан-Паулу, строительство которого началось в 1970-х годах. Сан-Паулу стал южноамериканским узлом мирового промышленного капитализма, в город потекли деньги, что еще больше подчеркнуло разительное историческое неравенство, характерное для Бразилии. Продленная автострада Каштелу Бранку соединила новый пригород с деловым центром города. Возможно, было и еще одно историческое связующее звено, проходящее через Манилу – до Второй мировой войны американскую колонию. Я сам впервые столкнулся с приватизированными охраняемыми городами в Маниле в 1990-х годах, увидев отрезанные улицы и охрану на них.

Как бы то ни было, глобальный прорыв произошел в 1990-е годы. Например, в Мехико закрытые районы с 50 тыс. домов были построены в период 1990–2012 гг.[699] В Буэнос-Айресе 29 % всех частных инвестиций в период 1990–1998 гг. ушли в охраняемые сообщества[700]. Множество бывших «кантри-клубов» было превращено в закрытые постоянные резиденции верхних слоев среднего класса, был построен специальный частный город, Нордельта. В чилийском Сантьяго волна огораживаний усилилась в первое десятилетие этого века[701] – как в Аргентине после восстановления демократии, хотя и с некоторым запозданием. В Малайзии и Куала-Лумпуре процесс начался после финансового кризиса 1997 г. и ухода государства из жилищной отрасли[702], тогда как в Индонезии китайские застройщики начали этот процесс в последние годы диктатуры Сукарно[703].

1990-е годы – это также время, когда посткоммунистический глобальный капитализм пришел в Восточную Европу и Китай, быстро породив городскую исключительность для высшего класса и верхних слоев среднего класса[704]. Влияние на Токио, Сеул и на Западную Европу (с некоторыми исключениями для Мадрида и Лиссабона[705]) было самое большее маргинальным.

Строительство необходимой инфраструктуры быстрых автострад, связывающих центральные деловые районы и закрытые поселения, началось в Буэнос-Айресе в конце 1970-х годов, когда городом управлял генерал Освальдо Каччаторе, а позднее получило развитие в Сантьяго, в посткоммунистической Москве, Мехико и Куала-Лумпуре. В Будапеште новая буржуазия придумала для себя новый способ проживания – огороженные, охраняемые «жилые парки» внутри города. В период 2002–2007 гг. было построено 14 тыс. таких домов[706].

Эксклюзивное городское огораживание стало частью текущего глобального момента в истории городов, выражаясь в разных модусах и обусловливаясь несколькими взаимосвязанными причинами. Его глобализм проявляется прежде всего в ценах, установленных в американских долларах, и топонимике, которая обычно является вненациональной. Среди построенных в пустыне новых городов-спутников Каира, строго распланированных в соответствии с классовым составом населения, куда перевели Биржу, есть закрытые комплексы под названием Гольф-сити, Дримлэнд, Беверли-Хиллз[707]. Вокруг Пекина вы можете встретить не слишком приветливые районы под названием Шато Глория, Палм-Спрингз, Перпл-Джейд Вилла и Верхний Истсайд[708]. Хотя большинство глобальных названий американские, есть также английские (Оксфорд, например) или средиземноморские (включая Венецию), один закрытый жилой поселок в России рекламировался как Бенилюкс, с подразделением Люксембург для самых богатых[709].

Есть четыре основных глобальных механизма, стоящих за современными охраняемыми сообществами. Во-первых, наиболее прямой – спрос на жилье, связанный с мультинациональными корпорациями, который затем отражается на локальном спросе на жилье бизнес-класса. Около 2000 г. в Пекине 70 % «иностранного жилья» было куплено местными бизнесменами[710]. Во-вторых, и это самое главное, у первого мира есть глобальный престиж и статус, активно транслируемый глобализированными медиа, к которому стремятся жители мировых городов, относящиеся к верхнему слою среднего класса[711]. Другая сторона этой медали – отказ городских властей от обязательства предоставлять качественные коммунальные услуги, вполне откровенный в Джакарте и Куала-Лумпуре. В третьем мире предполагается, что только в эксклюзивных частных поселениях предоставляются коммунальные услуги уровня первого мира. В-третьих, есть давление со стороны глобальных игроков в сфере недвижимости, довольно существенное в Африке и в Каире (от Дубая до Персидского залива)[712]. Наконец, в-четвертых, за всем этим лежит презрение и страх (именно в этом порядке), которые глобальные верхние слои среднего класса испытывают к народным классам. Глобальный момент наступил не только после самых драматичных народных моментов, но и, если говорить шире, после крупных атак народных классов и их постепенного или резкого ослабления, т. е. после социального государства в Западной Европе, коммунизма в Восточной Европе, Нового курса в Соединенных Штатах, демократизации в Латинской Америке и в мире реактивной модернизации, народных мобилизаций в борьбе с колониализмом в бывшей колониальной зоне, конца апартеида в Южной Африке. Страх преступности – часть всего этого, но в большей степени эти сообщества показывают страх богачей перед бедняками.

Провинциальный американский класс и глобальные верхние слои среднего класса объединяет отвращение, презрение и боязнь обычных людей; случайным промежуточным звеном оказывается повсеместно распространившееся восхищение верхних слоев средних классов американским высшим средним классом, его потреблением и стилем жизни.

Вертикальность в сочетании с новизной и эксклюзивностью резюмируют специфику глобального момента в истории городов, хотя и не заслоняют полностью национальные основания и не стирают все воспоминания о предшествующих народных моментах. Городское социальное исключение по-прежнему сильно варьируется в зависимости от страны.

Таблица 6. Мировые закономерности городского экономического неравенства: столичные города

В Западной Европе Патрик Ле Гале и его сотрудники выяснили, что менеджеры из верхних слоев среднего класса в Мадриде и Париже не оторвались от своих городских корней и тесно связаны со своими районами, которые остаются неогороженными[713]. В первое десятилетие текущего века наблюдался резкий рост социальной сегрегации в Мадриде, Таллине и Стокгольме, в результате которого первые два города стали наиболее сегрегированными столичными регионами Европы, а Стокгольм оказался даже по этому критерию на четвертом месте после Лондона. В рейтинге 12 городов и регионов наименее сегрегированным оказался Осло. Разница в условиях проживания связана, но не очень жестко коррелирует с экономическим неравенством[714]. То же самое можно наблюдать в Латинской Америке. Буэнос-Айрес не входит в число основных кандидатов на победу в ожесточенной региональной конкуренции за титул города с наивысшим неравенством в доходах, но его слой, имеющий высшее образование, проявил наибольшую склонность к сегрегации (индекс расхождения 0,414 в сравнении, например, с 0,258 у Бразилиа)[715].

Эксклюзивность и сегрегация в городе являются аспектами неравенства – неравенства в жизненных шансах, близкого к расизму и сексизму. Городское огораживание противоречит проявившейся за последние несколько десятилетий неравномерной, но общемировой тенденции к борьбе с расизмом, патриархатом и сексуальной дискриминацией. Но оно сопровождает глобальную тенденцию роста внутринационального экономического неравенства.

Похоже, что достаточного объема надежных данных, которые позволили бы составить метрическую таблицу городского экономического неравенства по всему миру, нет. Даже базы данных проекта ООН-Хабитат содержат несколько невероятных аномалий и противоречивых данных[716]. Однако видны общемировые закономерности, показывающие интересную и редко замечаемую картину.

На этом этапе никаких корреляций вычислить невозможно, но следует отметить, что столицы с наименьшим экономическим равенством также являются столицами, в которых эксклюзивность огораживания получила наименьшее развитие. Столицы переживающей быстрый рост Азии не подражают неравенству Латинской Америки, исторически унаследованному от иберийского колониализма и рабства и заново укрепившемуся при сменявших друг друга военных режимах. Три города с предельно высоким неравенством, Вашингтон, Бразилиа и Тсване (Претория), нечасто можно увидеть вместе, и их присутствие на пике неравенства указывает на другой примечательный феномен, а именно на то, что нынешняя глобализация не является двигателем экономического неравенства в городах. Ни один из этих трех городов не является первостепенным «глобальным городом» в экономическом смысле этого слова. Более того, в них обнаруживается тенденция к тому же по крайней мере уровню неравенства, что и в первом глобальном городе соответствующей страны, хотя официальные данные нужно читать с учетом некоторой погрешности. Вашингтон, по данным статистики, представляется более неравным, чем Нью-Йорк[717], Тсване – слегка менее неравным, чем Йоханнесбург, а Бразилиа – более неравной, чем Сан-Паулу[718].

Капитализм образов и воображаемое племя капиталистического глобализма

Выше я говорил об историческом глобальном моменте в глобализации национализма и о том, что национальная столица должна выглядеть так, чтобы «быть достойной страны». Этот глобальный момент сложился в последней четверти XIX в. и в первой декаде ХХ в. и в значительной степени определялся Парижем Второй империи и бароном Османом. Он сводился к расширению улиц (центральной задаче «модернизации» в тех же Каире, Токио и Сеуле), прокладке больших проспектов, устройству транспортных узлов и строительству солидных зданий культурного (оперных и других театров) и политического характера. Париж и правда был столицей XIX в. Текущий глобальный момент не имеет аналогичного города-образца. Ближайший аналог – это, возможно, Сингапур, главный образец в быстро развивающейся Азии.

В новом глобальном стиле вертикальность корпоративных небоскребов и образуемой ими линии горизонта, открывающейся взглядам туристов, вытеснила горизонтальность широких проспектов и тротуаров для фланеров; частные торговые центры захватили публичные пространства площадей, кафе и чайных; заборы, стены и колючая проволока окружили безмятежные районы уверенных в себе высших классов с их открыто стоящими особняками. Глобальным национализмом, конечно же, двигали местные националисты. Однако, возможно, гораздо удивительнее то, что, как мы выяснили, за текущим глобальным капиталистическим моментом и его «глобальными» или «мировыми» городами, объявленными таковыми или стремящимися к этому статусу, стоят главным образом национальные и местные игроки, местные девелоперы и банкиры, а также местные городские политики, поддерживаемые, как правило, национальным правительством. Глядя на строительство небоскребов и планы новых деловых районов, мы замечаем ту же закономерность по всему миру: в Париже и Мадриде, в Москве, Пекине и Ханое, в Мехико, Сантьяго и Буэнос-Айресе, в Дар-эс-Саламе и Найроби, в Куала-Лумпуре и Джакарте, в Токио и Сеуле. Единственное исключение – Лондон, в котором движущими силами проекта Канэри-Уорф были глобальный капитал и капиталисты, хотя и при первоначальной, довольно важной, поддержке со стороны правительства.

Восточноазиатские политики и интеллектуалы оказались честнее или прозорливее своих североамериканских коллег в том, что четко осмыслили «глобализацию» как вариант выбора, а не как внешнюю силу, к которой вы должны либо приспосабливаться (либеральная интерпретация), либо сопротивляться ей (левые интерпретации).

Но тогда почему так много национальных и местных игроков выбрали именно глобалистский вариант? Здесь, я полагаю, будет плодотворно сравнить национализм и глобализм. Бенедикт Андерсон убедительно показал в своей блестящей работе, что национализм основан на том, что нацию воображают как сообщество людей, которые никогда не встречались, и что возникновение нации как «воображаемого сообщества» важнейшим образом зависело от «печатного капитализма»[719] – т. е. от торговли книгами и газетами, которые позволили воображению сделать рывок и выбраться за пределы местного круга людей, знающих друг друга лично.

Сходным образом актуальный городской глобализм состоит не в том, что городом управляет иностранный или глобальный капитал, а в том, что местные высшие классы и верхний слой средних классов и связанные с ними городские менеджеры и девелоперы стремятся стать частью воображаемого сообщества глобальных горожан. Или, если точнее, воображаемого племени, иерархического и честолюбивого, капиталистической глобальности, т. е. племени, создающего, потребляющего и демонстрирующего богатство. Это воображаемое глобальное племя зависит от глобального капитализма образов[720], т. е. от торговли образами через спутниковое телевидение, глобальный маркетинг, сайты с продажей недвижимости, туристические изображения, банки фотографических изображений, Facebook, Instagram, фильмы и журналы вроде «Cosmopolitan», «Vogue» и проч. Это капитализм стиля жизни богатого мира: необузданное потребление, вертикальный городской гламур, иконическая культура, жилье как у верхушки средних классов богатого мира, отгороженное от местного населения, люксовые бренды и досуг «мирового уровня» – как минимум с гольфом и бассейном.

Глава 10. Кода: глобальный капитал, будущее национальных столиц и людей, которые в них живут

Будущее столиц будет зависеть прежде всего от будущего национальных государств.

Со временем станет ясно, что это яркое будущее, вопреки мнению консультационных компаний, глобального города. Когда писалась эта книга, подобное было продемонстрировано британским референдумом по выходу из ЕС, когда консервативное правительство создало для собственной партии опасность раскола в референдуме, в котором друг с другом столкнулись две концепции британского национального государства. Мэр Лондона Борис Джонсон, у которого заканчивался срок, бросил вызов своей собственной партии, поддержав «брекзит», что стало еще одним моментом, затруднившим изображение глобальных городов в качестве чего-то отделенного от их исходных национальных государств; точно так же это стандартное мнение о глобальных городах оспаривается тем фактом, что его преемник, Садик Хан, активно выступал за то, чтобы Британия осталась в Евросоюзе.

Превращение контроля границ и иммиграции в один из главных политических вопросов в большей части Европы не только приводит к перекройке национальных политических карт, смещающихся вправо, но также еще раз подтверждает то, что нации и национальные государства для большинства людей все еще имеют значение. Возникают новые национальные государства, последним из которых стал злосчастный Южный Судан (2010 г.). Спрос на них продолжает расти: Каталония и Шотландия в Европе, Курдистан и все та же Палестина на Ближнем Востоке – лишь самые яркие примеры. Международное и национальное возмущение Россией, присвоившей Крым (русскоязычный, в основном прорусский и исторически русский полуостров, который вследствие перераспределения территорий внутри СССР в 1950-х годах стал частью Украины), заново утверждает классическую идеологию государственного национализма[721]. Земля национальной территории священна, пусть даже она была приобретена при случайных обстоятельствах и сравнительно недавно. Новая холодная война между США с НАТО, с одной стороны, и Россией – с другой, рост национальной напористости Китая и реакции на нее – все это говорит о мире геополитики национальных государств, а не о безгосударственной мировой экономике потоков капитала и бизнес-услуг.

Недавняя «глобализация» не лишила капиталистические национальные государства ресурсов и возможностей, даже если и поставила под вопрос их самодовольство. В период 2000–2014 гг. общая сумма государственных расходов в шести крупнейших экономиках богатой зоны ОЭСР выросла со среднего значения в 41,8 % ВВП до 46,2 %[722]. Ни национальные государства, ни государство всеобщего благосостояния не сокращаются, хотя спрос на последнее, предъявляемый стареющим населением и ростом числа бедных детей, увеличивается еще быстрее.

Столицы и другие национальные города

Национальные столицы в целом занимают достойные места в иерархиях и сетях городов, как национальных, так и международных, у них хорошие связи в глобальных корпоративных сетях.

Семь городов из первой десятки – национальные столицы; только Нью-Йорк, Гонконг и Сан-Паулу не являются ими (см. табл. 7). Из 15 городов с индексом 0,6 максимально возможно 10 – столицы национальных государств.

Таблица 7. Города мира с наилучшими показателями корпоративных связей: индексные величины

Не все столицы являются главными городами в своих странах, но большинство все же являются, причем многие значительно превосходят остальные города в своих государствах – к ним можно отнести Аддис-Абебу, Афины, Бангкок, Будапешт, Буэнос-Айрес, Каир, Дакар, Дакку, Джакарту, Манилу, Лиму, Париж, Сантьяго, Сеул, Тегеран и Вену. С тех пор как около 80 лет назад Сан-Паулу обогнал Рио, ни один другой город не смог обогнать столицу в плане демографического или экономического роста. Напротив, перевес многих столиц только усилился: Лондона в сравнении с городами промышленного севера, Токио – в сравнении с Осакой, а также почти всех посткоммунистических столиц Восточной Европы в сравнении со вторыми по значению городами, в том числе Москвы в сравнении с Санкт-Петербургом. Некоторые столицы, которые первоначально были специализированными политическими столицами, выросли в многофункциональные мегаполисы, такие как Анкара, Бразилиа, Дели и Вашингтон. Абуджа и Астана идут по тому же пути. Недавно отстроенные национальные столицы быстро становятся главными городами в своих странах, например Габороне в Ботсване, Нуакшот в Мавритании и Кигали в Руанде. Будущее специализированных столиц, построенных после обретения независимости, выглядит менее определенным и больше зависит от превратностей национальной политики, однако некоторые из них, такие как Додома в Танзании и Лилонгве в Малави, уже доказали свою устойчивость, пережив сроки, установленные первоначальными спонсорами.

Полицентрические и бифокальные национальные системы городов, конечно, существуют, и наиболее важны они в Западной Европе – Германии, Италии, Нидерландах, Испании и Швейцарии, но также, например, в Камеруне, Китае, Колумбии, Индии и Вьетнаме. В только что упомянутых примерах столица образует важное ядро системы, в отличие от Канберры или Оттавы. Не являются таким ядром в полной мере и Тсване, Вашингтон и Веллингтон.

Итак, хотя столицы демонстрируют поразительное разнообразие, подавляющее большинство из них обладает очень заметным социальным, экономическим и культурным значением в своих странах, которым никак нельзя пренебречь и которое не ограничивается их номинальной функцией в роли резиденций национальной власти. Кроме того, это общее значение нисколько не снижается. Напротив, чаще оно даже растет. Если говорить в категориях политической экономии, мир в обозримом будущем будет управляться не сверхнациональными, как их называют, глобальными городами, такими как Нью-Йорк, Шанхай, Гонконг или Дубай, а национальными столицами: прежде всего Вашингтоном и Пекином, но также Берлином, Дели, Лондоном, Москвой, Парижем и Токио, а в более дальней перспективе, возможно, и Бразилиа, Джакартой, Мехико, Сеулом и другими национальными столицами. Брюссель, скорее всего, останется местом важных решений, но не сверхнациональным городом, а точкой международных переговоров и кооперации. Национальный символизм в глобальную эпоху

Действительно ли нации и национальный символизм теряют свое значение в более гетерогенных и мультикультурных обществах? Станут ли национальные памятники столь же невидимыми, как в Какании Роберта Музиля? Я помню, как 20 лет назад поехал со своими бразильскими друзьями в Рио, мы осматривали монументальные статуи, и только я что-то знал о них. Однако в обозримом будущем нас такая общая амнезия не затронет. Берлин все еще разрабатывает свой национальный момент – в наполовину восстановленном имперском замке, Гумбольдт-Форуме, и планах по созданию важных антикоммунистических памятников. Вся посткоммунистическая Европа серьезно вложилась в националистическую и национально-религиозную иконографию, о чем мы уже говорили; македонский Скопье был охвачен настоящей лихорадкой памятников, начиная с памятника Александру Великому.

В Мадриде город очищают от следов франкизма. В Вашингтоне с большим опозданием афроамериканский музей был открыт только в сентябре 2016 г. Буэнос-Айрес, Лима и Сантьяго отмечают памятниками недавние диктатуры и репрессии. Парк Свободы в Южной Африке – венец национальной иконографии в общемировом масштабе XXI в.

Во многих городах по всему миру городская политическая иконография по-прежнему остается чрезвычайно спорной, что является верным знаком ее жизнеспособности и осмысленности. Ранее мы уже отмечали продолжающиеся иконографические конфликты в Будапеште, Мадриде и Киеве. К ним можно добавить и другие: конфликты из-за «арабской весны» на площади Тахрир в Каире, македонской истории в Скопье и по поводу того, должна ли Оттава ставить памятники жертвам коммунизма. «Статуемания» французской Третьей республики, возможно, идет на спад после своего возрождения в европейском коммунизме и посткоммунизме. Однако интерес к публичным символическим и музейным репрезентациям и нарративам национальной и мировой истории, а также настоящего никуда не делся, и я не вижу никаких признаков его исчезновения в ближайшее время.

Столица начала XXI века

Этот век только начался, и он, конечно, еще готовит сюрпризы и неожиданные повороты, которые преподнесет нам в свое время. Но по крайней мере в первые его 15 лет лучшим местом для понимания возможностей и пересечений национального и глобального урбанизма, а также политической экономии начала XXI в. во всех ее связях и проявлениях стала Астана, новая столица Казахстана.

Астана («столица» по-казахски) была заложена в качестве национального проекта наименее националистической из бывших советских республик. Как и остальная советская Средняя Азия, большинство городов Казахстана были преимущественно русскими по языку и культуре. Столица республики Алматы (Алма-Ата по-русски, город, некогда известный во всем мире своим конькобежным стадионом) находилась очень далеко от центра этой страны размером с Западную Европу, в которой ныне 17 млн жителей, – на дальнем юге, около китайской границы. О переносе столицы было объявлено в 1994 г., он объяснялся как этнополитическими, так и геополитическими интересами. Этнополитическая задача состояла в создании казахской столицы в центре страны, в преимущественно русскоязычном регионе.

Проектом столицы руководил один из крупнейших (и авторитарных) политических предпринимателей малых стран конца XX – начала XXI в., стоящий в одном ряду с сингапурским Ли Куан Ю, малайзийским Махатхиром Мохамадом и руандским Полем Кагаме, а именно Нурсултан Назарбаев, последний из руководителей советского Казахстана. Реализация проекта стала возможной благодаря нефтяному и сырьевому буму, который сегодня заканчивается, делая будущее Астаны более туманным.

В северной степи, в русском гарнизонном городке XIX в. Акмолинске (впоследствии – советский захолустный город Целиноград, который Хрущев когда-то мечтал сделать главным элементом решения извечных советских проблем с сельским хозяйством) на берегу реки Ишим (по-казахски – Есил) за 15 лет (начиная с 1998 г.) построили поразительную новую столицу. Японский архитектор-метаболист Кисё Курокава выиграл международный конкурс, представив генплан, который, однако, не играл определяющей роли и был задуман в качестве платформы органического роста – будучи в этом смысле похожим на концепцию Исламабада, предложенную Доксиадисом, – а не точного городского проекта, подобного «пилотному плану» Бразилиа Косты[723].

Правительственный район разбит на большой оси, идущей с запада на восток, с четкой привязкой к вашингтонской Национальной аллее. Ось начинается со штаб-квартиры главной государственной нефтегазовой компании, почти круглого здания в советском классическом стиле с аркой, выходящей на восток. Зеленая аллея ведет к главному национальному символу, Байтареку, изящной конструкции 105 м высотой, представляющей дерево с золотым яйцом на вершине – это символ из старой легенды. Аллея продолжается, с двух сторон идут длинные ряды министерских зданий, оканчиваясь двумя золотыми башнями, обозначающими вход на новую площадь, на одной стороне которой – парламент и здание суда, на другой – президентская администрация и концертный зал; в конце оси находится Ак-Орда (Белый лагерь), президентский дворец с голубым куполом, который выглядит как увеличенный в 2 раза вашингтонский Белый дом.

Это монументальный национализм, вдохновляющийся, очевидно, двумя сверхдержавами холодной войны, которую считали закончившейся. Намного больше здесь всего от посткоммунистического национализма. Увековечены в памятниках концентрационные лагеря Казахстана и страшный голод, вызванный коллективизацией 1930-х годов. Создан большой ансамбль памятников национальным защитникам, которые, с одной стороны, посвящены Второй мировой войне и защите СССР от нацистской Германии, а с другой – казахским воинам-кочевникам, которые воевали с русскими (в царские времена). Национальная независимость увековечена двумя большими памятниками: один 2008 г. – это высокая колонна, увенчанная орлом, с фигурой президента Назарбаева у основания, другой 2011 г. – в форме триумфальной арки. В полном согласии со сталинской традицией многие организации и здания названы в честь президента. Ленина в начале 1990-х годов убрали и заменили казахским поэтом Абаем; с улиц исчезли Маркс и советские руководители. Любопытно, что статуя коммунистического руководителя 1980-х годов Динмухамеда Кунаева, уволенного Михаилом Горбачевым за коррупцию и неосмотрительно замененного русским руководителем (прежде чем этот пост перешел к Назарбаеву), сохранилась на одной из главных улиц города.

Однако этот национализм – лишь один из элементов идеи Астаны. С самого начала город понимался также в качестве глобалистского проекта, включающего его «особую экономическую зону» с льготными корпоративными налогами. Определенная часть элементов городского национализма была на самом деле отдана на субподряд. Первая большая мечеть на государственной аллее (Нур-Астана) – подарок Катара. Палата депутатов построена одной турецкой фирмой – Астана является частью Турецкого содружества государств в области архитектуры и городского планирования, – тогда как здание сената подарено Саудовской Аравией.

На небольшой реке построили плотину, увеличив ее до ширины Темзы или Сены и создав прогулочную зону на набережной. После первого комплекса национальных зданий, которые не произвели на меня особого впечатления, когда я впервые посетил город в 2005 г., Астана Назарбаева взяла курс на глобалистские решения и глобальную систему образов, включая соблазнительные предложения имидж-капитализма – «виллы загородного клуба», «английский квартал» и «Европолис». Нормана Фостера подрядили на два больших проекта. Первый – Дворец мира и согласия, пирамида с многочисленными числовыми символами, которая намного лучше выглядит издали, чем вблизи и изнутри; она выполняет функцию форума для межрелигиозных встреч, что было одним из крупных международных проектов Назарбаева[724]. Второй – Хан Шатыр, стандартный глобалистский торгово-развлекательный центр с бассейном внутри и пляжем из мальдивского песка, а также бросающимся в глаза куполом или прозрачным шатром 150 м высотой. Этим зданием завершается на западе правительственная ось (через реку стоит президентский дворец). Последними по времени крупными строительными проектами стали новый торговый центр Абу-Даби Плаза, создаваемый на деньги стран Персидского залива, и здание Всемирной выставки ЭКСПО-2017, спроектированное чикагской фирмой Адриана Смита и Гордона Гилла.

В Астане было построено множество броских постмодернистских зданий, в основном культурных или спортивных. Некоторые из лучших зданий этого ряда были спроектированы местным архитектором Шоханом Матайбековым, главным архитектором города в 2005–2007 гг.[725]

Своим избыточным блеском Астана показывает прежде всего возможность переплетения национального и глобального. Это по-прежнему разные вещи, но они могут и совмещаться. Ранее мы уже отмечали мудрость азиатской концепции глобализации как активного глагола. Глобализация в Азии была национальным выбором политических и бизнес-лидеров. Руководители и архитекторы Астаны оказались намного хитрее проектировщиков небоскребов в Мехико или Джакарте, и именно по этой причине они с большей убедительностью демонстрируют то, как могут сосуществовать глобалистская экономика и националистическая политическая символика.

Сегодня для режима Назарбаева наступили непростые времена. Длительный сырьевой бум закончился, и люди, явно недовольные новыми долгосрочными договорами по аренде государственных земель иностранцами, вышли весной 2016 г. на протестные акции. Типичный для посткоммунизма поворот к религии не помешал появлению воинствующего исламизма. Вряд ли можно сказать, что Всемирная выставка ЭКСПО-2017 смогла превратить Астану в «глобальный город». Но она все же стала частью мирового урбанизма. Конечно, Алматы остается экономической и культурной столицей Казахстана, однако Астана превратилась в бесспорный социальный факт. Согласно переписи 2014 г., в ней проживало 835 тыс. жителей, тогда как в 1980 г. их было только около 250 тыс., причем теперь казахов две трети, а не одна шестая населения. Поэтому вряд ли город исчезнет, если режим сменится. Он в любом случае останется архитектурным памятником.

Глобализм и будущее простых людей

Будущее глобализма, небоскребов и глобальных корпораций, представляется вполне определенным и хорошо прописанным: глобализм не исчезнет, а его влияние, скорее всего, будет нарастать. Самый сложный вопрос – это будущее простых людей. Будет ли у них будущее в мире безжалостного глобального капитализма? Потратив почти всю свою жизнь на политическую борьбу, наблюдения и анализ, я научился не ждать от разнузданного капитализма ничего инклюзивного и эгалитарного, а также понял, что восстания предсказать невозможно: они просто случаются, снова и снова.

На самом деле я думаю, что есть две причины для умеренного оптимизма относительно перспектив будущих народных моментов.

Первая – недавнее возрождение народных городских революций. Международные издержки национального подавления выросли и, скорее всего, останутся высокими. Подобные революции или смены режимов в силу народных уличных протестов, вероятнее всего, останутся маловероятными в устоявшихся выборных демократиях, однако там они могут превратиться в партийные движения, успешно участвующие в электоральной игре. Недавние зачаточные примеры из Южной Европы показывают, что такой сценарий не выходит за рамки политического реализма. За пределами стран с бесспорной конституционной и выборной легитимностью народные восстания, подобные недавним успешным примерам, будут случаться снова и снова, они способны распространиться на территорию Африки южнее Сахары, где до сих пор большая часть спорных политических вопросов решалась с применением оружия.

Вторая – возможность городского реформизма. Он был инициирован европейским «муниципальным социализмом», однако в последнее время наибольшим напором радикального городского реформизма, нацеленного на социальные изменения, отличался глобальный Юг, что очевидно по долгосрочным программам в Монтевидео, Мехико и недавним прорывным проектам в Дели и Джакарте. Это весьма уязвимый план, зависящий от национальной экономики, часто он оказывается под давлением враждебного национального правительства и сталкивается с шатким в своих мнениях электоратом мегаполиса, поскольку сегодня устойчивый европейский рабочий класс как историческая реалия практически отсутствует. Но не следует забывать, что «его главные достижения на Юге датируются этим столетием». Усиление и распространение проектов Андреса Мануэля Лопеса Обрадора, Джокови и Кеджриваля, охватывающих три континента, не кажется чем-то совершенно невозможным.

После первого срока Кена Ливингстона на посту мэра евро-американская городская политика стала намного более осторожной; городские правительства в Европе и Америке обычно связаны в своих действиях вышестоящими правительствами государств. Еще предстоит увидеть, что получится, к примеру, из деятельности правительства Мануэлы Кармен в Мадриде. Однако возможность социальных перемен не исключена. Простые люди не уходят со сцены. Они будут и впредь сбивать общую оптику глобального капитализма со всем его воображаемым. В городах их шансы на социальную трансформацию выше, чем где бы то ни было, а решающим фактором городских социальных перемен является, судя по всему, превращение столичных городов власти в города трансформаций.

Примечания

1

Gerö A. Modern Hungarian Society in the Making. Budapest: Central European University Press, 1995. Ch. 11. Площадь и расположенный на ней, в конце главного городского бульвара, монумент Тысячелетия часто оказывались конечным пунктом моих прогулок.

Gerö A. Modern Hungarian Society in the Making. Budapest: Central European University Press, 1995. Ch. 11. Площадь и расположенный на ней, в конце главного городского бульвара, монумент Тысячелетия часто оказывались конечным пунктом моих прогулок.

2

Therborn G. Monumental Europe: The National Years: On the Iconography of European Capital Cities // Housing, Theory and Society. 2002. Vol. 19. No. 1. P. 26–47.

3

К числу региональных проектов, ставших частью этой работы, относились: исследование восточноевропейских столиц, организованное в качестве конференции в Хельсинки при активной поддержке Маркку Кивинена (Markku Kivinen) и Энн Хейла (Anne Haila) и опубликованное в работе «Eastern Drama: Capitals of Eastern Europe 1830s–2006», в особом монографическом разделе журнала «International Review of Sociology» (2006. Vol. 6. No. 2); второй восточноевропейский проект с финансированием ЕС вместе с Ларисой Титаренко из Университета Минска, Анели Восилюте из Вильнюса, Афганом Абдуллаевым из Баку – он был сосредоточен на Баку, Минске и Вильнюсе, а его результаты были представлены в книге на русском языке под редакцией Титаренко (Постсоветские столицы: Минск. Вильнюс. Баку / под ред. Л.Г. Титаренко. Минск: Изд. центр БГУ, 2009); совместный проект с Фернандо Пересом Оярсуном (Fernando Pérez Oyarzún) из Католического университета в Сантьяго (Чили), выполненный на американо-латиноамериканской конференции в 2007 г., который не вылился в публикацию, но был сам по себе очень плодотворным; воркшоп по столицам в юго-восточной Азии в Бангкоке в 2008 г., организованный вместе с К.С. Хо (K.C. Ho) из Национального университета в Сингапуре, с результатами, опубликованными в качестве раздела в журнале «City» (2009. Vol. 13. No. 1). Благодаря Лорану Фуршару (Laurent Fourchard) из Университета Бордо и Саймону Беккеру (Simon Bekker) из Стелленбосского университета в ЮАР я получил доступ к исследованиям французских африканистов, с которыми я вместе с Беккером смог организовать в Дакаре в 2010 г. конференцию по столицам. Ее результаты были опубликованы в виде книги при участии африканской сети исследователей CODESRIA: Power and Powerlessness: Capital Cities in Africa /ed. by S. Bekker, G. Therborn. Cape Town: HSRC Press, 2012. Наконец, важными были и коллективные международные начинания. Профессор Ин Квон Парк (In Kwon Park) и журнал «International Journal of Urban Sciences» попросили меня выступить приглашенным редактором специального номера по проблеме городов и власти, который вышел в марте 2015 г. (Vol. 19. No. 1). Издательство Routledge опубликовало этот выпуск в 2016 г. в виде книги: Cities and Power / ed. by G. Therborn.

Моя исследовательская работа по городам включала, наряду с коллективными совместными проектами, еще и мои собственные статьи: Therborn G. Transcaucasian Triptych // New Left Review. 2007. 73 (о Тбилиси, Ереване и Баку); Identity and Capital Cities: European Nations and the European Union // The Search for a European Identity / ed. by F. Cerutti, S. Lucarelli. L.: Routledge, 2008 (о Брюсселе и конкуренции за статус столицы Евросоюза); Modern Monumentality: European Experiences // Approaching Monumentality in Archaeology / ed. by J. Osborne. Albany, NY: SUNY Press, 2014.

4

Терборн Й. Мир. Руководство для начинающих. М.: Изд. дом ВШЭ, 2015.

5

Le Galès P., Therborn G. Cities // Handbook of European Societies: Social Transformations in the 21st Century / ed. by S. Immerfall, G. Therborn. N.Y.: Springer, 2010. P. 59–89.

6

Mumford L. The Culture of Cities. N.Y.: Harcourt Brace, 1938. P. 3.

7

Mumford L. The City in History. N.Y.: Harvest, 1961/1989. P. 571.

8

Cohen G., Szabo F. Embodiments of Power. N.Y.: Berghahn Books, 2008.

9

Benevolo L. Die Geschichte der Stadt. Frankfurt: Verlag Zweitausendeins, 1983 (оригинальное издание: Storia della cittá. Rome: Laterza, 1975). Ch. 13.

10

Hall P. Cities in Civilization. L.: Pantheon, l998.

11

Tilly Ch. Coercion, Capital, and European States, AD 990–1992. Oxford: Oxford University Press, 1992 (1975); Тилли Ч. Принуждение, капитал и европейские государства. 990–1992 гг. М.: Территория будущего, 2009.

12

Ibid. P. 190, 185.

13

Hall P. Six Types of Capital City // Taylor J., Lengellé J., Andrew C. Capital Cities/Les Capitales. Ottawa: Carleton University Press, 1993; Hall P. Seven Types of Capital City // Planning Twentieth Century Capital Cities / ed. by D. Gordon. L.: Routledge, 2006. Большинство глав в сборниках под редакцией Тэйлора и коллег и Гордона весьма интересны и полезны.

14

Фуко М. Слова и вещи. СПб.: А-Cad, 1994. С. 28.

15

Sassen S. The Global City. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1991; Taylor P.J. World City Networks. L.: Routledge, 2004.

16

Критика некоторых, с моей точки зрения крайних и несостоятельных, принципов подхода политической экономии к исследованию городов представлена в моей работе «Конец парадигмы: актуальный кризис и идея безгосударственных городов»: Therborn G. End of a paradigm: The current crisis and the idea of stateless cities // Environment and Planning. 2011. Vol. 43. P. 272–285. Но я хотел бы также добавить, что считаю Саскию Сассен и Питера Тэйлора великими учеными-урбанистами, у которых я многому научился.

17

Военные «интервенции» были предприняты режимом Обамы в Афганистане, Ираке, Ливии, Пакистане, Сомали, Сирии и Йемене. См.: New York Times. 2016. 16 May. P. 1, 4. Конечно, война не была единственным занятием Обамы, но все же оказалась удивительно важным, если учесть, что речь о лауреате Нобелевской премии мира.

18

Vale L. Architecture, Power and National Identity. 2nd ed. N.Y.: Routledge, 2008.

19

Sonne W. Representing the State. N.Y.: Prestel, 2003.

20

Россман В. Столицы: их многообразие, закономерности развития и перемещения. М.: Издательство Института Гайдара, 2013.

21

Sudjic D. The Edifice Complex. N.Y.: Penguin, 2006.

22

Moore R. Why We Build. N.Y.: Harper Design, 2014.

23

Hatherley O. Landscapes of Communism. N.Y.: New Press, 2016.

24

Flagge I., Stock W.J. Architektur und Demokratie. Stuttgart: Hatje, 1992; Sudjic D. Architecture and Democracy. N.Y.: Te Neues, 2001.

25

Комичный пример скрытности финансов – инструкции, данные, вероятно, охранникам, как в гражданском, так и в униформе, охраняющим головной офис Голдман Сакс по адресу Уэст-стрит, 200 в нью-йоркском Баттери-парк-сити, внушительный, но не слишком броский небоскреб. Если подойти к одному из них и спросить, что это за здание, вам скажут: «Офисное здание». – «Что за офисное здание?» – «Ну, просто офисное здание». – «Я думал, где-то здесь находится Голдман Сакс, вы не знаете, где именно?» – «Нет». (Разговор записан 13 апреля 2016 г.) Комичность в том, что здание указано на официальных городских картах, а адрес легко пробить по Google.

26

Lefebvre H. The Production of Space. Oxford: Oxford University Press, 1991 [1974]; Лефевр А. Производство пространства. М.: Strelka-Press, 2015.

27

Я опираюсь здесь в основном, если не исключительно, на главу 3 «Образа города» Кевина Линча (Lynch K. The Image of the City. Boston: MIT Press, 1960; Линч К. Образ города. М.: Стройиздат, 1982) и на работу Спиро Костофа «Город оформленный» (Kostof S. City Shaped. N.Y.: Bulfinch Press, 1991), особенно на главы 3 и 4 этой книги, хотя власть не является в них основным предметом рассмотрения.

28

Цит. по: Kostof S. Op. cit. P. 209.

29

Davis M. Planet of Slums. N.Y.: Verso, 2006. P. 95.

30

До последнего времени «публичное» и «публичная сфера» были либо преимущественно, либо исключительно мужскими, если не считать некоторых куртизанок и хозяек европейских салонов. Однако женщины сыграли ключевую роль по крайней мере в двух решающих событиях европейской истории на пороге Модерна: в октябре 1789 г., когда кортеж рассерженных парижских женщин привез короля из Версаля в столицу, и в Петрограде в 1917 г., когда демонстрации женщин, требовавших хлеба, стали искрой, из которой разгорелась Февральская революция.

31

Capital Cities in Africa: Power and Powerlessness / ed. by S. Bekker, G. Therborn. Cape Town: Human Sciences Research Council, 2012.

32

Thiis-Evensen T. Arkitekturens maktgrammatik // Maktens korridorer / ed. C. Kullberg Christophersen. Oslo: Norsk Form, 1998.

33

Сходный глубокий анализ внутреннего общественного пространства, такого как в парламентах или мэриях, см.: Goodsell Ch. The Social Meaning of Civic Space. Lawrence: University Press of Kansas, 1988.

34

Therborn G. Modern Monumentality: European Experiences // Approaching Monumentality in Archaeology / ed. by J. Osborne. Albany: SUNY Press, 2014. P. 337 f.

35

Sert J.L., Léger F., Giedion S. Nine Points on Monumentality // Architecture Culture 1943–1968 / ed. by J. Ockman. N.Y.: Rizzoli, 1993. Р. 29–30. Журнал «Architectural Review» (1948. Vol. 104. P. 117–128) организовал представительный модернистский симпозиум по проблеме монументальности с участием Лусио Коста, Зигфрида Гидиона, Генри-Рассела Хичкока и других, где шведский дизайнер-функционалист и историк искусства Грегор Паульссон оказался единственным антимонументалистом: «Эмоциональной целью архитектуры должна быть интимность, а не монументальность».

36

El País. 2014. 23 November. 18.

37

См., например: Marton K. Hungary’s Authoritarian Descent // New York Times. 2014. 4 November. 6.

38

Зимой 2016 г. была совершена неудачная ночная попытка покушения на памятник Ленину в Донецке.

39

Weinreb B., Hibbert Ch. (eds). The London Encyclopedia. L.: Papermac, 1993. P. 444 ff, 864, 986 f.

40

Hillairet J. Dictionnaire historique des rues de Paris. Paris: Editions de Minuit, 1963. P. 38.

41

Yue Dong M. Republican Beijing. Berkeley: University of California Press, 2003. P. 71 ff.

42

О Джузеппе Терраньи дополнительно см.: Kallis A. The Third Rome, 1922–1943. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2014. P. 57–58, 64 ff.

43

Greenfield L. Nationalism: Five Roads to Modernity. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1992; Гринфельд Л. Национализм. Пять путей к современности. М.: ПЕР СЭ, 2008, хотя автор больше интересовалась национальной идентичностью.

44

Цит. по: Dillon P. The Last Revolution: 1688 and the Creation of the Modern World. L.: Pimlico, 2006. P. 212, 217.

45

Обширную научную литературу по этому вопросу можно свести к ключевым работам нескольких авторов, которых можно перечислить в алфавитном порядке: Бенедикт Андерсон, Эрнест Геллнер, Энтони Смит и Эрик Хобсбаум.

46

Giddens A. The Consequences of Modernity. Stanford, CA: Stanford University Press, 1990. P. 1; Гидденс Э. Последствия современности. М.: Праксис, 2011. C. 111.

47

Therborn G. The Right to Vote and the Four Routes to/through Modernity // State Theory and State History / ed. by R. Torstendahl. L.: SAGE, 1992. P. 62–92.

48

Не все логические комбинации оказались эмпирически значимыми.

49

Weber E. Peasants into Frenchmen. Stanford: Stanford University Press, 1976.

50

Chanda N. Bound Together. New Haven: Yale University Press, 2007. P. 165.

51

Zea L. El pensamiento latinoameriocano. Mexico City: Pormaca, 1965. Vol. 1. P. 65 ff, 103 ff; ср.: Annino A., Guerra F.-X. Inventando la nación. Iberoamérica. Siglo XIX. Mexico City: Fondo de Cultura Económica, 2003.

52

Simpson A., Oyètádé B.A. Nigeria: Ethno-Linguistic Competition in the Giant of Africa // Language and National Identity in Africa / ed. by A. Simpson. Oxford: OUP, 2008. P. 172.

53

Mitchell L. The Color Revolution. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2012. Ch. 7. Единственные исключения возникли в зонах развитой доколониальной межъязыковой торговли, в индонезийском архипелаге, где сформировался малайский язык как lingua franca, который в середине ХХ в. был переименован националистами в «индонезийский язык» (Bahasa Indonesia) (см.: Anderson B. Language and Power. Ithaca: Cornell University Press, 1990. Part II), и в Восточной Африке, в Танзании и Кении, где менее успешный суахили, язык группы банту, сформировался в контексте арабской торговли и был принят в качестве национального языка наряду с английским и местными наречиями (см.: Githiora Ch. Kenya: Language and the Search for a Coherent National Identity // Language and National Identity in Africa / ed. by A. Simpson. Oxford: OUP, 2008; Topan F. Tanzania: The Development of Swahili as a National and Official Language // Ibid.).

54

Rahman T. Language and Politics in Pakistan. Oxford: Oxford University Press, 1997. Ch. 6.

55

Poe D.Z. Kwame Nkrumah’s Contribution to Pan-Africanism: An Afro-Centric Analysis. L.: Routledge, 2003. P. 94.

56

Классическим исследованием этого особого, автономного европейского города является посвященный ему большой раздел в «Хозяйстве и обществе» Макса Вебера.

57

Огромный Кремль включает несколько храмов.

58

В Швеции церковной столицей была Упсала, которая расположена в 80 км к северу от Стокгольма. Там находился собор для коронаций, так что в политическом центре города доминировал королевский замок.

59

Уголок поэтов в Вестминстерском аббатстве был так назван и институализирован в XVIII в., хотя, к примеру, Джефри Чосеру поставили там внушительный памятник еще в 1556 г. (Pevsner N. London I: The City of London. Pevsner Architectural Guides. New Haven, CT: Yale University Press, 1957. P. 383 ff).

60

Это предварительный вывод, основанный на сравнении моих поверхностных впечатлений с подробным исследованием Николауса Певзнера (Ibid. P. 122 ff, 360 ff).

61

Лондонский монумент в память о Великом лондонском пожаре 1666 г. был по своему характеру похожим, хотя официально и секулярным. В 1681 г. на нем была сделана гневная антикатолическая надпись с обвинением в адрес «папского исступления», ставшего якобы причиной пожара. Надпись удалили в 1831 г. (The London Encyclopaedia / ed. by B. Weinreb, C. Hibbert. L.: Macmillan, 2008. P. 541).

62

Whitney M. Wren. L.: Thames & Hudson, 1971. P. 45.

63

Girouard M. Cities and People. New Haven; L.: Yale University Press, 1985. P. 120 ff.

64

Ságvari A. Studien der europåischen Hauptstadtentwicklung und die Rolle der Hauptstädte als Nationalrepräsentanten // Hauptstädte in europäischen Nationalstaaten / Hrsg. T. Schieder, G. Brunn. Nationalstädten, Munich: Oldembourg, 1983.

65

Le Goff J. Le phénomène urbaine dans le corps politique francais // Histoire de la France urbaine / ed. G. Duby. Vol. 2. Paris: Seuil, 1980. P. 322.

66

О Версале и его отношениях с Парижем см.: Solnon J.-F. Historie de Versailles. Paris: Perrin, 2003; Versailles / ed. J. Cornette. Paris: Pluriel, 2012.

67

Riddle M. Winchester: The Rise of an Early Capital // The Cambridge Cultural History of Britain / ed. by B. Ford. Cambridge: Cambridge University Press, 1992. P. 265, 434.

68

Barea L. Vienna: Legend and Reality. L.: Pimlico, 1993. P. 39.

69

Brunn G. Die deutsche Einigungsbewegung und der Aufstieg Berlins zur deutschen Hauptstadt // Hauptstädte in europäischen Nationalstaaten.

70

Juliá S. Madrid – Capital del Estado (1833–1993) // Juliá S. et al. Madrid: historia de una capital. Madrid: Fundación Caja de Madrid, 1995. Ch. 2.

71

Rokkan S. Cities, States, and Nations: A Dimensional Model for the Study of Contrasts in Development // Building States and Nations / ed. by S.N. Eisenstadt, S. Rokkan. Vol. I. L.: Sage publications, 1973.

72

Anderson P. Lineages of the Absolutist State. N.Y.: Routledge, 1974; Андерсон П. Родословная абсолютистского государства. М.: Территория будущего, 2010.

73

Gardes G. Le monument public français. Paris: Presses Universitaires de France, 1994. P. 14, 24 ff, 90 ff.

74

Pevsner N. Op. cit. P. 73.

75

Settele M. Denkmal. Wiener Stadtgeschichten. Vienna, 1995. S. 68–69.

76

Cleary R. The Place Royale and Urban Design in the Ancien Régime. Cambridge: Cambridge University Press, 1999.

77

Этот аргумент разработан в моей книге «Мир» (Therborn G. The World. Cambridge: Cambridge University Press, 2011. P. 54 ff; Терборн Й. Мир. Руководство для начинающих. М.: Изд. дом ВШЭ, 2015).

78

Wang Hui. China from Empire to Nation-State / transl. M. Gibbs Hill. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2014. Ch. 2.

79

Amalvi C. Le 14-e Juillet // Les lieux de mémoire. Vol. I. La République / ed. P. Nora. Paris: Gallimard, 1984. P. 424.

80

Hillairet J. Dictionnaire historique des rues de Paris. Paris: Edité par les editions de Minuit, 1963. P. 38.

81

Древнеримский процесс под названием damnatio memoriae включал уничтожение портретов и статуй (мертвых или смещенных) «плохих императоров» и удаление сведений о них из исторических записей (см.: Varner E. From Caligula to Constantine: Tyranny and Transformation in Roman Portraiture. Atlanta: Michael C. Carlos Museum, 2000).

82

Harvey D. Paris: Capital of Modernity. N.Y.: Routledge, 2003.

83

Vaulchier C. de. La recherche d’un palais pour l’Assemblée Nationale // Les Architectes de la Liberté. Paris: Ecole Nationale Supérieure des Beaux-Arts, 1989.

84

Favier J. Paris: Deux mille ans d’histoire. Paris: Hachette, 1997. P. 301 ff.

85

Две замечательные работы, посвященные последнему вопросу: Colley L. Britons: Forging the Nation, 1707–1837. New Haven, CT: Yale University Press, 2005; Kumar K. The Making of English National Identity. Cambridge: Cambridge University Press, 2003.

86

Только в ходе Французской революции слово «революция» приобрело свое современное значение («раскрытие нового будущего») и утратило значение префикса «ре», указывающего на движение вспять.

87

В своей получившей широкое признание и весьма интересной книге йельский историк Стив Пинкус, не обращая слишком большого внимания на сами понятия «современный» и «революция», называет революцию 1688 г. «первой современной революцией» (Pincus S. 1688: The First Modern Revolution. New Haven, CT: Yale University Press, 2009).

88

Цит. по: Dillon P. Last Revolution: 1688 and the Creation of the Modern World. L.: Pimlico, 2006. P. 239, 128.

89

Hood J. Trafalgar Square: A Visual History of London’s Landmark Through Time. L.: Batsford, 2005. P. 35.

90

Hollis L. The Stones of London. L.: Orion, 2011. P. 200. В 1857 г. парламент отделил придворных, включенных в «лист», от подчиненной парламенту «гражданской службы» (Davies N. The Isles: A History. Oxford: Oxford University Press, 2000. P. 632).

91

Nenner H. The Right to Be King: The Succession to the Crown of England, 1603–1714. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1995. P. 248.

92

Davies N. The Isles. L.: Macmillan, 1999. P. 629.

93

Colley L. Op. cit. P. 216.

94

См.: Mace R. Trafalgar Square: Emblem of Empire. L.: Lawrence and Wishart, 1976. Ch. 4; Hood J. Op. cit. P. 46 ff. Установка колонны первоначально была инициативой частного, но, конечно, поддерживаемого на высшем уровне Комитета памятника Нельсону, который, однако, не смог профинансировать работу до конца. Казначейство согласилось поучаствовать, но вначале выдвинуло определенные требования по экономии. Правящая элита Дублина, «второго города Империи», была намного более активной и эффективной, поставив памятник Нельсону на главной улице уже в 1809 г. В 1966 г., накануне 50-летия ирландского Пасхального восстания против британцев, Ирландская республиканская армия подорвала колонну.

95

Pevsner N. Op. cit. P. 87–101.

96

Therborn G. Monumental Europe: The National Years: On the Iconography of European Capital Cities // Housing, Theory and Society. 2002. Vol. 19. No. 1. P. 26–47.

97

В национальной монархии Нидерландов главный город, Амстердам, определяется как столица королевства, однако обычные критерии, определяющие столицу – которая должна быть резиденцией главы государства, правительства и законодательного собрания, – применимы только к Гааге. Республика Соединенных провинций, в которой господствовали отдельные города, никогда не признавала Гаагу как город.

98

Как и везде в Европе, в казино здесь размещались не игорные заведения, а в основном рестораны и увеселительные заведения.

99

Bastéa E. The Creation of Modern Athens. Cambridge: Cambridge University Press, 2000. P. 89 ff. Великий немецкий архитектор Шинкель набросал план города, но вскоре от него отказались, в основном, судя по всему, из-за возражений Баварской королевской семьи.

100

Gjuzelev V. Die Hauptstadt-Entwicklung in Bulgarien // Hauptstädte zwischen Save, Bosporus und Dnjepr / Hg. H. Heppner. Vienna: Bohlau, 1999. S. 145–170, 159 ff.

101

Bastéa E. Op. cit. P. 18 ff.

102

Также это должно стать предупреждением относительно слишком простых социально-политических интерпретаций на основе архитектуры, если учесть то, что в Греции в период 1934–1974 гг. часто правили силовики и диктаторы, а не парламент. Более подходящим является пример Копенгагена, хотя он и более случаен. Когда в 1849 г. конституционная монархия пришла на смену абсолютистской, две палаты парламента переехали во дворец Кристиансборг, однако в 1884 г. он сильно пострадал от пожара. Король переехал во дворец XVIII в., меньший по величине, но вполне изысканный, который находился чуть в стороне от центра, в Амалиенборге, а парламент разместился в старых казармах. В 1918 г. парламент вернулся в Кристиансборг, тогда как королевское семейство осталось в своем новом дворце.

103

Gjuzelev V. Op. cit. S. 163.

104

Суверенное Королевство Сербия, как и независимые болгарское и румынское государства, стало следствием договоренностей нескольких империй на Берлинском конгрессе 1878 г.

105

Качественным общим обзором первых этапов истории национальных столиц на Балканах и в Центральной и Восточной Европе является коллективная работа: Gunzberger Makkas E., Damiljanovic Conley T. (eds). Capital Cities in the Aftermath of Empires. L.: Routledge, 2010.

106

Book T. Belgrad. Belgrade: Växjö, 1987. P. 130.

107

Wilhelmy H. Hochbulgarien II: Sofia. Kiel: Buchdruckerei Schmidt & Klaunig Kiel, 1936. S. 119.

108

Iosa I. Bucarest: L’emblème d’une nation. Rennes: Presses Universitaires de Rennes, 2011. P. 35.

109

См.: Therborn G. European Modernity and Beyond: The Trajectory of European Societies, 1945–2000. L.: SAGE, 1995. P. 43 ff.

110

Hojda Z., Pokorný J. Denkmalkonflikten zwischen Tschechen und Deutschbömen // Burgerliche Selbstdarstellung / Hrsg. H. Haas, H. Stekl. Vienna: Böhlau, 1995. S. 214 ff.

111

Toman R. Wien: Kunst und Architektur. Köln: Köneman, 1999. S. 164.

112

Schorske C. Fin-de-siècle Vienna. N.Y.: Vintage, 1980. P. 29 ff.

113

Ратуша видна на вкладыше плана 1859 г., воспроизведенного в виде факсимиле в работе: Schorske C. Op. cit. P. 32–33. Однако она не упоминается в главе Шорске о Рингштрассе, во всех иных отношениях весьма подробной.

114

Kapnert G. Ringstrassedenkmäler. Wiesbaden, 1973. S. 29 ff.

115

См. далее: Therborn G. Monumental Europe…

116

Этот пафосный династический документ пережил революцию ноября 1918 г. (благодаря социал-демократам), Веймарскую республику и Третий рейх. Во время Второй мировой войны аллея была повреждена, и после войны французские оккупационные власти просто потребовали ее разрушить. В 1947 г. силы союзников приняли решение не взрывать ее, а перенести в другое место, что и было сделано в 1950 г. (Lehnert U. Der Kaiser und die Siegesallee: Reclame royale. Berlin: Reimer, 1998. S. 321 ff).

117

Уже после смерти Густава III в 1792 г. новое правительство (регентство) закрепило тот факт, что художественная коллекция является собственностью не лично короля, а королевства. Ее следовало хранить в Королевском музее, временно размещенном в королевском замке.

118

Несмотря на это необычное топонимическое великодушие, обычно шведы считают, что норвежцы до смешного националистичны.

119

La Civiltá Cattolica. 1871. 28 December. Здесь цит. по: Riccardi A. La Vita Religiosa // Roma Capitale / ed. V. Vidotto. Bari: Laterza, 2002. P. 273.

120

Berggren L., Sjöstedt L. Legitimering och förändringspropaganda – monumentpolitik i Rom 1870–95 // Kulturarvet i antikvarisk teori och praktik. Stockholm: Riskasdikvarieämbetet, 1993. S. 45–71.

121

Couto D. Histoire de Lisbonne. Paris: Fayard, 2000. P. 236–237; относительно Мадрида см.: Revilla González F., Ramos R. Historia de Madrid. Madrid: La Librería, 2005. P. 151 ff.

122

Ciampani A. Municipio capitolino e governo nazionale da Pio IX a Umberto I // Roma Capitale. P. 43 ff.

123

Rokkan S. Op. cit.

124

Ср.: Hall T. Planung europäischer Hauptstädte. Stockholm: Almquist & Wiksell, 1986. P. 212 ff. Анспах, в частности, занимался планированием центрального Брюсселя. Позднее Бюлсу пришлось спорить с королем.

125

Люгер был также известным антисемитом и, возможно, источником вдохновения для Гитлера.

126

Baron Haussmann. Memoires. Paris: Seuil, 2000 [1890–1893]. P. 575, 705, 735.

127

Favier J. Op. cit. P. 87.

128

Peters G. Kleine Berliner Baugeschichte: Von der Stadtgrundung bis zur Bundeshauptstadt. Berlin: Stapp, 1995. S. 84.

129

Cacciato M. Lo sviluppo urbano e il disegno della cittá // Roma Capitale. P. 128, 147.

130

Hall T. Op. cit.

131

Испанское слово, использованное в плане Мадрида 1860 г. (Juliá S. Madrid: historia de una capital. Madrid: Fundación Caja de Madrid, 1995. Ch. 3), а потом также и для обозначения частей города, построенных в соответствии с этим планом расширения.

132

Baron Haussmann. Op. cit. P. 257.

133

Baron Haussmann. Op. cit. P. 791.

134

Porter R. London: A Social History. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1996. P. 321.

135

Однако аристократическая элита, управлявшая Венгрией, отвергла наиболее известного представителя сецессиона, будапештского архитектора Эдена Лехнера, а в 1902 г. запретила поручать ему государственные заказы (Nemes R. Budapest // Capital Cities in the Aftermath of Empires / ed. by E. Gunzberger Makkas, T. Damiljanovic Conley. L.: Routlege, 2010. P. 147).

136

Hargrove J. Les statues de Paris // Les lieux de mémoire. Vol. II. La Nation / ed. P. Nora. Paris: Gallimard, 1986.

137

Leprun S. Exposition colonial internationale 1931 // Les Expositions universelles à Paris de 1855 à 1937 / ed. B. de Andia. Paris, 1989. P. 167–171.

138

Wusten H.V.D., De Vos S., Deurloo R. “Les Pays-Bas Tropicaux”: L’imaginaire colonial dans la toponymie néerlandaise // Géographie et Cultures. 2006. T. 60. P. 97–98.

139

Это исследование, хотя по целям своим и глобальное, не может быть энциклопедическим по своему охвату. Здесь мы не рассматриваем многие малые государства, включая Израиль, который тоже является государством колонистов, со своей собственной историей и особой хронологией.

140

Американские колонии видели в своем конфликте спор с британским парламентом и требовали, чтобы у короля была законная прерогатива, позволяющая отменять решения парламента в пользу колонистов (Nelson E. The Royalist Revolution: Monarchy and the American Founding. Cambridge, MA: Belknap, 2015). Жители Южной Америки подняли восстание, когда выяснили, что законный испанский король был низложен Наполеоном.

141

См.: Sábato H. (ed.). Ciudanía política y formación de las naciones. Mexico: Fondo de Cultura Económica, 1999; Demélias M.-D. La Invención Política: Bolivia, Ecuador, Perú en el siglo XIX. Lima, 2003. Сан-Мартин, националистический освободитель Перу, который пришел с армией из Аргентины, официально отменил категорию «индеец», приравняв индейцев к «перуанцам».

142

Passonneau J. Washington Through Two Centuries. N.Y.: Monacelli Press, 2004. P. 16 ff.

143

Похоже, что это не было публичным политическим решением. Однажды я спросил выдающегося и очень известного американского историка Гордона Вуда, когда и как было принято решение о названии. И он совершенно откровенно ответил, что не знает, хотя и думает, что оно с самого начала имелось в виду в проекте федерального округа. Согласно монументальной истории города за авторством Джозефа Пассоно (Ibid. P. 18), решение приняли назначенные президентом заказчики.

144

Passonneau J. Op. cit. Ch. 2–3.

145

Meyer J. The Eagle and the Dragon: Comparing the Designs of Washington and Beijing // Washington History. 1996. Vol. 8. No. 2. P. 13.

146

Arndt L.-P. “Imperial City” versus “Federal Town”. Münster: Lit Verlag, 1998.

147

Harris C.M. Washington’s “federal city”, Jefferson’s “federal town” // Washington History. 2000. Vol. 12. No. 1. P. 49–53.

148

Passonneau J. Op. cit. P. 42.

149

Dickens Ch. American Notes for General Circulation. N.Y.: Penguin, 2000 [1842]. P. 129–130.

150

Berman D. Local Government and the States. Armonk, NY: M.E. Sharpe, 2003.

151

Douglass F. A Lecture on Our National Capital. Washington, DC: Smithsonian Institution Press, 1978 [1875]. P. 21.

152

Passonneau J. Op. cit. P. 39.

153

Abbott C. Political Terrain: Washington, D.C., from Tidewater Town to Global Metropolis. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1999. P. 50.

154

McLaughlin Green C. Washington: Village and Capital. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1962. P. 399; Caretto E. Italian Imprints // The Italian Legacy in Washington D.C.: Architecture, Design, Art, and Culture / ed. by L. Molinari, A. Canepari. N.Y.: Skira Rizzoli, 2007. P. 173.

155

Savage K. Monument Wars: Washington, D.C., the National Mall, and the Transformation of the Memorial Landscape. Berkeley: University of California Press, 2009. P. 78 ff. Статуя Джорджа Вашингтона, которая, согласно решению 1783 г., должна была быть «изготовлена лучшим художником Европы», так и не была выполнена (Morales-Vázquez R. Imagining Washington: Monuments and nation-building in the early capital // Washington History. 2000. Vol. 12. No. 1. P. 14).

156

McLaughlin Green C. Op. cit. P. 221 ff.

157

Thomas Ch. The Lincoln Memorial and American Life. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2002. P. 143.

158

Наиболее полный обзор вашингтонской городской иконографии представлен, вероятно, в работе: Goode J. Washington Sculpture: A Cultural History of Outdoor Sculpture in the Nation’s Capital. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2008.

159

Военный облик поддерживается расширением военных и силовых ведомств после холодной войны; в экономику Вашингтона была вложена значительная доля обильных государственных контрактов. Непрерывные войны, которые США вели после краха Советского Союза, стали подарком для вашингтонской экономики и доходов элит. Lowrey A. While most of America Struggles, its Capital Thrives on Government Cash // International Herald-Tribune. 2013. 12 January; Galbraith J. Inequality and Instability: A Study of the World Economy Just Before the Great Crisis. Oxford: Oxford University Press, 2012.

160

Savage K. Op. cit. P. 292, 353 n.

161

Bellamy R. The Architecture of Government // Construire une capital – Ottawa: Making a Capital / ed. by J. Keshen, N. St-Onge. Ottawa: University of Ottawa Press, 2001. P. 435; ср.: Taylor J. Ottawa: An Illustrated History. Toronto: Lorimer, 1986.

162

Вопрос встал на повестку, поскольку в канадский сенат могли выбираться только люди. (См.: Munroe S. 10 Firsts for Canadian Women in Government // About.com. 2015. 21 May <http://canadaonline.about.com./cs/women>.) В 2000 г. пять женщин из Альберты, которые подняли эту проблему, были увековечены на Парламентском холме замечательным ансамблем, изображающим их неформальное собрание.

163

National Capital Planning Commission. Capital in the Making – Bâtir une capitale. Ottawa: Government of Canada, 1998. P. 12.

164

National Capital Planning Commission… P. 102.

165

Pegrum R. The Bush Capital: How Australia Chose Canberra as Its Federal City. Sydney: Hale & Iremonger, 1983.

166

Sonne W. Representing the State. N.Y.: Prestel, 2003. Ch. 4.

167

Pegrum R. The Bush Capital: How Australia Chose Canberra as Its Federal City. Canberra: Hale & Iremonger, 1983. P. 184; Crowley D., Reid S.E. Socialist Spaces: Sites of Everyday Life in the Eastern Bloc. Oxford: Berg Publishers, 2002.

168

Headon D. The Symbolic Role of the National Capital. Canberra: National Capital Authority and the Commonwealth of Australia, 2003.

169

Легенда об АНЗАК получила сильный стимул благодаря официальному военному корреспонденту Чарлзу Бину, работавшему под защитой группы солдат, и специально продвигалась австралийским правительством еще с начала 1920-х годов в качестве патриотического и одновременно имперского нарратива. Ее снова подняло на щит в середине 1990-х годов консервативное правительство Говарда, когда ее открыто связали с новыми австралийскими авантюрами в Афганистане и Ираке. См.: Thomson A. ANZAC Memories: Living with the Legend. Clayton, Australia: Monash University Publishing, 2013, особенно гл. 5 и 8.

170

Герберт Бейкер был протеже Сесиля Родса с весьма развитым имперским чувством. Проект здания Союза первоначально включал и место для туземцев. Хотя и это было для южноафриканского правительства слишком, сама идея Бейкера может послужить красноречивым примером идеологии колонистов: Бейкер предлагал сделать за пределами здания небольшое место для сбора туземцев, «где туземцы, не заходя в здание, могли бы ощущать величие государства» (Vale L. Architecture, Power, and National Identity. Yale: Yale University Press, 1992. P. 78; Sonne W. Op. cit. P. 199 ff).

171

City of Pretoria. Official Guide. Pretoria. P. 90, 222 (год не указан, скорее всего, середина 1950-х).

172

Nuttall Z. Royal Ordinances Concerning the Layout of New Towns // Hispanic American Historical Review. 1921. Vol. 4. No. 4. P. 743–753; ср.: Sanz Camañes P. Las ciudades en la América hispana: siglos XV al XVIII. Madrid: Silex, 2004.

173

Demélias M.-D. Op. cit. P. 197. Вице-король Новой Испании узнал о новостях раньше, в июне 1808 г. (Vázquez Mellado A. La ciudad de los palacios: Imagenes de cinco siglos. Mexico City: Editorial Diana, 1990. P. 128–129).

174

Demélias M.-D. Op. cit. P. 129–130. Первые подобные революционные хунты были созданы в Чукисаке и Лас-Пас (Боливия), а также в Кито (Эквадор) в 1809 г. (Ibid. P. 190), что использовалось в качестве не вполне оправданного повода для празднований двухсотлетия Боливии и Эквадора в 2009 г. Классический обзор испаноамериканских революций, отстаивавших независимость, см.: Lynch J. The Spanish American Revolutions, 1808–1826. N.Y.: W.W. Norton, 1976.

175

Vázquez Mellado A. Op. cit. P. 162 ff.

176

Lynch J. Op. cit. P. 29 n. Линч опирается на фон Гумбольдта. В своей важной речи в Ангостуре в 1819 г. Боливар заявил: «Мы не европейцы, мы не индейцы, мы средний род между аборигенами и испанцами» (цит. по: Ibid. P. 39).

177

Brading D.A. Social Darwinism and Nationalism in Mexico // Nations and their Histories / ed. by S. Carvalho, F. Gemenne. N.Y.: Palgrave Macmillan, 2009. P. 112. Дело в том, что восставшая креольская нация сама была в каком-то смысле связана с доколумбовой мексиканской нацией. В других случаях отделения иберийских колоний, исключая Перу, эта связь либо отсутствовала, либо была незначительной.

178

Наиболее часто используемая первыми националистами Мексики иконическая картина отсылала к доиспанскому символизму: орел на кактусе опунция со змеей в клюве (Florescano E. de. Imágenes de la Patria. Madrid: Taurus, 2005. Ch. 3). В 1925 г. Хосе Васконселос, министр образования, а в 1920–1930-х годах важный идеолог мексиканской революции, опубликовал книгу «La raza cósmica» («Космическая раса»), в которой отстаивал некую «ибероамериканскую миссию», основанную на опыте смешения рас и состоящую в том, чтобы привести человечество к более высокой, эстетической цивилизации, созданной прекрасными людьми «всех четырех современных рас, Белых, Черных, Красных и Желтых», образующих таким образом «космическую расу» (Vasconcelos J. La raza cósmica. Mexico City: Espasa Calpe, 1925).

179

Gruzinski S. Histoire de Mexico. Paris: Fayard, 1996. Ch. 11. Интересный рассказ о городе дворцов колониальной эпохи и периода ранней независимости см.: Vázquez Mellado A. Op. cit.

180

Humboldt A. von. Ensayo politico sob reel Reinode Nueva España. Mexico City: Porrúa, 1966 [1822]. P. 64, 79.

181

То, что Хуарес смог занимать самые высокие посты в Мексике, сначала в качестве судьи верховного суда, а затем в качестве избранного президента, говорит нам кое-что о возможностях, открывшихся в Ибероамерике, которых в Северной Америке пришлось ждать еще больше столетия. Но его опыт был абсолютно уникальным – это был сирота, которого нашел и воспитывал францисканец, разглядевший его необыкновенный талант.

182

Olsen P.E. Artifacts of Revolution: Architecture, Society, and Politics in Mexico City, 1920–1940. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2008. Ch. 6.

183

Barrenechea R.P., Rivera Martínez E. (eds). Antología de Lima. Lima: Fundación M.J. Bustamante de la Fuente, 2002. P. 11.

184

Существует весьма интересная литература по иконографии в колониальной Лиме и Перу: Périssat K. Lima fête ses Rois. Paris: Editions L’Harmattan, 2002; Ortemberg P. Rituels du pouvoir à Lima. Paris: EHESS, 2012. У Джеймса Хиггинса (Higgins J. Lima: A Cultural History. Oxford: Oxford University Press, 2005. P. 96 ff) есть интересный раздел о просвещенческом «Обществе любителей страны» и их концепции инко-испанской преемственности.

185

Barrenechea R.P., Rivera Martinez E. (eds). Op. cit. P. 11 ff, 412; Ortemberg P. Op. cit.

186

В колониальной Лиме никогда не было большого дворца вице-короля, в отличие от Мексики, а тот, что был, к моменту получения независимости находился в запущенном состоянии (Higgins J. Op. cit. P. 35).

187

Ramón G. The Script of Urban Surgery: Lima, 1850–1940 // Planning Latin American Cities, 1850–1950 / ed. by A. Almadoz. L.: Routledge, 2002; Anonymous. Lima, Paseos de la Ciudad y su Historia. Lima: Guías Expreso, 1998.

188

Wilhelmy H. Südamerika im Spiegel seiner Städte. Hamburg: De Gruyter, 1952. S. 238; Rapoport M., Seoane M. Buenos Aires: Historia de una ciudad: 2 vols. Buenos Aires: Planeta, 2007. P. 48.

189

Rapoport M., Seoane M. Op. cit. P. 167 ff.

190

González L., Condoleo S., Zangrandi M. Buenos Aires festeja el Centenario. Periferias, conflictos y esplendedores de una ciudad en construcción // Aquellos años franceses / ed. F.X. González. Santiago: Taurus, 2012. P. 261 ff.

191

Rapoport M., Seoane M. Op. cit. P. 182 ff.

192

Salas H. El Centenario: La Argentina en su hora más gloriosa. Buenos Aires: Planeta, 1960. P. 160 ff.

193

Viñuales R.G. Monumento conmemorativo y espacio público en Iberoamérica. Madrid: Catedra, 2004. P. 710.

194

Gutiérrez R. Buenos Aires, A Great European City // Planning Latin American Capital Cities, 1850–1950. P. 68 ff.

195

Ortiz Gaitán A.E. Bogotá, El Dorado: Arquitectura, historia e historias. Bogotá: Universidad de Gran Colombia, 2005. P. 72.

196

Wilhelmy H. Op. cit. P. 157 ff; Lynch J. Op. cit. Ch. 7; Planning Latin American Capital Cities, 1850–1950. P. 36 (о населении в XIX в.). Столетие, отпразднованное в 1910 г., прошло под консервативными лозунгами, большую роль играла Церковь, акцентирующая уважение к Испании, как в отношениях дочери и матери (Colón Llamas L.C. Representar la nación en el espacio urbano: Bogotá y los festejos del Centenario de la Independencia // Construir Bicentenarios Latinoamericanos en la Era de Globalización / ed. M. Gutman, M. Cohen. Buenos Aires: Infinito, 2012. P. 328).

197

Показатели численности населения в ХХ в. приводятся по: Gilbert A., Dávila J. Bogotá: Progress within a Hostile Environment // Capital City Politics in Latin America / ed. by D. Myers, H. Dietz. Boulder, CO: Lynne Rienner, 2002. P. 30, 127.

198

Veira S.M. Bogotá: La metrópoli de los Andes. Bogotá: I.M. Editores, 2008. P. 38, 66.

199

Я благодарен друзьям из Боготы, которые любезно показали мне город и познакомили с различными его аспектами. Среди них – Хуан Луис Родригес, показавший мне замечательную архитектуру Сальмоны, Рикардо Мено, который водил меня по бедным районам, и Мария Хосе Альварес, которая поделилась со мной исследованиями городской периферии. Полезный исторический контекст можно найти в работе: Trujillo R.A. Historia de Colombia contemporánea. Bogotá: Universidad de los Andes, 2011.

200

Эта захватывающая – все еще не до конца проясненная – история излагается в статье нынешнего колумбийского министра юстиции, отец которого, судья верховного суда, был застрелен во время тех событий. Но пуля, от которой он погиб, не могла быть выпущена из оружия, использовавшегося партизанами Движения 19 апреля. См.: El Tiempo. Bogotá. 2015. 8 November. P. 10.

201

Чилийская демократия в XX – начале XXI в. показала свое удивительное постоянство, возможно уникальное. Многие семьи президентов и политиков этого времени продолжают играть первую скрипку в политике, бизнесе и культуре, например семейства Булнес, Эдвардс, Эррасурис, Ларраин, Монтт, Риеско.

202

Интересной похвалой чилийским консерваторам XIX в. представляется статья: Valenzuela J.S. Class Relations and Democratization: A Reassessment of Barrington Moore’s Model // Centeno M.A., López-Alves F. The Other Mirror. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2001. В качестве классической марксистской альтернативы выступает небольшая работа: Kaplan M. Formación del estadio nacional en América Latina. Santiago: Colección Estudios Internacionales, 1969.

203

Wilhelmy H. Südamerika im Spiegel seiner Städte. Hamburg: De Gruyter, 1952. S. 203.

204

Gutiérrez R. Arquitectura y urbanismo en Iberoamérica. Madrid: Catedra, 2002. P. 289.

205

Viñuales R.G. Op. cit. P. 618.

206

Историю планирования Сантьяго см.: Pérez Oyarzún F., Rosas Vera J. Cities within the City: Urban and Architectural Transfers – Santiago de Chile, 1840–1940 // Planning Latin American Cities, 1850–1950. P. 109–138. И до, и после Викуньи Маккенны в Сантьяго активно работали несколько французских архитекторов (а Гонсалес Эррасурис назвал период 1870–1900 гг. «теми французскими годами»). Важный отпечаток оставил также австриец Карл Бруннер, разбивший Гражданский квартал.

207

Слова Б. Викуньи Маккенны (1870) цит. по: Munizaga Vigil G. Les grandes étapes du dévéloppement urbain de Santiago // Santiago Poniente: développement urbain et patrimoine. Santiago: Ministry of Culture and Communication, 2000. P. 34.

208

Lessa C. O Rio de todos os Brasis. Rio de Janeiro: Editora Record, 2005. P. 71, 82.

209

Benchimol J. Pereira Passos: Um Haussmann Tropical. Cidade do Rio de Janeiro, 1992. P. 36 ff.

210

Benchimol J. Op. cit.; Seara B. Guia de roteiros do Rio antigo. Rio de Janeiro: Globo, 2004.

211

Rosso Del Brenna G. O Rio de Janeiro de Pereira Passos. Rio de Janeiro: Routledge, 1985. P. 19.

212

Программа инаугурации воспроизведена в: Vidal L. De Nova Lisboa à Brasília. Brasília: UNB, 2002. P. 280–281.

213

Holston J. The Modernist City: An Anthropological Critique of Brasilia. Chicago: University of Chicago Press, 1989. P. 70.

214

У выбранной даты, 3 мая (на самом деле вторая месса Кабрала), интересное значение, поскольку, в отличие от первой мессы 26 апреля, на этой туземцы не присутствовали. В 1957 г. к президенту пригласили делегацию индейцев из местного региона, которым была отдана дань уважения. Когда же открывали новую модернистскую столицу, никаких туземцев на церемонию не пригласили (Vidal L. Op. cit. P. 268 ff, 280 ff).

215

Kubitschek J. Por Que Construí Brasília. Brasília: Senado Federal, Conselho Editorial, 2000 [1975]. P. 31 ff.

216

О модернистской бразильской архитектуре см.: Andreoli E., Forty A. Brazil’s Modern Architecture. N.Y.: Phaidon, 2004. Ch. 3; о MoMa и Бразилии см.: Quezado Dekker Z. Brazil Built. The Architecture of the Modern Movement in Brazil. L.: Taylor & Francis, 2001.

217

Kubitschek J. Op. cit. P. 7 ff.

218

Планировалось, что автомобильное движение не будет ограничиваться ни перекрестками, ни светофорами.

219

Vidal L. Op. cit. P. 238; Holston J. Op. cit. P. 76 ff.

220

Lins Ribeiro G. O Capital Da Esperança: A Experiência Dos Trabalhadores Na Construção De Brasília. Brasília: UNB, 2008. Ch. 2, 4.

221

Интервью Лусио Косты: Vidal L. Op. cit. P. 241; ср.: Holston J. Op. cit. Ch. 6.

222

Lins Ribeiro G. Op. cit. P. 240.

223

UN Human Settlement Programme. State of Latin American and Caribbean Cities 2012. Nairobi: United Nations, 2013. Fig. 2.6.

224

Netto Gonzalez S.F. As formas concretas da segregacão residencial em Brasilia // Brasília em questão / ed. A. Paviani. Brasília: UNB, 1985. P. 92. Наиболее богатые слои сконцентрировались в двух незаконно приватизированных зонах у озера, где в 1997 г. у двух третей жителей был семейный доход, превышающий минимальную зарплату в 40 раз (Brasil mar Ferreira Nunes. Brasilia: A fantasia corporoficada. Brasilia: Paralelo 15, 2004. P. 106).

225

Osterhammel J. Colonialism: A Theoretical Overview. Kingston, Jamaica: Markus Wiener, 1997. P. 51.

226

В 1930-е годы вице-короля обслуживали 6 тыс. слуг (Cannadine D. Ornamentalism: How the British Saw Their Empire. Oxford: Oxford University Press, 2001. P. 56).

227

В 1980 г. топонимическая политика была институциализирована через учреждение Государственного агентства по названиям. Касательно топонимии Дели и его памятников я многим обязан докладу, подготовленному для моего исследовательского проекта профессором Анандом Кумаром из Университета Джавахарлала Неру и двумя его студентами, Рамешем Сингхом и Сарадой Прасанной Дасом.

228

Gupta N. Concern, Indifference, Controversy: Reflections on Fifty Years of “Conservation” in Delhi // Delhi: Urban Space and Human Destinies / ed. by V. Dupont, E. Tarlo, D. Vidal. New Delhi: Manohar, 2000. P. 167 ff.

229

Menon K. The Contemporary Architecture of Delhi: The Role of the State as Middleman // Delhi: Urban Space and Human Destinies. P. 147.

230

Ср.: Khanna R., Parhawk M. The Modern Architecture of New Delhi. New Delhi: Random House India, 2008. P. 174 ff. Оно было построено одним из самых выдающихся архитекторов Индии Раджем Ревалом.

231

См.: Lang J., Desai M., Desai M. Architecture and Independence. Oxford: Oxford University Press, 1997; Khanna R., Parhawk M. Op. cit.

232

Nilsson S.A. The New Capitals of India, Pakistan, and Bangladesh. Lund: Studentlitteratur, 1973. P. 134.

233

Lang J. et al. Op. cit. P. 201 ff.

234

Khanna R., Parhawk M. Op. cit. P. 33.

235

Vidal D., Tarlo E., Dupont V. The Alchemy of an Unloved City // Delhi: Urban Space and Human Destinies / P. 20; Mishra B., Singh R.-B., Malik A. Delhi: Housing and Quality of Life // Million Cities of India. Vol. I / ed. by R.P. Mishra, K. Mishra. New Delhi: Sustainable Development Foundation, 1997. P. 204 ff.

236

Sengupta R. Delhi Metropolitan. N.Y.: Penguin, 2007. Ch. 5.

237

Vidal D. et al. Op. cit. P. 16.

238

Mishra B. et al. Op. cit. P. 199; ср.: Cadène P. Delhi’s Place in India’s Urban Structure // Delhi: Urban Space and Human Destinies.

239

Касательно строительства Исламабада, помимо моих собственных наблюдений, сделанных в 2004 г., я также опирался на работы: Kwaja Z.D. Memoirs of an Architect. Lahore: Ferozesons, 1998; Nilsson S.A. Op. cit.; Yakas O. Islamabad: The Birth of a Capital. Oxford: Oxford University Press, 2001.

240

Doxiadis C. Islamabad: The Creation of a New Capital // Town Planning Review. 1965. Vol. 36. No. 1. P. 17.

241

Hanif Raza M. Islamabad and Environs. Islamabad: Colorpix, 2003. P. 71–81.

242

Kwaja Z.D. Op. cit. P. 944 ff.

243

Ibid. P. 122.

244

Kusno A. Behind the Postcolonial: Architecture, Urban Space, and Political Cultures in Indonesia. N.Y.: Routledge, 2000. P. 55. Абидин Кусно много писал о Джакарте, соединив архитектурную и социологическую перспективы. См. также его: Appearances of Memory: Mnemonic Practices of Architecture and Urban Form in Indonesia. Durham, NC: Duke University Press, 2010.

245

Abeyasekere S. Jakarta: A History. Oxford: Oxford University Press, 1987. P. 154.

246

Сукарно был известен своим распущенным сексуальным поведением, и, вероятно, сексуальные образы давались ему легко, но к делу национального освобождения это не относится. Доисламская индуистско-буддийская мифология увековечена в Джакарте и в других формах, в том числе в диорамах, посвященных национальной истории, расположенных у основания Монаса. Касательно этого памятника см.: McDonald G. Indonesia’s Medan Merdeka: National Identity and the Built Environment // Antipode. 1995. Vol. 27. No. 3. P. 270–293. Классический обзор национальной символики Джакарты дан голландским антропологом Петером Насом: Nas P. Jakarta, City Full of Symbols: An Essay in Symbolic Ecology // Sojourn. 1992. Vol. 72. P. 175–207. Это была первая крупная публикация автора в данной области в его долгой научной карьере, сосредоточенной главным образом на городской символике.

247

Увековеченное в памятнике примирение Сукарно и Хатты после смерти напоминает такое же примирение Мао и Лю Шаоци в Пекине.

248

Santoso J. The Fifth Layer of Jakarta. Jakarta: Tarumanagara University, 2009.

249

См.: Lai Chee Kien. Building Merdeka, Independence Architecture in Kuala Lumpur, 1957–1966. Kuala Lumpur: Petronas, 2007. Ch. 10.

250

См. пышное агиографическое издание, посвященное башням Петронас: Gurdip Singh (ed.). Sculpting the Sky: Petronas Twin Towers. Kuala Lumpur: Petronas, 1998.

251

См.: Kim K.-J. (ed.). Seoul, 20th Century: Growth and Change of the Last 100 Years. Seoul: Seoul Development Institute, 2003. Ch. 2, 3.

252

Soon-won Park. Colonial Industrial Growth and the Emergence of the Korean Working Class // Colonial Modernity in Korea / ed. by Gi-Wook Shin, M. Robinson. Cambridge, MA: Harvard University Asia Center, 1999. P. 47.

253

Ki-Suk Lee. Seoul’s Urban Growth in the Twentieth Century: From the Pre-modern City to a Global Metropolis // Kim K.-J. (ed.). Op. cit. P. 32, 47.

254

Ki-baik Lee. A New History of Korea. Cambridge, MA: Harvard University Asia Center, 1984. P. 349, 351.

255

Корея берет свое название от ранней династии Корё, а Хан как название недолговечной «империи» (1896–1910) восходит к другому старому королевству на юге полуострова (Schmid A. Korea Between Empires. N.Y.: Columbia University Press, 2002. P. 74–75; см. также гл. 5).

256

Schmid A. Op. cit. P. 172.

257

Оно называлось Taehan Min’guk, как до сих пор называется Южная Корея. Taehan Cheguk, Великая империя 1897 г., стала Великой Республикой (Schmid A. Op. cit. P. 254).

258

Lankov A., Kang S.L. The Dawn of Modern Korea. Seoul: Eun Haeng Na Mu, 2007. P. 216.

259

Sei-Kwan Sohn. Changes in the Residential Features of Seoul in the 20th Century // Kim K.-J. (ed.). Op. cit. P. 240–241.

260

City History Compilation Committee of Seoul: The Launch of Seoul as the Capital of the Republic of Korea (1945–1961). Seoul: CHCCS, 2004. P. 124–125.

261

Lee K.-M. Seoul’s Urban Growth in the 20th Century: From Pre-modern City to Global Metropolis // Kim K.-J. (ed.). Op. cit. P. 130.

262

Отложенная на потом после убийства Пака идея новой столицы все еще оставалась на политической повестке. Она была полностью отвергнута Конституционным судом в 2004 г. с примечательной мотивацией: «…поскольку общественность в итоге признала Сеул в качестве постоянной столицы, традиция и обычаи, связанные с этим признанием, равносильны положениям Конституции». Цит. по: Keuk M.Ch. Maintaining Seoul as Our Capital // Korean Forces. 2004. November-December. Vol. 12. No. 6. В 2010-х годах началось строительство менее амбициозного административного города-спутника.

263

Sei-Kwan Sohn. Op. cit.

264

В работе: Mostyn T. Egypt’s Belle Epoque: Cairo and the Age of the Hedonists. L.: Tauris Parke, 2006 [1989]. P. 44 – представлена сенсационная картина Каира времен колониальной belle epoque.

265

Mostyn T. Op. cit. P. 120. Дей Туниса был свергнут почти тем же самым способом, Османская империя и империя Цин тоже прошли через подобный опыт.

266

Цит. по: Jankowski J. Egypt and Early Arab Nationalism, 1908–1922 // The Origins of Arab Nationalism / ed. by R. Khalidi, L. Anderson, M. Muslih, R.S. Simon. N.Y.: Columbia University Press, 1991. P. 263.

267

Она стала национальной революцией в своих следствиях, но начиналась как военный заговор группы офицеров, озабоченных в основном тем, чтобы защититься от репрессий со стороны монархии после того, как они выиграли выборы у председателя клуба офицеров. Исходно у них не было никакой политической программы, и они передали власть в руки политика из старой элиты. Монархия сохранилась, только Фарука вынудили отречься от престола в пользу своего малолетнего сына. Тем не менее вскоре была запущена революционная динамика, включающая земельную реформу и тяжелые переговоры с Британией о выводе оставшихся ее войск из Египта. В 1953 г. монархия была упразднена, а политические партии запрещены. К концу 1954 г. Гамаль Абдель Насер стал верховным руководителем.

268

Raafat S.W. Cairo: The Glory Years. Cairo: AUC Press, 2003. P. 71 ff, 283 ff.

269

Meital Y. Central Cairo: Street Naming and the Struggle over Historical Representation // Middle Eastern Studies. 2007. Vol. 43. No. 6. P. 857.

270

Al Jazeera. 2011. 2 January.

271

Одновременно была реконструирована канализационная система (Susanna Myllylä, “Cairo – A Mega-City and Its Water Resources” – доклад, представленный на: Ethnic Encounter and Culture Change conference, Joensuu, Finland, 19–22 June 1995 <http://org.uib.no/smi/paj/Myllyla.html>; Rodenbeck M. Cairo: The City Victorious. N.Y.: Vintage, 1998. P. 224, 244 ff). Роденбек, замечательный, очень наблюдательный журналист, сообщает также, что по крайней мере некоторая часть представителей старых тюркско-адыгских высших классов выжила в период революции, сохранив и свое богатство, и ориенталистский декаданс (Rodenbeck M. Op. cit. P. 305–306).

272

Sabry S. Informal Housing: An Introduction // Housing in Cairo / ed. by M. Angélil et al. Berlin: Ruby Press, 2015. P. 243.

273

Корбюзье, в начале 1930-х годов по собственной инициативе разрабатывавший генеральный план для Алжира, испытывал ориенталистскую привязанность к касбе, которую он хотел сохранить в качестве туристической достопримечательности, построив над ней мост-эстакаду, который бы соединил между собой два европейских квартала, высоты южнее касбы и Морской квартал у залива. Этот план так и не был претворен в жизнь. Çelik Z. Urban Forms and Colonial Confrontations: Algiers under French Rule. Berkeley: University of California Press, 1997. P. 42, 70.

274

В 1962 г. после отъезда колонистов население Алжира насчитывало около 500 тыс. жителей, к 1998 г. – в 3 раза больше (Hammache S. Concentrationet étalementurbain à Alger // Alger: Les nouveaux défis del’urbanisation / ed. A. Hadjiedj, C. Chaline, J. Dubois-Maury. Paris: L’Harmattan, 2003. P. 116 ff.

275

Çelik Z. Colonial. Post-Colonial Intersections // Third Text. 1999. Vol. 13. Iss. 49. P. 63–72.

276

См., например: Hull R. African Cities and Towns before the European Conquest. N.Y.: W.W. Norton, 1976.

277

Trefon T. Hinges and Fringes: Conceptualizing the Peri-Urban in Central Africa // African Cities: Competing Claims on Urban Space / ed. by F. Locatelli, P. Nugent. Leiden: Brill, 2009. P. 16. В Мозамбике я тоже слышал похожее выражение, относившееся к колониальным городам.

278

В марте 2015 г. египетское правительство внезапно объявило о планах построить новую столицу, «в 12 раз превышающую по размерам Манхэттен», чуть восточнее Каира (International New York Times. 2015. 17 March. P. 20).

279

Эти слова представляют собой парафраз цитаты Маколея из «Протокола об образовании на Совете Индии» от 2 февраля 1835 г.

280

L’Afrique noire francaise: L’heure des indépendances / ed. Ch.-R. Ageron, M. Michel. Paris: Biblis, 2010 [1992].

281

См.: Crowder M. Senegal: A Study in French Assimilation Policy. Oxford: Oxford University Press, 1962. P. 4 ff.

282

Twum-Baah K. Population Growth of Mega-Accra – Emerging Issues // Visions of the City: Accra in the 21st Century / ed. by R. Mills-Tettey, K. Adi-Dako. Accra: Woeli, 2002. P. 33.

283

Так называемые «Белые бумаги» Девоншира цит. по: Hess J. Imagining Architecture: The Structure of Nationalism in Accra, Ghana // Africa Today. 2000. Vol. 47. No. 2. P. 39.

284

См.: Hess J. Imagining Architecture…; Hess J. Spectacular Nation: Nkrumahist art and Iconography in the Ghanaian Independence Era // African Arts. 2006. Spring. P. 16–21; Quayson A. Oxford Street, Accra. Durham, NC: Duke University Press, 2014. Ch. 2.

285

Bremer A. Conflict Moderation and Participation – Prospects and Barriers for Urban Renewal in Ga Mashie // Visions of the City: Accra in the 21th Century / ed. by R. Mills-Tettey, K. Adi-Dako. Accra: Woeli, 2002; Quayson A. Op. cit. Ch. 1, 2.

286

Флора Шоу была выдающейся журналисткой для викторианского патриархального мира и редактором «Таймс» по вопросам колоний. Ее статья о переименовании «Территорий Нигерийской Королевской компании» в Нигерию появилась в «Таймс» 8 января 1897 г. В 1902 г. она вышла замуж за Фредерика Лугарда, генерал-губернатора объединенной колониальной Нигерии с 1914 по 1919 г.

287

<Blackpast.org>.

288

Lagos Weekly Record. 1920. 14 February. Цит. по: Adebawi W. Abuja // Power and Powerlessness: Capital Cities in Africa / ed. by S. Bekker, G. Therborn. Cape Town: HSRC Press, 2012. P. 87. Имперское просвещение не исключает постройки, которая велась с начала 1920-х годов, европейской резервации в Икойи в восточной части острова Лагос (Fourchard L. Lagos // Ibid. P. 67).

289

Adebawi W. Op. cit.

290

Huchzermeyer M. Cities with Slums. Claremont, South Africa: Juta Academic, 2011. P. 101.

291

См. далее: Adebawi W. Op. cit. P. 91 ff; Elleh N. Abuja: The Single Most Ambitious Urban Design Project of the 20th Century. Berlin: Weimar Bauhaus University Press, 2001; Huchzermeyer M. Op. cit. P. 95 ff.

292

Brunel Abuja City Guide. 2nd ed. Abuja, 2007. Более логично, что еще восточнее находится африканский квартал, в котором есть улицы, названные в честь Нельсона Манделы, Кваме Нкрумы, Тома Санкары и др.

293

См.: Chenal J. The West African City. N.Y.: Routledge, 2014; cp.: Dioup A. Dakar // Power and Powerlessness: Capital Cities in Africa.

294

См.: Shaw T.M. Irony and Illusion in the Architecture of Imperial Dakar. Lewiston, NY: Edwin Mellen Press, 2006.

295

Историей о подавленных протестах я обязан беседе с французским историком-африканистом Одиль Герг.

296

Архитектура ярмарки снискала заслуженную похвалу. См.: African Modernism / ed. by M. Herz. Zurich: Park Books, 2015. P. 192 ff.

297

Dubresson A. Abidjan: From the Public Making of a Modern City to Urban Management of a Metropolis // The Urban Challenge in Africa / ed. by C. Rakodi. Tokyo: United Nations University Press, 1997. P. 285.

298

Хороший архитектурный анализ базилики см.: Elleh N. Architecture and Power in Africa. Santa Barbara, CA: Praeger, 2002; анализ проекта новой столицы в ней дается в меньшей степени.

299

Stewart G. Rumba on the River. L.: Verso, 2000; Cuyvers W. et al. Brakin. Maastricht: Lars Muller Verlag, 2006; Tati G. Brazzaville // Power and Powerlessness: Capital Cities in Africa. Отношения между Браззавилем и Киншасой имеют некоторое сходство с отношениями между Монтевидео и Буэнос-Айресом, хотя между первыми городами они все же не такие неравные. В августе 2010 г. из Киншасы в Браззавиль официально отправлялось два парома в день (и обратно), при этом цены на билет были недоступны для простых людей.

300

Kobia R. European Union Commission Policy in the RDC // Review of African Political Economy. 2002. No. 93/94. P. 431–443.

301

De Boeck F. La ville de Kinshasa, une architecture du verbe // Esprit. 2006. No. 330.

302

Fumunzanza Muketa. Kinshasa d’un quartier à l’autre. Paris: l’Harmattan, 2008. P. 61.

303

d’Eramo M. The Pig and the Skyscraper – Chicago: A History of Our Future. L.: Verso, 2002. P. 44.

304

O’Connor A. The African City. Cambridge: Cambridge University Press, 2007. P. 45.

305

Bairoch P. Cities and Economic Development. Chicago: University of Chicago Press, 1988. P. 430.

306

Nzuzi L. Kinshasa: Mégacité au Coeur de l’Afrique // Frérot A.-M. Les grandes villes d’Afrique. Paris: Ellipses, 1999. P. 130.

307

Я посетил Киншасу в августе 2010 г. и с тех пор следил за судьбой города по Интернету. Обзор монументальной политики независимого Конго cм.: Ndaywel è Nziem I. Nouvelle histoire du Congo. Kinshasa: Le Cri, 2008. P. 670 ff.

308

Международный консорциум, базирующийся в Лондоне, Hawkwood Properties, с 2009 г. строит люксовый комплекс «Город у реки» (Cité du Fleuve) на речном острове. Судя по рекламным материалам, большинство вилл и многоквартирных зданий выглядят скорее как скромный пригород для среднего класса по латиноамериканским и европейским стандартам.

309

Kervanto Nevanlinna A. Interpreting Nairobi. Helsinki: Finnish Literature Society, 1996. Ch. 12; cp.: Owuor S., Mbatia T. Nairobi // Power and Powerlessness: Capital Cities in Africa.

310

ArchiAfrika Projekt. Modern Architecture in Tanzania around Independence. Conference proceedings (Dar Es Salaam, Tanzania, July 27–29, 2005). Utrecht: ArchiAfrika Projekt, 2005. В Дар-эс-Саламе есть также несколько образцов немецкой модернистской архитектуры, чем демонстрируется связь с колонией времен до Второй мировой войны и почтение к ее наследию. Эрнст Май, который после своего пребывания в Советском Союзе в начале 1930-х годов уехал в Африку, спасаясь от нацистов, оставил после себя изящную мечеть в кампусе университета Дар-эс-Салама, а в 1970-е годы Западная Германия построила и спонсировала новый инженерный факультет (Folkers A. Modern Architecture in Africa. Amsterdam: Sun, 2010. P. 170 ff).

311

У конференц-центра интересная история, ярко иллюстрирующая роль случая в архитектуре. Первоначально ему предназначалось стать штаб-квартирой правящей Кенийской партии национального единства, но когда Всемирный банк решил провести свою первую встречу в Африке (в 1973 г.) в Найроби, недостроенная резиденция партии была сочтена единственным приличным местом. С этой целью высота башни была увеличена втрое, а конференц-зал сильно расширен. Он был спроектирован норвежским архитектором Карлом-Хенриком Нёствиком на средства, предоставленные в качестве займа Норвежским агентством по финансовой помощи кенийскому министерству общественных работ, которое и порекомендовало этого архитектора Кениате. И национальные, и международные эксперты сходятся во мнении, что это впечатляющее здание, но архитектор, похоже, не построил ничего примечательного ни до, ни после этого проекта. См.: Rahbaran S., Herz M. Nairobi, Kenya. Basel: Lars Müller, 2014. P. 127 ff.

312

Davis M. Planet of Slums. N.Y.: Verso, 2006. P. 92 ff, 142 ff.

313

Rahbaran S., Herz M. Op. cit. P. 26 ff; о фавелах см.: Valladares L. La favela d’un siècle à l’autre. Paris: Maison des Sciences de l’Homme, 2006. P. 20 ff.

314

Cp.: Wanjiku Kihato C. Kibera: Nairobi’s Other City // Cityscapes. 2013. No. 3. P. 39–41.

315

Calas B. Kampala: La ville et la violence. Paris: Karthala, 1998. P. 69.

316

Gervais-Lambony Ph. De Lomé à Harare: Le fait citadin. Paris: IFRA, 1994. P. 385.

317

UN Habitat: State of the World’s Cities 2012/2013. L.: Routledge, 2013. Table 2.

318

UN Human Settlement Programme: State of the World’s Cities 2008/2009. Nairobi: United Nations, 2009. P. 111 ff.

319

Этот процесс утверждения гражданских прав снизу стал мне ясен во время глобального сравнительного исследования истории избирательного права: Therborn G. The Right to Vote and the Four Routes to/through Modernity // State Theory and State History / ed. by R. Torstendahl. L.: Sage, 1992. P. 62–92.

320

Шпеера пригласили в составе немецкой команды архитекторов. См.: Speer A. Inside the Third Reich. N.Y.: Simon & Schuster, 1995. P. 42; Шпеер А. Третий рейх изнутри. Воспоминания рейхсминистра военной промышленности. 1930–1945. М.: Центрполиграф, 2005. Коммунистический проект модернизации конца 1970-х – начала 1980-х годов столкнулся с той же реакцией, но был остановлен только при помощи саудовских денег, пакистанских секретных служб и американского оружия.

321

Цит. по: Kazuhiro T. The Meiji Constitution: The Japanese Experience of the West and the Shaping of the Modern State. Tokyo: International House of Japan, 2007. P. 150.

322

Цит. по: Coaldrake W. Architecture and Authority in Japan. N.Y.: Routledge, 1996. P. 208.

323

Seidensticker E. Low City, High City: Tokyo from Edo to the Earthquake. San Francisco: Knopf, 1985. P. 26; Fujitani T. Splendid Monarchy: Power and Pageantry in Modern Japan. Berkeley: University of California Press, 1998. Ch. 2; Fiévé N., Waley P. (eds). Japanese Capitals in Historical Perspective. N.Y.: Routledge, 2003.

324

Seidensticker E. Op. cit. P. 68, 98.

325

Fujitani T. Op. cit. Ch. 2; Bisson T.A. The Constitution and the Retention of the Emperor // Postwar Japan: 1945 to the Present / ed. by J. Livingston, J. Moore, F. Oldfather. N.Y.: Pantheon, 1974. P. 24–28.

326

Coaldrake W. Op. cit. Ch. 3.

327

По мнению Бенедикта Андерсона, высказанному им недавно, а уж он-то должен разбираться в данном вопросе, это династия сино-тайского (чаошаньско-тайского) происхождения: Anderson B. Riddles of Yellow and Red // New Left Review. 2016. January/February. No. 97.

328

См.: Boontharm D. Bangkok – Formes du commerce et évolution urbaine. Paris: Éditions Recherches, 2005. P. 126 ff, 167 ff. Тайский архитектор Сумет Юмсай (Jumsai S. Nam: Cultural Origins in Siam and the West Pacific. Bangkok: Chalermnit Press, 1988) разработал особую философию цивилизации на основе «водных традиций» западного региона Тихого океана.

329

Название выполнено в виде отдельной каменной надписи к югу от ратуши, в полном виде оно выглядит так: «Krung Thep Maha Nahon Amon Rttanakosin Mhinthara Aythaya Mahadilokphop Noppharat Ratchatani Barirom Udom Ratcchaniwet Maha Sathan Amon Piman Awathan Sathit Sakkathatthiya Witsanukam Prasit» (Bangkok Metropolitan Administration: Bangkok. Bangkok, 2001. P. 10).

330

Переворот был организован небольшой группой молодых радикалов, учившихся во Франции, которые создали Народную партию. В ней было два лидера: гражданский социалист Приди Паномионг и военный националист Пибун Сонгкрам. Когда они рассорились, последний выиграл и стал в 1938 г. премьер-министром. Он сделал Таиланд союзником Японии и был вынужден бежать, когда Японию разгромили. Таиланд не посчитали врагом в силу его движения сопротивления, организованного Паномионгом, который был регентом короля, во время войны остававшегося в швейцарской школе, и который теперь стал премьер-министром. Его правление, однако, оказалось недолгим, поскольку он был обвинен в причастности к таинственной смерти короля, после чего ему пришлось отправиться в изгнание. Пибун вернулся к власти в 1947 г., но десятилетие спустя его лишил власти другой военный переворот.

331

Цит. по: Noobanjong K. Rajadamnoen Avenue: Thailand’s Transformative Path towards Modern Polity // Transforming Asian Cities / ed. by N. Perera, Wing-Shing Tang. L.: Routledge, 2013. P. 39; см. также: Webster D., Maneepong Ch. Bangkok: Global Actor in a Misaligned Governance Framework // City. 2009. Vol. 3. No. 1. P. 80–86.

332

Где-то в 2008 г. я обратил внимание на то, что люди возлагают цветы и кланяются конной статуе короля Чулалонгкорна (Рамы V), словно бы это изваяние божества.

333

См.: Çelik Z. The Remaking of Istanbul: Portrait for Ottoman City in the Nineteenth Cеntury. Seattle: Unversity of Washington Press, 1986.

334

Cross T., Leiser G. A Brief History of Ankara. Vacaville: Indian Ford Press, 2000. P. 135 ff.

335

Türkoglu Önge S. Spatial Representations of Power: Making the Urban Space of Ankara in the Early Republican Period // Power and Culture: Identity, Ideology, Representation / ed. by J. Osmund, A. Cimdina. Pisa: Plus, 2007. P. 89 n.

336

Bozdogan S. Modernism and Nation Building: Turkish Architectural Culture in the Early Republic. Seattle: University of Washington Press, 2001.

337

Вымощенная дорога к Аныткабир с ее каменными львами неожиданно напоминает дорогу к гробницам династии Мин к северу от Пекина.

338

Памятник и парк, расположенные напротив министерства внутренних дел, позже стали называть «Гювен», что значит «вера» и «доверие», а также «самоуверенность». Предполагается, что это отсылка к одной из цитат Ататюрка.

339

Более общий архитектурный контекст см.: Bozdogan S. Op. cit. и в статье: Türkoglu Önge S. Op. cit.; полезная историческая информация приводится также в: Cross T., Leiser G. Op. cit.

340

Gurne J.D. The Transformation of Tehran in the Later Nineteenth Century // Téhéran Capitale Bicentenaire / ed. by C. Adle, B. Hourcade. Leuven: Peeters, 1992. P. 38.

341

Мои впечатления об историческом Тегеране частично определяются богатой коллекцией фотографий, которые приводятся в следующих публикациях: Zoka Y., Hassan Semsar M. Tehran in Illustration. Vol. 1. Tehran: Serwush Press, n.d.; Marefat M. The Protagonists who Shaped Modern Tehran // Tehgran Capitale Bicentenaire / ed. by C. Adle, B. Hourcade. Paris: Institute frainçais de recherche en Iran. Paris; Tehgeran: Bibliothèque Iranienne, 1992; Scarce J. The Role of Architecture in the Creation of Tehran // Ibid.

342

См., например: Abrahamian E. Iran between Two Revolutions. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1982. P. 73 ff, 81 ff.

343

В королевском Тегеране был назначаемый визирь, заведующий основными вопросами, однако городом управляли шах и его двор. Существовала старая персидская традиция, следы которой прослеживаются по крайней мере до императора Дария, в соответствии с которой, когда шах планировал какую-то большую стройку, со всего королевства зазывали мастеров-строителей – сегодняшних архитекторов, – чтобы они выступили со своими предложениями. То же самое случилось и в конце XIX в. в королевстве Насер ад-Дина (Marefat M. Op. cit. P. 100).

344

О городском планировании Пехлеви см.: Habibi M. Reza Chahet le dévéloppement de Téhéran (1925–1941) // Téhéran Capitale Bicentenaire / ed. by C. Adle, B. Hourcade. Lenven: Peeters, 1992; об архитектуре при его правлении см.: Marefat M. Op. cit. P. 100.

345

Hourcade B. Urbanisme et crise urbaine sous Mohammed-Reza Pahlavi // Téhéran Capitale Bicentenaire. P. 214 ff.

346

Где-то в 1940-е или, возможно, 1950-е годы самый выдающийся из эфиопских гражданских служащих, интеллектуал и сторонник просвещения Тэклэ-Хэвариат, незначительное время проработавший в качестве члена кабинета министров, имел беседу с императором Хайле Селассие, которая цитируется во введении к его неопубликованной автобиографии. Селассие сказал ему: «Вы постоянно говорите “Эфиопия”, но Эфиопия без меня – ничто… Я – ее судьба. Не воображайте, что Эфиопия останется и без меня» (Zewde B. Pioneers of Change in Ethiopia. Athens: OhioUniversityPress, 2002. P. 170).

347

Angélil M., Hebel D. Cities of Change: Addis Ababa. Basel: Birkhäuser, 2010. P. 207, 62 ff, 112.

348

Romero J.L. Latinoamérica: las ciudades y las ideas. Buenos Aires: Siglo XXI Editores Argentina, 2001 [1976]. P. 198 ff.

349

Прямой связи с «плебейским городом» Италии XII–XIII вв., обсуждаемым Максом Вебером в его «Хозяйстве и обществе», не было. Но можно найти важную параллель в четкой классовой структурации западноевропейского средневекового города, где отсутствовала клановая наследственная власть, но были значимые этнические и религиозные границы. (См.: Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft. Berlin: Köln, 1964. Ch. 9. Sect. 7; Вебер М. Хозяйство и общество: очерки понимающей социологии: в 4 т. М.: Изд. дом ВШЭ, 2017. Т. 2.)

350

Vogel W. Bismarck’s Arbeiterversicherung. Braunschweig: Dr. Müller, 1951. S. 152 ff.

351

Roberts R. Teoria, prassi e politica del socialismo municipale in Inghilterra, 1880–1914 // Le sinistre e il governo locale in Europa / ed. M. Degl’Innocenti. Pisa: Nistri-Lischi, 1984. P. 146–166.

352

Willis T. Contributing to a real socialist community: Municipal socialism and health care in Sheffield (1918–1930) // Der Munizipalsozialismus in Europa / Hg. U. Kühl. Munich: Oldenbourg, 2001. S. 101–115.

353

Searing H. With Red Flags Flying: Housing in Amsterdam, 1915–1923 // Art and Architecture in the Service of Politics / ed. by H. Millon, L. Nochlin. Cambridge, MA: MIT Press, 1978. P. 230.

354

Наиболее четкое изложение см.: Neurath O. Städtebau und Proletariat // Der Kampf. 1924. June. S. 236–242.

355

Важное урбанистическое исследование: Blau E. The Architecture of Red Vienna, 1919–1934. Cambridge, MA: MIT Press, 1999. P. 46. См. также ценное исследование: Weihsmann H. Das rote Wien. Vienna: Promedia Verlagsges, 2002.

356

В 1990-х годах я как-то посетил научную конференцию в Вене, к которой прилагалась экскурсия по городу. Первым пунктом в списке достопримечательностей был Карл-Маркс-Хоф. Наш гид, буржуазного вида дама среднего возраста, нехотя позволила группе доехать туда на автобусе, но наотрез отказалась войти внутрь и что-то сказать о нем, кроме того, что это был главный пример социалистического клиентелизма, при котором квартиру можно было получить только в том случае, если ты был членом партии.

357

Stremmel R. Berlin – Aspekte und Funktionen der Metropolen wahrnehmung auf Seiten der politischen “Linken” (1890–1933) // Metropolis Berlin / Hrsg. G. Brunn, J. Reulecke. Berlin: Bouvier, 1992. S. 93 ff.

358

См. два общих обзорных исследования: Le sinistre e il governo locale in Europa; Der Munizipalsozialismus in Europa/Le socialisme municipal en Europe // Pariser Historische Studien. 57. 2014.

359

По Сен-Дени существует невероятно подробная докторская диссертация (thèse de doctorat) Жана-Поля Брюне (Brunet J.-P. Une banlieue ouvrière, Saint-Denis 1890–1939. Lille, 1982). Французскому муниципальному социализму посвящена обзорная работа, больше ориентированная на Социалистическую партию: Chamouard A. Un autre histoire du socialisme. Paris: CHRS Editions, 2013. Сен-Дени был штаб-квартирой одного из самых активных французских коммунистов межвоенного периода Жака Дорио. В 1930-х годах он отказался следовать переходу партии к тактикам Народного фронта и был исключен, однако сохранил локальную власть над Сен-Дени, назвав одну улицу в честь Невилла Чамберлена, подписавшего Мюнхенский договор (Brunet J.-P. Op. cit. P. 1429).

360

Hedebol P. Jens Jensen // Köbenhavn 1888–1945 / ed. by P. Nørlund, E. Struckman, E. og Thomsen. Copenhagen: Biblioteksstämplar, 1948.

361

Blau E. The Architecture of Red Vienna, 1919–1934. P. 228.

362

Насколько я знаю, пока еще не было написано подробной архитектурной истории государства всеобщего благосостояния. Однако качественным и широким по своему охвату вкладом в эту историю является следующая работа: Söderqvist L. Att gestalt avälfärd [Giving Form to Welfare]. Stockholm: Forskningsrådet Formas, 2008.

363

Пер Альбин Ханссон был в 1932–1946 гг. социал-демократическим премьер-министром Швеции, предоставившим после войны существенную субсидию Австрии. Ханссон инициировал создание шведского государства всеобщего благосостояния. См. замечательное сравнение послевоенной Вены с межвоенной: Blau E. From Red Superblock to Green Megastructure: Municipal Socialism as Model and Challenge // Architecture and the Welfare State / ed. by M. Swenarton, T. Avermaete, D. van den Heuvel. N.Y.: Routledge, 2014.

364

Bellanger E. Les maires et leurs logements sociaux // CAIRN Info. 2008. No. 3. P. 95–107.

365

Один мой старый шведский коллега, получивший как-то место преподавателя в Британии, рассказал мне, как были шокированы его новые коллеги, когда на их вопрос о том, где он собирается жить, он ответил: «Ну, наверно, поищу какое-нибудь муниципальное жилье».

366

Haila A. Urban Land Rent: Singapore as a Property State. N.Y.: Wiley-Blackwell, 2015. Tables 5.1, 5.3.

367

См.: Urban F. Tower and Slab: Histories of Global Mass Housing. N.Y.: Routledge, 2013.

368

Рабочих мест в этих пригородах всегда не хватало, особенно для женщин, хотя для решения данного вопроса прилагалось немало усилий. Шведский профессор архитектуры Хелена Маттссон (Mattsson H. Where Motorways Meet: Architecture and Corporatism in Sweden 1968 // Architecture and the Welfare State. P. 159 ff) привлекла внимание к различиям в распланированных после войны пригородных центрах Стокгольма. Один из первых таких центров, Арста, открылся в 1953 г., он был спроектирован Уно Ареном, ведущим социал-демократическим идеологом функционализма, в 1930-е годы. Центр Арста отличается заметным культурным акцентом, слагающимся из библиотеки, кино и театра, его критиковали за недостаточную коммерческую развитость. Валлинби открылся через год, по проекту модерниста из Международного конгресса современной архитектуры Свена Маркелиуса, в нем больше внимания уделялось торговле и потреблению, а также культуре. В сентябре 1968 г. в южном Стокгольме открылся новый пригородный центр, поздний образец периода, конец которого уже близился, а именно Скархолмен, находящийся на пересечении трех автотрасс. Там была самая большая парковка в городе, и в основном он был сориентирован на частное потребление.

369

Architecture and the Welfare State.

370

Fujita K. Conclusion: Residential Segregation and Urban Theory // Residential Segregation in Comparative Perspective / ed. by T. Maloutas, K. Fujita. N.Y.: Routledge, 2012. Table 13.1.

371

Klein E. Denkwürdiges Wien. Vienna: Falters, 2004. S. 40.

372

Несколько лет назад Партия прогресса, выступающая против налогов и против иммиграции, в настоящее время сформировавшая правительство вместе с традиционными правыми, купила себе ради провокации офисное здание на этой площади.

373

После долгого периода, полного бунтов и включавшего даже увлеченность коммунизмом, Ларкин вступил в круги более респектабельного ирландского национализма, но памятник ему поставили не как патриоту, а как профсоюзному агитатору. С этой инициативой выступило профсоюзное движение, которое в Ирландии не слишком сильно. Ни одна другая западноевропейская столица не почтила подобным образом активиста рабочего класса.

374

Во время моего первого визита дорогу мне показал мой коллега Й.П. Роос.

375

В Канберре в 2013 г. был возведен Национальный мемориал рабочим – абстрактный комплекс колонн в Кингс-парке у озера Берли-Гриффин. У него нет связи с традиционно сильным австралийским рабочим движением – мемориал посвящен жертвам несчастных случаев на рабочем месте и профессиональным заболеваниям.

376

В США, но не в Латинской Америке, популизм был в основном сельским и прозападным.

377

Популистских лидеров обеих Америк можно считать рядом колоритных фигур, начинающимся с Уильяма Дженнингса Брайана, кандидата на пост президента США от демократов, трижды потерпевшего поражение в начале ХХ в., а в Латинской Америке включающим Жетулиу Варгаса из Бразилии, Карлоса Ибаньеса из Чили, Хуана Перона из Аргентины, Хуана Веласко Альварадо из Перу и Уго Чавеса из Венесуэлы, последнего в этом длинном списке. Интересно то, что многие из них были военными – в указанном перечне ими не являлись только Брайан и Варгас.

378

В «Вашингтон-пост» от 23 ноября 2014 г. был опубликован довольно честный и информативный некролог Мэриона Бэрри. Анализ деятельности его администрации см.: Gillette H. Between Beauty and Justice. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1995. Ch. 10; Jaffe H., Sherwood T. Dream City: Race, Power, and the Decline of Washington, D.C. N.Y.: Argo-Navis, 1994.

379

В хабилитационной работе Вольфганга Зонне дается качественный архитектурный обзор, в котором не уделяется, однако, внимания политическому контексту, а страна, в которой доля мужского населения с избирательным правом была меньше, чем в Германской империи, поспешно именуется «консолидированной демократией» (Sonne W. Representing the State. N.Y.: Prestel, 2003. Ch. 2).

380

В настоящее время она носит название «От Гражданской войны к гражданским правам», а афроамериканка, работавшая в Бюро туристической информации в апреле 2016 г., не знала ни о какой афроамериканской Тропе наследия.

381

О Вашингтоне как городе памятников см.: Savage K. Monument Wars: Washington, DC, the national Mall, and the teansformation of the Memorial Zandscape. Berkeley: University of California Press, 2009. В Вашингтоне есть также федеральное агентство под названием «Американская комиссия памятников битвам», о котором свидетельствует гордая надпись в Мемориале Второй мировой войны 2004 г.

382

Белые оппоненты оспаривали смену названия в судах, а в 2015 г. использование нового названия было приостановлено из-за ненадлежащих процедур принятия решений, однако, скорее всего, оно будет утверждено официально.

383

Когда конец апартеида уже близился, Монумент первопроходцев был приватизирован одной африканерской культурной организацией (Coombes A. Visual Culture and Public Memory in a Democratic South Africa. Durham, NC: Duke University Press, 2003. P. 33), отсюда и этот вызывающий жест. Примирением занималось правительство, которое стерпело это и в 2011 г. объявило весь ансамбль в целом памятником национального наследия.

384

Первый список из 24 имен был объявлен в 2009 г., его можно найти на сайте: <politicsweb.co.za>. К 2014 г. в нем было 37 имен (Oliphant A. et al. Freedom Park. Pretoria, 2014. P. 43), добавления опубликованы на сайте: <еarchivalplatform.org>. Далеко не все представлены в Галерее лидеров, в начале сентября 2016 г. там не было бурских командующих и была только одна международная фигура – Че Гевара.

385

Существует информативное и хорошо иллюстрированное официальное руководство: Oliphant A. et al. Op. cit. Оно может быть полезным, но не заменяет собой полноценного исторического исследования. Судя по моим собственным посещениям и сведениям, предоставленным моими любезными информаторами, парк, вероятно, не стал (или еще не стал) важной туристической достопримечательностью, хотя здесь регулярно проводят школьные занятия.

386

Vasconcelos J. La Raza Cósmica. Mexico City: Espasa Calpe, 1925.

387

Буквально он называется «Памятник расе», однако у слова «la Raza» специфические коннотации в Латинской Америке. Чаще всего оно означает культурное бытование латиноамериканского народа. День «la Raza» отмечается 12 октября, когда Колумб высадился на Карибах. В мексиканском памятнике «la Raza», по существу, является синонимом мексиканского народа, представленного ацтекской пирамидой.

388

Во внешней политике была сохранена определенная независимость от диктата со стороны Вашингтона. Например, Мексика не поддержала американскую блокаду Кубы.

389

Demélas M.-D. La invención política. Lima: IFEA-IEP, 2003. P. 389.

390

Gutiérrez Viñales R. Monumento commemorative y espacio public en Iberoamirica. Madrid: Catedra, 2004. P. 482–483.

391

Schönwälder G. Metropolitan Lima: A New Way of Making Politics // The Left in the City / ed. by D. Chávez, B. Goldfrank. L.: Latin America Bureau, 2004.

392

Первым мне рассказал о культурных переменах в Лиме Данило Мартюселли из Университета Пари-Дидро. Мой друг Нарда Сола Эрнандес подтвердил, что я на правильном пути, и познакомил меня с Педро Пабло Копа, в весьма острой статье которого (Ccopa P.P. Música popular, migrantes y el nuevo espiritú de la ciudad // Colégio de sociólogos del Peru, Los nuevos rostros de Lima. Lima: CdSdP, 2009. P. 113–140) я нашел контекст и документы. Он же предоставил текст песен. Их перевод – всецело на моей совести.

393

Ballent A. Las huellas de la política. Vivienda, ciudad, peronismo en Buenos Aires, 1943–1955. Quilmes: Universidad Nacional de Quilmes, 2005.

394

Эта страшная история красочно пересказывается в статье: Grimson A. Racionalidad, etnicidad y clase en los orígenes del peronismo / Desigualdades.net. Working Paper 93. 2011; Rapoport M., Seoane M. Buenos Aires: Historia de una cindad. Buenos Aires: Planeta, 2007. P. 729.

395

Therborn G. Moments of Equality: Today’s Latin America in a Global Historical Context // A Moment of Equality for Latin America? / ed. by B. Fritz, L. Lavinas. N.Y.: Routledge, 2015. P. 13–28.

396

Economic Commission for Latin America and the Caribbean (CEPAL): Social Panorama of Latin America 2014. N.Y.: United Nations, 2015. Table I.A.3.

397

В Бразилии нет фигур, равноценных, к примеру, Тэргуду Маршаллу, Колину Пауэллу, Кондолизе Райс и Бараку Обаме. Похоже, что в основном именно иностранные обозреватели заметили то, что невыбранное правительство, пришедшее к власти после фарса парламентско-судебного переворота апреля-мая 2016 г., было не только исключительно буржуазным, но также белым и состоящим только из мужчин. С другой стороны, расовый разрыв в ожидаемой продолжительности жизни в Бразилии меньше, чем в США, в 2010 г. он составлял один год (в Бразилии), а не четыре с половиной (в США) (Therborn G. Moments of Equality: Today’s Latin America in a Globad Historical Context. P. 22).

398

Goldfrank B., Schrank A. Municipal Neoliberalism and Municipal Socialism: Urban Political Economy in Latin America // International Journal of Urban and Regional Research. 2009. Vol. 33. No. 2. P. 443–462.

399

Иммигранты немецкого происхождения создали такую базу в Милуоки, на американском Среднем Западе, но в конце концов стали жертвой характерной для Нового Света проблемы расы. В 1910 г. Милуоки был промышленным городом с многочисленным рабочим классом преимущественно немецкого происхождения, знакомым с рабочими движениями немецкого типа, но, как и большинство американских городов того времени, управлялся он клиентелистской «политической машиной», представлявшей и защищавшей кланово-олигархический капитализм. В выборах в том году Социалистическая партия смогла собрать победившую коалицию с антикоррупционной (поскольку коррупция стала главной проблемой честного среднего класса) и рабочей повесткой (Judd R.W. Socialist Cities. Albany: SUNY Press, 1989. P. 22). Во все более враждебном климате капиталистических США эта коалиция, состоящая из рабочего класса и определенных секторов среднего класса, продержалась в Милуоки пять десятилетий, с двумя промежутками оппозиции (в 1912–1916 и 1940–1948 гг.), до 1960 г., когда усиливающийся белый расизм помешал последнему социалистическому мэру выдвинуться на переизбрание. Некоррумпированное, практичное, эффективное правление, занимающееся в основном коммунальными предприятиями и санитарией (потому-то соперники Социалистической партии высмеивали его, называя «канализационным социализмом»), а также образованием, жильем, коммунальными услугами и удобствами, – вот что позволяло коалиции выигрывать снова и снова. Дополнительную информацию см. на сайте: <www.wisconsinhistory.org>.

400

Chávez D. Montevideo: From Popular Participation to Good Governance // Left in the City / ed. by D. Chávez, B. Goldfrank. L.: Latin America Bureau, 2004.

401

CEPAL: Social Panorama of Latin America 2014. Table II.A.2.

402

Laurell A.C. Health Reform in Mexico City, 2000–2006 // Social Medicine. 2008. Vol. 3. No. 2. P. 149; Laurell A.C., Cisnertos Lujan A.I. Construcción de un proyecto contra-hegemónico de salud: El caso del Distrito Federal, México // Por el derecho universal a la salud / ed. C. Teitelboim Henrion, A.C. Laurell. Buenos Aires: CLACSO, 2015. P. 53–54.

403

Аса Кристина Лаурель в вышеприведенных статьях дает хорошее эмпирическое описание социальных программ и программ по здравоохранению правительства Лопеса Обрадора. Мои сведения также обогатили несколько интервью и бесед с нею, с Ракель Соса и несколькими мексиканскими коллегами, не связанными с правительством.

404

См.: McGuirk J. Radical Cities. L.: Verso, 2014. Ch. 6.

405

Два тогдашних студента профессора А. Кумара в Университете Джавахарлала Неру – Рамеш Сингх и Сарада Прассана Дас – подготовили для меня список изменений в топографии и памятниках Дели.

406

Приехав в Дели вскоре после первой победы Кеджривала, я прошерстил индийскую прессу, весьма бойкую, а потом еще постоянно заваливал вопросами друзей из числа бывших студентов и коллег.

407

Parsa M. Social Origins of the Iranian Revolution. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1989. P. 78.

408

Управляемое из США и финансируемое саудовцами антимодернистское движение в Афганистане и его итоговая победа, которую приветствовали западные либеральные медиа, стали благодатной средой и «обрядом перехода» ко взрослой жизни для современного исламистского джихадизма и терроризма. За последнее особую благодарность можно принести советнику по безопасности Джимми Картера Збигневу Бжезинскому, который первым начал превозносить и поддерживать это движение.

409

Беате Сиорита родилась в Вене и выросла в довоенном Токио. См.: Therborn G. Between Sex and Power. N.Y.: Routledge, 2004. P. 93.

410

Крупным вкладом в исследование рабочих движений является работа Мануэля Кастельса «Город и корни» (Castells M. The City and the Grassroots. Berkeley: University of California Press, 1983), к которой автор затем добавил и многие другие, включая недавнюю книгу «Сети гнева и надежды» (Castells M. Networks of Outrage and Hope. L.: Polity, 2012). В первой из указанных работ Кастельс дает помимо прочего впечатляющий анализ движений самовольного захвата народного жилья. Ее последняя глава «Социальное значение современных городских движений» посвящена их возможной роли в современной и будущей политике, но при этом, что вполне характерно для этого жанра, в ней совершенно не рассматривается их возможная роль в будущем городском планировании. Также и в недавней книге Дэвида Харви «Бунтующие города» (Harvey D. Rebel Cities. L.: Verso, 2012) гораздо больше внимания уделяется бунтовщикам, чем городам или же влиянию бунтовщиков на эти города. В своей главной научной работе «Париж, столица современности» (Harvey D. Paris: Capital of Modernity. N.Y.: Routledge, 2005) Харви выступает, конечно, в качестве одного из наиболее выдающихся урбанистов-исследователей.

411

См.: Valladares J. La favela d’un siècle à l’autre. Paris: Maison des Sciences d’Homme, 2006.

412

См.: Castells M. The City and the Grassroots. Ch. 18–19.

413

The Mega-City in Latin America / ed. by A. Gilbert. N.Y.: United Nations, 1996.

414

Нет подобных историй о коллективном сквоттинге, обновлении и мобильности и в недавних работах по «неформальным» аспектам городской жизни, таких как: Roy A., Alsayyad N. Urban Informality: Transnational Perspectives from the Middle East, Latin America, and South Asia. Lanham, MD: Lexington Books, 2004; или же: Huchzermeyer M. Cities with Slums: The Informal City Reader. Johannesburg: SACN, 2014.

415

Подробнее см.: Owuor S., Mbatia T. Nairobi // Power and Powerlessness: Capital Cities in Africa / ed. by S. Bekker. Cape Town: HSRC Press, 2012, P. 129 ff.

416

Фундаментальный аспект неравенства и недоступности является главным предметом по праву высоко оцененной научным сообществом работы Майка Дэвиса «Планета трущоб» (Davis M. Planet of Slums. L.: Verso, 2006). Оптимистичным журналистским контрударом выступает работа Дуга Сондерса (Saunders D. Arrival City. N.Y.: Vintage, 2010), в которой речь в основном идет о миграции и индивидуальной мобильности.

417

Davis M. Op. cit. P. 102.

418

van Gelder J.-L., Cravino M.C., Ostuni F. Housing Informality in Buenos Aires: Past, Present and Future? // Urban Studies. 2015. No. 7.

419

Ее изображение можно найти в великолепной архитектурной истории Кристофера Клемека: Klemek Ch. The Transatlantic Collapse of Urban Renewal. Chicago: University of Chicago Press, 2011. P. 51.

420

См.: Lundin P. Mediators of Modernity: Planning Experts and the Making of the ‘Car-Friendly Cityʼ in Europe // Urban Machinery: Inside Modern European Cities / ed. by M. Hård, T. Misa. Cambridge, MA: MIT Press, 2008. P. 257–279.

421

Schrag J. The Federal Fight in Washington DC: The Three Sisters Bridge in Three Administrations // Journal of Urban History. 2004. Vol. 305. P. 668–673. Президент Никсон, будучи прагматичным, не ориентированным на какую-либо идеологию консервативным мошенником, сыграл положительную роль в свертывании проекта этой трассы и ключевого для нее моста, а также в разблокировании финансирования вашингтонского метро.

422

Первое хорошее исследование этого предмета, хотя и посвященное в основном США, Великобритании и Западной Германии, – работа Клемека: Klemek Ch. Op. cit.

423

Jacobs J. The Death and Life of Great American Cities. N.Y.: Vintage, 1961; Джекобс Д. Смерть и жизнь больших американских городов. М.: Новое издательство, 2011.

424

Schrag J. Op. cit. Сверив эту работу с несколькими другими источниками, я могу сказать, что статья в Википедии о «Three Sisters Bridge» является хорошим введением в эту тему.

425

Этими сведениями я обязан моему южноафриканскому другу и коллеге Алену Мэйбину.

426

Evenson N. Paris: A Century of Change, 1878–1978. New Haven, CT: Yale University Press, 1979. P. 285.

427

Klemek Ch. Op. cit. P. 139.

428

Благодаря моему польскому издателю Миколаю Ратажчаку.

429

См. также: Squatting in Europe / ed. by Squatting Europe Kollective. L.: Minor Compositions, 2013; Pruijt H. The Logic of Urban Squatting // International Journal of Urban and Regional Research. 2013. Vol. 37. No. 1. P. 19–45.

430

Эта история достаточно подробно изложена в работе: Gullberg A. City – drömmen om ett nytt hjärta. Stockholm: Stockholmia Förlag, 1998. 2 vols. Основным моим источником является второй том.

431

Stanek L. Who Needs “Needs”? French Post-War Architecture and Its Critics // Architecture and the Welfare State / ed. by M. Swenarton, T. Avermaete, D. van den Heuvel. N.Y.: Routledge, 2014.

432

Malhotra S., Comeau M. Moscow // We Own the City / ed. by F. Miazzo, T. Kee. Hong Kong: Valiz/Trancity, 2014. P. 110–151.

433

Энгельс Ф. Введение к работе К. Маркса «Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 г.» // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 22. М.: Государственное издательство политической литературы, 1962. С. 532, 542.

434

Де ла Руа был радикалом, который поступил не слишком разумно, продолжив неустойчивую неолиберальную политику своего предшественника, правого перониста Карлоса Менема. Полицейские репрессии привели к нескольким смертельным случаям, и де ла Руа подал в отставку, когда перонисты в парламенте отказались поддержать его в качестве президента – столько у него было проблем. Кризис завершился разворотом к более прогрессивному крылу перонизма и избранию президентом тогда еще малоизвестного кандидата этого крыла Нестора Киршнера, оказавшегося достаточно эффективным на данной должности.

435

Как и можно было бы ожидать от события, столь горячо поддержанного основными державами Северной Атлантики, мейнстримная журналистика и исследовательские работы идеологически крайне сверхдетерминированы. Исключением служит работа Ричарда Саквы: Sakwa R. Frontline Ukraine. L.: I.B. Tauris, 2016. Также информативной является подборка ранних документов, составленная сторонниками восстания: Majdan! / ed. by C. Dathe, A. Rostek. Berlin: EditionfotoTAPETA, 2014.

436

С выборами де ла Руа в Аргентине было не так; его отставка имела конституционный результат, на уровне как исполнительной, так и законодательной власти.

437

См.: Katsiaficas G. Asia’s Unknown Uprisings. Vol. 2. Oakland, CA: PM Press, 2013. Ch. 2.

438

См., например: Mitchell L. The Color Revolutions. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2012. Ch. 4; Sakwa R. Op. cit. P. 52 ff, 86.

439

Официально названную, естественно, «демократической». См.: Sakwa R. Op. cit. P. 86.

440

Porio E. Shifting Spaces of Power in Metro Manila // City. 2009. Vol. 3. No. 1. P. 115.

441

На западе страны бывшая правительственная партия была принудительно распущена, коммунистическая партия – запрещена, а критиковать украинских квислингов и муссолини времен Второй мировой войны стало преступлением, как и «симпатизировать сепаратистам Востока». Несколько лет назад, еще до разделения Украины, я как-то сидел летним вечером на берегу Черного моря в Крыму с участниками киевской научной летней школы. Мы говорили о тех качествах наших стран, которыми мы могли бы гордиться. Немногие украинцы видели в своей стране что-то такое, чем можно было бы гордиться. Но один сказал: «В Украине вы можете говорить и читать все что угодно». В 2016 г. это уже не так.

442

В октябре 2014 г., словно бы предвещая еще больше городских революций в Африке, гражданские движения в Уагадугу (столице Буркина-Фасо), у истоков которых стояли народные музыканты, вынудили президента подать в отставку, тогда как он хотел ввести поправки в конституцию, которые бы позволили продлить его срок. В сентябре 2015 г. народные уличные демонстрации остановили переворот, которым были заблокированы выборы, назначенные на этот год.

443

Vidotto V. La capitale del Fascismo // Roma Capitale / ed. V. Vidotto. Bari: Laterza, 2002. P. 390–391.

444

Ibid. P. 385.

445

Выходившая до эпохи фашизма «националистская» газета «Idea Nazionale», номер от 01.11.1922, цит. по: Vidotto V. La capitale del Fascismo. P. 385.

446

Italo Insolera. Roma moderna: Un secolo di storia urbanistica 1870–1970. Rome: Piccolo biblioteca Einaudi, 1993. P. 143.

447

Italo Insolera. Roma moderna: Da Napoleone I al XXI secolo. Rome: Piccolo biblioteca Einaudi, 2011. P. 128.

448

Vidotto V. Roma contemporanea. Roma; Barí: Laterza, 2001. P. 184.

449

Italo Insolera. Roma moderna: Un secolo… P. 136 ff.

450

История проектирования и конкурса проектов на строительство Дворца фашизма живо описывается Полом Бакса (Baxa P. Roads and Ruins: The Symbolic Landscape of Fascist Rome. Toronto: University of Toronto Press, 2010. Ch. 5), однако рассказ почему-то прерывается, не дойдя до завершения строительства.

451

Vidotto V. Roma contemporanea. P. 257.

452

Corriere della Sera. 2015. 18 April. P. 13.

453

Cederna A. Mussolini Urbanista. Rome: Laterza, 2006 [1979]. Ch. 7; Italo Insolera. Roma moderna: Da Napoleone I… Ch. 13.

454

На пике своего ораторского вдохновения в 1936 г. Муссолини произнес с балкона палаццо Венеция двенадцать речей, в 1937 г. – десять, в 1941 г. – три, ни одной в 1942 г. и одну в 1943 г. (Vidotto V. Roma contemporanea. P. 203).

455

Flagge I., Stock W.J. Architektur und Demokratie. Berlin: Hatje, 1992.

456

См.: Anderson P. The New Old World. L.: Verso, 2009. P. 333 ff.

457

Гитлер, март 1942 г., цит. по: Demps L. Berlin-Wilhelmstrasse: Eine Topographie preussisch-deutscher Macht. Berlin: Ch. Links, 1996. S. 231.

458

На самом деле некоторые нацисты, например первый заместитель Гитлера Рудольф Гесс, говорили об этом, но тогда влияние Гесса шло на спад, и, по мнению фюрера, он был лишен вкуса (Speer A. Inside the Third Reich. N.Y.: Simon & Schuster, 1995. P. 127).

459

Peters F. Kleine Berliner Baugeschichte: Von der Stadtgrundung bis zurbundes Hauptstadt. Berlin: Stapp, 1995. S. 175 f.

460

Sereny G. Albert Speer: His Battle with Truth. L.: Picador, 1996. P. 225.

461

Ribbe E. Berlin in der NS-Zeit (1933–1945) // Geschichte in Daten – Berlin / Hg. W. Ribbe. Bd. II. Munich: Fourier Verlag, 1988. S. 952 ff.

462

Ritchie A. Faust’s Metropolis: A History of Berlin. N.Y.: Carroll & Graf, 1998. P. 461.

463

Speer A. Op. cit. P. 197.

464

Demps L. Op. cit. S. 225 ff; Speer A. Op. cit. P. 157 ff.

465

Speer A. Op. cit. P. 158–159. Канцелярия Муссолини в палаццо Венеция с ее ренессансным холлом Mappamondo («Карта мира»), с мозаичными полами длиной 20 м, также вполне отвечала фашистским стандартам.

466

Speer A. Op. cit. P. 159. О Тис-Эвенсене см. гл. 1, сн. 22.

467

Ibid. P. 118 ff.

468

Ibid. Ch. 10–12.

469

Приводится в работе: Peters S. Op. cit. S. 171.

470

Speer A. Op. cit. P. 158.

471

Vidotto V. La capitale del Fascismo. P. 397; Speer A. Op. cit. P. 115, 159.

472

Великий историк и теоретик архитектуры Спиро Костоф некогда резюмировал Рим Муссолини выражением «дорожное движение и слава» (Baxa P. Op. cit). Двое из выдающихся фашистских лидеров были заядлыми авиаторами: Итало Бальбо и Герман Геринг.

473

Speer A. Op. cit. P. 112 ff. Как и Германия, оно так и не было построено, но Шпеер в конце 1930-х годов кое-что сделал на этом месте.

474

Ibid. P. 197.

475

Cederna A. Op. cit. Ch. 4; Italo Insolera. Roma moderna: Da Napoleone I… P. 434 ff и ch. 14.

476

Ritchie A. Op. cit. P. 428.

477

См.: Revilla González F., Ramos R. Historia de Madrid. Madrid: La Libzezia, 2005. P. 223 и ch. VIII; Juliá S. et al. Madrid: historia de una Capital. Maobeid: Fundacion Caja de Madrid, 1995. P. 434 и ch. 10.

478

Могилы Франко и Хосе Антонио – единственные именные могилы. Официальный путеводитель для посетителей – Sancho Z. Visitor‘s Guide: The Holy Cross of the Valley of the Fallen. Madrid: Editorial Patrimonio Nacional Madrid, 1996.

479

Hancox D. Race, God and Family // London Review of Books. 2015. Vol. 37. No. 3 (2 July). P. 16; El País. 2015. 6 July.

480

Цит. по: The Clinic. Santiago de Chile. 2004. 28 October. P. 7.

481

Ср.: Nas P. City Full of Symbols: An Essay in Symbolic Ecology // Sojouzn. 1992. Vol. 72.

482

Evers H.-D. Urban Symbolism and Urbanism in Indonesia // Cities Full of Symbols / ed. by P. Nas. Leiden: Leiden University Press, 2011.

483

Kusno A. Behind the Postcolonial: Architecture, Urban Space and Political Cultures in Jndonesia. L.; N.Y.: Routledge, 2000. P. 72.

484

См.: Ibid. P. 85 ff; Kusno A. Appearances of Memory: Maemonic Practices of Architecture and Urban Form in Jndonesia. Durham, NC: Duke University Press, 2010. P. 216.

485

Цит. по: Myoe M.A. The road to Naypyidaw / Asia Research Institute. Working Paper 79. Singapore: Asia Research Institute, 2006. P. 3–4, ключевому историческому анализу события. Латиницей сначала это название официально транскрибировалось как Naypyitaw, иногда также Nay pyi Taw, но Naypyidaw стало общепринятым и больше соответствует произношению.

486

См.: Seekins D.M. “Runaway Chickens” and Myanmar Identity // City. 2009. Vol. 13. No. 1. P. 63–70; Naypyitaw Development Committee. Naypyitaw Directory 2010. Naypyitaw, 2010; Kennard M., Provost C. Burma’s Bizarre Capital: A Super-Sized Slice of Post-Apocalypse Suburbia // Guardian. 2015. 19 March <theguardian.com>.

487

См.: Rapoport M., Seoane M. Buenos Aires: Historia de una Ciudad: 2 vols. Buenos Aires: Planeta, 2007. Ch. VII.

488

Kusno A. Appearances of Memory… P. 57; Gutman M. Hidden and Exposed Faces of Power in Buenos Aires // International Journal of Urban Sciences. 2015. Vol. 19. No. 1. P. 20–28.

489

Dattwyler R.H. La vivienda social en Santiago de Chile en la segunda mitad del siglo XX: Actores relevantes y tendencias especiales // Santiago en la Globalización / ed. C. de Mattos, M.E. Ducci, A. Rodríguez, G.Y. Warner. Santiago: SUR, 2003. P. 228.

490

Rapoport M., Seoane M. Op. cit. Vol. 2. P. 483.

491

Kusno A. Behind the Postcolonial… P. 108.

492

Касательно Сантьяго см. также: Laborde M. Santiago, región capital de Chile. Santiago: Presidencia de la República, 2004; о Буэнос-Айресе и Джакарте соответственно см.: Construir Bicentenarios Latinoamericanos en la Era de Globalización / ed. M. Gutman, M. Cohen. Buenas Aires: Jnfinito, 2012; Kusno A. Behind the Postcolonial… К глобальному моменту мы вернемся далее.

493

Rapoport M., Seoane M. Op. cit. Vol. 2. P. 424.

494

Segura R. Conexiones, entrelazamientos y configuraciones socioespaciales en la (re) producción de desigualdades en ciudades latinoamericanas (1975–2010) / desiguALdades Working paper 65. 2014. Table 1 <desigualdades.net>.

495

Потрясающий документальный фильм Джошуа Оппенгеймера о массовых убийствах 1965–1966 гг. «Акт убийства», в котором нанятые бандиты сами рассказывали о своих преступлениях и демонстрировали их, был запрещен к показу, но получил распространение благодаря стриминговым сайтам в Интернете.

496

Crofts N. Globalization and Growth in the Twentieth Century. Washington, DC: International Monetary Fund, 2000. Table 1.1.

497

Сам по себе этот лозунг уже указывает на неконсолидированное национальное государство, остававшееся хрупким в силу империалистической угрозы.

498

Tolstoy V., Bibikova I., Cooke C. Street Art of the Revolution. L.: Thames and Hudson, 1990. Doc. No. 1.

499

Bonnell V. Iconography of Power. Berkeley: University of California Press, 1997. Ch. 4; Michalski S. Public Monuments. L.: Reaktion Books, 1998. P. 109. Определенные следы этой программы все еще можно найти на мемориальных табличках на одной из сторон Кремля, который я посетил в конце 1990-х годов.

500

Прекрасную подборку фотографий памятников советского архитектурного модернизма см.: Pare R., Cohen J.-L. The Lost Vanguard. N.Y.: Monacelli Press, 2007; ср.: Colton T. Moscow: Governing the Socialist Metropolis. Cambridge, MA: Belknap Press, 1995. P. 214–246.

501

Историк Анатоль Копп, симпатизирующий советскому «конструктивизму» в архитектуре, был заметно разочарован тем, что его герои растеряли реалистические представления об урбанизме. См.: Kopp A. Town and Revolution: Soviet Architecture and City Planning, 1917–1935. L.: Thames and Hudson, 1970.

502

Schlögel K. Terror und Traum: Moskau 1937. München: Fischer Taschenbuch, 2008. S. 316–317; Шлёгель К. Террор и мечта. Москва 1937. М.: РОССПЭН, 2011. С. 308–309.

503

Карл Шлёгель в своей первой большой книге о Москве (первое немецкое издание называлось «Moskau lesen» («Постигая Москву»)) «скрепя сердце» согласился с тем, что «Генеральный план реконструкции Москвы 1935 г. нашел, вероятно, середину между консервированием старого и необходимой перестройкой» (Schlögel K. Moscow. Cambridge: Cambridge University Press, 2008. P. 63; Шлёгель К. Постигая Москву. М.: РОССПЭН, 2010. С. 55).

504

Colton T. Op. cit. P. 277, 174.

505

Colton T. Op. cit. P. 391–392.

506

Peters G. Kleine Berliner Baugeschichte: Von der Stadtgründing bis zur Bundeshauptstadt. Berlin: Stapp, 1995. S. 320.

507

Что касается архитектуры, есть два (по крайней мере) важных исследования, в которых основное внимание уделяется Восточной Европе. Одно принадлежит современному шведскому историку архитектуры Андерсу Аману, чья работа «Архитектура и идеология в Восточной Европе в сталинскую эпоху» впервые была опубликована на шведском языке в 1987 г., а по-английски – в 1992 г. (Åman A. Architecture and Ideology in Eastern Europe During the Stalin Era. Cambridge, MA: MIT Press, 1992). Это была первопроходческая работа. Другая – книга британского архитектурного критика Оуэна Хатерли «Ландшафты коммунизма» (Hatherley O. Landscapes of Communism. N.Y.: New Press, 2016). Насколько я знаю, едва ли есть какие-то особенно выдающиеся работы по коммунистическому городу в более широком урбанистическом смысле, но существует ряд исторических исследований, некоторые из них существенно проясняют прошлое. Наиболее поучительными из них для меня оказались коллективные сборники: Cities after Socialism: Urban and Regional Change and Conflict in Post-Socialist Societies / ed. by G. Andrusz, M. Harloe, I. Szelenyi. L.: Blackwell, 1995; Transformation of Cities in Central and Eastern Europe: Towards Globalization / ed. by I. Hamilton, K. Dimitrovska Andrews, N. Pichler-Milanovic. N.Y.: United Nations University Press, 2005. Прошлое социалистического города является также заметным фоном в работе Сони Херт 2012 г. о постсоциалистической Восточной Европе, в которой речь идет в основном о Софии, но есть также и некоторые обобщения: Hirt S. Iron Curtains. Oxford: Oxford University Press, 2012. Из исторической литературы на западноевропейских языках можно выделить работу Вирага Молнара, в которой в основном рассматриваются Восточная Германия и Венгрия: Molnár V. Building the State. N.Y.: Routledge, 2013; а также острую белградскую монографию: Le Normand B. Designing Tito’s Capital: Urban Planning, Modernism, and Socialism in Belgrade. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2014.

508

Небольшой Айзенхюттенштадт ныне в основном представляет собой город-музей постсталинской модернистской архитектуры, спроектированный в качестве рабочего поселка, тогда как Нова-Хута сохранилась в качестве пригорода Кракова и металлургического комбината, ныне значительно сокращенного и ставшего периферийной частью индийской транснациональной корпорации Аселор Миттал. Еще до этого Краковская епархия, откуда вышел папа Иоанн Павел II, нанесла решительное поражение своим секулярным коммунистическим противникам, поскольку католическое антикоммунистическое движение «Солидарность» завладело умами большинства металлургов (Pozniak K. Nowa Huta: Generations of Change in a Model Socialist Town. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2014. P. 69). Сегодня этому факту посвящен ряд церковных зданий и памятников.

509

См.: Åman A. Op. cit. Ch. VII.

510

Ruble B. Second Metropolis: Pragmatic Pluralism in Gilded Age Chicago, Silver Age Moscow, and Meiji Osaka. Cambridge: Cambridge University Press, 2001. Ch. 3, 9; Рубл Б. Стратегия большого города. Прагматический плюрализм в Чикаго «позолоченного века», Москве серебряного века и Осаке эпохи Мэйдзи. М.: МШПИ, 2004. Гл. 3, 9.

511

«Успение» (буквально – «засыпание») означает смерть Девы Марии. Также храм в английских переводах иногда называют «Assumption Cathedral», что указывает на вознесение Марии на Небо. Это старейшая из церквей Кремля, где проводился обряд коронации царей.

512

Merridale C. Red Fortress: History and Illusion in the Kremlin. N.Y.: Picador, 2013. P. 312.

513

Шлёгель К. Террор и мечта… С. 62.

514

Поскольку я не могу прочитать многие русские первоисточники, я в огромном долгу перед следующими работами: Schlögel K. Terror und Traum…; Rüthers M. Moskau bauen. Vienna: Boehlau Verlag, 2007; Colton T. Op. cit.; Castillo G. Cities of the Stalinist Empire // Forms of Dominance / ed. by N. Al Sayyad. Aldershot, UK: Avebury, 1992.

515

См.: Rüthers M. Op. cit. P. 75–150.

516

Schlögel K. Terror und Traum… S. 70; Шлёгель К. Террор и мечта… С. 55.

517

Colton T. Op. cit. P. 798.

518

Merridale C. Op. cit. P. 318.

519

Colton T. Op. cit. P. 417.

520

Картина воспроизводится, к примеру, в: Schlögel K. Terror und Traum… S. 73; Шлёгель K. Террор и мечта… C. 57.

521

Colton T. Op. cit. P. 417.

522

Åman A. Op. cit. P. 218–219.

523

Bellat F. Amérique – URSS: Architectures du défi. Paris: Nicolas Chaudun, 2014. P. 82, 164 ff. Эта связь более заметна в случае гостиниц «Украина» и «Ленинградская» и нью-йоркских гостиниц, построенных фирмой Schulze & Weaver, особенно «Уолдорф-Астории».

524

Сталинский поворот к своеобразному варианту консюмеризма, который не был просто пропагандой, но означал, помимо прочего, конец карточной системы и отправку делегации в Америку для изучения тамошних универсальных магазинов, рассматривается в работе: Hoffman D. Stalinist Values. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2003. P. 126 ff. Связь между, с одной стороны, откровенным поворотом в середине 1930-х годов против эгалитаризма и жесткой экономии и дорогостоящим жилым комплексом «Новая Москва» – с другой, описывается в общих чертах Моникой Рютгерс в ее подробной и проницательной хабилитационной работе «Строительство Москвы»: Rüthers M. Op. cit. P. 84–85, 95. Тема сталинской роскоши была представлена в качестве одного из многих странных и непристойных противоречий тех времен в работе: Gronow J. Caviar with Champagne. Oxford: Oxford University Press, 2003.

525

О последнем см.: Schlögel K. Terror und Traum… S. 1; Шлёгель К. Террор и мечта… С. 28–29.

526

Colton T. Op. cit. P. 342.

527

Rüthers M. Op. cit. P. 49.

528

Åman A. Op. cit. P. 163; Molnár V. Op. cit. P. 41.

529

Åman A. Op. cit. P. 61.

530

Babiracki P. Soviet Soft Power in Poland. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2015. P. 196.

531

Therborn G. European Modernity and Beyond. The Traectory of European Societies, 1945–2000. L.: Sage, 1995. P. 43 ff.

532

Этой информацией я обязан Агате Жисяк, историку города из Лодзи, с которой я разговаривал в сентябре 2015 г.

533

Smith D. The Socialist City // Cities after Socialism / ed. by G. Andrusz et al. Oxford: Blackwell, 1996. P. 85. Нечто похожее произошло и на раннем этапе Советской Украины, когда столица сначала размещалась в Харькове, промышленном центре, а потом была перенесена в Киев.

534

Åman A. Op. cit. P. 115 ff.

535

Le Normand B. Op. cit. P. 37 ff.

536

Название улицы указывает на великого маршала короны XVIII в., который руководил важным городским заказом. Основные улицы Варшавы сохранили свои исторические названия и при коммунистическом правлении, хотя Саксонская площадь стала площадью Победы, а Банковская была переименована в площадь Феликса Дзержинского, поляка, ставшего первым руководителем советской тайной полиции – ЧК.

537

В Европе за пределами Советского Союза, включая советизированную Прибалтику (но исключая Албанию), церкви не закрывались, однако на ремонт поврежденных храмов обычно уходило много времени. Лютеранская восточноберлинская Домкирхе была восстановлена только к середине 1970-х годов.

538

По словам доктора Юдит Боднар, разговор с которой состоялся в сентябре 2015 г.

539

После подавления восстания шанс дали Ленину, однако времена менялись, и позже его без лишнего шума убрали, сперва на «ремонт». О площади Героев см.: Gerö A. Hungarian Society in the Making. Budapest: Oxford University Press, 1995. Ch. 11; о проспекте Дьердя Дожа и в целом о коммунистических памятниках в Будапеште в сталинский период см.: Fowkes R. The Role of Monumental Sculptures in the Construction of Socialist Space in Stalinist Hungary // Socialist Spaces / ed. by D. Crowley, S. Reid. Oxford: Oxford University Press, 2002. P. 65–84.

540

См.: Le Normand B. Op. cit.; историческая география города описана в: Book T. Belgrad. Belgrad: Växjö, 1987.

541

Хороший обзор этого «Восточного Парижа» периода «прекрасной эпохи» см.: Morand P. Bucarest. Paris: Plon, 1935/1995.

542

Vossen J. Bukarest – Die Entwicklung des Stadtraums. Berlin: Reimer, 2004. S. 157; Hirt S. Op. cit. P. 82.

543

Machedon L., Scoffham E. Romanian Modernism. Cambridge, MA: MIT Press, 1999.

544

Vossen J. Op. cit. S. 232.

545

Åman A. Op. cit. P. 135 ff.

546

Vossen J. Op. cit. S. 224 ff.

547

Åman A. Op. cit. P. 141 ff.

548

Он также был освободителем русских крепостных и считался другом Финляндии. Помимо статуи в Софии, есть также его статуя в Хельсинки, которая пережила революцию красных финнов, контрреволюцию белых финнов и финскую (поддержанную Гитлером) «войну-продолжение» с СССР.

549

См. также: Pojani D. Urban Design, Ideology and Power: Use of the Central Square in Tirana During a Century of Political Transformations // Planning Perspectives. 2014. Vol. 30. No. 1. P. 67–94. Цитату из Ходжи см. на с. 76.

550

Слова руководителя партии Вальтера Ульбрихта, цит. по: Flierl B. Der zentrale Ort in Berlin – Zur räumlichen Inszenierung sozialistischer Zentralität // Kunstdokumentation 1945–1990 / Hrsg. G. Feist, E. Gilles, B. Vermiese. Berlin: SBZ/DDR, 1996. S. 321. В описании Восточного Берлина я во многом опираюсь на третью часть важнейшей исторической работы по искусству и архитектуре Восточной Германии «Kunstdokumentation», в которую включена важная статья Флирла о превратностях в истории социалистических проектов политических центров.

551

Flierl B. Op. cit. S. 327 ff.

552

См.: Yue Dong M. Republican Beijing. Berkeley: University of California Press, 2003.

553

Sit V.F.S. Beijing: The Nature and Planning of a Chinese Capital City. L.: Belhaven, 1995. P. 95.

554

Ibid. P. 181.

555

Shuishan Yu. Chang’an Avenue and the Modernization of Chinese Architecture. Seattle: University of Washington Press, 2012. P. 17 ff.

556

Yue Dong M. Op. cit. P. 72 ff.

557

Xuefei Ren. Building Globalization: Transnational Architecture Production in Urban China. Chicago: University of Chicago Press, 2011. P. 66.

558

Wu Hung. Remaking Beijing. Chicago: University of Chicago Press, 2005. Ch. 1. Действительно, движение 30 мая 1925 г. началось как забастовка рабочего класса в Шанхае. Но это была довольно специфическая забастовка, поскольку бастующим платила китайская Торговая палата. Она началась на японской текстильной фабрике и привела к столкновениям, в которых был убит один рабочий. 30 мая по большой протестной демонстрации рабочих и студентов открыла огонь британская полиция, убив еще десять человек. Это вскоре привело к еще двум месяцам забастовок, во время которых бастующих поддерживали китайские бизнесмены. См.: Perry E. Shanghai on Strike: The Politics of Chinese Labor. Stanford, CA: Stanford University Press, 1993.

559

Wu Hung. Op. cit. P. 108 ff.

560

Хань Фэй, цит. по: Ibid. P. 58.

561

Wu Hung. Op. cit. P. 126 ff; Leick G. Tombs of the Great Leaders. L.: Reaktion Books, 2013. P. 61 ff.

562

Clément P., Lancret N. Hanoï, Le cycle de metamorphoses. Paris: Editions Recherches, 2001; Logan W. Hanoi: Biography of a City. Seattle: University of Washington Press, 2000. Ch. 3.

563

Marr D. Vietnam 1945: The Quest for Power. Berkeley: University of California Press, 1995.

564

Бадинь была вьетнамской Дьенбьенфу, осажденной крепостью, героическое падение которой означало конец восстания. В 1954 г. штурм вьетнамцами Дьенбьенфу ознаменовал собой окончательный разгром французов.

565

Leick G. Op. cit. P. 54.

566

Logan W. Op. cit. P. 200.

567

Ibid. P. 91 ff.

568

Цит. по: Architekturführer Pjöngyang / Hg. P. Meuser. Berlin: DOM, 2011. Bd. 2. S. 191, 193. Перевод – не более чем приблизительный: с корейского на немецкий и мой перевод с немецкого на английский.

569

Ahn Chang-mo. Koreanische Baukultur. Stadt-und Architekturgeschichte in Pjöngjang // Architekturführer Pjöngyang. Bd. 2. S. 115.

570

Пхеньян был династической столицей в течение нескольких столетий до н. э., а также в V в. н. э. Во второй половине XIX в. он стал корейским центром христианских миссий.

571

Leick G. Op. cit. P. 76 ff. Я многим обязан двухтомному исследованию «Architekturführer Pjöngyang», и не только его информативным текстам и прекрасным фотографиям. Когда я обнаружил его в замечательном книжном магазине на Савиньи-плац, я понял, что Пхеньян – город, в котором мне надо побывать.

572

Elliott J.H. Empires of the Atlantic World. New Haven, CT: Yale University Press, 2006. P. 262.

573

Scarpaci J., Segre R., Coyula M. Havana: Two Faces of the Antillean Metropolis. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2002. P. 83 ff.

574

Серт потом всячески превозносил восстания против «чрезмерной жадности, спекуляций, эксплуатации ресурсов меньшинством» в своем предисловии к работе: Le Corbusier. The Athens Charter. N.Y.: Grossman, 1973. P. x.

575

В испанском переводе добавлена строка из одной его песни, задуманная, несомненно, в качестве тонкой политической реплики: «You can say I’m a dreamer, but I’m not the only one» («Вы скажете, что я мечтатель, но я не один такой»).

576

Scarpaci J. et al. Op. cit. P. 144; Hamberg J., Coyula M. Havana City Report. Undated manuscript. P. 15. Большую часть того, что я знаю о городском планировании и жилье, я узнал у Марио Коуюлы, лучшего из лучших (Национальная премия архитектуры 2001 г., Национальная жилищная премия 2004 г.) и наиболее открытого из современных кубинских архитекторов. Он написал главы по планированию и жилью в коллективной монографии «Havana: Two Faces of the Antillean Metropolis». Где-то в 2005 г., когда я встретился с ним лично, он передал мне недавно написанную рукопись без точной даты. Также у нас состоялся очень информативный, хотя и короткий разговор.

577

Scarpaci J. et al. Op. cit. P. 196.

578

Buckley R., Tsenkova S. Urban Housing Markets in Transition: New Instruments to Assist the Poor // The Urban Mosaic of Post-Socialist Europe / ed. by S. Tsenkova, Z. Nedovic-Budic. Heidelberg; N.Y.: Physica, 2006. P. 180.

579

Мой бывший студент Мартин Фуллер занимается этнографическими исследованиями в Марцане, он познакомил меня с этой темой.

580

Hirt S. Op. cit. P. 87.

581

Yue-Man Yeung. Op. cit. P. 148; Medvedkova O., Medvedkov Y. Moscow in Transition // Transformation of Cities in Central and Eastern Europe: Towards Globalization / ed. by I. Hamilton et al. Tokyo: United Nations University Press, 2005. P. 438; Häussermann H. From the Socialist to the Capitalist City: Experiences from Germany // Cites after Socialism / ed. by G. Andruz, M. Harloe, I. Szelenyi. Oxford: Blackwell, 1996. P. 228; Stanilov K. Op. cit. P. 177.

582

Mumford E. The CIAM Discourse on Urbanism, 1928–1960. Cambridge, MA: MIT Press, 2002. P. 150 ff.

583

Therborn G. European Modernity and Beyond… Ch. 7–8.

584

Schlögel K. Terror und Traum…; Шлёгель К. Террор и мечта…

585

Transformation of Cities…

586

Тельман был цеховым лидером, его никогда не уважали за пределами партийной иерархии, а в ГДР памятник Кербеля многие коммунисты считали устаревшим уже в 1980-е годы. Однако когда начались западногерманские чистки, жители центрального Восточного Берлина разными способами выразили протест против его сноса. В итоге у западногерманских властей, похоже, просто пропало желание его сносить. В конце концов, лидер КПГ стоит не в самом центре Восточного Берлина.

587

Это был хороший кандидат по двум причинам. В символическом плане было разрушено сердце Берлина ГДР; также доказывали, что здание уязвимо из-за проблем с асбестом. Похожая проблема возникла в случае штаб-квартиры ЕС «Берлемон» в Брюсселе, но там ни одно государство – член ЕС не пожаловалось на стоимость санитарной обработки.

588

Cartledge B. Mihály Karolyi and István Bethlen: Hungary. L.: Haus, 2009. P. 121.

589

Бан (вице-король) Елачич правил в середине XIX в. при Габсбургах. В Хорватии его почитают за отмену крепостничества и объединение Далмации с Хорватией. Коммунисты его убрали, видимо из-за того, что он сыграл важную роль в подавлении Габсбургами венгерской революции 1848 г.

590

Nemes P. Crown Power // Central Europe Review. 2000. Vol. 2. No. 1.

591

Также имели место серьезные попытки реабилитировать союзников Гитлера в Румынии и Словакии, т. е. соответственно маршала Йона Антонеску и Йозефа Тисо, однако они были слишком тесно связаны с Холокостом, чтобы западные покровители и спонсоры могли на это согласиться. О восточноевропейских посткоммунистических национальных мемориалах см.: Stritecký J. Das kollektive Gedächtnis oder die kollektive Selbst verdrängung? Zu den nationalen Identitäts mustern nach 1989 // Umbruchim östlichen Europa / Hrsg. A. Corbea-Hoisie, R. Jaworski, M. Sommer. Vienna: Studien Verlag, 2004.

592

Therborn G. The World: A Beginnerls Guide. Cambridge: Polity, 2011. P. 35 ff; Терборн Г. Мир. Руководство для начинающих. М.: Изд. дом ВШЭ, 2015. С. 58 и далее.

593

Therborn G. End of a Paradigm: The Current Crisis and the Idea of Stateless Cities // Environment and Planning. 2011. Vol. 43. Iss. 2. P. 272–285; Cities and Crisis / ed. by K. Fujita. L.: Sage, 2016.

594

Cр.: Sklair L. Iconic Architecture and Urban, National, Global Identities // Cities and Sovereignty / ed. by D. Davis, N. Libertun de Duren. Bloomington: Indiana University Press, 2011. P. 179–195.

595

London Planning Advisory Committee (LPAC): London. World City / Report of Studies; mimeographed. L.: LPAC, 1991. P. 5.

596

Интернационал родился в 1864 г. в контексте поддержки выступлений польских националистов против царской России франко-британским рабочим движением.

597

В англоязычной литературе заслуга создания термина «мировой город» в 1915 г. приписывается британскому урбанисту Патрику Геддесу. См., например: Hall’s P. World Cities. N.Y.: McGraw-Hill, 1966. P. 1. Но в немецком языке слово Weltstadt было в ходу задолго до Первой мировой войны (Lees A. Berlin in der Vorstellungs welt der deutschen // Brunn G., Reulecke J. Berlin … Blicke auf die deutsche Metropole. Essen: Reimar Hobbing, 1989. S. 46. В качестве примера см.: Colze L. Berliner Warenhäuser. Berlin, 1989 [1908]. Ch. 1.

598

Navapan N. Absolute Monarchy and the Development of Bangkok’s Urban Spaces // Planning Perspectives. 2013. Vol. 29. No. 1. P. 7.

599

Girouard M. Cities and People. New Haven; L.: Yale University Press, 1985. P. 341.

600

Историю CIAM см.: Mumford E. The CIAM Discourse on Urbanism. Cambridge, MA: MIT Press, 2002; также короткий обзор дается в: Giedion S. Space, Time, Architecture. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1982. P. 696–706.

601

Le Corbusier. The Athens Charter. N.Y.: Grossman Publishers, 1973. P. 37.

602

Chaslin F. Un Corbusier. Paris: SEUIL, 2014.

603

Le Corbusier. Op. cit. P. 108, xiii соответственно.

604

Hall P. Cities of Tomorrow. Chichester: Wiley Blackwell, 2014. P. 73.

605

Dluhosch E., Svacha R. Karel Teige: L’Enfant Terrible of the Czech Modernist Avant-Garde. Cambridge, MA: MIT Press, 1999. P. 243.

606

Mumford E. Op. cit. P. 73.

607

Ibid. P. 186–187, 193.

608

Mumford E. Op. cit. P. 87.

609

Текст «Афинской хартии» цит. по: Ле Корбюзье. Три формы расселения; Афинская Хартия. М.: Стройиздат, 1976.

610

Caro R. The Power Broker: Robert Moses and the Fall of New York. N.Y.: Vintage, 1975. P. 318–319.

611

Willis C. Form Follows Finance: Skyscrapers and Skylines in New York and Chicago. Princeton, NJ: Princeton Architectural Press, 1995. P. 181.

612

Hitchcock H.-R., Johnson Ph. The International Style: Architecture since 1922. N.Y.: Norton, 2001 [1933]. P. 33.

613

Ibid. P. 25.

614

Касательно контекста Чикаго см.: Douglas G. Skyscrapers: A Social History of the Very Tall Building in America. N.Y.: McFarland, 1996. Ch. 1, 2; D’Eramo M. Pig and the Skyscraper. Chicago: A History of Our Future. L.: Verso, 2008.

615

Цит. по: Willis C. Op. cit. P. 19.

616

Ibid.; см. также: Nye D. The Sublime and the Skyline // The American Skyscraper / ed. by R. Moudry. Cambridge: Cambridge University Press, 2005. P. 255–269.

617

Cohen J.-L. Scenes of the World to Come. N.Y.: Flammarion, 1995. Ch. 5.

618

Massu C. Préface à l’édition francaise // Hitchcock H.-K., Johnson P. International Style: Architecture since 1922. N.Y.: Norton, 2001. P. 6–7.

619

Цит. по: Vale L. Designing Global Harmony: Lewis Mumford and the United Nations Headquarters // Lewis Mumford: Public Intellectual / ed. by T. Hughes, A. Hughes. Oxford: Oxford University Press, 1990. P. 270.

620

Douglas G. Op. cit. Ch. 14; Kahn H.-U. International Style: Architektur der Moderne von 1925 bis 1965. Köln: Taschen, 1998. S. 117 ff.

621

Dluhosch E., Svacha R. Op. cit. P. 240.

622

Monclús J., Medina C.D. Modernist Housing Estates in European Cities of the Western and Eastern Blocs // Planning Perspectives. 2016. Vol. 31. No. 4.

623

Jencks Ch. The Language of Post-Modern Architecture. N.Y.: Rizzoli, 1977; Дженкс Ч. Язык архитектуры постмодернизма. М.: Стройиздат, 1985. С. 14.

624

Jencks Ch. Critical Modernism. L.: Academy Press, 2007. P. 18 ff.

625

Флориан Урбан в своей современной истории массового жилья приводит ряд поразительных примеров: Маркишес-Фиртель на севере Западного Берлина в период 1966–1968 гг. превратился из положительного образца в кошмар; Гропиусштадт на юге Западного Берлина, генеральный план которого разработал сам Гропиус, был представлен в ставшей бестселлером документальной книге «Мы, дети станции Зоо» как средоточие изгоев и наркоманов. Похожие разоблачения распространились и на несколько grands ensembles, больших ансамблей, в пригородах Парижа (Urban F. Tower and Slab: Histories of Global Mass Housing. N.Y.: Routledge, 2013. P. 62 ff, 72, 49 ff соответственно).

626

Sohn S.-K. Changes in the Residential Features of Seoul in the 20th Contury //Seul, 20th Contury; Growth and Change of the Last 100 Years / ed. by K.-J. Kim. Seul: Seul Development Institute, 2009, особенно раздел VII.

627

Council on Tall Buildings and Urban Habitat / Skyscraper Center. 2016 <skyscrapercenter.com>.

628

Такого же взгляда тогда придерживалась американская наука (Vogel E. Japan as Number One. N.Y.: Harper, 1979).

629

Tokyo Metropolitan Government, “2nd long-term plan 1987”, цит. по: Saito A., Thornley A. Shifts in Tokyo’s World City Status and the Urban Planning Response // Urban Studies. 2003. Vol. 40. No. 4. P. 672.

630

Stedman Jones G. Outcast London. L.: Verso, 1971.

631

Brownill S. Developing London’s Docklands: Another Great Planning Disaster? Thousand Oaks, CA: Sage, 1990. P. 19.

632

Ibid. P. 124.

633

Ibid. P. 129–130.

634

Майкл Хезелтайн в своих мемуарах, цит. по: Brownill S., O’Hara G. From Planning to Opportunism? Re-examining the Creation of the London Docklands Development Corporation // Planning Perspectives. 2015. Vol. 30. No. 4. P. 550. Хезелтайн был «мягким», или умеренным, членом режима, который позднее возглавил переворот против Тэтчер.

635

Lizieri C. Towers of Capital: Office Markets & International Financial Services. N.Y.: Wiley, 2009. P. 254.

636

Massey D. World City. L.: Polity, 2010. P. 139.

637

Cр.: Williams R. The Anxious City: English Urbanism in the Late Twentieth Century. N.Y.: Routledge, 2009. P. 163, 176 ff.

638

London Planning Advisory Committee (LPAC). Op. cit. Preface.

639

Ibid. Point 1.4.

640

Ibid. Points 1.7, 1.9.

641

Gordon D.L.A. Planning Twentieth Century Capital Cities. L.: Routladge, 2006, P. 9–10; Massey D. Op. cit. P. 86. Дорин Масси и сама, как радикальный урбанист, была связана с первой администрацией Ливингстона. В ее книге, внимательном и прозорливом анализе, нашел также выражение примирительный настрой.

642

Allen J., Cochrane A. The Urban Unbound: London’s Politics and the 2012 Olympic Games // International Journal of Urban and Regional Research. 2014. Vol. 38. No. 5. P. 1616.

643

Gordon D.L.A. Op. cit. P. 11; Thornley A. et al. The Greater London Authority: Interest Representation and the Strategic Agenda / Discussion Paper 8. L.: London School of Economics, 2001.

644

Серьезная журналистика дает ценные сведения о лондонском рынке недвижимости. В данном случае я в долгу перед архитектурным критиком «Financial Times» Эдвином Хиткоутом (The Gentrification and Petrification of London’s Heart // Financial Times. 2015. 17 June) и многими другими: колумнистом «Daily Telegraph» Рени Эддо-Лодж; New York Times. 2014. 28 October; Стефани Бользен с коллегами (Metropolis Merciless // Welt am Sonntag. 2015. 22 March); Рут Блумфилд (Financial Times. 2014. 13, 14 December); Питером Халдеманом (New York Times. 2014. 9 December).

645

Greater London Authority (GLA): The London Plan. 2011. Preface.

646

Ibid. P. 32.

647

Greater London Authority (GLA): The London Plan. 2011. Preface. P. 217–218.

648

Реальное застраивание Лондона противоречит шестому пункту плана для Лондона Бориса Джонсона (32): «Город, в котором все могут легко, безопасно и удобно получать доступ к работе, возможностям, удобствам». Посмотрим, до какой степени Садик Хан сможет изменить направление развития. Нужно учитывать, что руководящие ресурсы мэра Лондона весьма серьезно ограничены по сравнению с полномочиями, которые есть у губернатора Токио.

649

Kamo T. Reinventing Tokyo: Renewing City Image, Built Environment and Governance System toward the 21st Century. Paper presented at Hong Kong Real Estate Developers Association Conference on Re-inventing Global Cities. November. 2000. Faculty of Law. Osaka: Osaka City University, 2000; Saito A., Thornley A. Shifts in Tokyo’s World City Status and the Urban Planning Response // Urban Studies. 2003. Vol. 40. No. 4. P. 665–685; Watanabe S.J. Tokyo: Forged by Market Forces and not the Power of Planning // Gordon D.L.A. Op. cit. P. 101–114.

650

Sassen S. The Global City. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1991. P. 4.

651

Касательно литературы см.: Therborn G. Europe and Asia: In the Global Political Economy and in the World as a Cultural System // Asia and Europe in Globalization / ed. by G. Therborn, H. Khondker. Leiden: Brill, 2006. P. 292 ff.

652

Xuefei R. Building Globalization: Transnational Architecture Preduction in Urban China. Chicago; L.: Chicago University Press, 2011. P. 12.

653

Ibid. P. 70.

654

Seoul Metropolitan Government. Seoul, A Clean and Attractive Global City. Seoul, 2006. P. 6.

655

Seoul Development Institute: Can Seoul Become a World City? 2003. P. 11. Текст является введением к подробному исследованию, проводившемуся совместно с аналитическим подразделением японской финансовой корпорации Nomura Securities с целью дать ответ на вопрос, поставленный в заглавии («Может ли Сеул стать мировым городом?»), чтобы на нем можно было основывать политику. Примерно в то же самое время модернизаторы Сеула и их консультанты возились с идеей «Песето», сетевого мегацентра из Пекина, Сеула и Токио. Эта идея не получила большой популярности в Пекине и Токио, как я выяснил, когда расспрашивал тамошних градостроителей.

656

Цит. по: Gil-sung Park, Yong Suk Jang, Hang-Young Lee. The Interplay between Globalness and Localness: Korea’s Globalization Revisited. Seoul: Korea University, 2007. P. 8.

657

Ni P., Kresl P.K. The Global Urban Competitiveness Report 2010. Cheltenham, MA: Edward Elgar, 2010; Ni P., Kresl P.K., Liu Wei (eds). The Global Urban Competitiveness Report 2013. Cheltenham, MA: Edward Elgar, 2013.

658

Ibid. 2013. P. 10.

659

В первом «Докладе о конкурентоспособности» был частичный индекс под названием «Рыночная система», который можно было бы использовать несмотря на то, что один из трех пунктов, соотношение между местным доходом и национальным, не имел отношения к делу. Во втором докладе его убрали без объяснений.

660

Heritage Foundation: The 2016 Index of Economic Freedom. Washington, DC: Heritage Foundation, 2015 <www.heritage.org/index>.

661

Есть еще один хороший кандидат, «свобода труда», истинно капиталистический характер которого (свобода бизнеса от трудящихся) продемонстрировали утверждения о том, что труд в Саудовской Аравии и в Объединенных Арабских Эмиратах свободнее, чем в Германии или Швеции. Но он состоит из нескольких пунктов и не является в точности противоположностью свободы трудящихся. «Свобода труда», как выяснилось, в Соединенных Штатах – где профсоюзы хотя и подвергаются нападкам, но все же разрешены законом – даже выше, чем среди почти полностью лишенных прав иммигрантов, тянущих лямку на Аравийском полуострове.

662

Как составители индекса разбираются с глобализмом Starbucks и General Motors, я не знаю.

663

Roppongi Hills Opening Exhibition Catalogue: The Global City. Tokyo, 2003. P. 5, 97.

664

Латур А. Путеводитель по современной Москве 1890–2000. М.: Искусство 21 век, 2009. (Первоначально опубликовано на итальянском языке: Mosca 1890–2000, 1992.)

665

Wood A. Introduction: Tall Trends and Drivers: An Overview // The Tall Buildings Reference Book / ed. by D. Parker, A. Wood. N.Y.: Routledge, 2013. P. 6.

666

China Daily. 2014. 19–25 September. 5.

667

Wood A. Op. cit. P. 6.

668

Ronson J. Breaking into the 80 °Club // New York Times. 2016. 4–5 June. 2.

669

Лицо грубого римского капитализма, зараженного коррупцией и «капиталами мафии», обычно скрыто. Коррупция процветала при правом мэре Джанни Алеманно, занимавшем этот пост в 2006–2013 гг., и прорвалась наружу в виде скандала при сменившем его левом центристе Игнацио Марино, честном человеке, не имевшем, к несчастью, ни опыта работы на публичной должности, ни политической базы. Марино вынужден был подать в отставку под давлением премьер-министра. В июне 2016 г. молодой адвокат из популистского движения «Пять звезд» Вирджиния Раджи была избрана новым мэром, но через два месяца она столкнулась с новым кризисом в Риме из-за того, что всплыли административные конфликты и призраки времен коррумпированной администрации Алеманно. В центре проблем снова оказались городские коммунальные службы, в частности муниципальная автобусная компания и компания – сборщик мусора в городе, работающая с перебоями.

670

Этой информацией я обязан моему греческому другу Сократесу Кониордосу и моему португальскому другу Жозе Луишу Кардосо. Единственный, довольно-таки скромный небоскреб, построенный в Лиссабоне под событие 1998 г., не смог найти достаточного количества арендаторов офисных площадей.

671

Здание спроектировал испанский архитектор Франсиско Хавьер Саэнс де Ойса для частной риелторской компании Huatre, оно включает квартиры, офисы и бассейн на крыше.

672

Sutcliffe A. Paris: An Architectural History. New Haven, CT: Yale University Press, 1993. P. 174; Texier S. Paris Contemporain. Paris: Parigramme, 2005. P. 166 ff.

673

Sutcliffe A. Op. cit. P. 192.

674

Blau E. Architecture of Red Vienna, 1919–1934. Cambridge, MA: MIT Press, 1999. Fig. 1.2, 4.

675

Grubbauer M. Architecture, Economic Imaginaries and Urban Politics: The Office Tower as Socially classifying Device // International Journal of Urban and Regional Research. 2014. No. 381. P. 336–359. Fig. 2.

676

См. роскошный альбом ван Оппена 2012 г. Мне также посчастливилось получить консультацию у амстердамского профессора географии Хермана ван дер Вустена и моего голландского друга Дона Калба.

677

Ведущий политический еженедельник Германии «Der Spiegel» сделал вялую попытку в номере от 6 сентября 1999 г., анонсировав основную тему как «Aufbruchzur Weltstadt» («Переезд в мировой город»), но в самой статье эта идея подробнее не излагается.

678

Цит. по: Flierl B. Berlin baut um – Wessen Stadt wird die Stadt? Berlin: Verl. für Bauwesen, 1998. S. 137.

679

Cр.: Hain S. Berlin’s Urban Development Discourse // The Berlin Reader / ed. by M. Bernt, B. Grell, A. Holm. Bielefeld: Transcript-Verlag, 2013. P. 53–65.

680

Цит. по: Wise M. Capital Dilemma: Germany’s Search for a New Architecture of Democracy. Princeton: Princeton Architectural Press, 1998. P. 72, 85.

681

Marmot M. The Status Syndrome: How Social Standing Affects Our Health and Longevity. N.Y.: Owl Books, 2004. P. 196.

682

Schulz B. Moskau 2002 // Berlin-Moskau / Hrsg. W. Eichwede, R. Kayser. Berlin, 2003. S. 27–34.

683

Башня «Восток» достроена в 2017 г. – Примеч. пер.

684

Ср.: Knoch P. Architekturführer Moskau. Berlin: DOM, 2011.

685

Юдит Боднар и ее студентка Юдит Вереш были полезными гидами по Будапешту.

686

Gobierno del Distrito Federal, Gran Guía turística de la Ciudad de México. Mexico City, 2003. P. 106.

687

См. также монографию, посвященную большим проспектам, Карлоса Мартинеса Асада: Assad C.M. La Patria en el Paseo de la Reforma. Mexico City: Fondo de Cultura Económica, 2005.

688

Parnreiter C. Formación de la ciudad global, economía immobiliaria y transnacionalización de espacios urbanos. Elcaso de Ciudad de México // Eure. 2011. No. 37. P. 15.

689

Архитектор местный, хотя и выполнивший несколько проектов в Латинской Америке за пределами Мехико, Беньямин Романо.

690

Главным претендентом был бы Сан-Паулу.

691

Citizen (Dar es Salaam). 2014. 8 August.

692

О том, как в Джакарте «супердома» обходят градостроительные нормы с превышением в 2–3 раза, см.: Cairns H., Friedrich E. Big Floods, Hard Infrastructure and “Weak” Plans: Megacity Vulnerability and the Case for Diversified Instruments for City-Making // Cities in Transition: Power, Environment, Society / ed. by S. Sassen, F. Wu. Rotterdam: NAi010, 2015. P. 152. Права собственности оказываются важнее любого планирования с учетом общественного блага. Моя знакомая показала мне в январе 2014 г., как ее саду перекрыла солнечный свет стена, возведенная соседом. Не было никакого органа власти, в который можно было бы на это пожаловаться.

693

См.: Therborn G. Global Cities, World Power, and the G2 °Capital Cities // Cities and Crisis / ed. by K. Fujita. L.: Sage, 2013. Table 2.1.

694

См.: Coaldrake W. Architecture and Authority in Japan. N.Y.: Routledge, 1996. P. 266 ff.

695

На данный момент лучший эмпирический обзор, а также путеводитель по литературе – сборник: Private Cities / ed. by G. Glasze, C. Webster, K. Frantz. N.Y.: Routledge, 2006. Есть также меньшие по объему сборники: Gated Communities / ed. by S. Bagaeen, O. Uduku. N.Y.: Routledge, 2010; Paquot T. Ghettos des riches. Paris: Perrin, 2009.

696

Davis M. City of Quartz. L.: Verso, 1990. Ch. 3–4; Frantz K. Private Gated Neighbourhoods: A Progressive Trend in US Urban Development // Private Cities.

697

Atkinson R., Flint J. Fortress UK? Gated Communities, the Spatial Revolt of the Elites and Time-Space Trajectories of Segregation // Housing Studies. 2004. Vol. 19. No. 6. P. 875–892.

698

Davis M. Op. cit.; Le Goix R. Gated Communities as Predators on Public Resources // Private Cities. P. 76–91.

699

Janoschka M., Borsdorf A. Condominos fechados and barrios privados: The Rise of Private Residential Neighbourhoods in Latin America // Private Cities. P. 102.

700

Cicciolella P. Globalización y dualización en la Región Metropolitana de Buenos Aires. Grandes inversiones y restructuración territorial en los años noventa // Eure. 1999. Vol. 25. P. 76. Table 1.

701

Borsdorf A., Hidalgo R., Sánchez R. A New Model of Urban Development in Latin America: The Gated Communities and Fenced Cities in the Metropolitan Areas of Santiago de Chile and Valparaíso // Cities. 2007. Vol. 24. P. 365–378.

702

Tedong P.A. et al. Governing Enclosure: The Role of Governance in Producing gated Communities and Guarded Neighbourhoods in Malaysia // International Journal of Urban and Regional Research. 2014. No. 38. P. 112–128.

703

Leisch H. Gated communities in Indonesia // Cities. 2002. Vol. 19. No. 5. P. 341–350.

704

Fulong W., Webber K. The Rise of “Foreign Gated Communities” in Beijing: Between Economic Globalization and Local Institutions // Cities. 2005. Vol. 21. No. 3. P. 203–213; Lenz S. More Gates, Less Community? Guarded Housing in Russia // Private Cities; Giroir G. The Purple Jade Villas (Beijing): A Golden Ghetto in Red China // Private Cities; Blinnikov M., Shanin A., Sobolev N., Volkova L. Gated Communities of the Moscow Green Belt: Newly Segregated Landscapes and the Suburban Russian Environment // GeoJournal. 2006. No. 66. P. 65–81; Stoyanov P., Frantz K. Gated Communities in Bulgaria: Interpreting a New Trend in Post-Communist Urban Development // GeoJournal. 2006. No. 66. P. 57–63; Cséfalvay Z. Gated Communities for Security or Prestige? A Public Choice Approach and the Case of Budapest // International Journal of Urban and Regional Research. 2011. Vol. 35. No. 4. P. 735–752; Hirt S., Petrovic M. The Belgrade wall: The Proliferation of Gated Housing in the Serbian Capital after Socialism // International Journal of Urban and Regional Research. 2011. Vol. 35. No. 4. P. 753–777.

705

Verhaeren K., Reposo R. The Rise of Gated Residential Neighbourhoods in Portugal and Spain: Lisbon and Madrid // Private Cities.

706

Cséfalvay Z. Op. cit. P. 741.

707

Полевые заметки, 2007. Благодарю профессора Самира Риада и его жену М. Искандер, которые показали нам город.

708

Ferrari B. The Noble, the Traditional, and the Cosmopolite: Globalization and Changes of Urban Landscapes in Beijing // Pacific News. 2008. No. 30. P. 18–21.

709

Blinnikov M. et al. Op. cit. P. 77.

710

Fulong W., Webber K. Op. cit. P. 212.

711

Verhaeren K., Reposo R. Op. cit.; Cséfalvay Z. Op. cit.; Tedong R.A. et al. Op. cit.

712

Morange M., Folio F., Peyroux E., Vivet J. The Spread of a Transnational Model: “Gated Communities” in three Southern African Cities (Cape Town, Maputo, and Windhoek) // International Journal of Urban and Regional Research. 2012. Vol. 36. No. 5. P. 890–914; Verhaeren K., Reposo R. Op. cit.

713

Andreotti A., Le Galès P., Moreno-Fuentes F.J. Globalised Minds, Roots in the City. N.Y.: Wiley, 2015.

714

Marcinczak S. et al. Inequality and Rising Levels of Segregation // Socio-economic Segregation in European Capital Cities / ed. by T. Tammaru et al. L.: Routledge, 2016. P. 369.

715

CEPAL: Social Panorama of Latin America 2014. Table V.A2.3a.

716

Например, согласно последней таблице распределения дохода и последнего имеющегося на сегодня «Состояния мировых городов» (2012–2013), Пекин должен быть городом с наименьшим неравенством в мире; согласно тому же изданию, Бухарест должен стоять на третьем месте в мире по равному распределению доходов, услуг и гендерному положению, что явно противоречит другому докладу «Хабитата»: The State of European Cities in Transition 2013. P. 175.

717

Holmes N., Berube A. City and Metropolitan Inequality on the Rise, Driven by Declining Incomes. Washington, DC: Brookings Institution, 2016. 14 January <brookings.edu>.

718

UN Habitat: State of the World’s Cities 2008/2009; State of African Cities 2014.

719

Anderson B. Imagined Communities. L.: Verso, 1983; Андерсон Б. Воображаемые сообщества. М.: Канон-пресс Ц; Кучково поле, 2001.

720

Тонкий анализ образов, производимых небоскребами, см.: Grubbauer M. Thehigh-rise of Fice Tower as a Global “Type” // Re-Shaping Cities / ed. by M. Guggenheim, O. Söderström. N.Y.: Routledge, 2010.

721

То же самое можно, конечно, сказать и о решении Путина не признавать более постсоветские границы Украины, хотя «просвещенное» западное мнение может объяснить это неким специфически русским национальным атавизмом или же ностальгией по империи.

722

OECD iLibrary: General government expenditure statistics. Этими крупнейшими экономиками являются Франция, Германия, Италия, Япония, Великобритания и США.

723

Акцент Курокавы на городском метаболизме оказался особенно важным и эффективным благодаря тому, что приоритет был отдан структуре водоснабжения и канализации, а также лесному поясу вокруг города, призванному смягчить суровый климат.

724

Постсоветский Казахстан примерно на 70 % состоит из мусульман и на 25 % – из христиан (в основном православных). Доля других религий незначительна, хотя в новом облике города важное место занимает и синагога.

725

Картина Астаны, которую я рисую здесь, опирается в первую очередь на два моих визита в этот город, в 2005 и 2011 гг., когда мне (благодаря профессиональной помощи, оказанной двумя моими переводчиками, Тапани Кааркуриниеми и Ларисой Титаренко) удалось взять несколько интервью. Научных работ по этому городу немного, но в их числе – великолепный архитектурный путеводитель, изданный Филиппом Мойзером: Meuser P. (ed.). Astana: Architectural Guide. Berlin: DOM, 2015.

Content

Терборн Йоран Города власти. Город, нация, народ, глобальность

Введение: Город, нация, народ, глобальность

Глава 1. Города, власть и Модерн Города и власть

Интерпретация городского текста

Национальная власть и пути к современным национальным государствам

Резюме

Глава 2. Национальные основания. Европа: преобразование княжеских городов

Глава 3. Национальные основания: отделившиеся государства колонистов

Глава 4. Национальные основания: национализация колониализма

Глава 5. Национальные основания: реактивная модернизация

Глава 6. Народ поднимается: народные моменты в современной городской истории

Глава 7. Апофеоз власти: фашизм и похожие диктатуры

Глава 8. Возникновение и исчезновение коммунизма

Глава 9. Глобальные моменты в национальных городах

Глава 10. Кода: глобальный капитал, будущее национальных столиц и людей, которые в них живут

Примечания